Легионер [Даниэль Дакар] (fb2) читать онлайн

- Легионер [СИ c издательской обложкой] (а.с. Темная для кошки -1) (и.с. Боевая фантастика) 1.15 Мб, 293с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Даниэль Дакар

Настройки текста:



Даниэль Дакар Легионер

Часть 1. Никчема

Если скрестить кота с человеком, это улучшит человека, но ухудшит кота.

Марк Твен.
«МРИНЫ (м.р. ед. ч. – „мрин“, ж.р. ед. ч. – „мрина“) – самоназвание расы „Homo sapiens felinus“. Своим возникновением раса обязана экспериментальному соединению геномов человека и некоторых видов кошачьих, произведенному группой американских ученых под руководством профессора Валентайна (Валентина) Зельдина. Целью эксперимента являлась попытка создать „нового человека“, физически более приспособленного к освоению миров, ставших доступными после открытия технологии построения „пространственных врат“.

В 2093 году спонсоры проекта признали его результаты неудовлетворительными. Средний IQ полученных в результате метисов не превышал 70 единиц. После закрытия проекта и последовавшего за этим самоубийства В. Зельдина результаты разработок в количестве 1600 особей были проданы с аукциона. Продажа осуществлялась одним лотом. Лот приобрела корпорация „Юниверсал технолоджиз“ для использования М. при разработке залежей трансуранидов на планете Алайя (см.).

Физические характеристики М. и высокие адаптивные способности представителей расы позволили использовать их в качестве чернорабочих в шахтах и (под руководством командиров-людей) охранников. В дальнейшем М. использовались также как бойцы на гладиаторских аренах Окраины. Не представляется возможным точно установить, когда развитие М. сделало качественный скачок, однако можно с уверенностью утверждать, что к моменту начала „Войны корпораций“ (2187) процесс завершился.

В результате „ВК“ „Юниверсал технолоджис“ понесла крупные потери и была вынуждена избавиться от большей части непрофильных активов. Кроме того, „ВК“ в значительной степени затруднила, а впоследствии кое-где и оборвала межпланетные транспортные потоки.

Алайя, требовавшая значительных финансовых вложений, оказалась на положении „брошенной колонии“. Последовавшей за этим неразберихой воспользовались лидеры М., поднявшие т. н. „Восстание Зель-Гар“ (см.).

Когда в 2389 году сообщение было восстановлено, прибывшая на Алайю экспедиция обнаружила на планете развитое общество, основную часть которого составляли М.

Провозглашенная де-факто независимость Алайи была подтверждена Декларацией Правительства Конфедерации».

Галактическая энциклопедия Человечества.

Глава 1

Сержант – он и в Африке сержант.

Выражение это Конраду Дитцу довелось услышать еще в бытность свою рядовым, и случилось это лет этак… неважно. Важно то, что Конрад тогда вообще не понял, о чем речь.

Бурш и сам-то по себе был редкостным захолустьем, родной же хутор Конрада числился глухоманью даже там, а это говорит о многом. В общем (смех – смехом, а правда), в тот момент парень, которого еще никто не называл Зверюгой, решил, что имеется в виду одна из девчонок тетушки Лоры. Работала там одна такая, Африка…. что вытворяла, зараза, что вытворяла!

Кажется, Дитц покраснел – в те времена он это еще умел. И похохатывающий сержант Вебб снизошел до того, чтобы объяснить деревенщине, что термин имеет географический смысл. А вовсе даже не физиологический, как, должно быть подумал этот пентюх. Есть на Земле – да-да, на Земле, той самой! – такой континент, Африка называется.

Казалось бы – мелочь. Деталь. Ну, узнал, что такое Африка. Ну, просмотрел материалы в информатории. Однако, выйдя несколько лет назад в отставку, старший сержант Дитц поселился не где-нибудь, а на Алайе. Земля-матушка ему не по карману была, да и не осталось уже на Земле вельда, так поразившего когда-то воображение мальчишки-лесовика. Зато Алайя…

Конрад вышел на крыльцо, втянул ноздрями горячий, пропитанный ароматами трав, воздух и одобрительно усмехнулся. Солнце потихоньку ползет к горизонту, скоро станет прохладнее, так что вполне можно и прогуляться. Тем более что у прогулки имеется и вполне практический повод: следует добраться до озерца на границе владений Дитца и раздобыть рождественского гуся.

Однако путь предстоит неблизкий: здесь, в Округе Зель-Гар, как и вообще на Алайе, участки привыкли мерить милями. Конечно, можно и проехаться, вот только вряд ли гуси будут спокойно дожидаться, пока к ним приблизится махина внедорожника.

Так что – пешком, уж в своей способности подобраться к намеченной дичи он не сомневался вполне обоснованно.

Скажи кто-то Конраду в юности, что когда-нибудь ему одному будут принадлежать почти десять квадратных миль испещренных перелесками пустошей, он только посмеялся бы. Где это видано, чтобы не самых серьезных (а откуда ж взяться серьезным!) средств хватило на такой кусище земли? А вот хватило. И ставшего с возрастом изрядным мизантропом сержанта приводил в восторг тот факт, что при желании соседей можно не видеть неделями и месяцами.

Забавная все-таки планета – Алайя. Все не как у людей, вон, даже Рождество два раза в год! А что, скажите мне, может быть лучше в Рождество, чем жареный гусь с капустой? Только – гусь, который перед жаркой не топтался в тесном загончике, а рос на вольном воздухе, питаясь всем, что попадется под перепончатую лапу. Конечно, такая птица жестковата, но зато каковы вкус и аромат! Да и на зубы Дитц не жаловался. Смешно было бы – за такие-то деньги!

Словно в ответ на мысль о зубах в тени крыльца раздалось нетерпеливое поскуливание. Как и полагается порядочному псу, Руди не позволял себе слишком уж откровенного выражения чувств без команды. Однако тихий, почти на грани слуха, скулеж извещал хозяина, что команду пора бы и отдать.

Конрад не отказал себе в удовольствии состроить свирепую физиономию, и Руди пристыжено затих, но глаза его, хитрые темно-карие глаза, искрились весельем. Все это – и строгий взгляд Дитца, и покаянное выражение лохматой морды – было частью игры. Вот, сейчас, еще немножко…

– Вперед, мальчик! – взмахнул рукой отставной легионер, и палевый с крупными темными пятнами вихрь сорвался в указанном направлении, оглашая окрестности счастливым лаем и бешено вертя роскошным опахалом хвоста.


Когда Дитц в сопровождении успокоившегося и проникшегося серьезностью момента Руди добрался до озерца, первым его чувством была досада. Никаких гусей в пределах прямой видимости не наблюдалось. Разлетелись, надо полагать. И Конрад их прекрасно понимал, потому что на берегу творилось сущее непотребство.

Безжалостно раскидывая в разные стороны клочья зеленой вблизи воды травы, на земле возился спутанный клубок из нескольких тел, слишком маленьких, чтобы принадлежать взрослым. Похоже, владения сержанта почтили своим присутствием отпрыски пьянчуги Кронберга, у которого, собственно, Дитц и купил участок. Котята так увлеклись, что даже не заметили приближения нынешнего хозяина территории. Вот ведь негодники! С другой стороны, мальчишки есть мальчишки, и если не считать распуганных гусей, претензий у Конрада не было. Хотя…

Сержант был не силен в мринге, жуткой смеси нескольких языков почти забытой уже Европы, на котором говорило условно-коренное население Алайи. Но азартные выкрики «Бей!» трудно было с чем-то перепутать. Как и пронзительно-жалобное «Не надо!», доносящееся откуда-то из глубины кучи-малы. Что же тут творится?

– Прекратить! – рявкнул Конрад.

К его удивлению, грозный окрик, которого обычно хватало на пресечение любого безобразия, учиненного новобранцами, не произвел на дерущихся никакого впечатления. Что ж, есть и другие способы… уж Берту-то они услышат.

Бертой – именно так, без всяких кавычек – Дитц звал штурмовую винтовку, неизменно сопровождавшую сержанта уже добрых десять лет. Для гуся предполагался крохотный, чуть крупнее ладони, арбалет, а винтовка… а что – винтовка? Прикипел он к ней. К тому же вельд не рай, надо быть готовым ко всему. Обладавшая довольно своеобразным характером Берта терпеть не могла палить в воздух, но, к чести старушки, следовало признать, что она не подвела и на сей раз.

Грохот выстрела еще не успел затихнуть в вечернем воздухе, как три штуки юнцов – ну точно, Кронберги, этих рыжиков ни с кем не спутаешь! – вскочили на ноги и уставились, тяжело дыша, на недовольного Конрада и очень, очень недовольного Руди.

Трое вскочили, да. Четвертый, скорчившийся на земле, не делал попыток подняться (не мог?!) и только тихонько хныкал.

– Что здесь происходит? – медленно, раздельно произнес Дитц. Он был почти уверен, что его поймут: с тех пор, как планета снова вошла в состав Конфедерации, интерлингв изучался в школах Алайи в обязательном порядке. Другое дело, что сельские мальчишки излишним образованием себя не обременяли…

– Извините, джи[1] Дитц! – со спесивой наглостью ответил один из пацанов, тот, что выглядел постарше остальных. – Это все никчема! Мы догнали тварь только здесь, а наказание есть наказание!

Никчема… вот оно что… понятно.

Никчемами мрины называли тех, чьи гены в силу неведомого каприза судьбы сложились в неправильный узор. Неполноценных, короче. Если рассуждать логически, даже «неполноценный» мрин, организм которого не подвергся возрастному изменению, именуемому здесь «Зовом Баст», был, как правило, и сильнее, и гибче любого «вулга» – обычного человека. Он (как правило же) лучше видел, лучше слышал, заметно быстрее бегал – пусть и на не слишком длинные дистанции (именно «Зов», чем бы он ни был, доводил до идеала терморегуляцию).

Не самая большая в случае никчемы разница в физическом развитии между «Homo sapiens felinus» и «Homo sapiens vulgaris» все же определенно была не в пользу «вулга». Однако по сравнению с настоящими мринами никчема являлся откровенным слабаком и записывался в заведомые неудачники. В городах разделение отчасти нивелировалось, а вот здесь, в фермерской глуши, такие мрины зачастую числились позором семьи и становились изгоями. Или, в данном конкретном случае, мальчиками для битья.

– Не сердитесь, джи Дитц, мы сейчас уйдем! Ну, ты, – мысок ботинка с силой врезался в ребра жертвы. – Вставай, нечего разлеживаться!

Конрада вдруг охватил гнев. Никчема или нет, парнишка захотел, осмелился и сумел-таки кое-что предпринять против троих нападавших. У старшего подбит глаз, один из тех, что помладше, потирает бок, другой баюкает руку… бедняга не сдался, это очевидно. А раз не сдался…

– Он останется, – веско уронил сержант. – Вы – проваливайте, а он…

– Как это – останется? – возмутился старший, но тут Дитц решил, что пора вводить в бой тяжелую артиллерию:

– Ты стоишь на моей земле, котёнок. И если я говорю, что он останется, будет так и не иначе. Ясно?

Тому все было ясно. По законам Алайи владелец земли был на ней царем и богом. И, в частности, мог без объяснения причин (и практически без какой бы то ни было ответственности!) убить любого чужака, чье поведение ему не понравилось. Пристрели Дитц нахалят, и максимум, что ему грозило бы с юридической точки зрения – крупный, но вполне подъёмный штраф. Другое дело, что восстанавливать против себя соседей не слишком разумно, но… вот именно, но.

Конрад был в своем праве, и сын Кронберга это понимал. Его чуть раскосые, практически без белков, «кошачьи» глаза заметно сузились, вертикальные зрачки превратились в почти нитевидные щелочки, но парень почёл за лучшее не спорить. И тем более – не дерзить.

– Мотаем отсюда, – буркнул он братьям, – а ты…

Занесенная для нового удара нога зависла в воздухе, словно наткнувшись на невидимую стену. Стеной был взгляд скрестившего руки на груди Дитца, и отворачиваться отставной сержант не собирался.

– Мотаем, – повторил мальчишка, развернулся, и направился туда, где три корявых дерева обозначали границу владений Конрада. За ним потянулись и остальные, и вскоре на берегу озерца остались только мужчина, ребёнок и собака.


Дождавшись, пока оглядывающаяся троица удалится на приличное расстояние, Дитц присел на корточки, и потянулся было к голове избитого горемыки. Тот сжался ещё сильнее, хотя секунду назад Конрад сказал бы, что такое невозможно. Покачав головой, сержант со вздохом убрал руку и негромко спросил:

– Встать можешь?

С первого раза у бедняги ничего не вышло, но он все-таки поднялся и уставился на Дитца почти совсем заплывшими, переполненными страхом глазами. Ветхие рубашка и шорты, испачканные кровью и травяной зеленью, висели клочьями. Разбитый нос залил всю нижнюю часть лица смешанным с землей багрянцем. На правой ноге пониже колена расплывался огромный кровоподтек. Что ж, неудивительно, что его все-таки догнали, с таким ушибом особенно не побегаешь. Да еще и босиком: надо полагать, на ферме Кронберга никчемам ботинки не полагались.

– Ты умеешь плавать?

Пацаненок молча помотал головой. На вид ему было лет пять – пять с половиной. Местных. По земному счету, принятому за стандарт – десять-одиннадцать. Плюс-минус поросячий хвостик, конечно, но в силу полного отсутствия практики Конрад почти не умел визуально определять возраст детей.

– Всё равно. Раздевайся и лезь в озеро. Зайдёшь по шею – постарайся смыть с себя грязь. Тут хорошая вода.

Вода действительно была хорошей. Непрозрачная, мутно-зеленая от каких-то крохотных водорослей, она, как было известно Конраду, обладала неплохими антисептическими свойствами. Так себе обработка ран, конечно, но хоть что-то. До дома далековато, пока ещё они доберутся до аптечки…

Повернувшись к парнишке спиной, Дитц сделал вид, что пристально изучает ближайшие кусты, и оглянулся только тогда, когда услышал плеск. Его протеже, заметно прихрамывая, входил в озерцо, и сержант вдруг почувствовал, как заныли те самые зубы, которые так нравились ему каких-то полтора часа назад. Почти все они были восстановленными, а здоровыми – просто все, без всяких «почти», но…

Синяки всех цветов радуги, от багровых и черно-фиолетовых до желтых и зеленоватых, сплошным ковром покрывали тощее тельце, делая его пегим. Сейчас Конрад не дал бы взятому им под защиту заморышу и пяти местных лет. Ему не раз доводилось видеть салажат, вступивших в Галактический Легион в основном потому, что там регулярно кормили. Однако по сравнению с этим несчастным малышом практически все они выглядели нагулявшими жирок подсвинками.

Позвоночник, похожий на рыбий хребет… все ребра наперечет… правое нижнее искривлено, видимо, было сломано и неправильно срослось… перекошенные то ли из-за временной хромоты, то ли из-за последствий старой травмы тазовые кости выпирают так, что вот-вот прорвут кожу…

Конрад Дитц не числил себя в великих гуманистах. Всякое бывало, Легион – штука непростая. Да и в детстве, на родительской ферме, ему доводилось и работать до упаду, и, провинившись, огребать порой подзатыльники и зуботычины. Но кем надо быть, чтобы обходиться с ребенком вот так, старый вояка не понимал совершенно искренне.

Между тем мальчишка, выполняя приказ, зашел по шею в теплую воду и начал, шипя и постанывая, водить руками по телу везде, где мог дотянуться. Кстати, дотянуться он, похоже, мог везде. Все-таки гибкие ребята эти мрины, что есть, того не отнять.

– Вылезай.

Послушно развернувшись лицом к Конраду, мальчик начал подниматься на берег. Сначала из воды показались острые ключицы, потом – ребра, спереди выглядевшие ничуть не лучше, чем сзади, потом впалый живот, потом…

Потом сержант мысленно поблагодарил покойную уже матушку Дитц, учившую сына, что настоящий мужчина должен оставаться невозмутимым в любых обстоятельствах. А сейчас обстоятельства были ещё те. Однако Конрад всё же надеялся, что глаза у него не полезли на лоб и челюсть не отпала.

И голос – кажется – прозвучал вполне ровно, когда старающийся сохранять спокойствие мужчина спросил:

– Как тебя зовут? – и услышал в ответ тихое, неуверенное:

– Лана. Лана Кронберг.


Практически с первых же шагов стало ясно, что идти Лана не может. То есть может, и даже не жалуется, вот только судороги, пробегающие при каждом шаге по кое-как умытому лицу, Конрада категорически не устраивали.

Подозвав Руди, сержант закрепил Берту на его спине (привычное дело для обоих) и осторожно поднял девочку на руки. Ее одежонка так и осталась на берегу, эти лохмотья не стоили ниток, которые пошли бы на штопку. Все тело было покрыто подсыхающей зеленой пленкой, которая пачкала теперь рубашку Дитца, но вот уж на это ему было наплевать.

– Тебе удобно?

Дождавшись почти беззвучного «да», Конрад двинулся вперед быстрым скользящим шагом. Ему хотелось бежать, чтобы как можно скорее доставить свою практически невесомую ношу до дома, но бег означает тряску, а мучить малышку… хватит с неё на сегодня. И вообще – хватит.

Трусящий рядом Руди посматривал на хозяина с явным недоумением, но мнение свое предпочитал до поры до времени держать при себе. Говорить он, конечно, не мог, однако мастерски владел уймой способов донести до окружающих свою точку зрения. Да уж, с псом надо будет объясниться. Ничего, смышленый зверь все поймет.

К тому же объясняться придется не только с ним: Конрад готов был держать пари, что в самое ближайшее время к нему заявится папаша Кронберг. Хоть бы уж трезвый… ха, кто это видел Кристофа Кронберга трезвым? Дитц, во всяком случае, за полтора местных года не сподобился ни разу. Может быть, дома он другой, а куролесит только на людях? Ага, как же, держи карман шире!

Вид дома, простого и добротного, всегда приводил отставного сержанта в хорошее настроение. В других обстоятельствах он бы не отказал себе в удовольствии постоять и полюбоваться, но сейчас приземистое, словно выросшее из невысокого пологого холма строение вызывало только одну мысль: «Добрались!»

Так, первым долгом девчонку надо отмыть. Устоит ли она под душем? Ох, вряд ли. Стало быть, душ побоку, от него сейчас толку никакого. Зато есть гигантская лохань, годная для устройства в ней морских сражений и служащая в обычные дни для того, чтобы накачанная из скважины вода для полива прогрелась под солнцем. Вот туда-то мы малышку и определим. Осторожненько… сидишь? Вот и умница. Руди, охранять!

Освободив пса от Берты, Конрад метнулся в дом. Найдется ли у него чистое полотенце? Вроде, должно быть, стирка была относительно недавно… вот оно! Неглаженое, конечно, что взять со старого холостяка, но сойдет. Теперь мыло… бактерицидное, самое то. Шампунь… в доме есть только мужской, а что делать?! Одежда… нет, об этом будем думать потом, сначала следует обработать повреждения.

– Смотри, это все тебе. Ты должна как следует вымыться. Волосы тоже. Приступай, Руди покараулит. Не бойся его, он умный и храбрый. Закончишь – приходи в дом.

Следующий пункт – аптечка. Ну, с этим у повидавшего самые разнообразные виды Зверюги Дитца всегда был полный порядок. Обезболивающее… антисептик… мазь для заживления ран… противовоспалительное… жаропонижающее на всякий случай… шовный материал? Хм… авось не пригодится, вроде бы он не заметил ничего, что требовало бы столь радикального вмешательства. И без антибиотиков хорошо бы обойтись, как прикажете рассчитывать дозировку на этакую пигалицу? Кроме того, на такой стадии истощения лекарство может оказаться хуже болезни.

Следовало бы, наверное, вызвать врача, но кто из толковых поедет на ночь глядя в эту глухомань? А бестолочи мы девчонку не доверим, нет. Да и не был Конрад знаком ни с одним врачом в окрестностях. Ему вроде и незачем, здоров, как бык… кто же знал?!

– А вот и ты. Ну что ж, совсем неплохо. Быстро управилась, молодчина. Ступай вот сюда, ложись, сейчас я тобой займусь… ч-черт! Короче, ложись, я разберусь и приду. Руди, за старшего!

Снова забросив на плечо верную Берту, Конрад вышел на крыльцо как раз в тот момент, когда к дому подкатила, подвывая и погромыхивая, битая-перебитая колымага, такая же ни на что не годная, как и сидевший за рулем Кристоф Кронберг.


– Приветствую вас на своей земле, джи Кронберг! – произнес Дитц, криво усмехаясь.

Вежливым быть не хотелось. Хотелось сходу засветить в испитую физиономию. Да так, чтобы хрустнули зубы. Мерзавец, сволочь, собачий сын!

– Джи Дитц, – с комичной важностью произнес мрин, кособоко выбираясь из-за руля, – я рискнул вас побеспокоить, чтобы уладить вопрос относительно никчемы, которую вы забрали.

Конрад покосился на застывшего на переднем пассажирском сиденье парнишку, одного из тех, кто бил Лану, и мысленно прикинул время. По всему выходит, что сначала Кронберг приехал к озерцу. Где и обнаружил одежду Ланы – и больше никаких следов ее самой. Вынюхать девчонку он мог метров пятьдесят от силы, а дальше её уже нес сержант. Но сообразить – хотя бы в общих чертах – что произошло, труда не составляло. Даже для этих насквозь проспиртованных мозгов.

– Слушаю вас. Каким образом вы предлагаете его уладить?

– Я предлагаю сто.

– Вы оцениваете её жизнь в сотню? – не давая воли душащей ярости, уточнил Конрад.

Кулаки чесались почти невыносимо. Господи, если Ты есть… сотня? Упаковка дешевого пива?!

– Никчема больше не стоит, – пожал плечами слегка покачивающийся выпивоха, делая шаг назад. Как бы ни был Кристоф пьян, отношение собеседника он явно почувствовал. А уж как съежился этот зверёныш в машине…

– Хорошо! – Дитц уже принял решение, и теперь следовало ковать железо. Был один вариант… и присутствие пацана на руку, по местным законам возраст свидетеля роли не играет. – У меня есть встречное предложение. Сто, вы сказали? Я покупаю. Покупаю Лану за указанную сумму.

Кристоф замешкался, неуверенно покосился на сына… но трубы горели, горели нестерпимо… а никчемы, не признанные родителями, числились имуществом и не более того…

– По рукам!

– Прошу в дом, – проскрипел Конрад. – Следует оформить сделку.

Составление купчей заняло совсем немного времени, и несколько минут спустя сержант-инструктор Дитц стал, по сути, рабовладельцем. Разумеется, купчая нуждалась в официальной регистрации, но деньги упали на счёт Кронберга, подписи (вот и пригодился мальчишка!) заняли положенное место, и дело было сделано. Будем надеяться. Будем также надеяться на то, что эта мразь, уже предвкушающая внеплановую выпивку, не задержится надолго.

– Одного только я не возьму в толк, джи Дитц! – пьяная развязность повеселевшего папаши Кронберга была омерзительна. – На кой вам никчема? Работница из нее никакая, подворовывает, опять же… или решили сорвать цветочек? Так вы, хе-хе, опоздали! Парни её уже откупорили, говорят – бревно бревном! Надо было, конечно, сказать об этом раньше… но вы, уж извините, и полсотни бы тогда не заплатили!

– Вон. Из. Моего. Дома, – медленно, раздельно, как читающему по губам глухому, произнес Конрад. – Вон!!! И если вы или любой из ваших недоносков ещё хоть раз окажетесь на моей земле или хоть пальцем тронете мою собственность, я буду стрелять. Сразу. На поражение. Вам ясно?!

Мирно висевшая до сих пор на плече Берта материализовалась в лапищах сержанта, глаз её дула и не думал подмигивать, и Кристоф Кронберг попятился, на ходу запихивая пацана себе за спину. Что ж, очко в его пользу, дочь продал – так хоть о сыне заботится.

– Брысь! – заорал Конрад. Это было оскорбление, смертельное оскорбление, но сил сдерживаться уже не осталось. – Брысь!!!


Когда скрип и скрежет древнего рыдвана затих вдали, сержант Дитц позволил себе немного расслабиться и даже тяпнуть пару пальцев забористого самогона. Цветочек?! Сорвать?!! Ну-ну…

Распахнув дверь в спальню, Конрад застыл на пороге.

Девчонка лежала на спине, крепко зажмурившись, закусив нижнюю губу и сжав кулачки. Худые как палки ножки были широко раздвинуты. Дьявольщина, она же все слышала!

– Умница, – произнес Конрад, заставляя себя говорить спокойно и деловито. – Так и лежи, сейчас посмотрим твои болячки.

Взяв с подоконника приготовленные медикаменты, он присел на краешек массивной кровати и занялся тем, чем давно следовало.

– Не бойся меня, хорошо? Сейчас я приложу ухо к твоей груди, мне надо прослушать сердце и легкие. Знаешь, как бывает? Снаружи ничего страшного, а внутри сплошные неприятности.

Так, сердце частит (надо думать, с перепугу), но бьётся ровно. Хрипов и бульканья не слышно. Уже легче. И кулачки разжались. Самое время проверить руки. Маленькие ладошки не по-детски жёсткие от ежедневной тяжелой работы, предплечья, помимо синяков, покрывают царапины, ожоги и мелкие шрамы. Но кости целы и суставы не воспалены.

– Теперь ноги… не дрожи, я только пощупаю, надо же проверить…

Проклятье! Ах ты, гнида, погань, ничтожество! Вот они, ссадины на внутренней стороне бедер! Не соврал, гад… уж лучше бы соврал… Himmel Arsch und Zwirn!!![2] Разве можно – так?! Братья защищать должны сестёр, защищать!!!

Выполнение именно этого правила привело когда-то Конрада в Легион. Еле успел подписать контракт, прямо из-под носа преследователей выскользнул, теряя клочья шкуры…

– Потерпи, маленькая, я знаю, что больно, но надо. Надо. Потерпи.

Заживляющая мазь… дышащий пластырь сверху… так, кажется здесь всё. Переломов нет, трещин, вроде, тоже – и на том спасибо. Кровоподтёк на голени Дитцу совсем не нравился, но до врача, пожалуй, мог и потерпеть.

– Согни ноги в коленях, я должен разобраться с твоим животом. Организм устройство сложное, всякое бывает. Так больно? Точно нет? А так?

Сержант прилагал почти нечеловеческие усилия к тому, чтобы его голос звучал обыденно, чтобы бушующее внутри бешенство не вырвалось наружу и не напугало еще больше и без того перепуганную почти до обморока девчонку. Настоящего мрина обмануть и думать нечего, но, может быть, с никчёмой прокатит?

– Сядь и нагнись вперед, я посмотрю спину.

Конрад не был врачом, однако за время службы приобрел богатейший опыт в определении полученных бойцами повреждений. Тот последний удар в бок немало его беспокоил, но, похоже, ребра всё-таки целы.

– Теперь сделаем пару уколов. Бояться нечего, поверь, это сущая ерунда. Ну, вот и всё. Я сейчас накрою тебя простыней, полежи. Позову, когда ужин будет готов. Руди!

Сидящий рядом с изголовьем пес неодобрительно скосил один глаз, а Лана вздрогнула.

– Тебе с ним спокойнее, да? Никаких проблем. Руди, остаёшься.

Бросив последний взгляд на пса, который умостил передние лапы на кровати и – вот ведь чудеса! – подсунул морду под ладонь девочки, Конрад вышел в большую комнату, служившую одновременно гостиной и кухней. Следующей задачей было приготовление ужина. Интересный у него выдался вечер, нечего сказать… кстати, гуся-то нет! Ну ладно, для сегодняшнего вечера он и не предполагался, а завтра-то что? И чем, кстати, кормить малышку сейчас?

Допустим, генетическая совместимость мринов и обычных людей предполагает, хотя бы отчасти, совместимость рациона, но всякое бывает. Сам он собирался обойтись на ужин сандвичами, да и вообще, кулинар из него… эх, где наша не пропадала! Уж от свежих-то яиц девчонка не откажется. Ветчина есть, масло тоже, замороженного хлеба хватает, надо только разогреть… переночуем, а там поглядим, что к чему.

Возящийся у плиты Конрад вдруг поймал себя на том, что напевает, и мысленно усмехнулся. Что ж, все правильно, какой сочельник без песен?


Потрясающая мешанина имён и фамилий, характерная для мринов, приводила Дитца в состояние брюзгливого восхищения. Стряпчего, к которому он привез Лану, дабы зарегистрировать купчую, звали, к примеру, Вольфганг Мариани. И Конрад теперь даже побаивался спрашивать, как его имя звучит полностью.

Впрочем, полное имя его нынешнего имущества тоже стоило того, чтобы хоть раз, да проговорить его вслух. Светлана Кронберг Ордоньес Лазарев ррат Зель-Гар. Каково?!

– Эээээ… – протянул Конрад, вертя в руках лист тонкого пластика, минуту назад выплюнутого принтером. – Джи Мариани, а почему у Ланы столько фамилий? Я думал, она просто Кронберг…

Юрист снисходительно улыбнулся, и полосы на его лице, идущие от уголков глаз к вискам, почти скрылись в глубоких морщинах.

– Вы новичок на Алайе, джи Дитц, – тоном утомленного тупостью окружающих всезнайки произнес он. – Все просто. Фамилия её отца – Кронберг, матери – Ордоньес. Кровь Бэзила Лазарева пришла по материнской линии, поэтому его фамилия идет третьей. Всем прямым потомкам Лазарева традиционно дают русские имена. Ну а ррат Зель-Гар означает, что…

– …что Лана формально принадлежит к прайду Зель-Гар, но, будучи никчемой… верно?

– Верно, – кивнул старый мрин. – Будь она полноценной, была бы рри. Как полноценный мужчина или мальчик – рро.

Конрад нахмурился:

– Никчёмы, получается, даже половой принадлежности не имеют?

– Такова традиция, – слегка приподнял плечи Мариани.

Что-то подсказывало Дитцу, что старик не одобряет ни упомянутую традицию, ни отца Ланы, продавшего свою дочь какому-то вулгу, ни самого вулга.

– Скажите, джи Мариани, а вот это… – сержант выразительно помахал в воздухе оформленной по всем правилам купчей. – Какие права я получаю?

– Все, – еще одно пожатие плеч.

– А удочерить Лану я могу?

Вальяжно развалившийся в кресле мрин вдруг резко выпрямился. Расширившиеся зрачки на секунду затопили чернотой всю радужку и тут же вернулись к нормальному размеру.

– Можете, джи Дитц, – медленно проговорил он. В до сих пор безупречном интерлингве зазвучал отчетливый привкус мринга. – Конечно, можете.

– И что для этого нужно? – подался вперед Конрад.

– Ваша подпись под документом и два свидетеля, чтобы её заверить.

– Вы можете составить такой документ?

– Разумеется.

– Приступайте.

С минуту юрист молча разглядывал сидящего перед ним человека поверх сцепленных ладоней, потом слегка нахмурился.

– Джи Дитц, вы хорошо представляете себе последствия? Со своей СОБСТВЕННОСТЬЮ вы можете сделать всё, что угодно: продать, подарить, съесть… вашу ДОЧЬ будут защищать все законы Алайи. У неё появятся права, а у вас – обязанности. Их будет много. И тех, и других.

Отставной легионер дернул уголком рта в мрачной усмешке:

– Я вулг, джи Мариани, но это не значит, что я дурак. И последствия я себе представляю. В частности, я знаю, что у меня нет наследников. Если завтра мой пес взбесится и загрызет меня, моё имущество продадут с муниципальных торгов. Имущество продадут, а вот дочь – нет. И наследницей, пусть и не самой богатой, будет она. Я полночи думал, как мне защитить девчонку, и не смог придумать ничего лучше удочерения. А вы можете?

– Не могу, – сверкнул Мариани великолепными зубами, чуточку слишком крупными и чуточку слишком острыми для обычного человека. – Вы удивили меня, джи Дитц. Приятно удивили. Что ж, будь по-вашему.

Он прикоснулся он к сенсору связи:

– Эдна, мне нужны два свидетеля для важного документа. Одним будете вы. Найдите второго. Немедленно.

Пальцы мрина забегали по клавиатуре, заполняя невидимую для Конрада форму. Пару минут в кабинете слышалось только тихое клацанье, с которым ногти юриста, которые следовало бы, пожалуй, назвать когтями, соприкасались с сенсорами. Потом благодушно заурчавший принтер разродился листом, выглядящим куда более презентабельно, чем злополучная купчая.

– Ага… ну что ж, все правильно. Вы действительно готовы это подписать, джи Дитц?

Конрад внимательно прочитал всё, напечатанное на листе, отметив про себя, что юридические термины Алайи выгодно отличаются от таковых на том же Бурше в сторону понятности для непрофессионалов.

– Готов. Вот только…

– Что?

– Надо бы спросить Лану, вы не находите?

– Спросить? – юрист почти смеялся. – Спросить мнение собственности? Вы большой оригинал, джи Дитц, надо отдать вам должное. Что ж, давайте спросим. Эдна, свидетель нашёлся? Отлично, зайдите в кабинет вместе с девочкой.


Лана вошла последней и, заметно оробев, остановилась у самой двери. В этом фешенебельном офисе – Конрад выбрал поверенного с именем и репутацией – она выглядела пришельцем из другого мира.

Мира, в котором измождённые девчонки расхаживают в закрывающих колени мужских футболках размеров на восемь больше, чем надо, перехваченных дважды обернутым вокруг талии ремнем. Мира, где этих девчонок безжалостно избивают. Мира, который даже обуви не предусматривает для таких, как Лана Кронберг.

Она слегка задыхалась, словно прохладный ароматный воздух конторы не хотел проникать в её легкие. Она ёжилась, как будто светлые стены, высокий потолок и чистый гладкий пол давили на неё со всех сторон. Она, похоже, старалась стать невидимкой, и заметно нервничала из-за того, что стать невидимкой не получается.

– Подойди сюда, Лана, – благожелательно произнес Мариани. – Подойди, не бойся. Умница. Лана, джи Дитц намерен удочерить тебя, и хочет знать, что ты об этом думаешь.

Девочка развернулась на босых пятках и уставилась на Конрада. Опухоль на лице отчасти спала, и было отчетливо видно, что правый глаз у нее прозрачно-голубой, а левый – прозрачно-карий. Знаменитый «„двойной топаз“ Зель-Гар», по местным представлениям – признак счастливой судьбы и высокого предназначения. Пока что со счастьем выходило не очень, но Зверюга Дитц был твердо намерен выправить крен этой конкретной жизни.

– А что со мной будет? – спросила Лана.

– Не знаю, – честно ответил Конрад. – До сих пор у меня не было детей, одни новобранцы. Могу только гарантировать, что больше тебя никто не купит и не продаст. И любому, кто попробует причинить тебе вред, придётся иметь дело со мной. И с Руди, конечно.

При упоминании об оставшемся в кузове пикапа псе девочка робко улыбнулась, оглянулась на юриста и кивнула:

– Я согласна.


Пока рекомендованный стряпчим врач штопал и шлифовал всё, что требовало штопки и шлифовки, Дитц держал Лану за руку. Туда, где что-то звякало, шипело чем-то вроде пылесоса и вспыхивало разноцветными огоньками, он не смотрел. И изо всех сил отвлекал девочку, чтобы и она не смотрела тоже.

– Ну, вот и всё. Ты молодчина. Слезай, – весело сказал, наконец, медик, опуская подпорки для ног. – Я же обещал, что больно не будет? Обещал. Ты согласна с тем, что я не враль?

– Ага, – Лана одернула футболку и осторожно поинтересовалась: – Это всё?

– Почти. Вот тебе карточка, прогуляйся до автомата. Ты ведь голодная? Сестра Мюррей поможет выбрать то, что нужно. И не бойся, рвоты больше не будет. А я пока побеседую с джи Дитцем.

Дождавшись, пока за Ланой и благодушной пухленькой медсестрой закроется дверь, Конрад стёр с лица улыбку и встревоженно повернулся к врачу.

– С ней все в порядке, док?

Разом посерьезневший лекарь подтащил ногой табурет и уселся напротив сержанта.

– В порядке? Смотря, о чём мы говорим. Физическое состояние в норме – или будет в норме, когда девочка наберет вес, естественный для её роста и возраста. То же касается состояния костей: список препаратов я сбросил в нашу аптеку, а инструкции по применению – вам. Десны кровоточат, но зубы пока целы, хотя некоторые и шатаются. Как только с недоеданием будет покончено, всё нормализуется. Что же до внутренних повреждений, то их, на удивление, почти не было. Ну, если не считать…

– Понимаю, – скрежетнул зубами отставной легионер.

– Да нет, не понимаете. Могло быть куда хуже. А так я готов ручаться своей лицензией, что, когда Лана захочет иметь детей, они у неё будут. Ее счастье, что это были мальчишки. Доберись до девочки взрослые… но – обошлось.

– А что вас беспокоит?

– Психика, – без обиняков заявил врач. – Разрушение стереотипа страшная штука для подростка, только-только подходящего к пубертату. Вы перевернули представления Ланы об окружающей действительности, джи Дитц, поставили их с ног на голову, и она не понимает, что происходит. Не понимает и боится.

– Меня?! – оторопел Дитц.

– Того, что сон закончится и вернётся кошмар. Девочка привыкла к вполне определенным стандартам взаимоотношений сильного и слабого. И тут появляетесь вы. С её точки зрения сильный должен бить и издеваться, а вы разогнали тех, кто её лупил, и обработали раны. Хорошо обработали, кстати, примите мои поздравления.

– Имею опыт, – проворчал бывший легионер.

– Заметно, – в тон ему отозвался медик. – Далее. Лана привыкла к тому, что сильный отнимает у слабого еду и смеётся над голодными слезами – а вы накормили её… она вам рассказала, за что её избили вчера?

Дитц мрачно кивнул. На ферме Кронберга невыполнение порученной работы каралось лишением пищи. Поскольку работы было много, а сил у девочки, напротив, мало, она ничего не ела два дня. И украла лепешку. Крохотную, плохо пропеченную лепешку. А её застукали.

– Вы накормили Лану и держали ей голову, когда она пожадничала, и ужин попросился наружу. И даже ругаться не стали, сами убрали за ней. Сильный насилует – а вы уступили ей свою кровать и пальцем до нее не дотронулись. К слову, слышали бы вы себя со стороны, когда требовали, чтобы я не жалел обезболивающих! Так что да, слом стереотипа налицо. Возможны… хм… эксцессы.

– Мы справимся, – твердо сказал Конрад, поднимаясь на ноги. – Спасибо за консультацию, док, но я уверен, что мы справимся.

– Мы? – казалось, врач искренне удивился. Или хотел из каких-то своих соображений услышать развернутый комментарий и теперь подталкивал к нему собеседника.

– Я и Лана. Поодиночке тут не разобраться, а вот вместе… не скажу, что запросто, но у нас все получится. А что касается стереотипов… – Дитц невесело подмигнул врачу. – Знали бы вы, док, сколько через мои руки новобранцев прошло! Разрушение неправильных стереотипов и борьба с последствиями – ежедневная работа хорошего сержанта. А я был хорошим сержантом, поверьте. Ещё раз спасибо. Я подожду Лану в коридоре.

Выйдя из кабинета и усевшись в жёсткое пластиковое кресло, Конрад вытянул ноги и задумался. В том, что он только что сказал врачу, было куда больше здравого смысла, чем, должно быть, подумал этот штафирка. Как быть отцом, отставной старший сержант Дитц не имел ни малейшего представления. Зато очень хорошо знал, как следует обращаться с новобранцем, если хочешь, чтобы из новобранца вышел толк.

Что ж, отставка долго не продлилась, да оно и к лучшему, пожалуй. Давненько Зверюга Дитц не занимался стоящим делом, даже заскучать успел. А ведь сержант – он и в Африке сержант!

* * *
«Визуально мрина от обычного человека можно отличить по практически лишенным белков глазам с вертикальными зрачками и т. н. „родовым знакам“: пигментации кожи в виде полос, идущих от внешнего и внутреннего уголка глаза к вискам и образующим своего рода „стрелку“. Как правило, цвет пигментации совпадает с цветом волос.

Такие знаки отсутствуют у т. н. „никчем“, мринов, „не слышавших Зова Баст“, чей организм не подвергся возрастной модификации. Тем не менее, даже никчема может быть крайне неприятным противником. И если вы не владеете в совершенстве навыками рукопашного боя, постарайтесь не вступать в конфликт с любым аборигеном, как бы он ни выглядел.

Если вы решили посетить Алайю, забудьте на время пребывания там такие определения оппонента, как „щенок“, „крыса“ и „сукин сын“. Будучи генетическими родичами представителей семейства кошачьих, любые сравнения с грызунами и собаками мрины воспримут как смертельное оскорбление. Так же не стоит, даже в шутку и даже по отношению к девице легкого поведения, употреблять слово „брысь“.

Может показаться странным, но слово „ублюдок“ на Алайе не только не является оскорбительным, но и может быть воспринято как комплимент. Истоком этого феномена является определение, данное профессором П. Гарнье, одним из членов группы В. Зельдина, своим созданиям: „внебрачные дети Баст“.

В крупных городах Алайи, где проживает смешанное население, вы можете увидеть и посетить храмы многих конфессий. Однако сами мрины к верованиям „вулгов“ относятся скептически. Объясняется это тем, что вопросы сотворения мира их, сугубых практиков, волнуют весьма слабо. Что же касается вопроса сотворения человека, то мрины не нуждаются в вере, поскольку своих творцов, именуемых на Алайе „Отцами“, знают поименно: с деталями биографии, кулинарными пристрастиями и кличками домашних животных.

В какой-то степени их можно назвать язычниками, но повсеместное почитание Баст сложно охарактеризовать как культ, поскольку отношение к богине-кошке у мринов сродни тому, как дети относятся к хорошей матери: с почтительной любовью, но без обожествления».

Туристический справочник.

Глава 2

Свежеобретённая дочка определенно нравилась Конраду Дитцу. Начать с того, что она оказалась очень терпеливой, не капризничала и не жаловалась на усталость. Между тем день уже перевалил за середину, а в город они выехали на рассвете.

Отставной легионер не мог сформулировать, что именно его тревожит, но считал очень важным завершить все формальности до того, как папаша Кронберг проспится и вспомнит, что произошло накануне. Грызло сержанта смутное подозрение, что эта крыса может попытаться отыграть назад, а составленная «на коленке» купчая вовсе не то же самое, что официальный документ.

Так что сначала была дорога, потом контора юриста, потом долгий приём у врача, но Лана держалась прекрасно. Правда, всякий раз, оказавшись в машине, она мгновенно проваливалась в сон, но это как раз было совершенно нормально: не один Конрад плохо спал этой ночью. Что бы ни снилось девочке, с покоем это не имело ничего общего. Она стонала, металась во сне, что-то умоляюще бормотала на мринге… даже плакала.

Попытка разбудить обернулась таким приступом паники, что Дитц решил больше не рисковать. Но что-то же надо было делать? В итоге сержант, в целом не одобрявший баловства для собак, велел Руди лечь на кровать. И привалившаяся к тёплому боку малышка наконец затихла. К сожалению, ненадолго: небо за окнами уже начало сереть.

Самое бы милое дело – уложить со всеми удобствами, но дел оставалось еще выше крыши. Уложить – куда? В доме Конрада пока что имелась только одна постель. Девчушку на пол не положишь, а кости самого сержанта молодостью уже не отличались. Стало быть, сейчас надо ехать за покупками. Кровать… нет, кровать подождет, сначала – одежда.

Пригородный молл слепил рекламой, оглушал бравурной музыкой и нервировал многолюдьем. Только-только начавшая приходить в себя Лана снова замкнулась, чему немало способствовали то насмешливые, то осуждающие взгляды встречных и поперечных. Да и отпускаемые со всех сторон комментарии не добавляли ей уверенности в себе. Как и оскорбительная вежливость продавцов в магазине, торгующем одеждой и обувью для фермеров.

Много вещей сразу покупать не стали: врач предупредил Дитца, что при нормальном питании девочка активно тронется в рост. Но даже скромные по меркам сержанта приобретения вогнали Лану в ступор. Она боялась примерять. Боялась высказать свое мнение по поводу цвета и фасона. Страшно (хотя и предельно немногословно) переживала по поводу того, что будет, если она испачкает или порвет новую одежду… Конрад был невозмутим.

«Постираешь. Зашьешь. Умеешь шить хоть чуть-чуть? Ну и молодец. Ты же не думаешь, что я буду лупить тебя из-за каких-то тряпок?». Так она, судя по всему, и думала, но потихоньку начала оттаивать. И даже, воровато оглядевшись, сдвинула набекрень белую бейсболку с красным козырьком, ту пока единственную деталь гардероба, которую выбрала сама. На вкус Дитца вещица была слишком яркой и слишком маркой, но Лана так расцвела, когда он кивнул «Можно!», что…

Конрад потихоньку сунул в корзину с покупками еще одну, защитного цвета, бейсболку и ухмыльнулся про себя. Мрина или вулга, девчонка или женщина, экранная красотка или забитый звереныш… ни раса, ни возраст, ни положение не влияют на умение вить веревки из мужиков. Это в хромосомах!

В общем, Лана приободрилась и уже вполне уверенно вышагивала рядом с сержантом. Упаковки с деталями кровати и комода, матрас, приглянувшийся Руди сразу же, как только его загрузили в кузов пикапа… теперь ведь не сгонишь паршивца… ладно, растолкуем. Зато с таким сторожем все купленное можно смело оставлять без дополнительного присмотра. И малышка улыбается, что немаловажно.

А вот в гигантском подземном зале, предлагающем покупателям продукты и товары для дома, произошел сбой. Сначала все шло прекрасно – до тех пор, пока мужчина и девочка не добрались до рядов с молочной продукцией. Молока требовалось много: именно им следовало разводить прописанные врачом порошки. И здесь на скуластом личике снова появилось выражение испуганного недоумения, категорически не нравящееся Дитцу.

– Ты чего? – мягко поинтересовался он.

– Дорого, – прошептала приемная дочка. – Очень.

– Это нормально, – Конрад старался говорить как можно спокойнее и убедительнее. – Хорошие продукты стоят хороших денег.

Богачом он не был, но экономить на еде?! Уж как-нибудь хватит им на двоих, тем более что за время жизни на Алайе к сбережениям Дитц практически не прикасался, если не считать покупки участка и постройки дома. Обширный огород, курятник со свинарником и охота давали возможность не слишком тратиться. А пенсия капала исправно.

– Скажи лучше, какое молоко здесь лучшее? Или ты не знаешь?

Лана огляделась, сделала несколько шагов в сторону и авторитетно ткнула пальцем в стоящие ровными рядами пластиковые фляги:

– Это.

– Да? А почему?

На флягах красовалась синяя надпись по диагонали «Стефанидес». Ферма – да какая там ферма, фермища! – Стефанидесов располагалась милях в десяти от участков Кронберга и самого Дитца. Вряд ли Лана там бывала. И вряд ли Кронберг покупал молоко у соседей.

– Тим Стефанидес делился со мной в школе молоком. И едой. Он – никчёма, как я, только его па…

– Никчёма?! – сорвавшись, загремел Конрад.

Кажется, насмешки окрестного дурачья подействовали и на него… не сдержался. А следовало бы. Девочка испуганно сжалась, покупатели начали оглядываться на странную парочку, и сержант сбавил тон.

– Запомни, Лана. Ты не никчёма. Никчёма – тот, кто ни на что не способен. А ты способна на многое. Сообразила, как запутать следы, оторвалась от погони, добралась до моего участка… все бы были такими никчёмами. Не твоя вина, что эти засранцы не уважают чужую собственность. Ты-то все правильно сделала. И этот твой… Тим, да? Какой же он никчёма?! Помочь тому, кто слабее, достойный поступок. У никчёмы на такое не хватит ни ума, ни смелости. Вот что… как думаешь, Стефанидесы согласятся продавать мне молоко напрямую, минуя магазин?

– Думаю, да.

– Ну, вот и отлично. Поехали!


Разумеется, Конрад не раз проезжал мимо хозяйства Стефанидесов по дороге в город и обратно. Но на ведущую к центральной усадьбе подъездную дорогу, достаточно широкую, чтобы на ней могли разминуться два тяжелых грузовика, свернул впервые. Да уж… увиденное им сейчас отличалось от подворья Кронберга как небо от земли.

Все здесь дышало достатком. Достатком, опирающимся на рачительность, порядок и ежедневный труд многих людей. Или мринов, неважно.

Пастбища и засеянные кормовыми культурами поля уходили к горизонту и терялись за ним. Чуть поодаль от окруженного подсобными строениями большого дома высились аккуратные параллелепипеды перерабатывающих цехов. Их стены были сплошь увиты какими-то лианами, и если сержант что-то понимал в сельском хозяйстве, плоды вьюнов тоже годились на корм скоту. Ряды теплиц справа уж точно могли обеспечить любой климатический режим, что при затяжной, пусть и теплой, зиме было весьма существенно.

Двор тоже радовал глаз: нигде ничего не валялось, ухоженные клумбы разделялись чисто выметенными дорожками. Вдоль вполне серьезной ограды росли аккуратно обрезанные плодовые деревья, а между ними – ягодные кусты. И без дела никто не болтался. В отличие от участка Кронберга.

Конрад покосился на Лану, и заметил на её лице какое-то новое выражение. Это была не зависть. И, пожалуй, не удивление. Девчонка… мотала на ус. Да, именно так. Пусть даже усы ей и не полагались по определению. Что ж, малышка, смотри и учись. Вот так и должны жить правильные фермеры.

Кстати, еще одна примета хорошо поставленного дела. Ворота, ведущие во двор, открыты настежь, и наблюдателей не видать… а стоило заехать, как, откуда ни возьмись, аж трое крепких парней нарисовались.

Отставной сержант остановил машину на специально размеченной площадке, секунду подумал, и решил оставить Берту в жестком чехле, закрепленном на потолке салона. И, надо сказать, пожалел о своем решении буквально через минуту.

Представиться он успел… и, пожалуй, успел только это. Как только прозвучало имя «Конрад Дитц», улыбчивые молодые мрины резко посуровели. Двое придвинулись почти вплотную, а третий метнулся куда-то за угол дома. Сидящий в кузове Руди, которому всё это совершенно не понравилось, напружинился и угрожающе заворчал. Интересно… впрочем, долго ждать не пришлось.

Пару минут спустя убежавший парень вернулся, и не один. Рядом с ним широко шагал высокий черноволосый мрин средних лет. Его рабочий комбинезон был весь в пятнах смазки, такие же пятна он на ходу оттирал с рук промасленной тряпкой. Сразу стало понятно, почему юнец не воспользовался коммуникатором: браслет на руке старшего мрина отсутствовал, снятый, должно быть, чтобы не запачкать. Мужика явно оторвали от работы, но хмурое выражение лица вряд ли объяснялось только этим.

– Джи Дитц? – отброшенную за плечо тряпку ловко поймал на лету один из парней. – Я – Бронислав Стефанидес. Чему обязан?

Хороший интерлингв в сочетании с употребленным чуть старомодным речевым оборотом не могли скрыть заметной настороженности, даже неприязни, в голосе.

– Я собирался договориться о покупке молока, – пожал плечами Конрад, зорко следя за плечистыми юношами, словно невзначай обступившими его. – Руди, цыц!

– И зачем же вам молоко?

Больше всего Конраду хотелось рявкнуть: «Не ваше дело!», но ситуация не располагала к излишней эмоциональности, и он почёл за лучшее не нагнетать обстановку.

– Для дочери. У меня неожиданно появилась дочь, и ей нужно молоко.

– Дочь, вот как? – черноволосый прищурился. – Чего-то я в этой жизни не понимаю, наверное… давайте-ка разберемся, джи Дитц. Ну-ка, ребята, сдайте назад, не мешайте старшим.

Парни слегка отступили, но сержант всей своей многократно простреленной шкурой чувствовал их готовность и желание полезть в драку. Стефанидес удовлетворенно кивнул, не сводя глаз с гостя.

– Ко мне сегодня заезжал Кристоф Кронберг. По пути в полицейский участок, что, согласитесь, довольно любопытно. Он обвиняет вас фактически в вооруженном ограблении – дескать, вы под дулом винтовки заставили его подписать купчую на принадлежащее ему имущество. Что скажете, джи Дитц?


Теперь, когда неопределённые ночные опасения облеклись неприглядной плотью реальности, Конрад вдруг почувствовал облегчение. Вот значит как? Что ж, если цель видна, стрелять куда проще…

– Только одно, джи Стефанидес. Обвинения Кронберга – полная чушь. Не думал, право слово, что выплаченной мной сотни хватит для белой горячки, да, видать, ошибся. Я охотно вам все объясню. Ссориться с соседями из-за какого-то пропойцы… но предупреждаю сразу. Я в обычаях мринов разбираюсь не слишком, однако с точки зрения вулга история на редкость некрасивая. Вы позволите мне достать документы из машины?

Хозяин фермы благосклонно повёл рукой, и Конрад, плюхнувшись на водительское место, потянулся к бардачку. На личике съежившейся Ланы был написан нерассуждающий животный ужас, глаза наполнились слезами. Дитц ободряюще похлопал девочку по скрытой просторной штаниной угловатой коленке, и нарочито громко проговорил:

– Тише, малышка. Успокойся. Заметила, как тут всё устроено? Хозяева такой фермы не могут быть дураками… всё обойдется, вот увидишь.

Впрочем, почти сразу подумалось ему, с тем же успехом он мог шептать. Чтобы мрины – да не услышали? Ироничная усмешка хозяина подтверждала мысленные выкладки Конрада, но его это не смутило.

– История, повторяю, грязная, – начал он, выбравшись из машины. – Вчера я отправился на охоту. Хотел подстрелить гуся для праздничного ужина, но не преуспел. К моменту моего появления дерущиеся возле озера мальчишки Кронберга распугали всё, что способно было пугаться.

– На чьей земле находилось это озеро? – неожиданно влез в разговор один из сыновей Стефанидеса.

– Диего! – резко бросил Бронислав, не оборачиваясь, и вдруг скрестил на груди до сих пор упертые в бока руки и прищурился. – А вообще-то… вообще-то, правильный вопрос. Извините моего старшего, джи Дитц. Он студент-юрист и, похоже, научился уже вычленять главное. Так на чьей земле?..

– На моей, естественно, – пожал плечами Дитц, мгновенно уловивший суть. – Пошёл бы я охотиться на чужую!

– Ясно. Дальше?

– Дальше я велел им прекратить. Трое встали, четвертый остался лежать на земле. Просто не мог подняться. Я – не самый большой гуманист, джи Стефанидес, но трое сильных не должны смертным боем бить одного слабого, таково мое твердое убеждение. Поэтому троим я приказал убираться, а четвертого отправил отмываться в озеро. По ходу дела мальчишка оказался девчонкой… в общем, я принес малышку домой. Какое-то время спустя туда же заявился Кристоф Кронберг и предложил мне сотню за её жизнь. Я выдвинул встречное предложение: сотня? Не вопрос, я покупаю. И купил. Вот купчая.

– Вы позволите, джи Дитц? – выдвинувшийся вперед Диего Стефанидес протянул руку к папке с документами. Уважительно протянул.

– Разумеется. Посмотрите, джи Диего. Если я правильно понял вашего батюшку, вы в таких делах разбираетесь. Все формальности были улажены сегодня у «Мариани и Петрова», но лишние глаза не помешают.

Парень со сноровкой прирожденного крючкотвора разобрал бумаги. Просмотрел одну, другую… приподнял брови – должно быть, добрался до свидетельства об удочерении… хмыкнул.

– Вы предусмотрительный человек, джи Дитц. Я вижу, на собственноручно накарябанной Кронбергом купчей проставлена не только дата составления документа, но и время подписания…

– Время получения приказа следует фиксировать, джи Диего. В Легионе этому быстро учат, достаточно и года, а я прослужил сорок пять лет. Земных, конечно, а всё-таки.

– Оплата осуществлялась через банк?

– Конечно.

– Вы сохранили сообщение о прохождении транзакции?

– Да, разумеется, – Конрад потыкал в браслет указательным пальцем, искривленным лет сорок назад. Выправлять не стал: стрелять не мешает, и ладно. – Вот, смотрите.

Парень бросил на дисплей короткий взгляд и зло усмехнулся.

– Диего? – приподнял брови старший Стефанидес.

– Кронберг врёт, па. Врёт, как распоследняя наглая крыса. Купчая была подписана ПОСЛЕ того, как деньги ушли со счета джи Дитца. Ты можешь себе представить, чтобы кто-то сначала заплатил, а потом стал угрожать продавцу оружием? Есть только один вариант: продавец вознамерился заграбастать денежки и удрать, не отдав товар.

– Да не было такого! – Конрад раздраженно хлопнул ладонью по бедру. – Всё абсолютно полюбовно…

– Вы не понимаете, джи Дитц… – медленно проговорил Диего. – Полюбовно или нет, если никчёма…

– Диего! – рявкнул Бронислав.

– Извини, па. Это – юридический термин, и…

– Не в нашем доме, – отрезал его отец.

– В общем, джи Дитц, если девочка была на вашей земле, вы могли вообще ничего не платить Кронбергу.

У отставного сержанта на секунду потемнело в глазах, но он заставил себя говорить со всей учтивостью, на которую был способен:

– Джи Диего, я буду весьма признателен, если вы не станете употреблять слово «никчёма» в моем присутствии. И в присутствии моей дочери. Лана, вылезай! Знакомьтесь, джи Стефанидес: Лана Дитц!


Окончательное разрешение ситуации заняло ещё с четверть часа. Не то, чтобы Дитцу было какое-то дело до чужого мнения… но когда Диего Стефанидес похвалил его выбор поверенного, это было приятно.

Пока сержант рассказывал, а Диего комментировал, во дворе появилось еще несколько мринов – и мрин. Женщина, почти такая же высокая и плечистая, как Бронислав Стефанидес, громогласно одобрила и удочерение, и выбранную для Ланы одежду. Она же вернула всеобщее возбуждение в практическую плоскость. Врач сказал – нужно молоко? Сейчас будет. Кстати, сколько? Я посмотрю инструкции? Так, все ясно. Две пинты сейчас и ещё четыре каждый день. Будете сами забирать?

– Мам, а можно я буду возить? – протолкался вперед крепкий мальчишка, похоже, ровесник Ланы – если ей шесть местных, как утверждает она сама.

Вот чёрт, так захлопотался, что даже на данные в купчей толком не посмотрел. Надо бы из Кронберга метрику вытрясти…

– Тим! – радостно ахнула девочка. – Ой, как здорово!

– Я взаправду смогу возить тебе молоко, у меня теперь скутер есть! Красный! Хочешь, покажу? Мне па подарил, представляешь? А это – твой новый па, да? Здрасьте!

Конрад так засмотрелся на паренька, что даже не сразу ответил на приветствие. Становилось предельно ясно, почему в доме Стефанидесов слово «никчёма» под запретом. Лана с её кошачьими глазами и чем-то эдаким в линиях скул вполне могла сойти за мрину. Тим – нет. Глаза серые, разрез стандартный, радужка нормального размера и формы, зрачки такие же круглые, как веснушчатая физиономия с носом-картошкой. И уши не двигаются, и пресловутой мринской гибкости не наблюдается… таких пацанов на любой принадлежащей людям планете двенадцать на дюжину.

– Рад с тобой познакомиться, Тим, – сказал, наконец, сержант, протягивая руку. – Спасибо за то, что делился с Ланой школьными завтраками. Если бы не ты…

– Пустяки, джи Дитц, – отозвался посерьезневший мальчик, вкладывая маленькую ладонь в мужскую, огромную и несколько корявую. – У меня вон сколько братьев и сестер… а Лана одна была, Кронберги не в счет. Это плохо, так нельзя.

– Ну, теперь-то она не одна, – улыбнулся Конрад. – Кстати, мы ведь приехали за молоком именно к вам потому, что Лана сказала – лучшее молоко у Стефанидесов!

– Вот как? – вмешался в диалог мужчины и подростка Бронислав. – Да у тебя, Лана, все задатки хорошего торгового агента!

И тут приёмная дочь приятно удивила Дитца. Увенчанная бейсболкой голова склонилась к плечу, на начавших подживать губах заиграла хитрая улыбка, а ставший вдруг сладким голосок промурлыкал:

– Скидка, джи Стефанидес?

– И кто меня за язык тянул?! – сокрушенно развел руками хозяин фермы, но прищуренные глаза его смеялись. – Договорились, скидка! Однако, джи Дитц, – тут же нахмурился он, – надо бы выяснить, что вообще происходит с этим дурацким обвинением. Шериф Леруа Кристофу Кронбергу цену знает и не стал бы пороть горячку, но он уехал на свадьбу третьего сына… а помощник Мадер не внушает мне доверия. Городской, молодой, во «власть закона» еще не наигрался…

Конрад пожал плечами:

– Да никаких проблем. Сейчас съезжу домой, погляжу, что к чему. Вот разве что… джи Беттина!

Мать Тима и (если сержант правильно понял) вторая жена Стефанидеса отвлеклась от придирчивого изучения той части лежащего в кузове пикапа матраса, которая не была занята Руди, и подошла поближе.

– Не могли бы вы до моего возвращения приглядеть за Ланой? Как бы и в самом деле чего не вышло.

И вдруг…

– Па! Нет!! Неееет!!! – обезумевшая от страха Лана почти визжала, слепо вцепившись в ремень приемного отца. – Они подлые, подлые! Не езди, па!!!

Дитц присел на корточки и постарался максимально осторожно разжать побелевшие от усилия костлявые пальцы.

– Ну что ты, маленькая! Что ты! Ты за меня испугалась, да? Не бойся, ничего они мне не сделают…

Он не сразу сообразил, что изменилось в окружающем пространстве. Потом дошло: на просторный ухоженный двор упала тишина. Истерические всхлипывания Ланы были частью этой тишины, а вот голос Стефанидеса нарушил ее, разбил вдребезги:

– У нас не принято вмешиваться в чужие дела, но… Рон!

– Да, па!

– Выводи мою машину. Диего, Хайнц… ага, Вацлав. Думаю, хватит. Мы едем в гости к джи Дитцу, мальчики. Все ясно? И аргументы захватите. Повесомее.

Конрад оглянулся – и вовремя. Белокурый и великолепно голубоглазый (та еще бестия!) Хайнц выразительно передернул в воздухе затвор невидимого оружия:

– Эти аргументы, па?

– Ну а какие же!

– Па, а можно я тоже поеду? – встрял Тим и тут же схлопотал подзатыльник от матери.

– Только тебя там не хватало! Сиди дома, балбес! А вот я – поеду. Что б еще мужики понимали в том, как девочку устроить!

Возражения застряли в горле отставного сержанта. Похоже, тут все решили за него. За них.

Диего растворился в воздухе, как и Хайнц. Беттина Стефанидес сунула снятый передник в покорно подставленные руки Тима и тут же превратилась из почтенной домохозяйки в воительницу.

Бронислав благодушно вещал что-то вроде «Вы, джи Дитц, не в обиду будь сказано, вулг и чужак. А мы – мрины, местные. Столпы общества в некотором смысле. Проблемы надо решать по мере их поступления, и эта проблема уже поступила. Так давайте ее решим, и дело с концом!».

В общем, не прошло и пяти минут, как маленькая, состоящая всего из двух машин, колонна двинулась в сторону участка Конрада Дитца.


Лану усадили на заднее сиденье вместе с Беттиной Стефанидес. Бронислав, доверивший свою машину Рону, ехал впереди, рядом с Конрадом, и время от времени поглаживал лежащий на коленях агрегат. На Бурше, родине Дитца, такую конструкцию именовали «обрезом», но этого ствола, по всему видно, напильник не касался никогда. Слишком крупное для пистолета и откровенно короткое для ружья, сооружение сие идеально годилось для ближнего боя. А уж калибр-то, калибр!

Сержанту вдруг вспомнился неугомонный Гер Нисневич, по поводу и без повода любивший повторять: «Пять стволов – не пачка папирос, они таки стреляют!». Конрад все собирался спросить, где парень подцепил эту фразочку, да как-то к слову не приходилось. А потом Гер погиб. Погиб на Богом проклятом Дарлинге, прикрывая отход изрядно поредевшего взвода, которым после гибели лейтенанта Грымова командовал Зверюга Дитц… так и не спросил.

Сейчас стволов, считая Берту, было шесть. И Конрад не поручился бы за то, что у сидящей в машине женщины не припрятано под плотной безрукавкой что-нибудь этакое. Серьезная дама, что и говорить.

– Давайте условимся, джи Дитц. Если там действительно полиция – говорить буду я. Да и с Кристофом…

– Много на себя берешь, Слав, – фыркнула сзади фрау Беттина.

– Как скажешь, дорогая, – флегматично отозвался Стефанидес. – Уж на твой-то язычок можно положиться всегда!

– Вот именно!

Конрад усмехнулся, но промолчал. Полигамия мринов была широко известна, но как распределяются роли в нормальной алайской семье, сержант не знал. Да и не стремился. Достаточно было того, что Лана успокоилась, слушая то, что шептала ей на ушко жена Стефанидеса. Хорошо, что у девочки есть возможность пообщаться с доброжелательно настроенной женщиной. Сам Дитц, что естественно, в некоторых вопросах был сущим профаном, и сейчас ощущал некоторое беспокойство.

Черт, как много он забыл спросить у врача! Ну да ладно, авось обойдется пока, а если что, до аптеки не так уж и… додумать он не успел. Вильнув в последний раз, дорога обогнула холм, и стало предельно очевидно, что у Зверюги Дитца сегодня очень, просто очень много гостей. И если тех, кто сейчас ехал вместе с ним, он пригласил, пусть и довольно условно, то торчащих возле открытой (открытой!!!) двери… хм… клоунов сержант уж точно не приглашал.

Управляемая Роном машина Стефанидеса, до сих пор шедшая сзади, приняла вправо, ускорилась, и у подножия холма оба внедорожника остановились рядом. Подниматься не имело никакого смысла: небольшая площадка перед домом оказалась полностью занята.

С тактической точки зрения действия помощника шерифа и окруженного прихвостнями Кронберга были, в целом, правильными. Вернувшийся хозяин должен был увидеть численное превосходство противника, занявшего господствующую высоту, и, очевидно, испугаться. Или, как минимум, почувствовать себя неуверенно.

Увы, много о себе возомнившие незваные гости не учли двух факторов. Во-первых, пугаться Зверюга Дитц разучился довольно давно. И уж точно задолго до того, как этот придурок Кронберг появился на свет. Во-вторых же, с численным превосходством вышла нелепая промашка. Дверцы машин открылись, захлопнулись, и глазам незадачливых захватчиков предстали шестеро вооруженных мужчин, из которых вулгом являлся только один.

Впрочем, следовало отдать должное молодому мрину в отглаженной полицейской форме: убедившись, что вновь прибывшие не собираются подниматься, он поправил ремень и решительно зашагал вниз.

– Приветствую вас, помощник Мадер! – громко и чуточку насмешливо заговорил на интерлингве Бронислав Стефанидес, выступая вперед. – Не ожидал вас здесь встретить! Вы приехали, чтобы поздравить джи Дитца?

Обостренным слухом мринов Конрад совершенно определенно не обладал, но готов был поклясться, что полицейский, прежде чем ответить, скрипнул зубами.

– Я приехал, чтобы в присутствии потерпевшего предъявить джи Дитцу обвинение в вооруженном ограблении. Дома его не оказалось, но было очевидно, что уехал он ненадолго, и мы решили подождать.

– Взломав мою дверь? – хладнокровие непросто давалось Конраду, но он очень старался.

– Мы должны были убедиться в том, что захваченное вами имущество…

Видеть себя сержант не мог, но помощник шерифа напружинился, как перед прыжком, и красноречиво положил руку на расстегнутую кобуру.

– Не стоит, сосед!

Острые кончики ногтей Стефанидеса впились в плечо сержанта, прокалывая ткань рубашки. Короткий удар боли рассеял красный туман ярости перед глазами, и вовремя вернул утраченную было выдержку. Между тем Бронислав продолжал, не меняя любезной интонации:

– Я не сомневаюсь, джи Дитц, в вашей способности перервать глотку даже и тренированному полицейскому, но так вы ничего не добьетесь. Помощника Мадера ввели в заблуждение. И его вина заключается лишь в том, что он начал действовать, не разобравшись в ситуации. В общем-то, я и сам хорош… вообразил поначалу невесть что. Лучше покажите документы и обратите внимание джи Мадера на временной фактор. Диего, подойди.

Бумаги разложили прямо на капоте внедорожника Дитца. Через лобовое стекло Конрад видел, как оставшаяся в машине фрау Беттина безостановочно гладит Лану по плечу и что-то ей говорит. Стекла были подняты, слышать женщину не могли, пожалуй, даже мрины, но под ее ледяным взглядом Мадер вздрагивал и покрывался пятнами лихорадочного румянца. Впрочем, нервирующие факторы не мешали ему внимательно изучать доказательства. Разве что делал он это очень быстро. Максимум три минуты спустя листы вернулись в папку.

– Значит, вы утверждаете, что забрали ни… эээ… вашу дочь со своей земли?

– Именно так.

– Мне требуется подтверждение, джи Дитц. Обстоятельства таковы, что…

– Вы позволите, помощник Мадер? – в голосе Диего Стефанидеса звучала учтивая непреклонность. – Согласно представленных документов, в настоящий момент Светлана Дитц Кронберг Ордоньес Лазарев ррат Зель-Гар официально является дочерью джи Дитца. Следовательно, будучи полноправным членом общества, она может говорить от своего имени и – свидетельствовать. Давайте послушаем ее. Кому и знать, где она была…

Мадер нахмурился. Положение складывалось предельно щекотливое, но что-то подсказывало молодому помощнику шерифа, что к совету стоит прислушаться. Он еще раз поправил ремень, застегнув по ходу дела кобуру, и вопросительно посмотрел на Дитца.

– Одну минуту.

Конрад подошел к дверце со стороны Беттины, открыл, ободряюще улыбнулся:

– Лана, помощник Мадер хочет задать тебе вопрос. Ты должна ответить честно, поняла? Выйдешь из машины?

Девочка отчаянно затрясла головой.

– Извините, джи Мадер. Моя дочь напугана. Придется вам спрашивать отсюда.

Полицейский подошел, наклонился, чтобы видеть девочку, замялся…

– На моей родине к девочке или девушке обращаются «фройляйн», – негромко подсказал понявший его затруднение Конрад и заработал в ответ благодарный взгляд.

– Фройляйн Лана, на чьей земле вы были вчера, когда джи Дитц забрал вас?

– На земле па, – тихо, но твёрдо ответила она. – Нового па. Правда. Я туда специально бежала, думала, на чужом участке не тронут…

– Благодарю вас, фройляйн Лана. Ваше свидетельство обязательно будет учтено.

Помощник шерифа разогнулся и окинул взрослых внимательным взглядом. Свидетельство – свидетельством, его действительно надо учитывать, но девочка в данном случае заинтересованное лицо…

– Джи Мадер, – вкрадчиво прошелестел Бронислав, – а почему бы вам не скататься и не осмотреть место происшествия? Конечно, прошли уже сутки…

Мадер, и без того высокий, вырос, казалось, сразу дюймов на пять. Плечи развернулись, коротко остриженные волосы на затылке вздыбились, в голосе зазвучали надменные нотки:

– Сутки?! Да хоть неделя! Я – дианари, джи Стефанидес, я умею искать и находить.

– В таком случае… у вас ведь есть кадастровый план? Джи Дитц, где это ваше озеро?

Дисплей развернулся в воздухе, и Конрад уверенно ткнул пальцем:

– Здесь. Я подобрал Лану здесь. Вас проводить?

Молодой полицейский отрицательно покачал головой:

– Не стоит, джи Дитц. Ни вам, ни возможному потерпевшему нечего делать при осмотре места происшествия.

– Тогда, возможно, вы согласитесь воспользоваться моей машиной? – словно невзначай предложил улыбающийся фермер. – Ну, просто чтобы не подниматься на холм лишний раз?

Старший Стефанидес говорил любезно, но непреклонно. Столпы общества? Судя по ответной реакции копа – да.

– Если это вас не затруднит.

– Да какие там трудности? Рон! Отвезёшь помощника Мадера и вернешь обратно, ясно?


Видимо, помощник шерифа действительно был дианари. Охотником и следопытом. Прошло уж никак не больше двадцати минут, и машина Стефанидеса вернулась. Выпрыгнувший из-за руля Рон победно усмехался, от полицейского веяло собранностью и некоторым раздражением. Подойдя к Конраду, он прищелкнул каблуками сверкающих ботинок и коротко склонил голову:

– Джи Дитц! Я прошу вас и вашу дочь принять мои самые искренние извинения за причинённые неудобства. Я поторопился и сожалею об этом.

– Извинения приняты, – сержант с удовольствием и не без облегчения пожал протянутую руку. – Не могли бы вы успокоить Лану?

Коп явно был готов на всё, лишь бы загладить свою ошибку. Подойдя к машине Дитца – стекло уже было опущено предусмотрительной Беттиной – он наклонился и тихо, но отчётливо проговорил:

– Фройляйн Лана! Я убедился в том, что вы и ваш отец сказали правду. Закон на вашей стороне. Поздравляю вас с переходом в достойную семью.

Дождавшись кивка девочки, Мадер выпрямился и развернулся на каблуках. Теперь его не сулящий ничего хорошего взгляд ощупывал застывшего у крыльца столбом Кристофа Кронберга и прибывшее с ним подкрепление. Насколько Конрад мог судить, Кронберг уже раз десять пожалел о своем нехорошем поведении и дорого дал бы за то, чтобы оказаться как можно дальше отсюда. Да вот беда: стремление взять в осаду дом Дитца сыграло с ним и его присными злую шутку.

Дорога была одна-единственная, и смыться он, не бросая машину, мог, опять же, одним-единственным способом – мимо помощника шерифа и стоявших стеной Стефанидесов. Это если не считать самого Конрада и выбравшегося из кузова Руди. За спиной отставного легионера хлопнула дверца – Беттина Стефанидес убедилась в том, что Лане больше ничто не угрожает, убедила в этом саму Лану, и теперь твёрдо намеревалась внести посильный вклад.

На секунду сержант даже пожалел прохвоста: ничего хорошего тому ждать не приходилось. Однако оставались еще кое-какие неулаженные детали – вроде взломанной двери, к примеру. Да и прощать Кронбергу страх и слезы приемной дочери Дитц не собирался.

Между тем Бронислав Стефанидес негромко, но внушительно объяснял злому как чёрт Мадеру, что сами они разберутся быстрее и качественнее, чем при участии властей. Кронберга надо прижать, конечно… но отчёт, джи Мадер, отчет! Шериф Леруа потребует подробностей, не ровен час – обвинит помощника в некомпетентности. Карьера, то-сё… давайте спустим на тормозах? Вернее, вы спустите, а мы тут побеседуем по душам… договорились?

В итоге Мадер пожал плечами, соглашаясь, почти бегом поднялся к оставленной машине и, не обращая внимания на Кронберга сотоварищи, уселся за руль и плавно скатился с холма. Нажал на клаксон, мигнул фарами, высунул в окно руку со сложенными в колечко большим и указательным пальцами – и был таков.

Конрад почувствовал, как где-то за грудиной начинает тлеть едкий огонёк злорадства. Разгорается, ширится, добирается до сощуренных глаз, заставляет их светиться… что, съел, крысеныш? Погоди, вот сейчас мы подойдём!..

– Останься пока здесь, детка, – улыбнулся он, открывая дверцу машины. – Я скоро вернусь, и мы будем ужинать и собирать кровать. Руди, охраняй Лану! Можешь рвать всех посторонних, разрешаю.

Чёрные губы пса приподнялись, обнажая сахарно-белые клыки в том, что на человеческом лице вполне сошло бы за усмешку. Похоже, мысль порвать всех – или хоть кого-нибудь – показалась утомившемуся за день Руди весьма дельной.

Распоряжения, отданные дочери и собаке, заняли некоторое время, поэтому, когда сержант подошел к крыльцу, разбор полетов был уже в самом разгаре. Бронислав с сыновьями оттеснили от Кронберга прибывшее с ним подкрепление и, многозначительно поигрывая оружием, что-то втолковывали, используя в качестве уровня громкости «пиано». В отличие от них фрау Беттина разорялась во весь голос.

Мринга Конрад почти не знал, но структура языка была близка к интерлингву, а часть слов заимствована из его родного немецкого. Во всяком случае, «Schurken», «Feigling» и «Dummkopf», пусть и порядком искаженные, были, тем не менее, вполне узнаваемы. Кронберг – и куда только девалась хваленая терморегуляция мринов! – обильно потел и усыхал на глазах.

– Разрешите, джи Беттина? – Конрад мастерски поймал момент, когда разгневанная матрона набирала полную грудь воздуха для очередной убийственной тирады. – Полагаю, дальше следует говорить мне.

– Он ваш, сосед, – кровожадно ухмыльнулась женщина. – И я – Беттина, без всяких «джи».

Почему-то это уточнение ударило трясущегося Кронберга сильнее, чем всё, сказанное до сих пор. Чёрт, следовало всё-таки повнимательнее изучить местные обычаи… ладно, это потом. Да и Лану можно будет расспросить, когда немного пообвыкнется.

– Как скажете. В таком случае, я – Конрад, и никаких «джи Дитц».

– Заметано!

– Ну-с, джи Кронберг, – неторопливо, делая заметные паузы между словами, начал сержант тем мягким тоном, которого новобранцы (и изрядная часть офицеров) боялись куда больше любых матерных воплей, – не говорил ли я вам вчера, что буду стрелять, если вы ещё хоть раз сунете нос на мою землю?

За спиной Дитца закашлял двигатель: подельники Кристофа предпочли смотаться подобру-поздорову, пока есть такая возможность. Краем глаза Конрад видел, что справа от скатывающейся с холма машины мчатся двое из сыновей Стефанидеса, отсекая любую возможность свернуть к пикапу, в котором сидела под охраной Руди Лана.

– Я… – Кронберг наконец подал голос, если только можно назвать голосом еле слышное блеяние. Или – мяуканье.

– Вы думали, что все на свете такие же придурки, как вы, и я не догадаюсь оформить документы должным образом? Ну-у, джи Кронберг, это вы хватили. Должны же и умные иногда рождаться. Для равновесия и статистики!

– Я…

– Или вы вообразили, что если у вас есть основания побаиваться полиции, – Конрад бил наугад, но удар явно достиг цели, – то у меня они тоже имеются, причем бóльшие, чем у вас? Решили ради разнообразия побыть не обвиняемым, а обвинителем? И как, понравилось?

Снова собравшиеся все вместе Стефанидесы отозвались чем-то, до крайности напоминающим лошадиное ржание. Сержант дождался тишины и так же размеренно продолжил:

– Я не стал вас убивать вчера, хотя теперь мне кажется, что ваша смерть стала бы истинным благодеянием для вашей семьи. Не стану и сейчас. Дурак, подлец, и как верно заметила уважаемая супруга джи Стефанидеса, трус, вы – биологический отец моей дочери. Так что в какой-то мере я обязан вам. Но если вы переступите черту, я могу и позабыть об этом векселе. А вот это – для укрепления уже ВАШЕЙ памяти…

Плевалась огнем Берта, лопались и осыпались стекла в машине Кронберга, пули прошивали дверцы насквозь. Удовлетворенный результатом, Дитц опустил винтовку.

– А теперь – убирайтесь.


Ночь, благодатная и теплая, по своему обыкновению подкралась к вельду исподволь. Вроде бы только что было светло – и вот уже бархатная, изукрашенная огоньками далеких звезд чернота накрыла всё вокруг. Опытная воровка, ночь потихоньку набивала карманы красками, звуками, очертаниями предметов. Не слишком ухоженный огород растворился во тьме, а местоположение свинарника определялось только по сонному похрюкиванию. Курятника же и вовсе не было ни слышно, ни видно.

Работы оказалось довольно много, но сейчас её уже завершили. По крайней мере, сегодняшнюю работу.

Под чутким руководством Беттины Стефанидес разгребание углов прошло на редкость быстро и слаженно. Пока Диего и Хайнц собирали мебель, Вацлав, Рон и посмеивающийся Бронислав споро освободили помещение, попутно разобрав содержимое на нужное, ненужное и нужное условно. Компоненты первой и третьей категорий заняли место под навесом, вторую ждала скорая встреча с мусорщиками. Дверь починили, припасы разложили по ящикам.

Осколки стекла рядом с крыльцом, напоминавшие о насыщенной беседе с Кронбергом-старшим, Конрад собрал лично. Во-первых, не хватало еще, чтобы Руди поранил лапу. Во-вторых же, убирать должен тот, кто насвинячил. В Легионе прислуги не бывает.

Измученная долгим днем и нервотрепкой Лана спала в освобожденной от хлама третьей комнате дома. Девочку накормили – точнее, напоили – протеиновыми и витаминно-минеральными коктейлями, и она, едва умывшись, рухнула на теперь уже свою кровать. Когда Конрад крайний раз заглядывал к дочери, она лежала ничком, положив ладошку на голову пристроившегося рядом с кроватью Руди. Пес не возражал.

Младшее поколение семьи Стефанидесов, получив с разрешения отца по банке пива на брата, спустилось с холма к машине. Оттуда время от времени доносились смешки: молодежь явно обсуждала сегодняшние события. Старшие сидели на слабо освещенной террасе.

Кресел на всех не хватило, и Конрад несколько боком пристроился на решетчатом ограждении. Правый висок ныл, и Дитц прижался им к гладкому дереву столбика, поддерживающего навес. Бронислав предложил сержанту кубик прессованной мяты, и, судя по одобрительному взгляду супруги, это означало что-то очень важное, о чем сам отставной легионер не имел ни малейшего представления.

– Лане непросто придется, – неторопливо, словно размышляя, говорила Беттина. – Теперь ее наверняка запишут в везунчики, а везунчиков не любят нигде. Особенно если только что – руку протянуть! – они были беззащитными неудачниками. Пока каникулы, опасаться нечего, но вот в школе… она же пойдет в школу?

– Конечно, пойдет, – Конрад был невозмутим. – Беттина… вы не понимаете.

– Очень может быть, что и не понимаю. Так растолкуйте мне.

– Когда сегодня Бронислав говорил о моей способности порвать в клочья тренированного полицейского, это было блефом лишь отчасти. С Мадером я, наверное, вручную не смог бы сделать ничего существенного. И то – с какой стороны посмотреть. Иногда и несущественное бывает очень болезненным и оставляет по себе долгую память. Что же касается осадившего мой дом сброда… – Дитц слегка пожал плечами. – Кронберга в драке я бы уделал. Без оружия, голыми руками. Причем довольно быстро. И любых двоих из четверых на выбор – тоже. Троих сразу вряд ли, я уже не молод, тут многое зависит от удачи. Но двоих – запросто. Сила мринов, скорость, ловкость… ерунда всё это. То есть не ерунда, конечно, но знания и опыт дорогого стоят. Я буду тренировать Лану. И если через год сверстники не поостерегутся её задевать, я – не Конрад Дитц.

Супруги переглянулись. Сержант считал телепатию сказочкой для наивных простаков, но в то, что муж и жена вполне могут обменяться мнениями, не прибегая к словам, верил твердо. Его собственные родители…

– Конрад, – негромко начал Стефанидес, – а ещё одного ученика вы потянете?

– Вы договаривайте, Бронислав, – усмехнулся Зверюга Дитц. – Договаривайте. Я могу догадываться, что у вас на уме, но всё же…

– Тим. Сейчас его защищают все братья и сестры. Однако они не всегда будут рядом. Мальчишка привык к относительной безопасности, к тому, что в серьезной ситуации за него вступятся все Стефнидесы. Но хорошо ли это? Рано или поздно подмоги рядом не окажется. Парни пытались научить его драться, однако…

– … они боятся повредить ему, щадят… и раздражаются, когда у него не получается то, что им самим кажется элементарным, я прав? – отставной легионер говорил тихо и очень серьезно.

– Правы. В общем, я предлагаю сделку. Молоко? Баст, да всё, что производит ферма Стефанидесов! Всё – для вас и Ланы. В обмен на то, чтобы мой мальчуган научился противостоять тем, кто сильнее, ловчее, быстрее. Чтобы мог полагаться не только на родню, но и на себя. Чтобы никто не смел безнаказанно назвать его…

Конрад спрыгнул с ограждения террасы и протянул руку Брониславу.

– Лане в любом случае нужен спарринг-партнер сопоставимого с ней роста и веса. Я и сам предложил бы это, да не знал, на какой козе к вам подъехать. Правда, уж не обессудьте, от поставок продовольствия отказываться не стану. Девочке нужно полноценное питание, а фермером я был так давно, что это уже почти неправда. Только… Беттина, мне и ваша помощь понадобится. В женских вопросах я не разбираюсь вовсе, а Лана…

– Разумеется, Конрад, – мягко улыбнулась женщина. – Разумеется. Послужу переводчиком, даже интересно!

– В общем, договорились. Ох, и жаль же мне тех, кто рискнет связаться с нашей парочкой!

* * *
«Оправдывает ли поставленная цель используемые средства? Я не знаю.

Зато я знаю, что нам удалось добиться роста скорости реакции, выносливости, да просто – физической силы. Тонкий слух подвижных ушей, острое зрение кошачьих глаз… коротышка Поль Гарнье, насмешник и острослов, называет наших малышей „внебрачными детьми Баст“ и он, я думаю, прав. Вот только как относится сама Баст ко всей этой суете?

Она часто снится мне – гордая богиня-кошка. Она смотрит на меня и молчит. Порой мне кажется, что она одобряет меня. Порой – что ненавидит. Я сомневаюсь. Я, с юности не знавший сомнений – сомневаюсь.

Поль смеётся надо мной. Он говорит, что для рефлексий в нашем деле места нет. Что его задача – создать воинов, которые гордо понесут среди звёзд знамя, достойное гвардии великого Наполеона. Пусть красотой занимаются другие. Что – красота? Француженки и так самые красивые женщины человечества. Спорное утверждение. Тем не менее, Поль сосредоточился на бойцовских качествах, и у него получается, чёрт побери! Получается!

Красотой у нас заведует Альваро Санчес. Клятый латинос только что в драку не лезет, стоит только кому-то заговорить о приоритете рациональности. Это именно из-за него пришлось отказаться от идеи втяжных когтей. Впрочем, не стоит всё валить на Санчеса: втяжные когти сильно деформируют пальцы, а нам нужна способность наших ребятишек управиться с любым инвентарём, предназначенным для человеческих рук.

Сейчас у нас прослеживаются несколько направлений, названных в соответствии – ха! – с именами римских богов.

„Марсари“ – бойцы. Дети Марса. Творения Зельдина и Гарнье, те, кто со временем образуют (я надеюсь, почти уверен) прайд Зель-Гар.

„Венерари“ – красавцы. Дети Венеры. Прайд Зель-Сан.

„Минервари“ – умники. Узкоглазый зануда Ли изо всех сил старается скомпилировать гены таким образом, чтобы дети Минервы стали интеллектуальной элитой и прайд Зель-Ли всех заткнул за пояс в том, что касается мозгов.

„Дианари“ – охотники. Кому-то следует ведать разведкой! И Айзек Ройтман рычит и плюётся, когда кто-нибудь пытается принизить роль будущего прайда Зель-Ройт.

Но должен же кто-то не драться, не умничать, не красоваться и не лезть, куда не просили? Должен. Нужны работники. Те, кто заставит новые земли обильно плодоносить. И „Церерари“, детьми Цереры, активно занимается Майкл Джонсон, создавая прайд „Зель-Джон“, хотя как именно он надеется закрепить в наследственности умение вести хозяйство, я не знаю».

Из дневника профессора Валентайна Зельдина.

Глава 3

Утро выдалось дождливым и зябким – не редкость для зимы. Ветра, как ни странно, не было, и рассеянный свет, лившийся с затянутого серой пеленой неба, превращал пожухлую траву в россыпь мелкого жемчуга.

Вот и год прошел… Конрад усмехнулся, подтягивая повыше застежку плотной куртки. Это для него прошел год. Алайцы измеряют время по-другому.

Впрочем, неважно. Важно то, что сегодня Рождество. И что ровно один земной год назад у него появилась дочь. Конечно, подводить итоги рано. Сержант-инструктор Дитц вообще не был уверен, что сумеет подвести их, пока жив. О каких итогах может идти речь, если каждый прожитый день меняет Лану и его самого? Может быть, старый хрыч вроде него меняется не так заметно, но все же меняется. А уж девчонка…

Им непросто пришлось. Обоим. Переходный возраст, случается, и ангелочков превращает в сущих поганцев, а ангелочком, как очень быстро понял Дитц, его приемная дочь не была.

Она хотела перемен – и изо всех сил сопротивлялась им. Боялась всего подряд – и боролась со страхом посредством нелепых выходок. Слушала, что ей говорят, понимающе кивала, никогда не спорила – и частенько поступала по-своему. Почти патологическая привязанность к приемному отцу переплеталась с недоверием к нему же. Доходящее до покорности послушание соседствовало с явными и тайными попытками нащупать слабину и сесть на шею. Прикрикнешь – втягивает голову в плечи и плачет. Смягчишься – начинает дерзить. Поначалу у Конрада просто опускались руки.

Он даже подумывал обратиться за советом к психологу, хотя терпеть не мог мозголазов. Помог – почти случайно – Бронислав Стефанидес, рассказавший Дитцу кое-что о жизни девочки в родной семье.

Когда она появилась на свет, папаша Кронберг был безмерно горд: «„двойной топаз“ Зель-Гар» появлялся очень редко, не в каждом семействе и не в каждом поколении прайда. Разумеется, Кристоф изо всех сил задирал нос перед соседями. Задирал до тех пор, пока у дочери не сменился первый зуб. Зуб сменился, а «Зов» не пришел. Надежда семьи оказалась никчёмой, а Кронберг стал посмешищем. Надо ли говорить, кого он обвинил в этом?!

С матерью Ланы, Галиной Ордоньес, Кронберг немедленно развелся, и та ушла, в соответствии с законом забрав с собой тех из своих детей, кого сочла нужным. Лана в их число не попала. Как и младшие, еще не вошедшие в возраст «Зова», дети: Галина, должно быть, решила не рисковать. Впоследствии оставшиеся «услышали Зов», но предательства матери единоутробной сестре так и не простили.

Кстати, именно уход Галины послужил причиной того, что на разборку по поводу права собственности на Лану Кронберг позвал приятелей-собутыльников. В отличие от того же Стефанидеса у него попросту не было сейчас взрослых сыновей.

– Видишь ли, Конрад, – говорил Бронислав как-то вечером, примерно через пару месяцев после их первой встречи. Они довольно быстро перешли на «ты»: глупо было бы разводить политесы. – С Тимом все было ясно с самого рождения. А Лане не повезло дважды. Мало того, что не такая как все – так это еще и поняли не сразу. Конечно, она боится перемен, в её жизни они уже были. И до встречи с тобой все, как на подбор, скверные. Случись ей родиться в образованной или хотя бы не слишком зашоренной семье… говорю же, не повезло. Я пытался объяснить Кронбергу, но…

– Объяснить – что? – Лана с Тимом были отправлены на пробежку, и старшие могли поговорить без посторонних ушей, чем и решил воспользоваться Конрад.

– Знаешь, об этом не принято вспоминать, но когда-то все мы были такими, как Лана и Тим. Первый «Зов» был зафиксирован уже на Алайе, после восстания. Считается, что это проявление мутации, следствие того, что наши предки работали на шахтах трансуранидов. Процесс пошел лавинообразно, связь между сменой зубов и «Зовом» заметили очень быстро… и несколько поколений спустя уже забыли, что может быть по-другому. Забыли потому, что на протяжении столетий «Зов» слышали все.

– А дальше? – тихо спросил Дитц.

Солнце садилось, тени стремительно удлинялись, от прогретой за день земли веяло теплом. Глаза Бронислава смотрели куда-то вдаль, голос звучал глухо.

– А дальше случилось то, что и должно было случиться. Конрад, моя семья разводит скот давно. Очень давно. И чего я не знаю о близкородственном скрещивании, того и знать не стоит. Когда наших предков привезли на Алайю, их было мало. А потом стало еще меньше, многие погибли на шахтах в первый же год. Всё-таки они были не слишком умны – тогда. В общем, для создания нормальной популяции оставшихся в живых не хватило. Браки между родственниками были неизбежны, особенно если учесть, что двойня у мринов норма, а тройня – обыденность. И девочек у нас рождается больше, чем мальчиков, так что полигамия неминуема.

Конрад знал, что у Стефанидеса семь сыновей и одиннадцать дочерей, но посмотреть на проблему с точки зрения заключения браков и рождения потомства ему в голову не приходило. А Бронислав продолжал:

– Рано или поздно должны были начаться неприятности. Какое-то время – довольно долгое – за процессом размножения следили сотрудники купившей мринов корпорации, держа появление потомства под строгим контролем. У подобранных для воспроизводства пар не было права голоса, неполноценным детям не просто не давали вырасти – им не позволяли родиться. Искусственный отбор в чистом виде. Следует также помнить о том, что Отцы применяли для эксперимента исключительный материал, в частности, собственные гены. Да еще и мутации. Да еще и вливание крови «вулгов» после восстания. Как показала практика – недостаточное. Но сначала этого не поняли, а затем зациклились на собственной исключительности. Запущенный Отцами и отлаженный после них, механизм работал даже после того, как пришла долгожданная свобода. Работал много лет, но однажды забуксовал. Свобода – странное дерево, Конрад. Не все его плоды бывают сладкими. Галине Ордоньес не стоило иметь детей от Кристофа Кронберга. От Винсента стоило, а от Кристофа – нет. Со старшими прокатило, и с младшими – тоже, даже с близнецом Ланы, а вот на ней самой произошел сбой. В этом нет ни унции её вины, но девчонку замордовали до такой степени, что… трудно тебе придется, помяни мое слово.

– Ладно, – проворчал Дитц, вставая и прислушиваясь. За распадком громыхал лай Руди: детишки возвращались. – Разберёмся.


Впрочем, это был далеко не самый трудный из новобранцев Зверюги Дитца. И старый сержант не просто знал способ ввести ситуацию в рамки, но давно опробовал его и отточил почти до идеала. Всё просто. Меньше свободного времени – меньше дури в голове. Так что как только Лана немного окрепла, Конрад начал нагружать её, с каждым днём всё больше. Учёба в школе, помощь по хозяйству, ежедневные тренировки… бывало, она едва доползала до постели.

С учёбой, кстати, не все выходило гладко. Никто особенно не следил за успеваемостью никчёмы – зачем? Да и сама Лана особенно не старалась – зачем, опять же? Теперь, когда она сделалась свободной дочерью свободного человека, спрос стал совсем другим. Пришлось Дитцу напрягать мозги, растолковывая то, что сам он успел основательно подзабыть. А ведь девчонке следовало не только наверстывать упущенное и усваивать новое, но и отбиваться от тех, кому не понравилось изменение её социального статуса. И таких было до чёрта. В первую голову усердствовали биологические братья и сёстры.

Порой из занимаемой девочкой комнаты доносился по ночам жалобное поскуливание. Услышав его (микрофон располагался над притолокой комнаты девочки, приемник – рядом с кроватью чутко спавшего сержанта), Конрад, ни слова не говоря, заходил к дочери. Делал массаж, разминая натруженные мышцы. Просто гладил по голове, бормоча утешительную чепуху. Однажды она перестала вздрагивать и замирать при звуке приближающихся шагов, и это было первое очко, которое Зверюга Дитц занёс на свой счёт.

Вечерами – ласковый отец, днём он был суровым наставником. Сержант… далее – по тексту. И результаты не замедлили проявиться. Сначала крохотные, почти незаметные, однако Конраду было не впервой раздувать тлеющие угли. Лане по-прежнему доставалось от сверстников, но отставной легионер изо дня в день ободрял, объяснял, показывал. Терпение и труд перетирали слабость и неуклюжесть, страх и неуверенность.

И настал день, когда Лана вернулась из школы с очередным фингалом и полуоторванным рукавом. Вернулась, остановилась в дверях и с насквозь фальшивым безразличием сообщила: «Лукас огрёб». А увидев торжествующую улыбку приёмного отца, принялась взахлёб рассказывать, что и как она сделала. Металась по комнате, демонстрировала диспозицию и свои действия, тараторила (что ей, обычно немногословной, было совершенно несвойственно)… еле угомонилась. И когда все-таки заснула, Конрад церемонно чокнулся с зеркалом: дело пошло!

А там и Тим поверил в себя. В мальчишке начала проявляться здоровая агрессивность, он перестал надеяться на родственников, и однажды встал рядом с Ланой. Формально детишки тогда проиграли, но победа их противников оказалась насквозь пирровой.

Окрыленные успехом ребята скалили зубы, и Дитцу пришлось даже закатить им изрядную лекцию о разнице между самоуверенностью и уверенностью в себе. И о том, чем жёсткость отличается от жестокости. Превращать дочь и её друга в отморозков он не собирался. Точнее, собирался, и многое делал для этого превращения, но отморозки бывают разные.

Вот, к примеру. Не далее, как вчера, он отправил мелочь на охоту. За гусем. Рождество у нас, в конце концов, или что? Озеро, кстати, было новым. Рукотворным.

Старое, на берегу которого Конрад подобрал Лану, располагалось слишком близко от участка Кронберга. Пакостить по-крупному Кристоф не решался, но птицу постоянно распугивали, в воде обнаружилась какая-то гадость… можно навесить камеры (что Дитц и проделал с новым озером), но как успеешь что-то предпринять, если от дома до озера куда дальше, чем от озера до границы? Не устанавливать же дистанционно управляемый стрелковый комплекс, в самом-то деле. Вопрос даже не в цене оборудования. По кому палить? По умирающим от зависти к сестре сорванцам, настропалённым папашкой-промокашкой?

Спасибо Стефанидесу, помог с выбором места для озера, а его старшие – с углублением и расширением небольшой естественной котловины. Что значит – большая семья и наличие у этой семьи нужной техники! Полдня и готово!

Вызванный из Лазарева подрядчик пробурил скважину прямо в центре будущего водоема, пульт управления подачей воды находился в доме Дитца. Тут уж возможность диверсии была сведена к минимуму: плавать, а тем более нырять мрины не любили.

В воду напустили подходящие водоросли и (для комплекта) каких-то мелких беспозвоночных, рекомендованных Брониславом. Берега засеяли кормовыми травами. В планы Конрада входило по прошествии времени и рыбу развести, чтобы уж использовать водоём по полной программе, но делать это следовало чуть позже. Когда устоится свежесозданная экосистема.

В общем, гусям понравилось. На новом озере их было даже больше, чем на старом. Случалось, конечно, что их гоняли и здесь: Конрад учил «молодежь» плавать, нырять и задерживать дыхание. «Никогда не знаешь, что и когда пригодится!» – повторял он, а юные подопечные лезли из кожи вон, лишь бы доказать, что достойны своего наставника.

И у Ланы, и у Тима имелись уже собственные арбалеты, курс скрытного перемещения по пересеченной местности они в первом приближении усвоили… но такого результата Дитц не ожидал.

Отсутствовали они довольно долго, Конрад даже начал волноваться. Проверил камеры… пусто. То ли еще не дошли (с чего бы?), то ли уже ушли. Правда, с детьми отправился Руди, а это давало некоторую уверенность в благополучном исходе если не всего предприятия, то хотя бы его части. Когда же ребята вернулись…

Каждый из них нёс по гусю. Третьего, изрядно помятого, тащил в зубах донельзя довольный собой пес. Как немедленно выяснилось, двух птиц они подстрелили сразу же. Потом потревоженная стая начала взлетать, но Тим успел перезарядить арбалет, и третий гусь был подбит в тот момент, когда уже поднялся в воздух.

Выстрел оказался не особенно удачным, пришлось ловить подранка в разлившемся по случаю зимних дождей озере. И ведь поймали же! Вымокли и перемазались с ног до головы, все трое, продрогли как последние цуцики, но результат был налицо.

Двух гусей, которых упромыслил Тим, Дитц торжественно вручил мальчишке с наказом отдать матери. Ему, что уж греха таить, хотелось продемонстрировать Стефанидесам, что обучение паренька сулит не только расходы в виде исправно поставляемой провизии, но и некоторый прибыток.

Тим укатил, сияющий как пряжка ремня парадного мундира.

А потом, уже ближе к ночи, с Конрадом связалась Беттина, и где-то на самом дне восторженной скороговорки – сын стал добытчиком! – отставной сержант услышал слезы.

Услышал, но промолчал.


А вот Бронислав Стефанидес, судя по всему, молчать не собирался. Уж звук двигателя его машины Конрад в силу постоянной практики давненько научился узнавать. Сейчас, заслышав далекий ещё рокот, он не сомневался, что в гости пожаловал отец Тима. И не ошибся.

Знакомый пикап легко одолел раскисший от дождя пологий подъём. Из его кузова торчала нога мясной туши, судя по размерам – бараньей. Или даже две ноги. Толком вытаращить глаза Конрад не успел: выскочивший из машины Бронислав решительно махнул рукой: «Что стоишь? Помогай!» и устремился к кузову.

– Слав, ты сдурел! – откровенно заявил сержант. Мринг он за год вполне освоил – некоторые понятия и определения Лана физически не могла высказать на интерлингве. Пришлось приспосабливаться. – Что ты творишь? Нам этого за месяц не съесть!

– Ничего, – пропыхтел Бронислав, извлекая примостившийся по соседству с действительно цельной тушей объемистый бочонок, – с Руди поделитесь. Верно я говорю, собакин?

Если судить по превратившемуся в размытый круг хвосту, с идеей делёжки пес был согласен целиком и полностью.

Дитц пожал плечами и принялся таскать в дом всё, что выгружал Стефанидес. Нет, это уже ни в какие ворота не лезет! Целый баран. Огромный ящик, забитый молочными флягами. Головка сыра, сметана, творог… домашний хлеб и какие-то печенюшки, не иначе – привет от Беттины… пакет с колбасами и сосисками… свежие и маринованные овощи… корзинки с тепличными ягодами, запредельно дорогими сейчас, в конце зимы… соседи что, ещё и грибы выращивают?! Ну, Бронислав!

– Конни, перестань, – отец Тима с немыслимым для вулга комфортом разместился на ограждении террасы, заняв горизонтальное положение на узком брусе. Нет, вы на него поглядите: мало того, что не падает, так ему ещё и удобно! – Во-первых, у тебя сегодня праздник, я прав? Рождество и всё такое…

– А во-вторых?

Знающий по опыту, что пытаться переспорить хоть мрина, хоть кота суть одно и то же, то есть занятие абсолютно бесперспективное, Конрад расположился в плетёном кресле и забросил в рот кубик мяты. Брикет он обнаружил утром, в висящем над плитой кривовато, но старательно вышитом чулке.

«Ты же не христианка?» – спросил он собирающуюся в школу дочку, делающую вид, что ничего особенного не происходит. «Нет. Но ты – христианин. Весёлого Рождества, па!», – невозмутимо ответила она и вдруг коротко прижалась к приёмному отцу и, привстав на цыпочки, потёрлась лбом о его плечо. Лана ластилась очень редко, тем ценнее был для Дитца каждый такой момент.

– Во-вторых… мы – фермеры. Выращивать еду для нас обычное дело. Добывать – совсем другой коленкор. Да, мы отстреливаем хищников и вредителей, но на моей памяти ни один Стефанидес не охотился ради пищи. Вчера Тим перешёл в совершенно новую категорию. Перешёл благодаря тебе. Видел бы ты, что творилось! Этих гусей готовы были с перьями сожрать, чуть не передрались: каждому казалось, что у соседа кусок больше!

Конрад неопределенно усмехнулся. Его (их) собственный гусь, старательно ощипанный, был обварен, натёрт солью и травами и дожидался своего часа в подвале. А эти, выходит, сразу слопали? Не приготовив толком? Ну-ну…

С другой же стороны – лестно, что уж там. И мальчишке на пользу. Признание семьи…

Сержант совсем уже собрался сказать что-нибудь, в равной степени легкомысленное и уместное, но Стефанидес вдруг дёрнул ухом (это свойственное мринам движение всегда завораживало Дитца) и насторожился.

– У тебя гости, Конрад.

– Н-да? – сам хозяин дома пока ничего не слышал, но на мринов по части засечь чужака положиться можно было без раздумий. Даже у Руди слух не такой острый, что уж говорить о пожилом вулге?

– Ну, или кто-то заблудился. Но вряд ли. Вполне целенаправленно движется. Хотя и новичок. Машина хорошая, а вот местности не знает.

Теперь и отставной легионер вычленил в шелесте дождя приближающийся гул. И чем-то таким родным вдруг повеяло от этого звука, что губы старого вояки сами собой начали расплываться в улыбке.

Кто бы ни заявился на участок Зверюги Дитца, передвигался этот «кто-то» на «Саламандре», тяжелой, но при этом вёрткой машине, используемой Легионом. Что, уже и до Лазарева добрались, черти? Нет, в Даркстоне вербовочный пункт был, причем уже несколько лет, как и ещё в паре городов. Однако, что эти ребята (а кстати, кто конкретно?) забыли в Округе Зель-Гар?! Ладно, вот сейчас всё и выясним…

Похожая на тень «Саламандра» вынырнула из пелены мороси, окутавшей вельд, и остановилась у подножия холма. Двигатель стих, камуфляжная раскраска побледнела, и машина стала нейтрально-серой там, где не была забрызгана грязью от проселочной дороги. Какое-то время ничего не происходило, потом открылась водительская дверца, и наружу выбрался человек. Не слишком высокий, крепко сбитый. Чернокожий. С такой же, как у Дитца стрижкой: полоса полудюймового ежика шириной в ладонь от лба к затылку, а весь остальной череп выбрит до глянца.

Выбрался, да так и стоял, прижимая левым локтем к боку продолговатую коробку, перевязанную красно-зеленой рождественской лентой.

– Ха! – громыхнул Дитц, минуты две назад покинувший кресло. Нижнюю ступеньку крыльца навес террасы не защищал, но вот теперь-то старшего сержанта дождь ни капельки не беспокоил. – Ха! Ты зачем в такую даль забрался?! Пейзажем любоваться? Или птичек считать? А ну, бегом марш!

И человек вдруг сорвался с места и почти мгновенно оказался рядом с крыльцом. Двигался он, как не преминул заметить Бронислав, так же, как в последнее время старался бегать Тим: легко, мягко, для вулга – практически беззвучно. Словно не касаясь земли, а стелясь над ней, как стелется туман. Добежал, развернул плечи, щёлкнул каблуками:

– Сэр, майор Рипли, сэр! Представляюсь по случаю…

– Да пошёл ты! – прохрипел Конрад и сграбастал нежданного гостя. Коробка, стукнувшая сержанта между лопаток, выразительно булькнула. – Выпендриваться он будет!


Самому себе Ловкач Рипли был обязан чином майора. Зверюге Дитцу – тем, что стал офицером. И ещё тем, что вообще дожил до поступления в офицерскую школу Галактического Легиона. Обязан как минимум дважды. Точнее, сам он насчитывал три случая, сержант в свое время со скрипом и оговорками соглашался на один, приходилось пользоваться средним арифметическим.

Сегодня майор Рипли приехал, чтобы снова стать должником. Серьезным должником. И, уж конечно, рассчитывал, что удастся поговорить с глазу на глаз.

Впрочем, чернявый зеленоглазый дядька с польским именем и греческой фамилией (Алайя!), представленный Дитцем как сосед, оказался мрином понимающим и откланялся очень быстро. Попросил хозяина дома «гнать Тима домой сразу, как появится!» и умчался.

Сержант и его гость остались вдвоём и теперь, уйдя с дождя под крышу, с удовольствием разглядывали друг друга. Первые приветствия остались позади, и бывшие сослуживцы не спешили начинать разговор: успеется ещё. Наконец Дитц хлопнул Рипли по плечу и добродушно буркнул: «Пошли в дом». Огромный пес, с заметной неохотой согласившийся считать майора «своим», показывал дорогу.

Небольшая прихожая понравилась майору сразу. Слева от входной двери, если стоять к ней спиной, располагались крючки для одежды и обширная низкая стойка, заполненная ботинками и домашними мокасинами из мягчайшей кожи. Мокасины были разных размеров, и это наводило на мысль, что не таким уж затворником живет Зверюга Дитц.

Стена справа косвенно подтверждала этот вывод: её сплошным ковром покрывал самый разнообразный тренировочный инвентарь. Отдельно, на почетном месте, висели три спаты, предназначенные для спарринга: одна побольше и две поменьше. Тут же вспомнился высокий навес рядом с домом, под которым были вкопаны брусья и турник. Основательные такие, выглаженные ладонями до блеска. Подумав, что истинная цель приезда сюда представляется вполне достижимой, Рипли повеселел, переобулся, повесил куртку на свободный крюк и прошел в комнату.

И тут же был вынужден признать, что, вероятно, поторопился с заключениями. Потому что чисто прибранная помесь кухни и гостиной выглядела по-семейному обжитой. Именно по-семейному, после женитьбы майор научился чувствовать разницу. М-да, может и сорваться… но не будем спешить.

О наличии пусть небольшого, но семейства, говорило все. И кухонный уголок, за прозрачными дверцами шкафчиков которого располагалось слишком много посуды для одного человека. И необъятный диван с несколькими подушками, разложенными таким образом, чтобы двум – да, пожалуй, двум – людям было удобно. И стулья у обеденного стола: двумя явно пользовались постоянно, третьим очень часто и только четвертый стоял для комплекта.

За центральной дверью в глубине помещения, полускрытой лестницей на чердак, располагался, похоже, санитарный блок. Две боковые двери вели, должно быть, в смежные комнаты. И рядом с правой Рипли увидел предмет, наличия которого уж никак нельзя было ожидать в жилище Зверюги Дитца. А вот поди ж ты: на метровой примерно круглой колонке восседала отлитая из темного металла Баст. Макушка статуэтки недвусмысленно поблескивала: должно быть, к ней частенько прикасалась почтительная рука.

– Ты стал бастианином, сержант? – слова слетели с языка прежде, чем майор успел сообразить, что такой вопрос может показаться бестактным.

Дитц, однако, не обиделся. Проследил за взглядом гостя, усмехнулся:

– Не я. Дочка. И не стала, а всегда была. Да ты присаживайся, Джимми, не стой. Как насчет перекусить с дороги и тяпнуть по маленькой? Пока Лана в школе, можно спокойно поговорить. Не скажу, что от неё много шума, но у этого конкретного маленького кувшинчика чертовски большие ушки. А ты ведь по делу приехал. По делу, нечего улыбаться. Я все твои ужимки наперечет знаю. Забыл?

– Такое забудешь, – хмыкнул Рипли, выдвигая тот стул, которым, по его прикидкам, не пользовались никогда.

Зверюга одобрительно кивнул и принялся быстро нарезать копченое мясо. Нож, используемый им для этой благой и вполне мирной цели, майор прекрасно помнил. И глазами помнил, и кожей на кадыке (а не надо было хамить сержанту!), и прочно застрявшей в густом кустарнике и тут же освобожденной рукой. Правда, кроме проклятой лианы нож тогда и предплечье разрезал – по-другому никак не получалось. Зато вовремя выбравшийся из ловушки Ловкач Рипли остался жив, а это дорогого стоит.

Лезвие ножа порядком истончилось за те годы, что они не встречались. Для тяжелой вылазки заслуженный клинок уже, пожалуй, и не годился. Но вот «хлебушка зарезать», как говаривал Майки Рогозин, держащий сейчас кабачок аж на Руби – вполне, вполне.

– Ты всегда обладал хорошим чутьем на выпивку и закуску, – говорил Дитц, быстро заставляя стол тарелками и правильно истолковав картинно вытаращенные глаза Рипли. – Сколько тебя знаю, зависимость прямая: где вкусно, там и Ловкач! Однако, – скомканная обертка с коробки отправилась в мусорный бачок, на столешницу плюхнулись два тяжелых стакана, – для того, чтобы ты организовал вкусноту кому-то еще, должна быть серьезная причина. Особенно для ТАКОЙ вкусноты. Выкладывай.

Майор уже успел отвыкнуть от того сокрушительного впечатления, которое всегда производила на него проницательность сержанта. В сочетании с действительно хорошим знанием всех своих питомцев эффект был ещё тот. Однако молчать не имело никакого практического смысла: Зверюга, если вцепился, зубы уже не разожмёт, так и будет трепать, как терьер крысу. И выпить не даст, а это обидно: виски Рипли привез действительно неплохой.

– Я хотел тебя завербовать.

– ЧТО ты хотел со мной сделать? – горлышко бутылки испуганно дзинькнуло о край стакана.

– Завербовать. Вытащить обратно на службу. Легион ставит базу в окрестностях Лазарева. Тут кое-какие деятели взяли концессию, нас нанимают в качестве охраны. Думаю, ты понимаешь, Конрад, кого пришлют охранять карьеры. В общем, мне нужен толковый старший сержант. Я специально запрос посылал, где ты сейчас, готов был лететь к черту на рога. По связи ты бы меня сразу к черту послал, а при личной встрече… когда узнал, что сержант-инструктор Дитц на Алайе, да еще и в Округе Зель-Гар, решил – судьба.

Успевший слегка переварить новость Конрад уселся за стол, отсалютовал стаканом своему визави, отхлебнул и покачал головой:

– Не судьба, Джимми. Год назад – без проблем, а сейчас не судьба. Я человек семейный.

– Так и я тоже! – Рипли решил, что шансы всё-таки есть, главное – правильно подобрать тон разговора. – Вот, посмотри на моих девочек!

Маленький дисплей развернулся в воздухе, и с него на сержанта вызывающе уставилась девчушка лет восьми. Кожа её была тона на два, а то и три светлее, чем у Рипли. Перевязанные яркими ленточками хвостики торчали в разные стороны, нос-кнопка забавно морщился. Хитрющая улыбка и заметные чёртики в глазах явно достались ей от отца, да и в целом… про таких детей говорят: папаше можно без зеркала бриться!

– Это Эми. А вот она с матерью. Узнаёшь?

Дитц вгляделся и вдруг схватился за голову:

– Безбашня?! Ты женился на…

– Ага, – с усмешкой подтвердил Рипли, довольный произведённым эффектом. – Привет тебе передает. Со мной бы приехала, да с её пузом сейчас лучше туда-сюда не мотаться. Я её в Даркстоне оставил. Здесь-то мы пока на мешках живем. Вот отстроимся, а там и она родит… доктора говорят – парень будет.

– Да вы ж с ней всегда, как кошка с собакой, я вас растаскивать не успевал! – картинка в голове сержанта никак не желала складываться. Ловкач и Безбашня… Безбашня и Ловкач… ну и ну!

– Потому и поженились, – хитро подмигнул майор. – Я когда новое назначение получил, смотрю – какие люди! Да ещё и без охраны! А Безбашня по старой памяти тут же намылилась мне рёбра пересчитать. Хорошо хоть с глазу на глаз. Ну, скрутил я её… не сразу, правда, но скрутил. И как-то так мне вдруг понравилось её в руках держать, что мысли сразу в странном направлении свернули. Ведь не мальчик уже. Однако чую – дело пахнет кислятиной. Она ж не успокоится, а нападение на командира… В общем, втолковал я красотке, что драка с офицером дело подсудное, а с мужем – семейное, так что если она и дальше хочет периодически запихивать меня в лазарет…

Конрад, у которого уже не осталось сил сдерживаться, махнул рукой и расхохотался. Рипли охотно к нему присоединился, и некоторое время мужчины просто смеялись, глядя друг на друга и издавая невнятные восклицания.

– Короче, семья не помеха, – заключил майор, когда они немного успокоились и виски в стаканах перестал плескаться от тряски. – На базе будет совсем неплохо, дети не только у меня, есть и ещё, дневальным это только на пользу… а, Конрад?

Сержант осушил стакан, почесал в затылке, что-то прикидывая, но все-таки решительно покачал головой:

– Нет, Джимми. Соблазнительно, конечно, но нет. У Ланы только-только жизнь в колею вошла.

– Она приёмная? – негромко уточнил Рипли.

– Да. Причем… ты наливай, парень, наливай. История долгая.


– …и уже под утро я подумал: а ведь сегодня Рождество. Время чудес. Так неужели же целого старшего сержанта, пусть и отставного, не хватит, чтобы организовать рождественское чудо для одной-единственной девчонки? Плевать, что она в Христа не верит. Я верю, и этого достаточно. Скажешь, сентиментальный старикан?

Рипли, покусывающий нижнюю губу и непривычно серьезный, достал пачку сигарет и вопросительно приподнял брови.

– На террасе, – кивнул Конрад, и мужчины вышли на воздух.

– Сентиментальный старикан? – негромко повторил майор, усаживаясь и медленно разминая толстую коричневую сигарету. – Нет, Конрад. Знаю, ты привык, что я говорю глупости, но поверь – Ловкач Рипли хоть немного, да поумнел за эти годы. Не уверен, что сделал бы я сам в такой ситуации… но обратно в так называемую семью девочку точно не отдал бы. Какие же сволочи…

Конрад плюхнулся в жалобно скрипнувшее кресло и криво усмехнулся. Насколько Джеймс знал своего сержанта, сейчас будет рассказано что-то ещё похлеще… хотя, казалось бы, хлеще некуда.

– А потом Кронберг захотел её вернуть. Полицию привлек, мразь: дескать, я заставил его продать Лану.

– Решил, что продешевил? – процедил Рипли.

– А он действительно продешевил, – на секунду глаза Конрада стали настолько страшными, что Рипли поёжился. Замеченные им ещё в доме велеречивость и многословность Зверюги были насквозь непривычными, и от этого становилось только неуютнее. – Тут система интересная… в общем, если такие, как Лана, не признанные семьёй, доживают до возраста фертильности, родителям предлагают проявить гражданскую сознательность: стерилизовать, чтобы не размножались. Аборт денег стоит, эвтаназия младенца, если вдруг не уследили, и он всё же родился – тоже. А стерилизация не просто дармовая, за неё платят. Не слишком много, но существенно больше сотни. Кронберг, оказывается, уже договорился, а когда в первый раз ко мне припёрся – забыл, пьянь. Потом проспался, вспомнил, ну и… тут такое шоу было, когда сначала он с дружками и помощником шерифа припожаловал, а потом эти хреновы медики заявились! Уж на что у меня Руди мальчик воспитанный, и то…

Услышавший своё имя пес застучал хвостом по полу террасы.

Майор стиснул зубы так, что перекусил сигаретный фильтр. Сунул окурок в плошку с песком, стоящую на столике между креслами, отплевался и прикурил новую сигарету.

– Почему ты не пристрелил его, сержант? Ну на кой черт таким жить, а?! Я бы…

– Да сглупил я, – досадливо отозвался Конрад, отламывая от брикета очередной кубик мяты. Курить он, похоже, бросил, в плошке окурков не наблюдалось помимо того, который утопил в песке Джеймс. – Не хотел на глазах дочери убивать. А больше Кронберг на мою землю не совался. Пропойца, а в отношении собственной шкуры соображает, паскуда.

– Паскуды всегда соображают, – зло сплюнул майор.

– Именно. Ага! – Дитц одним гибким, плавным движением поднялся на ноги.

Сделал ли он это одновременно с тем, как вытянувшийся в струнку Руди водрузил лапы на ограждение террасы, или секунду спустя, Рипли не отсёк, и разозлился на себя. Виски, конечно, хороший, но надо бы и честь знать!

– Вот сейчас и познакомишься, – ухмыльнулся сержант. – Посмотришь, чему я девчонку успел научить.

Из-за холма вынырнул ярко-красный (кажется; под потеками грязи не очень-то разберёшь) скутер. Мокрая земля была ему нипочем, и через минуту оба седока спрыгнули у крыльца. Большие очки, каскетки поверх капюшонов изрядно загвазданных непромокаемых комбинезонов, школьные рюкзаки за плечами… майор не сразу понял, кто есть кто. Однако сообразил довольно быстро, стоило очкам сдвинуться вверх.

Водитель мог быть только девчонкой: худощавой (чтобы не сказать худой), чуть нескладной, явно рвущейся вырасти: из одежды, из скутера, из окружающего пространства. Настороженной.

Пассажир, коренастый мальчишка, являл собой образец дружелюбия и довольства миром и собственной персоной. Ни черта он не боялся, в отличие от девочки. Эта держалась так, словно в любой момент готова ударить – или удрать. Что же с тобой сделали, маленькая, что ты за полный земной год не отошла? Впрочем, Ловкач уже знал – что. Знал. И понимал теперь Зверюгу Дитца. Он и раньше его понимал, а сейчас, когда увидел этого опасливого зверька…

– Так, салаги! – рявкнул отставной сержант. – Стоять смирно, вести себя прилично, помнить божий страх! К нам заглянул на огонек не кто-нибудь, а Джеймс Рипли! Джимми, это моя дочь Лана и её друг Тим Стефанидес. С его отцом ты уже знаком.

– Лана! – протянул руку майор. – Тим! Наслышан. Рад личному знакомству.

Ладошки подростков были крепкими (ну да, турник и брусья, конечно!), костяшки говорили опытному глазу о многократных отжиманиях на кулаках.

– Тим, тренировки сегодня не будет. Отец тебя ждёт.

– Вас понял, сержант! – вытянулся парнишка. – Пока, Лана, до завтра!


Когда девчонка сняла в прихожей комбинезон, Рипли мысленно присвистнул: такого он еще не видел. Никогда. Глаза разного цвета (вертикальные зрачки не в счёт) и у обычных людей встречаются, хоть и редко. А вот такие волосы – нет. Их было примерно поровну: темно-рыжих в красноту, золотистых и цвета заварного крема. И все три оттенка словно светились изнутри. Ни один парикмахер не смог бы создать подобный шедевр, разве что окрашивал бы каждый волос по отдельности. Да уж, любая модница пары лет жизни не пожалела бы ради такого… а дочке Конрада наплевать. Собрала в хвост и на том успокоилась.

На левой ушной раковине поблескивало широкое кольцо цвета черненого серебра. Похоже, Зверюга обеспечил дочери коммуникационный комплект, используемый в качестве экипировки бойцами Легиона. Где его раздобыл притворяющийся сейчас сугубым штатским старый чёрт, Ловкач не знал. Да, по правде сказать, и не хотел. Чего он хотел, так это рассмотреть девчонку повнимательнее. Но как это сделать, не пялясь совсем уж неприличным образом, Рипли не имел ни малейшего представления.

А вот Лану вопросы приличий не волновали совершенно. Бросив косой взгляд исподтишка, майор обнаружил, что его беззастенчиво разглядывают. Заметил это и Дитц.

– Что скажешь, Лана? У тебя было достаточно времени.

– Легионер. Офицер. Твой.

Отрекомендованный таким образом Рипли присел на краешек стола и слегка склонил голову набок:

– Ну, легионер – понятно, – провел он рукой от лба к затылку. – Почему офицер?

Губы Ланы тронула улыбка с явным привкусом превосходства. Она слегка встряхнулась, и вдруг стала словно выше ростом. Плечи, такие узкие только что, сейчас, пожалуй, прошли бы не во всякую дверь. Острый подбородок приподнялся. Нижняя челюсть выдвинулась вперед, тяжелея на глазах. Светлая кожа, рыжие волосы, юное треугольное личико… какая, в сущности, разница?! На Джеймса Рипли, властно сощурив разноцветные глаза, смотрел он сам.

Майор понимал, что это всего лишь иллюзия, но она была реальной до мурашек, ползущих по коже. Впору перекреститься.

Положение спас Дитц, правой рукой хлопнувший по плечу бывшего сослуживца, а левой слегка дернувший дочь за ухо:

– Хватит, Лана! Мы всё поняли. Осанка, манера держать голову, смотреть… да?

– Да, па.

– А почему мой?

– Джимми, – пожала плечами девчонка, снова ставшая обыкновенным подростком. – Ты сержант, он офицер. И всё равно Джимми.

– Однако! – покрутил головой Рипли. – Скорость соображения меня определенно радует. Как и наблюдательность.

– А то! – приосанился хозяин дома. – Погоди, это только начало!

Начало… это слово не давало майору покоя весь остаток дня. Начало чего?

По всему выходило, что Конрад относится к Лане не столько как к дочери, сколько как к новобранцу. Новобранцу, которого следует подготовить наилучшим образом. У Рипли возникло серьезнейшее подозрение, что конечная цель подготовки – служба в Легионе. Интересный выбор жизненного пути для девочки. Неординарный. И определенно не её собственный. Вернее, возможно, что её – но под активным влиянием приёмного отца. Зачем?

– Зачем? – негромко переспросил Дитц, когда, уже в темноте, они спустились к «Саламандре». – Затем, что здесь, на Алайе, у Ланы есть прошлое и нет будущего. А в Легионе прошлого нет ни у кого, а будущее имеется у любого, кто возьмёт на себя труд извлечь голову из задницы. Некоторые головы, конечно, приходится извлекать за уши…

Под многозначительным взглядом сержанта майор картинно потупился, делая вид, что смущен. Когда-то Зверюга Дитц вытащил Ловкача Рипли из полицейского участка. Вытащил весьма оригинальным способом: когда оборзевшие полисы отказались отдавать бойца его командиру, Дитц, не говоря худого слова, попросту пригнал к участку два бронетранспортера. Разумеется, представитель военной прокуратуры тоже присутствовал, но не он впечатлил зарвавшихся копов. Хотя этих последних вполне можно было понять: когда бордель, отказавшийся обслужить легионеров, берут штурмом по всем правилам военного искусства…

Операцию спланировал и командовал ею тогда еще рядовой Рипли. У Зверюги Дитца, по его собственным словам, было два варианта действий: продолжить вразумлять засранца самому или спихнуть эту головную боль кому-то ещё. Сержант предпочёл второй способ. Рекомендация направить рядового Рипли в офицерскую школу, подкрепленная копией полицейского рапорта, ушла наверх и была учтена при определении дальнейшей судьбы Ловкача. Что ж, никто и никогда не обвинял Легион в тривиальности решений при работе с личным составом…

– Вот что, Джимми. Перебираться на базу я не стану, ты это уже понял. Но ты в любой момент можешь обратиться ко мне за советом.

– Тебе что-то нужно? – проницательно прищурился майор.

– Среди твоих обормотов нет ли случайно приличных «клинков»?

Рипли скрестил руки на груди и слегка склонил голову набок. Вопрос был не из простых.

– Сейчас, пожалуй, нет. «Клинки» – редкость… кому я это говорю? Но и базы еще нет, кто знает…

– Если вдруг найдется, свистни, не сочти за труд. Я вполне способен поставить руку Тиму. Но вот Лане – вряд ли. Базовые навыки я ей дать могу, но не более того. Не мне гранить этот камешек.

– Договорились. Если вдруг что – ты узнаешь первым, сержант.


Лане и Тиму сравнялось семь лет Алайи, когда на базе Лазарев объявился Альберто Силва.

* * *
«Вот он и настал – великий день. День, когда проект перешел из фазы эксперимента в производственную. Сегодня первые наши дети, доработанные в соответствии со всеми промежуточными результатами, покинули инкубаторы.

Пятьдесят минервари, пятьдесят дианари и четыреста марсари. Тысяча сто церерари ждут своего часа, их срок придет через полгода. Волнуюсь ли я? Странный вопрос. И в то же время уместный, поскольку то, что я испытываю – не волнение. Это страх. Я боюсь не за себя. Меня страшит судьба самого проекта.

Венерари так и не пошли в серию. Спонсоры проекта заявили, что новые миры нуждаются в уме и силе, а красота подождёт. Санчес… Санчес сломался. Весь последний год он высказывал всё больше сомнений в том, имеем ли мы право вот так вмешиваться в замысел Создателя. Отказ воплотить то, на что он потратил восемь лет своей жизни, подкосил его окончательно. И всё же – монастырь? Не понимаю. Хотя…

Порой мне кажется, что мы – преступники. И те, кто с пеной у рта называют нас „реинкарнациями доктора Менгеле“, правы на все сто. Что мы творим… если бы я верил в бога, то не сомневался бы в том, что меня – всех нас – ждёт ад. Мы – грабители. Агенты наших нанимателей перерыли все существующие банки тканей в поисках подходящих образцов. И те, чей генетический материал мы использовали, не знают об этом. От них не останется даже имён, мы даем детям имена и фамилии, наугад используя телефонный справочник. Но все же замысел претворяется в жизнь. Претворяется ценой безжалостной выбраковки некачественных прототипов. Мы – убийцы, это следует признать.

Те, кто финансирует наш проект, не хотят ждать. Им нужны результаты, нужны немедленно. Поступило категорическое требование ускорить рост детей, чтобы они стали работоспособными как можно раньше. Все попытки объяснить опасность подобного подхода разбиваются о деловую составляющую. Быстрее, еще быстрее! Они не слышат, когда я говорю о необходимости дать мозгу возможность повзрослеть, о том, что мы сознательно – сознательно! – не взяли от кошачьих скорость роста. Можно быстро получить взрослое тело, но взрослый мозг?

Ли тоже обеспокоен, хотя по его каменной физиономии этого и не скажешь. Поль Гарнье легкомыслен как всегда, но и ему, похоже, не по себе. Ройтман и Джонсон просто злятся. А я… я – боюсь».

Из дневника профессора В. Зельдина.


«Эксперимент признан провалившимся, финансирование закрыто. Средний IQ семьдесят… а я ведь предупреждал. Жалкое оправдание.

Завтра их продадут. Всех. Я не хочу на это смотреть. И не буду. Никто из нас не будет. Некому смотреть. Гарнье разбился насмерть. Ройтман ушел на яхте в шторм. Джонсон запустил рак. Ли тоже, в общем-то, нет – ранний Альцгеймер… Санчес вряд ли даже услышит о торгах в своем монастыре.

Я остался один и не смогу выдержать этот кошмар. Слабость? Пусть. Сегодня мне опять снилась Баст. Она усмехалась. Должно быть, я действительно смешон: жалкий человечишка, вообразивший себя Богом.

И все же в этот день, который, я решил, станет последним в жизни Валентина Зельдина, я надеюсь. Надеюсь, что однажды искра разума в глазах наших детей вспыхнет полноценным светом. И, быть может, они найдут в себе достаточно сил и милосердия, чтобы простить своих отцов».

Из предсмертной записки профессора В. Зельдина.

Глава 4

– Бараны ластоногие! Почему, ну почему Господь не дал вам мозгов?! Жопорукие кретины!

Альберто Силва пребывал в состоянии бешенства. Тихо беситься он не умел, поэтому его темпераментный рык был слышен далеко за пределами тренировочной площадки.

– Что значит – зачем?! А зачем ты дышишь? Уж лучше бы не дышал, хоть на удобрение сгодился бы!

Не нами заведено и, даст Бог, не на нас закончится: тот, кто умеет больше, учит тех, кто умеет меньше. Не важно, кто умелец, рядовой или генерал. И кто ученик, тоже без разницы. Не самое первое правило Легиона, но в десятку входит. Факт.

Альберто «Шрам» Силва был из тех, кого называли «клинками». Мастерами фехтования. И для него короткий меч был отнюдь не принадлежностью парадной формы. Особенно если учесть, что форму он впервые в жизни надел всего несколько месяцев назад.

Худо-бедно управляться со спатой умели все легионеры, потому что есть места, где стрельба прямо противопоказана. Поди-ка постреляй в двигательном отсеке корабля. Или на складе кислорода. Или рядом с баками жидкого топлива для старта и торможения. Бронированные емкости хороши на грунте, а в трюмах каждая унция веса на счету. А уж сколько бед при неудачном выстреле способны натворить пуля, луч или сгусток плазмы, скажем, в рубке… А есть еще планетки веселые, с метановой атмосферой, и кто сказал, что людей там не бывает и люди эти друг другу в глотку не вцепляются?

Проблема заключалась именно в «худо-бедно». В «худо-бедно» и откровенном нежелании большинства легионеров повышать свою квалификацию во владении столь архаичным оружием. Конечно, приказ есть приказ, сказано лежать – лежим, сказано бежать – бежим…

Кроме того, толковые наставники в Легионе попадались не слишком часто. «Клинки» встречались, как правило, среди авантюристов всех мастей. Армейская дисциплина Легиона такой публике была нужна, как собаке пятая нога. Да и жалованье, выплачиваемое здесь, не шло ни в какое сравнение с теми суммами, которые были готовы отвалить за обучение своих команд капитаны «джентлей»[3].

Случались, разумеется, исключения. И одним из них некоторое время назад стал Альберто Силва.

«Джентлем» он не был. Ну, как правило. Мало ли, что случалось в молодости? Сейчас Шрам являлся законопослушным гражданином. Опять же, как правило. Во всяком случае, на деятельность «искателей» правительства большинства планет смотрели сквозь пальцы.

Несмотря на все принимаемые меры безопасности, космические перелеты по-прежнему оставались лотереей. Повезёт? Не повезёт?

Ни один капитан корабля, стартовавший от планеты, её спутника или космической станции, не мог быть уверен, что благополучно достигнет точки финиша. Случалось, и не достигали. Вылезшие в ходе полета неисправности оборудования; «джентли»; неизвестные, непонятно откуда взявшиеся болезни… бунт на борту, наконец. Да и вообще в Космосе хватало такого, о чём рвущиеся «обогнуть мыс Горн» люди не имели ни малейшего представления.

Кто-то успевал подать сигнал бедствия, кому-то судьба не отмеряла и этого. Спасательные службы и патрули были далеко не так многочисленны, как хотелось бы. И в пространстве рыскала немаленькая армия «искателей». Рыскала в поисках погибших кораблей и разного рода артефактов, порой обнаруживаемых на планетах, неинтересных людям, но, похоже, интересных кому-то еще. Кому? А так ли это важно? Схватить, благополучно унести ноги и добраться туда, где можно сбыть найденное – вот и вся нехитрая схема, по которой действовали «искатели».

Разумеется, конкуренция была нешуточной. И какое-то время назад Аль Силва нарвался на подставу столь нехитрую, что и вспомнить стыдно. Такие ловушки удавалось обходить, из таких передряг выбираться! А тут – сплоховал. Старость, что ли? Да какая, к дьяволу, старость, едва полтинник разменял!

Так или иначе, Шраму потребовалось место, где можно отсидеться. И Легион как нельзя лучше подходил для решения данной задачи. Трёхлетний контракт, как и унизительное положение рядового – пустяки, когда речь идет о целости шкуры. А там, глядишь, всё и устаканится. Разумеется, служба – не синекура, тут тоже могут голову оторвать. Зато сволочи О’Доннеллу она с гарантией не достанется, а уже одно это заметно улучшает соотношение цен овчинки и выделки. Даже если учесть, что спокойно жить точно не дадут, обязательно учеников пристроят…

Естественно, как только майор Рипли, командовавший базой «Лазарев», узнал, что у него теперь есть «клинок», на Силву навесили обучение остальных легионеров. И не менее естественно, что подавляющее большинство не проявляло не только способностей, но и желания учиться.

– Всё! Тренировка окончена! Ф-фух… Господи, чем я тебя прогневил?


Шрам вытер бисеринки пота, проступившие на смуглом лице, и сделал вид, что только сейчас заметил людей, наблюдавших за тренировкой. Срисовал-то он их сразу, как подошли, но прерываться и не подумал. Будь что-то срочное, майор Рипли деликатничать не стал бы. А раз стоит и смотрит – пусть стоит дальше. В конце концов, рядовой Силва не груши околачивает, а делом занят. Причем не абы каким, а тем, которое ему как раз господин майор поручить изволили.

Рядом с майором стояла на редкость занятная троица.

Могучий мужик с изрезанными морщинами лицом, на голову выше Рипли, мог похвастать плечами, даже более широкими, чем у командующего базой. Определить, какого цвета были его волосы в молодости, не представлялось возможным: уставный ежик Легиона сверкал серебром.

Слева и чуть сзади от этого колоритнейшего персонажа наблюдались два подростка, причем один определенно был девчонкой: искрометно-рыжей, худощавой, гибкой даже на вид. Второй, уже начавший раздаваться в плечах парнишка, выглядел так, словно вот только что вырос из обожженной солнцем земли округа Зель-Гар. Ребята негромко, но ожесточенно спорили, однако при приближении Силвы затихли и с почтением, явственно заметным даже сквозь непроницаемо-черные очки, уставились на «клинка».

– Глухо, Силва? – усмехнулся майор.

– Как в спаскапсуле, сэр, – поморщился Шрам. В сочетании с профилем, над которым поработали конкистадоры, майя (возможно) и чьи-то кулаки (наверняка), гримаса смотрелась устрашающе, но что поделать? – Насильно мил не будешь… а они не хотят. Даже те немногие, кто хоть что-то может.

– Что ж… бывает. Надо продолжать, глядишь, удастся переломить. Ладно, это потом. Познакомься с сержантом-инструктором Дитцем, Силва. Если я не устраиваю тебя, как командир, все претензии – ему. Это он когда-то выпихнул меня в офицерскую школу.

Шрам мужественно выдержал костедробильное рукопожатие и перевел взгляд на ребятишек.

– Моя дочь и её друг уже давно спорят о сути фехтования, Силва, – прогудел Дитц. – Может быть, ты сможешь их рассудить?

– Попробую, Дитц.

В мгновенном переходе сержанта на «ты» не было ни капли фамильярности или высокомерия. Как и в обращении Силвы по фамилии. Одного рукопожатия и одного взгляда этим двоим хватило, чтобы оценить друг друга (весьма высоко) и прийти к молчаливому соглашению.

– И в чём же суть спора?

– Разрешите, сэр? – парнишка снял очки (оч-чень качественные) и теперь ел Силву глазами.

– Валяй.

– Я говорю, что фехтование – это код.

– Код? – Силва приподнял брови. Точнее, бровь. Правую. Левая, много лет назад рассеченная шрамом, тянущимся от границы шевелюры к подбородку, почти не двигалась. Глаз тогда уцелел просто чудом.

– Ну да. Можно? – кивок в сторону стойки, куда уходящие легионеры поместили тренировочные спаты.

– Конечно.

Мальчик, который вот-вот должен был превратиться в юношу (ишь, как голос «гуляет»), взял великоватый для себя меч и вернулся. Сделал выпад. Отступил. Ещё раз. И снова.

– Атака… отступление. Вперед… назад. Один… ноль. Двоичный код.

– Любопытно, – процедил разом подобравшийся Силва. – А что скажет дама?

Девица по примеру друга сняла очки, и тут же выяснилось, что она из коренных. Разрез огромных глаз и вертикальные зрачки говорили об этом совершенно недвусмысленно. Дочь сержанта? Интересный коленкор…

– Фехтование – это кирталь, – заявила она, принимая у парня спату.

– Местное стихийное бедствие и одновременно – название танца, – внёс ясность Дитц.

– Покажи, – ноздри Силвы слегка подергивались в предвкушении. Если он не ошибся… чёрт возьми, да! Да!!!

Девчонка двигалась в рваном ритме, прогибалась так, что порой опиралась на утоптанную площадку не только ступнями, но и затылком, перебрасывала спату из руки в руку… амбидекстра[4]?! Похоже…

– Так, – уронил Силва, когда она остановилась.

Дыхание её, как с удовольствием заметил «клинок», не сбилось ни на йоту.

– Вы оба правы. Существует два вида фехтовальщиков, различающихся по их пониманию процесса. Есть «рубаки» – это ты… – он ткнул пальцем в мальчишку, и сержант негромко подсказал: «Тим» – Это ты, Тим. Каких только определений я не слышал! И «механизм», и «жатва», и… да много чего я слышал от «рубак». Короче, ты – «рубака». И есть «танцоры», это…

– Меня зовут Лана.

– Это ты, Лана. Кирталь, значит… интересно. Научишь меня? Без оружия, просто танцевать?

– У вас получится, – усмехнулась девчонка, окидывая придирчивым взглядом поджарую фигуру в почти сухой рубашке.

– Да уж смею надеяться, – фыркнул Силва. – Вернемся к определениям. «Рубака» не лучше «танцора», «танцор» не лучше «рубаки». Вы разные. Вы по-разному чувствуете клинок. Но вы его чувствуете, вот что ценно! И поверьте моему опыту, нет ничего лучше связки «танцор-рубака». Вы уже научились взаимодействовать?

– Нет, – вступил в разговор Дитц. – В этом и состоит трудность. В этом – и в том, что я «рубака», да ещё и не из сильных. Я не могу выстроить Лану. Просто не знаю, как. Возьмёшься? Я не слишком богат, но заплачу, сколько скажешь…

– Сотня местных в час за обоих, – фыркнул Силва. – Грех брать деньги за удовольствие, но надо же иногда и пивка попить?

Шрам был доволен. У него появилось занятие на ближайшие без малого три земных года. Хорошее занятие. Правильное. Такое, что не стыдно вспомнить на старости лет.


Джеймс Элджернон Рипли-младший был мужчиной с характером весьма решительным, неуступчивым, и твёрдым как алмаз. Проявлялось это, как правило, в целеустремленности, с которой молодой человек полутора земных лет отроду добивался своего.

В данный момент, к примеру, он стремился добраться до статуэтки Баст, располагавшейся у входа в комнату Ланы. Попытки немедленно пресекались матерью, помогавшей Лане собрать припасы для пикника: стоило Джимми подойти к колонке со статуэткой, Дамарис отрывалась от укладывания корзины, хватала своего младшего отпрыска под мышку и относила на террасу, где мужчины возились с решетками для барбекю.

Однако как только она отпускала малыша и возвращалась к кухонному столу, дробный топот маленьких ножек, обутых в настоящие армейские ботинки, возвещал о возвращении юного исследователя, и всё повторялось. Руди тут ничем помочь не мог. Пес охотно приглядывал за десятилетней Эми, но от цепких пальчиков Джимми старался поелику возможно держаться подальше.

– Да ладно тебе, Дам! – не выдержала, наконец, Лана. – Пусть возьмет. Не разобьет же он её, она металлическая!

– На твоем месте я не была бы так уверена, – проворчала умудрённая горьким опытом мать. – Этот деятель может разбить что угодно, ты уж мне поверь. Кстати, о разбить.

Она разогнулась и окинула юную хозяйку расчетливым взглядом, одним из многих за последние полчаса. Что ж, Ловкач был совершенно прав в своей оценке. Красавицей не является сейчас и не будет никогда, один многократно сломанный нос чего стоит – но войны во все времена начинались как раз из-за таких, как Лана Дитц. Зверюга прочит её в Легион… молодец, старик, да вот беда: он именно старик, и не замечает того, что предельно очевидно для Безбашни и её мужа. Ладно, девица вроде толковая, подшлифовать труда не составит.

– Вот что, Лана. У меня есть предложение. Принимать его или нет – дело твоё, но сделай одолжение: послушай внимательно, договорились?

Насторожившаяся девчонка уставилась на свою визави сузившимися глазами.

– Не буду касаться твоей жизни до Зверюги. И вовсе не хочу сказать, что произошедшее с тобой тривиально, но уж поверь мне: ты не одна такая. Я выросла на улице, попала в банду в десять лет – пять, по-вашему. Мне известно, что такое беспомощность перед сильным. Так вот.

Безбашня помедлила.

– Зверюга классный инструктор. Может быть, лучший во всем Легионе. Но есть вещи, которым он не сможет тебя научить. Потому что не умеет сам, – мэм Рипли предостерегающе покачала головой. Вздрогнули темные локоны и серьги в ушах: – Не стоит, дорогуша, я всё равно сильнее и быстрее. По крайней мере, пока.

Дамарис вдруг показалось, что весь свет в комнате собрался вокруг по-кошачьи пластичной фигурки, а звуки пропали. Даже мужиков не было слышно, даже Джимми перестал покушаться на статуэтку. А вот сдерживаемая ярость Ланы стала почти физически ощутимой. Ярость – и готовность убить женщину, посмевшую критиковать Конрада Дитца; предположить, что он чего-то не умеет.

– Конрад учит тебя бою, и учит здорово. Но в твоей жизни будут ситуации, когда его школы не хватит. Слишком долго он учил одному и тому же. Хорошо учил, правильно. Но только одному. Я же могу научить тебя не бою, но драке. Грязной, подлой драке. Драке трущоб и портовых кабаков. Кроме того, женщина способна научить другую женщину такому, до чего не додумается ни один мужчина. И, сдается мне, в твоём исполнении это будет сущий шедевр. Подумай об этом. Посоветуйся с отцом. Если решишь – ты знаешь, где меня найти.

Атмосфера в комнате неуловимо изменилась, напряжение ушло, и Дамарис с некоторым облегчением и привычной уже досадой крикнула:

– Джимми! Прекрати!


В «Белом котенке» было шумно. Поначалу Конрад недоумевал, с какой стати Лана выбрала эту забегаловку для того, чтобы отметить свое девятилетие. Портовый квартал, публика самая непрезентабельная….

Он был готов оплатить ужин на всю честную компанию хоть в «Бэзиле»… потом сообразил. Именно здесь девочка полтора местных года подрабатывала сначала официанткой, потом помощницей бармена. И теперь, разумеется, хотела, чтобы не она прислуживала, а прислуживали ей. Здесь. И только здесь.

– Ну что? – весело прищурился Джеймс Рипли. – Ты действительно решила вступить в Легион? И не жалко тебе волос?

– Решила, – серьезно кивнула девушка. – Что было хорошо для па, то и для меня сгодится. А волосы… я их сохраню. И когда-нибудь, через много-много лет, брошу в погребальный костер. Чтобы путь Конрада по Радуге был ясным и светлым.

– Ты намереваешься сжечь меня? – основательно принявший на грудь Дитц иронически усмехнулся. – Я же не мрин!

– Ты больший мрин, чем любые пять моих знакомых мринов. На выбор. Или десять. Или сто, – Лана была абсолютно серьезна. – Нет, если ты возражаешь…

– Не возражаю, – покачал головой Конрад. – В Страшный Суд я не верю, а потому… неважно, что будет с моей тушкой. Радуга – так Радуга. Главное, чтобы приняли, а кто – без разницы.

– Примут, па. Тебя – примут.

Направление, в котором свернул разговор, майора Рипли не устраивало совершенно, а потому он встал и провозгласил замысловатый и не слишком понятный ему самому тост. Остальные, однако, восприняли его слова вполне адекватно: кружки и стаканы сошлись в центре стола с немелодичным звяканьем, а пребывавший под изрядным хмельком Бронислав Стефанидес рявкнул: «Ура!».

Что ж, вот он и заполучил новобранца. Точнее, двоих: уже закрывший контракт и отбывший в неизвестном направлении Силва на полном серьезе говорил, что связь между «рубакой» и «танцором» крепче иного брака. Так это было или нет, но сидящий тут же Тим Стефанидес решил вступить в Легион вслед за своей подругой. Или подружкой – чёрт их разберёт.

Хорошее приобретение: ребятишек даже учить не надо почти ничему. Зря, что ли, столько лет Зверюга школил их, гоняя с разрешения Рипли по полосе препятствий, «лабиринту» и стрельбищу? Почти три года под суровым крылом Шрама вообще песня отдельная, как и периодические вылазки «в поле» на предмет обучения выживанию. Готовые солдаты. Вот только…

Майору что-то не нравилось, и он никак не мог сообразить, что конкретно. Назревали какие-то проблемы или даже неприятности. Причем источником их, судя по всему, должна была послужить Лана. Бред какой-то. Девчонка абсолютно трезва, ну что такое полкружки пива? Да, бледность, и глаза блестят, как от жара, однако… да ладно. Рой Бертуччи, семейный врач Дитцев, здесь, так что в случае чего… но ведь и он тоже напряжен. И тоже не сводит глаз с девушки, которую штопал когда-то.

– Там же женщины… – сказала вдруг Лана. Странно сказала. Не своим голосом. Не смотри Джеймс Рипли во все глаза, решил бы, что говорит мужчина. – Детишки! Нельзя же так!

– Лана?! – привстал с места Дитц. – Лана, что с тобой?

– Быстро, у нас мало времени! – прохрипела девушка и рухнула со стула на пол, забилась. На губах выступила пена, лицо побагровело.

Сунувшийся помочь Рипли отлетел в сторону от страшного удара. Пары зубов как не было. Тим, на удивление, кинулся не к подруге, а к упавшему майору. Дамарис грузно – мешал живот – выбиралась из-за стола, не очень понимая, что ей следует сделать сейчас.

– Конрад, стой! – гаркнул на весь бар разом протрезвевший Стефанидес. Беттина повисла на сержанте, не пуская к приёмной дочери. Муж присоединился к ней и теперь Дитца удерживали двое. – Док, это то, что я думаю?!

– Не знаю, что ты думаешь, – Бертуччи описывал вокруг Ланы опасливые круги, вглядываясь во что-то, но близко не подходил. – Только или я кретин, или это Зов! Конрад не лезь, ты ничем не поможешь, она сейчас никого не слышит!

По телу Ланы во всех направлениях гуляли судороги. Лицо… показалось сумевшему таки подняться на ноги Рипли, или?.. Точно! Полосы! Полосы от внешнего и внутреннего углов глаз! Они то появлялись, то исчезали, но…

– Профессор! – торопливо, глотая гласные, говорил Рой в коммуникатор. – Знаю, что поздно, но тут проблема… Зов!.. В том, что ей девять! Знаю, что не бывает, но посмотрите сами!

Он развернул дисплей так, чтобы его собеседник мог видеть корчившуюся девушку.

– Жар. Судороги. Нос выпрямляется. Шрам на ключице сглаживается на глазах. Говорит на интере мужским голосом и с заметным акцентом. Самое главное – проступают родовые знаки. Да ничего у меня нету, я в баре сижу!.. «Белый котенок» на углу Восстания и Второй Портовой. Понял. Понял, да! Ждём! Здесь есть марсари?! – почти взвыл он, обращаясь к собравшейся вокруг толпе возбужденно переговаривавшихся зевак. – Ну, хоть один?! Мрины вы или нет, помогите, она же умрёт, не успев стать рри!

Вперед протолкались трое: двое мускулистых мужчин, по местным меркам лет двадцати, и женщина чуть старше. От них за милю несло армией Алайи.

– Что делать-то, дядя?

Минуту спустя прямо на полу образовался затейливый сэндвич: абсолютно голая женщина лежала на спине. На нее закатили потерявшую сознание Лану, с которой в два счета срезали всю одежду. Сверху устроился такой же голый мужчина. От сэндвича шел пар – один из барменов и сунувшийся помогать Рипли держали тяжелые фляги с водой, от которых тянулись коктейльные трубочки к мужчине и женщине. Зажатое ими тело пребывавшей в беспамятстве Ланы слабо извивалось и дёргалось. Время от времени она впивалась похожими на когти пальцами то в женщину, то, немыслимо для вулга вывернув руку, в мужчину. Из царапин сочилась кровь, но это были мелочи, на которые никто не обращал внимания.

– Продолжайте отводить тепло, если мозги вскипят – девчонке кранты! Баст, да где же они! – обречённо, безнадёжно взрыкивал врач, сжимавший виски Ланы. От него веяло жаром, лицо заострилось, но видимая Конраду часть лица девушки побледнела до нормального оттенка. Хриплое, прерывистое дыхание её становилось все тише. – Она же сдохнет… Зов в её возрасте… не видел бы собственными глазами…

Толпа раздалась, пропуская четверых мринов в серебристых комбинезонах. Рядом с ними поспешал осанистый старик в брюках от строгого костюма в тонкую полоску, домашних шлепанцах и режущей глаз криво застегнутой красно-зеленой рубахе.

Голову девушки бережно поворачивают вбок, пристраивают маску… два больших шприца отдают свое содержимое венам на нелепо вывернувшихся руках… серый прямоугольник слева, на который перемещают безвольное тело, накрывается белым куполом…

– Что она говорила? – дедуля напряжен, зрачки то расширяются на всю радужку, то сужаются в нитку.

Рой Бертуччи торопливо воспроизводит сказанное Ланой, и глаза профессора вспыхивают ослепительным золотистым пламенем.

– Пускайте хладагент! Погнали! – рычит старикан. – Вайл, предупреди «Лоранс Харт», у нас Зов, погружение до Василия Лазарева, пусть готовят реанимацию, нейробригаду…

Купол в сопровождении медиков уносится в сторону выхода из бара, вслед за ним мчится отпущенный Брониславом и Беттиной Конрад.

Потом, разумеется, с завсегдатаями провели разъяснительную работу… но это было потом.


…ну не придурок? Война же в разгаре! Нашел время на бои выезжать! А эти, надо отдать им должное, подсуетились ловко. Только бы не десант, черт с ним, с космодромом, отстроится… эвакуируй теперь склады! Кстати, а эти-то как же?

– Эй, шеф! – окликнул Василий Лазарев пробегавшего мимо десятника, у которого разве что дым из ушей не шел. – Кошек когда будем вывозить?

– Бэзил, иди на хрен! – слегка притормозил Скользкий Джонни. – Тебе что сказано? Руду грузить? Вот и грузи! Какие ещё кошки, они все скопом дешевле одного куба!

– Там же женщины… детишки… нельзя же так! – оторопевший Лазарев пытался подобрать слова, но десятник уже не слушал его, умчался дальше.

Руду, значит. Дешевле куба, значит. Да будь оно всё проклято!

Ангар, в который после объявления тревоги загнали кошачьих женщин и детей, был стопроцентно в зоне возможного поражения при орбитальной бомбардировке. Котов-мужчин увез Реймонд Симпсон, хозяин Алайи и большой поклонник гладиаторских боев, знатный заводчик, собиравший свою команду уже не первый десяток лет. Ходили слухи, что за генетический материал ему предлагали недурные денежки, но престиж для старого выпендрежника стоил куда дороже. Да и шахты начали беднеть, глядишь, и пригодятся котики… на черный день… товар надо придерживать… товар?!

Небо над головой, странное, зеленоватое небо Алайи, содрогнулось от тяжелого грохота, на дальних посадочных квадратах полыхнуло, и Василий Лазарев принял решение. На свой тягач он вполне мог положиться. На тягач – и ещё на острый слух кошек. Да каких, к лешему, кошек! Лазарев был готов поклясться, что они куда умнее, чем считают недоумки вроде Скользкого Джонни. И Симпсон тоже крупно заблуждается. Впрочем, это его трудности.

Подогнав тягач к задним воротам ангара, работяга, бывший когда-то неплохим воякой, не стал глушить двигатель. Только раскрыл замки прицепа чуть в стороне от линии, перпендикулярной воротам, оставляя себе пространство для маневра. Времени было маловато, а для того, что он задумал, требовалась максимальная мощность.

– Слушайте меня, – не слишком громко, но предельно отчетливо проговорил он, выпрыгнув из кабины и вплотную приблизившись к наглухо запечатанным створкам. – Отойдите от ворот. Все отойдите.

Почудился ему слитный шорох? Нет? Время, время, проклятое время!

Лазарев прыгнул за руль, насилуемый двигатель взревел раненым носорогом, и махина тяжелого тягача врезалась в ворота, снеся по дороге забытый кем-то погрузчик. Василия швырнуло грудью на руль, лязгнули зубы, но створки лишь слегка прогнулись. Ладно, поглядим кто кого! Он сплюнул, зло ощерился, резко сдал назад и снова перекинул передачу. Удар! Врёшь, зараза, поддашься… удар! Удар! Удар!!! Есть!!!

– Быстро! – хрипло скомандовал он смутно видневшейся в темноте ангара небольшой толпе. – Быстро, у нас мало времени!

Они набились в кузов прицепа, как сельди в бочку. Гибкие, сильные женщины и подростки стояли вплотную, подняв малышей на плечи, висели, вцепившись ногтями (когтями?!) на стенах и даже, кажется, на потолке. Прицеп снова занял свое законное место. В кабине, помимо потеснившегося Лазарева, каким-то чудом разместились аж четверо. Вперед!

Небо раскалывается и падает на стонущую землю острыми неровными обломками. Заходится в истерике сирена, низкое солнце тускнеет, полускрытое облаками пыли и гари. Быстрее!

Распяленная в неслышном за разрывами вопле физиономия Скользкого мелькает перед самым капотом, исчезает, тягач слегка вздрагивает на крохотном в сравнении с его габаритами препятствии. Ещё быстрее!

Серая лента дороги стелется под гигантские колеса, бьётся в припадке, всхлипывает от ужаса, творящегося на том её конце, от которого стремительно удаляется тягач. Люди – не руда, они лёгкие, скорость можно держать приличную, и Лазарев пользуется этим на всю катушку. Да быстрее же!

Завораживающее палевое золото вельда мелькает по бокам мчащейся машины. Поворот, ещё один. Вырванный из гнезда блок маяка уже не перекатывается под ногами – раздавлен. Надо следить за горючим, не хватало ещё заглохнуть. И бросать заглохшую машину нельзя, ведь найдут, как пить дать найдут…

– Так, всё. Вылезайте, – буркнул Лазарев, останавливаясь. – Ты понимаешь, что я говорю?

Сидящая вплотную к нему женщина – а приятное ощущение, черт возьми, при других бы обстоятельствах… Мадлен… красиво… – кивнула и последней выбралась из кабины. Остальные уже открыли двери прицепа и принимали подаваемых детей.

– Смотри и запоминай. Там, – махнул он рукой, – есть вода. Речка. Милях в пяти. Доберётесь. Не задерживайтесь, уходите как можно дальше в вельд. Разделитесь на группы, не идите толпой. Я с дороги съезжать не буду, останутся следы, а их надо запутать. Если что – прячьтесь. К западу от реки, еще миль десять, поселок. Спроси там Риччи Мэтьюса. Скажи ему – Лазарев просил спрятать. Повтори.

– Лазарев просил спрятать, – ровным голосом, чуть грассируя, произнесла женщина.

– Умница. Я постараюсь сделать так, чтобы никто из хозяйских приблуд не узнал, где вы. Удачи, рыжая…


– Новых найдешь? Еще и получше? Правда? – зафиксированная на больничной койке девушка нехорошо усмехается. Она снова говорит на архаичном интерлингве. Голос опять изменился, он по-прежнему мужской, но выше того, первого; в нем появились рычащие и в то же время вкрадчивые нотки. Девушка слегка тянет гласные, налегает на «р», так в старинных фильмах озвучивали кошек, вынужденных по сценарию говорить «по-человечески». Глаза, отчёркнутые рыжеватым золотом родовых знаков, смотрят куда-то мимо столпившихся у койки людей. Пугающе смотрят, с жутковатым спокойствием.

Руки выглядят странно. На ногтях видна четко выраженная «ступенька»: то, что уже миллиметра на два выбралось из-под кутикул, заметно толще и крепче остальной ногтевой пластины.

Мускулы под синюшно-бледной, рыхлой, избыточной для тела кожей живут собственной жизнью, перекатываясь во всех направлениях так, словно мозг не контролирует их. С полчаса назад приборы зафиксировали полное исчезновение следов детских переломов, искривленное когда-то ребро пришло в норму. Если верить бесконечным и непрерывным обследованиям, скелет с почти невероятной скоростью вбирает поставляемые капельницами минеральные комплексы.

Пациентка под завязку накачана анестетиками, иначе болевой шок был бы неминуем. В лице не осталось ничего женственного, оно такое же мужское, как и голос. Сканирование утверждает, что конфигурация лицевых костей и мышц не изменились, но вот производимое лицом впечатление…

В огромной, набитой оборудованием палате, не считая пациентки, всего четверо, но за стеклянной стеной собралась, должно быть, половина старших сотрудников госпиталя «Лоранс Харт», и это если не брать в расчёт гостей из соседних округов. Новости разносятся быстро…

– Что это, профессор? – ассистент почтителен, но его распирает любопытство.

– Не что, а кто, – ворчит старик в безукоризненном серебристом комбинезоне. От давешней торопливой расхлябанности не осталось и следа.

Он не сводит с девушки выцветших от возраста зеленых глаз. Пальцы рук то скрючиваются, то напряженно распрямляются, добавляя совершенно излишнего сходства с котом.

– Это, сдается мне, Лоран Хансен Зель-Гар, последние секунды перед восстанием. Пошла вторая волна. Баст, я такого мало того, что не видел – я даже не слышал о таком никогда! Запись ведется? Смотрите у меня, нас же историки на ленточки порвут!


…поле уже залатали. Кое-как, но роскошный корабль Реймонда Симпсона все-таки смог приземлиться и высадить пассажиров – вольных и невольных.

Высоко стоящее солнце с наивной беспощадностью любопытного карапуза разбрасывало вокруг зайчики от осколков стекла и пластика, рисовало изломанные резкие тени вблизи развалин. Неестественная для посадочной площадки тишина давила на уши.

Симпсон недовольно кривился, ожидая, когда до него доберется хоть кто-то, кто сможет сделать доклад вместо погибшего управляющего. А Лоран Хансен Зель-Гар, несколько дней назад ставший лидером изрядно поредевшей команды гладиаторов взамен погибшего Марка Ордоньеса, не сводил глаз с разрушенного космопорта и прилегающих кварталов.

Ему, как любому мрину, не нужен был бинокль, чтобы увидеть, что от тренировочного лагеря и маленького, расположенного на границе поля поселка, в котором проживали их семьи, не осталось буквально ничего. Правда, жила еще надежда, что женщин и детей успели эвакуировать. Несколько минут спустя надежда умерла.

– Мы их в ангаре заперли, чтобы не разбежались, – испуганно блеял индивидуум с широкими плечами и узким лбом, стоя навытяжку перед крохотным на его фоне Симпсоном. – А ангар – сами видите, сэр…

Внутри Лорана что-то оборвалось. Инесса, его Инесса… и Томми с Мишель… и Аури… такая маленькая, такая…

– К чёрту, – проскрипел Симпсон. – С этим я разберусь. Что приуныл, котище? – повернулся он к Лорану. – Не переживай, я вам новых кисок найду. Ещё и получше.

Лоран вдруг почувствовал всех своих, стоящих сейчас рядом. Всплески случались и раньше, но то, что произошло теперь, сделало их словно единым организмом. У Ордоньеса такого не было, Хансен спрашивал, как раз перед тем боем, в котором погиб Марк. Что ж, он, по крайней мере, не видит развалин, похоронивших его Мадлен…

– Новых найдешь? – горло перехватило, из него сейчас выползало лишь тихое, хриплое рычание. – Ещё и получше? Правда?

В следующую секунду перехваченным оказалось уже горло Симпсона. Крепкими, заточенными для боя, слегка загибающимися книзу ногтями Лорана. Кровь ударила фонтаном, и Лоран молниеносно прикрылся уже мёртвым, но еще не понявшим этого телом от пистолета, выхваченного узколобым. Прикрылся за считанные мгновения до того, как рука с успевшим выстрелить дважды оружием хрустнула сухой веткой, а упершийся в голову узколобого его же собственный ствол коротко кашлянул. Молодчина, Фил!

Остальные мрины одновременно бросились на охрану, и то, что охрана была вооружена, уже ничего не могло изменить. Хотя, возможно, и смогло бы, но откуда-то из развалин отрывисто защёлкали выстрелы.

Секьюрити и прихвостни Симпсона падали один за другим. Кто – со свернутой шеей, кто – застреленный или зарезанный. Падали и мрины, но мало. Меньше, чем их противники. Сказывалась разница в происхождении и подготовке. Гладиаторы это вам не бунтующие горняки…

Схватка оказалась скоротечной, и минуты полторы спустя всё было кончено. Или – не всё? Кто-то же стрелял по охране и до сих пор стреляет в отдалении, не подпуская кого бы то ни было к оскаленным мринам?

Из руин, в которые превратилось одно из административных зданий, выбрался невысокий плечистый мужчина. Короткая борода (человек, и в глаза смотреть не надо; у мринов не росли ни усы, ни бороды) была припорошена пылью, из ссадины на лбу сочилась мгновенно засыхающая на жаре кровь. Винтовку, старую, но, в отличие от бороды, вполне ухоженную, он демонстративно держал стволом вниз.

– Привет. Меня зовут Риччи Мэтьюс, – мужчина шепелявил, чему немало способствовали передние зубы, половина которых то ли выпала сама по себе, то ли была выбита.

– И чего же тебе надо, Риччи Мэтьюс? – неприветливо отозвался Лоран.

– Мне от тебя – ничего. А вот тебе от меня, может, кое-что и понадобится, – хитро прищурился мужчина и тут же посерьезнел, видя, с каким трудом сдерживает красавец-кот рвущуюся наружу горячку боя, не успевшую ещё остыть. – Живы ваши. Все живы.

– Как – живы? – качнулся вперед Лоран Хансен. – А это?!

Ему не надо было оборачиваться, чтобы знать, что тот же яростный вопрос написан на всех лицах.

– Считай – декорация, – сплюнул Мэтьюс. – Когда бомбежка началась, Бэзил Лазарев вышиб ворота ангара и всех вывез. Дотащил почти до поселка, научил, кого искать – меня – и что говорить. В общем, мы их спрятали.

Солнце заползло за невесть откуда взявшуюся грозовую тучу, но Хансену казалось, что всё вокруг заиграло ярчайшими красками.

– Мы тут с мужиками перетёрли, – продолжал бывший каторжник (кем еще он мог быть?), – и решили встретить вас. Жаль, не успели сразу предупредить…

Стрельба в разных концах разгромленного космопорта стихла окончательно.

– Не жаль, – процедил Лоран. – Не жаль. Не знаю, как тебе Мэтьюс – кстати, меня зовут Лоран Хансен – а мне надоело. Смертельно. Для хозяйчиков наших смертельно.

– Не тебе одному, Хансен, – разболтанность исчезла из позы мужчины, слетела с лица, будто сорванная порывом ветра маска.

Ветер, впрочем, стих, словно опасаясь даже шевелением воздуха нарушить связь, протянувшуюся между двумя людьми. И не важно, что в полном смысле слова человеком являлся только один из них.

– Я хочу встретиться с Лазаревым и поблагодарить его, – негромко заговорил Лоран, прерывая затянувшуюся паузу. – Ты можешь это устроить?

Мэтьюс замялся, потом медленно, словно нехотя, выдавил:

– Не могу. Никто не может. Его взяли с пустой машиной. Решили, наверное, что он груз руды спёр и припрятал. Швырнули в подвалы поместья до прилета этого… – Риччи кивнул на труп Симпсона. – Докопались до правды или нет – не знаю. Наверное, не докопались ещё, к нам пока не лезли…

Кровь уже перестала течь из разодранной глотки и двух пулевых ран хозяина Алайи. Кукла, подумалось Лорану. Жалкая, бесполезная кукла. Зачем мы ждали так долго?!

– В поместье, говоришь? – он сощурил разноцветные (правый – голубой, левый – карий) глаза и приподнял верхнюю губу в такой усмешке, что Мэтьюс слегка попятился. – Сдается мне, прайд Зель-Гар кое-что задолжал этому человеку.

– Прайд Зель-Ройт задолжал, – нахмурился Арон Крессар, которого определили в команду за выдающие способности к предвидению следующего шага противника.

– Прайд Зель-Ли задолжал, – эхом отозвался совсем молодой Филипп Конев, врач, единственный минервари в команде, удивительно гибкий даже для мрина и даже для мрина запредельно жестокий.

Лоран Хансен слегка опустил подбородок, соглашаясь, и требовательно уставился на Мэтьюса:

– А транспорт у тебя есть хоть какой-нибудь?

Четыре часа спустя Арон Крессар Зель-Ройт, невесомой тенью приблизившийся к замаскированной в роще машине (одной из многих), многозначительно кивнул. Часовых сняли. Всех.

Мэтьюс тоже покивал, не сводя глаз с какого-то хитрого гибрида компьютера и сканера. Лоран никогда не видел такой техники, и подозревал, что сляпано сие творение было исключительно на коленке и исключительно в гараже. Тем не менее, сомневаться в эффективности сооружения – пока – не приходилось: и часовые оказались там, где указал хитрец Риччи, и камеры, теперь, если верить каторжнику, отключенные, как и масс-детекторы… пора.

И по ухоженному поместью покойного уже Симпсона беспощадной, захлебывающейся рычанием и свежей кровью волной покатилась сама Смерть. Вспарывая цветники и глотки, вышибая двери и зубы, волна мчалась, снося всё на своем пути, и над ней гремел грозный клич того, что впоследствии назовут «Восстанием Зель-Гар»: «Баст! Баст и все её бастарды!!!»

Кричали не только мрины, которым ещё только предстояло официально принять это наименование. Собранные Мэтьюсом головорезы орали так, что заглушали звуки боя.

Вал докатился до господского дома, зацепил верхние этажи лишь краем – там и без того было весело, гаремные затворницы вовсе не собирались сидеть сложа руки – и стёк в подвалы.

– Бэзил Лазарев? – хрипло выговорил (мяукнул?) один из эмиссаров Смерти, невысокий, мускулистый, пронзительно-рыжий, окидывая взглядом не нуждавшихся в фонаре разноцветных глаз сырой закуток, лишенный и намека на окна. Впрочем, Хансену хватало и скудного света одинокой лампы в коридоре.

В углу скорчилась чуть более тёмная тень, которую при некотором воображении можно было идентифицировать как человеческую фигуру.

– Да, – прохрипела тень, пытаясь приподняться на локте, и снова падая на грязный пол.

– Я, Лоран Хансен Зель-Гар, благодарю тебя за спасение наших семей. И обещаю тебе, что ни один прайд не забудет ни тебя, ни того, что ты сделал, сколько бы лет ни прошло.

– Красиво травишь, кот, – попробовала усмехнуться тень, сплевывая густо окрашенную кровью слюну. – Да только мне уже без разницы, я не жилец.

– А вот это мы еще посмотрим, – сверкнул клыками Лоран. – Фил, не справишься – голову оторву, понял? А ну, взяли!

– Погоди, – прохрипел лежащий человек, и ринувшиеся выполнять приказ мрины притормозили, растерянно оглядываясь на командира – такая уверенная сила была в этом прерывающемся голосе. – Что вы дальше делать-то думаете? Драться вы умеете, не спорю, а воевать?

– Вот ты и научишь, – хмыкнул Хансен. – Мне тут шепнули – Бэзил Лазарев аж до капитана дослужился, и не где-нибудь, а в spetsure … так это называется? Что стоите, крысы? Понесли!..

* * *
«Лазарев, Василий (Бэзил) Владимирович (2146–2232) – уроженец Калуги (Земля, Россия). Военнослужащий армии Российской Империи. Служил в подразделении „Кентавр“ (2167–2170). Окончил Высшее командное училище им. Александра Невского (2175). По окончании обучения направлен в батальон „Гриф“. Кавалер ордена Святого Владимира с мечами II степени и ордена Святого Георгия III степени. Осужден за превышение полномочий (2179), наказание после „покупки“ отбывал на планете Алайя (2179–2184), в Империю не вернулся.

Один из вождей т. н. „Восстания Зель-Гар“ (2190). Главнокомандующий армии Алайи (2191–2214). Советник Председателя Совета Прайдов по обороне (2114–2219). Почетный ректор Военной академии Алайи (2219–2232). Кавалер „Звезды Доблести“ I степени, Львиного Креста I и II степеней, Золотой медали „За взятие Даркстона“. Столица Округа Зель-Гар названа в его честь.

Жены: Мадлен Ордоньес Зель-Гар (2191), Хильда Беллини Зель-Ройт (2192), Аурелия Хансен Зель-Гар (2206)

Дети: Дарья и Антонина Лазарев Ордоньес Зель-Гар (2192), Михаил Лазарев Беллини Зель-Ройт (2194), Кирилл и Мария Лазарев Ордоньес Зель-Гар (2197), Петр и Павел Лазарев Беллини Зель-Ройт (2200), Ирина Лазарев Ордоньес Зель-Гар (2204), Максим, Варвара и Василиса Лазарев Хансен Зель-Гар (2207)»

Биографическая справка.

Глава 5

– И я не поручусь за то, что не было и третьей волны.

– Третьей? – собеседник профессора Рэнсона скептически повёл ухом.

Жилистый, нарочито неприметный, одетый так, что определить не только род занятий, но и слой общества было положительно невозможно, мужчина этот профессору не нравился. Вообще. Впрочем, «гиксосы» не нравились никому. В том числе, возможно, и самим себе. Мигель Рэнсон дорого бы дал за то, чтобы послать своего гостя куда подальше, но увы – посылать сотрудников всесильной Жандармерии категорически не рекомендовалось. Пришлось отвечать, внутренне морщась и тщательно подбирая слова:

– Мы засекли Бэзила Лазарева и Лорана Хансена. Погружение было глубочайшим, на моей памяти такого не случалось. А где Лазарев и Хансен, там, с большой долей вероятности, и кто-то из Зель-Ройт. Не мне говорить вам, за кого вышла замуж Мария Лазарев Ордоньес. Если предположить, что моя пациентка дотягивалась до своих прямых предков – на что очень похоже – то уж парочка-то дианари там точно по родословной потопталась. И каких дианари! А это публика, не приветствующая овации…

«Гиксос» позволил себе тень самодовольной усмешки. Уж он-то был дианари. Настоящим. Можно сказать, патентованным. Другие попросту не попадали в Жандармерию.

– Вы хотите сказать, что если третья волна пришлась на кого-то из дианари…

– …то она, вполне возможно, прошла скрытно, – профессор прошелся по тесному кабинету, привычно огибая мебель и наваленные повсюду кипы распечаток. – Девушка сама может этого не осознавать, но некоторые особенности энцефалограммы…

– Еще одна личность?

– Не исключено. Или, скажем так, суб-личность.

– А физически?

Рэнсон пожал плечами и слегка нахмурился:

– Зубы уже сформировались, тут никаких изменений ожидать не приходится. Хотя сила сжатия челюстей… м-да. Зрение и, в особенности, слух обострились. Сросшиеся неправильно после детских переломов кости выправились и активно укрепляются, как и ногти, шрамы исчезли… ну, это азбука. Наблюдаются определенные изменения суставных сумок и связок, очень болезненные в силу возраста. Мышцы уплотнились, увеличилось число волокон на единицу объема. Скорость прохождения нервного сигнала возросла. Терморегуляция в пределах нормы для мрина, вот разве что…

На невозмутимой только что физиономии «гиксоса» появилось выражение острейшего интереса:

– Да?

– У нас создалось впечатление, что девушка может в случае необходимости менять плотность кожи вне зависимости от окружающей температуры. Сознательно или нет – пока трудно сказать.

Присутствующий при беседе Рой Бертуччи слегка изменил позу. Как ни старался он проделать это незаметно, продавленное кресло предательски скрипнуло, и жандарм немедленно повернулся в его сторону:

– У вас есть, что добавить, доктор?

– Пожалуй, нет. Мне просто интересно: чем этот случай, при всей его экстраординарности с медицинской точки зрения, заинтересовал Жандармерию?

«Гиксос» обворожительно улыбнулся. Точнее, это он, вероятно, думал – обворожительно. С точки зрения Бертуччи зрелище было страшноватое: золотисто-зеленые глаза остались такими же холодными и равнодушными, как на протяжении всего разговора.

Закат, пышущий жаром, ярко-оранжевый, ломился в окна кабинета, как мальчишка из уличной банды – в лавчонку: нагло, самоуверенно, не сомневаясь в собственной безнаказанности и бессмертии. Внизу, в одном из уличных каньонов делового центра, уже почти стемнело, там зажигались первые огни, и по пустеющим тротуарам растекалась последняя волна спешащих по домам клерков.

Здесь же, на верхнем этаже госпиталя, все еще царило солнце. Бледная кожа неприметного мужчины, явного выходца из северных округов, барабанящего пальцами по переплету, как будто теплела под его лучами. Но апельсиновое пламя в зрачках по-прежнему отдавало льдом.

– Своей экстраординарностью, разумеется. Мы подняли архивы и не обнаружили ни одного случая Зова после смены первого зуба. Вообще ни одного. Вы понимаете, что это означает?

– Что Лане Дитц несказанно повезло? – осторожно предположил Бертуччи.

– Отнюдь, – «гиксос» уже не улыбался. – Это означает, что никакого Зова не было. Вы и все ваши коллеги ошиблись, господа. Светлана Дитц Кронберг Ордоньес Лазарев ррат Зель-Гар была и остается никчёмой. И для её же собственного блага будет лучше, если она как можно скорее покинет планету. Желательно навсегда. Ходят слухи о Галактическом Легионе… вот и прекрасно.

– Но… – привстал было с протестующе взвизгнувшего кресла Рой Бертуччи, и рухнул обратно, придавленный брошенным уже от дверей взглядом жандарма.

– Думаю, доктор, вам небезразлично, сколько проживет ваша пациентка, не так ли? Если да, запомните: никчёма. И пусть она запомнит тоже.


Давно уже закрылась дверь. И даже самый острый слух не смог бы уловить звука удалявшихся шагов. В кабинете висела тяжелая, напряженная тишина.

– Вы что-нибудь понимаете, Рой? – выговорил, наконец, Рэнсон. Плотный лист распечатки в его пальцах быстро превращался в множество мелких неровных клочков, усыпающих стол.

– Нет, – поморщился Бертуччи. – Однако сдается мне, это было предупреждение. Или даже угроза. И к ней стоит прислушаться. Просто так эти господа не говорят и не делают ничего. Но в чём причина…

Не отвечая, Мигель Рэнсон прикоснулся к сенсору, и на развернувшемся в воздухе дисплее возникла погруженная в полумрак палата. Не лишняя предосторожность: глаза Ланы Дитц ещё недостаточно адаптировались к новым возможностям, и яркий свет был ей пока что противопоказан. Как и громкие звуки, поэтому сидящие у постели Конрад Дитц, Джеймс Рипли и Тим Стефанидес говорили шёпотом.

Бертуччи прислушался. Ну, точно: вспоминают тот полугодовой давности случай, когда Тим и Лана отправились на очередную «прогулку» на предмет проверить себя на умение выживать – и попали в кирталь.

Тихонько похохатывающий Рипли в очередной раз выражал благодарность за возможность провести внеплановые учения… что ж, сейчас и посмеяться не грех. Тогда-то было не до смеха, кирталь – та еще пакость, хорошо хоть, редко случается…

Кирталем на Алайе называли вызванный затяжными дождями в горах сход селевых потоков, сопровождающийся мощными грозовыми фронтами, напрочь глушащими любую связь. Что уж говорить о слабеньких чипах, вживленных под кожу этой развеселой парочки? Бертуччи тогда вылетел в составе одной из поисковых групп, молниеносно организованных майором Рипли. И впечатлений хватило на всю оставшуюся жизнь.

Тяжелый коптер швыряло так, словно он был детской игрушкой: атмосфера разгулялась не на шутку. Район поиска был известен весьма приблизительно – спрогнозировать, куда занесло Тима и Лану, не мог даже Конрад. Карта?! Какая, к поганым крысам, карта там, где прошёл кирталь?!

Горы… долины… безжизненный, искореженный стихией пейзаж… и вдруг: вышка! Сторожевая вышка на краю давненько заброшенного, а теперь погребенного под мутной, жутковатой смесью глины, камней и воды карьера. Когда-то здесь брали знаменитый на всю Галактику алайский углерод, идеальный компонент брони… да, вышка. И две вполне живые фигурки на ней.

Рой удовлетворенно усмехнулся: хороши тогда были оба! Грязные, как крысы… уже сухие – на то и солнце… перемазанные кровью – хвала Баст, далеко не везде своей. Хотя как они ухитрились всего-то с парой ножей на двоих завалить здоровенного хряка, потомка одичавших свиней, драпанувшего от разгулявшейся стихии, и затащить тушу на вышку, доктор Бертуччи не знал до сих пор. Опасался спрашивать. Нервы свои, не дядины.

Если уж на то пошло – с одним ножом. Второй пал смертью храбрых в процессе ликвидации проволочного заграждения, натянутого между вышками. Молодцы, что уж там: останься проволока на месте, снесло бы и её, и вышки. Не обезумевшим зверьем, так селем. За компанию.

И ведь успели же! И проволоку срубили – а напыление на клинках на что?! – и хряка подрезали. Рой даже не спрашивал – и сейчас не имел ни малейшего понятия – чья это была идея: пересидеть на верхотуре, а не пытаться убежать. Но когда торжествующе оскалившийся пилот подвел коптер к покосившейся вышке, Лана и Тим были в полном порядке.

Несколько обезвоженные – свиная кровь, все-таки, не вода – но сытые. Сырое мясо?! Баст, какие мелочи!

Обожженные солнцем, почти голые, израненные (и, кстати, довольно толково перевязанные ошметками одежды), но живые. И в ушах Роя Бертуччи до сих пор при одном воспоминании гремел восторженный рёв Дитца и Рипли: дети – да какие там дети! – справились!

– Идемте-ка, Рой, – голос Рэнсона был нарочито выверенным. – Надо поговорить с нашей пациенткой.


Участок коридора напротив входа в палату тоже был затемнен. Следовало избегать любых внешних раздражителей, к каковым причислялся и проникающий сквозь открытую дверь свет из коридора.

Хрупкая девчушка-медсестра, не сводившая глаз с установленных на низкой стойке мониторов, вскочила на ноги при виде начальства и тихонько отрапортовала:

– Всё в порядке, профессор. Показатели в пределах нормы, у пациентки посетители, наблюдается выброс эндорфинов…

– Потом, потом, – отмахнулся Рэнсон и вошел в палату. Бертуччи следовал за ним неслышной, но неотвязной тенью.

Внутри было ещё темнее, чем казалось при взгляде на дисплей. Возможно, это создавало определенные трудности для людей, к которым можно было причислить и Тима Стефанидеса. Но для Рэнсона скудное освещение отнюдь не являлось проблемой, и он едва сдержался, чтоб не поморщиться: выглядела Лана Дитц скверно.

По какому принципу выстраивал её организм очередность адаптации к новым параметрам, знал только он один, да, еще, возможно, Баст. В частности, шрамы и следы ожогов исчезли с кожи бесследно, но сама кожа ещё не подтянулась в соответствии с уплотнившимися мышцами. Да и цвет кожи… лежащая на высокой кровати девушка чем-то напоминала сейчас полураздавленную медузу.

Дети, к которым Зов пришёл вовремя, приходили в себя быстро, а тут, видимо, следовало сделать поправку на возраст. Да, Зов, Зов, и плевать на «гиксоса», Мигель Рэнсон не мог ошибиться! Но что же делать-то, а? Как минимум – не молчать. И он заговорил.

Несколько минут спустя Конрад Дитц вскочил на ноги, выматерился – от души и во весь голос – и тут же виновато умолк, увидев, как, зажимая руками уши, почти подскочила на кровати его дочь. Практически невидимый в темноте Рипли, такой же черный, как ладно сидящая на нем форма Галактического Легиона, зло оскалился, но заговорил предусмотрительно тихо:

– И что всё это означает?!

– Не знаю, – прошипел Бертуччи. – Никакой логики…

– Ну почему же? – хрипло рассмеялась Лана, и все обернулись к ней.

Рой вдруг виновато подумал, что, несмотря на многолетнее знакомство, до сих пор где-то на подкорке числит свою пациентку никчёмой. Вещью. Кем-то, кому по статусу не полагается понимать происходящее вокруг и реагировать на него.

– Всё логично, господа!

Она смотрела на собравшихся странным, чужим взглядом и говорила медленно, словно прислушивалась к чему-то, неслышному для остальных. Голос слегка просел – так мог бы говорить мужчина, пытающийся выжать из женских голосовых связок привычный тембр и интонацию.

– Любому устоявшемуся обществу нужны парии. Те, чьей участью матери пугают детишек: «Будешь плохо кушать – вырастешь никчёмой!». Да и вообще тенденция опасная.

– Ты думаешь… – подался вперед Дитц.

– А что тут думать? С каждым годом никчём рождается все больше. И все больше их выживает, и доживает до зрелости. В основном мужчин, конечно. Большинство женщин, я думаю, затрахивают до смерти ещё девчонками. Если Зов возможен в девять лет – то почему не в девятнадцать? Почему не в двадцать пять? Если смена зубов ни при чем – нас нельзя продавать и покупать, использовать в качестве живых макивар и стерилизовать, безнаказанно убивать и насиловать. Появись вдруг у никчём перспектива, кто их удержит?.. Мы ведь мрины. Неполноценные, да – но мрины. Это была угроза, джи Бертуччи, вы правы. Интересно, сколько таких «врачебных ошибок» уже «исправили» «гиксосы»?

– Мне вот интересно, – едко процедил майор Рипли, – почему, в таком случае они не «исправили» тебя?

Лана вяло отмахнулась, кривя в презрительной усмешке истончившиеся, бесцветные губы:

– Слишком много свидетелей. Ничего, завсегдатаям «Котёнка» объяснят… или закроют сам «Котёнок». Врачам – уже объяснили. Думаю, и к родителям Тима скоро наведаются. Мнение вулгов никого не беспокоит. А что касается меня…

Рэнсон вдруг подошёл вплотную к изголовью кровати и негромко, но предельно отчетливо поинтересовался:

– А кто сейчас говорил? Лана Дитц или… или Арон Крессар?

Улыбка девушки была такой же чужой, как интонации:

– А так ли это важно, профессор? Хотя… вы ведь проговорились этому типусу, верно? Ох, джи Рэнсон… мне бы в ваш мир… такой безопасный, такой надёжный… да кто ж пустит?

У Рипли лопнуло терпение. Коротко, но весьма энергично высказав свою точку зрения, он затребовал в палату принтер, и пять минут спустя Лана поставила подпись под контрактом Галактического Легиона. То же сделал и Тим. А еще через час у дверей палаты уже сидели два легионера, получившие приказ никого не впускать, кроме присутствующих здесь. Причем врачей – «Извините, профессор!» – только в сопровождении.

Те двое суток в клинике, на которых настаивал Рэнсон, свежеиспеченному кандидату в рядовые предстояло провести под охраной. А потом – перелёт с тремя пересадками сначала до сборного пункта, потом до тренировочного лагеря. Дорога, по мнению старика, должна была дать девушке время хоть как-то прийти в себя, раз уж оставаться на планете ей не следует.

Конечно, весёлого мало: сейчас новобранцев принимал только лагерь «Сан-Квентин»[5], само название которого знающему человеку говорило о многом. Но задерживаться на Алайе Лане не стоило. А «Сан-Квентин»… да пусть будет «Сан-Квентин», черт с ним. В конце концов, и Дитц, и Рипли начинали свою карьеру легионеров именно там – и ничего… справится, тем более на пару с Тимом. Впору пожалеть курсантов и инструкторов…


– Тяпнем, детишки?

«Детишки» в лице Тима и Ланы переглянулись и синхронно покачали головами. Это было не первое предложение со стороны капрала Шольца, и, можно держать пари, не последнее, благо – благо ли? – лететь до сборного пункта лагеря «Сан-Квентин» оставалось ещё не меньше суток. То, что ему постоянно отказывали, престарелого выпивоху нисколько не смущало, разве что голос раз от разу становился всё более недоуменным, а сопение – все более обиженным.

Что ж, в Легионе хватало и таких. Исполнительных, но безынициативных. В целом неглупых, но твердо уверенных, что думать должно начальство. Незаменимых в случае необходимости выполнить от сих и до сих простую и ясную задачу – к примеру, сопроводить завербованных новобранцев до сборного пункта. Не умеющих или не желающих развиваться. Не помышляющих о карьере. Получающих капральские лычки исключительно по выслуге. В меру вороватых, в меру пьющих. Не представляющих своей жизни на гражданке и тихо тянущих до пенсии.

С Шольцем Лана и Тим были знакомы давно, и почти так же давно решили для себя, что вывернутся наизнанку, но такими не станут ни за что. Во всяком случае, так было. Сейчас Лана уже не была уверена, что знает, о чём думает Тим. Могла лишь ручаться, что ситуация, когда к ней Зов пришел, а к Тиму – нет, казалась вопиющей несправедливостью не только ей.

С каждым днем, прошедшим после её выписки из клиники, старый приятель, парный «клинок» и, если уж на то пошло, первый мужчина, с которым она спала по доброй воле, становился всё более замкнутым. Проклятый Зов – ну кому он был нужен-то? – разом изменил расстановку ролей, сделал Тима нелепым в ипостаси опекающего, рвал в клочья детскую дружбу. По праву гордившийся собой Тим вдруг оказался в ситуации, когда дотянуться до подруги не мог по определению, и уж конечно, не испытывал по этому поводу ни малейшего восторга.

Иногда Лане хотелось, чтобы всё стало, как прежде, лишь бы вернулась привычная легкость отношений. Однако не часто, нет. Стыд за мимолетность сожалений порой жёг щеки, но что поделать? Ей нравилось быть такой, какой она стала – а ведь, судя по всему, трансформация всё ещё продолжалась. Да, не так бурно, как в первые несколько суток, но практически с каждым прожитым часом девушка узнавала о себе что-то новое – и, как правило, приятное.

Было, разумеется, и то, что её не устраивало. Время от времени она ловила себя на жестоких, циничных, пренебрежительных мыслях. Не своих мыслях – так ей казалось. Но как управляться с засевшими в мозгу чужаками, она пока не знала. И то, что она могла в любой момент аргументировано доказать небезупречность (и это еще мягко сказано!) тех, кого до сих пор знала лишь из курса истории Алайи, пока что не слишком радовало.

Неприятными личностями оказались предки. Совсем непохожими на героев, воспетыми биографами и романистами. И сколько ни говори себе, что прекраснодушные идеалисты не смогли бы сделать то, что сделали Бэзил (Василий, вообще-то; Бэзил ему не нравится) Лазарев, Лоран Хансен, Арон Крессар и остальные, суть от этого не меняется.

Хуже всего было то, что сии неординарные персоны (или персонажи) задались, похоже, целью перекроить далёкую пра-пра-пра… и так далее внучку по своему образу и подобию. Лана, привыкшая за годы жизни с Конрадом к тому, что её мнение уважают или, как минимум, прислушиваются к нему, сопротивлялась изо всех сил. Знать бы ещё, чему конкретно и как именно сопротивляться… родовая память, ха! Что-то она ни разу не слышала о таких эффектах. Или всё дело в том, что Зов накрыл её уже почти взрослой? Ладно, поборемся. Будут тут указывать всякие… ну и что, что знаменитые?!

О победе говорить покамест не приходилось, но тот, кого она воспринимала как Арона Крессара, начал, кажется, видеть в ней достойного противника. С изрядной долей высокомерия, а всё-таки. Так себе завоевание: то, что легендарный дианари перестал действовать нахрапом, наверняка говорило не об отступлении, а о смене тактики. Что ж, тем интереснее. Конрад любил повторять: «Противник лучший учитель, нежели союзник. Чем меньше снисхождения – тем лучше результат».

Разберемся, па. Презирать ТЕБЯ я не позволю никому. Я верила тебе всю свою новую жизнь – поверь и ты мне. Договорились?


Сброд. Впрочем, как обычно. Можно было бы и привыкнуть. Как и к тому, что в отсутствие сержанта одной их главных тем разговора для новобранцев становится этот самый сержант. Привыкнуть-то можно, но даже привычка не отменяет раздражения от того, что видят намозоленные глаза и слышат многострадальные уши. Ну вот, опять. Надоели. Поглядеть, что ли, ещё раз характеристики?

Сидящий в крохотной комнатенке, пышно именуемой кабинетом, сержант Коломи был твердо уверен, что испохабленной для простоты произношения фамилии более чем достаточно. А потому в довольно резкой и не всегда цензурной форме настаивал на том, чтобы его имя не коверкали (никаких Джонов, Айвенов или, упаси Господи, Жанов!). Правда, от осинки не родятся апельсинки, и не всякий язык можно правильно заточить, хоть ты разорвись. А уж когда речь идет о новичках… хорош злиться, друже. Когда еще они получат – если получат – право обратиться к тебе по имени! А то, что некоторые щенки из тех, кто помоложе, во весь голос пищат «этот Айвен!» – это от бравады. Себя вспомни на сборнике.

Сержант отрубил просмотр присланных вербовщиками данных и снова переключился на общую зону. Вылет через час, и только дурак скажет, что это всего ничего. Когда речь идет о новобранцах Легиона, каждая секунда на счету. Сброд, да. Хотя… вот интересная, пожалуй, парочка. Всё не так. Абсолютно всё, начиная с одежды.

Первый комплект формы Легиона выдавался рекрутам ещё на вербовочных пунктах. Но делалось это исключительно ради того, чтобы придать толпе новобранцев хоть какое-то единообразие. Естественно, старый армейский принцип «Есть два размера – слишком большой и слишком маленький» цвел пышным цветом. Не говоря уж о том, что форма была… гм… «второго срока службы». И, к примеру, шейные платки доставались далеко не всем. Точнее – почти никому.

Но двое алайцев (где вообще эта чертова Алайя?!) щеголяли идеально подогнанной новешенькой амуницией. Причем качество оной явно выходило за рамки того обмундирования, которое получали кандидаты в рядовые по прибытии в «Сан-Квентин». Одни ботинки чего стоят! А кепи? Где они их взяли-то, какой вербовщик держит в заначке то, что можно выгодно загнать?

А коммуникаторы? Сам Коломи пока лишь приглядывался к комплекту «Зет десять», поскольку эта хреновина, формально числясь стандартом, выдавалась только офицерам. Все остальные должны были покупать «десятку» за свои кровные, если уж так приспичило шикануть. Приспичивало далеко не всем: дорого. И видеть матовые черные браслеты на запястьях (и кольца в ушах) новобранцев было невыносимо до изжоги.

Кроме того, алайцев чипировали – а вот это уже не лезло ни в какие ворота. Не сам факт, нет. Но полный «сержантский» чип Легиона, отслеживающий не только местонахождение, но и физическое состояние объекта…

Так мало этого! Форма, коммуникаторы… больше всего сержанта-инструктора Коломи смущали баулы алайцев. Точнее, не сами баулы, при всем неподобающем курсантам качестве, а то, что стандартные продолговатые чехлы на них явно не были пустыми. Откуда у юнцов, завербованных в какой-то Тмутаракани, взяться спатам?!

Каждый фактор по отдельности значил не так уж много, но вот все вкупе…

Итак, имеем: новая, подобранная по размеру форма; «штатные», но весьма дорогие коммуникационные сеты; чипы; мечи. И при этом, если верить сопроводительным документам, по восемнадцать земных на нос. Дети кого-то из ветеранов? Это объясняло бы многое, если не всё, но почему, в таком случае, «Сан-Квентин»? Почему не «Остролист», не «Сталь», не «Джомолунгма»? Почему, в конце концов, не офицерская школа?

Да, с девкой проблемы, она даже по стойке «смирно» ухитряется стоять так, что встаёт как минимум у половины окружающих мужиков. По той самой стойке. И мордашка расписная, хрен отмоешь (сержант попробовал и не преуспел), «родовые знаки», видите ли. Кошка кошкой. Куда такую в офицеры… но парень-то?!

Кстати, о девке. Фамилия явно немецкая, а вот у неё как раз никаких проблем с произнесением имени «Иван» не возникало. Коломи хохмы ради решил запустить проверочку. И обломался по полной программе. Иннокентий? Пожалуйста. Степан? Никаких вопросов – и никаких «Стефанов» или «Стивенов». Федор? С нашим вам удовольствием, Теодор и рядом не мелькнул. Более того, после стандартного «Разрешите обратиться?» она поинтересовалась, как на самом деле произносится фамилия сержанта. И «Коломиец» в её исполнении прозвучал на «ура».

А уж то, что она завернула (по-русски!) в «дружеской» беседе с попробовавшим подкатиться обломом лет тридцати с Дубны, и вовсе заслуживало самого глубокого уважения. И столь же глубокого недоумения: откуда?! Ведь лексикон-то какой специфический! И акцента ноль! Ну не могла она служить там, где так выражаются, это-то Коломиец знал совершенно определенно: сам служил. Когда-то.

Так, а это что ещё такое?! Кажется, пора вмешаться… ох, Ваня, говорила тебе мама – думать вредно, на работу опоздаешь…

Когда сержант-инструктор влетел в общую зону, безобразие уже прекратилось. Ну, почти. Рекрут – тот самый, с Дубны – с изрядно разукрашенным (пожалуй, слегка обожженным) лицом и безвольно повисшей правой рукой, выворачивался из захвата трёх или четырёх подельников. На абсолютно невредимую Дитц хватало одного Стефанидеса. С заметным трудом, но хватало.

То, что на каком-то варварском диалекте рычал парнишка, сержант понимал с пятого на десятое, но, кажется, мелькнули «гауптвахта» и «зачем?». Неглупый малец, соображает. Интересно, дальше-то сообразит?

– Что здесь происходит?!

Ага, распались, стоят порознь.

– Сэр, рефери Стефанидес, сэр! Учебный рукопашный поединок, сэр!

Ну-ну. Молодец, выкрутился. Кстати, неплохой материал для курсант-капрала. А то и курсант-сержанта. Намекнём, кому надо, кадры решают всё.

– Лифарев, что у вас с лицом?

– Сэр, курсант Дитц, сэр! – а девку, кстати, никто не спрашивал. – Тренировочное занятие по взрывному делу! Недостаточное соблюдение техники безопасности! Больше не повторится, сэр!

Коломиец, пожалуй, поверил бы. Если бы собственными глазами не видел, как громила Лифарев полез в сумку этой самой Дитц и получил прямо в рожу заряд чего-то достаточно безобидного, но крайне унизительного.

– Лифарев?

– Сэр, так точно, сэр!

Ха! А вот это уже интересно. Ну, в том, что эти двое отмажутся, Иван Коломиец практически не сомневался. Но чтобы массивный и на вид категорически туповатый Лифарев срубил фишку… не ожидал, да. Не ожидал. Зря, кстати, не ожидал-то.

А, пожалуй, не такой уж и сброд…


Всё было плохо. Решительно всё.

И самочувствие – Конрад Дитц вдруг почувствовал себя почти дряхлым. И окружающее пространство – пустота в доме давила, не давала дышать; мягкой, но тяжелой лапой сжимала сердце.

Руди, всегда спокойно относившийся к отлучкам Ланы, повадился лежать на пороге ее комнаты, уставившись на колонку, с которой исчезла статуэтка Баст, и тихонько поскуливая. В глазах преданного пса стыла та же тоска, которая превращала отставного легионера в никчёмную (проклятое слово!) развалину. А ведь всего неделя прошла с тех пор, как его девочка, чмокнув отца в – тогда – чисто выбритую щеку, запрыгнула в кар, которому предстояло доставить её и Тима в космопорт.

И вроде бы всё правильно. Дети растут и покидают гнездо. Ты же знал, что не навсегда Лана останется в этом доме? Рано или поздно, так или иначе, но она должна была уйти. В Легион, в семью мужа, в свободный поиск своей судьбы… что же ты плачешь, старый дурак?

Ехидное дребезжание коммуникатора бесцеремонно вклинилось в невесёлые размышления Дитца. Первой его мыслью было содрать кольцо с уха, а браслет – с запястья, и утопить оба девайса в лохани для полива, той самой, в которой (кажется, еще вчера!) отмокала избитая девчонка. Впрочем, это было бы слабостью, а слабостей сержант, по собственной воле не ставший офицером, себе не позволял.

– Да! – предельно неприветливо буркнул он. Номер был незнакомым, и изображать вежливость Зверюга не собирался.

– Джи Дитц? Мигель Рэнсон.

Ого, да это же проф! Нет уж, этому котяре Зверюга хамить не станет. Потому, хотя бы, что если бы не он – не отъезд Ланы был бы сейчас причиной дурного настроения. В этом мире поправимо всё, кроме смерти, и именно Рэнсон не позволил случиться непоправимому.

– Слушаю вас.

– Могли бы мы встретиться, джи Дитц? Нет-нет, с Ланой – я уверен, как врач – все в порядке, но… мне нужна ваша помощь и…

– Никаких проблем, джи Рэнсон. Где и когда? Я у себя дома, мне понадобится некоторое время… – чёрт, в таком виде на люди не покажешься!

Конрад, вполуха слушая указания пожилого медика, уже метался по дому. Гель для депиляции… чистый комбинезон (целая стопка в шкафу, дочка постаралась)… рубашка… кажется, все.

Три часа спустя Дитц вполне неторопливо (а на самом деле – нетерпеливо) прогуливался по зоопарку Лазарева. Каникулы были в разгаре, и дорожки между просторными вольерами заполняли полчища ребятишек. Здесь, в Округе Зель-Гар, школьные вакации были привязаны к сельскохозяйственному циклу: на время посевной и уборочной, отёла и стрижки овец детей распускали по домам. Но надо же и развлекаться?

Наконец на краю крохотной площади, заставленной автоматами с прохладительным и лотками с немудрящими игрушками, показалась знакомая сухопарая фигура. Конрад лениво встал с уютной скамейки, приветственно махнул рукой и, повинуясь почти незаметному движению брови (и уха, конечно), направился к боковой аллее.

Благодушное выражение слетело с лица Рэнсона мгновенно, стоило лишь уйти от многолюдья.

– Что-то с Ланой? – Дитц даже не пытался скрыть беспокойство. Трехчасовой давности заверения Рэнсона его не убедили.

Старый врач поморщился, но ответил вполне учтиво:

– С вашей дочерью всё в порядке – если она, как мне сообщили, покинула Алайю.

– Покинула, – скривился Конрад. – И Тим вместе с ней.

– Это хорошо, – кивнул профессор. – Я взял на себя смелость снабдить майора Рипли медицинскими рекомендациями относительно этого юноши. Надеюсь, в этом вашем тренировочном лагере их примут к сведению. Кто знает, что, где и когда может произойти?

Дитц прищурился. В голове, только что занятой сумбурными мыслями, стремительно прояснялось.

– Рекомендации относительно Тима? Вы думаете, что?..

– Мяты, джи Дитц? – взгляд Рэнсона решительно противоречил светской небрежности тона.

Предложение мяты означало предложение дружбы, это-то отставной легионер успел усвоить.

– Возьмите всё.

Конрад принял брикет и мысленно приподнял брови: вес затянутой в тонкий прозрачный пластик упаковки был НЕПРАВИЛЬНЫМ. Не слишком, но все-таки.

Рэнсон смотрел прямо в глаза Дитца, так смотрел, что Конраду не оставалось ничего другого, как спрятать брикет в карман комбинезона.

– Я немолод, – говорил между тем Рэнсон. – Присядем?

Старик повёл рукой в сторону ближайшей свободной скамейки. Не было ничего удивительного в том, что она не привлекла никого: в этот жаркий день люди и даже мрины предпочитали отдыхать в тени, а эту деталь парковой архитектуры какой-то умник установил на самом солнцепеке.

Тема разговора… выбор места… неправильный – хоть стреляйся! – вес коробочки с мятой… ох, нечисто дело.

– Повторяю, я стар. Не знаю, сколько мне осталось и вовсе не уверен, что мой конец будет естественным. Смерти я не боюсь, я боюсь бесполезной смерти… – негромко, едва шевеля губами, но предельно жестко говорил Рэнсон. Голову он держал так низко, что считать сказанное не смог бы ни один наблюдатель. – Там, в паре кусочков – кристаллы. Я прошу вас, джи Дитц, сберечь их. На них все данные по Зову Ланы и те сведения относительно необъяснимых смертей никчём, которые мне удалось раздобыть.

– Много? – так же тихо, втянув голову в плечи, поинтересовался Конрад. Со стороны могло показаться, что на солнышке греются два усталых старикана, чью кровь выстудил почтенный возраст. Но – только со стороны.

– Много, – едва заметно кивнул мрин. – Даже если учесть, что смерти никчём сплошь и рядом регистрируются постольку-поскольку. Не говоря уж о том, что, как мы видим из конкретного примера, Зов в сравнительно зрелом возрасте дает не самую типичную симптоматику. Рядом с Ланой оказались Рой Бертуччи, который понял, что происходит, и несколько марсари, умеющих сознательно управлять своим теплообменом. Вашу дочь сумели поддержать до прибытия «скорой помощи» – а к скольким её даже не вызывали?

Врач немного помолчал и, хлопнув себя по костлявому колену, нелепо выпирающему из штанины потрепанных шортов, почти прорычал:

– Сохраните информацию, джи Дитц. Когда-нибудь – я уверен в этом – разум восторжествует над косностью и подозрительностью. И тогда моя, возможно – последняя, работа очень пригодится.

Отставной легионер кивнул, поднялся на ноги и протянул руку мрину. Пожатие Рэнсона было крепким, ногти, такие же, какими стали совсем недавно ногти Ланы, царапнули тыльную сторону ладони Дитца. Еще один кивок, пристальный взгляд глаза в глаза, и два старика разошлись в разные стороны.

Несколько дней спустя в местных новостях сообщили о пожаре в лаборатории знаменитого ученого Мигеля Рэнсона. Сообщение сопровождалось некрологом: при пожаре погибли сам профессор и его ученик и друг Рой Бертуччи. А Дитц, вернувшийся с базы «Лазарев», на которой теперь проводил почти всё свое время, обнаружил, что в его отсутствие в дом вломились.

Руди лежал на террасе – там, где его настиг выпущенный кем-то дротик с парализатором. Будь он проклят, этот «кто-то» – доза была рассчитана, похоже, на слона, и сердце верного друга не выдержало. Жилище семьи Дитц неизвестные (действительно неизвестные; вся аппаратура слежения вышла из строя) визитеры перевернули вверх дном.

Похоронив пса, Конрад окончательно перебрался на «Лазарев». Он был совершенно уверен, что те, кто это сотворил, ничего не нашли. Имелся у отставного сержанта один адресок. И именно на него на следующий день после встречи с Рэнсоном ушла посылка, пролежавшая до отправки в сейфе майора Рипли. Посылка ушла с курьером Легиона, и адресат подтвердил получение.

Глава 6

– Надоели они мне.

В полном бесконечного терпения (на такой должности и не захочешь, а научишься!) голосе майора Гопала, командующего тренировочным лагерем «Сан-Квентин», звучали совершенно несвойственные ему раздраженные нотки. Смуглое, почти квадратное лицо потемнело еще больше, черные как смоль волосы, казалось, вот-вот заискрят. Знающему человеку этот набор говорил о том, что майор в ярости.

– Сэр? – сержант-инструктор Коломиец мастерски сделал вид, что выведенные на большой – во всю стену – дисплей данные его нисколько не интересуют и вообще не имеют никакого отношения к чему-то мало-мальски значительному.

По кабинету командующего тренировочным лагерем разливалось блаженное тепло, о котором оставалось только мечтать бедолагам-курсантам. Снег уже сошёл, но налетавший с гор ветер блестяще справлялся с тем, что считал своей главной задачей: пробирать до костей.

Алайцев – да еще и уроженцев приэкваториального пояса планеты – сержанту было откровенно жаль. По крайней мере, Стефанидеса. Дитц вообще, кажется, на холод не обращала никакого внимания. Чёрт, да у неё даже мурашки ни разу не появились! Почему в первую очередь Иван подумал об этих двоих? Ну, это же очевидно!

– Стефанидес и Дитц. Айвен, – а ведь на командующего и не наедешь… – они же придуриваются! Всегда в первой десятке, но первые – никогда. Ну ладно Стефанидес, хотя и этот чёртов кошак должен был бы… но Дитц?

– Сэр?!

Майор Гопал привольно развалился в огромном кресле, явно рассчитанном на человека как минимум вдвое больших габаритов. Командующий вообще любил все большое – чтобы понять это, достаточно было взглянуть на мэм Гопал.

– Она же мрина. То, что вы пытались отмыть, действительно не косметика, а пигментация кожи, свидетельствующая о полноценности с тамошней точки зрения. К чёрту то, что она пошла в Легион, а не в свою армию. Мало ли… все мы не святые. Хотя уж майор Рипли сделал бы пометку, будь там хоть какие-то проблемы с законом. Вербовщиком-то был он сам, кому и знать… да. Мрина должна быть быстрой и сильной. А это что?!

– Сэр, но…

– Вы пробовали её в фехтовании?

– Плановая проверка навыков фехтования назначена на сегодня, сэр.

– Хорошо. Только втолкуйте, что хватит уже изображать хрупкую мисс и считать всех окружающих кретинами! Вы же это умеете, Айвен – так действуйте! И, кстати, повторите тест на вождение. Для обоих. Не на треке, а на полигоне. При полной загрузке. С той же установкой: не валять дурака. Все материалы – мгновенно мне. Свободны.

Коломиец украдкой пожал плечами и ретировался со всей возможной скоростью – пока в голову начальства не пришла еще какая-нибудь светлая идея.

«Надоели! Придуриваются!». Можно подумать, он не заметил!

Нормальные рекруты лезут из кожи вон, дабы продемонстрировать собственную крутизну… что ж, давно уже следует признать: Стефанидес и Дитц НЕ нормальные. Либо же нормальные – но чётко усвоившие приказ (чей?) не отсвечивать.

Причина, как думал Коломиец (и имел некоторые основания полагать, что думал правильно), крылась в изначальном неравенстве физических возможностей мринов и тех, кого они называли «вулгами». Если эти двое знают (откуда, кстати?), как быстро и необратимо комплекс неполноценности перерастает в ненависть…

Но ведь есть дисциплины, где от подготовки зависит куда больше, чем от возможностей, как таковых.

Значит, фехтование и вождение. Да, пожалуй. Вот сегодня и займёмся.


Франсуа Рамбаль, весьма гордившийся прозвищем «Косарь», с брезгливым равнодушием разглядывал куцую шеренгу. Да, проверять на способность держать спату за нужный конец будут всех. Но конкретно эти пятеро заявили, что умеют фехтовать. И, таким образом, нарвались на сержанта Рамбаля. Остальных можно сбросить на Вайнхольда и тех из курсантов, кто потолковее. А вот заниматься «умельцами» придется старшему из инструкторов. Что ж… много времени это не займет. Даже жаль: подземный зал, оборудованный симуляторами пространства, нравился Рамбалю.

Первый. Риган. Враньё, конечно. Джентля видно за милю, а значит, имя всяко чужое. Высокий, статный. Лет тридцать – а может, и шестьдесят, такие подробности инструкторам не сообщают, а по морде хрен поймешь. Светлые пятна на загорелой коже там, где еще недавно были усы и бородка. Точно, джентль, вон как ноги ставит. Ну-ну. Добро пожаловать в Легион, братишка. Позже потолкуем, если будет о чём.

Второй. Сингх. Круглощекий при общей худобе, кожа почти черная, волосы черные без всяких «почти», а глаза такие светлые, что и не разберешь, серые они или голубые. Возраст неопределим, совсем. Ох, и намешано ж в тебе кровей, всяких и разных! Что-то ты, безусловно, умеешь, но спата для тебя непривычна. Ничего, задатки есть, а остальное подтянем.

Третий. Гендерсон. Светлый шатен, кровь с молоком, футов пять на добрых двести пятьдесят фунтов. Даже не квадратный – кубический. Про таких говорят: ни обойти, ни перепрыгнуть. «Тяжеляк», без вопросов, к стандарт-гравитации начал привыкать, но движения пока слишком размашистые. Да уж, под такой размах попадешь – собирать кости придется по крупинкам. Парень, полегче, спата – не дубина и не топор! Эх, двуручник тебе в лапищи – цены бы не было!

Четвертый. Стефанидес. Вот уж враньё – так всем враньям враньё. Какой из тебя, дурень конопатый, грек?! Что-о?!!

– Повтори, – Рамбаль решил, что у него начались глюки, и чуть было не пообещал себе завязать с местной пародией на коньяк. Вон, уже мерещиться начало чёрт знает что!

– Сэр, сержант Коломи настаивает на том, чтобы мы…

– Эту часть я понял. А вот что там насчет «коридора»?

– Сэр, для полноценной демонстрации нашей с Дитц подготовки нужны вирт-комбезы, «коридор», работа в паре и больше одного противника, – невозмутимо отчеканил Стефанидес.

Кажется, коньяк ни при чём.

– Обнаглел, щенок? – холодно усмехнулся Рамбаль.

Простоватая физиономия парнишки начала наливаться дурной кровью, веснушки почти исчезли на общем фоне. Девчонка Дитц, напротив, побледнела так, что золотистые стрелки у глаз вспыхнули огнем.

– Сэр, разрешите обратиться?

– Валяй.

– Мы, мрины, состоим в прямом родстве с кошачьими. Любое сравнение с собаками и грызунами оскорбительно.

– И что? Ты предлагаешь мне придержать язык, сучка?

Девица приятно удивила Рамбаля. Она НЕ взорвалась.

– Никак нет, сэр. Я предлагаю вам отказаться от этих определений в том случае, если мы со Стефанидесом хорошо себя проявим.

Ах, так? Ну-ну…

– Денди? Бросай своих недотеп и дуй сюда. Прихвати четыре вирт-комбеза. Кажется, намечается веселье.

В ожидании напарника Рамбаль прикидывал, что следует предпринять, чтобы и спесь сбить с нахальных юнцов, и (если вдруг они действительно хоть чего-то стоят) не расхолодить. Детишки ведь совсем, а юность обидчива и быстро переходит от самоуверенности к самокопанию и самоуничижению. Перегнёшь палку – ещё, чего доброго, решат, что никуда не годятся и не будут годиться никогда. Выправлять потом замучаешься. Бывали у Рамбаля такие случаи. У всех инструкторов бывали.

Что-то казалось сержанту неправильным, и он никак не мог сообразить, что же его настораживает. В дверях зала уже появился Вайнхольд в сопровождении двоих «вылетных» курсантов, тащивших комбезы (как же, станет Денди напрягаться!), когда до Рамбаля, наконец, дошло. Всё время, пока он возился с первой тройкой, Дитц и Стефанидес пристально следили за каждым его движением и что-то обсуждали. Если, конечно, можно назвать обсуждением короткие переглядывания и скупые жесты. Ха, кто тут кого экзаменует?

– Облачайтесь! И ты, Денди, тоже, тут кое-кто хочет поработать двое на двое.

Еще один повод для приятного удивления. Девчонка Дитц и не подумала искать, где бы переодеться. Прятаться за Стефанидеса или поворачиваться спиной к присутствующим тоже не стала. Просто выскользнула из защитного комбинезона, проигнорировав глумливые комментарии «вылетных», и принялась натягивать вирт. Неплохая, кстати, фигурка у девчонки. Ладная. И мышцы при ней, и сиськи – насколько можно судить ввиду защитного лифчика. Рамбалю нравились такие, да и в «Сан-Квентин» женщины-курсанты попадали не слишком часто. Поболтать, что ли, вечерком? В приятной (приватной) обстановке?

Одевается, кстати, привычно, вот ведь что самое любопытное! И Стефанидес не отстает… кажется, будет не скучно.

В отличие от обычных защитных, вирт-комбезы были прошиты густой мелкоячеистой сетью датчиков и имитаторов, позволяющих оценить степень поражения и изменяющих подвижность в зависимости от полученной «раны». Настроить их можно было как угодно – от голой кожи до скафандра полной защиты. С соответствующей гибкостью сочленений и, разумеется, весом. Малышня хочет «коридор»? Тогда, пожалуй, стоит подключить типовой «абордажник».

Ага, уже готовы. Быстро они, однако. Стоило, пожалуй, засечь время – похоже, норматив выполнен. Всё интереснее.

Рамбаль ткнул нужный сенсор, и из пола поднялись стены «коридора», дающие стандартную ширину корабельных переходов. Непрозрачные изнутри, снаружи они были сплошным дисплеем, дающим возможность наблюдать за происходящим. Уйма камер и микрофонов вела перманентную запись.

– Время – три минуты. Начали!

Франсуа Рамбаль удивился. Снова. Вот только оценивать степень приятности удивления ему было некогда. И Вайнхольду, кажется, тоже.

Стефанидес атаковал с бездушной рачительностью кузнечного молота – Рамбаль видел такой в фильме о старинных ремеслах. Атаковал строго по центру коридора, и это не должно было давать Дитц пространства для маневра. Не должно. Вот только никто, видимо, не потрудился сообщить проклятой кошке, что места ей недостаточно. И её спата мелькала то справа, то слева от Стефанидеса снопами летящих из-под молота искр.

На стороне слегка опешивших поначалу, но тут же собравшихся инструкторов был опыт. На стороне курсантов – молодость, задор, и непонятно откуда взявшаяся техника. Как ни странно, желания доказать не ощущалось, а значит, не было и навязанных этим желанием промашек. И Рамбаль вдруг понял, что обороняться они с Вайнхольдом могут, причем вполне успешно. А вот гонять испытуемую парочку в хвост и в гриву, как предполагалось изначально, не получается. Не получается, и всё. Хоть ты тресни. Датчики фиксировали точки и степень поражения, но сделать с молодежью что-то, по-настоящему основательное, не выходило. Тем более что поражения были обоюдными.

До конца условленных трех минут оставалось секунд двадцать, когда возникли проблемы и с обороной. Дитц вдруг метнулась вперёд, упала навзничь, каким-то чудом избежав радостно ринувшихся навстречу клинков инструкторов, и уже в падении перевернувшись на бок. Используя стену «коридора» как опору для спины, она пролетела мимо замешкавшегося Вайнхольда, заплела его ноги своими, внезапно оказавшаяся в левой руке спата мелькнула серебристой рыбкой… и Рамбаль остался один. Денди был «убит».

Гонг прозвенел как нельзя более вовремя. Стены «коридора» скрылись в пазах пола.

– Ого! – прохрипел широко улыбающийся Вайнхольд, стягивая с головы капюшон.

– Ага! – в тон ему отозвался Рамбаль, смахивая со лба капли разъедающего глаза пота. – Ладно, Кошка… не то, чтобы у нас был уговор, но признаю – молодцы. От меня вы больше ничего неподобающего не услышите.

– Косарь?

– Все в норме, Денди. Видишь ли, эти отморозки – коты, и не любят, когда их сравнивают с собаками и крысами. Хотели, чтобы я с этим завязал, если хорошо себя проявят. Что скажешь?

– Вист! – решительно кивнул Вайнхольд. – Заслужили.


Хорошая штука – гордость. Более чем правильная для командующего тренировочным лагерем. Особенно таким, как «Сан-Квентин». На этой собачьей должности поводов для гордости появляется не так уж много. Так что хрупкую красотку надо холить, лелеять и всячески оберегать. Но сегодня майор Гопал решил поступиться своей гордостью. И пускай капризуля обижается, сколько влезет. Не до неё сейчас.

– Майор Рипли? Приветствую. Майор Гопал, тренировочный лагерь «Сан-Квентин».

Похоже, гордостью следовало не просто поступиться. Её надо было безо всяких околичностей оставить дома – чтобы не шипела сейчас при виде насмешливых искорок в глазах командующего базой «Лазарев».

– Доброго времени суток, коллега! Чем могу быть полезен?

Еще и издевается…

– Майор…

– Джеймс. Можно просто Джимми.

– Я – Падма, – Гопал пожевал губами и выпалил: – Джимми, ты мне кого прислал?!

Кабинет командующего алайской базой заливало солнце. За попавшей в рамку гиперсвязи частью окна горячую даже на вид землю покрывала выгоревшая, но всё еще густая растительность. Гопалу стало завидно. Идущий третий час ледяной дождь мог бы превратить «Сан-Квентин» в сияющую (пусть даже холодную) драгоценность – если бы не закрывающие небо тяжелые тучи и быстро сгущающаяся темнота. Откровенная усмешка Рипли хорошего настроения тоже не добавляла.

– Падма, ты же знаешь правила, – с лицемерным сочувствием, нарочито растягивая слова, произнес Рипли. – Прошлое легионера – его личное дело.

– Правила я знаю, – прошипел Гопал.

– Ну и в чём тогда дело?

– Чего я не знаю, так это чего мне от них ждать ещё – помимо скандала.

Рипли резко посерьезнел.

– Скандала? Какого, к чёрту, скандала? – он покосился куда-то за рамку, вопросительно приподняв бровь. Бровь явно предназначалась не Гопалу. – Хорошие ребята, скандалить по идее не должны… разве что морду набить кому-нибудь особо ретивому, так это дело житейское.

– Да чёрт с ними, с мордами, – Гопал вдруг почувствовал, что устал. – Скандалят не эти твои котята – сержанты скандалят. Из-за них. Кто заберёт к себе, какая будет специализация и всё такое. Девчонка сегодня в «коридоре» уделала инструктора по фехтованию. На предмет исключить из его лексикона слово «щенки» в их с парнем адрес.

– В каком режиме уделала?

В рамке связи появился, закрывая умиротворяющий вид из окна, седой легионер весьма преклонных лет. В неожиданно молодых глазах горел нетерпеливый интерес. Который прямо-таки ХОТЕЛОСЬ удовлетворить. Во избежание.

– Стандарт-абордаж.

Седой переглянулся с Рипли, две ладони – светлая стариковская и молодая черная – сошлись в торжествующем хлопке. Гопал приуныл окончательно. Чёрта с два ему что-то скажут. А если даже и скажут, то… додумать он не успел.

– Майор Гопал, – тон Рипли стал официальным. – Разрешите представить вам сержанта-инструктора Конрада «Зверюгу» Дитца. Старший сержант Дитц вышел в отставку после сорока пяти лет службы в Легионе, однако решил вернуться – теперь, когда его дочь Лана отбыла…

– …в лагерь «Сан-Квентин», – понимающе кивнул повеселевший Гопал. – А парень?

– Тим Стефанидес тренировался вместе с Ланой, – прогудел Дитц.

– Ясно. О причинах выбора лагеря не спрашиваю. Почему себе не оставили, тоже. Но думаю, полный курс вашим птенчикам ни к чему. Уже, да?

– В общем и целом. Хотя я бы на вашем месте месяца полтора их все-таки подержал. Для общего вхождения в ритм.

– Эээ… извините, сержант, но – как долго?

– Шесть земных лет, – ухмыльнулся понявший вопрос Дитц.

– Угу. Полтора месяца… пожалуй. А потом я кое с кем свяжусь. Нечего им без толку в лагере болтаться.

Ещё какое-то время ушло на раскрытие некоторых подробностей. Выяснилось, в частности, что на базе «Лазарев», не обладающей оборудованием тренировочного лагеря, «коридор» попросту собрали из металлопластовых щитов. А роль полигона не без успеха играл заброшенный шахтёрский поселок, арендованный Рипли за сущие гроши. Что ж, в находчивости командиру «Лазарева» не откажешь. Как и в везении по части контингента. Во всяком случае, на восхитительно элегантный вальс двух «Саламандр» среди полуразрушенных домов и рудничных отвалов хотелось посмотреть не только в записи.

Распрощавшись с Рипли и Дитцем, Гопал ещё немного подумал, и направился в бар для сержантов и офицеров. Что-то подсказывало ему, что как раз там происходит сейчас самое интересное.


Чутьё не подвело майора Гопала. Офицеры, сержанты-инструкторы и полулегально примкнувшие к ним курсант-сержанты развернули в баре огромный дисплей, разбили его на сектора и, забыв о выпивке, перекрикивали друг друга, обсуждая происходящее на экране. Посмотреть было на что.

Запись, сделанная сегодня на полигоне, прокручивалась, должно быть, уже не впервые. Поэтому в секторах экрана, синхронизированные по времени, мелькали наиболее интересные с точки зрения зрителей куски. Вид спереди, вид сзади, вид слева и справа, вид сверху… Вид из кабины «Саламандры» тоже был. Сейчас, насколько мог судить от дверей Гопал, за рулем находилась Дитц. Перчатки – перчатками, но кисти рук Стефанидеса были существенно крупнее.

Полигон представлял собой огромный участок земли, испещренный искусственно созданными препятствиями. В сущности, это была модель городка, подвергшегося бомбардировке и последующей наземной атаке с отражением оной. Со всеми вытекающими, как то: руины; завалы на улицах; ямы и воронки; рвы и окопы.

Отданный Гопалом приказ о тестировании с «полной загрузкой» предполагал при выполнении использование огневых точек. Водить-то все умеют, и то: смотря что и смотря где. А под огнем? Попасть в идущую в режиме камуфляжа «Саламандру» было задачей небанальной, но вполне решаемой. Да и понятия «психологической атаки» никто не отменял.

Командующего заметили. Кто-то попробовал вытянуться, но Гопал нетерпеливо махнул рукой – «вольно», мол – и уставился на дисплей. Он не первый раз видел эту запись. И не второй. С Рипли майор решил связаться после пятого примерно просмотра. И всё равно зрелище стоило того, чтобы взглянуть еще разок.

При прохождении полигона задача ставилась предельно просто: точка А, точка Б. Извольте уложиться в норматив.

Сейчас Дитц приближалась к очень хитрому переулку, теоретически позволявшему существенно сократить путь – если, конечно, у того, кто за рулем, работало чувство направления. Хитрость состояла отнюдь не в полуразрушенных домах и обломках стен, засыпавших дорогу, а в ширине проезда. На первый взгляд его хватало с лихвой, но только на первый. По условиям же прохождения теста внешние сканеры машины были повреждены, и водителю следовало полагаться исключительно на собственный глазомер. А он не всегда оказывался на высоте, тем более что дальше переулок ещё больше сужался.

Застрял? Сдавай назад. А время-то идёт. Да еще и постреливают.

Смотреть на то, как «Саламандра», не снижая скорости, приближается к переулку, было бы сплошным удовольствием – если бы Дитц не гнала машину прямо на угол правого дома.

Гопал уже знал, что произойдет дальше, но у него снова засосало под ложечкой. А «Саламандра» вдруг накренилась, лихо встала на три левых колеса и, подрабатывая правыми по стенам уцелевших первых этажей, полным ходом попёрла по переулку.

– Вот! – торжествующе заорал сержант Марчич. – Вот! Обратите внимание на руки!

– Черныш, задолбал! – со смехом отозвался кто-то, но Марчич не унимался.

– Ни одного лишнего движения! Время ухода в крен выверено до долей секунды! Правый борт закрывает водителя от атаки сверху! Да!!!

Последний вопль относился к моменту, когда правая рука Дитц метнулась к блоку управления огнем, и в углу сектора дисплея замигал значок «цель поражена».

– А?! «Воздух» взять! На полной скорости! Из крена! Дайте мне эту лапочку на месяц, и её оторвут с руками!

– Да хоть сегодня оторвут. Обоих, – примирительно отозвался сержант Гарсия. – Давайте ещё раз парня посмотрим? Перед ямой?

Яма, точнее рваная овальная воронка, перегораживала проезд по второму короткому маршруту. Слишком узкая и глубокая для того, чтобы спуститься в неё и снова подняться, она была слишком широкой, чтобы форсировать её напрямую.

В переулок Стефанидес, до того следовавший за Дитц как привязанный, не полез. Вместо этого он свернул влево и оказался перед упомянутой ямой. Скорость он также снижать и не подумал. Просто в полуметре от воронки «Саламандра» словно споткнулась, взрыла колесами неподатливую поверхность, на очень долгое мгновенье замерла – и прыгнула. Задняя колёсная пара, бешено вращаясь, зависла над пустотой, но передняя уже уверенно зацепилась, средняя помогла – и тяжёлая машина, яростно ревя двигателем, почти без задержки ринулась вперед.

– Кабину мне! – почти взвыл Марчич. – Крупно! В процессе!

Желающих возразить не нашлось. На то, как парень работает с передачами, посмотреть действительно стоило.

– Чёртов кот! – орал темпераментный Марчич, перекрикивая аплодисменты. – Был бы я гомиком – влюбился бы! Ох… извините, сэр!

– Да ладно, – фыркнул Гопал. – Соку нальёте командиру?

Запотевший стакан с ярко-оранжевым содержимым возник на мгновенно освободившемся столике. Майор сделал пару глотков, одобрительно кивнул и добродушно усмехнулся.

Мальчишки. Все. И сам он такой же. И Рина Дрейпер – вон, заразочка, салютует пивной кружкой от стойки – тоже. В профессиональную армию (а как еще охарактеризовать Галактический Легион?) идут романтики. Прагматичные романтики – есть такая категория. Так было, есть и будет. Романтика профессионализму не помеха.

Кто-то, столкнувшись с суровой реальностью, становится скептиком, резко взрослеет и по истечении контракта уходит. Уходят и те, для кого Легион – лишь способ на время сбежать и затаиться. Те же, кого жизни так и не удалось переломать – остаются. Пусть и не все. Остаются, чтобы, в частности, восторженно вопить при виде успехов новичков, случайно (или не очень) оказавшихся в Легионе.

– Господа! – поднялся на ноги Гопал. Стакан в вытянутой вверх правой руке вознёсся высоко над головой. – И дамы, конечно! – шутливый полупоклон в сторону сержанта Дрейпер. – Я предлагаю выпить за двух щенят, доказавших сегодня свое право не называться таковыми. И за то, чтобы таких было как можно больше. Ура!


Курсант-капрал Тим Стефанидес никак не мог разобраться в своих чувствах. Казалось бы, беседа с господином в штатском должна была польстить. Уроки джи Дитца не прошли даром, и сейчас у Тима были все основания полагать, что на плечах сугубо гражданской куртки самое место как минимум майорским погонам. Как минимум. Вот только….

– Я понимаю тебя, мальчик. Твоя подруга – умница, красавица, почти самый близкий тебе человек. Когда-то ты защищал и опекал её. Потом просто дружил. Потом трахал. Достойно зависти, кстати – между нами, мужчинами.

Тим почувствовал, как его щеки заливает предательская краска. Мистер Браун хмыкнул – понимающе, совсем необидно – и продолжил:

– Кроме того, вы – «клинковая пара», а это такой уровень взаимопонимания и взаимодействия на всех уровнях, который простые смертные вроде меня даже представить себе не могут. Полный набор, как ни крути. Это – с одной стороны. Давай посмотрим на другую?

Почти против воли Тим кивнул.

– К Лане пришел Зов. К ней пришел, а к тебе нет. Существует ненулевая вероятность, что это временный перекос, но сейчас он имеет место и с ним приходится считаться. Ты в раздрае, парень. Как другу, тебе следует радоваться за Лану, и ты радуешься, конечно. Только радость эта горькая, согласись. Завидовать в принципе нехорошо, завидовать везению подруги совсем скверно, ты давишь свою зависть изо всех сил, но ничего не можешь с собой поделать и злишься. На себя. На судьбу. На Лану, из-за которой, по большому счету, испытываешь дискомфорт. Верно?

Тим молчал. Соглашаться не хотелось, отрицать было глупо.

– Ты лидер, Тим. Ты прирожденный лидер. И всегда был таким: сильным духом, настойчивым, не боящимся рисковать ради того, что считаешь правильным. Будучи слабым, встать на защиту слабейшего – да, я в курсе того, как ты кормил Лану своими школьными завтраками – это дорогого стоит. Но сейчас зависть, злость и страх «не потянуть» Лану Дитц жрут тебя без соли. Хреновые дела, капрал.

– Курсант-капрал, – выдавил Тим сквозь стиснутые зубы.

– Детали, малыш! – отмахнулся его собеседник.

Подвижность лица мужчины, представившегося («Почему бы и нет?») мистером Брауном, сделала бы честь любому уличному миму. Для последней реплики он выбрал покровительственное благодушие, и усмешка доброго дядюшки даже дошла до глаз.

Почему-то Тим был уверен, что это – маска.

– Всё это детали, – повторил мистер Браун, взлохмачивая ладонью шевелюру, не имевшую ничего общего с уставной стрижкой. – А картина в целом не радует. Вы – весьма заметные ребята. Соответственно, вас отслеживали с момента прилёта на сборный пункт. И результаты наблюдений не так хороши, как хотелось бы. Ты злишься, боишься и завидуешь. Лана зажимается, не позволяет себе работать в полную силу, чтобы не задеть тебя ещё больше. В результате вместо двух потенциальных звезд Легион рискует получить пару третьесортных светодиодов. Это плохо для Легиона и это плохо для вас. Для вас обоих, Тим.

Собеседование подходило к концу – или так казалось Тиму Стефанидесу. Во всяком случае, формальные, ставшие уже привычными вопросы (и такие же привычные ответы на них) остались позади. Сейчас шел разговор «за жизнь», и он был тяжёлым, этот разговор.

– В тебе есть потенциал, сынок. Не такой, как в Лане, однако это не значит, что меньший или худший. Просто другой. Но рядом с ней он не раскроется.

– Почему?

– Малыш, ты меня вообще-то слушал? Не раскроется потому, что…

– Я не об этом, сэр. Почему вы думаете, что потенциал вообще есть?

Мистер Браун, нарочито, по-стариковски кряхтя, выбрался из-за стола, подошел к Тиму и похлопал его по плечу. Хорошо похлопал, правильно. Без снисхождения, без утешения. По-дружески похлопал.

– Я просто вижу. Но дело не только во мне. Зверюга, чёрт старый, разбирается в людях так, как не умею даже я. Не все получают его рекомендацию, Тим. Далеко не все.

– А вы получили, сэр?

– Да ты нахал! – ухмыльнулся мистер Браун. – Но соображаешь быстро. Я – получил. Давненько, что правда – то правда, но получил. Как и ты. Соглашайся, сынок. Я предлагаю то будущее, которое видел для тебя самый классный на моей памяти инструктор Легиона – а уж я-то насмотрелся. Соглашайся. И не переживай за Лану. Спорим, я знаю, что она скажет, когда ты расскажешь о моем предложении?

– И что же? – неожиданно пошедший на равных разговор придал Тиму уверенности, и алаец позволил себе скептически прищуриться, заслужив теперь уже не наигранное одобрение в глазах мистера Брауна.

– Она скажет: «И ты еще раздумываешь?!»


– И ты еще раздумываешь?! – возмущение Ланы не знало пределов. – Офицерская школа! Сейчас! Когда ты даже рядовым не служил!

Тим приподнялся на локте, откровенно любуясь девушкой. Сидящая на покосившемся стеллаже заброшенной каптёрки, она была не просто хороша – великолепна. Особенно если смотреть снизу, с пола, заваленного сброшенной одеждой. Завидуйте, мистер Браун! Или не завидуйте. Тут уж на ваше усмотрение. Главное, что вы оказались правы.

– Он говорил о ещё каком-то экзамене…

– Чепуха! Ты сдашь всё, что угодно! И вообще, у нас увольнительная! Хватит валяться, пошли, пошли!

Юноша ухмыльнулся – противостоять бьющей через край энергии подруги было решительно невозможно – и зашарил по полу в поисках своего и её белья.


А потом они вдвоём завалились в битком набитый курсантский бар. Заведение было предусмотрительно расположено в полумиле от проходной, дабы перебравшие особи успели проветриться и миновать дневального в хотя бы сравнительно прямоходящем состоянии. Руководство «Сан-Квентина» с немалыми на то основаниями полагало, что во всех отношениях непростому контингенту лагеря следует дать возможность выпустить пар без опаски попасться на глаза прямому начальству. Это, разумеется, не отменяло наличия в округе патрулей ЭмПи[6], ну так на то и акула в море, чтобы дайвер не дремал.

От пива Тим отказался, хотя и не без внутренней борьбы. Вообще-то, выпить хотелось, но останавливала хитрая усмешечка мистера Брауна, сообщившего на прощание, что вызов на экзамен может поступить в любой момент, и тогда – десятиминутная готовность и не приведи бог опоздать! Полмили до проходной – тьфу, десяти минут хватит и на добраться, и на отдышаться, и на собраться… но вот на протрезветь – это вряд ли.

Так что он сидел у стойки, с некоторой завистью поглядывая на Лану с её пивом, и пил горячий чай с мятой. Как же его достала здешняя промозглая сырость! И это называется «весна»?! Хоть бы уж обещанная офицерская школа располагалась в месте с пристойным климатом!

Коммуникатор пискнул, принимая входящий, курсант-капрал щелкнул ногтем по экрану, выслушал пару коротких фраз и спрыгнул с высокого табурета.

– Что? – повернулась к другу Лана, мгновенно теряя интерес к байкам, которые травил лысый бармен в клетчатой рубашке, еле сходившейся на внушительном пузе.

– Вызывают. Мистер Браун. Велел поторопиться. Я пошёл.

«Удачи!» Ланы досталось уже его протискивающейся через тяжелую тугую дверь спине.

Погода в очередной раз старалась перещеголять свои же собственные достижения по части мерзости. Холодный, переполненный водяной пылью ветер завывал среди хаотично разбросанных пакгаузов. До тяжеловесных, угольно черных туч можно было, казалось, дотянуться поднятой рукой. В прыжке так уж точно. Свет редких фонарей расплывался и тонул в мороси. Прохожие отсутствовали, да оно и понятно – кто ж в такой вечер гулять… время для неспешных раздумий о метеоусловиях закончилось резко и сразу.

Откуда-то спереди и слева донеслась крайне неприятная для слуха возня, задыхающийся женский голос выкрикнул:

– Помо… – и захлебнулся, как будто кричавшей заткнули рот оплеухой.

«Не вздумай опоздать, – наставительно повторил в голове курсант-капрала голос мистера Брауна, – пунктуальность и ещё раз пунктуальность, второго шанса не будет!». Да к поганым крысам эти шансы!


После ухода Тима Лане почему-то стало неспокойно. В чем причина, она сообразить никак не могла, но пиво вдруг сделалось совершенно безвкусным, а взрывы раздающегося со всех сторон хохота раздражали с каждой секундой все сильнее. Откуда-то появился страх не успеть. Не слишком задумываясь над тем, куда, собственно, ей следует успевать, Лана, походя подсунув браслет под кассовый считыватель, вышла из бара. И почти сразу же услышала в отдалении то ли вой, то ли рычание.

Что-то знакомое было в этом жутковатом звуке. Лана ускорилась, привычно (теперь уже привычно) бросая организм в то, что у обученных марсари именовалось спринт-режимом, и метнулась туда, где кто-то задыхался то ли от боли, то ли от ярости. Спешащий в том же направлении патруль ЭмПи она заметила, но грозный окрик проигнорировала. Не до этих придурков. Некогда.

Поворот… тело… явно мёртвое… вот и пусть лежит. Ещё один сломанный манекен, кажется, живой, но вполне безопасный. И ещё один. Четвёртый, который, похоже, решил, что ему не хватило пряников, одной рукой зажимал левый бок, а другой пытался дотянуться до валявшегося примерно в метре ножа. К несчастью своему, располагался непонятливый болван как раз между Ланой и Тимом, бьющимся в конвульсиях на выщербленном бетоне дорожного покрытия. В данной ситуации было вполне естественно перемахнуть через шустрика, опереться на руки и отоварить кретина ногой в голову – не до тебя! Миг, и Лана остановилась в паре шагов от Тима.

Что уж там себе думали три месяца назад Рой Бертуччи и Мигель Рэнсон, её сейчас не интересовало. А вот Тим – интересовал. Слыша, как где-то в мозгу отщелкиваются мгновения, она ткнула на браслете вызов медиков, сбросила куртку вместе с рубашкой, быстро, но плавно приблизилась к другу со стороны дергающихся ног и рухнула на него сверху. Задержалась на одной руке, другой рванула застежку его куртки, развела полы в стороны, располосовала рубашку и футболку и припечатала собой содрогающееся горячее тело. Знание пришло само, и теперь она впитывала жар, охлаждая Тима, не давая крови свернуться.

– Тим! Тим, это я, Лана!

Скребущие бетон в тщетной попытке зацепиться хоть за что-то пальцы впились ей в спину, взрезая уплотнившуюся кожу крепкими ногтями, но это было совсем не важно.

– Тим, держись! Всё будет хорошо, Тим, вот увидишь, ты только не паникуй, ладно?

От входа в проулок донеслось:

– Военная полиция, не двигаться!

– Пошёл на ***! – ответила она тем же мягким, мелодичным голосом, которым успокаивала друга и через силу – а больно же! – улыбнулась:

– Тим, это Зов! Ты понимаешь меня? Наша Мать зовет тебя, Тим! Услышь её, не сопротивляйся! Тим!!!

– Вы арестованы!

Из своего положения девушка видела только несколько пар тяжелых ботинок.

– Пошёл на ***! – повторила она. – Лучше медицину поторопи! Тим, не отключайся!

Зрение плыло, уши слышали только надсадное дыхание и редкие вскрики Тима. Внезапно что-то изменилось – она даже не сразу поняла, то именно. Ботинки в поле зрения были по-прежнему тяжелыми, но – другими. К сожалению, в этот момент руки Тима сомкнулись на горле Ланы, и ей стало не до анализа.

– Надо колоть транк и фиксировать парня! – сказал кто-то.

– Нет! – прохрипела она. – Тим, не сопротивляйся, слышишь?! Нельзя фиксировать! И колоть нельзя! Отойдите! Это Зов, сейчас Тим любого чужака и любое его действие воспринимает как агрессию! Отойдите, или он меня убьёт! Тим, наша Мать рядом, откройся ей!

Ботинки попятились. И в тот момент, когда в глазах Ланы почти окончательно почернело, один из них вдруг метнулся вперёд и удивительно точно ударил Тима под правое ухо. Тело парня обмякло, душащие её руки ослабели и бессильно упали, спасительный воздух хлынул в горящие лёгкие, а чей-то голос над головой размеренно и наставительно произнес:

– Правильно. Транки действуют не мгновенно. В отличие от хорошего удара. Вы в порядке, мисс?

Чьи-то лапищи ловко и бесцеремонно стащили её с тела Тима, давая свободу действий нескольким мужчинам, на куртках которых светились красным обвитые змеями крылатые жезлы.

У Ланы вдруг брызнули из глаз слёзы: неостановимые, конфузящие, обжигающие щёки.

– Это Зов! – собственный голос показался ей слабым, жалким писком. – Я не знаю, что де…

– А мы знаем, – негромко, внушительно произнес тот, кто поднял ее. – Нам поступила информация от некоего Мигеля Рэнсона с Алайи. Он предполагал возможность такого развития событий.

– А… – просипела Лана. – Проф Рэнсон… да… делайте, что он советовал.

Она наконец смогла повернуть голову и разглядеть перепаханное шрамами и морщинами лицо того, кто её держал.

– Не волнуйтесь, мисс. Мы выскочили сразу же, как только чип вашего друга начал выдавать околесицу, так что подоспели вовремя. Всё будет хорошо.


Тьма за окнами просторного кабинета нехотя раздумывала, не уступить ли место рассвету. Сам кабинет ощущался сейчас тесным закутком, несмотря на то что там присутствовали только два человека.

– Этот ваш убийца!!! – горячился мужчина лет пятидесяти в форме военной полиции.

Будь под его ногами не ковровое покрытие, а настоящий ковер, он уже сбился бы в ком. Впрочем, покрытию тоже доставалось изрядно. Как и попадавшейся под горячую руку мебели.

– Мерсье мёртв! Лукаш и Тейлор в реанимации! У Рамиреса сломаны четыре ребра и голень, ушиб легких и разорвана селезёнка – и это не считая «привета» в лоб от девчонки! Как она ему только шею не сломала! Торопилась, наверное!!!

Мистер Браун оставался невозмутимым. Тирада собеседника не произвела на него никакого видимого впечатления.

– Да, – веско уронил он в душной тишине, когда его визави наконец выдохся, прекратил бегать по кабинету, в последний раз пнул стеллаж (папки на нем вздрогнули, качнулись, одна упала на пол) и рухнул в кресло. – Вы совершенно правы, Трентон. Тим Стефанидес – МОЙ убийца. И я сделаю из него специалиста экстра-класса. И вам советую заняться тем же с вашими людьми. А то позорище, право слово: четверо лбов, якобы профессионалов, не смогли сделать с одним салагой ничего конкретного. А не вырубись он? Кстати, как там мисс Пирелли?

– В истерике, – буркнул, успокаиваясь, господин, поименованный Трентоном. – До сих пор. Она не из пугливых, но это…

– Понимаю, – ухмыльнулся мистер Браун. – Вы в курсе, кстати, что на родине этого парнишки Зов Баст, чем бы он ни был, неподсуден? В означенном состоянии шести-семилетний ребенок способен убить взрослого человека… и ему ничегошеньки за это не будет. Умные ребята эти мрины, против ветра не плюют… Пирелли, кстати, повезло, она успела смыться до того, как на поле боя появилась Дитц. В противном случае, боюсь, дочка старика Конни не стала бы разбираться, кто прав, кто виноват…

Трентон вдохнул, выдохнул, подпер голову кулаком руки, опирающейся на подлокотник, и уже вполне миролюбиво поинтересовался:

– Вы знакомы с этой девушкой?

– Я знаком с её приёмным папашей, – с заметной ностальгией улыбнулся мистер Браун. – Давно и хорошо. До сих пор кости ноют при одном воспоминании.

Полицейский капитан слегка пожал плечами, вытек из кресла (мастерство не пропьёшь!) и остановился, задумчиво шевеля пальцами правой руки, перед личным баром майора Гопала. Командующий лагерем «Сан-Квентин» предоставил в распоряжение спорщиков свой кабинет со всем содержимым, не без оснований решив, что так обойдется дешевле.

– Бренди, сэр?

– Пожалуй, – вздохнул мистер Браун.

Он устал. Действительно, устал. Собеседование с мальчиком далось нелегко, а организация «экзамена» отняла куда больше времени и сил, чем предполагалось изначально. Взаимодействие между ведомствами… м-да. И это после четырёх Врат. Однако результаты говорили сами за себя, а значит, к чёрту усталость и взявшиеся откуда-то нервы!

– Разрешите вопрос, сэр?

– Разумеется.

– На Дитц у вас тоже виды?

Человек, именующий себя мистером Брауном, приподнял уголок рта в многозначительной усмешке, и промолчал.


В боксе лазарета почти совсем темно. Однако двоим – юноше на кровати и мужчине, сидящему на неудобном низком табурете – темнота не мешает. Что думает по этому поводу юноша, неизвестно, а вот мужчина втихаря завидует: своему «ночному» зрению он обязан не природе, а офтальмологическим имплантам. Но даже они не дают возможности рассмотреть родовые знаки или вертикальные зрачки. Нельзя увидеть то, чего нет. Мелочь, разумеется, и в их работе скорее полезная, но парнишка, похоже, искренне огорчён. До такой степени, что прочие параметры организма, существенно изменившиеся к лучшему, его не слишком радуют. Или всё дело в том, что…

– Я опоздал на экзамен, сэр, – слабо улыбается пациент. – Жаль.

– Но я ведь не говорил тебе, где состоится экзамен, и в чём он будет заключаться, не так ли? – улыбка посетителя значительно шире. – Тебе не о чем сожалеть, сынок. Экзамен ты сдал.

Часть 2. Локи

Глава 7

При взгляде из космоса планета Гарден вполне оправдывала свое название. Её моря и океаны насыщенного темно-зеленого цвета казались листвой, из которой выглядывали желтые, розовые и темно-красные цветы материков (таких маленьких, что их можно было принять за острова) и островов (иногда таких больших, что выглядели почти материками). Зрелище получилось завораживающе-красивым – если смотреть издалека. Вблизи же…

Петер Кристенсен по прозвищу Тор пялился в мутное окно захудалого бара, гордо именуемого «салуном», с привычным уже раздражением. Занесла ж его нелегкая! Без респиратора, защитных очков и комбеза на улицу носа не высунешь! Правду говорят: какой бы прекрасный сад ни создал Творец, человек непременно превратит его в помойку.

Когда-то Роузхилл, наверное, мог считаться райским уголком: действительно розовые холмы, удивительной, если судить по старой съемке, красоты деревья… Сейчас от деревьев остались только выбеленные ветром и обгрызенные вездесущей пылью остовы, а к подножиям холмов жались убогие домишки, сооруженные из чего попало.

Вполне возможно, кстати, что первые жители городка были люди как люди. Но это было до того, как какой-то умник разведал милях в двадцати залежи многокомпонентного церия и додумался разрабатывать его открытым способом. Местная разновидность практически не окислялась на воздухе, что значительно облегчало добычу и транспортировку, и использовалась, где только не: металлургия, производство нетускнеющего стекла для космических кораблей, огнеупоры, топливные элементы…

Всё бы ничего, но здешний церий отличался редкостной токсичностью. Несколько небольших компаний, на паях разрабатывающих месторождения, тратиться на достойную защиту рабочих совершенно не собирались. А потому в карьерах и на шахтах, которые всё-таки пришлось пробить, чтобы после выработки верхних горизонтов добраться до более богатых пластов, работали те, кому терять было уж совсем нечего. Имелись и каторжане, купленные по дешевке на вполне легальных аукционах Окраины.

Народ в Роузхилле, который условно-местные жители называли не иначе как Чистилищем, собрался ещё тот. И для поддержания порядка в поселении всё та же группа компаний, скинувшись, наняла роту Галактического Легиона. Больше, в сущности, не требовалось. Хватило бы и пары взводов: небольшой, хорошо укрепленный космопорт охраняли сотрудники объединенной службы безопасности, но в городок эти пижоны не совались.

Заморенные работяги с изъеденными «цериевой проказой» лицами… дешёвые, старые вне зависимости от возраста шлюхи… десятка полтора чудом выживших, изуродованных ещё в утробе матери, детей… тоска и глухая безнадега в тусклых глазах… навязшая в зубах и в ушах песня… ну вот, опять!

Когда Господь создавал людей,
Он взял немного мяса и костей.
Но видимо, Лукавый был весьма хитёр –
Он подмешал кровь и пот, и вышел шахтёр.
Шестнадцать тонн чужой руды,
И вот награда за труды –
не то чахотка, не то лейкоз.
Одной ногой в могиле и скулю как пёс[7].
Чёрт, да когда же смена! В сущности, и на базе заняться особо нечем, но там хоть можно в спортзале покувыркаться…

Ростом за два метра, Тор был худощав, почти костляв и в мешковатом комбинезоне выглядел на редкость нескладным. Добрые голубые глаза, густо опушенные бесцветными ресницами, и крупный улыбчивый рот придавали ему вид этакого безобидного (и беззащитного) пентюха. Мало кто воспринимал его всерьёз при первой встрече. Оно и понятно: где вы видели, чтобы этакая оглобля хоть что-то смыслила в боевой акробатике? А на недотёпу и наехать не грех…

Собственно, своим переводом на базу «Роузхилл» Кристенсен был обязан тому, что некий остолоп (к несчастью – сержант), неверно оценивший свои шансы при первом знакомстве, до второго попросту не дожил. От трибунала Петера отмазали – слишком много оказалось свидетелей того, что покойничек нарывался долго и старательно – но вот со службой в приличном подразделении пришлось распроститься, как и с капральскими нашивками. А тут и поразмяться толком не с кем… когда ж они заткнутся?!

Когда Компания оплатит мой гроб,
Мой сын им будет должен – вот анекдот.
И путь у мальчонки будет очень прост:
За мною в шахту, а потом – в компост.
В хозяйской лавке мой залог
И продавец там царь и бог.
Шахтер себе не принадлежит,
Кредитный цербер душу его сторожит.
Послушай, Всеблагой Господь,
Забери себе скорее мою душу и плоть.
Пускай хозяин крошит зуб –
Я буду доволен, хотя и труп.
Ну, вот и сменщики, наконец-то!

– Эй, Тор! Там пополнение прислали! – весело прокричал с порога Проныра, первый в роте болтун и сплетник, обладатель хитрющей физиономии и чувства юмора, несколько сомнительного даже для легионера.

– Я в курсе, – проворчал Кристенсен.

– А какую оторву нам прислали, ты тоже в курсе? – Проныра терпеть не мог, когда кто-то знал больше, чем он. Или хотя бы столько же.

– Вот ты мне и расскажешь, – обречённо пробормотал Тор. Практика показывала, что отвязаться от Проныры можно только одним способом: выслушать всё, что тот считает нужным сообщить.

– Прикинь, Красавчика отбрила сходу…

– Заткнись, – процедил сквозь зубы упомянутый персонаж. Вспоминать о четырёх бороздах, оставшихся на пластиковой стене после игривого движения небольшой, в сущности, ручки, было неуютно. А уж какой грянул хохот, когда девица сдула застрявшие под кончиками ногтей стружки, как герой фильма о Диком Западе старой Земли – дымок с верного кольта…

– Такая кисонька, с такими когтиками – прелесть! А прочим желающим заявила, что даст только тому, кто её сделает в спарринге!

– М-да?

– Так после первого претендентов существенно поубавилось, а после второго совсем не осталось! Слушай, она по потолку не бегает, кажется, исключительно потому, что лень!

Тор хмыкнул с максимально равнодушным видом. Проныра боец, считай, никакой, от него адекватной оценки ждать не приходится… но… ха! Стоит, пожалуй, поторопиться и своими глазами взглянуть на… хм… пополнение.


Базу «Роузхилл» Лана невзлюбила сразу же, как только узнала о том, куда её посылают. Здравый смысл твердил, что первое назначение и не может быть особо престижным. Уязвленное самолюбие желчно усмехалось, напоминая об отправке Тима в офицерскую школу.

Они даже попрощаться не успели толком: так, перебросились парой фраз да обнялись, вот и всё. Правда, качество объятий дало Лане возможность по достоинству оценить произошедшие с другом изменения. Вот только Стефанидесам, пожалуй, сообщать не стоит. Не потому даже, что Тим просил не делать этого. Просто кто-то из засевших в голове старых мерзавцев (кажется, Крессар) настоятельно рекомендовал не дразнить гусей.

Конечно, можно было оплатить защищенный канал – призовые, полученные за выигранный чемпионат по фехтованию среди курсантов, вполне позволяли даже и десять минут разговора. Однако в качестве оборудования связи, установленного на ферме родителей Тима, Лана сомневалась. Не хватало еще сдать друга «гиксосам».

Конечно, мистер Браун, кем бы он ни был, уж наверное, присмотрит за своим протеже… жаль, не довелось познакомиться, а Тим был предельно немногословен. О разговоре рассказал много, о собеседнике – почти ничего. Старичьё, однако, беседу оценило положительно – сойдясь во мнениях чуть ли не впервые за всё время их странного «знакомства». Вот и ладно. На всё воля Баст, глядишь, и встретимся. Ну что там ещё?!

Звук приближающихся шагов (а ведь не одна пара ног; даже, пожалуй, не один десяток) Лана услышала давно. Однако с брусьев, на которых висела вниз головой, размеренно качая пресс, спрыгивать не стала. Пришедшие, кстати, вели себя вполне прилично: не шумели, не окликали, дали спокойно закончить подход.

Собственно, именно этого – опасливого уважения – она и добивалась своим заявлением и последовавшими за ним схватками. Раз уж оказалась в такой клоаке, важно поставить на необходимое место равных, тогда и на ублаготворение старших по званию время и силы останутся. Ну не навечно же она здесь. А стало быть, следует с самого начала обеспечить себе режим наибольшего благоприятствования.

При всей вполне обоснованной уверенности в себе Лана не строила иллюзий: накинься на нее, скажем, сразу пятеро, со всеми ей не совладать. Но тут был забавный нюанс, определившийся первым же спаррингом. Как минимум одного она при таком раскладе убила бы. Ясно дав понять положение дел соискателям. Возможно, она смогла бы отправить к праотцам двоих или даже троих, но одного – наверняка. И этим одним не стремился быть никто. Что, вполне естественно, гарантировало ей некоторую степень свободы.

Девяносто восемь… девяносто девять… сто! Теперь можно и публикой поинтересоваться.

Лана спрыгнула с брусьев и окинула собравшихся придирчивым взглядом. Претендент обнаружился мгновенно: из всех у него единственного в глазах не было отдающего злорадством предвкушения, одно только напряженное внимание. По алайским меркам она дала бы этому мужику лет восемнадцать. Классический губошлеп, вот только взгляд… и чуть напряженные линии слегка запавших щек… и пластика, которую не могла скрыть даже просторная куртка… циничная усмешка, кстати, совершенно не шла ему. А ещё он был бос, как и сама Лана.

Поймав глаза девушки своими, он приглашающе кивнул в сторону устланного матами пятачка в центре зала, дождался ответного кивка, и потянул вниз застежку легкой куртки. Под курткой не было ничего, кроме торса, заслуживающего, с точки зрения Ланы, самого глубокого уважения. Она уже успела заметить, что большинство её нынешних сослуживцев по части спорта и рукопашной не перетруждались. Пожалуй, мало кто из них смог бы сходу сдать нормативы, принятые в том же «Сан-Квентине». Этот верзила, несомненно, мог. И нормативы, и кое-что сверх того.

Лана поймала себя на том, что такому, пожалуй, проиграть не только не грех, но даже, возможно, следует. Для собственного удовольствия. Мысленно ухмыльнулась, обозвала себя – мысленно же – словами, за которые па уж точно вымыл бы ей рот с мылом, и деловито поддернула легкие спортивные штаны.

Раздавшиеся со всех сторон свист и улюлюканье она проигнорировала: были проблемы посерьезнее. К примеру, разница в росте в добрый фут давала противнику немалое преимущество в длине рук и ног. И что-то подсказывало Лане, что этот конкретный боец своим преимуществом воспользоваться сумеет – если она даст ему такую возможность. Что ж, посмотрим. Скучно уж точно не будет.

Когда она приблизилась к матам, мужик, не сводя с нее глаз, слегка поклонился:

– Тор.

– Лана. А можно вопрос, пока мы не начали?

– Валяй.

– Раз ты – Тор, то которая из них, – она по очереди ткнула пальцем в обе его руки, – Мьёлльнир?

– А ты проверь! – усмешка мужчины стала нарочито зловещей, но в глазах мелькнуло что-то вроде интереса.

Лазарев ехидно прокомментировал: «Остальные тут, небось, думают, что тор – это бублик, а про молот Тора и не слышали!». Отвечать (и даже приказывать старому негодяю заткнуться) было некогда: Тор вдруг оказался совсем рядом, и Лана лишь экстренным переходом в спринт ухитрилась вывернуться из захвата.

Дальше стало ещё веселее. Её противник был быстрым и гибким. Не для вулга, нет, просто – очень быстрым и очень гибким. А ещё он был куда опытнее Ланы. И непредсказуем настолько, что как минимум два из трех её ударов и бросков приходились в издевательски, пусть и беззвучно, хохочущую пустоту. Удары же Тора достигали цели куда чаще, чем ей хотелось бы и чем она привыкла. Лана начала горячиться, допускать идиотские ошибки, а неуловимый Тор продолжал играть с ней, словно кошкой тут был он. Он – кошкой, а она – глупой, слабой, почти паникующей мышью. И вдруг исчез.

В следующую секунду ноги девушки потеряли опору, маты словно сами собой бросились в лицо, безжалостно вывернутая правая рука впечаталась запястьем в левое плечо, а на спину обрушилась нешуточная тяжесть.

– Позабавились – и будет, – произнес над её ухом мужской голос, остававшийся почти таким же ровным, как до схватки. – Сдаёшься?

Лана утвердительно стукнула по матам левой рукой, через миг после вопроса освобождённой ровно настолько, чтобы шевелиться. Придавивший её груз исчез, и девушка тут же вскочила на ноги, с некоторым удивлением понимая, что вовсе не чувствует себя униженной.

Они стояли и изучающе смотрели друг на друга, а вокруг бесновалась довольная исходом поединка публика. Ощущение некоей общности окутывало недавних противников защитным коконом, отсекая бессвязные крики, хохот и громогласные советы по части того, что именно мужчине следует сделать с девушкой.

Во всяком случае, Лана их не слышала точно. А вот Тор в какой-то момент протянул руку за спину, сгрёб за шкирку вертлявого парня с нагловатой физиономией, встряхнул, и с легким недоумением в голосе поинтересовался:

– Это ты-то следующий? Серьезно? Может, хочешь попробовать прямо сейчас? Ну, давай, а я посмотрю!

– Так я же не про драку, – прохрипел тот, пытаясь ослабить застежку у горла.

– Ах, не про драку? – на секунду оскалился Тор, по-прежнему удерживая свою добычу. – Слышь, подруга, возьмем Свистка третьим?

– А он выживет? – предельно холодно полюбопытствовала Лана, вращая несколько помятым правым плечом.

– Не уверен. Но это будет весело, согласись!

– Весело, ага. Только его ведь надолго не хватит. А мне нравится, когда долго! – капризно протянула она, для пущего впечатления топая босой ногой. Звук получился не слишком громким, маты всё-таки, но результат Лану удовлетворил: окружающиеся покатились со смеху. И смеялись уже не над ней.

– В пролете ты, Свисток, – с деланным сочувствием бросил Тор, выпуская воротник незадачливого соискателя. – Мотай отсюда, не мешай разговаривать серьезным людям.

И снова сосредоточился на девушке:

– Так что там насчет Мьёлльнира? Разобралась, которая?

– Обе, – уверенно кивнула она. – Ты – амби, как я. Кстати, ты выиграл. Так что – в любой момент…

– Размечталась, дурёха, – добродушно проворчал Тор, придирчиво ощупывая её плечо. На собственные ребра, на которых пламенел след от удара с использованием «когтиков», он не обращал внимания. – Сейчас ты примешь горячий душ и две капсулы «резета», а то завтра не встанешь, чего доброго.

Мысль была дельной: перепало Лане весьма чувствительно и долгий горячий душ был именно тем, чего ей сейчас хотелось. А Тор размеренно продолжал:

– Потом – спать, и, если тебя кто-то побеспокоит до подъема, – повысил он голос, – будет иметь дело со мной. Я тут кое с кем обкашляю, чтобы нас поставили в одну смену патрулирования: будешь тренироваться. До тех пор, пока не подметёшь мною маты, ясно? И только попробуй манкировать – под Мьёлльнир попадешь. Под любой, на выбор. Всё поняла?

– Так точно, сэр! – шутливо козырнула Лана, на секунду прикрыв макушку ладонью левой руки. – Разрешите идти?

– Постой, – прищурился её новоиспеченный инструктор. – Кто такой Тор, ты, похоже, знаешь. А скажи-ка мне, кто такой Локи?

– Ну… – замялась она, не вполне понимая, чего от неё хотят. Услышанные когда-то от па легенды вспоминались не без труда. – Локи – хитрец, обманщик, вор… путешествует, держась за пояс Тора…

– В целом правильно. Но ты забыла две вещи, – Тор улыбался широко и открыто. – Во-первых, Локи неплохой боец. А во-вторых – рыжий. До завтра… Локи.


В «Салуне старого Джека» яблоку было негде упасть. Клубы дыма от дешевого курева давно уже образовали под потолком плотный слой сизого тумана. Шум стоял такой, что уши закладывало. Стук кружек с кошмарного качества пойлом, азартные выкрики снующих в толпе букмекеров, фальшивые взвизгивания официанток, подрабатывавших в свободное от обслуживания столов время в комнатенках наверху…

Развлечений в Роузхилле было маловато, поэтому регулярные бои собирали всех, кто мог позволить себе пропустить стаканчик и поставить кред-другой. Поскольку мало кто всерьёз рассчитывал выбраться с этой планеты – или хотя бы из Чистилища – живым, таковые исправно находились. Как ни мало платило объединение компаний своим работникам, на скверную выпивку деньжат хватало.

Что же касалось каторжников, которые после того, как затраченная на приобретение сумма окупалась, становились расконвоированными (а куда они денутся-то?), то им плата не полагалась. Но в городишке можно было подзаработать, пусть и совсем чуть-чуть, а тратить всё равно не на что – кроме жратвы, всё той же выпивки и шлюх. И еще – ставок.

Дни, когда проводились бои, числились самыми погаными в графике дежурств легионеров, и как раз по этой самой причине очередность соблюдалась строго. Будь это во власти Тора, он бы сегодня уж точно и носа не показал к «Джеку». И, разумеется, не привел бы сюда напарницу. Но выбора не было. Оставалось только надеяться, что разгоряченные выпивкой и зрелищем работяги не будут уж очень активно докапываться до девчонки.

Чёрт побери, Локи просто категорически не повезло с внешностью. Большинство служивших в Легионе женщин принадлежали к двум типам: «грузовик тяжёлый» и «хорёк злобный». Первые, массивные, мужеподобные, вызывали уважение такого контингента, как в Чистилище, самими своими габаритами. Вторые, мелкие и тощие, демонстрировали готовность убивать выражением глаз и ухмылками.

Светлокожая, но отнюдь не белёсая как многие рыжие, Локи не относилась ни к одному из упомянутых типов. Среднего роста, сложенная слишком хорошо, чтобы комбинезон мог это скрыть, она не выглядела ни бой-бабой, ни опасным зверёнышем. Не отличающееся особенно правильными чертами лицо выражало, как правило, оскорбительную для многих мужиков отрешенность.

Тор искренне не понимал смысла выражения «ангельская красота», полагая лики со старинных картин слишком бесполыми для того, чтобы считаться красивыми. Вот уж чего в лице Локи не наблюдалось, так это бесполости. Зато большую часть времени присутствовала вполне ангельская безучастность. Столкнувшись с такой безучастностью на практике, он не раз ловил даже себя самого на желании стереть со скуластой большеглазой мордочки эту клятую отстраненность. Отстраненность, слишком похожую на презрение, чтобы оставить и без того озлобленных шахтеров равнодушными. И это при том, что он-то знал: речь идёт не более чем о маске. Но здешним-то не объяснишь!

Воплощенный вызов, каковым являлась Лана, мог в любой момент разразиться бурей. И что с того, что убийство каторжника или даже нанятого шахтера легионеру грозило разве что порицанием или не слишком серьёзным взысканием? Если у работяг сорвёт планку и они кинутся разом, девчонку это не спасёт.


– Эй, красотка! Поставь пару кредов!

Ну вот, накаркал… эх, надо было держаться у дверей… и что теперь? Ну не стрелять же в пьянчугу? Всех не перестреляешь, да и не для того они здесь, чтобы палить по всем подряд…

– Поставь пару кредов, кому говорю! Чо, жадная, да? Или брезгуешь?! Ты смотри, мы тут не любим ни жадин, ни брезгливых!

Чёрт, Локи, да не качай ты головой, поставь, не убудет с тебя, на этого типа уже оборачиваются!

Тор отодвинулся вместе со стулом назад, сколько позволяла находящаяся за спиной стена, и уже приготовился прыгнуть, когда несносная девица вдруг улыбнулась. И улыбка была настолько весёлой и светлой, что сутулый мужичонка в невообразимых лохмотьях даже растерялся.

– Я не могу сделать ставку. Извини.

– Это ещё почему? – пропитой голос букмекера от удивления стал как будто мелодичнее. К несчастью, слова Локи привлекли совершенно ненужное внимание окружающих. Толпа вокруг стала гуще, на обращенных к ним лицах возник крайне нехороший интерес.

– Видишь ли, здесь дерутся шахтеры с каторжниками.

– И что с того?

Их столик и прилегающее к нему пространство накрыла весьма тревожащая Тора тишина.

– Если я поставлю на шахтёра, обидятся мои предки-каторжники. А если поставлю на каторжника, обидятся мои предки-шахтёры. И что же мне делать? Ну, вот хоть ты скажи!

– Эээээ… – замялся мужичонка. – Не знаю…

– Так и я не знаю! – всё так же весело отозвалась Локи. Голос её лучился неподдельным (кажется) дружелюбием. – Может, я просто после боев выставлю выпивку всем участникам схваток, и не важно, кто победил? Как думаешь, заменит это ставку?

Раздавшиеся со всех сторон возгласы «Заменит-заменит!» почти заглушили объявление о начале первого боя, и Тор украдкой перевел дух. Молодчина, выкрутилась.

– Слушай, а это правда? О предках? – вопрос был не вполне приличен, легионера о прошлом не спрашивают, но на правах инструктора…

– Правда, – пожала плечами его ученица. – Когда-то заметная часть населённой Алайи была чем-то вроде Чистилища. Так что в предках у меня весьма пёстрый народ.

Тор только головой покрутил. Девчонка удивила его при первой встрече – и продолжала удивлять четвертый месяц. В основном, надо отдать ей должное, приятно.

Немного слишком упряма, но это скорее плюс, хотя и приходилось иногда осаживать, чтобы не пережгла себя на тренировке. Вспыльчивость гасили и до него, и, похоже, успешно, хотя срывы время от времени случаются до сих пор. С другой стороны, Локи только восемнадцать…

Сексапильность, то ли не осознаваемая ею, то ли не принимаемая в расчёт и доставлявшая немало проблем при патрулировании, во время тренировок играла роль исключительно положительную. Ту самую, на которую и рассчитывал Тор.

Петер Кристенсен не был ни альтруистом, ни тем более евнухом. Порой (пожалуй, довольно часто) он жалел о том, что жёстко ограничил отношения с Локи связкой «инструктор – ученик». Но именно эта связка позволяла в перспективе достигнуть цели. Простой и внятной: убраться с Гардена как можно быстрее и как можно дальше.

Способов имелось несколько, но наиболее надёжным было обратить на себя благосклонное внимание инспекторов, время от времени наведывающихся в любое подразделение Легиона. До появления Локи все попытки Тора показать себя хорошим инструктором разбивались о нежелание бойцов учиться. Теперь же…

Теперь те, кого она побила в первый день, жаждали реванша. Те, кто тогда не рискнул связываться, не могли простить себе собственную нерешительность. Объявленное девчонкой условие официально оставалось в силе, желающих хватало, выкладывались они по полной… у Кристенсена появился шанс. Хороший, уверенный шанс дать понять кому надо, что стóящему инструктору не место в этой клоаке. И его билетом с Гардена была Лана Дитц, которую он первый назвал Локи.

Так он ей и сказал. Открытым текстом. И, к удивлению своему, столкнулся с полным пониманием и готовностью сотрудничать. При условии, что, отправляясь к новому месту службы, он прихватит с собой лучшую ученицу. В своей способности быть лучшей Локи не сомневалась, желания было хоть отбавляй, и Тор, скрестив пальцы, начал уже прикидывать, как лучше показать товар лицом при следующей инспекторской проверке.

Ох, ч-чёрт!!! Вот и отпускай ее одну!


Первый бой подошел к концу (каторжанин проиграл), и Лана протолкалась к стойке, чтобы выполнить свое обещание. Сама она пить не собиралась. «За счёт заведения!» бармена, пресловутого Джека, было пресечено коротким «Служба!». Колчерукий дядька, удивительно ловко, несмотря на увечье, управлявшийся со своим товаром, не стал настаивать. Брякнул на стойку два стакана, налил из той бутылки, в которую ткнула пальцем девушка, ухмыльнулся, демонстрируя редкие гнилые зубы.

Насколько могла судить Лана исходя из собственного опыта работы в дешёвом баре, содержимое бутылок различалось не столько качеством, сколько этикетками и ценой, но тут был вопрос принципа. Посулилась выставить выпивку? Так пусть она будет хотя бы формально лучшей из всего, что можно получить в салуне.

Недавние противники, не испытывающие, похоже, никакой неприязни друг к другу за пределами ринга, приняли из рук рыжей «куколки» стаканы, чокнулись и отправились смотреть следующую схватку. Лана кивнула Джеку, пристроилась на предусмотрительно освобождённый кем-то табурет и приготовилась дожидаться следующих бойцов, как вдруг её внимание привлекло какое-то осложнение, возникшее там, куда ушли её первые «номинанты».

Враждебный гул… внезапное прекращение боя… невнятное, но определенно злое бормотание… к эпицентру разгоравшегося конфликта они с Тором подоспели одновременно.

Мысленно поморщившись при виде Свистка, которому, вообще-то, полагалось патрулировать улицу, девушка постаралась быстро оценить ситуацию.

Оценивать, собственно, было особо нечего.

Окончательно оборзевший от сознания собственной безнаказанности засранец с нагловатой усмешкой потягивал выпивку из стакана. Того самого стакана, который буквально минуту назад она собственноручно вручила проигравшему каторжнику. Мужчина лет сорока по меркам вулгов, со слишком умным для осуждённого преступника лицом, потирал запястье, явно только что выкрученное, и мрачно наблюдал, как исчезает в глотке Свистка его порция.

Правая рука Свистка недвусмысленно поигрывала оружием, так что единственное, что оставалось окружающим, это угрожающее ворчание. Неодобрительно поджавший губы Тор молчал, хотя взгляд его не сулил зарвавшемуся отморозку ничего хорошего.

Проблема, как её видела Лана, состояла в том, что внушение, пусть и сопровождающееся (вполне возможно) физическим воздействием, произойдет на базе. А этим людям – да, людям, как бы ни хмыкали Крессар и Хансен в ее голове! – нужна была хоть толика справедливости. Нужна здесь и сейчас. Лазарев помалкивал. Но молчание его было предельно красноречивым. И девушка, у которой не раз и не два отнимали еду все, кто мог себе это позволить, решительно шагнула вперед.

– Зарываешься, Свисток! – процедила она.

– Да ладно тебе, Локи, – лениво отозвался тот. – Надо же человеку глотку промочить! И вообще, бог велел делиться!

– Это с тобой, что ли?

На месте Свистка Тор наверное (и даже наверняка) постарался бы провалиться сквозь пол сам. Пока не вколотили по самые уши. Уж больно яростным стал прищур девчонки. Но крысёнышу, похоже, все было нипочём. Где-то он, должно быть, уже успел подогреться. Небось, к «Тёте Фанни» заглянул. Кому-кому, а хозяйке борделя с легионером ссориться не с руки. Плохо для бизнеса.

– А хоть бы и со мной! И вообще, здесь Чистилище? Чистилище. Вот и пусть очищаются.

– Я… – Лана слегка откашлялась, чтобы выровнять голос. – Я не разбираюсь в христианской философии. Но я точно знаю, что, во-первых, только ваш Бог решает, кому и как очищаться.

– А во-вторых? – глумливо хохотнул Свисток, так и не понявший похоже, как близко Азраил.

– А, во-вторых, ты – не Бог.

– Уверена?

– Абсолютно. Начнем хотя бы с того, что Бог не пьёт.

Со всех сторон послышались издевательские смешки. Даже ограбленный каторжник улыбнулся.

Свисток собрался было ответить, даже набрал воздуха в грудь, но тут, надо полагать, вгляделся в разноцветные глаза, и почёл за лучшее промолчать. Лана, едва заметно перетекавшая с пятки на носок и обратно, спокойно кивнула.

– Короче. Этот дядька заработал свою выпивку тем, что дрался. Ты тоже можешь подраться. Со мной. Или – пойти к стойке и принести ему стакан «Старой Винокурни». Выбор за тобой, Свисток, мне-то, в общем, без разницы.

На физиономии её оппонента появилось обычно несвойственное выражение серьезных раздумий. И результат Свистка, по всему судя, не радовал. Проклятая кошка поставила его в положение, когда он проигрывал в любом случае. Купить выпивку каторжнику? Признать себя слабаком. Подраться? Ещё того веселее.

Шансов победить нету, уж это-то он понимал вполне отчетливо. Да даже если бы и были – вон как Тор суставами хрустит… точно целым не уйти. В случае же проигрыша он в лучшем случае окажется в лазарете, а в худшем ему будет уже совсем без разницы, какой приговор вынесет трибунал этой рыжей дряни.

Ладно, мы ещё побарахтаемся…

– Эй, бармен! Стакан «Старой винокурни»!

Вкус победы оказался на редкость противным. Вроде микстуры, которую прописал когда-то док Бертуччи перенырявшей среди зимы соплячке. Лана отдавала себе отчет в том, что не оставляет Свистку никакой возможности сохранить лицо и наживает себе врага. Слабого, трусливого, а потому – хитрого и подлого. Пусть так. Баст не выдаст – крыса не загрызет.


…Да всё я понимаю, Тор. Правда, всё. Только как же мне было поступить-то? Промолчать? Знаешь, па учил меня: если ты человек, не делай хуже тому, кому и без того несладко. Можешь сделать лучше – сделай. А если ты крыса, так и место твое в крысоловке. Либо под полом, в трухе и дерьме.

Он колоссальный мужик, мой па. И если бы я сегодня прошла мимо, не вписалась за этого дядьку, я не смогла бы смотреть в глаза Конраду Дитцу. Он-то за меня вписался. Против всех пошёл. Против папашки моего биологического, против полиции, против всего, мать его, общества… стрелял, ругался, Руди – это пёс наш – спускал… да не плачу я, с чего ты взял?

Знаешь, я до сих пор помню, как он меня к адвокату привел, оформлять удочерение. Это я теперь знаю, что удочерение, тогда-то думала, что купчую… Он же меня купил, ну и… Пол гладкий такой, чистый… и секретарша красотка… туфли у нее были… я сроду таких не видела!

Смешное дело: почти всё то утро, как в тумане, а туфли запомнила. Подумала ещё – как же она в них по вельду ходит? А у меня ноги все в синяках, босые, грязные … па меня заставил отмыться, конечно, только вот про коврик в машине не подумал… Прикинь, всей одежды – футболка па, его же ремнем подпоясанная в два обхвата, а по-хорошему надо было в три… я до па два дня не ела, да и перед тем… страшно было там, в приёмной, а ещё больше – стыдно.

Понимаешь, это как долг отдать. Часть долга. Весь-то я не отдам никогда. Трусиха потому что. Вот па сегодня Свистка просто порвал бы, хоть ему по земному счету и за семьдесят. Тут ведь дело не в возрасте. И трибунал ему был бы по хрену, он сам кому хочешь трибунал. Ха! Что я, по-твоему, здесь делаю? Груши околачиваю? Так тут, куда ни глянь, ни единой груши…

Не умею. Извини. У меня шансов дожить до этого дня было ноль, если бы не па. Так что дожидаться, пока труп врага мимо проплывёт – не наш метод. Надо будет – убью. А достал он меня. Вот. Не люблю крыс. И наглых щенков не люблю.

Слушай, Тор, ты бы не выпендривался, а? Я это не инструктору говорю, заметь. Просто – мужику. Ну и какого…


Тревожный сигнал в кольце коммуникатора взвыл отрывисто и резко. Время для рефлексий закончилось.

Глава 8

Коптер, тяжело переваливаясь в турбулентных завихрениях, упрямо пёр над океаном. От болтанки лязгали зубы, а наименее крепкие желудком пассажиры с трудом подавляли рвотные позывы.

Пассажиров было тринадцать, и Свисток, которому и так-то с утра пораньше было не слишком весело, уже успел язвительно пройтись по этому поводу. Тихонько. В четверть голоса. Или даже в одну восьмую.

Капрал Маевски даже в спокойной обстановке обладал чувством юмора кирпичного сарая, на который был разительно похож телосложением и цветом лица. А теперешнюю обстановку назвать спокойной смог бы разве что Архимед. Этому и осада не мешала над чертежами размышлять, не отвлекаясь на суетные мелочи вроде захвата города вражескими солдатами. Вот одна из таких мелочей его и порешила…

Более чем пёстрый состав пассажиров заставлял Лану Дитц недоумевать, но мнение своё она предусмотрительно держала при себе. Вот сейчас капрал закончит совещаться с представителем нанимателя и, будем надеяться, обрисует ситуацию.

В данный момент она знала только, что для каких-то, неведомых пока, целей Маевски понадобился следопыт. Во всяком случае, когда она, повинуясь сброшенному по тревожной волне вызову, примчалась к капралу, тот, исподлобья глядя на рядовую, процедил:

– Дитц, я правильно понимаю, твою расу создавали как первопроходцев?

– Сэр, так точно, сэр!

– Зрение, слух и обоняние генетически усилены, верно?

О том, что в её голове засел один из лучших разведчиков за всю историю Алайи, упоминать явно не стоило.

– Сэр, так то…

– Марш на склад. Получишь амуницию и явишься на посадочную. Бегом!!!

Амуниция Лане не понравилась. Точнее, не сама амуниция, бывшая абсолютно стандартной для варианта «Лес». Смутило её (и сильно) то, что запасных магазинов сонный, еле шевелящийся интендант не выдал. Более того, в ответ на прямой вопрос – где, мол? – велел не умничать и брать, что дают.

Ну, допустим, имелось у неё кое-что и без этого жиртреста. К примеру, перчатки вполне годились для того, чтобы в случае необходимости удержаться даже на стекле или полированном граните. Но вот запаски для укороченного «Раската» в её загашнике как-то не завалялось. Впредь будет наука… дожить бы только до «впредь», не зря же их засунули в пуленепробиваемые жилеты.

Ага. Кажется, Маевски с мужиком из компании пришли к общему знаменателю. Ну и?..


– Внимание всем.

На капрала болтанка не действовала. На этого… как его… Ассенгеймера, что ли… тоже. Интересный экземпляр, на клерка не очень-то и похож, вон какие глазки, просто замечательные глазки… особенно если ствол, в прицел которого они смотрят, направлен не на тебя.

– Даю вводную. Вчера утром лагерь геологов, разбитый на острове Эм-четыре, перестал отвечать на вызовы. В лагере находились шесть человек. Ближе к середине дня в направлении острова вылетел коптер, принадлежащий, как и лагерь, компании «Дистант Констракшн». Пилот сообщил о достижении береговой линии, после чего связь с коптером была утрачена. Поскольку спутников над Гарденом только три, и для детальной разведки они не предназначены, наша задача – добраться до лагеря и на месте посмотреть, что к чему. Вопросы?

Вопросов не было. Вернее, как минимум один вертелся у Ланы на языке, но поскольку язык держался за зубами, там же остался и вопрос.

Какой смысл спрашивать, не маловато ли их для полноразмерной разборки? Сколько сочли нужным, столько и послали. Командованию виднее. Самый, кстати, раздражающий принцип Легиона, но не ей менять принципы. По крайней мере, пока.


Полоса прибоя мелькнула под камуфлированным брюхом коптера и исчезла позади. Облёт по кругу не дал ничего, их вчерашний предшественник словно растворился в воздухе. Впрочем, остров довольно велик, прочёсывать его будут позже.

За иллюминатором снизившейся машины был густой тропический лес, из которого, словно шляпки гигантских грибов, проступали плоские вершины невысоких, почти карликовых гор. Горы, как было известно Лане, действительно имели грибовидную форму.

Микки Томсон, в мирной жизни неким боком относившийся к геологии, как-то раз прочел ей объёмистую лекцию о причинах такой аномалии. Лекция изобиловала словами вроде «эрозия» и «выветривание», нагоняла тоску и заставляла глаза закрываться. С точки зрения Ланы, Микки с его монотонным голосом следовало использовать в качестве снотворного, но общий смысл она уловила. И теперь с интересом глядела на проплывающие внизу условные вершины, покрытые редким кустарником.

– Захожу на точку, – доложил по трансляции пилот. – Вижу лагерь. Движение крупных объектов сканерами не фиксируется.

– Вы сможете сесть? – несколько напряженно поинтересовался мистер Ассенгеймер.

– Вряд ли, – развязно отозвался летун. Штатский умник не был ему начальством ни по каким меркам, а значит, можно и не напрягаться. – Негде. Разве что на ближайшее плато, но оттуда спускаться так же, а идти далеко.

– Зависай! – пролаял почувствовавший себя в своей стихии капрал. – Дитц, Кристенсен! Приготовиться! Пойдете первыми! Дэвис, прикрываешь!

Дверь коптера сдвинулась, и в машину ворвался воздух снаружи. Густой, теплый, влажный воздух тропического леса. Нехороший воздух.

– Что такое, Дитц?! – оказывается, от глаз Маевски не мог укрыться не только расстегнутый не по форме воротник.

– Внизу трупы, сэр, – выдавила Лана, изо всех сил пытаясь заставить голос звучать нормально и нащупывая в нарукавном кармане респиратор. Сквозь листву деревьев смутно виднелись только очертания палаток, но запах…

– Много? – капрал вдруг оказался совсем рядом. А она и не заметила…

– Больше одного.

– Справишься?

– Так точно.

– Давай, девочка, – ого, да Маевски умеет разговаривать по-человечески! – Давай. Кристенсен, гляди в оба, если что…

– Есть, сэр. Пошли, Локи.

И они пошли. Вернее, спрыгнули на постепенно разматывающихся тонких прочных тросах. Лана, пожалуй, предпочла бы гравиподвес, но такой амуницией комплектовались только части Планетарно-десантного Дивизиона – и горные курорты Алайи, куда Конрад регулярно вывозил дочь и её друга. Не в отели, конечно, но им и спальников у костра хватало. Ладно, что имеем, тем и пользуемся…

Внизу запах стал совсем уж невыносимым, даже респиратор не спасал. Лана мимолетно пожалела о том, что легкий шлем не предполагает автономной системы циркуляции воздуха, и тут она увидела. Увидела, и запах показался всего лишь досадной мелочью.

Распятая между четырех вбитых в землю колышков женщина, должно быть, при жизни была красавицей. Смуглая когда-то, а теперь серая, испятнанная начавшимся разложением кожа и копна смоляных кудрявых волос делали её ужасающе похожей на Дамарис Рипли. На месте глаз зияли черные дыры, остатки языка высовывались из широкого разреза под подбородком. Внутренности, вывалившиеся из вспоротого живота, были покрыты тучами насекомых, которых нисколько не обеспокоили двое людей, свалившихся с неба.

– Локи! Крепи трос! Крепи, ну!!!

Резкий окрик Тора вывел девушку из оцепенения, заставил двигаться и выполнять необходимое. И когда в кольце на ухе прозвучал голос Маевски «Дитц, доклад!», она уже смогла ответить. Точнее, прорычать:

- ***, сэр! Полный ***!

– Маевски принял, – невозмутимо отозвался капрал.

Минуту спустя он соскользнул по тросу и встал рядом с Ланой. Зрелище убитой женщины и ещё трех изрезанных, обугленных предметов, бывших когда-то людьми, его, похоже, нисколько не взволновало. Респиратора на капрале не было и, похоже, он от этого нисколечко не страдал.

– Не спешили, – констатировал он очевидный факт. – Кто бы это ни сделал, у них было достаточно времени – или они так думали. Интересно, где ещё двое? Рассыпаться! Ушами не хлопать! Что-то сможешь разобрать, Дитц?

– Попробую, сэр.

И она осторожно начала обходить по периметру разгромленный лагерь. Ага. Спасибо, Арон, я вижу… здесь шли. Быстро, но не слишком. А главное, не особенно скрываясь. Вот ветка… залом на кусте… отпечаток каблука на мху… точно, не прятались. Уже знали, что их не засекут? Похоже. Шли туда. Потом шли оттуда. Оттуда – с грузом. Ну-ну… дальше?

Что заставило Лану обернуться, навсегда осталось для нее загадкой. Но она обернулась. И увидела выражение глаз мистера Ассенгеймера, которого переправили вниз со всем возможным комфортом и почтением. Свободная от респиратора (должно быть, пожертвованного капралом) часть лица сотрудника компании изображала подобающее потрясение, обильно сдобренное ужасом и растерянностью. Но вот глаза… в глазах горело хищное удовлетворение. Что-то в этой кровавой фантасмагории привело его в состояние, близкое к экстазу.

Миг – и глаза погасли, потускнели, как подёрнувшиеся золой угли. Но Лана запомнила этот взгляд. Запомнила, и отложила про запас. Сейчас у неё имелись дела поважнее.

Что-то было не так. И трупы погибших под пытками людей не имели к этому отношения. «Не так» появилось явно до того, как на лагерь напали. И теперь Лана пыталась определить, что же ей не нравится помимо тяжелого смрада и хаотически разбросанных ошметков оборудования.

– Искали и не нашли, – негромко произнес Тор, двигавшийся ей навстречу по другой стороне поляны.

Лана скосила глаза на индикатор связи, встроенный в шлем. Напарник закольцевал их коммуникаторы для режима трехсторонней (включая капрала) приватности.

– Похоже.

Мысль ускользала, словно не хотела задерживаться на очевидном. Но чем, крысий хвост, было это очевидное? А может… точно!

– Локи, – напряженные нотки в голосе Тора натянули нервы, как струны. – Локи, смотри под ноги. И старайся ни к чему не прикасаться. Это не лагерь геологов, это какой-то чёртов сейф!

Вот оно! Дура, дура и место тебе в клинике для дебилов! Да, Арон, да, я всё поняла, кончай ржать. Сканеры движения, тепловые датчики, хитрая система сигнализации… кто-то либо обезвредил всё это перед нападением, либо просто проломил превосходящей силой. Скорее – обезвредил. Но что бы ни сделали с этим хозяйством, оно существовало. Ага, вот и растяжечка… как раз там, где пройти удобнее всего… только те, кто напал на лагерь, не искали удобного пути. Они надёжный искали. И нашли.

Девушка крутила головой, стараясь максимально приблизиться к заинтересовавшим её объектам. Прозрачная, незаметная на шлеме нашлёпка камеры, входящей в штатный комплект её «десятки», панорамного обзора не давала, а значит, надо было сделать всё возможное для как можно более детальной фиксации. В кольце на ухе бубнил Кристенсен, сообщая начальству обо всём, что видит. Время от времени и она вставляла пару слов, оставляя подробный доклад на потом. Слишком о многом следовало доложить.

Избыточность. Это слово искала и непростительно долго не могла найти Лана, пытаясь определить свои ощущения. Избыточность средств защиты. Они не спасли хозяев лагеря, но попытка была предпринята самая радикальная. Остров необитаем, местные хищники ребята серьёзные, но не настолько, чтобы вот так огораживаться… ждали нападения? Именно ждали?!

Обменявшись мрачными кивками, Лана и Тор вернулись к капралу. Маевски стоял посреди лагеря, нетерпеливо притопывая ногой в ботинке умопомрачительных размеров. Судя по выражению глаз, он прилагал колоссальные усилия, чтобы не огрызаться в ответ на то, что лепетал Ассенгеймер. Испуганный, съежившийся штатский пентюх… почудился ей, что ли, тот взгляд?

– Дитц?

– Зашли от побережья, – начала она. – Не меньше десяти человек, скорее – больше. По лесу двигаться умеют, будь их меньше или не такая компактная группа, ничего бы мы не нашли. Ботинки – стандарт, отпечатки о принадлежности владельцев не говорят ничего. Очень хорошие ножи. Охранные системы, вероятно, подавили дистанционно, спешки не было, стрельбы тоже. Пришли, сделали, что хотели, и ушли. Так же к побережью. На обратном пути, похоже, несли что-то тяжелое, возможно – пленников. Больше ничего сказать не могу.

– Ясно. Кристенсен?

– Сэр! – резюмировал свои наблюдения Петер. – Этот лагерь явно обустраивал войсковой разведчик, уволенный со службы за излишнюю паранойю!

Капрал недовольно хрюкнул. Лицо побагровело еще больше.

– Так ведь даже излишков не хватило. Ладно, больше нам здесь делать нечего. Все сюда! Сва…

Поляну накрыл низкий, угрожающий свист, коптер резко пошел вверх и в сторону. Оборванные концы тросов промелькнули совсем рядом с еле успевшей отскочить Ланой.

– Ложись!!! – рявкнул Маевски, сбивая Ассенгеймера с ног.

Взрыв прогремел, казалось, прямо над головами. На разгромленный лагерь и находящихся в нем людей посыпались горящие обломки того единственного средства передвижения, на котором они могли убраться с острова.

Ларри Дэвис и Мойра Ли погибли сразу, не успев увернуться от падающего хвоста коптера. Рядом по-звериному выл кто-то, пылающий, как огромный факел. Лану спас рывок Тора: на том месте, где она была только что, валялась сейчас лопасть винта.

– А они не шутят! – проорал Маевски, рывком придавая своему подопечному вертикальное положение. – Отходим, надо пробиваться к…

На границе лагеря вспух дымный цветок разрыва. Со стороны побережья залились истеричными трелями чужие автоматы.


Они бежали. Не отступали, нет. Просто бежали. «Раскаты» за спиной смолкали один за другим. Вот они, запасные магазины… ничего, живы будем – я тому интенданту…

Последний приказ, отданный раненым Маевски – сберечь штатского – следовало выполнить любой ценой. Так, во всяком случае, считали Лана и Тор. О чём думали примкнувшие к ним Свисток и Проныра, девушка не знала. Ей было не до размышлений о чужих мотивах.

Гора. Следовало прорваться к горе. Томсон, зануда, всё твердил о пещерах… в какой-нибудь можно и отсидеться. На базе наверняка засекли гибель коптера, так что главное – продержаться. Если, конечно, удастся добраться, найти и не оставить заметных следов.

Со следами было плохо. Точнее, с точки зрения преследователей, хорошо. Просто-таки замечательно. Когда пять человек ломятся сквозь лес, за ними остается такая полоса, что… какой ты умный, Арон! А варианты? Вот и молчи!

Лана раньше не попадала под взаправдошний огонь, и в первый момент попросту испугалась. Дальше на страх не осталось времени. Как и на стыд по поводу собственного малодушия. Потом, всё потом! Сейчас надо выжить. Так мало – и так много…

Они бежали. Расползшиеся по земле лианы норовили запутать ноги, а упавшие, замаскированные травой и мхом сучья – переломать их. Ветки хлестали по забралам шлемов. Густая листва почти не пропускала дневной свет и, что гораздо хуже, ветер. Респираторы давно сорвали и выкинули – дышать и так было нечем. Воздух, казалось, состоял исключительно из водяного пара – не то, чтобы горячего, но густого и липкого почти как кисель. Сцепленные в комбезы куртки и штаны должны были, по идее, охлаждать в жару и греть в холод, вот только никто, видимо, не ознакомил это старьё с упомянутой идеей. Мрина пока справлялась, и Тор тоже, а вот на Проныру и, в особенности, Свистка было жалко смотреть.

Впрочем, разглядывать спутников и жалеть их времени не было тоже. Хотя хриплое, прерывистое дыхание Свистка грозило в самом ближайшем будущем превратиться в серьезную проблему. Особенно после того, как ударившая откуда-то сбоку очередь опрокинула Проныру. Жилет сработал, как надо, но пока мужик не продышится, его придется тащить под руки. Хорошо хоть, что после ответной очереди Тора невидимый стрелок решил, видимо, отдохнуть. Возможно – вечность.

Со страшной силой мешал Ассенгеймер, у которого не имелось ни шлема, ни сколько-нибудь пристойной амуниции. Его комбинезон хорошо смотрелся бы на пикнике в каком-нибудь цивилизованном, специально оборудованном местечке, а здесь… хоть бы окраска была камуфлированной, так нет же! Ботинки, правда, отличались отменным качеством, но что значат одни только ботинки? Немного, даже в сочетании с правильно поставленной дыхалкой. Да, тут он молодец, не поспоришь. Классика, словно его тоже па учил: два шага на вдох, два шага на выдох. Интересно, хоть какое-то оружие у него… упс!

И без того слабое под древесными кронами освещение еще больше померкло, как будто над головой появилось что-то вроде крыши. Оценить обстановку Лана не успела. Розовато-серая стена возникла прямо перед носом. Вот только что был лес – и вдруг скала. Ага, стало быть, мы под «грибом». Уже хорошо.

– Направо или налево? – деловито бросил Тор. Задыхаться он и не думал.

– Не знаю, – отозвалась Лана, пытаясь хоть что-то разглядеть в мешанине вьюнов и слабого, бледного, но очень цепкого подлеска. – Давай так: я пробегусь туда-сюда, авось, что-то найду. Стойте здесь, я быстро.

Возражений не последовало, и она метнулась влево. Казалось ей почему-то, что первым делом надо обследовать этот участок. С чего? А пёс его знает!

Должно быть, пёс знал. Или, по крайней мере, догадывался. Метрах в трехстах от того места, где остались спутники… соратники… не до лингвистики!.. она увидела вполне приличную щель. Щель, за которой имелось обширное пустое пространство.

Чем-то оно Лане не нравилось и, похоже, не только ей. Во всяком случае, в наскоро обследованной пещере не наблюдалось никаких признаков зверья. Что-то, должно быть, местных обитателей настораживало точно так же, как пришлую мрину. Но с выбором было хреново. А потому она прошипела в коммуникатор: «Все ко мне!» и застыла, напряженно вглядываясь и вслушиваясь в окружающую действительность. Весьма неприглядную, ну уж какая есть.

Некоторое время спустя слева, почти совершенно беззвучно, появился Тор. Осмотрелся, кивнул, подал знак – и вслед за ним подтянулись остальные.

Пещера оказалась огромной. Во всяком случае, пятеро людей болтались в ней, как горошины в стакане. Лане по-прежнему не хотелось заходить внутрь: сосало под ложечкой, закладывало уши, виски сдавливал и отпускал невидимый обруч. Поэтому она, ещё раз окинув условное помещение придирчивым взглядом и убедившись, что ничего опасного в конкретном месте в конкретный момент не наблюдается, осталась у входа.

«Не нравится мне эта загогулина… – прошелестел в голове голос Крессара. – Удобная, но… ты бы поразмыслила, а?»

Поразмыслить Лана Дитц не успела. Шевельнулись кусты… мгновенно перестроившееся зрение вычленило посторонний объект… плохой объект. Очень плохой. Потому что на плече объекта имелось что-то неприятно-продолговатое. Нацеленное как раз…

Не раздумывая, она перекинула регулятор «Раската» в режим стрельбы очередями и, не жалея куцего запаса патронов, нажала на спуск. Хлопок старта… ясно видимый след… что-то ударило в скальный выступ над её головой… грохот… материализовавшийся рядом Тор дергает девушку назад… удар по шлему… темнота.


Робкое, боязливое, совершенно не уверенное в себе сознание отчаянно сомневалось в том, что ему имеет смысл возвращаться к хозяйке. Будь его, сознания, воля – и оно умчалось бы в голубые дали. От греха подальше. Но этому вполне естественному желанию мешали голоса.

– …ли стреляла! А теперь ни воздуха, ни связи…

Свистку что-то не по нраву. Не что-то, а кто-то. Рядовая Дитц ему не по нраву, причем не вообще (что вполне в порядке вещей), а строго конкретно.

– Калитку завали, кретин! – это Тор включился. Зол, как… нету таких определений. – Если бы она этой заразе прицел не сбила, тут сейчас на стенах молекулы переругивались бы. На предмет, которая чья. Локи! Да Локи же!

Шлема нет. Смоченная водой ткань закрывает нос и рот, мешает дышать. Мешает? Или помогает? Приоткрыть глаза… снова закрыть. Клубы пыли висят во влажном воздухе, оседают на лицо, режут слизистую… но главное не это. И не сварганенные из распотрошенных перевязочных пакетов повязки на лицах окружающих, заменившие выброшенные респираторы. И не четыре ранца, сваленные поблизости беспорядочной грудой. И даже не холод, которым тянет от камней.

– Локи? Локи, ты чего?!..

– Ультразвук… – просипела Лана. Стремление бежать было почти невыносимым. Бежать – или убивать. Без разницы. Лишь бы не… – Что-то тут издает ультразвук… ой…. папочка, как же…

Противная мокреть под носом. Торопливый шорох… треск разрываемого тонкого пластика… невнятная ругань…

– Дерьмо!!! Эти аптечки – дерьмо!!! Локи, сядь! Сядь, кому говорю! Сними куртку! Проныра, помоги ей!

– Что вы задумали, мистер Кристенсен?

– Подите к черту, Ассенгеймер! Я спасаю наши задницы, и не путайтесь под ногами, добром прошу!

Руки, знакомые руки Тора ложатся на шею.

– Извини, маленькая. Я должен.

И снова тьма.


Когда Лана обмякла, Петер Кристенсен перевел дух и провел ладонью по лбу, смахивая капли пота. Непосредственный источник опасности временно ликвидирован. Вот только беда заключается именно в этом «временно». Не убивать же!

– Проныра, не стой, затягивай ей руку выше локтя. Качай, ищи вену.

– Мистер Кристенсен?!

Тор на секунду распрямился и воткнул в представителя нанимателя такой взгляд, что будь он материальным, мистер Ассенгеймер упал бы замертво. Впрочем, этот странный господин, то уверенный в себе до наглости, то трусоватый и беспомощный, сейчас, кажется, твердо вознамерился выяснить всё, что можно. Нашёл время… пришлось отвечать, какое-никакое, а начальство.

– Надо сбросить давление. И искать источник ультразвука.

– Зачем?

– Затем, что обезумевшая кошка в замкнутом пространстве – зрелище не для слабонервных. И не для слабосильных. Я, во всяком случае, на это смотреть не хочу. А вы?

– Но у вас же нет соответствующего… – слегка побледневший мистер Ассенгеймер сдувался на глазах. – Ну, я не знаю… оборудования?!

– Сейчас будет. Проныра?

– Есть вена!

Уже не обращая внимания на Ассенгеймера, Тор снова склонился над Ланой. Да, аптечки безбожно просрочены, но есть способы снизить давление и помимо препаратов. Системы переливания крови вечные. Почти. Обойдемся без трубок, какими бы они ни были. Толстая игла уходит в вену… толчками пошла кровь…

– Убирай жгут! Вытри ей лицо и следи! Как только закончится кровотечение из носа, скажешь мне.

Почти черная при скудном свете лужица, растекающаяся по неровному каменистому полу, на глазах становится всё больше. Ох, только бы не переборщить! Прости, девочка. Прости. Нет у меня другого выхода. Вот сейчас. Еще немного…

– Крови больше нет!

Ага. Иглу долой из вены, тампон, пластырь… кажется, все. Ну что ж… начали, и да помогут нам все, кто может и хочет помочь.

Петер Кристенсен поднял на руки свою ученицу, безвольную и тяжелую, мёртвый груз, и двинулся по периметру пещеры вдоль стен. Глухо. Ладно, попробуем по-другому. Он начал постепенно сужать спираль в сторону центра, внимательно глядя на лежащую на его плече девичью голову. Есть! Снова кровит!

– Проныра, запомни место.

Кристенсен отбежал к стене и осторожно уложил свою ношу на холодные камни. Огляделся. Источник наверняка либо в полу, либо в условном потолке. Пол побоку, это очевидно. Значит – потолок. И тут Проныра, угодивший в Легион по причине излишнего любопытства и излишнего же умения разбираться что с механизмами, что с программами, незаменим.

– Проныра, лезь ко мне на плечи и ищи. Любой искусственный объект. Где-то здесь, надо будет – прогуляюсь. Работай, так твою!!!

Что ж, живой… кажется, это называют сонаром? или нет?.. сработал. Потому что буквально через две минуты немилосердно топчущий плечи Кристенсена Проныра почти заорал, не в силах сдержать восторг:

– Мать моя шлюха! Какой антиквариат!!!

– Выключить можешь? – хрипло поинтересовался снизу Тор.

– Да я вообще не вижу, как оно подключено!

– Тогда ломай! И быстро, а то сейчас местами поменяемся!

Проныра, осознавший серьёзность момента, перехватил нож поудобнее и несколькими сильными ударами рукоятки вдребезги разнес найденное.

А ещё спустя мгновение в недрах пещеры раздался скрежещущий щелчок. Или щелкающий скрежет. Кому что больше нравится.


– Локи! Очнись! Лапочка, я ведь сейчас поцелую… ну какой из меня принц, сама посуди?! Локи!

Лана поудобнее пристроила голову на поддерживающей её ладони, подняла тяжелые, налитые свинцом веки, и уставилась на своего инструктора. Пыль частично осела, и потому глаза почти не слезились. Облегчение и озабоченность боролись во взгляде Петера Кристенсена, и какое чувство выигрывает, сказать было нельзя.

– Умница. Как ты?

В губы ткнулось горлышко фляги. Через пару глотков голос, кажется, согласился вернуться на свое законное место.

– Лучше. Ты что такое сделал? – просипела девушка, стараясь занять сидячее положение. В поле зрения попали какие-то обломки, валяющиеся на полу пещеры. Вроде бы, раньше их не было…

Рука Тора помогла, направила, дала возможность и силы выпрямить спину. Уши больше не закладывало, сжимающее голову железо исчезло. Голова, такая тяжелая – когда? – признала свою неправоту и пообещала исправиться.

– Использовал тебя в качестве сонара.

– Сонара? – попытка подняться была идеей явно нездоровой. Хвала Баст, Тор рядом. – Хорошо хоть, что не сортира. А результат?

– Есть результат. Правда, странный. Ты встать можешь? Ну-ка… потихоньку… давай я со шлемом помогу… куртку надевай… аккуратно, я из тебя крови выкачал до чёрта… оп!

Опираясь, а, точнее, вися на плече Тора, Лана проковыляла на подгибающихся ногах вглубь пещеры. Там обнаружились: Проныра – одна штука. Свисток – одна штука. Мистер Ассенгеймер – одна штука. И невесть откуда взявшаяся панель с дисплеем и цифровой клавиатурой – одна штука, опять же. Мужчины вполголоса переругивались. Панель хранила гордое молчание.

– И что тут у нас?

Взмокший Проныра, вперившийся взглядом в незнакомый девайс, даже головы не повернул.

– Да ни хрена не понятно, Локи. Код явно сменный, пытаюсь поймать логику… а она не ловится… с-сука… извини.

Арон Крессар гулко расхохотался, Василий Лазарев покрутил пальцем у виска, Лоран Хансен высокомерно пожал плечами.

Не обращая внимания на заносчивых предков, Лана уставилась на панель. А ну, тихо! Разберемся и без призраков!

– Проныра, а вот как ты думаешь… это лазейка для всех, или только для особо важных персон?

Легионер, в уставном ежике которого, несмотря на молодое лицо, хаотически перемешались перец с солью, ненадолго задумался. Длинные тонкие пальцы мягко зависли над клавиатурой, пока мозг обрабатывал запрос.

– Я могу ошибаться… – задумчиво протянул он. – Но думаю, для всех. У «особо важных» декодер есть… был… этой потехе лет полтораста… короче, ВИПам клавиатура ни к чему. Кстати, источники энергии ломовые. Я таких сроду не видел, а повидал я всякого и разного.

Голова была пуста, как амбар по весне. Даже крысы сбежали от бескормицы. Потом что-то наметилось, вспухло и решительно постучалось в свод черепа. Предки, пришедшие, должно быть, к общему знаменателю (что случалось не слишком часто), помалкивали. То ли боялись спугнуть мысль, то ли давали далёкой правнучке возможность с треском провалиться. С этих – станется.

– Для всех… если для всех – а код переменный – то они, эти все, не могут и не должны знать сам код. Код не должны, а вот структуру кода… переменная… что-то, что человек либо знает априори, либо может узнать прямо на месте… общее для всех…

Мужчина резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы, коротко выдохнул и почти ласково попросил:

– Заткнись, дорогая. Ты умница, я в тебя верю, но пока – заткнись. Все заткнитесь.

Пальцы Проныры, одинаково подходящие музыканту и карманнику, забегали по клавиатуре. Никакой реакции. Ещё раз. И ещё. И ещё.

Лану неудержимо клонило в сон – сказывались, должно быть, кровопотеря и усталость. Она уже почти провалилась в тепло и уют, чему немало способствовали обнимающие её руки Тора, как вдруг Проныра почти взвизгнул:

– Есть! Поясное время минус три часа! Локи, ты – чудо!

И сразу же вслед за этим возгласом, вырвавшим девушку из блаженной полудремы, участок стены рядом с панелью управления ушел вглубь и начал сдвигаться вправо. Начал – и остановился, образовав щель дюймов десяти шириной. За щелью царил непроглядный мрак, из которого тянуло затхлостью и тленом. И все же там было пространство, а значит – так необходимый им воздух.

– Угу, – удовлетворенно резюмировал Тор, аккуратно прислоняя Лану к ближайшему скальному выступу. – Надо думать, гидравлика. Сдохшая по причине преклонного возраста. Ну-ка, Свисток, помогай, хорош филонить!

Вдвоем мужчины сдвинули замаскированную под участок скалы дверь, и уже совсем было собрались проникнуть внутрь, как вдруг их остановил резкий окрик:

– Стоять!!!

Неповиновения окрик не предполагал по определению, поэтому легионеры застыли на месте. Впоследствии Тор не раз задавался вопросом, каким образом только что переставшая цепляться за папкины штаны девчонка сумела застроить четверых взрослых мужиков, но ответа так и не нашел. Ему ведь и в капралах довелось побывать, и на таких, как она, поорать вволю, а вот поди ж ты!

Между тем отлепившаяся от не слишком нужной уже опоры Лана протиснулась мимо них и встала прямо в проеме. Левая её нога находилась условно снаружи, правая – условно внутри. Подчеркнуто небрежный щелчок по браслету:

– Официальная запись! Я, рядовая Лана Дитц, личный номер икс 000327681 икс, по праву первого ступившего объявляю помещение, в котором нахожусь, а также все, прямо или косвенно примыкающие к нему коммуникации и все помещения, прямо или косвенно связанные упомянутыми коммуникациями, собственностью Галактического Легиона! Свидетели!..

Одобрительно ухмыльнувшийся Тор выпрямился и отчеканил:

– Я, рядовой Петер Кристенсен, личный номер икс 005242349 игрек, свидетельствую!

Проныра кивнул, подтверждая:

– Я, рядовой Балтасар Варгас, личный номер…

Пришлось и Свистку подключиться, иначе – он это прекрасно понимал – пришибли бы:

– Я, рядовой Ричард Нельсон, личный номер…

– Конец официальной записи, – подвела итог девушка.

Опомнившийся Ассенгеймер сунулся вперед:

– Мисс, вы не имеете права так поступать!

– Я уже так поступила! – отрезала Лана.

Командные интонации и развернутые плечи удивительно шли ей. Не хватало разве что офицерских погон, но это, с точки зрения Тора, в её случае было лишь вопросом времени.

Ассенгеймер, однако, намека не понял:

– Но ведь у этого… эээ… имущества могут быть владельцы… наследники!

– Вот и пусть бодаются с юристами Легиона. Если найдутся. И если хватит пороху. Тор, командуй! Тут ловить нечего.

Петер поправил шлем, неодобрительно покосился на фонарь – индикатор показывал полный заряд, а света почему-то было самую малость; живы будем, я тому интенданту! – и решительно кивнул:

– Вперёд!

Глава 9

За дверью обнаружился отнорок в форме продолговатого полуовала. От него вперед и вниз уходил низкий, футов пять, тоннель, явно не пробитый, а проплавленный в толще скалы. На потолке слабо поблескивал металлический брус, свободный конец которого выступал из тоннеля примерно на те же пять футов, а потом загибался к более высокому потолку помещения, в котором они стояли сейчас, и жестко крепился к нему.

– Да будь я проклят! – ахнул Проныра. – Это ж монорельс! Вот бы вагончик вызвать и прокатиться с ветерком… да здесь и панель… ну я её сейчас…

Возможно, он сказал бы что-то еще, но тут вмешались внешние обстоятельства: рука Тора сгребла ворот комбинезона техника-энтузиаста и слегка встряхнула.

– Полегче на поворотах. Хрен его знает, куда мы в итоге прикатимся. Ножками надежнее. Локи, ты как?

Лана слегка пожала плечами, вглядываясь вглубь тоннеля. В отличие от чистокровных людей, слабого света ей хватало с избытком. Ноги уже не подкашивались: еще полфляги воды, влитые в нее Тором, вернули если не все силы, то заметную их часть.

– В норме. Двинулись, что ли?

И они двинулись.

Уклон, под которым слабо изгибавшийся тоннель опускался вглубь скального массива, вполне годился для ходьбы, во всяком случае – для ходьбы вниз. Долго подниматься вверх было бы утомительно, особенно на полусогнутых, но от маленькой группы этого и не требовалось. Пока.

Они успели пройти с четверть мили, когда на пути возникло препятствие в виде застывшей невесть когда капсулы монорельса. Пластик верхней части помутнел и местами растрескался. Разобрать, что находится внутри, не представлялось возможным даже со зрением Ланы. Она, кстати, считала, что это к лучшему – запах смерти, усиливавшийся с каждым пройденным шагом, здесь был особенно острым и резким. Кто бы ни находился за когда-то гладкой поверхностью, ему совершенно очевидно не повезло.

Капсула заполняла собой почти весь объем тоннеля.

– Ну, вот и всё. Пришли, – в голосе Свистка звучала ядовитая обреченность. Щуплый легионер демонстративно прислонился к гладкой стене, темно-розовой в свете того единственного фонаря, которым они пользовались сейчас, и скрестил руки на груди.

– И ничего не пришли! – возмутился Проныра. – Раз капсула здесь, значит, в момент движения прекратилась подача энергии, и эта штука встала на аварийный тормоз. Надо просто её раскачать как следует, тут же всё старое, как дерьмо мамонта!

Беднягу Свистка снова привлекли к делу, как и мистера Ассенгеймера, и воздух в тоннеле на некоторое время заметно сгустился, круто замешанный на таких выражениях, которые, пожалуй, по достоинству оценил бы и Конрад Дитц.

Поскольку от Ланы никакое участие в процессе не требовалось, она уселась и задумалась, слегка встряхивая заметно полегчавшую флягу. Па учил: в любой ситуации есть критический фактор, тот, от которого напрямую зависит, чем кончится предприятие. Еще час назад таким фактором был воздух. Теперь – вода.

В принципе, из той же лекции Микки Томсона Лана почерпнула сведения о том, как добыть воду в пещере. Проблема состояла в том, что Микки говорил об известняке, а это – она сняла перчатку и провела кончиками пальцев по стене тоннеля – определённо был не известняк.

Она ещё успела лениво подумать, как пахнет упомянутое Пронырой дерьмо мамонта – как куриный помет? Или хуже? – когда мужчины, взмокшие и злые, отошли от оставшейся на месте капсулы. Все их усилия не произвели на упрямую железяку никакого видимого впечатления, как и злой пинок Проныры.

– Вот теперь ТОЧНО пришли, – ядовито пробормотал Свисток и вдруг разинул рот: – А это что такое? Предсмертный бонус?

Лана, уже снявшая куртку и шлем, теперь возилась с застежками брони и сочла нужным процедить лишь:

– Обломись!

Обладающий куда большей скоростью соображения Тор понимающе кивнул:

– Думаешь забраться? – и ловко подхватил сброшенный жилет. Потом присел на корточки и принялся расстегивать ее ботинки.

– Думаю, – кивнула девушка, избавляясь от штанов. – Во всей этой сбруе не получится, а в белье – пожалуй. Проныра, как устроен этот твой аварийный тормоз? На пальцах, для кретинов!

Не тратя времени даром, Варгас быстро перевёл дисплей своего браслета в режим графики и начертил стилом примитивную схему, давая по ходу краткие и действительно доступные пояснения. Что ж, на картинке всё было проще простого. Посмотрим, что покажет практика.

Сначала Лана попробовала влезть на капсулу спиной вверх. Ничего толкового из этого не получилось – даже её позвоночник не обеспечивал нужного угла изгиба. Кроме того, сильно мешали те детали анатомии, которые в более благоприятных обстоятельствах вызывали обильное слюноотделение мужской части её окружения. Пришлось слезать и начинать заново, уже на спине.

В сущности, острой необходимости в помощи не наблюдалось, но уверенная слаженность, с которой сцепленные в замок руки Тора и Проныры подтолкнули её ступни, определенно не была лишней. Злясь на собственную неуклюжесть, пусть даже вызванную утомлением и потерей крови, Лана подтянулась выше… ещё выше… спасибо за перчатки, па, держат, как зубами.

Источенный временем и Баст знает, чем еще, пластик трещал и прогибался под её весом, но пока держал. Ох, только бы не провалиться… или так будет проще? Она растеклась по поверхности капсулы, насколько хватало обретенной с Зовом подвижности суставов и связок, пропустила контактный рельс между грудей и до предела вывернула голову. Все равно ни хрена не видно. И толку быть мриной?! Ладно, попробуем на ощупь.

Через минуту она отбросила бесполезный нож и мешающие перчатки. Звука падения не было, только тихий шорох, а значит, кто-то из мужиков сориентировался. Вот и ладненько. А мы ручками. Пальчиками. Коготками.

Коготки были хороши, но поспорить в прочности с металлом не могли, а потому ломались. Один за другим. И все-таки дело двигалось. Да, медленно. Трудно. Больно. Пожалуй, даже, кроваво, слезем – поглядим. Но двигалось.

В какой-то момент Лана ощутила, что проклятый тормоз держится буквально на соплях.

– Тор! – негромко позвала она.

– Слушаю тебя, Локи, – немедленно отозвался Кристенсен.

– Держи меня за ноги. Эта штука сейчас поедет. Или может поехать. Сдерни в нужный момент. А то размажет.

Комментариев не последовало. Просто надежные сильные пальцы почти сомкнулись на лодыжках. Все в порядке, говорили эти пальцы. Аккуратнее, говорили они. Спокойнее. Делай своё дело, а мы сделаем своё. Не дергайся, мы рядом.

Последнее, сковывающее руки болью, усилие… долгожданный щелчок…

– Тор!!!

Зазубрины начавшего проседать пластика попытались располосовать спину – благо кожа мгновенно уплотнилась – но главным было не это. Главное, капсула, секунду помедлив, начала двигаться под уклон.

– Оп! – весело проговорил Петер, ловко перехватывая Лану и придавая ей вертикальное положение. – Насчет чуда не знаю, но ты определенно молодец! Одевайся. Свисток, предупреждаю: один звук – и ты покойник.


Освобожденная капсула скользила по рельсу, разгоняясь всё сильнее. За ней, существенно медленнее, двинулись люди. Торопиться было некуда. Кроме того, снизу ощутимо тянуло смертью. Не разложением даже, а именно смертью. Хотя и разложением тоже. Мужчины, похоже, ничего не чувствовали, а вот Лану буквально скручивало. Пожалуй, впервые за всю свою жизнь она позавидовала вулгам с их слабыми, почти рудиментарными органами чувств.

Где-то впереди, там, куда не достигал свет фонаря, раздался звук удара и вслед за ним – грохот падения.

– Прокатилась, – обернулся Тор, отыскивая взглядом слегка вытянувшееся лицо Проныры. – С ветерком.

А еще несколько минут спустя они вышли к почти такому же полуовалу, как тот, у двери. В металлическом ограждении у дальнего его края зиял пролом как раз по размерам капсулы.

Лестница, однако, уцелела. Ажурные ступени уходили в непроглядную тьму. Впрочем, тьма была повсюду. Вверху, внизу, впереди. Не сговариваясь, легионеры включили все имеющиеся в наличии фонари, но дела это практически не поправило. Потолок пещеры по-прежнему терялся в темноте, как и противоположная её сторона. Зато стало видно, куда упала капсула. И нескончаемые, исчезающие во мраке ряды стеллажей и контейнеров. А ещё в лучах света проявились фигуры на полу. Странные, изломанные, ссохшиеся фигуры, бывшие когда-то людьми. Распяленные рты беззвучно кричали, то, что осталось от широко раскрытых глаз, следило за живыми, лиц испугался бы самый жуткий ночной кошмар.

Лану замутило. В смерти как таковой в принципе нет ничего особенно веселого, но смерть этих людей была страшной. Хотя, мысленно поправилась она, и вряд ли страшнее, чем та, которую приняли несчастные геологи. Просто здесь смерти было много. Очень много. Вниз отчаянно не хотелось.

– Я первая, наверное, – не волне уверенно проговорила мрина.

Ни малейшего желания спускаться она не испытывала. Тем более первой. Но па сделал бы это. И все те люди, о которых старый солдат рассказывал боявшейся засыпать девчонке, вызвались бы в разведку. И пусть, как думала Лана теперь, с высоты своих девяти почти с половиной лет, большинство этих историй были не более чем сказками на ночь. Что это меняло? Ничего. Она пойдёт.

– Если лестница развалится, я хоть спрыгнуть смогу.

Тор, уже успевший прикинуть, что до пола добрых метров десять, если не двенадцать, недовольно поморщился. Однако предмета для спора не существовало: Локи определённо была самой легкой из них. Кроме того, у кошки, пусть и скрещенной с человеком, в случае обрушения лестницы имелся хоть какой-то шанс. Даже за себя Кристенсен не мог ручаться, что уж говорить об остальных?

– Только не торопись, – пробурчал он. – Вряд ли тут найдется, кому тебя укусить, но ты всё-таки посматривай. Всё, пошла!

Два из четырех фонарей погасили. Один из горящих взяла с собой Лана, другой остался у Тора и теперь легионер внимательно следил за тем, как медленно, ощупывая каждую ступень и каждый крепеж, спускается напарница.

Каждый шаг громом отдавался в ушах девушки. Каждый скрип старого металла играл на нервах, как плохо натянутый смычок в дрожащей руке пропойцы-скрипача. Тоннель казался безопасным, даже по-своему уютным, а здесь никак не удавалось избавиться от мыслей о сотнях тысяч тонн камня над головой. И о людях, навсегда оставшихся под невидимыми в темноте сводами.

Наконец Лана оказалась внизу, и в кольце на ухе Петера прозвучал её голос, слишком спокойный для того, чтобы даже она сама поверила в это спокойствие:

– Лестница в порядке. Спускайтесь, только лучше – по одному.

Дожидаясь спутников, девушка огляделась, радуясь то ли притупившемуся, то ли притерпевшемуся обонянию. Единственное, что пришло ей на ум – паника. Эти люди бежали, не разбирая дороги, спасаясь… от чего? Что убило их? Повреждений, нанесенных каким бы то ни было оружием, не видно. Да, в общем-то, и давка ни при чем – какой бы она ни была, давка не убивает ВСЕХ. Тогда что? Отравление? Ну, допустим. А почему тогда до сих пор живы вновь прибывшие? Судя по масштабам бегства, эта дрянь должна действовать быстро и бескомпромиссно. Впрочем, если верить Проныре, прошло уж никак не меньше полутора сотен лет…

И опять – загадка. Колонизация Гардена началась менее века назад. Кто и зачем устроил… ммм… базу снабжения, наверное… на военную пока не очень-то похоже… здесь, под скалами? Ладно, это вторично. В первую голову надо искать выход. И он, выход этот, есть. Не может его не быть. Угольное ушко, через которое попали сюда невольные исследователи, могло дать возможность спуститься людям – и то немногим. Контейнеры сквозь него не протащишь. Да и тоннель явно плавили снизу. Где-то должен быть нормальный подъем и что-то вроде ворот, годных для прохода нехилых грузовиков. Ничего, отыщем. Воду бы ещё найти…


Привал решили сделать в одном из складских проходов, подальше от нервирующего присутствия прежних хозяев базы. Да и наличие двух стен создавало хоть какую-то иллюзию надёжности. К тому же, перед обследованием гигантского пространства следовало перекусить, а мертвецы – скверные сотрапезники.

В качестве импровизированного стола использовали пару ящиков: часть их, сбитая, должно быть, спасавшимися людьми, валялась на полу.

К сожалению, толком поесть не удалось. И не в количестве – четыре пайка на пятерых – заключался вопрос, а в качестве. Месиво, обнаружившееся после вскрытия двух саморазогревающихся контейнеров, даже условно нельзя было назвать съедобным. Собственно, а на что они надеялись после просроченных аптечек, почти несветящих фонарей и комбинезонов с неработающей системой терморегуляции? «Птичка есть такая, – сочувственно пробормотал Лазарев. – На иве живет. „Наивняк“ называется».

Хлеб, правда, годился – после того, как вынутый из пластиковой упаковки камень удалось расколоть на куски, которые можно было засунуть в рот и размочить слюной. Да уж, вода становилась фактором не просто критическим, а… нужное определение Лана так и не смогла подобрать, как ни старалась. Вода и тепло.

Пока они двигались, местный микроклимат не представлял собой особой проблемы. Но стоило сесть и расслабиться, как воспоминание о душных джунглях наверху растворилось в далеко не самой приятной прохладе.

Кроме того, и так-то безрадостную трапезу изрядно подпортил разговор, начатый мистером Ассенгеймером.

– Эээ… мисс… господа… вы действительно рассчитываете выбраться отсюда?

– Мы не рассчитываем, – невнятно промычал Тор, пытающийся хоть что-то высосать из куска того, что когда-то было хлебом. – Мы выбираемся.

Представитель нанимателя нервно переплел пальцы и, наконец, решился:

– В таком случае, у меня к вам – ко всем вам – имеется деловое предложение.

Ответом ему были четыре взгляда, выражение которых варьировалось от острого интереса (Свисток) до снисходительной усталости (Тор). Свое настороженное неодобрение Лана старательно прятала под полуопущенными ресницами. Ей не нравился этот человек. Категорически.

– Я понимаю порыв мисс Дитц…

– Рядовой, – уточнила мрина.

– Простите?..

– Я – рядовая. Мисс – это для штатских.

Теперь снисходительная усталость явственно проявилась на лице уже мистера Ассенгеймера.

– Как вам будет угодно. В любом случае, я вас понимаю. Славы хотят все, а слава вам обеспечена. Ну как же, добавление к владениям Легиона столь объемной, – он сделал недвусмысленный жест, – собственности! Но подумали ли вы о том, что станет делать Легион с этой собственностью? Нужна ли она Легиону? Да и, если уж на то пошло, славу на хлеб, – он с ненавистью покосился на лежащий на ящике осколок, – не намажешь.

– У вас есть, что предложить? – вклинился Свисток, заработав многообещающий взгляд Тора, на которой, однако, не обратил никакого внимания.

– Разумеется, – мистер Ассенгеймер явно почувствовал себя в своей стихии. Определённо, начиналась торговля, а уж тут равных ему, похоже, нашлось бы немного. Или он так думал. – Я предлагаю миллион галэнов каждому из вас за то, чтобы вы забыли об этом смехотворном «праве первого ступившего».

Галэн – твердая межпланетная валюта, поддержанная ресурсами крупнейших государств и корпораций – котировался исключительно высоко. К примеру, стоимость участка, купленного Конрадом Дитцем на Алайе, в галэнах составляла около шести с половиной тысяч. Чуть меньше, на самом-то деле. Даже, скорее, ближе к шести тысячам. И это – десять квадратных миль не самой скверной земли на не самой завалящей планете. Миллион?!..

Потрясенное молчание затягивалось. Нарушила его Лана, решив, что трёпку от инструктора за нарушение субординации огребёт колоссальную и со всем смирением, но позже. А сейчас надо спасать положение, потому что дрогнул, кажется, не только Свисток. Это она видела и без ощетинившихся пращуров.

– Сэр, а как же записи?

– Какие записи, ми… простите, рядовая?

– Записи наших браслетов. Они пишут всё, происходящее вокруг. Каждый звук, каждое изменение освещения…

Она лукавила. На самом деле, подобной способностью с гарантией обладала только её «десятка». Коммуникационные комплекты остальных легионеров были заметно слабее. Но и они наверняка включились – обязаны были включиться! – после её слов «Официальная запись!».

– Сэр, миллион галэнов – большие деньги. Колоссальные. Но что нам будет проку от них, когда трибунал приговорит нас к расстрелу?!

– Не переживайте, рядовая, – последнее слово мистер Ассенгеймер произнес с весьма ощутимым насмешливым превосходством. – С вашим командованием мы все уладим. Два человека, понимающих собственную выгоду, всегда могут договориться, уж поверьте моему опыту.

– Дитц, – прошипел напружинившийся, как перед броском, Свисток. – Не выдрючивайся! Я не знаю, может, ты девочка и богатая, а вот мне миллион очень даже пригодится!

– Если ты его получишь, – медленно, раздельно проговорила Лана. – Погодите, мистер Ассенгеймер. Вас парни уже услышали, а теперь, надеюсь, услышат меня. Видишь ли, Свисток… есть одна проблема с людьми, которые могут, не поморщившись, выложить четыре миллиона галэнов и договориться о том, чтобы официальные записи были уничтожены.

– И в чём же она? – Свисток, похоже, уже всё решил, и не воспользовался материализовавшимся в руке ножом только потому, что понимал – против того же Тора, пристально следящего за каждым его движением, у него шансов нет.

– В том, что они умеют считать деньги. Ну, сам понимаешь, в противном случае у них просто не было бы этих миллионов.

– И что из этого?

Свисток явно не видел ТОГО взгляда Ассенгеймера. А вот Лана теперь прекрасно понимала, что означал этот взгляд. Не руду искали несчастные «геологи». Они искали то самое место, в котором сейчас находились четверо легионеров и ушлый штатский. И, должно быть, если и не нашли, то точно подобрались вплотную. А уж тут подключились конкуренты. Конкретно так подключились, до сих пор волосы дыбом при одном воспоминании.

Вот только мистер Ассенгеймер и те, кто его послал, с лёгкостью списали и своих людей, и прибывших разобраться со случившимся легионеров. Это было предельно очевидно для Ланы Дитц, и скрипящий зубами Арон Крессар соглашался с ней целиком и полностью. Слишком хороша оказалась цель, хватило для оправдания любых средств. Как бы только донести это до придурка?!

– А то, что одна пуля – и даже четыре! – стоят существенно дешевле одного миллиона. Если мистер Ассенгеймер может договориться насчет четырех записей – что ему помешает договориться насчет четырех покойников? Я уж не говорю о том, что там, наверху, сдохли наши. НАШИ, Свисток! Да, тот же Маевски был жирной сволочью, но он был НАШЕЙ сволочью!

Она уже почти кричала. Ради такого случая голосовые связки согласились забыть обо всех негативных факторах и работали теперь в полную силу. Мринг отчетливо сквозил в раскатистом «р» и чуть протяжных гласных.

– Легион прикрыл тебя, Свисток. Я не знаю, от чего, да это и не моё собачье дело, – вряд ли кто-то, кроме Тора, понял, насколько грязно выругалась она только что, – но прикрыл. Ты, сукин сын, взял «королевский шиллинг» – так служи же королю! Королю, а не своему карману! Кстати, карман пустым не останется – ты когда-нибудь слыхал о призовых? Да, это будет не миллион, но никто тебя не пристрелит!

Ситуация переломилась. Переломилась в ту сторону, которую Лана Дитц полагала правильной. Свисток призадумался. Проныра однозначно сообразил, с какой стороны у бутерброда масло. В Торе она и так не сомневалась. Ну, а что же наш мистер Ассенгеймер?

– Дело ваше, рядовая, – ядовито процедил он. – В любом случае, мое предложение остается в силе.


В разведку, оставив ранцы в подобии лагеря, отправились Тор и Лана. Со Свитком разговаривать было не о чем, а вот Проныре мрина настоятельно посоветовала – шёпотом – приглядывать за мистером Ассенгеймером. Ну, вот не доверяла она этому штафирке! От слова «совсем».

Коридоры тянулись бесконечно и хаотично. Тот, кто формировал это пространство, должно быть, никогда не слышал о прямых линиях и прямых углах. Или у него просто не было такой необходимости, поскольку места хватало на всё.

Теперь были задействованы три фонаря. Два у разведчиков, а третий – у оставшихся. Эти самые оставшиеся собирались слегка осмотреться в ближайших окрестностях, но пообещали не уходить далеко.

Поэтому, когда пятно слабого света, оставшееся сзади и сбоку, вдруг начало перемещаться целеустремленно и быстро, Лана сразу насторожилась. Шорохи, постукивания и негромкие, почти неразличимые разговоры не были основанием для тревоги, а вот свет…

– Проныра?

Никакого ответа.

– Свисток?

Да, до поверхности с их связью не дотянуться, слишком много камня вокруг, но здесь, почти в прямой видимости?

– Тор, тревога! Гаси свет!

Стараясь производить как можно меньше шума, Лана скользнула внутрь беспорядочного нагромождения ящиков и прислушалась. Тор тоже замер где-то слева, она ощущала намек на знакомое дыхание.

Сначала до нее донесся такой звук, который бывает, если кто-то пытается вскрыть некую громоздкую тару. Затем – глухой удар чего-то тяжёлого по плоти. А потом послышалось шипение. Голова почти сразу стала тяжёлой, воздух отказывался проходить в легкие, руки онемели. Не понимая, зачем, просто чувствуя – надо именно так! – Лана выпихнула наружу один из нижних ящиков, обрушивая на себя весь остальной кривобокий штабель, и потеряла сознание.


Тишина. Трудно дышать. Запахов нет. Вообще. Темнота давит почти физически. Когда говорят, что кошки видят в темноте, говорят, в общем-то, правду. Но, как водится, не всю. У кошачьих в сравнении с приматами больше светоотражающих клеток на сетчатке. И эти клетки работают лучше. Но чтобы они работали хоть как-нибудь, нужно что-то, что можно отразить. В полной темноте не видят даже кошки.

Некоторое время Лана просто пыталась сообразить, на месте ли у неё руки и ноги. Вроде да. Закостенели от долгой неподвижности, замерзли, но ревизия показала их несомненное наличие, а значит, остаётся возможность побарахтаться.

Кстати, о побарахтаться. Судя по состоянию штанов, это не метафора. Пожалуй, не так уж плохо, что обоняние отключилось. Сколько же она… ого! Двадцать семь часов?! Та-а-ак. Неудивительно, что сфинктеры ослабли.

Желудок, кстати, тоже никуда не делся и очень этим недоволен. Как и пересохшее горло. Но в этой тесноте до фляги не добраться. Стало быть, надо вылезать наружу.

Разгребание лаза, через который можно было выбраться из ее не слишком удобного и очень тесного убежища, отняло куда больше времени и сил, чем предполагалось изначально. Тело отказывалось слушаться, голова кружилась, перед глазами вальяжно плавали разноцветные круги, от которых не было никакого проку, поскольку света они не давали. Вот ведь гадство?! Такие крупные, такие яркие… а света нет.

Голову, пусть и отчасти, сберёг шлем, позвоночник и ребра – бронежилет. Одно ребро, кажется, всё-таки треснуло, но разбираться было некогда. А кроме того, с тем, что у нее есть сейчас, толковую (и даже бестолковую) повязку все равно не наложишь, значит, и беспокоиться не стоит.

Наконец Лане удалось протиснуться наружу, подняться на дрожащие ноги и хоть как-то отлепить от ног мокрые штанины. Вокруг царило полнейшее беззвучие, только стучала кровь в ушах. Нет, так дело не пойдет.

Она сделала один маленький глоток из фляги, и некоторое время просто постояла, прислонившись к раскуроченному штабелю и дожидаясь, пока успокоится сердце. А когда это, наконец, произошло, опустила веки, задержала дыхание и прислушалась уже всерьез.

В некотором отдалении от неё кто-то дышал. Тихо, хрипло, с трудом – но дышал. И это было всё, что делал загадочный «кто-то». Что ж, рискнём.

Лана зажгла чудом уцелевший фонарь, попутно выматерив интенданта (индикатор по-прежнему показывал полный заряд батареи), проморгалась, и осторожно двинулась на звук.

Слух и чувство направления не подвели: скорчившийся Тор лежал именно там, откуда слышалось дыхание. Судя по всему, ему пришлось куда хуже, чем Лане. Во всяком случае, привести напарника в сознание ей так и не удалось. Сухая, неприятно лоснящаяся кожа обтянула заострившееся лицо. От мужчины веяло жаром, как от печки. Что ж, многие часы в мокрой одежде на холодных камнях… ничего удивительного. И ничего хорошего. Хотя…

«Горячий? Вот и грейся!» – посоветовал не склонный к сантиментам Крессар. Сначала Лана хотела прикрикнуть на нахального пращура, но потом призадумалась. А ведь вариант, как бы цинично это ни звучало. В сущности, чем высокая температура при Зове отличается от высокой температуры как таковой? Правильно, ничем. А значит… двух гусей одной стрелкой?

С некоторым трудом уложив Тора на спину и распрямив ему руки и ноги, она расстегнула его и свою куртки и бронежилеты, задрала майки, погасила фонарь и улеглась сверху, впитывая так необходимое сейчас тепло. Минут через пять Тор задышал ровнее, а Лана согрелась. И это была победа. Маленькая, почти незаметная, но победа. А что не слишком красивая – так они тут не в шахматы играют.


Теперь можно было действовать дальше. Лана растерла кисти напарника, отметив по ходу дела отсутствие браслета. Потом, сняв с него ботинки, проделывала ту же операцию со ступнями до тех пор, пока не ощутила под кожей уверенный ток крови. Следовало подумать об одежде, и что-то подсказывало девушке, что хоть какую-то она найдет обязательно. Другое дело, будет ли одежда сухой и чистой.

Какое-то чувство, возможно, шестое, но за полным неимением обоняния все-таки, наверное, пятое, подсказывало ей, что кроме них с Тором людей в пещере нет. Однако это вовсе не означало, что здесь можно разгуливать, как по авеню субботним вечером. Поэтому в сторону того места, где был сделан привал, она двинулась предельно осторожно. И примерно там, где в последний раз на ее памяти мелькнул свет фонаря, обнаружила вскрытый продолговатый ящик.

В непосредственной близости от ящика валялись четыре серебристых газовых баллона, судя по весу – пустых, и тело Свистка. Ножа в ножнах не было. Браслета на запястье тоже, что совершенно не удивило Лану. Судя по безмятежному лицу и следу чуть повыше уха, дуралею – совершенно неожиданно, вот ведь как бывает! – прилетело баллоном по голове, а потом… а что потом?

Маркировка на баллонах была мало того, что незнакомой, так еще и нечитаемой: все, что Лана Дитц могла сказать о надписи, это то, что она сделана иероглифами. Эмблема – очень красивый черный цветок, похожий на водяную лилию, над каждым лепестком по звездочке – тоже ни о чем ей не говорила. Зато, заглянув в ящик, она обнаружила ещё два баллона, к каждому из которых было прикреплено по маске замкнутого цикла. На тех, что лежали рядом со Свистком, масок не оказалось. Так, с одним из легионеров ясно почти все. А что же второй?

Проныра обнаружился на бивуаке. Из его глаза торчал нож Свистка. Снова пустота на запястье там, где положено быть браслету. И вот тут Лане, которую ни лагерь «Сан-Квентин», ни база «Роузхилл» так и не отучили от дурацкой привычки думать головой, всё стало ясно без всяких «почти».

Они все-таки стакнулись, Свисток и Ассенгеймер. И не исключено, что инициатором выступил как раз легионер. «Сколько времени, сил, нервов надо, чтобы вырастить умного человека! А дураки плодятся, как кролики…» – копирайт папа Конрад. Проклятье, не за штатской крысой следовало посоветовать приглядывать Проныре, а за своим же товарищем.

Ну да, наверное, все произошло именно так. Свисток, от которого Проныра не ждал ничего худого, убил его. Потом вместе с Ассенгеймером, который уж точно знал об этом месте если и не всё, то очень многое, нашёл и вскрыл ящик с баллонами и огрёб первым же из них. А потом Ассенгеймер надел маску и пустил газ. Не исключено, что именно такой убил людей, чьи останки лежали тут уже не первую сотню лет. Логично? Логично. Чтоб той логике!..

Оставалось понять лишь две вещи. Во-первых, почему выжили они с Тором? И, во-вторых, почему Ассенгеймер, так заботившийся о том, чтобы не осталось никаких подтверждений пресловутой официальной записи, не побеспокоился о самом главном свидетельстве? Нет, был и третий вопрос. Почему он не добил Тора и саму Лану?

«Время» – прошелестел в голове бесплотный голос, она так и не поняла, чей. «Время и страх». И что бы это значило? Не подсказывайте, я сама!

Время. Полтора века, если верить Проныре. Какими бы ни были прокладки в баллонах, они наверняка начали подтравливать. Вряд ли внутри осталось больше половины содержимого. Но Ассенгеймер об этом не знал и торопился убраться как можно быстрее и как можно дальше. У него не было уже упомянутого времени, чтобы разыскивать Лану и откапывать её убежище. Он боялся. Боялся того самого джинна, которого сам же и выпустил из бутылки… из баллона… не суть важно. Боялся, что одной маски не хватит, недаром же захватил с собой аж три запаски.

Он трус, Ассенгеймер. Он готов убивать чужими руками, даже собственными – но на расстоянии. Свистку он организовал перелом основания черепа, но это дело бескровное; травмы и отсутствия помощи хватило, чтобы газ сделал всё остальное, но чисто технически Ассенгеймер Свистка не убивал. И Лану с Тором он не убивал тоже. Просто пустил газ, понадеявшись, что они умрут в любом случае и ему не придется пачкать в крови ухоженные руки с прекрасным маникюром. И просчитался.

Тор выжил, надо думать, за счет роста, веса и прекрасной физической формы, а Лана, весящая значительно меньше… ну мало ли. Например, оказалась на большем расстоянии от источника газа. Может быть также, что у женщин сопротивляемость и адаптивные способности выше, чем у мужчин. А у мринов уж точно выше, чем у вулгов, без всяких «может быть». Конкретно под это их Отцы и затачивали. Повезло.


Размышления о чужих мотивах и собственной удачливости не мешали Лане обыскивать лагерь: руки вполне успешно действовали сами по себе, без участия мозга. Как и следовало ожидать, фонари отсутствовали. Еще один аргумент за то, что Ассенгеймер боялся и торопился.

Две пустые фляги лежали на заменивших стол ящиках. Значит, вода осталась только та, которая была при себе у девушки. Чуть больше трети фляги. Плохо.

Зато все четыре ранца были на месте. Копаться в содержимом будем потом. Сначала… нет, об огнестреле следует забыть. У самой Ланы патронов не осталось и автомат она, уходя в разведку, взяла скорее по привычке не разбрасываться оружием. Что же до остальных, то на полу пещеры валялись два «Раската» и три распотрошенных магазина. Четвертый ствол отсутствовал: должно быть, Ассенгеймер уволок вместе со всеми оставшимися патронами. Ну и пусть его, меньше тащить.

Вздохнув, Лана стянула с тела Проныры куртку и штаны, навьючила на себя все четыре ранца и двинулась в обратный путь. Там, где лежал Свисток, она задержалась на несколько минут, чтобы раздеть и его.

Девушку не слишком заботило то, как её действия выглядят со стороны. «Лучшее, что ты можешь сделать для своего мёртвого друга – выжить», говаривал, бывало, па. Свисток не был другом ни ей, ни, пожалуй, кому-то другому, но он, при всей своей паскудности, был своим. Не исключено, что рано или поздно Лана свернула бы ему шею, но она имела на это право. В отличие от Ассенгеймера. А значит, Лана Дитц выживет и ради Свистка тоже.

Обратный путь затянулся, и к тому моменту, когда Лана добралась до Тора, ее довольно заметно пошатывало. Однако отдых мог подождать. Тор нет, а вот отдых запросто. Сбросив с плеч ранцы, девушка начала копаться в них.

Четыре смены белья… прекрасно. Аптечки… забрать остатки перевязочного материала, а остальное даже в помойку не годится. Если, разумеется, не предполагается содержимым помойки травить врагов. Зараза, даже жаропонижающее и то просрочено в ноль. Нет, одну надо захватить. Чтобы затолкать в глотку интенданта. А вот четыре почти не начатые пачки влажных бактерицидных салфеток нужны прямо сейчас.

Сняв с напарника мокрые грязные штаны, Лана принялась обтирать его салфетками. «Врачам и солдатам брезгливость не по карману» – ещё одна фраза из арсенала Конрада Дитца. Впрочем, девчонка, родившаяся на нищей ферме, брезгливость не узнала бы, даже столкнувшись с ней нос к носу.

Ну, вот и всё. Чистое тело. Чистое белье. Чистые носки. Еще один сеанс массажа, на сей раз ноги целиком, не только ступни. Теперь – штаны Проныры, они хоть как-то подходят по размеру. Коротки, конечно, еще и как коротки, но тут ничего не поделаешь, разве что носки повыше подтянуть.

Теперь можно было заняться собой. Штаны Свистка на удивление легко натянулись на обтертые салфетками бедра. В талии они тоже сошлись, что совершенно неудивительно. Ширинка, правда, не застегнулась, да и хрен с ней. Подглядывать тут некому.

Ощущение чистого тела и более или менее подходящей одежды подействовало на Лану самым живительным образом. Конечно, пить хотелось по-прежнему, но воду следовало приберечь для Тора. Она справится. Не может не справиться. Не имеет права.

Что ж, вот и до ребер дошла очередь. К чёрту броню. Хорошо быть мриной – гибкости хватает буквально на всё. В частности, на то, чтобы относительно правильно затянуть на грудине ремни одного из ранцев. Вот так-то лучше. Хотя – она ещё раз постаралась рассмотреть спину – живого места до обидного мало.

Следующим пунктом программы значилось создание хоть какого-нибудь транспортного средства: утащить Тора на плечах Лана не смогла бы, тут и думать не о чем.

Несколько минут работы разнообразными железяками из ремнабора, и в руках девушки оказалась легкая пластиковая дверца одного из контейнеров. Содержимое его в силу своей негорючести и непригодности в пищу её не слишком заинтересовало, а вот сама дверца…

Добавить куртки Свистка и Проныры. Добавить ремни от двух ранцев. Через полчаса перед вполне удовлетворенной результатами своего труда девушкой лежала волокуша. Правда, Лана весьма заметно запыхалась, прежде чем ей удалось разместить Тора со всеми возможными удобствами, но это не имело существенного значения. Потому что решение проблем по мере их поступления (так, кажется, выразился в их первую встречу дядя Слав) непреклонно привело её к вопросу «Куда?».


С обонянием было плохо по-прежнему. Со временем на обыденные поиски выхода ещё хуже. Нельзя идти туда, куда ушел Ассенгеймер – кто знает, что он мог оставить по дороге в качестве милых маленьких сюрпризов. Да и как определить, какой путь выбрал этот засранец? Что же делать?..

Года полтора назад по алайскому счету Лане довелось прочитать мемуары Эжена Тамуры Ричардса рро Зель-Ройт. Самый знаменитый сыскарь за всю историю Алайи писал, в частности, о «набрасывании шкуры». Дескать, если ты хочешь найти что-то или кого-то быстро и с гарантией, следует отказаться от человеческой составляющей твоей сущности. Стать котом. Желательно – диким. Хищником, никогда не слышавшим слова «цивилизация». Набрось шкуру, и всё получится. Жаль только, что Тамура, подробно изложивший, ЧТО следует делать, ни словом не обмолвился о том, КАК.

Выбора, однако, не было. И Лана, снова погасившая почти не светящий фонарь, по-турецки уселась на первый попавшийся ящик и постаралась отключиться от действительности. Она – мрина. Нет, не так. Она – кошка. Рысь, наверное, до тигрицы жалкая никчёма… отставить. Никчёма осталась в прошлом. Лана Дитц – кошка. Большая кошка. Сильная кошка. Воплощение Баст. Дочь её, пусть и внебрачная. Помоги, мама!

Нет, не Галину Ордоньес, отказавшуюся от собственного ребенка, звала сейчас девушка.

Баст, я знаю, ты рядом. И всегда знала, даже тогда, когда Радуга казалась самым лучшим и быстрым выходом. Пусть я не самое удачное твоё дитя, но все-таки – твоё. Я не буду обещать тебе, что стану лучше. Я вообще ничего не буду тебе обещать. Мать помогает детям не потому, что они хорошие. Просто потому, что она – мать.

Матушка, помоги!!!

Окружающий мрак вдруг расцвел яркими красками. Да, в основном серыми и бледно-зелеными, но по сравнению с чернотой слепили и они. И эти краски, пометавшись в разные стороны, вдруг выстроились в прямую. В вектор, исходной точкой которого была Лана Дитц.

Девушка встряхнулась. Скосила глаза на браслет…. сорок минут, ого! Следующий взгляд она бросила на лежащее на волокуше тело. Бесполезное, мешающее, лишний груз… да, мама, я поняла. Это – плата. Но прямо сейчас я не кошка. Я человек. Человек. Люди не бросают слабых и беспомощных, иначе они не люди. Прости, матушка. Я ведь не говорила тебе, что останусь кошкой навсегда, правда?!

Лана спрыгнула с ящика, надела на плечи лямки того ранца, в который сложила самое необходимое, впряглась в волокушу, напружинилась, сдвигая её с места, почти взвизгнула от боли в ребрах, и потащила.


Время исчезло. Наверное, оно существовало. Даже, пожалуй, совсем близко. Но время не имело никакого отношения к Лане Дитц. Мало что имело к ней отношение сейчас, кроме задающей ритм движения детской то ли песенки, то ли считалочки, которую частенько бубнил себе под нос Лазарев. Голод и жажда? Побоку. Усталость? Какие глупости. Боль? Смешно.

Раз, два, три, четыре,
Мы помножим на четыре…
Вот дыхание Тора – да. На него следовало обратить самое серьезное внимание. Слишком тяжёлое, слишком хриплое. И кашель, время от времени (слишком часто) сотрясающий лежащее на волокуше тело.

Несколько раз она останавливалась, чтобы сбить жар, сжигающий напарника. Пыталась, приподняв голову, вливать воду в бессильный рот. Часть воды Тор глотал, часть вытекала из вялых уголков губ. Эти капли Лана слизывала – не пропадать же добру? И тащила. Тащила. Тащила.

И разделим на четыре,
Получается четыре…
Вода… её сил и времени, оставшегося у задыхающегося Тора, хватит на что-то одно. Либо искать воду, либо искать выход. Без воды она выживет. Без выхода Тор умрет. Всё просто.

Широкий длинный проход в следующую пещеру. Гигантский зал. Снова пришлось воспользоваться «шкурой», чтобы определить направление. Кажется, придется отказаться от этого метода – напоминание самой себе, что Тор нужен и нельзя его оставить, далось с заметным усилием.

Ещё один проход. Теряющийся во мраке, бесконечный.

Дали туфельку слону,
Взял он туфельку одну…
Где-то рядом были ряды стеллажей и контейнеров, углы, которые каким-то чудом удавалось срезать, и проходы, сами собой ложащиеся под измученные ноги.

Фонарь погас, и она его выбросила. В качестве источника света Лана пользовалась дисплеем браслета: включала на несколько секунд, замечала направление и возможные препятствия, и выключала. Двигаться вперёд можно и в темноте.

И сказал: нужны пошире,
И не две, а все четыре…
Один раз Лана попробовала немного поспать. Затея оказалась не из лучших: спать было почему-то очень страшно. Куда страшнее, чем тащить волокушу в кромешном мраке. Слух, измотанный окружающей тишиной, шутил злые шутки: ей казалось, что оставшиеся в первом зале мертвецы поднялись и теперь идут по её следу, шаркая высохшими ногами, принюхиваясь провалившимися остатками носов.

Она давно уже не шла, а ползла на четвереньках. Боль в стесанных коленях – штаны Свистка не выдержали – и предплечьях и запястьях, почти не защищаемых измочаленными рукавами и перчатками, отстранилась, как отстранилась жажда, как отстранился голод. Оставался только путь, который следовало пройти во что бы то ни стало.

Раз, два, три, четыре…
И в тот момент, когда Лана вдруг абсолютно ясно поняла, что не может больше ни дюйма протащить проклятую волокушу, она уткнулась в подъем. Не уткнулась даже, а почувствовала, что волокуша стала заметно тяжелее, и снова задействовала браслет.

Перед ней был пандус. Пологий, покрытый ребристыми металлическими плитами пандус, который, закручиваясь влево, тянулся вдоль стены пещеры куда-то вверх.

Тора придется оставить здесь. Это не подлость, а реальность, данная в ощущениях. На ровной поверхности она ещё подрыгалась бы, но подъем?.. Значит, надо любой ценой добраться до верхнего конца пандуса, вылезти наверх и позвать на помощь.

Прости, напарник. Ты, кажется, что-то говорил о том, что должен? Тогда был должен ты. Теперь – я. Я вернусь, обещаю. Жди.


Не обремененное волокушей тело казалось невесомым. Раза два паникующая Лана включала браслет только для того, чтобы убедиться, что её ноги всё ещё при ней.

Вперед, только вперед. Свет, в сущности, не нужен: достаточно стены у правого плеча. Но она обязательно должна быть там, стена, иначе есть опасность кувыркнуться вниз через почти символическое ограждение слева.

Конечно, пандус достаточно широк, метров пять, – как раз для грузовика – но Лана уже не доверяла своему чувству направления. Со стеной у плеча надежнее.

Быстрее. Ещё быстрее. Пока не кончилась невесть откуда взявшаяся лёгкость – быстрее вперед.

Ноги тяжелеют, дыхание срывается. Плевать. Надо. Надо – и всё. Она выберется, обязательно выберется… пусть на четвереньках… пусть ползком, рывками подтягивая ставшее громоздким и непослушным тело всё выше… шлем вдруг стукнулся обо что-то монолитное и продвигаться дальше отказался наотрез.

В очередной раз включив дисплей браслета, Лана обнаружила, что пандус закончился, упершись в стену. До почти невидимого в темноте потолка было метра четыре. Что, вот это и все?! Чушь, ерунда, нелепица! Должно быть, она что-то пропустила. Надо вернуться назад, совсем немного… да!!!

Панель. Мертвая, как камень вокруг. А если нажать вот здесь? Не хочешь, зараза? А здесь? Ага, ожила. Жаль, Проныры нет, некому восхититься батареями. Ладно, парень, давай решим так: я восхищусь за нас обоих. Ну вот, уже восхитилась, нескольких секунд как раз хватило на то, чтобы перевести дыхание. Теперь… теперь – поясное время минус три. Я помню, не переживай.

Вой сервоприводов показался оглушительным. Участок потолка дрогнул, опустился, начал смещаться влево, оказался плитой толщиной уж никак не меньше метра, а то и больше. И вдруг замер, открыв щель с полметра шириной. Ну ладно, это-то понятно, столько лет прошло… и движки подустали, и на плите, небось, много чего наросло, а теперь мешает. Но какой смысл в пандусе, если?..

Словно в ответ на её мысли заметная часть поверхности под ногами начала приподниматься, образуя вполне приличную аппарель, упирающуюся в плиту и явно пытающуюся подняться выше, к верхнему краю образовавшегося отверстия. Вот, значит, как. Интересно, что курил проектировщик?

Переждав короткое головокружение от хлынувшего внутрь свежего воздуха, Лана попыталась выбраться наружу. Жалкий метр толщины плиты покорился ей далеко не сразу. Грудь жгло огнем, каждое движение отдавалось болью в ребрах, но она продолжала попытки, снова и снова. Плевать на черноту в глазах, подтягиваться можно и на ощупь.

Наконец девушка всё-таки вскарабкалась на плиту. Теперь оставалось только ждать, пока хоть какой-то спутник пройдет над островом. Вызов по аварийной волне много времени не займет, главное – дождаться спутника, ведь ретранслятор погиб вместе с коптером. Да, перспектива невесёлая. Но другой нет, и не предвидится. А вот и лужа… как кстати!

Послать аварийный вызов Лана Дитц не успела.

Глава 10

Говорят, что человек – животное общественное. Ещё, бывает, утверждают, что человек – животное стадное. Поговаривают даже, что человек – животное политическое. Глупости всё это. Человек – животное правильное. По части придумать правила, следовать им и заставить окружающих делать то же самое, человеку равных нет.

Кстати, когда некоторые особи, полагающие себя продвинутыми, заявляют в какой-то момент, что отныне их кредо – не соблюдать никаких правил, они даже не подозревают, насколько сложно это правило по части практического выполнения. И большинство из них рано или поздно возвращается к правилам попроще.

Однако сколько бы правил ни придумало для себя то или иное сообщество людей, и какими бы эти правила ни были, всегда существует правило номер один. Основополагающее, самое главное, то, которое определяет собой все остальные. Аксиома.

Первое правило Легиона гласит: Легион не бросает своих. А если не бросать уже поздно, мстит за них. Мстит так, что черти в аду трусливо поджимают хвосты, втягивают в плечи рогатые головы и честно расписываются в собственной профнепригодности.

Время от времени находились умники, кичившиеся бережливым отношением к ресурсам и заявлявшие, что такой подход вопиюще расточителен. Однако их аргументы вдребезги разбивались о простую, как апельсин, истину: большому количеству вооруженных людей нужна общая идея. И не просто нужна, а необходима как воздух. И если не дать им в качестве идеи что-то полезное и благородно хотя бы звучащее, рано или поздно они додумаются до чего-нибудь вредного, в чём и отзвука благородства не будет.

Конечно, «первое правило Легиона» имело и свои отрицательные стороны. К примеру, руководство базы «Роузхилл» прекрасно отдавало себе отчет в том, что, запросив помощь, оно помимо собственно помощи получит грандиозный нагоняй. За то, хотя бы, что из двух коптеров, числящихся за базой, один перманентно пребывал в полуразобранном состоянии, постепенно отдавая более удачливому собрату одну запчасть за другой.

Увы, после того как был принят сигнал бедствия, переданный сгорающим заживо пилотом, замять дело не представлялось возможным, как бы ни настаивал на таком обороте менеджмент «Дистант Констракшн». Не перекрывать же все без изъятия каналы связи? Оставалось только максимально подчистить отчётность до того, как прибудет подкрепление, но уж это-то было для майора Льюиса делом вполне привычным. Не впервой. Хотя времени определённо в обрез.

В случаях, подобных происшествию на планете Гарден, командование Легиона действовало исключительно быстро. Скорость прохождения сообщения по инстанциям и принятия решения заставляла поросячий визг завистливо вздыхать.

И меньше суток спустя над островом Эм-4 завис орбитер поддержки. Одна из его обращенных к планете секций раскрылась как ладонь, выпуская на волю хищных стальных птиц, и на злополучный участок суши обрушился Планетарно-десантный Дивизион.


Понятие «компромисс» в словаре капитана Малькольма Рурка отсутствовало в принципе. Соответственно, даже те из бойцов его роты, которые были знакомы с этим понятием, начисто забывали его значение уже максимум через месяц службы. «Золотому Грифону» клюв, когти и крылья даны не для того, чтобы рассусоливать.

Дивизион всегда пользовался самой элементарной математикой. Кто не спрятался – сам виноват. Кто спрятался – виноват вдвойне, а значит, на орехи получит в квадрате. Ничего сложного, правда?

События развивались по много раз сыгранному сценарию, и рота Рурка высадилась почти без приключений. Правда, какой-то сумасшедший попробовал выстрелить по одному из заходящих на остров десантных катеров. Легкой ракетой с ручного пускача. Оптимист хренов. Возможно, он даже успел пожалеть о своей глупости, но это вряд ли.

Бронированное чудовище, именуемое катером скорее по привычке к простым определениям, заметно отличалось по части размеров и прочности от коптера землегрызов. А уж как оно отличалось от упомянутой скорлупки в том, что касалось боевой мощи!

Короче, катер лишь слегка качнуло. А вот в точку старта ракеты немедленно отправились три её «старших сестры» побыстрее и помощнее. Шутить с наглецами, посмевшими тронуть Легион, не собирался никто.

Так или иначе, улов оказался невелик. Там, куда попали выпущенные с катеров ракеты, образовался небольшой симпатичный кратер, и искать в нём выживших было занятием, как минимум, бессмысленным. Планомерное прочесывание острова, начавшееся от геологического лагеря, принесло в качестве добычи не так уж много.

Штуки четыре прохвостов, отловленных в джунглях, валили вину за нападение на покойного босса. Также было обнаружено некоторое – явно недостаточное – количество трупов легионеров. Чуть больше посторонних покойников разной степени комплектности. И, в качестве довеска, живой мистер Ассенгеймер.

Ободранный, грязный как болотная кочка мужчина, изголодавшийся и перепуганный, был немедленно доставлен к капитану Рурку и выслушан со всем вниманием. И чем больше он говорил – а говорил он много, всплескивая руками и заполошно частя – тем сильнее каменели скулы капитана.

Прибытие на остров… обследование лагеря геологов… нападение… бегство… выделенные в качестве охраны легионеры бросают своего подопечного и скрываются в пещере… скальный выступ, в который попала ракета («Или что-то вроде, я не специалист, да и приглядываться было некогда, я прятался, сэр!») обрушивается, наглухо запечатывая вход и почти с гарантией убивая тех, кто оказался внутри – не самой ракетой, так отсутствием воздуха…

Малькольм Рурк никогда не считал служащую на земле шелупонь достойными уважения профессионалами. Кроме того, огромная груда скальных обломков, громоздящаяся там, куда привел десантников мистер Ассенгеймер, говорила сама за себя. Да, не выполнить приказ и бросить бесполезного, мешающего быстро двигаться штатского – вполне в духе землегрызов. Вот только…

Одна из младших офицеров роты, стоящая непосредственно за спиной Ассенгеймера, обессиленно присевшего на замшелое бревно, поймала взгляд Рурка, и её изумрудно-зеленые глаза выразительно прищурились. Этот человек лгал.


Многочисленные любовники называли Эрнестину Дюпре «кошечкой». Куда менее многочисленные друзья – попросту «Эрни». Врагов у неё не было, во всяком случае, таких, которых стоило принимать всерьёз. Разумеется, без недоброжелателей не обходится ни одна сколько-нибудь успешная карьера, но собака лает – а караван идет.

Что касается противников, то их мнение никого не интересовало. А, кроме того, противникам элементарно не хватало времени не только на то, чтобы назвать её хоть как-то, а даже просто высказаться. Лейтенант Дюпре искренне полагала, что двадцать пуль лучше двадцати слов. И действуют быстрее, и эффект заметнее.

Разумеется, как у почти любого офицера, у Эрнестины Дюпре были подчиненные и начальники. Первые порой за глаза (беззвучно, еле шевеля губами) именовали ее «Стервой». Вслух использовались исключительно «мэм» и «госпожа лейтенант». Последнее обращение оказывалось особенно актуальным, когда лейтенант ловила очередного подчинённого на очередном вранье, а ловила она всегда.

Что касается начальства – взять хоть того же капитана Рурка – то оно считало способность лейтенанта Дюпре чувствовать ложь весьма полезным дополнением к прочим достоинствам хорошего взводного командира.

В данный момент Эрнестина, присевшая к костру с банкой кофе, пребывала в самом скверном расположении духа. Надо было растаскивать завал, но как? Вручную? Это до следующего года возни. Взрывать? Никакого смысла. Живые погибнут, мертвых опознавать замучаешься.

Попытка арендовать оборудование в той же «Дистант Констракшн» закончилась пшиком. Более того, капитан Рурк, вынужденный выполнить настоятельную просьбу мистера Ассенгеймера о личном сопровождении, вчера ближе к ночи прислал сообщение и вовсе несуразное. Дескать, в данный момент юристы компании оформляют эксклюзивное право собственности на остров с целью обустройства на оном – нет, вы только подумайте! – мемориала.

Враньё сочилось из всех щелей, обжигало как концентрированная кислота, но выхода не…

– Мэм, – голос взводного связиста отдался болью в висках, – есть засечка!

– Кто?! – вскочила на ноги Эрнестина. Бурная деятельность по приготовлению завтрака – в предутреннем мраке, ну да им не привыкать – замирала на глазах.

– Дитц. Миль пятнадцать отсюда. Высоко. На плато, наверное.

– Кидай на меня. Ага. Здесь лейтенант Дюпре, Планетарно-десантный Дивизион. Назовитесь.

– Здесь рядовая Дитц, база «Роузхилл», – так хрипят и хватают ртом воздух те, кто пребывает при последнем издыхании. – Личный номер икс 000327681 икс. У вас есть врач?

– В Дивизионе есть всё, – небрежно отозвалась лейтенант Дюпре. На дисплее браслета уже вырисовывался контур местности вокруг засечки. Точно, на горе. – Сколько вас?

– Двое. Я и Тор… то есть, Кристенсен… он без сознания, я его внизу оставила, по пандусу было не втащить…

– Секунду, Дитц. Бросайте всё, ублюдки, по местам! Взлетаем! Дитц, мы тебя видим, не меняй дислокацию, поняла? И кстати, что ещё за пандус?

– Тут база… под скалами, в пещерах… сэр…

– Мэм, – лейтенант Дюпре невольно улыбнулась. Удар по горлу, пропущенный в ранней уличной юности, одарил её хриплым баритоном и на слух в обращении путались все, кто не был в курсе того, что она женщина.

– Мэм, пожалуйста, быстрее, Тор… он…

– Ким, включайся. Дитц, перевожу тебя на нашего медика.

Покидать канал Эрнестина и не подумала. И теперь с мрачным удовлетворением слушала, как прерывающий голос девчонки – снимок она видела и до сих пор недоумевала, как эту рыжульку занесло к землегрызам – сипит:

– Мы сутки… больше… провалялись… этот сучий Ассенгеймер потравил нас, как крыс… Тор до сих пор не пришёл в себя… дышит плохо… совсем… надеюсь, что всё ещё дышит… я отсюда не слышу… ветер шумит… там холодно, а он на камнях лежал… аптечки – хлам… и воды почти не было…

– Спокойно, Дитц, – капрал Ким обладал редкой способностью двумя словами уравновесить почти любого психа. Сработало и сейчас. Кажется.

– Спокойно. Потравил – чем?

То, что сам медик, мягко говоря, недоволен услышанным (сигнал чипа Дитц на таком расстоянии не ловился), выдавали лишь желваки на скулах. Ким, кстати, в отличие от большинства легионеров, прозвищем не обзавелся. Не липли к нему прозвища. Так и остался просто Кимом.

– Сэр… сэр, да?… Сэр, я не знаю… там иероглифы… черный цветок на баллонах… звездочки над лепестками…

– Ясно, – катер уже взлетал. – Жди, мы на подходе. Вот что, Дитц… Дитц? Дитц!!! Лобстер, жми, если они действительно нюхнули «Черного лотоса», то я не…

Подгонять пилота не требовалось. Все без исключения бойцы взвода доверяли чутью своего лейтенанта и опыту медика. И если одна решила, что штафирка (вызвавший неприязнь у всех без исключения) врёт, а другой всполошился…

– Лобстер, – негромко проговорила лейтенант. – Тормознешься над краем. Фифа, бери своих и прыгайте. Темно и тихо, ясно? Я эту Дитц не знаю.

– Мэм, – вклинился медик, – у неё явно нарушены функции дыхания, я поймал чип, он выдаёт черт знает что, надо спе…

– Функции дыхания иногда нарушает приставленный к голове ствол. Так что спешить будем, не торопясь, – отрезала Эрнестина Дюпре, не отрывая глаз от экрана. Она (в общем и целом) верила сказанному девчонкой, но чем лучше прикрыта спина – тем выше продолжительность жизни.

Катер ненадолго завис, и дюжина бойцов канула в черноту тропической ночи, беременной рассветом, но всё никак не решающейся разродиться. Сообщение о благополучном приземлении… ещё пять мучительно долгих минут… вот теперь можно.

– Есть визуальный контакт, – невозмутимо доложил связист. Экраны ожили. – Живой объект – один. Если не считать каких-то сусликов и наших на подходе.

– Свет! – рявкнула лейтенант.

Прожекторы залили крохотное нагорье голубоватым мертвенным сиянием, и в их лучах уставившиеся на дисплеи десантники увидели лежащего ничком человека в легком шлеме наземных сил.

Вот он приподнял голову… оперся на локти… встал на четвереньки, подтягивая конечности друг к другу, собирая тело по частям, как игрушку-самоделку из детского набора для моделирования. Поднялся на колени… на одно колено… вздёрнул себя на ноги даже со стороны болезненным рывком. Пошатнулся, но устоял. Постарался выпрямиться, оправил изодранную куртку, прижал руки к бокам, снова покачнулся… расставил ноги в лохмотьях штанов, пытаясь удержать равновесие… удержал.

Это была худшая стойка «смирно» на памяти лейтенанта Дюпре. Это была лучшая стойка «смирно» на ее памяти.

– Уважаю, – негромко и веско произнес сержант Марек по прозвищу «Скунс», старейший и поголовно чтимый боец взвода. – Уважаю.

– Есть за что, – согласилась Эрнестина. – В «Ящерку», ребятишки. Охранение, не спать! Садись, Лобстер.


Из почти ласкового забытья Лану вырвали свет и звук. Звук появился, кажется, раньше, но одного его не хватило, а вот в сочетании со светом – вполне.

На плоскую вершину горы опускалось что-то огромное, черное, внушающее уважение одним своим видом. Посадочные опоры утвердились на камнях и грозный рык двигателей затих. Свет стал менее ярким – или это её глаза притерпелись, наконец. Многообещающе зевнул откинувшийся слип, и из непроницаемой тьмы чрева Левиафана выкатился старый знакомый – «Василиск».

Лане всего несколько раз, ещё в «Сан-Квентине», довелось посидеть за рычагами управления такого красавца, но даже её скудного опыта хватало, чтобы по достоинству оценить мастерство водителя. Тяжеленный и в сравнении с той же «Саламандрой» не слишком маневренный, сейчас «Василиск» буквально крался, почти беззвучно скользя над землёй.

Из правой передней дверцы остановившейся машины выпрыгнула фигура в тактическом шлеме и полной броне. Силуэт заметно утяжеляли контуры гравиподвеса, но двигался человек так, что будь здесь Конрад Дитц – немедленно поставил бы его в пример дочери.

А потом «Василиск» словно взорвался, выбрасывая из своего нутра всё новых и новых людей. Несколько секунд – и за спиной первого человека образовался ощетинившийся оружием полукруг. Часть стволов была направлена наружу, часть – на Лану. Что ж, обидно, но правильно. С чего бы им ей верить?

Лану пошатывало, однако перед приближающимся офицером – лейтенантский пунктир на левом плече сверкал в свете прожекторов почти нестерпимо – она постаралась стать как можно ровнее. Мышцы спины взвыли, сопротивляясь насилию, а уж подъем руки на предмет отдания чести…

– Мэм, рядовая Дитц, мэм!

Некоторое время офицер стоял (стояла?) неподвижно и молча. В черноте забрала отражался кто-то незнакомый Лане и имевший предельно жалкий вид. Что-то вроде отощавшей дворняжки-пустолайки с фермы Кронбергов, ещё более непрезентабельной по сравнению с красавцем Руди.

Потом руки лейтенанта поднялись, что-то щелкнуло, причмокнуло, и шлем покинул свое законное место, переместившись под мышку. И вот тут-то Лана Дитц испугалась по-настоящему.

Белые – не седые, а именно белые как мел – волосы, брови и ресницы в сочетании с черными стрелами родовых знаков без тени сомнения причисляли лейтенанта Дюпре к строго определенному прайду. Как саму Лану – разноцветные глаза.

Когда дочь Конрада Дитца, будучи старшеклассницей, подрабатывала в «Белом котёнке», манера частенько заглядывавших вояк приветствовать друг друга казалась ей граничащим с выпендрежем позёрством. Но сейчас ладонь правой руки сама собой сжалась в кулак и стукнула по левому плечу. Голова склонилась, подбородок уперся в грудь, насколько позволил шлем:

– Рри Зель-Ройт!

– Рри Зель-Гар! – пророкотала лейтенант Дюпре и вдруг оказалась совсем рядом. – Эй-эй, не падай! Ким!!!


Между жалостью и сочувствием есть существенная разница. Принято считать, что жалость унижает. Поэтому лейтенант Дюпре никогда никого не жалела. Убить – никаких проблем, работа у неё такая, но унижать? Дурной тон.

И когда лейтенант поймала себя на том, что, кажется, начинает жалеть Лану Дитц, она самым решительным образом приказала себе не дурить. Девчонка не заслужила жалости. Жалость для слабых. А тем сильным, которых жернова обстоятельств попытались перемолоть, да так и завязли, не справившись с задачей, полагаются сочувствие и помощь. Иногда ещё – хороший увесистый нокаут, чтобы не мешали помогать. В случае Дитц последний пункт был весьма актуален.

Сначала она самым тривиальным образом отрубилась. Ну, это-то понятно: задачу выполнила, помощи дождалась – вот сознание и сделало ручкой. Сложности начались через минуту. Ким, на свою голову почти мгновенно выдернувший девчонку из отключки, столкнулся с отчаянным сопротивлением. Она отпихивала руки медика. Выворачивалась. Требовала бросить её и спасать того парня, Кристенсена. Порывалась куда-то бежать. Мягкие увещевания врача вдребезги разбивались об идею-фикс, полностью завладевшую пациенткой.

– Дитц! – рявкнула Эрнестина, у которой пока хватало забот и без вздорной девчонки. Надо разведчиков послать, наладить освещение и связь под землей, а тут возись ещё с этой! – Сама будешь смирно лежать, или парней кликнуть?

Секунду спустя она прокляла свой язык – такая смесь ненависти и застарелой боли соткалась на измученном лице. Последняя фраза явно была построена неудачно, задев в душе сжавшейся пацанки какие-то струны, которые задевать не следовало.

И без того узкие глаза Кима превратились в брызжущие осуждением щелочки. В силу своей квалификации и положения в подразделении медик обладал определенными привилегиями. И сейчас ясно давал понять командиру взвода, что она… эээ… не очень умная женщина.

– Тихо! Тихо, я сказала! Я Кима в неизвестность не пущу, сейчас ребята там посмотрят, что к чему… посмотрят, говорю, и он пойдет, а пока с тобой разберётся. И не гляди, что он не мрин, мы в Дивизионе не по происхождению делимся, а по способностям. Ну, вот и умничка. Ким, работай.

В сущности, после отдачи необходимых приказов Эрнестина была полностью свободна. Мальчики и девочки всё сделают и без неё. А пока можно помочь врачу. К примеру, поить его пациентку, обезвоживание налицо безо всяких диагнозов.

– Подвесы… – прокаркала Дитц, отрываясь от поднесенной к губам фляги. – У вас есть подвесы… там пандус длинный, спускаться долго… надо прыгать… на шесть… потом лево два… потом пять… внизу всё заставлено, а так сразу на месте…

Предельно четкая инструкция весьма заинтересовала лейтенанта Дюпре.

– Имеешь опыт?

– Я прыгала в Либертании… и на крыле летала, на Маунт-Кост.

– Ого! – вполне искренне восхитилась Эрнестина, снова приближая флягу. – Высоко забиралась?

– До Кривого Носа, – последовал ответ после нескольких глотков.

Командир десантников мысленно поежилась. Маунт-Кост с её ветрами и так-то полный экстрим, а уж Кривой Нос… нет, сейчас Эрни Дюпре на хорошем (желательно – десантном) крыле прыгнула бы оттуда без проблем, хотя и без удовольствия, но эта…

– И не страшно тебе было?

– Мэм, – кажется, эта гримаса означала усмешку. Хрипа в голосе, однако, поубавилось, – мне было восемь. Выросла в тридцати милях от Лазарева. На ферме. И вдруг полетела, как птица! Представляете, как это было круто?!

Ну да, в восемь – пожалуй. Когда ты подросток из фермерской глуши, всё что круто – то не страшно. Подростки вообще бессмертны, если кто не в курсе. Вот ведь… кто ж тебя, сумасшедшую, в восемь лет пустил на Маунт-Кост, да ещё и с крылом?

Лейтенант отвлеклась от размышлений, по знаку Кима придала Дитц сидячее положение и не без удовольствия вслушалась в то, что негромко бубнит врач. Экспрессивная тирада состояла в основном из глаголов, причастий и местоимений. Существительное он употребил только одно – «пассатижи». И это было хорошо. В действительно скверных случаях Ким работал молча, не отвлекаясь на брань.

– Ну, вот и всё, – три минуты спустя проворчал медик, прерывая ставший уже совсем мирным разговор. – Сейчас я тебе еще капельницу налажу, и хватит пока. Остальное в стационаре. Ты в курсе, кстати, что у тебя треснуло два ребра?

– Два? Я думала, одно…

– Ты, по-моему, вообще не думала. Мэм, братва говорит – внизу всё в норме, там только мужик на чем-то вроде носилок. Живой, живой, лежи ты спокойно! Так что я пошел, гидравлику они успели вскрыть и люк откатили полностью.

Дюпре уже получила сходную информацию, вероятно, более полную и четкую, чем медик. Но и более сухую, несомненно. Интересно, что Скунс сказал Киму? Ладно, сейчас гораздо интереснее, что скажет Дитц. Детальный допрос будет позже, и пусть этим капитан занимается, а мы пока просто поговорим.

Кстати, по какому поводу такая удовлетворенная мордочка? А, разумеется: хлопок направляющего патрона, шесть секунд, хлопок, две секунды, хлопок, пять секунд, взвизг свободного спуска… ну молодец, молодец, всё правильно сказала!

– Слушай, а чего ты Кристенсена в темноте оставила? Я-то думала, фонарь у него, так Скунс говорит – нет там никакого фонаря… и у тебя нет.

– Сдох фонарь, – устало пробормотала Дитц. – Я его бросила где-то по дороге, волокуша и так тяжелая была.

– Эээ… – девчонка не врала, но, кажется, поехала крышей. Обидно. – Он же на десять суток рассчитан при максимальной мощности. Ты ничего не путаешь?

– А он и сейчас, должно быть, полный заряд показывает. Смешно, мэм: заряд полный – а света нет. Аптечки просрочены, пайки тоже, комбезы не греют. И запасных магазинов не было. А я ведь просила. Так интендант, сука жирная… простите…

– Ничего, я привычная. Продолжай.

– В общем, велел брать, что дают, и не умничать. Нам бы хоть по одной запаске на человека, мы б отбились… не было запасок. И гранат не было. Ни хрена у нас не было.

Высказать свое отношение к полученной информации лейтенант Дюпре не успела: пришёл вызов от капитана Рурка. Разумеется, об обнаружении как минимум одного легионера из числа считавшихся пропавшими без вести ему доложили, и теперь он, должно быть, жаждал подробностей.

Оказалось – нет. Капитан, скрежещущий зубами так, что было слышно даже через коммуникатор, приказал сворачивать «прыжки и гримасы»: компания «Дистант Констракшн» оформила права собственности на остров Эм-4.

– Сворачиваться? Сэр, мы свернемся, конечно, но рядовая Дитц такие интересные вещи рассказывает… и местечко не из простых… секунду. Дитц, компания-наниматель застолбила этот островок в собственность и…

– Когда? – Дитц, до сих пор спокойно лежавшая в спальнике с подогревом, снаружи была только перевязанная рука со вставленным в сгиб локтя катетером, села так резко, словно была куклой-неваляшкой. – Когда застолбила?

– Только что. С сегодняшнего дня.

И тут Дитц заорала так, что лейтенант отшатнулась, а все окружающие, побросав текущие дела, уставились на брызжущую слюной девчонку:

– Хрен им! Хрен в глотку, чтоб голова не болталась! Всё здесь!.. – она выпростала из спальника вторую забинтованную руку и принялась лупить ладонью по браслету. – Он у парней коммуникаторы спёр, а до меня не добрался! Всё здесь! Это наше, понятно?! Наше, Легиона, «право первого ступившего», ясно вам?! Я сразу сделала официальную запись, сразу!.. а он нам по миллиону галэнов на нос обещал, говорил, что с командованием базы договорится… всё здесь, не дайте этой гниде…

– Вы всё слышали, сэр? – невозмутимо поинтересовалась лейтенант Дюпре.

– Я вылетаю, – так же хладнокровно отозвался капитан, в отсутствие посторонних именовавший Эрнестину Дюпре просто Эрни. До «кошечки» дело не дошло, да оно и к лучшему, пожалуй. – Возьми у неё – официально! – копию записей регистратора. Не расспрашивай особо, я сам. На «Роузхилл» сообщили?

– Никак нет, сэр.

– Вот и молодцы, и не надо пока. Я тоже никому ничего. Жди, сейчас прилечу и будем разбираться.


Как ни мала была плоская вершина горы, для двух катеров места хватило с лихвой. Капитан выбрался на воздух и с удовольствием огляделся. Услада глаз командира: все при деле.

Ким, медик Эрни, под натянутым тентом возится с кем-то, кого за его широкой спиной почти не видно, даже головы не повернул. Из квадратного отверстия в земле льется свет, яркий даже днём. Бойцы снуют, как муравьи, исчезая внизу и появляясь снова. Неподалеку свалена гора чего-то непонятного, должно быть, добытых образцов. Подошедшая Эрни олицетворяет неприветливую радость подчинённого, который наконец-то может сбросить дурно пахнущую ситуацию на плечи начальства.

– Докладываю, сэр. Копия записей регистратора Дитц получена. Девчонка не врёт – в отличие от Ассенгеймера. Начали обследовать базу. Чья – непонятно, но, думаю, выясним рано или поздно. Скунс повёл своих по маршруту Дитц. Тот ещё маршрут, осмелюсь заметить. Пандус весь в крови, да и в пещерах…

– Принято. Что наши найдёныши?

– Так себе. Ким, сюда.

Подошедший врач озабоченно хмурился.

– Кристенсен – обезвоживание, отравление опиатами, переохлаждение, пневмония, застужены почки, не исключён простатит. Дитц – то же самое, минус пневмония и почки, ну и… она женщина, всё-таки… плюс два треснувших ребра и колоссальное нервное и физическое истощение. Выжата досуха. «Черный Лотос» – не шутки, хорошо хоть дозы конкретно ей не хватило. Она мрина, что и спасло, обычный человек так там и остался бы. Но всё равно… этого здоровилу, на самодельной волокуше, почти девять миль… а потом ещё пандус, пусть и без груза… в темноте, без еды, без воды, без тепла, без медикаментов…

– Почему – без?

– Сэр, – поджала губы лейтенант Дюпре, – я сроду такой экипировки не видела. Фонарь Дитц нашли и принесли. Полюбуйтесь.

– И что? Фонарь как фонарь.

– А вы его включите.

Капитан Рурк, поднеся к линзе затянутую в перчатку ладонь, нажал на переключатель. Ещё раз. Ещё. Посмотрел на индикатор. Нахмурился. Снова нажал.

– Любопытно.

– Дитц говорит – они все такие были. Похоже на то: фонари погибших светят еле-еле при всё том же «полном» заряде. Остатки аптечки обнаружили в её ранце и сравнили с теми, что были у погибших на поверхности. Они идентичны и абсолютно бесполезны, если не считать перевязочных пакетов. У Кима нет слов. У меня тоже. Из комбезов выдраны источники энергии. Аккуратно так выдраны, сразу и не заметишь. Интендантишка – кстати, я пообещала Дитц, что он её и только её – распродал, похоже, всё, что мог.

– Зря пообещали, лейтенант, – невесело усмехнулся Рурк. – Тут трибунал разбираться будет. Впрочем, я вас не виню, рядовую Дитц требовалось успокоить. Она в сознании?

– Так точно, – кивнул врач. – Я ввел релаксанты, но голова у нее работает. Даже лучше, чем следует, никак не уймётся. А больше нельзя, от девчонки половина осталась. В лучшем случае.

– Ну что ж… проводите меня, буду знакомиться.


Капитан Рурк любил побалагурить. Кроме того, он искренне считал, что некоторое количество веселого пустозвонства хорошо действует на объект вне зависимости от его, объекта, принадлежности. Если объект друг, это его поддержит. Если враг – напугает. Да и слегка расслабить девчонку перед предстоящим допросом не помешает.

– Так-так-так! – начал он, приближаясь к тенту. Мрина услышит, без вариантов, к потрясающему воображение слуху «своих» котов капитан уже привык. – А вот мне сказали, что тут есть кошка! Рыжая, хорошенькая… и почему-то до сих пор не моя! Непорядок…

Он осекся. Лицо лежащей девушки было похоже на снимок из личного дела в той же степени, что посмертная маска человека, убитого долгой болезнью – на живой и здоровый оригинал. Впрочем, лицо мужчины в спальнике по соседству даже на посмертную маску не тянуло.

– Эти землегрызы что, совсем шизанулись? Уже детей нанимают в Легион?

– Мне восемнадцать! – огрызнулась себе под нос рядовая.

– Восемнадцать чего? Килограммов веса?! Ч-черт…

– Рядовая Дитц прекрасно выглядит, – тихо сказал неслышно подошедший Ким. – Уже – прекрасно.

– Понятно, – кивнул ротный. Схему ведения допроса явно следовало пересмотреть. – Здравствуй, Дитц. Я – капитан Малькольм Рурк, командир этих бандитов. Лежи. Ким, можно подложить ей что-то под голову и плечи? Для удобства разговора? Спасибо. Ну что ж, рассказывай.

– С какого момента, сэр? – тихо, но вполне ясно спросила Дитц.

– Ну, допустим, с того, как вы получили приказ спасать мистера Ассенгеймера.

Записи записями, и часть он просмотрел по дороге сюда, но личное впечатление самое точное. Записи мысли не читают и в мотивах действий не разбираются, есть у них такой недостаток.

Должно быть, девчонка хотела высказаться, а Эрни, выполняя приказ, не дала ей такой возможности. И сейчас слова били фонтаном.

Лана Дитц заговаривалась. Перескакивала с пятого на десятое. Углублялась в подробности, но тут же обрывала себя, возвращаясь к главному. Дисциплинка, однако… кто ж тебя муштровал, такую красивую?!

Мрина, чьим-то попущением занесенная к землегрызам, то почти кричала, то шептала. В какой-то момент капитану Рурку стало холодно, и ни поднявшееся солнце Гардена, разогнавшее тучи и принявшееся всерьёз припекать, ни прекрасно работающий комбинезон ничего не могли с этим поделать. Кто-то ответит за всё, о чем говорит эта девочка. Ответит, никуда не денется, по полной схеме ответит, или он не Малькольм Рурк.

– Вот, значит, как, – протянул командир роты, когда фонтан иссяк. – А господин Ассенгеймер, не поверишь, заявляет, что вы его бросили…

Секунду спустя он получил ещё одно подтверждение собственной уверенности в том, что умирать не имеет никакого смысла. В данном конкретном случае отсутствие смысла определялось скукой. Бывалого десантника после смерти теперь уж точно не ожидало ничего интересного.

В сущности, не религиозный, но глубоко верующий человек, Малькольм Рурк прекрасно отдавал себе отчёт в том, что по завершении земного существования встреча с Богом ему не светит. Профессия не та. Что же до Дьявола – его, севшего и расстегнувшего спальник для пущего удобства, капитан видел перед собой прямо сейчас.

Дьявол сидел очень прямо, словно проглотил шомпол. Там, где сцепленные в замок пальцы Дьявола прокололи свободную от бинтов кожу рук обломками грязных ногтей, выступили капельки крови. В лице Дьявола ничего не осталось ни от человека, ни даже от кошки. Лица, впрочем, тоже не было. Наличествовала лишь кошмарная морда. Разноцветные глаза Дьявола полыхали двумя сверхновыми. И голос, шипящий, рычащий, с трудом прокладывающий себе путь через окаменевшее горло и стянутые в потрескавшуюся нитку губы, тоже не имел ничего общего с посюсторонними существами:

– Бррррросссссили?! Ззззззззначччччччит, брррросссссили… пасссссскуда!

Это было жутко. Взаправду, без дураков.

И вдруг все закончилось.

– Я дура, сэр, – худая, измученная, несчастная девчонка ежилась и не рисковала поднять голову, пристально изучая застёжку спальника. – Наивная дура. Что мне стоило промолчать?! Это ведь я их убила. Сама Свистку нож в руки вложила, а Ассенгеймеру – баллон. Придержи я язык, и мы бы все благополучно выбрались, а там уж этого гада можно было скрутить… делов-то! Нет, выступила.

Рурк помедлил, подбирая слова. К Лане Дитц у него вопросов по упомянутому поводу не имелось. Вопросы были к Кристенсену, но он валялся без сознания. К сожалению капитана и к счастью для себя.

Какой ты, к черту, старший в паре, если – да, наивная! Но и храбрая тоже, всем бы так! – девчушка вообще успела открыть рот?! Трое более опытных, куда дольше отслуживших мужиков в команде, а говорила эта мелочь! Допустим, Нельсон, по всему судя, тот еще фрукт… был. Но вы-то с Варгасом куда смотрели?! Или Варгас колебался, а ты под ученицу уже прогнулся и сам не заметил, как? Оно конечно, под такой прогнуться, небось, одно удовольствие… чёрт, что-то его не туда понесло.

– Верно, наивная. Но не дура. Наивная – ещё не значит глупая. Все мы сначала не имеем опыта, а потом он приходит. Иногда – с чужой кровью, иногда – с собственной. Ты сказала то, что должна была сказать. Просто неправильно выбрала время. Такое случается. Со всеми. Ты пока отдохни, а мы… секунду… – капитан поднял палец, призывая к тишине, и прислушался к тому, что звучало сейчас в кольце коммуникатора.

– У нас гости.

Быстро сориентировались, однако. Ну что ж, после такого утра погавкаться – самое милое дело.

Глава 11

Катер скользил над океаном. Один катер. Два других остались на острове в качестве ненавязчивого напоминания компании «Дистант Констракшн» о том, что решено ещё далеко не всё. А то её представители, примчавшиеся как раз туда, где расположились подчиненные капитана Рурка, уж больно нагличали поначалу. И то им не так, и это не этак.

Почему Легион до сих пор не покинул чужую территорию? Что делают его бойцы с не принадлежащей им собственностью? Кто позволил?! Как посмели?!

Пришлось предъявить им Дитц и Кристенсена и мягко намекнуть, что оформленное несколько часов назад право на остров (особенно ввиду по-прежнему висящего над островом орбитера) компания может засунуть в… графу «Убытки», скажем так.

Естественно, не прошло и получаса, как поступил вызов от майора Льюиса. Пребывающий на грани истерики командующий базой «Роузхилл» требовал немедленно доставить его подчиненных в расположение. В самом требовании не было ничего необычного, но лейтенанту Дюпре совершенно не понравился тон землегрыза. И теперь она с тщательно скрываемым нетерпением ждала, когда Скунс закончит думать.

Сержант Марек, получивший свою кличку за широкую черную полосу четко посередине серебристо-белого ежика уставной стрижки, не первый год оставался загадкой для Эрнестины. Разумеется, ей и в голову не приходило спрашивать, в какой области этот занятный тип подвизался на гражданке. Но кое-какие выводы напрашивались сами собой.

Чего стоило, к примеру, блестящее умение Скунса найти нестыковки в самой безупречной логике и слабые места в абсолютно непрошибаемой позиции. Лейтенант ничуть не удивилась бы, скажи ей кто, что в «мирные» обязанности Яна Марека входило устройство «чёрного дня» отдельным личностям и целым их группам. Не исключено, что именно это и стало причиной его визита в контору вербовщика. Личности и группы, случается, обижаются со страшной силой.

Разумеется, поставленные на службу взводу, способности сержанта приносили немало пользы. Главным образом тем, что позволяли избегать ям и ловушек, которые время от времени встречаются на любом пути. И теперешняя его задумчивость беспокоила Эрнестину Дюпре куда больше, чем даже собственные смутные подозрения.


– Разрешите, мэм?

– Присаживайся, Ян. До чего додумался?

– Тухлые дела, мэм.

Эрнестина мысленно досчитала до десяти.

– Ты мне не «мэмкай», ты излагай.

Сержант Марек был заметно старше лейтенанта Дюпре, но роль своего в доску парня и преданного служаки играл столь безукоризненно, что разница в возрасте совершенно не ощущалась.

– У командования «Роузхилла» имеются большие проблемы…

– Удивил! – фыркнула Эрнестина.

– … и хороший, хотя и грязный, способ их разрешить.

Лейтенант села ровнее и разом посерьёзнела.

– Не тяни резину, сержант. Конкретнее.

– Во-первых, все эти комбезы, фонари, аптечки и так далее. Собственно, здесь сложностей не предвидится: всплеснуть руками, закатить глаза и с полным праведного гнева воплем «Каков негодяй!» слить ворюгу-интенданта. Но есть ещё и во-вторых.

– А именно? – у Эрни вдруг появилось на редкость нехорошее предчувствие.

– Меня настораживает кое-что из того, что сказала Дитц. Сам я не слышал, но ребята говорят, что Ассенгеймер предложил ей и остальным по миллиону галэнов на нос за молчание.

– И что?

– А то, что этот поганец врёт, как дышит, но вдруг… Вдруг, упомянув о своей способности договориться с руководством базы по поводу записей регистраторов, он сказал правду? Что, если эти умники в деле? И в доле? Хищения в службе снабжения дело неприятное, но не слишком. Потому что привычное. А тут совсем другой уровень вырисовывается. Та еще бомба. И запал к ней – Дитц, и даже не столько она сама, сколько её коммуникатор. Уберите запал, и бомба не взорвется.

Лейтенант покосилась через плечо туда, где из-за кормы «Василиска» выглядывал краешек носилок, на которых лежала Дитц. Глаза девушки были закрыты, дышала она ровно, веки не дрожали, но почему-то Эрнестина не сомневалась, что рыжая оторва все слышит.

– И как они могут убрать это «запал», Ян? Как бы ТЫ это сделал?

– Дискредитировал бы Дитц и её регистратор.

– Хм… а смысл? У нас есть копии.

– Мэм, любой суд, хоть трибунал, хоть гражданская разбираловка, принимает в качестве доказательств только оригинальную запись на оригинальном носителе. Стоит оригиналу потеряться, или возникает хоть тень сомнения в подлинности – и ваша копия не будет стоить даже того места, которое занимает на кристалле.

– Допустим. Хорошо, со смыслом мы разобрались, но остается вопрос «как?».

Скунс потёр виски, то ли снимая усталость, то ли стараясь как можно незаметнее пожалеть тупицу-командира.

– Да легко. Внутреннее расследование. Его обязательно назначат, не могут не назначить, так? В ходе расследования Дитц обвинят – или даже заподозрят, неважно – в какой-нибудь хрени. К примеру, в небрежении долгом. Ассенгеймер же заявил, что его бросили. Сюда, кстати, и дезертирство приплести недолго. Я бы ещё добавил убийство тех двоих, для комплекта.

Со стороны носилок послышался какой-то звук, но когда лейтенант повернула голову, ее глазам предстало лицо безмятежно спящего человека.

– Девчонку заключают под стражу, коммуникатор отбирают – арестанту связь не положена. Ну а дальше совсем просто. Вмешательство в записи регистратора или даже просто заметные следы попытки такого вмешательства. Больше ничего не потребуется. Рядовую к стенке, все в ужасе – какую змею пригрели на груди! Осадочек останется, конечно. Но когда серебряные ложечки лежат в нужном кармане, кому какое дело до таких мелочей? Деньги не пахнут. Да, и этого парня, Кристенсена, я бы тоже нейтрализовал. В лазарете это сделать легче лёгкого.

Теперь Эрнестина, уже не скрываясь, развернулась в сторону носилок.

– Всё поняла? Не придуривайся, я знаю, что ты не спишь.

– Поняла, – голос Дитц, как с удовлетворением отметила Дюпре, был спокоен. Правда, лейтенант ради сохранения собственных нервов даже думать не хотела, чего стоит девчонке это спокойствие. – Мэм, Тор… вы сумеете его защитить?

– Разберемся. Ты бы о себе подумала.

– А что, имеются варианты натянуть этих крыс по самое дальше некуда?

– Наш человек, – одобрительно усмехнулся Скунс. – Как ты посмотришь на то, что мы заменим твой коммуникатор? Официально, разумеется, под запись со свидетелями?

Девчонка приподнялась на локте и воззрилась на сержанта с совершенно неуместным в создавшейся ситуации ехидным интересом:

– Сейчас вы скажете мне, что у вас есть запасная «десятка»…

– «Десятки» нет. Но есть «восьмерка». Моя собственная любимая старушенция, цени!

Фырканье Дитц было более чем красноречивым. Ей-то принадлежала как раз «десятка». Лично ей, а не Легиону. Впрочем, сержант не видел повода для зависти.

– Сразу на вид не отличат, а потом шуметь вряд ли посмеют. Да и время выиграем. Так что?


Лейтенант Дюпре повидала за время службы в Легионе немало гнусных местечек, но база «Роузхилл» уверенно боролась если не за первое место, то уж за призовое – наверняка.

Чего только стоила сплошная крыша над проходами между зданиями. Плац накрывал купол – сработанный из дешёвого, а потому заметно помутневшего пластика.

Монолитные стены, колючая проволока… излучатели на вышках… местный «внутренний» контингент до усрачки боялся местного «внешнего» контингента, тут двух мнений быть не могло. В общем, садиться пришлось снаружи периметра. А там и встречающие подоспели. Век бы не видеть этих рож – если, конечно, удастся рассмотреть рожи под респираторами.

Впрочем, вряд ли они стоят того, чтобы их рассматривать. Взять, хотя бы этого узкоплечего, отрастившего изрядное брюшко капитанишку в непроницаемо-черных очках.

– Капитан Паркер, внутренняя безопасность. У меня имеется приказ об аресте Кристенсена и Дитц.

Чтоб тебе пусто было, Скунс! Опять ты прав…

– Лейтенант Дюпре. В настоящий момент рядовой Кристенсен пребывает в коме.

О том, что кома искусственная, медикаментозная, организованная Кимом, упоминать явно не стоит.

– Он нуждается в постоянном стационарном наблюдении.

– Что ж, мы пока никуда не спешим. А Дитц?

– Здесь, – раздалось за спиной Дюпре.

Ну и когда, а главное – зачем! – ты слезла с носилок? Ещё и без респиратора.

– Мисс Дитц, вы арестованы. Сдайте оружие и средства связи.

– Мое оружие осталось на острове Эм-4, сэр.

В руках «внутряка» материализовался планшет.

– Утрата личного оружия? Так и запишем. Впрочем, это такая мелочь в сравнении с основными обвинениями… взять!

Коммуникатор был немедленно снят и передан Паркеру. И, что характерно, ни один из «принимающих» болванов не обратил внимания на отсутствие потертостей на браслете, характерных для того, кто полз по пещерам. Землегрызы, что с них взять! А вот наручники…

– Это обязательно… сэр?

Существенная пауза перед «почтительным» обращением была то ли не замечена, то ли проигнорирована. Поза «внутряка» оставалась такой же высокомерной. Выражения глаз за очками было не разобрать. Эрнестина решила сделать ещё одну попытку:

– Рядовая Дитц не оказывает сопротивления и…

– МИСС Дитц обвиняется в небрежении долгом, дезертирстве и убийстве рядового Нельсона и рядового Варгаса.

Сукин ты сын, сержант. Полезный, но сукин. Без вариантов.

– Эээ… сэр… – лейтенант Дюпре сознательно повысила голос. «Солдатский телеграф» – весьма полезная штука. – Я вот тут подумала… РЯДОВАЯ Дитц очень нравится моим ребятам. А ваша база не нравится вовсе. Вы бы это… поаккуратнее.

– Вы мне угрожаете, ЛЕЙТЕНАНТ?

– Ни в коем случае. Просто размышляю вслух.

Спины удалявшихся конвоиров чуть заметно вздрогнули. В отличие от заносчивого кретина они понимали, чего стоят в устах командира взвода десантуры такого рода «размышления».

– Размышляйте про себя, лейтенант.

Надо же, какой ты храбрый. А голос-то посипывает, вот-вот «петуха» даст.

– Как скажете, сэр.

– Доставьте Кристенсена в лазарет и можете быть свободны.

– Мой медик присмотрит за Кристенсеном. Понадобилось серьезное вмешательство, чтобы сохранить ему жизнь, а теперь речь идет о здоровье.

Проклятые респираторы, ничего-то через них не разглядишь. Но почему-то Эрнестине показалось, что капитан Паркер улыбнулся. Противной такой улыбочкой мелкой сошки, дорвавшейся до власти.

– Полагаю, что здоровье ему уже не пригодится. Не доживет до трибунала – ему же лучше. Короче, лейтенант. Никаких медиков. Вообще никого. Мне ваши дуболомы на базе не нужны. Все ясно?

А вот это уже была наглость, граничащая с беспределом. Внутряков не слишком жаловали, и этот конкретный клоун, раздувшийся от сознания собственной значимости, служил яркой иллюстрацией того, почему. Капитан самым беспардонным образом зарывался, не понимая, похоже, что нарывается.

– Сэр, следует ли мне подать рапорт о том, что бойцов Легиона не пускают на принадлежащую Легиону базу и препятствуют им в исполнении служебных обязанностей?

Ну же, ну! Последний намек, придурок!

– Гм… думаю, не стоит. Проходите, лейтенант. Но за поведение ваших людей отвечаете вы.

– Разумеется, – оскалилась Эрнестина Дюпре. Забрало шлема было опущено, звук передавался через внешний динамик, но Паркер, должно быть, почувствовал этот оскал, потому что сделал полшага назад. – Я отвечаю. Но, что характерно, не перед вами. Вперед, ребята.

Теперь следовало связаться с Рурком, который, уж наверное, не обрадуется развитию событий. Так и оказалось.

– Эрни, – тихо, проникновенно проговорил капитан, выслушав доклад. Коммуникаторы были переведены в режим конфиденциальности. – А что, перехватить Дитц ты не догадалась? Вроде она и тебе понравилась, и остальным, и во взводе у тебя некомплект после увольнения Кнута, Конфетки и Вепря…

«Перехватом» на жаргоне Легиона называлась ситуация, когда командир одного подразделения предлагал бойцу другого перейти к нему. В случае согласия бойца мнения его командира, мгновенно ставшего «бывшим», никто не спрашивал, что создавало здоровую (а иногда не очень) конкуренцию между частями. В данном конкретном случае перехват Дитц обеспечил бы Эрнестине, как действующему командиру, возможность активно участвовать во всех процедурах.

– Крысий хвост… – выругалась лейтенант. – Вот ведь идиотка-то! Мальк, я…

– Замоталась, понимаю. Ладно, мы ещё посмотрим, кто кого. Они тут выпендриваются? У меня тоже найдется способ выпендриться. Хороший такой способ. Надежный. Называется «Старик». Код «Комета».


У возраста, который на гражданке именуют «почтенным», есть как свои преимущества, так и свои недостатки. К числу первых относятся колоссальный опыт по части выживания и умение оценить ситуацию со всех сторон. Иногда ещё высокие чины, хотя они вовсе необязательно вытекают из возраста, тут уж зависит от того, кому как повезёт. И что, собственно, считать везением.

Недостатков больше.

К примеру, с друзьями ты встречаешься всё реже и, как правило, на их похоронах. И даже просто тех, кто имеет право бесцеремонно обратиться к тебе «Иншалла», раз, два, и обчёлся. Все они заняты не меньше твоего, по пустякам беспокоить не станешь, так что прозвище, данное ещё на заре карьеры, нечасто ласкает ухо, утомленное почтительно-формальным гарканьем. Зато приходится со всей тщательностью делать вид, что ни разу не слышал, как тебя за глаза – хорошо, хоть так! – именуют «Стариком».

Порой доходит до того, что ты уже и с врагами рад встретиться, но и их осталось до обидного мало. Более того, на похороны врагов тебя даже не приглашают. С одной стороны это вполне естественно, с другой же – совсем пообщаться не с кем. Кроме того, упоминавшийся уже опыт не оставляет никакого места для приятных заблуждений – и это именно тогда, когда ценны любые положительные эмоции.

А хуже всего отпуска. Не потому даже, что ум и тело, привыкшие к постоянной напряженной занятости, впадают в растерянность и тут же начинают барахлить. Забывчивость, ноющие суставы… что там может ныть, своих уже почти не осталось!

Просто с годами во время отпуска вокруг тебя оказывается всё меньше женщин, подпадающих под определение «прелесть, какая глупенькая». А «ужас, каких дур» все больше и, в конце концов, остаются только они. Самое скверное, когда дура заводит разговор, которой, как ей кажется, должен продемонстрировать её интеллект. Уж лучше бы молчала, глядишь, сошла бы за умную…

Нет, это невыносимо! Что, Легион всех без исключения умниц вобрал в себя, никого шпакам не оставил? Ну, хотя бы на развод?

От невеселых размышлений генерала Махмуда Саиди, командующего Планетарно-десантным Дивизионом, отвлек входящий вызов. И не просто вызов, а вызов по коду «Комета».

Совсем молодым человеком Саиди услышал изречение «Армией командую я и сержант!»[8], и решил взять его на вооружение. Сержант – не сержант, но любой командир подразделения, начиная с уровня взвода, имел право обратиться к командующему напрямую, минуя промежуточные инстанции.

Правом этим, к слову сказать, офицеры Дивизиона пользовались не слишком часто – у генерала Саиди были весьма жёсткие представления о первоочередности и неотложности. Однако сейчас генерал так скучал, что готов был начать разбираться с чем угодно, вплоть до нехватки на складах сержантских лычек.

– Извини, свет моих очей! Служба! – и, создав пузырь отражающего поля вокруг головы: – Здесь Саиди!

– Мой генерал! Капитан Рурк!

– Докладывайте.

Пять минут спустя – хороший парень, умеет быть кратким и ёмким! – у Саиди не болел ни один сустав. Скука исчезла ещё раньше. Наполненная смыслом и необходимостью действовать максимально быстро, жизнь была прекрасна.

– Рурк, держите руку на пульсе. Понадобится – отрывайте всё, что подвернётся. Вместе с пульсом. Под мою ответственность. Я вылетаю.

Строго говоря, в личном присутствии генерала не было ни малейшей надобности. Подчинённых – толковых, инициативных, хватких – более чем достаточно. Но раз уж подвернулась возможность прервать растреклятый отпуск – так тому и быть. Иншалла!

Вызов дежурному офицеру «Баязета»: стартуем по готовности, цель – Гарден. Милый (и дорогой, разумеется) пустячок спутнице. Багаж можно просто бросить. Да и сколько там того багажа!

Зато без сеанса связи с командующим наземными силами не обойтись, и это просто здорово.

– Привет, Вилли Винки! Как сам?

На внутренней стороне поля проявилось полупрозрачная физиономия, увенчанная блестящей лысиной и тут же расплывшаяся в улыбке.

– Какие люди! Иншалла! Ты ж, вроде, в отпуске?

– Да так, возникла пара заусенцев. Что ты можешь мне рассказать про базу «Роузхилл» на планете Гарден?

Вильгельма Винкеля по прозвищу «Вилли Винки» (пробовали «Крошку»[9] прицепить, да уж больно параметры объекта неподходящие) сам вопрос не удивил ни капельки. О том, что на Гардене потребовалось вмешательство Дивизиона, он, разумеется, знал. Другое дело, что отвечать не слишком-то приятно. А придется. Винкель устало скривился, словно в рот ему попало что-то кислое и, пожалуй, тухлое:

– Дыра.

– А конкретнее?

– Просто – дыра. Неудачники, неумехи, засранцы. Иногда ещё ссыльные, на предмет убрать с глаз долой, пока не устаканится. Да вот ещё несколько месяцев назад один наш с тобой общий внезапно появляющийся знакомый отправил туда свою протеже. Как я понял, на предмет слегка промариновать перед окончательной обжаркой. Не поленился, лично ко мне пришёл.

Саиди задумчиво покивал. Означенный знакомый определенно обладал стилем, хотя и довольно своеобразным.

– Промариновать, говоришь?

– Ну да. Дескать, сможет проявить себя там – проявит где угодно.

– А фамилия протеже, случаем, не Дитц?

Казалось, все морщины на лице Винкеля передислоцировались на лоб – так широко он раскрыл начавшие с возрастом выцветать глаза.

– Откуда ты…

– Она под трибуналом. Не думаю, что именно этого проявления ждал Нат. Короче, Вилли.

Коридор, словно сам стелящийся под ноги, уже вывел Саиди к причальному блоку богатого и надоевшего до зевоты орбитального развлекательного комплекса. Впереди маячил шлюз и несколько крепких мужчин и женщин, вытянувшихся при виде командующего в струнку.

– Ты очень удивишься, если я скажу, что, похоже, тамошний командир, майор Льюис – коррумпированная мразь?

– Вообще не удивлюсь, – вздохнул Винкель. – Что ты собираешься делать, Махмуд?

– Предпринять расследование уровнем повыше того бардака, который творится на «Роузхилле» сейчас. Что расследовать, там хватает, материалы ты получишь немедленно по завершении разговора. Своих раздолбаев я и без тебя застрою, если потребуется, а вот…

– Я наделю тебя всеми необходимыми полномочиями, – в правильности принятого решения генерал Винкель не сомневался. За добрых тридцать лет знакомства Иншалла не подвёл его ни разу. – Там ведь висит ваш орбитер, вот на него курьер и доставит носитель. Устроит?

– Вполне. А я тебе скину информацию от моих птенчиков. Уверен, тебе понравится. Кстати, если вдруг увидишь Ната – передай, что его малышка действительно отличилась.

Генерал Саиди ушёл со связи, отключил поле отражения и сдержанно кивнул в ответ на приветствие дежурного офицера:

– Стартуем, господа. Иншалла!


За выходящими на плац окнами кабинета майора Льюиса нечасто можно было увидеть что-нибудь привлекательное, поэтому они, как правило, были закрыты жалюзи и портьерами. Сам кабинет выглядел помещением, в которое крайне редко заходит кто-либо кроме уборщика.

Так оно, собственно, и было: заниматься «тягомотиной» Льюис не любил. Служба двигалась по накатанной ни шатко, ни валко, сложности возникали нечасто, а потому присутствие майора в кабинете почти не требовалось.

Сегодня он, однако, явился ни свет, ни заря, успел наорать на замешкавшегося с подачей кофе сонного дежурного, а теперь, отведя в сторону краешек портьеры и чуть развернув планки жалюзи, смотрел в окно. За тройным остеклением, помимо намозолившего глаза серого света (опять пыльная буря!) пребывал дюжий десантник.

Этот конкретный не был занят ничем особенным, если не считать периодического стряхивания то ли невидимых, то ли несуществующих пылинок с «Золотого Грифона», нашитого на левую сторону груди. Зато хватало таких, которые были деятельны, и очень.

Деятельность наводнивших базу головорезов заключалась в основном в неспешных прогулках и подпирании стен. Маршруты прогулок и стены трезвые, подтянутые, чисто выбритые (кому было что брить), безукоризненно корректные отморозки выбирали таким образом, чтобы гауптвахта и лазарет непрерывно находились в поле их зрения. В самом лазарете, кстати, постоянно болтались ещё два-три периодически сменяющихся экземпляра, болтающих с притащенным этой Дюпре врачом.

Они не дебоширили. Не задирали местных. Не курили в неположенных местах. Просто наблюдали. И их спокойные, изучающие взгляды заставляли майора нервничать.

История с чертовым островом развивалась совсем не так, как планировалось изначально. И дело заключалось даже не в юридических заморочках относительно права собственности на него. В конце концов, Льюис был в этом совершенно уверен, компания «Дистант Констракшн» победит. Вопрос лишь в том, как, когда и, главное, в какой мере сам майор сумеет воспользоваться плодами имеющейся договорённости. Если вообще сумеет.

Сколько бы мистер Ассенгеймер и его коллеги ни убеждали командующего базой, что в случае дискредитации коммуникатора Дитц беспокоиться совершенно не о чем, Льюис чувствовал противный запашок палёного. Ассенгеймер официально изменил показания и теперь заявлял, что, оказавшись в пещерах, сбежал от пытающихся убить его легионеров. Вот такой ловкий и прыткий. Сбежал, стало быть. От четырех бойцов.

Впрочем, в том, что касалось выдвинутых обвинений, для той же Дитц это ничего не меняло. Стенка в любом случае.

История, конечно, бредовая, и никто в неё не поверит. Тем более что кто-нибудь из десантных офицеров наверняка снял копию с показаний регистратора. Но нет тела – нет и дела, нет оригинального носителя – и остаётся только слово против слова. Проблема была в том, что оригинального носителя у майора как раз и не было. Причем обнаружилось это уже под утро.

Разбиравшийся в подобных вопросах вольнонаемный, которому заплатили и пригрозили примерно в равной степени, сумел-таки взломать защиту коммуникатора так, чтобы не оставить в качестве зацепки время вмешательства. Но ему потребовалась на это почти вся ночь, а результат оказался хуже, чем нулевым.

Запись на хорошенько подтертом носителе начиналась примерно за полчаса до того, как у рыжей дряни отобрали браслет. Более того, это вообще был не её коммуникатор. Не совпадали ни регистрационный номер, ни даже серия прибора. И майор Льюис, пожалуй, догадывался, куда проклятая девка могла задевать свою «десятку». Но догадываться это одно, а знать наверняка…

– Войдите!

В кабинет бочком протиснулся капитан Паркер.

– Ну?!

– Пока молчит, сэр.

– У нас мало времени, Паркер.

– Она заговорит, сэр. И очень скоро.

– Надеюсь, ничего, – Льюис выразительно покрутил у лица раскрытой ладонью, – такого?

– Никак нет, сэр. Я профессионал.

В профессионализме Паркера майор сильно сомневался. Впрочем, и клиентка капитану досталась ещё та.

Стандартная проверка организма на взаимодействие с препаратами для проведения допроса дала реакцию настолько странную, что применять их Паркер не рискнул. Значит, остается только физическое воздействие, причем максимально незаметное, в идеале – необнаружимое визуально. А самое главное, быстрое. До какой степени Паркер профессионал?

Разумеется, оставлять мерзавку в живых нельзя, но казнь по приговору трибунала и смерть на допросе – вещи разные. Первая не вызывает никаких официальных вопросов, вторая порождает слишком много. И – майор снова выглянул в окно – сейчас на базе найдется достаточно тех, кто не поленится и не испугается их задать. О самоубийстве в камере говорить не приходится по той же самой причине. Положеньице…

Льюис задумчиво побарабанил по оконной раме, и вдруг насторожился. Пальцы ощутили едва ощутимую вибрацию, с каждым мгновением становящуюся всё заметнее. Вслед за вибрацией пришел звук – тяжелый, надсадный гул нескольких корабельных двигателей. Звук быстро приближался.

Майор резко развернулся на каблуках, подошел к столу и ткнул сенсор селектора:

– Что там у вас?!

– Сэр, – проблеял дежурный, – на посадку заходит катер. Позывные Планетарно-десантного Дивизиона.

– ОДИН катер?!

– Никак нет. Один садится. Остальные барражируют. Должно быть, эскорт.

Отключив связь, Льюис ненадолго задумался. Потом рассеянно махнул рукой:

– Ступайте встречать, Паркер. Я сейчас тоже подойду. Надо кое-что закончить.

Еще немного подумав, майор перевёл все имеющиеся в его распоряжении средства на счеёт бывшей жены.

Не то, чтобы его хоть сколько-нибудь интересовали она сама или хлипкий, болезненный мальчишка… сколько ему сейчас? Кажется, двенадцать… Но судя по тому, как разворачиваются события, самому Льюису в ближайшее время деньги вряд ли понадобятся. Возможно, не понадобятся уже никогда.


Звук двигателей небольшого, убийственно-элегантного кораблика совершенно терялся в рёве тяжелых катеров сопровождения, зависших над ним правильным ромбом. Что характерно, малыш оставался в воздухе до тех пор, пока Льюис в сопровождении капитана Паркера не вышел за периметр. И только тогда соблаговолил сесть.

По трапу стекли с десяток штурмовиков. Вслед за ними спустился человек, чья обманчиво-легкая черная шинель по соседству с бронёй охраны казалась вопиюще неспособной защитить своего владельца. Вот только броня бывает разная. В случае хозяина шинели её роль играла сплошная золотая полоса на левом плече. Полоса – и ещё взгляд прищуренных, пронзительно-чёрных глаз. Ни очков, ни респиратора не было, но создавалось впечатление, что даже висящая в воздухе пыль расступается перед этим человеком.

И Льюис прекрасно понимал пыль. Он и сам с удовольствием расступился бы, а ещё лучше – попросту исчез. Майор не был лично знаком с прибывшим, но неоднократно видел снимки. И с отдающим горечью удовлетворением подумал, что правильно, а главное – вовремя распорядился деньгами.

– Сэр, майор Льюис, командующий базой «Роузхилл»! – отчеканил он, предварительно сняв респиратор и очки, как того требовал этикет.

– Генерал Саиди, – небрежно вскинул руку пожилой мужчина. Ветер прилагал немалые усилия к тому, чтобы сбить стоящих перед проходной людей с ног, но полы шинели лишь слегка колыхались. – Давайте уйдем под крышу. Здесь… эээ… немного дует.

Показывающий дорогу Льюис мельком покосился на Паркера. Глаза «внутряка» стали абсолютно оловянными. Капитан потянулся было к кобуре, но один из штурмовиков, сошедших по трапу перед генералом, вдруг оказался совсем рядом.

– Не делай резких движений, дядя. Мне всё равно, в кого ты собрался стрелять. Хоть в себя самого, без разницы. Выстрелить ты не успеешь, прежде я сломаю тебе руку. Ты меня понял?

Кобура опустела как по волшебству. Паркер затравленно огляделся. Должно быть, катер, на котором прибыл командующий Дивизионом, внутри был больше, чем снаружи. Или же бойцов сложили штабелем под сиденьями. Во всяком случае, сейчас капитану казалось, что на серую, покрытую толстым слоем пыли, бесплодную землю вывалила целая толпа. Погоны – не младше капитанских, хотя, кажется, мелькнул-таки один лейтенант; нашивки – юридическая служба, внутренняя безопасность (много), один врач…

– Пройдемте внутрь, сэр, – тон штурмовика изменился, наполнился издевательской предупредительностью. – Как верно заметил генерал Саиди, здесь дует.

Под крышей генерала тоже встречали. Перед ним навытяжку стояли двое: лейтенант Дюпре, пререкавшаяся с Паркером… только вчера?!.. и молодцеватый капитан, ротный командир первой партии десантников, высадившихся на Гарден.

Выслушав доклад подчинённых, Саиди развернулся к Льюису и негромко, но отчетливо распорядился:

– Майор, я принимаю базу «Роузхилл» под свое командование. Мои полномочия – здесь.

Он даже не повернул головы, но сткавшийся из воздуха адъютант с серо-коричневыми полосами на лице и вертикальными зрачками золотистых глаз уже протягивал Льюису стандартный футляр с кристаллом. На футляре, как видел вытянувший шею Паркер, красовалась личная печать генерала Винкеля.

– Ваше, с позволения сказать, внутреннее расследование я прекращаю и начинаю собственное. Проводите меня в ваш кабинет и прикажите препроводить туда рядовую Дитц. Ради вашего же блага надеюсь, что с ней все в порядке. Да, и этого… как там его?.. Паркера, да?.. захватите тоже. Рурк, Дюпре, за мной.


Всего этого Лана не видела и не слышала. Разумеется, эффектное прибытие генерала Саиди она не пропустила – не мудрено, при таком-то звуковом сопровождении! Однако кто именно прилетел, она не знала, да и не стремилась. В данный момент у неё были проблемы посерьезнее.

Вода сочилась из крана над проржавевшей раковиной тоненькой струйкой, и не было никакой возможности увеличить напор. Более того, снять повязки и промыть горящие огнем запястья она тоже не могла: мешали наручники, которые защёлкнули поверх повязок по окончании допроса, да так и не сняли. Нарочно, разумеется. Ни о какой забывчивости речь не шла.

Всё-таки, быть мриной скорее хорошо, чем плохо: руки оставались за спиной ровно до тех пор, пока не стихли в коридоре шаги конвоира. Но наручники никуда не делись. Грызущая боль под повязками отдавалась в висках и суставах, пыталась скрутить позвоночник в спираль, сводила с ума. Холодная вода смягчала её, но недостаточно. Слишком мало было воды. Немного ослабить раздражение и сухость в глазах хватило – но и только.

В отдалении хлопнула дверь. Торопливые, заполошные шаги двух пар ног стремительно приближались. Пришлось прекратить водные процедуры: у Ланы имелись веские основания опасаться, что если её застанут с руками спереди, ей не поздоровится. Рёбра мучительно ныли – доломать их Паркер, пожалуй, не доломал, но заниматься акробатикой, да ещё и со скованными руками, было, мягко говоря, не слишком приятно.

Дверь камеры распахнулась:

– Дитц! На выход! – пролаял один из двоих (ого, на одного, стало быть, надежды мало?!) конвоиров. Поза его говорила о некоторой неуверенности, даже смущении. Второй вообще смотрел в пол.

Да что тут происходит? Её что, решили расстрелять безо всякого трибунала? Ноги стали непослушными, в ушах оглушительно забухала кровь, но девушка упрямо вскинула подбородок. Никто не увидит её страха. Никто.

Стараясь не шевелить руками, Лана вышла в коридор, и вдруг запнулась на полушаге. Навстречу ей двое незнакомых (кажется, они были на острове… или нет?) громил в десантной форме волокли поскуливающего интенданта. Интендант обильно потел, спотыкался, а цветом лица вообще прекрасно гармонировал с серыми стенами коридора.

Один из «грифонов» был человеком, второй – мрином. Правда, прайд она затруднилась бы определить, тесно-русые с рыжинкой волосы и хризолитовые глаза встречались на Алайе сплошь и рядом.

– Здесь свободно? – небрежно осведомился человек, кивая на открытую дверь за спиной Ланы. Движение левого века, почти незаметное на бесстрастном лице, вполне могло сойти за ободряющее подмигивание. – Отлично!

Интенданта впихнули внутрь мимо посторонившейся Ланы и её окончательно смешавшихся стражей. Потом мрин, легко, как в танце, развернулся лицом к замершей девушке и, приняв вид донельзя официальный, приветствовал ее, как один марсари другого:

– Рри Зель-Гар!

– Рро… эээ…

– Зель-Джон, – улыбаясь, подсказал мужчина.

– Рро Зель-Джон, – склонила Лана голову. – Извините, джи, мои руки…

Улыбка исчезла, ей на смену пришло выражение брезгливой злости:

– А ну, снять эту дрянь!

Конвоир замешкался, и мрин, вырвав у него ключ-карту и буркнув «Пошли вон!», сам разомкнул браслеты. Руки упали, и Лану опять обдало волной боли и слабости. Она попыталась сжать правую ладонь в кулак, чтобы ответить на приветствие по всем правилам, но тут её соотечественник, должно быть, что-то заметил. Заметил – и перехватил кое-как обмотанное бинтами запястье.

В глазах у Ланы потемнело, боль в руке странным образом расплавила тазовые кости, сделав их обжигающе горячими и мягкими, как подтаявшее масло. Она попыталась глотнуть воздуха, но, наверное, всё-таки упала бы, если бы не второй «грифон», мягко подхвативший её под мышки.

– Не надо… за руки… – прохрипела она.

– Я уже понял, – кивнул мрин, в равной степени сердитый и озабоченный. – Ты понесёшь, Волк, или я?

Его напарник, в чьём худом, вытянутом лице действительно было что-то волчье, слегка переместился, словно примериваясь, как половчее поднять девушку.

– Я… сама… – прошептала Лана, пытаясь разобраться в какофонии, устроенной озабоченными предками в её голове. Общий ор сбивал с толку, но слово «нельзя» доминировало. – Нельзя нести… я только отдышусь, и…

Мрин быстро захлопал себя по многочисленным карманам, бормоча:

– Куда я её… да где же… а, вот! Открывай рот! Ну, живо, быстрей отдышишься! – и ловко протолкнул между губами девушки кубик мяты.

Момент был, как ни крути, знаковый: ещё ни один мрин не предлагал мяту Лане Дитц. А тут не предложили даже, попросту запихнули без долгих разговоров. Краем глаза девушка видела, что побледневшие конвоиры бочком-бочком отступают в сторону выхода. Надо было протянуть время, чтобы они успели смыться. Обязательно надо. Вон как мужик щурится. Не к добру.

– Где вы берете мяту? – задала она самый, наверное, идиотский вопрос, но внезапно опустевшая, невесомая голова не смогла придумать ничего лучше.

Точку зрения пращуров Лана уже уяснила и согласилась с ней, так что в мозгу, наконец, настала блаженная тишина. Обжигающая, ослепительная свежесть растекалась по языку, возвращая ясность восприятия.

– Я пробовала купить, когда моя закончилась, так только под заказ, и стоит, как «Василиск»…

– Ну, наши ведь у землегрызов не служат, вот она в паёк и не входит. И дополнительного снабжения никакого, понятное дело. Какой кретин тебя засунул в эту помойку? В Дивизионе бойцов не хватает, а ты тут прохлаждаешься!

Утвердительный кивок человека за спиной Лана не увидела, однако почувствовала затылком движение подбородка. Между тем внимательно разглядывающий её мрин продолжал:

– Как, отдышалась? И почему, кстати, нести именно нельзя? Или боишься, что слабачкой сочтут? Так это ты зря, за людей не скажу, а все наши за тебя горой, никто ничего такого не подумает.

– Ещё минуту. А нельзя потому, что… ты, – Лана скользнула глазами по нашивке, – Дерринджер, задачки хорошо решаешь?

– До сих пор не жаловались! – удивленно хохотнул «грифон».

– Дано: ты выносишь на руках мрину, с которой явно обошлись настолько круто, что своими ногами она идти не может. И все это видят. Алайцев тут на взвод примерно треть, по моим прикидкам, значит, и на роту столько же. И все, как ты сказал, за меня горой, так?

– Так. И что?

– Спрашивается: как скоро выхватит в морду первый же попавшийся не-мрин, служащий на базе?

– Вообще-то, здесь командующий, – несколько неуверенно протянул за её спиной Волк. – Но она права, Ходок. Мгновенно выхватит. Разом. Вы ведь сначала бьёте, а разбираетесь потом.

– А тебе их что, жалко? – сверкнул зубами мрин. За усмешкой пряталась ярость, даже и не думающая пока остывать.

Лана неопределенно хмыкнула, кивая на дверь камеры:

– Этого – ни капельки. И в командирах тут, кажется, редкостная крыса. И главный «внутряк» тот еще поганец. Но хватает и нормальных. Обычных служак. Которые тянут лямку и исполняют приказы, не обсуждая их. Они-то чем провинились?

Как можно скроить физиономию, которая одновременно одобряла и осуждала бы услышанное, Лана не знала, но Дерринджеру это удалось.

– Если ты такая умная, почему ты до сих пор не мэм лейтенант? Ладно, твоя взяла.

Глава 12

Пожалуй, самым первым воспоминанием Махмуда Саиди стало наставительное покачивание перед носом высохшего коричневого пальца и скрипучий голос прабабушки Фатимы, говорящий: «Кошка – любимое животное Пророка!».

Прабабушку он разочаровал. Старушка рассчитывала, что любимый правнук окончит медресе и станет имамом, потом улемом, а там – иншалла! – и до муфтия недалеко. Увы, вмешалась Судьба в лице Альмы Саиди, матери Махмуда. Мать была условной христианкой, что на практике означало очень мало веры и очень много богохульств. А, кроме того, она, как и его отец, носила мундир.

Результат оказался неутешительным для старой Фатимы. Мало того, что гяурка и слышать не хотела ни о какой второй, а тем более третьей, жене – она и ребенка родила только одного и снова вернулась на службу. Помощь мужниной бабушки по хозяйству жена Фаруха Саиди приняла охотно, но «забивать мальчику голову» не позволила.

Единственным полезным моментом в исламе Альма полагала утверждение «Рай лежит у ног матери». А потому, когда встал вопрос о том, кем станет ее сын, сказала своё веское слово, и после сугубо светской школы Махмуд поступил в военное училище. О чём, надо это честно признать, не пожалел ни разу в жизни.

Но высказывание о кошке и Пророке он запомнил так же хорошо, как и любимое восклицание прабабушки. И когда впервые вживе столкнулся с людьми, бывшими одновременно котами, испытал чувство, настолько близкое к благоговейному восторгу, насколько он вообще обладал способностью благоговеть.

Он был молод тогда, Махмуд Саиди. Молод, да. Но отнюдь не глуп. В итоге, уже будучи офицером Легиона и уверенно продвигаясь по служебной лестнице, он посвятил часть своего времени всемерному привлечению мринов на службу в десантные части. Именно по его инициативе в Даркстоне, столице Алайи, начал действовать вербовочный пункт, откуда все без изъятия новобранцы-мрины направлялись в тренировочный лагерь «Крыло». И, кстати, тогда же в стандартный паёк десантников, наравне с сигаретами, вошла прессованная мята, закупаемая на Алайе. Шайтан с ними, пусть меняются, как хотят.

Пока мринов было не слишком много, но число их постепенно росло. Вербовщики в Даркстоне (а теперь и в Лоране и Риччи) лезли из кожи вон, стараясь выполнить всё более объемные «заказы». На очереди было обустройство пункта в Лазареве. Тем более что там уже имелась база Легиона. А командиры подразделений всеми правдами и неправдами перехватывали «котов» друг у друга.

Конечно, поначалу пришлось повозиться. Впитанное с молоком матери чувство превосходства над «жалкими вулгами» и навязанное этим чувством отношение к сослуживцам-людям из некоторых особо упёртых экземпляров приходилось буквально выбивать. Что, кстати, было не так-то просто. Крепкие ребята, мягко говоря.

Не говоря уж о том, что если завербованный алаец не служил до Легиона в своей армии, к понятиям «приказ» и «дисциплина» он поначалу относился весьма вольно. На некоторое время текучка сержантских кадров в «Крыле» достигла угрожающих показателей.

Что ж, с точки зрения тогда ещё полковника Саиди, отсеивание слабонервных пошло Дивизиону только на пользу. Пусть далеко не сразу, но дело сдвинулось в нужном направлении. Хотя, разумеется, определенная доля своеволия мринам была присуща по-прежнему. Но генерал Саиди помнил о том, что зачастую сущность явления напрямую зависит от названия. Назови «своеволие» «инициативностью» – и знак поменяется с минуса на плюс. А инициативность была куда как полезна в частях, каждый день сталкивающихся с противником.

Так или иначе, сейчас «птенчики» «Крыла» единым фронтом выступали против любого идиота, сдуру посмевшего вякнуть что-то о разнице в происхождении. Каждый их них хорош по-своему, а все вместе они элита, было б чем мериться! Хочешь числиться крутым – докажи крутизну под огнем. Смог доказать? Молодец. Не смог? Помалкивай, пока не докажешь. Не переживай, огня хватит на всех.

В общем, игра стоила свеч.


Сейчас генерал Саиди никак не мог решить, сердится он или наслаждается ситуацией. Строго говоря, веские основания имелись для обоих вариантов.

С одной стороны, приказ о доставке рядовой Дитц исполнялся уж больно нога за ногу. С другой же, наблюдать за тем, как нервничает руководство базы «Роузхилл», было сущим удовольствием. Да и мистер Ассенгеймер, вызванный по распоряжению Саиди майором Льюисом, ещё не прибыл.

Ага! Ну, наконец-то!

– Сэр! – лихо козырнул нарисовавшийся в дверном проеме адъютант-мрин. – Рядовая Дитц по вашему приказанию доставлена!

Генерал благосклонно кивнул и слегка повёл рукой: давайте, мол. И на смену адъютанту явилось сущее чучело. Худое, измождённое, очень условно отмытое (о цвете волос, к примеру, оставалось только гадать), обряженное в какие-то нелепые обноски. Впрочем, воспаленные ввалившиеся глаза над запавшими щеками были вполне хороши и смотрели на командующего Дивизионом без вызова, но и без страха. Хорошо смотрели. Правильно.

Что ж, полковник Натаниэль Горовиц, ведавший в Легионе подбором и обучением кадров для тактической и стратегической разведки, кому попало не протежировал. И пусть протекция заключалась в основном в том, чтобы швырнуть перспективного кандидата в жерло вулкана и посмотреть, сгорит он или выберется, сути дела это не меняло.

Чучело слегка подтолкнули сзади, и рядом с ним возник мужчина лет тридцати пяти, сразу понравившийся генералу. Ростом он был примерно с Дитц, ну, может на дюйм повыше. Зато плечи были так широки, словно матушка-Природа решила не заморачиваться с габаритами и без затей использовала рост в качестве горизонтальной мерки. Ну, или где-то рядом. Разница, на взгляд Саиди, была несущественной.

На квадратном, смуглом, нарочито бесстрастном лице доминировали практически сросшиеся над широкой переносицей брови, под которыми почти терялись раскосые чёрные глаза. Возможно, однако, что причиной такого впечатления служил на редкость многообещающий прищур. И генерал с весёлым удивлением понял вдруг, что, пожалуй, рад, что объектом обещания является не он.

– Капрал Ким, сэр. Медик моего взвода, – коротко отрапортовала лейтенант Дюпре в ответ на незаданный вопрос. Собственно, большой необходимости в представлении не было, белая роба с фамилией и званием говорила сама за себя, как и объемистая сумка на плече. Но порядок есть порядок.

– И чему же мы обязаны присутствием капрала Кима? – вкрадчиво поинтересовался генерал.

– Сэр, рядовая Дитц нуждается в медицинской помощи! – отчеканил Ким, делая шаг вперед. Кабинет сразу стал тесным: капрал с успехом заменял собой небольшую толпу. – Её сопровождающие настояли на том, что она должна быть доставлена немедленно. Однако я категорически рекомендую отложить начало допроса до выяснения её физического состояния и приведения его в хотя бы относительную норму. Сэр.

В последнем произнесенном слове не было ни унции почтительности. Капрал не спрашивал разрешения, а ставил присутствующих в известность о том, что поступит так, как считает нужным, и никто ему не указ. Что ж, хорошие медики были товаром редким и дорогим. Чем и пользовались при негласном потворстве командиров. Кроме того, девчонка действительно выглядела из рук вон плохо.

– Выполняйте свои обязанности, капрал, – генерал слегка раздвинул губы в том, что при некоторой доле воображения могло сойти за намёк на улыбку. – Полагаю, за этой дверью находится комната отдыха? Отлично. Вы можете воспользоваться ею.

Дождавшись, когда дверь в глубине кабинета закроется за двумя спинами – нарочитая прямизна первой очень не нравилась Саиди – генерал посмотрел сначала на Льюиса и Паркера (оба застыли, словно боялись дышать), потом на Дюпре. Он достаточно общался с мринами и повидал на своём веку уйму кошек, как таковых. Лейтенант явно была готова рвать и метать и держала себя в руках с заметным трудом.

– Вас что-то не устраивает, Дюпре? – поинтересовался командующий.

– Две вещи, сэр.

– А именно?

– Одежда. Мы переодели Дитц на острове в ношеную, но вполне нормальную форму. А тому, что на ней теперь, на помойке давно уже прогулы ставят. Извините, сэр.

– Согласен, – мрачно кивнул Саиди. – А вторая вещь?

– Дитц – мрина. После оказания ей квалифицированной первой помощи прошло больше суток. Она сейчас просто не имеет права двигаться так, как двигается – если, разумеется, не вмешался какой-то внешний фактор.

Лейтенант помедлила и угрюмо добавила:

– И ещё одно, сэр. Эта дверь, – кивок в сторону комнаты отдыха, – не звуконепроницаема, в отличие от входной. Мне не нравится молчание Кима. Если бы он ругался, это значило бы, что всё более или менее в порядке. Но он молчит. Значит, либо совсем плохо, либо… либо я попробую его удержать. И ради всех нас надеюсь, что у меня получится.


Ким действительно молчал, ограничившись коротким «Потерпи!», беззвучно произнесенным в самом начале. Первое, что он сделал, даже не снимая повязок – вколол обезболивающее в несколько точек на нижней границе изрядно запачкавшихся, все еще мокрых бинтов. Подождал. Осторожно снял пародию на куртку, выданную Лане на гауптвахте. Добавил ещё несколько уколов, теперь сверху. И только потом начал срезать повязки блестящими кривыми ножницами, холода которых Лана уже не чувствовала. Она вообще не чувствовала сейчас свои руки, и это было восхитительное ощущение. Оказывается, ничего не чувствовать приятно…

Почти ничего. Спина и мышцы плеч – всё-таки она довольно много времени провела в наручниках – тупо ныли. К спинке удобного кресла прислоняться тоже не стоило. Но Ким исправил и это: сначала уколами в районе рёбер, по которым Лана получила от Паркера, потом массажем. Огромные ручищи были нежны и суровы, ласковы и настойчивы, вспышки «правильной» боли под ними означали, что всё идёт так, как и следует быть.

Оттянутое веко, яркий свет тонкого фонарика, какие-то капли, принесшие обожжённым глазам ощущение блаженной мягкости и прохлады; неодобрительное покачивание головы, ещё один укол.

– Вставай. Осторожно. Я страхую, не дергайся.

Ободрение было отнюдь не лишним: бездумная, весёлая голова совершенно не собиралась предоставлять пространство чувству равновесия.

– Идём.

И они вышли в кабинет. Новых лиц в нем не прибавилось, зато прибавилось табачного дыма. Курил генерал Саиди. Курил незнакомый полковник с нашивками юридической службы (такие же совы, каких использовал в качестве герба прайд Зель-Ли; теперь, когда прайды перемешались, знак совы носили все минервари вне зависимости от происхождения). Нервно дымил майор Льюис.

Незнакомцев вообще-то, помимо командующего Дивизионом, было трое. И поскольку за ту минуту, что Лана провела в кабинете до этого момента, никто кроме генерала не открывал рта, она не могла привязать голоса к лицам. А привязать хотелось.

К примеру, кто в ответ на высказывание Паркера о её склонности нарушать дисциплину, поинтересовался, где, в таком случае, отметки о дисциплинарных взысканиях в личном деле? И почему капитан полагает безобидное предложение выпивки участникам боёв подстрекательством к бунту?

Уж точно совсем молодая лейтенант с кожей цвета молочного шоколада, опасливо косившаяся на невозмутимого генерала, не могла высказаться таким образом. Или могла? В тихом омуте… да и после знакомства с Эрнестиной Дюпре Лана не была уверена в своей способности определить пол человека по голосу.

Впрочем, у неё хватало забот и помимо анализа услышанных через дверь фраз. Взять хоть голову. Что ей вколол медик, Лана не заметила, но голова так и норовила склониться на грудь. Хотя, по идее, должно было быть наоборот: склоняются под тяжестью чего-то, а ни одной связной мысли не осталось.

Руки болтались так, словно не были частью её тела. Ким, придерживающий Лану за онемевшее плечо, деловито огляделся, оставил её на секунду, и тут же подкатил кресло с высокой спинкой. Кресло принадлежало майору Льюису. Но поскольку генерал Саиди даже и не подумал садиться в него (а майор, надо думать, не посмел), оно оставалось свободным. И теперь было предоставлено в распоряжение Ланы.

Капрал осторожно пристроил руки девушки на подлокотники – сама она была не в состоянии сделать это – удовлетворённо кивнул и ловко закатил кресло в центр подковы, образованной несколькими столами. После чего уставился на сидящего в центре Саиди и щелкнул каблуками:

– Мой генерал! Разрешите задать вопрос?

– Задавайте, Ким.

Капрал развернулся к Льюису и Паркеру и медленно, раздельно, словно с трудом держа себя в руках, произнес:

– Кто это сделал?

Несколько секунд в кабинете висело настороженное молчание, прерванное всё тем же Кимом, который буквально заорал, бешено раздувая ноздри и скалясь:

– Я спрашиваю, мать вашу, КТО ЭТО СДЕЛАЛ?!!

Судя по всему, все навыки субординации из медика вымело. Метлой. Возможно – поганой.

Рассудительный голос генерала, которому было не привыкать к вспышкам ярости у подчинённых – он вообще не любил молчунов, носящих всё в себе – подействовал на окружающих, как холодный душ:

– Сделал – что, капрал?

Поежившийся Ким немедленно начал занимать примерно вдвое меньше места, чем несколько секунд назад, что всё равно было немало.

– Оставим в стороне удары по треснувшим ребрам и ожог сетчатки, сэр. Но рядовая Дитц сильно повредила предплечья, запястья и ладони, когда ползла по пещерам. Я произвел все необходимые действия, но для полного заживления не хватило времени. Кто-то снял с Дитц повязки, затянул наручники поверх ссадин так, что прорезал запястья до крови, а потом втёр в раны смесь соли и красного перца. После чего снова намотал бинты и застегнул поверх них наручники, чтобы она не могла даже промыть руки. Сэр, я врач. Солдат. Мужчина. Человек, наконец. Я хочу знать, кто это сделал, сэр.

Выражение лица Саиди не изменилось ни на йоту. Но даже Лана, внутри черепа которой удушливо-сладкие овцы, грозно щёлкая зубами, гонялись за звенящими волками, почувствовала исходящую от генерала леденящую стужу.

– Я разделяю ваше возмущение, капрал, – проговорил командующий таким тоном, что овцы вдруг вспомнили, что им полагается блеять, а не рычать. Одна даже лопнула, как воздушный шарик. – Даю вам своё честное слово, мы разберемся с этим… эээ… прискорбным эпизодом. А пока я приказываю вам не обсуждать за пределами этой комнаты повреждения, полученные рядовой Дитц. Вы меня поняли? Это приказ. Мне не нужны здесь столкновения между частями.

Приподнятая бровь, истончившиеся губы:

– Я сказал что-то смешное, капрал?

Ким вытянулся, как на плацу. Улыбка исчезла так быстро, что её, казалось, и вовсе не было.

– Никак нет, сэр! Просто именно нежелательностью столкновения между частями аргументировала рядовая Дитц свой запрет нести её, как следовало бы. Она, правда, высказалась несколько иначе, но…

– Свободны, капрал, – усмехнулся Саиди. – Хотя нет. Подождите в приёмной. Так, на всякий случай.

– Скоро Дитц захочет пить, сэр, а с тем, что я вколол, стакан ей не удержать, – предупредил пятящийся к двери медик.

– Я прослежу, Ким, – решительно кивнула лейтенант Дюпре. – Ступай.


Некоторое время Махмуд Саиди молчал, подбрасывая и ловя тяжелую зажигалку. Потом вдруг хлопнул ею о столешницу и тихо, почти задумчиво произнес в пространство:

– Интересные дела. Рядовая соплюшка, птенчик без году неделя из тренировочного лагеря, не только понимает опасность непродуманных действий руководства базы, но и выправляет возможные последствия. Своими собственными руками. Точнее, тем, что ей соизволили оставить от рук.

Он резко поднял голову и уставился на Паркера. Людей, подобных этому типусу, генерал повидал на своем веку немало, и терпеть их не мог. Уверенные в собственной непогрешимости, предсказуемые до тошноты, стелящиеся перед начальством и в клочья рвущие всех остальных…

Таких, как сидящий справа Джордж Красин, среди внутряков было до обидного мало. О, майор Красин умел быть жестоким до полной отмороженности, но его жестокость была рациональной. Просто инструментом, применявшимся крайне редко и только по делу, потому что майор не получал никакого удовольствия от его использования.

Что же касается этого местного слизняка…

– Вы рехнулись, капитан? Да, Легион – не кружок цветоводов. Признаю, к солдатам и шпионам противника во время боевых действий мы применяем самые разные методы воздействия. Но вы-то чего добивались? И от кого? Где война? Где противник, я вас спрашиваю? Легион не пытает своих людей!

Слизняк раздулся до размеров вполне приличного осьминога, слегка полиловел и хриплым фальцетом провозгласил:

– Мне нужна была информация, а неадекватная реакция на препараты…

– Пользоваться надо уметь, – с нескрываемым презрением пробормотал майор Красин.

– Я умею! – совсем уже по-бабьи взвизгнул Паркер. – С людьми – умею. Легион не пытает людей? Да, не пытает. Но эта… эта тварь… она же не человек! Она – животное!

Дальнейшее произошло почти одновременно. Время как будто замедлилось.

Лейтенант Дюпре начала вставать. Она вставала, вставала и вставала. До Паркера, кажется, стало доходить, что в этом кабинете полосы на лице и вертикальные зрачки есть не только у обколотой всем подряд истощённой девчонки, сгорбившейся в кресле. Вполне здоровая комвзвода десантников ростом за метр восемьдесят обладала такими же. Капитан Рурк напружинился, явно не будучи уверенным, что подчинённая услышит сейчас хоть кого-нибудь… но тут замухрышка с перебинтованными руками подала голос:

– А кто на каждую тренировку приходил и захлёбывался слюной в уголке? Страдаете зоофилией, сэр? Или, наоборот, наслаждаетесь?

Хватающая ртом воздух Дюпре обескураженно хлопнула ресницами, как только что разбуженный человек, и рухнула в хрустнувшее кресло. Красин поперхнулся. Лейтенант Лидделл сдавленно пискнула и тут же, смутившись и покраснев до корней волос, почти сползла под стол. Рурк, пытающийся удержать рвущийся наружу хохот, опасно побагровел. Полковник Гейхман разгладил усы. А слизняк опять стал слизняком.

Саиди, которому серьёзность давалась с превеликим трудом, пожалел, что Ната Горовица здесь нет. Ему бы понравилось. Наверняка. Однако пора было возвращать беседу в практическое русло.

– И какую же информацию вы хотели получить столь сильно, что не погнушались и пыткой?

Глаза Паркера забегали. Он попытался поймать взгляд Льюиса, а когда это не получилось, взмемекнул что-то неопределенное.

– Возможно, коллега, на этот вопрос сможет ответить рядовая Дитц? – бесстрастно вклинился Красин. Майор явно считал «коллегу» позором всей службы внутренней безопасности, и изо всех сил старался не дать воли раздражению.

– Капитан Паркер хотел узнать, где мой коммуникатор, сэр, – отозвалась девушка.

Должно быть, она начала приходить в себя. Глаза перестали разбегаться, спина несколько подтянулась. А то, что напрямую её никто пока не спрашивал… что ж, спишем на препараты и свойственную многим мринам склонность лезть вперёд, невзирая на последствия.

– И где же он?

Красин уверенно брал разговор в свои руки, и Саиди не считал нужным препятствовать ему в этом. В конце концов, его основная задача сейчас – служить угрожающим фактором. А допрос следует предоставить профессионалу.

Однако приступить к серьёзной работе они не успели. Голос адъютанта произнес в ухе Саиди: «Мистер Ассенгеймер прибыл, сэр!», и генерал сначала бросил: «Запускайте!», а потом только сообразил, что мизансцена не выстроена. Командующий знал за собой некоторую склонность к театральным эффектам, но времени не оставалось, дверь уже начала приоткрываться… знакома ли девчонка с «семафором»? Поймёт ли, что от нее требуется? Успеет ли?.. К чести своей, Лана Дитц поняла.

В ответ на горизонтальное движение указательного пальца из стороны в сторону она вывернулась совершенно немыслимым образом – по крайней мере, немыслимым для человека с почти не действующими руками. Вывернулась, поджала ноги, втянула голову в плечи, свернула себя в клубок… и вошедший в кабинет осанистый, начавший заплывать жирком мужчина мог видеть только пустое кресло, для какой-то надобности развернутое спинкой к двери.

– Здравствуйте, мистер Ассенгеймер! – нарочито негромко выговорил Саиди.

Его опыт говорил, что вынужденный прислушиваться собеседник начинает нервничать и теряет бдительность, что в данный момент и требовалось. В качестве разминки.

– Рад, что вы нашли время посетить нас.

Слегка растерявшийся Ассенгеймер вопросительно покосился в сторону совершенно индифферентного Льюиса, но никаких подсказок не получил.

– Прошу прощения, сэр, я полагал, что меня пригласил командир базы «Роузхилл» и…

– Генерал Махмуд Саиди, командующий Планетарно-десантным Дивизионом Галактического Легиона. В настоящий момент базой «Роузхилл» руковожу я. Вы на редкость вовремя, мы как раз начали разбирать досадный инцидент, имевший место на острове Эм-4.

– Отлично, сэр! – перешёл в атаку Ассенгеймер. – В таком случае, вероятно, именно у вас я должен спросить, почему ваши подчиненные до сих пор пребывают на упомянутом острове, являющемся собственностью компании «Дистант Констракшн».

– Должны, сэр? Кому конкретно должны? – сузил глаза генерал. – Впрочем, это не столь важно сейчас. Полагаю, для начала всем нам следует познакомиться.

Саиди обвел глазами присутствующих, не позволив взгляду задержаться на Дитц, сидевшей тихо, как мышка. Кажется, она даже не дышала.

– Майор Льюис вам, несомненно, известен. Как и капитан Паркер. Мои подчиненные, капитан Рурк и лейтенант Дюпре, в рекомендации также не нуждаются. Полковник Гейхман представляет здесь юридическую службу Легиона.

Гейхман обозначил приветствие незначительным движением подбородка и снова замер.

– Майор Красин – внутренняя безопасность. Лейтенант Лидделл – большой специалист в области используемого Легионом оборудования связи.

Названные персоны по очереди кивнули. Генерал не мог не отметить, как насторожился Ассенгеймер при упоминании специалиста по связи. Растягивая удовольствие, он помедлил, давая объекту возможность слегка расслабиться, и снова прищурился:

– Ну и наконец… полагаю, в данном случае слова неуместны!

Саиди резко выбросил указательный палец из до сих пор сжатого кулака правой руки и Дитц, мгновенно спустившая ноги с кресла, развернулась лицом к Ассенгеймеру. Нынешний хозяин кабинета не мог со своего места увидеть выражение её лица, а оно определённо стоило того: служащий (топ-менеджер?) «Дистант Констракшн» отшатнулся так, что чуть не запутался в собственных ногах. Интересно, улыбнулась она? Ощерилась? Изобразила ледяную маску? Ничего, записи ещё никто не отменял.


– Итак, Дитц, – начал Красин, когда Ассенгеймер, убедившийся, что никто не собирается предлагать ему присесть, уселся без приглашения. Причем выбрал место так, чтобы быть как можно дальше от девушки. Опасается, похоже. И правильно делает. – До того, как нас прервали, мы начали обсуждать местонахождение вашего коммуникатора. Оно вам известно?

– Я не знаю, сэр, где он сейчас. Его заменили на борту катера Дивизиона. Сержант Марек предположил, что будет предпринята попытка дис… диск… – она запнулась, но упрямо выговорила: – Дис-кре-ди-та-ции. Да, дискредитации носителя. Ещё он упомянул о необходимости выиграть время.

– Вы поэтому отказались удовлетворить любопытство капитана Паркера?

– Так точно, сэр. В частности.

Жестом фокусника Красин извлек откуда-то плотный пакет и вытряхнул на стол с десяток браслетов.

– Вы можете сказать, который из них ваш?

– Осветите нижнюю сторону ультрафиолетом. На моем – буквы СДКОЛ.

Теперь на столе появился небольшой кейс, причём Саиди мог поклясться, что руки Красина были свободны, когда он заходил в кабинет. Ну что тут скажешь? Профи…

Из уймы самого разнообразного оборудования, заполнявшего кейс, майор извлёк серебристый тонкий цилиндр, один из концов которого засветился голубым. Первый браслет… второй…

– СДКОЛ, – удовлетворенно кивнул он, откладывая один коммуникатор в сторону и после самой формальной проверки сметая в пакет все остальные. – Можете убедиться, мой генерал. Мистер Ассенгеймер?

Штатский с самым кислым видом (обходя Дитц по максимально возможной дуге) приблизился к Красину и неохотно кивнул. Надпись ярко сияла и не допускала двоякого толкования.

– И что же означают эти буквы, если не секрет? – тон Красина не предполагал возможности наличия каких-либо секретов.

– Инициалы. Мое полное имя – Светлана Дитц Кронберг Ордоньес Лазарев.

Лейтенант Дюпре шевельнула бровью. Что-то, должно быть, показалось ей если и не странным, то заслуживающим внимания. Что ж, подумал Саиди, доберемся и до этого, у Красина глаза, кажется, не только на затылке, а вообще по всему телу.

– А зачем пометили?

– «Десятка» всё-таки. Отец подарил перед отправкой в «Сан-Квентин». Мало ли что?

– Разумно, – ухмыльнулся Красин. – Ну что ж, приступим. Лидделл, займитесь.

Связистка, всю дорогу от орбитера до кабинета не выпускавшая из рук тяжёлый даже на вид чемодан с уймой запирающих и контрольных панелей, открыла его и ловко подсоединила браслет к одному из разъемов. Что-то замигало, зажужжало и, наконец, пискнуло. Ещё несколько тестов…

– Сэр, официально заявляю: в отношении этого коммуникатора попытки несанкционированного доступа не предпринимались.

– А этот? – в руках майора как по волшебству появился браслет с казенной биркой.

Ещё несколько минут ожидания.

– Этот вскрывали. Вынуждена заметить, довольно топорно, сэр.

– Отлично, – кивнул Красин. – Мой генерал?

Саиди обвел основных фигурантов медленным, изучающим взглядом, и остался вполне удовлетворен увиденным. В глазах майора Льюиса стыла обречённость, Паркер выглядел так, словно ему вот прямо сейчас необходимо в уборную. Внешнюю невозмутимость Ассенгеймера несколько портили расширившиеся зрачки и пальцы, вцепившиеся в подлокотники кресла. Дитц была похожа… ну да, на кошку. Кошку, наблюдающую, как льются в предназначенную ей миску свежие сливки.

– Я думаю, – неспешно начал генерал, – подробности подождут. Первым делом нам следует разобраться с правами собственности на спорное имущество.

– Да, сэр, – майор Красин кивнул, соглашаясь. – Дитц, вы запомнили время?

– Никак нет, сэр. Но я помню, что я сказала. «Десятка» обладает возможностью лингвистического поиска по голосу и…

– Конкретнее, – бросила лейтенант Лидделл. Оказавшись в своей стихии, девица перестала смущаться и стала деловитой до резкости.

– Сначала я крикнула «Стоять!» или «Стойте!», а потом – «Официальная запись!»

Лидделл ещё немного поколдовала над коммуникатором, затем развернула дисплей. Человеческие фигуры и счетчик даты и времени замелькали на нем, потом замедлились.

Двое мужчин-легионеров откатывают в сторону замаскированную под участок скалы дверь, хотят войти… «Стоять!!!» кричит кто-то, кого камера не видит, потому, должно быть, что находится у него на шлеме. Дверной проем приближается, по одну его сторону свет и люди, по другую – только темнота. В поле зрения появляется левая рука, пальцы правой щелкают по браслету, и тот же самый голос, который только что отдал приказ, размеренно начинает: «Официальная запись! Я, рядовая Лана Дитц, личный номер…»

– Ну что ж, – подытожил полковник Гейхман, когда после слов девушки «Вот и пусть бодаются с юристами Легиона» показ был остановлен. – Как мы все имели возможность убедиться, рядовая Дитц заявила права на спорную собственность существенно раньше, чем компания «Дистант Констракшн». С момента окончания официальной записи и до возникновения новых обстоятельств, связанных с правом наследования, указанная собственность принадлежит Галактическому Легиону. И любые действия, произведенные на её территории, будут рассматриваться именно с этой точки зрения. Да, и кстати: обвинение в небрежении долгом, выдвинутое против рядовой Дитц, несомненно беспочвенно. Порученный её попечительству человек присутствует при официальной записи и, совершенно очевидно, не был оставлен без помощи.

Мистер Ассенгеймер, всё время просмотра сидевший как на иголках, вскочил и, бросив самым уничтожающим тоном что-то о том, что он занятой человек и у него нет времени на балаган, ринулся к двери кабинета. Распахнул её. И застыл, наткнувшись на две абсолютно неподвижные статуи в черной штурмовой броне.

– Сядьте, Ассенгеймер, – совсем тихо процедил генерал Саиди. – Сядьте, или вас посадят силой. Вы не выйдете отсюда до тех пор, пока я не разрешу. Если разрешу. У нас остался не разобранным вопрос о гибели рядовых Нельсона и Варгаса. Вы продолжаете утверждать, что легионеры напали на вас? Ну же, я жду. Молчите? Хорошо. Дитц!

– Сэр? – выпрямилась в кресле девчонка. Глаза её горели, личико коверкала страшноватая ухмылка.

Это не мне она ухмыляется, напомнил себе командующий. И хорошо, что не мне. Стар я для того, чтобы мне так ухмылялись.

– Какой момент лично вам представляется переломным с обозначенной мною точки зрения?

– Мы сели, чтобы перекусить, и…

– Ясно. Лидделл!

– Работаю, сэр, – связистка, чьи пальцы проблесками молний летали над клавиатурой, даже не повернула головы. От мелькания кадров на дисплее рябило в глазах. – Рядовая, внимание. Здесь?

– Чуть раньше, мэм. Две минуты назад от впервые произнесенного мистером Ассенгеймером слова «предложение», пожалуйста. Чтобы с гарантией.

– Как скажешь, – связистка покосилась на Дитц и вдруг подмигнула.

Должно быть, мысленно усмехнулся Саиди, обращение «мэм» немало польстило лейтенанту Лидделл, которая наверняка слышала его не слишком часто. Вот у Дитц и ещё один союзник появился. Интересно, эта обормотка вообще способна вызывать у окружающих промежуточные эмоции? Хоть что-то помимо желания пожать руку или оторвать голову?

– Можем начинать, сэр.

– Приступайте. Хотя нет, стоп. Капитан Рурк, обеспечьте хорошее поведение нашего гостя.


Правду сказать, чувствовала себя Лана неважно. Сделанная Кимом анестезия начала сдавать позиции, в запястьях поселилась дёргающая боль. Очень хотелось пить. Чего не хотелось, так это прерывать затеянный генералом Саиди спектакль.

Этот человек нравился ей. Чем-то он напоминал приёмного отца, вот разве что па не стал бы тянуть время, играя на нервах окружающих. Похоже, командующий дивизионом дольше Конрада Дитца общался с мринами и перенял часть их менталитета. Во всяком случае, вёл он себя сейчас как самый натуральный кот, чем до крайности импонировал тем, кого считал своими. Что же касается чужаков, то им была отведена роль мышей. А она-то, Лана, кто для него? Неужели – своя?

Между тем капитан Рурк переместился за спинку кресла Ассенгеймера, где и замер. Скрещенные на груди руки в любой момент готовы были расплестись и превратиться, в зависимости от обстоятельств, в удушающий захват или банальный хук. Интересно, сколько у него удар? Ну, за четверть тонны-то ручаться можно, это как минимум. Да и просто кулаком по макушке мало не покажется…

А потом ей стало не до размышлений: лейтенант Лидделл запустила показ. И Лану вдруг обдало стылой сыростью – взявшаяся откуда-то тоска властно сдавила сердце. Вот они все, живые и здоровые: умница Проныра, Свисток, какой бы сволочью он ни был, улыбающийся Тор…

Правда, по дороге от гауптвахты до кабинета Льюиса Ким успел её немного успокоить, сказав, что напарник идет на поправку и волноваться не о чем. Но воспоминания о бесчувственном теле, разрываемом тяжелым кашлем, были слишком свежи.

– Попытка подкупа служащих Легиона с целью завладения принадлежащим Легиону имуществом налицо, – бесстрастно резюмировал полковник Гейхман, когда запись в очередной раз была остановлена, на сей раз после слов Ассенгеймера о том, что его предложение остается в силе. – Уже одно это дурно пахнет, мистер Ассенгеймер.

Тот начал было приподниматься, но потом, вероятно, вспомнил о стоящем позади Рурке и благоразумно остался сидеть. По какой-то непонятной Лане причине к нему начала возвращаться сбитая было спесь:

– Полковник, я признаю вашу квалификацию как юриста, но, согласитесь, вы – ВОЕННЫЙ юрист. И вряд ли так уж хорошо разбираетесь в правовых механизмах действия закона спроса и предложения. Военные вообще мало что знают о нём. И уж конечно, нельзя требовать от рядовой Дитц, чтобы она правильно поняла суть моего…

Странный, механический голос внезапно проскрежетал, перебивая штатского:

– Мой биологический папаша продал меня приемному отцу за четыре банки пива. О законе спроса и предложения я знаю ВСЁ!

И Лана вдруг с ужасом осознала, что этот голос принадлежит ей.

Смутиться или выпрыгнуть из кресла и бежать куда глаза глядят она не успела – вмешался генерал Саиди:

– Лейтенант Дюпре, вы, помнится, собирались позаботиться о воде для рядовой Дитц? Думаю, самое время.

Пока лейтенант стояла рядом, готовая в любой момент перехватить падающий стакан (держать его или сжимать пальцы Ланы своими она и не подумала – мрина!), офицеры негромко совещались. Лана не вслушивалась, чего надо – громко повторят. Она устала. Молить о пощаде – не дождётесь, но хорошо бы уже побыстрее. Хоть что-нибудь.

– Дитц, расскажите о том, что произошло после того, как вас и ваших товарищей попытались подкупить, – потребовал привезённый командующим «внутряк». – Лидделл, запись.

И Лана принялась комментировать видеоряд. Рассказывать, собственно, было особо нечего. Пошла в паре с Кристенсеном на разведку. Быстрое перемещение пятен света показалось странным. Погасила свой фонарь, прика… эээ… посоветовала Кристенсену сделать то же самое. Услышала звук удара и шипение, почувствовала, что задыхается, спряталась, обвалив штабель…

– Лидделл, вы сможете отсечь голос и дыхание Дитц и усилить остальные звуки?

Связистка, кажется, даже немного обиделась:

– Конечно, сэр. Это же «десятка»!

– Повезло! – хмыкнул Красин, откидываясь на спинку кресла. Весь его вид говорил, что майор никуда не торопится сам, и никому не позволит. Разбираться – так разбираться.

А потом манипуляции Лидделл закончились. И невнятное бормотание, которое слышала Лана перед тем, как насторожилась и заподозрила неладное, стало громким и отчетливым.

Шорох, влажный удар, приглушенный голос Свистка:

– Говорите, предложение в силе?

И ответ Ассенгеймера:

– Разумеется. Вы приняли правильное решение, Нельсон. Сумма предложения остается неизменной, просто теперь её придется делить на меньшее количество людей.

Смешок. Угодливый, наглый. Ох, и сука же!

– Предлагаю ещё уменьшить его, сэр.

– Я не ошибся в вас, Нельсон. Идёмте, тут есть кое-что занятное.

Шаги двух пар ног.

– Откройте этот ящик.

Скрежет, тихий треск.

– Отлично, Нельсон. А теперь я вам кое-что покажу.

Звук удара, оглушительный по сравнению с голосами, шуршание – должно быть, от разворачиваемой маски – и свист выпускаемого газа. Что-то (или кто-то) падает, грохочут валящиеся как попало ящики…

– Стоп, Лидделл, – Красин снова сидел прямо. – Полагаю, все ясно. Сэр?

– Действуйте, майор, – кивнул Саиди. – Действуйте.


Что именно сделал Красин, Лана так и не поняла. Казалось – вовсе ничего, даже не пошевелился. Но дверь кабинета открылась, пропуская внутрь трёх мужчин с нашивками внутренней безопасности и капитанскими погонами и шестерых штурмовиков в шлемах с опущенными забралами.

– Хиггинс! – произнес в пространство поднявшийся на ноги майор. Лицо его казалось каменным, двигались только губы, да и то почти незаметно.

– Сэр? – отозвался крайний левый из вошедших капитанов, так же глядя прямо перед собой.

– Джозеф Ассенгеймер. Обвинения: попытка подкупа служащих Легиона с целью завладения имуществом Легиона; подстрекательство к бунту; подстрекательство к убийству; нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших за собой смерть потерпевшего; попытка убийства; клевета. В работу.

– Есть, сэр! Взять!

Вскочить Ассенгеймер не успел: две черные тени обтекли шагнувшего назад Рурка и подняли арестованного в воздух. Верещание:

– Вы не имеете права… – было прервано невозмутимым:

– …так поступать? Я уже так поступил, мистер Ассенгеймер.

Сдержать нервный смешок Лане не удалось: она узнала фразу, произнесенную ею самой. Почти незаметный кивок и тронувшая тонкие губы «внутряка» улыбка согрели ее лучше, чем смог бы горячий чай с мятой. А майор продолжал:

– Кушнер!

– Сэр?

– Кристофер Льюис. Обвинения: коррупция; использование служебного положения в личных целях; небрежение долгом; дискредитация Легиона; ложные обвинения. В работу.

– Есть, сэр!

Льюис встал сам. В отличие от Ассенгеймера, чьи визгливые вопли затихли лишь после того, как где-то в глубине штаба захлопнулась дверь, он молчал. Так и вышел из кабинета – молча.

– Бильдт!

– Сэр?

– Стивен Паркер. Обвинения: коррупция; превышение должностных полномочий; попытка фальсификации вещественных доказательств; дискредитация Легиона; ложные обвинения. В работу.

– Есть, сэр!

Поскуливающего Паркера из кресла пришлось буквально выковыривать. Сиденье кресла было мокрым, как и брюки капитана.

Красин неодобрительно покачал головой и демонстративно прикоснулся к сенсору. Влетевший в кабинет адъютант, для разнообразия – человек, получил приказ убрать изгаженную мебель. Когда это было исполнено, и дверь в очередной раз закрылась, майор пристально посмотрел на Лану.

Под его взглядом невозможно было сидеть, и она встала, ежась от смеси страха и странного возбуждения. Пришлось сделать строгое внушение предательски задрожавшим ногам, но девушка всё-таки удержала равновесие. Где-то за спиной маячил капитан Рурк, готовый подхватить под руку, но пока не рискующий вмешиваться.

– Рядовая Дитц. Обвинение: небрежение долгом. Снято. Обвинение: дезертирство. Снято. Обвинение: убийство рядовых Варгаса и Нельсона. Снято. Обвинение: утрата личного оружия…

– «Раскат» Дитц у нас, сэр, – вклинилась лейтенант Дюпре. – Рядовая действовала в соответствии с обстоятельствами.

Майор на секунду закатил глаза, однако отчитывать взводную не стал, всего лишь повторил, нарочито медленно и раздельно:

– Обвинение: утрата личного оружия.

Демонстративно помолчал и усмехнулся:

– Снято.

Эрнестина Дюпре в порыве восторга грохнула кулаком по столу. Стол крякнул, но устоял. А Красин продолжил, улыбаясь теперь в открытую:

– Ты не расслабляйся, нам с тобой ещё многое предстоит уточнить. Но не сегодня. Сегодня – спать, ясно? И есть. Много спать и много есть. Мой генерал?

– Свободны, Дитц, – Саиди тоже улыбался, чуть иронично и при этом ободряюще. – Ступайте, не мешайте работать серьезным людям.

Лана, ненавязчиво поддерживаемая Рурком (ногам уже не помогало никакое внушение), начала поворачиваться к выходу, когда подал голос полковник Гейхман:

– С вашего позволения, мой генерал, у меня вопрос к Дитц.

Пришлось снова сесть. С юристами Лане доводилось общаться мало, но то, что народ они предельно въедливый и неторопливый, она помнила ещё по конторе Вольфганга Мариани.

– «Право первого ступившего» не самая широко известная юридическая норма. Да и используется редко. Откуда вы узнали о ней?

– Мне рассказал отец, сэр.

– Ваш отец – юрист?

– Никак нет, сэр. Он легионер. Старший сержант-инструктор Конрад Дитц. Сорок пять лет службы. Много видел, много слышал. И рассказывал мне. Я первые месяцы после удочерения спать боялась. Думала, закрою глаза, потом открою – и окажется, что мне всё приснилось. Отец. Дом, где не бьют. Еда, которую не надо красть. Вот па и заговаривал меня вечерами. Рассказывал истории о людях, чьи поступки ему нравились.

Генерал Саиди вдруг насторожился. И не он один, это Лана видела предельно отчётливо. Взгляды всех присутствующих скрестились на ней, как лучи прожекторов. Стоящий за спиной Рурк переступил с ноги на ногу, как будто вскипевшая внутри энергия требовала хоть какого-то выхода.

– И в какой же истории фигурировало «право первого ступившего»? – мягко поинтересовался Гейхман.

– В истории про лейтенанта Дивизиона, который этим правом добавил к имуществу Легиона здоровенный пиратский комплекс на одной из планет. После зачистки, понятное дело. Па сказал – теперь вся планета Легиону принадлежит. Так и называется – Легион.

– А имя этого лейтенанта вы помните? – спросил Саиди, весело блестя глазами и, кажется, с трудом сдерживая улыбку.

– Нет, сэр. Я тогда в эти истории сразу себя подставляла. Вот всё то же самое, а в главной роли – Лана Дитц, – смущённо пожала плечами она. – Думаю, так поступают многие дети, особенно слабые. Так здорово представить себя сильной, храброй, умной…

Генерал подпер щеку кулаком, окинул взглядом явно веселящуюся аудиторию и картинно вздохнул:

– Не помните, значит… эх, говорила мне прабабушка: оставь у дороги лепёшку, и она вернется и приведёт за собой жареного барашка… этого лейтенанта, Дитц, звали Махмуд Саиди.

Лана – и откуда силы взялись? – вскочила и вытянулась по стойке «смирно»:

– Виновата, сэр!

– В чём? В том, что напомнили мне о временах, когда я был молод, нахален и удачлив – совсем как вы сейчас? Отдыхайте, Дитц. Вы это заслужили.

Глава 13

Просыпаться не хотелось. Ни капельки. Но спорить с организмом и дальше грозило конфузом, поэтому Лана всё-таки открыла глаза, которые, наконец, престали болеть, и осмотрелась.

Палата лазарета была та самая, в которую она пришла… когда? Браслет ей пока не вернули – его место на запястье занимал датчик, полускрытый свежей повязкой. А тёмно-серая муть за матовым оконным стеклом могла с равным успехом быть как поздним вечером, так и ранним утром следующего дня.

В лазарете было тихо, шум плаца сюда не доносился. Пожалуй, это было единственное по-настоящему качественно звукоизолированное помещение на базе, если не считать штаба. На соседней койке мирно посапывал Тор, и Лана решила, что сейчас, пожалуй, всё-таки утро.

Проклятье, она совершенно не помнила, как разделась и легла! Как пришла в палату – помнила, как кивнула встревоженному Тору – тоже, а вот дальше…

А дальше кто-то её раздел, причем шершавое постельное белье свидетельствовало, что ничего, кроме повязок, ей не оставили. Интересно, Тор видел? Видел, естественно… плохо. Не ко времени проснувшаяся женщина от всей души досадовала: наверняка тот, кто освобождал её от одежды, об эстетике процесса заботился меньше всего. Не говоря уж о том, что порядком исхудавшее тело в синяках, ссадинах и бинтах было весьма далеко от идеала.

Девушка дотянулась до лежащей на табуретке медицинской робы и кое-как напялила её под одеялом. Никакой застенчивостью она сроду не страдала, тем более что у мринов из сельских областей не существовало табу на наготу. Но жизнь под одной крышей с вулгом научила её деликатности. Дразнить Тора, который мог проснуться в любой момент, было как минимум свинством. Да и чем дразнить-то? Начавшими отслаиваться струпьями?

Одевшись, она откинула одеяло и обнаружила, что, судя по замятостям на жёсткой одноразовой простыне, не пошевелилась во сне ни разу. «Укатали Сивку крутые сявки!», сочувственно пробормотал в голове голос Лазарева.

Не слишком прислушиваясь к пра-пра-… и так далее дедушке, Лана нащупала босыми ногами обнаружившиеся возле койки ботинки и вышла в коридор. Возле стоящего у стены хромоногого стола обнаружились двое: Ким и ещё один мужчина с нашивками медика на форме Дивизиона. Улыбки их были одинаково удовлетворёнными. Незнакомец ограничился приветливым кивком, а Ким негромко произнес:

– Выспалась? Молодец. Душевая там. Повязки можешь смело мочить, я потом посмотрю.

Когда Лана, утолившая самые насущные потребности организма, вышла из душевой, оказалось, что состав публики изменился. Незнакомый врач исчез, а на его месте сидел, закинув ногу на ногу, ухмыляющийся Дерринджер. Перед ним на столе лежали аккуратно свернутая форма и большой пакет, упоительно благоухающий мятой.

Толком порадоваться вернувшемуся в полной мере обонянию она не успела: должно быть, Дерринджер устал молчать и тут же повел атаку:

– Привет! Мяты хочешь? Я тут нашим шепнул, мол, мрина у землегрызов без мяты загибается, так народ скинулся, а то непорядок! Держи, это всё тебе.

Лана открыла пакет и еле удержалась от того, чтобы уважительно присвистнуть: сколько сейчас на базе «Роузхилл» мринов, она не знала, но в любом случае походило на то, что скинулись все. Кто-то, вероятно, дважды. Помимо стандартных брикетов – целых и начатых – с символикой Легиона здесь было некоторое количество экзотики. Мята с лимоном, мята с пряностями, мята со стимуляторами и легкими релаксантами…

– Ну, что же ты? – кажется, парня обидела её нерешительность.

– Да видишь ли, Ходок, – отозвалась Лана, машинально называя Дерринджера услышанным накануне прозвищем, от чего он прямо-таки расцвёл, – я хочу мяты. Очень хочу. Со страшной силой. Но ещё больше я хочу есть. Жрать, если точнее.

– Всё понял? – хмыкнул Ким, поднимаясь на ноги и выразительным жестом разминая пальцы. – Марш за завтраком. А я пока с повязками разберусь. Давай-давай, вали, подсматривать всё равно не дам, тут тебе не цирк.

С этими словами Ким прихватил Лану за плечо (ткань была отчетливо влажной, то-то Ходок так пялился) и решительно направил к дверям. Войдя вслед за девушкой в палату, он раздвинул легкую ширму, лишив таким образом проснувшегося – Лана это слышала – Тора пикантного зрелища. Донесшийся с койки Кристенсена преувеличенный вздох был проигнорирован.

Состояние здоровья пациентки медика устроило если и не окончательно, то где-то рядом. Несколько явно одобрительных ругательств подтвердили её собственные ощущения: всё приходило в норму, причем быстро. Последний раз хмыкнув, врач вышел в коридор, порекомендовав Лане одеваться побыстрее – насколько он знает Дерринджера, завтрак будет с минуты на минуту.

Принесенная Ходоком форма оказалась десантной, правда, без знаков различия и нашивок. Лана предположила, что принадлежать этот комплект мог капралу, отзывавшейся на кличку «Фифа» – из всех, кого девушка успела увидеть, только эта женщина походила на неё сложением. А там – кто их знает, «Грифонов», кого они раздели…

Завтрак был обильным и непривычным: должно быть, связываться с кухней базы десантники не стали, пользовались своими припасами. Можно понять, в общем-то. Кормили на «Роузхилле»… так себе.

Так или иначе, поев, Лана ощутила, что её тело готово если не к стандартной утренней пробежке, то к прогулке уж наверняка. Вовремя: в коридоре её ждала лейтенант Дюпре.

Окинув девушку придирчивым взглядом, она скупо кивнула в ответ на формальное приветствие:

– Пойдем, пошепчемся! – и, не оглядываясь, вышла из лазарета.


Возле лазарета околачивались Волк и Ходок. Метрах в пятнадцати с самым индифферентным видом курил Скунс: казалось, его не интересует ничего, кроме огонька на кончике тонкой сигары. Во всяком случае, именно огонек рассматривал сейчас сержант. Даже головы не повернул, негодяй.

Фифа, любезничающая с Фартом из третьего взвода, покосилась на вышедшую Дитц, оттопырила большой палец и вернулась к прерванному занятию. В дверях, занимая собой весь проем, встал, скрестив руки на груди, Ким.

Они все были здесь, весь взвод целиком. И полроты околачивалось в ближайших окрестностях. Вон, даже Рурк отметился: стоит, треплется с парой привезенных Стариком штурмовиков и делает вид, что оказался тут совершенно случайно. Просто мимо шел, ага.

Мысленно усмехнувшись, Эрнестина Дюпре перехватила взгляд Дитц и мотнула головой в сторону плаца. Если выйти на середину и говорить предельно тихо… нет, ну вот ведь любопытные мерзавцы! Нет бы дать взводной спокойно работать!

– Вот что, Дитц, – проговорила лейтенант, когда они вдвоём дошли до центра плаца. – Не буду ходить вокруг да около. Ты мне подходишь. Подходишь нам. Как ты смотришь на то, чтобы перейти в мой взвод?

Девица нахмурилась, и прыгать от восторга явно не собиралась. Это удивило бы Эрнестину, не переговори она вчера с Кристенсеном. Что ж, приятно видеть, что мужик не ошибся в напарнице, а она, лейтенант Дюпре, верно оценила незнакомую, в сущности, девчонку.

– Я… разрешите доложить, мэм?

Ого, и о субординации вспомнила… надо же!

– Нас двое. Мы с рядовым Кристенсеном…

– … пообещали друг другу, что из этого гадючника уберетесь вместе. Я в курсе, он мне говорил.

– Так он согласен?

Дитц прямо-таки расцвела, сделавшись вдруг такой… такой… в общем, лейтенант поймала себя на мысли, что, не будь её ориентация абсолютно стандартной, она бы… Со стороны лазарета донесся приглушенный вой: кажется, Волк с Ходоком по достоинству оценили произошедшую в девушке перемену. Ну Ходок-то ладно, на то он и Ходок, а вот от Волка Эрнестина такого не ожидала. Впрочем, есть вещи, настолько очевидно бьющие по площадям…

– Смотря на что согласен. Мы заберем его отсюда, но у нас он служить не может.

– Почему? – вспыхнувшая было радость Дитц сменилась мрачной сосредоточенностью, лицо словно потухло.

– По чисто техническим причинам, – вздохнула лейтенант. – Абордажные капсулы рассчитаны на рост два метра максимум, в шлеме и башмаках. А в Кристенсене босиком два ноль два. Соображаешь?

– Так точно, – пробормотала нахохлившаяся рядовая. – Вот непруха-то…

– Согласна, непруха. Мне бы такой инструктор ой как пригодился, оболтусов моих гонять. Видела я записи ваших тренировок, это, я тебе скажу, да. Слушай, а тебе так принципиально служить вместе с ним? Вы что, любовники?

На всё еще слишком худой мордочке Дитц отразилось такое искреннее недоумение, что Эрнестина почувствовала, как исчезает невидимый груз, давящий на плечи. Кажется, шансы ещё есть. Там, где не задействована чертова романтика, их всегда больше.

– Он мой инструктор, мэм, какие могут быть любовники? Нет, я бы не отказалась, тем более что он в своем праве, но…

– Так это правда? Ты действительно сказала, что дашь тому, кто тебя в рукопашной сделает?

Дитц неопределенно пожала плечами.

– Ну, ты выдала! – вполне искренне восхитилась лейтенант. – Вот это я понимаю – уверенность в своих силах. Ты только смотри, если договоримся, в роте такое не ляпни. А то у нас – без обид, ладно? – найдутся противогазы и на твой газ.

Снова повеселевшая девчонка ехидно ухмыльнулась:

– Оно и к лучшему, наверное, а то я с самого «Сан-Квентина»…

– Бедняжка! – насмешливо посочувствовала Эрнестина, ощущая, что дело сдвигается в правильную сторону. – Что, совсем никто не приглянулся?

– А мне па, когда первый имплант поставили, сказал, что импланты – имплантами, а кому попало давать не стоит. Потому что вдруг не сработает? А он хочет, чтобы у его внуков была хорошая наследственность.

– Мне определённо нравится твой па, – надо было закруглять разговор, на краю плаца уже замаячил порученец Красина. Пока что его придерживал Рурк, но это явно ненадолго. – И ты мне тоже нравишься. Так возвращаясь к нашей теме: Кристенсен отсюда улетит и получит самое-разсамое лучшее назначение, Старик лично пообещал. А как насчет тебя?

– Мэм, а вы уверены, что я вам подхожу? Вы же обо мне ничего не знаете…

– Так уж и ничего? – Эрнестина скептически прищурилась и принялась демонстративно загибать пальцы. – Давай посмотрим. Ты везучая – одно это дорогого стоит. Сильная. Ловкая. Хорошо стреляешь: сама, может, и не заметила, а камера все видит. В частности, того хренова ракетчика, перед входом в пещеру, ты завалила. Навскидку. Из стандартного, крепко заезженного «Раската». Поехали дальше. Быстро и, главное, правильно соображаешь. Я не согласна с капитаном: всё ты тогда вовремя сказала. Промолчала бы – получилось бы не два трупа, а четыре. Хватит, или ещё?

Девчонка скукожилась, уставилась на весьма условно чистое покрытие под ногами (ну и бардак же на этой базе!) и почти беззвучно что-то пробормотала.

– Громче! – приказала лейтенант, потому что то, что она всё-таки расслышала, звучало как бред помешанного.

– Я трусиха, мэм.

Нет, со слухом всё в порядке. В отличие от мозгов собеседницы. Надо у Кима поинтересоваться – по голове эту обормотку не били?

– И каким же это местом ты трусиха? – смутное воспоминание мелькнуло в голове Дюпре. А ведь было, было что-то такое, что при усиленном самокопании можно занести в графу «трусость». Неужели… вот дурёха! – Постой, ты про то, что замешкалась, когда начался обстрел лагеря геологов?

Дитц кивнула с самым несчастным видом. Головы она по-прежнему не поднимала.

– Ага. Под огонь ты попала впервые, полигон в «Сан-Квентине» не в счет. Тормознула, потом услышала приказ выдёргивать Ассенгеймера, поняла его и выполнила. На свою голову. Трусиха, да! Куда там! Короче, не морочь голову мне и себе. Таких трусих хоть по паре штук в каждое подразделение – вообще проблем бы не было. Ты мне вот что лучше скажи…

Эрнестина бесцеремонно приподняла подбородок девушки и накрепко поймала её взгляд своим.

– В одиночку ты выбралась бы вчетверо быстрее. Это как минимум. Девчонка, салага, весишь чуть не вдвое меньше Кристенсена, он был уже практически трупом… кто бы тебя осудил?

– Я! – резко мотнула головой ощерившаяся девушка, высвобождая подбородок из захвата. – Я осудила бы!

– Вот именно, – внушительно подвела итог Эрнестина. – Ты осудила бы. И я ещё раз говорю – ты нам подходишь. Локи, ну что ты хвостом крутишь, как нецелованная! Соглашайся! Дивизион, конечно, то ещё веселье, и долгой жизни я тебе обещать не могу, но скучно точно не будет.

Негодная девчонка склонила голову к плечу и сузила глаза:

– Могу себе представить. Хотя… вы правы, мэм, что это я, в самом деле…

Она резко выпрямилась и словно подросла. Щёлкнула каблуками:

– Мэм, рядовая Дитц в вашем распоряжении, мэм!

Лейтенант Дюпре, краем глаза косясь на приближающегося адъютанта, извлекла из кармана заранее заготовленную эмблему и резко хлопнула Дитц по левой стороне груди. Отняла ладонь и кивнула, с удовольствием слушая раздавшиеся со всех сторон вопли и свист.

Чуть повыше сердца рядовой Ланы Дитц сиял «Золотой Грифон». И с точки зрения Эрнестины Дюпре, там ему было самое место.


– Три!..

Курсант Дитц колоссальным усилием воли постаралась сдержать предстартовый мандраж. В абордажной капсуле она выбрасывалась всего седьмой раз, но и предыдущих шести хватило, чтобы понять – не нравится ей эта затея.

Одно дело, когда подвесом или крылом управляешь ты сама. А тут приходится доверять выпускающему, в процессе обучения – такому же курсанту. И что-то изменить невозможно в принципе, потому что от тебя практически ничего не зависит. Маневренность капсул более чем ограниченна. Хотя ради нынешнего случая за пульт сел инструктор, так что надежда есть. По крайней мере, для тех, кто выбрасывается. Для тех же, кто остается на борту… не думать!

В «Крыле», куда её отправили непосредственно из «Роузхилла» на предмет поучиться взаимодействию в десантном подразделении, ей поначалу не понравилось. Разумеется, и в «Сан-Квентине» хватало самого разнообразного народа. Но в тренировочном лагере Планетарно-десантного Дивизиона количество отморозков на единицу площади было, на скромный вкус Ланы, явно чрезмерным.

Причём если со старшими, уже чего-то повидавшими в жизни (а то и на войне), можно было договориться, то молодняк Лана Дитц бесила в силу самого факта своего существования.

Самая младшая во всем лагере (по земным меркам едва-едва девятнадцать), а уже «знаменитость». Чего-то там нашла, кого-то там спасла (или её спасли), самому Старику понравилась, в действующую роту «перехватили» без надлежащей подготовки…

Последний фактор, собственно, большой роли не играл: сводная группа, в которую попала Лана, целиком состояла из таких же, «перехваченных». И как раз там-то её не задевали. Народ подобрался тёртый, а потому относительно спокойный. Или дело заключалось в том, что им попросту нечего было делить.

У каждого из них, в отличие от обычных курсантов, на левой стороне груди помимо личного номера красовались «грифоны» и номера частей. Тех самых частей, в которые правдами и неправдами перетащили их нынешние командиры. Частей, в которых их ждали.


– Два!..

Программа обучения в группе заметно отличалась от общей. К примеру, никто и не думал донимать их строевой подготовкой. Правду сказать, шагистикой в «Крыле» вообще не увлекались, но «перехваченные» и вовсе были от неё избавлены. Зато было довольно много индивидуальных занятий.

Инструкторы виртуозно находили слабые места и старательно их выправляли. К немалой досаде Ланы, у неё одним из таких мест признали фехтование.

После первого же спарринга седой дядька раза в три старше неё, легкий на ногу и гибкий как молодой мрин, недовольно покачал головой и потребовал показать руки. После чего тихо, но предельно зло поинтересовался, где сейчас находится нехороший человек, изрезавший «клинку» запястья… чем? Наручниками?! Урыть сволоту! Ах, расследование, с трибуналом в перспективе? Ну, хоть что-то.

Восстановишься, восстановишься, никуда не денешься, не дёргайся. Скажи-ка лучше, где ты своего «рубаку» потеряла. А что тут знать, я же не слепой. В офицерскую школу взяли? Кретины! Разбить «клинковую пару»! Офицеров хоть жопой жуй, а они… хреново, курсант. Хреново. Ладно, попробуем компенсировать. Ты ведь обоерукая? А двумя клинками работать не пробовала? Ясно, пошли, посмотрим, что у нас есть.

И жизнь превратилась в ад.

Боязнь не справиться и вылезшая из подсознания неуверенность в себе обеспечили всё, что смогли: глупейшие ошибки; прорывающееся всё чаще раздражение по пустякам; отсутствие аппетита; бессонницу. Лану мучили кошмары, она отчаянно не высыпалась. Попытки поправить дело дополнительными тренировками ничего не дали: уставала она до того, что ноги подкашивались, но сон не шёл. А когда приходил…

К концу третьей недели Лана вымоталась до предела, и ей уже было абсолютно всё равно, кто вошел в фехтовальный зал, в котором она сидела, уткнувшись лицом в колени и бессильно уронив руки. До отбоя оставалось около часа и следовало, по идее, использовать время и пространство для отработки навыков владения двумя клинками, но силы уже окончательно покинули ее.

– Так я и думал, – укоризненно произнес знакомый голос, и Лана, подняв голову, увидела перед собой Хесуса Вилью.

Черноволосый, смуглый в красноту обладатель медального профиля вроде бы подбивал к ней клинья. Вроде бы – потому что в отличие от завсегдатаев «Белого котёнка» и, скажем, того же покойного Проныры и доброго десятка здешних красавцев, действовал не напролом. Описываемые им деликатные круги сужались очень медленно, и Лана уже отчаялась понять, чего ему, собственно, от неё надо.

Присев на корточки, одногруппник, с явным неодобрением покачивая головой, расстегнул утяжеляющий браслет сначала на левой руке, потом на правой. Вздохнул, подхватил Лану под мышки и прислонил к стене. Обнял, бережно прижимая к себе.

– Загонишь ты себя, – серьёзно, как ставящий диагноз врач, произнес он. – Тренируешься как проклятая, не спишь… нельзя так. Сдохнешь же, дурочка!

И Лана вдруг разревелась, уткнувшись в так вовремя оказавшееся поблизости плечо. С детства не приученная ныть по поводу жизненных трудностей, она и теперь не жаловалась. Просто плакала.

А потом дружеские объятия стали недвусмысленно настойчивыми… губы, шепчущее какую-то утешительную чепуху, всё чаще начали задевать ухо… стена за спиной пришлась как нельзя более кстати, потому что ноги вдруг перестали держать девушку…

Больше у неё проблем со сном не было.


– Раз!..

Как это ни удивительно, мгновенно разнесшаяся по лагерю весть о том, что Дитц не такая уж недотрога (попробуйте что-то утаить в таком коллективе!), сыграла ей на руку. Начавшая было создаваться у неё репутация выскочки, задаваки и где-то даже стервы канула в небытие, толком не оформившись. Вместо этого очень быстро заговорили о том, что «эта рыжая – правильная девчонка и своя в доску».

Был и ещё один положительный момент. Женский контингент «Крыла», крайне немногочисленный в силу специфики обучения и последующей службы, состоял исключительно из мрин. Независимые, самодостаточные, из тех обухов, на которые не напасешься никаких плетей, женщины-курсанты сами выбирали себе мужчин. И после того, как выбор состоялся, оспаривать его было не принято. Во избежание. Дама выбрала? Жди, пока ей или мужчине не надоест её выбор.

Так что Вилья махом решил не одну проблему, а две. За что, с точки зрения Ланы, заслуживал всяческого поощрения. Даже если вовсе не имел в виду решать ЕЁ проблемы.

Кроме того, бродить по «тушке» – той части города Марна, которая примыкала к «Крылу» – вдвоём было куда приятнее, чем в одиночку. Многочисленные бордели Лану не интересовали, а её спутнику были уже не нужны. К кабакам оба испытывали что-то вроде равнодушия. А вот магазины, магазинчики и лавчонки…

Стандартные абордажные скафандры, комплекты брони и мелкая амуниция вроде тех же аптечек, выдавались прямо в лагере. Но именно стандартные. А вот чем решит (если решит) дополнить стандарт конкретный индивидуум, являлось сугубо личным делом означенного индивидуума.

Поступали по-разному. Кто-то вполне обоснованно опасался, что не имеет достаточно опыта для того, чтобы понять, что нужно, а что нет, и потому откладывал приобретение дополнительного оборудования на конец обучения. У кого-то элементарно не было денег на что-то серьёзное. Курсанта Дитц с некоторых пор деньги не беспокоили.

Через пару дней после того, как вмешательство Вильи обеспечило Лане время на отдых, на её счет упали призовые за базу на острове Эм-4. Упали – и погребли под собой не только несчастный счет, но и всякие представления девушки о реальном и возможном. Да, это был не миллион. Но сорок две с половиной тысячи галэнов вогнали её в ступор с не меньшим успехом.

Пришлось даже связаться с отцом, потому что она не имела ни малейшего представления, что же ей делать с этакой кучей деньжищ. Конрад покачал головой, шутливо попенял дочери, что она теперь богаче его самого, и предложил сорок тысяч сунуть на депозит, а с остальными поступить на своё усмотрение. Да хоть пропить. Только, уж будь добра, не в одиночку!

Лана распорядилась советом по-своему. Сорок тысяч действительно легли на депозит, хотя сама мысль о том, что участок, равный отцовскому, она на одни только проценты сможет купить всего через три года, казалась странной. Часть (крохотная) остатка была потрачена на то, чтобы закатить пирушку одногруппникам и тем, кто успел ей понравиться помимо них. А вот дальше… дальше она развернулась.

В торговых заведениях «тушки» можно было приобрести всё. Ну, почти. О тяжелых наркотиках речь не шла – пушера, пойманного с товаром, патрули расстреливали на месте. Курсант, в крови которого обнаружили следы употребления, мгновенно вылетал из Легиона и получал в качестве довеска необходимость выплатить колоссальную неустойку. Но Лану наркотики не интересовали ни в какой форме. В отличие от разнообразных прибабахов.

К примеру, она, наученная горьким опытом, стандартным аптечкам не доверяла. Хватит, наигрались. И потому не затруднилась обмерить, в частности, объемистый внешний карман на левом рукаве абордажного скафандра чуть пониже плеча. А потом почти до обморока загоняла продавцов-консультантов. В конце концов, к привередливой клиентке вышел сам владелец магазина и мгновенно навёл порядок. Выбранный Ланой вариант наполнения обошелся в сорок галэнов, что составляло почти половину месячного жалованья рядового курсанта, но экономить она не собиралась.

Торс скафандра усилили тонкой и легкой марготтовой плёнкой, которая сводила на нет попытку прорубить его или прострелить из арбалета: огнестрельным оружием в остающихся на ходу кораблях предпочитали не пользоваться, дабы свести неизбежные в бою случайности если не к нулю, то хотя бы к минимуму.

Разумеется, в действующих подразделениях все скафандры были такими, более того, марготта обтягивала их целиком, но с учебными решили не заморачиваться. Правильно, в общем-то: удовольствие было не из дешёвых. Куратор, у которого Лана чуть не с боем выцарапала разрешение на вынос скафа за пределы лагеря, поначалу предложил ей обратиться к доктору и провериться на паранойю. В ответ желчный, умученный курсантами дядька услышал кусочек истории про планету Гарден и выдранные из комбезов системы терморегуляции, после чего разрешение выдал. Хоть и ворчал потом неделю.

Кроме того, пришлось купить небольшой складной арбалет, лучше ложащийся в руку, чем стандартный, и пестрый комплект болтов к нему… удобные ножны для спаты и второго клинка… сам клинок, с выбором которого помог заметно гордый оказанным доверием инструктор… десятка полтора гранат различного назначения… её даже не хотели пропускать через КПП. Вызванный бдительным дежурным куратор выразительно покрутил головой, но от комментариев воздержался, только хлопнул по плечу.


– Бинго!..

Это был обыкновенный тренировочный вылет. Будущих десантников в «Крыле» натаскивали всерьёз, а потому в распоряжении командования имелось некое, с трудом определимое, количество подходящих для сей благой цели мест и местечек. Заброшенные космические станции… ничейные планеты и астероиды… болтающиеся без пригляда останки кораблей… в дело шло всё, до чего мог дотянуться Дивизион, а дотянуться он мог много до чего.

На выбранные в каждом конкретном случае объекты тренажа высылалась группа «условного противника» и начиналось веселье, столь же (а, как правило, в гораздо большей степени) условное. Сегодня, впрочем, «условностью» и не пахло.

– Так, мальчики и девочки… – спокойно произнес инструктор. – У кого есть муляжи и имитации – меняем на реал, арсенал я сейчас открою. По ту сторону солнышка какие-то умники прихватили пассажирский лайнер «Стил Флауэр». Мы ближе всех, даже «условные» будут подтягиваться дольше. Подкрепление нарисуется, но потом, а тормознуть этих олухов надо прямо сейчас. Соображения?

Соображений оказалось немного, но они всё-таки были.

– Фогель?

– Надо заходить со стороны светила, тогда капсулы не выпасут, – солидно отозвался одногруппник. Хладнокровный, как ящерица, на которую изрядно смахивал, Карл Фогель по прозвищу Игуана был нетороплив в речах и убийственно быстр в рукопашной. – И выскакивать максимально близко к обшивке. Пилоты справятся?

– А куда они денутся, – хмыкнул инструктор.

О том, что капсулы-то не выпасут, а вот сам тренировочный корабль – запросто, не было сказано ни слова. У тех, кто пойдет на абордаж, были шансы выжить. У тех, кто оставался на борту – скорее всего, нет. О чем тут говорить? И так всё ясно.

– Вилья?

– Если имела место стыковка – а это скорее всего – блокировать шлюз. Чтобы расцепиться не могли. Тогда не свалят. Просчитывать конфигурацию полей для двойного объекта – занятие нездоровое, хрен они Врата сформируют. Да и по энергетике просядут по самое это самое.

– Молодец. Вот ты и займешься. Отбирай себе людей. Дитц?

– Запросить у хозяев лайнера аварийные коды доступа к наружным сервисным люкам, в особенности к тем, от которых можно быстро пробраться внутрь. Выбрасываться на них. И попалубный план коммуникаций. Воздуховоды и так далее. Чтобы по коридорам не бегать. Еще хорошо бы расположение сканеров слежения. Ходовой пост заклиним – никуда не денутся, даже если рассчитают параметры Врат. Только надо прямо на створы люков попасть, времени будет в обрез.

– Я сам сяду за пульт. Планы и коды уже есть, сливаю. Рубка твоя, раз такая умная. Вилья, не жадничай, Дитц бойцы нужны не меньше, чем тебе. Рабке? Рабке! Ты чем там занят?!

– Леплю фальшивки, сэр, – белобрысый тихоня даже не поднял глаз от терминала. – Нас сорок – так пусть они думают, что сто двадцать. Выше тройки коэффициент брать нельзя, спалят, а три в самый раз. Я сейчас ещё прикину, как обмануть автоматику шлюзов, чтобы сигналила о срабатывании там, где пойдут фальшивки, а там, где мы – помалкивала. Иначе как раз попадём на сковородку. И надо что-то продумать со связью. На лайнере может оказаться «крот». Да он просто обязан быть, маршруты меняют каждый рейс, так что же, в каждой системе ждать? И если это связист выше средней толковости…

Инструктор мрачно кивнул. Поговаривали, что Молчун пришел в Легион прямиком от «джентлей» – и его знания по части применяемых пиратами тактик никак не опровергали эту версию.

– Продумай, время ещё есть, хоть и немного. По местам, дети мои! Кто выживет – станет капралом!


Борт лайнера с прилепившимся к нему чужим кораблем стремительно приближался. Пилоты ухитрились построить Врата таким образом, что до обшивки оставалось не больше двадцати миль. По меркам Космоса – ничто. Во всяком случае, подельник чужака висел существенно дальше. Как ещё не врезались… ну же, уходите, что вы там болтаетесь, секунды решают!

Автоматика капсулы зафиксировала вспышку там, где оставался корабль Дивизиона. Слишком яркую, чтобы это мог быть визуальный эффект входа во Врата. Не успели. Что ж, мы вступим в бой и победим. Обязательно победим. Вам не будет стыдно за нас.

А вот и люк. Затормозиться. Отправить код… есть! Сброс капсулы! Теперь внутрь, быстрее, еще быстрее, не копаться! Все на месте? Пошли.

Погибший инструктор разбросал капсулы именно так, как требовалось. Вернее, ручаться Лана могла только за свою группу, но раз они попали куда надо, значит и Вилья со своими на месте. Должен быть, обязан.

Предки помалкивали, только Лазарев азартно и зло пробормотал – а Лана машинально перевела вслух на интер:

– Потрудимся, джентльмены!

Ей не было никакого дела до того, что слышать её сквозь шлем не могли. Рабке, голова, чего-то нахимичил, и теперь связь у них отсутствовала как класс. Даже сигналы чипов глушились намертво. А значит, противнику придется полагаться только на собственные глаза и уши. Как, впрочем, и им.

Следовало, однако, убраться как можно дальше от места высадки. Не хватало ещё ввязаться в бой, не дойдя до цели. И курсанты, стараясь не шуметь, принялись пробираться через хитросплетения системы жизнеобеспечения.

Разумеется, сделать всё тихо не получилось: датчики шлемов фиксировали завывание тревожных сирен, теряющиеся в ней вопли и общую суету. Похоже, надо поторапливаться: если со второго корабля прибудет подмога, до рубки они не доберутся. Черт… «язык» не просто нужен, он жизненно необходим, а как его добудешь, если захватчики тут по одному не ходят? Хотя… вот это местечко представляется вполне перспективным, главное – не замешкаться и не нагреметь.

Нож у Ланы был на пару порядков лучше того, которым она в юности кромсала ржавую колючую проволоку во время той вылазки, когда они с Тимом попали в кирталь. Так что срезать крепления квадратной сетки, через которую в коридор подавался воздух, труда не составило. Рабке заверил, что ни один сканер из числа находящихся в радиусе двадцати метров их не выпасет… ага!

Должно быть, незадачливая троица так и не поняла, что произошло: извлеченная Ланой из нагрудного кармана световая граната была поставлена на ударное действие и сработала, как только маленький черный шарик упал под ноги противнику.

Фогель не подкачал: двое упали со свернутыми шеями, а третьего, самого худого, ошеломлённого ударом затянутого в броневую перчатку кулака, втянули в воздуховод. И вернули сетку на место.

«Язык» хотел заартачиться. Правда, хотел. Кричать он не мог, но и говорить не собирался. И тут Лана добрым словом помянула «Маникюрный салон Лю», где ей сделали весьма модное у мринов и мрин напыление на кончики ногтей. Когда на стальной стенке воздуховода прямо перед носом пленника появился многозначительно перечеркнутый знак бесконечности, а потом те же самые ногти слегка погладили щеку, информация потекла рекой. Верно па говорил: то, что ты можешь сделать руками, впечатляет больше оружия. Потому что оружие у всех, а руки у тебя.

Численность… примерное расположение… плохо. Отвратительно. Проклятье, они не дураки, совсем не дураки! Ладно, раз взялись, будем делать.

И в коридоре, примыкающем к центральному ходовому посту, закипел бой. Причем численный перевес был на стороне тех, кто захватил лайнер. Курсантов оставалось всё меньше, а поток новых и новых «джентлей» и не думал иссякать. Закончились световые и шумовые гранаты. Некогда было перезарядить арбалет, и Лана его бросила. Мечи потяжелели – действие впрыснутых послушным «абордажником» стимуляторов сходило на нет. И в этот момент дверь рубки поползла в сторону.

Не раздумывая, Лана кинулась внутрь и тут же упала, напоровшись на страшный удар в грудь. Оставшаяся за спиной дверь встала на место, забрало шлема бесцеремонно откинули, и склонившийся над обезоруженной девушкой человек ехидно усмехнулся:

– Привет, кошечка!

– Привет, мышечка, – процедила Лана, прикидывая, как бы взять за свою жизнь максимально высокую цену.

А потом произошло… что-то.


Когда окружающая действительность вернулась к ней, рубка представляла собой зрелище весьма занимательное. Для начала, в ней было почти темно, если не считать сыплющего искрами пульта управления. Оно и к лучшему: как всякая нормальная женщина, крови, чужой и своей собственной, Лана не боялась. Но здесь и сейчас кровью было залито всё. Воняло дерьмом, горелой пластмассой, всё той же кровью и жареным мясом.

С того места, где оказалась Лана в момент осознания себя (на полу, привалившись к закрытой двери, с нижней половиной чьего-то трупа поперёк колен), был виден… ну да, фарш. Очень много фарша. Некоторые его ошметки сохранили определенное человекоподобие, некоторые – нет.

Попытка встать бесславно провалилась: правая рука не действовала, как и левая нога. И если с бедром всё было ясно – рубленая рана она и есть рубленая рана – то что конкретно отказало в руке, Лана сообразила не сразу. Скафандр, должно быть, успел вкатить обезболивающее. В конце концов, пришлось остановиться на версии сломанной (а то и раздробленной) ключицы.

Впрочем, эта новость относилась к разряду скорее хороших. Судя по следу, оставшемуся на броне, на ключицу пришелся рубящий удар, вроде того, который обеспечил Лане неработающую ногу и, кажется, заметную кровопотерю. Определить, какая тут кровь её, а какая чужая, не представлялось возможным, но голова кружилась со страшной силой.

Идиотка! Скряга! Ну кто, кто мешал защитить дополнительным бронированием не только торс, но и ноги?! Пожалела денежек? Получай!

Времени на самобичевание, однако, не оставалось. Если она ещё немного проваляется вот так, то попросту потеряет сознание, а там и до смерти рукой подать.

Открыть карман с аптечкой получилось далеко не сразу – зубы, мелкие по сравнению с теми, которыми обладали настоящие мрины, соскальзывали раз за разом. Извлечение аптечки из кармана стало отдельной песней. Грустной. С припевом матерным. Наконец, Лане удалось и это.

Дальше стало проще, недаром же она так придирчиво подбирала препараты. Залитая гелем рана по-прежнему не давала использовать ногу в качестве опоры, но кровить прекратила. Дополнительное обезболивающее, дополнительный стимулятор… бедный организм. Но если этого не сделать, он не доживёт до того, чтобы пожалеть о действиях хозяйки.

Теперь можно было доползти до пульта и, опираясь на него здоровой рукой, встать на здоровую ногу и осмотреться.

Понять, сколько человек – четверо или пятеро – представляли сейчас собой полуфабрикат для начинающего каннибала, Лана так и не смогла. Но зато определила источник запаха жареного мяса и горелого пластика.

Один из наименее пострадавших трупов был пришпилен к пульту её спатой. Пройдя тело насквозь, клинок глубоко ушел в электронную утробу и было неясно, сдох фигурант от собственно раны или от удара током. Что ж, вот и выяснилась причина темноты: спата, похоже, закоротила всё, что смогла. И наотрез отказалась выниматься, зараза такая. Артур! Арту-у-у-ур! Где тебя носит, твое королевское?..

Второй меч должен был находиться где-то здесь, чем-то же она располовинила того, который валялся на коленях. Но навскидку определить местоположение клинка не вышло, а между тем оружием следовало обзавестись немедленно. Хоть каким-то. Поскольку «танцор» из неё сейчас… м-да, мечи покойников не годятся. Жаль, вот этот очень даже ничего, вон как кромка переливается. Видимо им-то ей ногу и разрубили. Но нужно что-нибудь другое. И это другое нашлось.

Правда, арбалет был тяжелым и неудобным, ничего общего с её изящной, почти невесомой игрушкой. Но игрушка осталась в коридоре, а вылезать Лана не хотела. Черт знает, что там. И кто. Тишина ещё ничего не означает, вопросы звукоизоляции рабочих помещений на кораблях всегда решались по максимуму.

Значит, будем обходиться тем, что есть, благо среди искрошенных чьим-то ударом болтов в набедренном кармане нашелся-таки один целый. Ну а примотать к наконечнику загодя припасенную (кто сказал, что интуиции не бывает?) разрывную гранату было делом техники. Ну, и зубов, конечно.

Арбалет, по счастью, имел три степени натяжения тетивы, и модернизированный болт без проблем разместился в ложе.

Закончив сооружать «привет оккупанту», Лана развернула в сторону двери изрядно покосившееся, но всё ещё вполне рабочее кресло старшего ходовой смены и уселась в него, вытянув раненую ногу и уперев арбалет в подлокотник.

Попробовала ещё раз прислушаться… нет, ничего не разобрать. И, что любопытно, никакой вибрации тоже не ощущается, как и движения воздуха. Интересно, она своей спатой все жизнеобеспечение упокоила, или резервная система всё-таки работает? Ладно, изменить всё равно ничего нельзя.

Теперь оставалось только ждать.


Сержанту Лужину хотелось зло сплюнуть, а ещё лучше – дополнить сие действие основательным таким загибом. Хотелось, а как же. Но среди трупов, устилавших примыкающий к центральному ходовому посту коридор, были не только проклятые «джентли». Здесь лежали и свои. И они не заслужили ни ругани, ни плевков.

Из двадцати пяти курсантов «Крыла», не давших пиратам расстыковать корабли и удрать до прибытия подкрепления, выжило девять. Сооружённый ими из подручного материала блокпост стал непроходимой преградой и позволил продержать зону стыковки до прихода подмоги. Видел Лужин это сооружение. И будь у него на голове шляпа – снял бы в знак уважения. Курсанты, «щеглы», даже не родной десант ещё, а «перехваченные» «землегрызы»…

Теоретически, в этом коридоре тоже могли найтись живые – изначально-то ребят было сорок. Так то теория. А на практике…

– Курсант Фогель… курсант Рабке… – бубнил Лужин в коммуникатор, озвучивая то, что и так видела камера, для пребывавшего в отдалении командира. – Разрешите доложить, сэр, не сходится. Где-то должен быть ещё один. А покойничек-то хорошо программу написал, чипы и браслеты не пашут до сих пор…

– В рубке смотрели? – отозвался майор Джарвис. Фоном для его голоса служила какофония истеричных воплей и нелепых требований: уцелевших пассажиров лайнера начали переводить на корабли Дивизиона. – Нет, багаж придется оставить здесь. Жалуйтесь кому хотите. Извините, мэм, я немного занят. Помолчите, вы мне мешаете! Да, так что там насчет рубки, сержант?

– Дверь заклинило намертво, сэр. Похоже, эти умники пытались её вскрыть, но сделали только хуже. Надо резать.

– Понял, отправляю к тебе людей с оборудованием. Нет, сэр, вы не можете задержаться. Что?! Какой еще репортаж?! А ну шевели копытами, кому сказано! Только журнашлюх мне тут…

Мысленно пожалев командира, Лужин зло уставился на проклятую дверь, и принялся ждать обещанную помощь.

Минут через десять двое парней с портативными резаками встали напротив двери в центральный ходовой пост и принялись методично очерчивать контуры будущего проема. Им оставалось дорезать совсем немного, когда сержант велел остановиться и рассредоточил своих людей по бокам. Мало ли что там, внутри? Он уже собрался подать команду заканчивать резку, когда изнутри послышался хриплый голос, не разберешь – мужской или женский:

– Кто?

– Галактический Легион! – рявкнул Лужин.

– Десантура? – поинтересовался голос.

– А тебе-то что? Ну, допустим, Дивизион.

– Кличка начскладов «Крыла»?

– Мухомор, – бросил, не задумываясь, сержант и вдруг сообразил, что означает этот в высшей степени нахальный допрос. А голос уже почти прошептал:

– Здесь курсант Дитц. Поберегитесь, народ, мне руку свело, я эту хрень ни опустить не могу, ни разрядить, ни на предохранитель поставить…

Лужин кивнул парням с резаком, и еще полминуты спустя вырезанный прямоугольник максимально осторожно, стараясь не подставляться, оттащили в сторону. Свет мощного фонаря ударил в проем, и мгновенно сориентировавшийся сержант рыбкой, над самым полом, нырнул туда, где скорчившаяся в кресле фигура держала нацеленный на дверь арбалет.

Выпрямившись уже за спинкой кресла, он быстро оценил обстановку и тихонько присвистнул.

– Ё! Исчезли все нахрен, шлемы закрыть! Внимание, тревога! Угроза взрыва в центральном ходовом! Полегче, девочка, полегче. Судорога, да? Сколько ж ты так сидишь? Потерпи… потерпи… – арбалет на предохранитель… есть! Теперь несколько уколов кончиком ножа, чтобы пальцы расслабились… – Вот так… умница… отдай дяде бяку… отдай, не упрямься… спички детям не игрушка… сэр, мы нашли Дитц, срочно нужны носилки! Порядок, братва, можно заходить. Отбой тревоги! Нечисть, займись-ка этим фугасом. Скорпи, медицина!

Избавившись от арбалета, Лужин разогнулся и огляделся уже предметно. И чем больше он смотрел, тем более непреодолимым становилось желание разинуть рот. В ухе раздался свистящий звук: видящий все, что попадало в поле зрения камеры сержанта, майор Джарвис с силой втянул воздух сквозь стиснутые зубы.

Казалось, по помещению прошлась взбесившаяся мясорубка. И сопоставить увиденное с раненой, окровавленной, еле дышащей девицей, над которой уже склонился, дружелюбно матерясь, один из подчиненных Лужина, не получалось никак.

– Слышь, Дитц… – подпуская в голос почтения (так, на всякий случай), проговорил он. – Это всё ты нашинковала?

– Может, и я, – отозвалась она. – Не помню. Правда, не помню. Спата в пульте точно моя, и второй клинок тут где-то валяется… покороче и поуже, зеленая кромка… вы найдите его, он денег стоит.

– Найдём, – кивнул сержант и покосился на уже закончившего вводить обезболивающее Скорпиона.

Тот кивнул и молниеносно набрал сообщение. На дисплее браслета Лужина высветилось: «Синдром берсерка».

Не повезло девочке. Не повезло.


Мрин средних лет, с нашивками медицинской службы на повседневной десантной форме, в очередной раз развернулся на каблуках и навис над столом командира лагеря «Крыло».

– Я не знаю и знать не хочу, что там увидел этот мальчишка! Ну что за бред! Ставить диагноз, исходя из десятка – и это ещё в лучшем случае – слов! Слов, произнесенных изрубленной девчонкой, «плывущей» от боли и передоза стимуляторов!

– Сядьте, Сантуш. Сядьте!

Полковник Митчелл боднул врача тяжёлым взглядом и тот, в последний раз возмущенно фыркнув, дошагал до своего места и с самым независимым видом плюхнулся в кресло, засаленное множеством побывавшем в нем задов.

«Мальчишка», уступавший мрину в возрасте лет десять, в пределе – двенадцать, угрюмо молчал.

Сейчас в прокуренном кабинете Митчелла решался не самый простой вопрос. Что делать с курсантом Дитц? Ну, вылечить – понятно. А дальше? Причем отвечать на вопрос надо сейчас, а не когда она выйдет из госпиталя.

Если прав капрал Лаури и речь идет о «синдроме берсерка», Дитц надо увольнять. Жестоко, да. Но держать даже в тренировочном лагере, не говоря уж о действующих частях, бойца, который в любой момент может слететь с катушек и порубить всех вокруг, не разбираясь, где свои, где чужие…

Как понять, говорит ли сейчас в капитане Сантуше профессионал или соотечественник-мрин?

Митчелл кивнул капралу, жестом разрешив не вставать, и тот ядовито осведомился, развернувшись к капитану:

– У вас есть другое объяснение, сэр?

– Есть, – не менее едко отозвался Сантуш. – Причем получше вашего. Потому что синдром, с которым вы тут все носитесь, как курица с яйцом, ни разу не фиксировался у уроженцев Алайи. А то, что произошло с Дитц, ни в какой мере и степени не выходит за рамки достаточно обычной медицинской практики моей родины.

– Превратить пять человек в начинку для кровяной колбасы – обычная медицинская практика? – глаза капрала Лаури картинно вытаращились в насквозь фальшивом изумлении.

Врач-мрин досадливо поморщился. Мелькнули и пропали кончики клыков.

– Не передёргивайте, юноша. Одним из побочных эффектов Зова Баст является обретение родовой памяти. Случаи, когда кто-то из задействованных в момент Зова доноров-предков забирает контроль над телом, редки. И, как правило, эта способность сходит на нет через год-два после Зова. Но так – бывает. Бывает, зарубите себе на носу!

Полковник Митчелл азартно качнулся вперед:

– Вы хотите сказать, что кто-то из предков Дитц?..

– Я хочу сказать, что такое возможно. Мне довелось обследовать мальчишку, который совладал с взбесившейся лошадью. Он, знаете ли, тоже утверждал, что не помнит, что произошло. А очевидцы из стариков поминали его давно покойного прапрадеда: дескать, и посадка та же, и манера держать поводья. Что касается Дитц, то её зовут, в частности, Светлана Лазарев, а значит, один из её предков был потомственным офицером и служил в войсках специального назначения. Разноцветные глаза, «двойной топаз Зель-Гар», бывают только у прямых потомков Лорана Хансена, лидера лучшей в своё время команды гладиаторов. Мой наставник, знаете ли, любил повторять: «Гены пальцем не разотрёшь!». В общем, так.

Сантуш помолчал, упрямо поджал губы, немного помолчал и выпалил:

– Я категорически против расторжения контракта с Дитц. А вы поступайте, как знаете. Трусите – увольняйте. Только прямо так ей и скажите: ты молодец, пользы от тебя Легиону уже сейчас два торговых конвоя и один линкор, но мы тебя боимся, поэтому пошла вон. Надеюсь, хоть по состоянию здоровья вышвырнете? Или стребуете неустойку, как с наркомана?

В дальнем углу кабинета сидел еще один человек. Наверное, человек. Поле отражения скрывало его фигуру целиком и, должно быть, заметно искажало голос. Ну не может существо из плоти и крови так скрежетать:

– А может быть, полковнику Митчеллу просто стыдно?

– Что-о? – взвился хозяин кабинета. Взвился – и рухнул на место, срезанный предельно холодным:

– То, что слышали. Вопрос о покрытии учебных скафандров марготтовой пленкой поднимался раз пять. И вы, именно вы всегда зарубали эту идею на корню. Дескать, на вес и подвижность практически не влияет, а стоит дорого. Ну зачем она курсантам, не пойдут же они в настоящий бой! Вот, не пошли. Потери в первой высадившейся на лайнер группе – семьдесят пять процентов. Семьдесят пять! И если бы кошка, на свои кровные обтянувшая марготтой хотя бы торс, не устроила в рубке то, от чего всех вас, кисейных барышень, тянет блевать до сих пор – было бы сто. Хотел бы я знать, как вы собираетесь смотреть в глаза командирам тех, кого завтра ждут торжественные похороны?

Лейтенант Эрнестина Дюпре, присутствующая на совещании, как и капитан Рурк, в виде изображения на большом дисплее и до сих пор не произнесшая ни слова, кроме стандартного приветствия, негромко кашлянула, привлекая к себе внимание.

– С вашего позволения, сэр, у меня вопрос к капитану Сантушу. Как скоро вы рассчитываете поставить рядовую… эээ… капрала Дитц на ноги?

Капитан потёр подбородок, провёл ладонью по уставной стрижке – мягкие, как у младенца, волосы в процессе спора встали дыбом – и ненадолго задумался.

– Протез ключицы прекрасно приживается, но дело это небыстрое. Нормализация сустава и трещина в грудине тоже требуют времени… мышцы бедра я подшил хорошо, без хвастовства… однако две недели в «бочке» нужны, как ни крути. Ну, ещё неделю положим на первичную реабилитацию. Хотя это приблизительно, у неё ненормальная для её возраста скорость регенерации.

– Вот уж новость! – хмыкнула лейтенант, пожимая плечами и переглядываясь с Рурком. – Да она вся ненормальная! Хорошо, сэр, я всё поняла. И как действующий командир Дитц говорю: я перехватила эту девчонку; она мне нужна; я полностью осознаю опасность и готова рискнуть. Капитан Рурк поддерживает меня, как и весь личный состав роты. Если вы не хотите держать Дитц в «Крыле», отправляйте в расположение немедленно по выходе из госпиталя. Вам она, может быть, и без надобности, а нам очень даже пригодится.

Глава 14

Отпуск пришёлся как нельзя более вовремя. Трёхлетний контракт Ланы скоро истекал, и лейтенант Дюпре ещё до последнего рейда начала мягко интересоваться, собирается ли капрал Дитц его продлевать. В очередной раз отделавшись неопределенным: «Надо посоветоваться с па!», Лана действительно попыталась связаться с отцом. Попыталась, и не смогла. На вызовы Конрад Дитц не отвечал, на сообщения – тоже.

Не любившая (и не умевшая) пользоваться своими связями, Лана всё-таки решила плюнуть на имеющуюся теперь субординацию и набрала личный номер майора Рипли. И одного взгляда на лицо старого знакомого хватило ей, чтобы сердце пропустило удар. Настолько фальшивой улыбки на лице командира базы «Лазарев» она не видела никогда.

– Что с па? – спросила Лана без обиняков, не давая собеседнику опомниться. – Вы никогда не врали мне, сэр, и не стоит начинать сейчас. Что с ним?

И бравый майор вдруг разом осунулся и постарел.

– Конрад умирает, девочка.

Пол казармы ощутимо качнулся под ногами девушки, и она почти прокричала:

– Что значит – умирает?! Что вы несёте, сэр, па здоров, как…

Вокруг начали собираться привлечённые воплем сослуживцы, но Лане было не до того.

– Это Дарлинг, малыш. Чем-то он там надышался. Какая-то пыльца, что ли… столько лет всё было в порядке, а тут вдруг эта дрянь проснулась и начала размножаться, забивая сосуды. Кровообращение уже почти по нулям, три инфаркта один за другим, его мозг снабжают кислородом иску…

– Так надо заменить сердце, и всё!..

Она наскоро прикинула состояние счета, приятно изменившееся после призовых за «Стил Флауэр» и еще полудюжины по-настоящему прибыльных операций, в которых ей довелось поучаствовать за два с лишним года службы в Дивизионе. Ерунда, хватит на десяток новых сердец! На полсотни!

– Ты не поняла. Можно заменить сердце, почки, печень… всю систему кровообращения не заменишь. Конрад запретил тебе говорить, но раз уж ты сама… это конец, Лана.

– Я вылетаю, – бросила капрал Дитц, одновременно с разговором посылая запрос компании «Фредериксон и сыновья».

Здесь, на Иллирии, где базировался полк, в который входила рота, увы, уже покойного капитана Рурка, именно эта фирма предоставляла услуги частного извоза по высшему разряду – и высшей ставке, конечно. Самого Фредериксона уже давненько не было в живых, как и сыновей, но внуки прекрасно справлялись с семейным бизнесом. Свободный курьер у них сейчас был, что позволяло избежать медлительных рейсовых кораблей и пересадки на Большом Шанхае.

– Не смей! – куда и делась скорбная растерянность первых минут разговора. – Думаешь, Зверюга просто так не захотел, чтобы ты знала? Тебя же убьют здесь, кретинка!

– Может, убьют. А может, и нет. Я прилечу в любом случае. Где он лежит?.. А, неважно. Объясните там всем, что если они посмеют отключить систему до моего прилета, я спалю эту лавочку. Поэтажно, начиная с верхнего.

– Лана…

– Довольно, сэр. У меня нет времени на пререкания, пришел запрос на оплату маршрута. Убьют – так убьют. Главное, чтобы убили после того, как я увижусь с па, а не до.

Лана отключила связь и только тут сообразила, что следовало бы перейти в приватный режим: вокруг столпился чуть ли не весь взвод. Точнее, то, что осталось от него после трижды проклятой Джокасты. Отпускные свидетельства были выданы только три часа назад, и народ ещё не успел разлететься кто куда. Впереди всех, прямо напротив девушки, стояла лейтенант Дюпре. И выражение её лица не сулило подчиненной ничего хорошего.

– Кого убьют? – мягко поинтересовалась командир взвода. Теперь, после гибели капитана Рурка, именно её кандидатура была самой вероятной на должность ротного. По слухам, приказ о производстве в звание и назначении будет подписан на днях… – Где убьют? Почему убьют? Кто убьет?

Врать не было никаких сил. И смысла тоже: чтобы Стерва – да не определила?!

– Меня. На Алайе. «Гиксосы».

Лейтенант потёрла висок, утрясая в голове полученную информацию. Пальцы, покрытые после тяжёлого ожога новенькой, слишком розовой и блестящей, кожей странно выглядели рядом с черными полосами родовых знаков.

– И что же вчерашняя школьница успела натворить такого, что дома её грохнет не кто-нибудь, а Жандармерия?

А, семи смертям не бывать…

– Услышала Зов.

– И что? Мы все его слышали.

– В девять лет.

Недоуменный гул, состоящий в основном из возгласов мринов «Бред!» и «Так не бывает!», пронесся над плотным кольцом слушателей и затих. Кстати, удивлены были, кажется, далеко не все. И у Ланы почему-то создалось впечатление, что как минимум лейтенант не услышала ничего нового.

– Подробнее, – уронила комвзвода, недвусмысленным жестом призывая собравшихся к тишине.

– Что – подробнее?! Мэм, ну некогда мне, как вы не понимаете! Курьер вылетает через час!

– Десять минут у тебя есть. Я жду. Если верить нашей науке, Зов после смены первого зуба – нонсенс. Так что?

Лана окинула взглядом стоящих вокруг товарищей и поняла, что отвертеться не удастся. Мрины, которых обсуждаемая тема касалась напрямую, проталкивались вперёд, оттесняя людей.

– Вот и «гиксосы» сказали – нонсенс. Это эпилептический припадок был, или чем там никчёмы болеют? Никчёмой была – никчёмой и останешься. Брысь с Алайи, если хочешь жить. Тут кое-кто интересовался, как меня занесло в «Сан-Квентин»… так и занесло. «Сан-Квентин» тогда принимал, а «Крыло» – нет. Все просто.

– Да уж, – пробормотал стоящий рядом с Эрнестиной Ходок. – Я, в целом, понимаю, чего они взъелись… но всё равно, Зов – это классно! Неважно, когда!

– Классно? – прошипела Лана, чувствуя, как становится пустой и лёгкой голова. – Классно?! Для Ланы Кронберг – наверное. Лане Кронберг, которую насиловали собственные братья, а колотили все, кому она попадалась под руку… Лане Кронберг, которую попытались забить – не побить, а забить до смерти, Ходок, ощущаешь разницу? – за то, что, не жравши два дня, она спёрла на кухне кусок хлеба… Лане Кронберг, которую продали соседу-вулгу, как ненужный хлам… да, ты прав, Лане Кронберг Зов был нужен. Я бы даже сказала, жизненно необходим.

Лана перевела дыхание и почти неслышно – для людей неслышно, мринам-то что? – закончила:

– А на кой сдался Зов Лане Дитц? У меня было всё: отец, друзья, какое-никакое положение в обществе, возможность выбирать, где служить и кем вообще быть… так нет же, припёрся на мою голову! И теперь мне, видите ли, нельзя попрощаться с умирающим отцом, потому что если я сунусь на Алайю, меня могут убить. Убить за то же самое, что вас – всех вас! – делает полноценными и полноправными гражданами.

Она окинула взглядом застывшие лица окруживших её мринов и безнадёжно махнула рукой.

– Всё, народ, мне некогда, пора собираться.

Что-то решившая для себя лейтенант шагнула вперед и осторожно положила ладонь на вздрогнувшее от прикосновения плечо.

– На этом твоём курьере ведь не одно пассажирское место, правда? Подбросишь командира? Давненько я на родине не была…

– … и за это время родина, похоже, преизрядно опаскудилась, – демонстративно вздохнул Ходок. – Возьмёшь попутчика, Локи?


Такси с трудом пробиралось через запруженный машинами город. Эх, надо было заказывать «воздух»… да что уж теперь…

Лана, уткнувшись головой в стекло, безучастно смотрела в окно. Она устала. Перелёт оказался коротким, но предельно напряжённым.

Пилот курьера, получивший в качестве надбавки за скорость месячное жалованье, подошёл к делу со всей ответственностью и расстарался по полной. Выбранный им курс предполагал почти непрерывное выстраивание пространственных Врат, а этот процесс уж никак не добавлял хорошего самочувствия. Под конец путешествия девушке казалось, что у неё не осталось сил вообще ни на что, а вот поди ж ты – на удивление всё-таки хватило.

Лазарев изменился за те три земных года, что она провела в Легионе. Столица Округа Зель-Гар словно усохла, стала тесной и тёмной. Сузились улицы, дома сделались ниже и грязнее. Иллюминация, украсившая город по случаю приближающегося Рождества – мрины не верили ни в Бога, ни в чёрта, но повеселиться любили, каков бы ни был повод – выглядела откровенно жалко. В настроении ли наблюдательницы дело? Или Алайя – действительно захолустье?

Наконец такси доползло до главного входа в «Лоранс Харт». Лана, не раздумывая, перебросила на счет водителя двойной счётчик и выпрыгнула из машины, не дожидаясь полной остановки. Промелькнул ярко освещенный козырёк… раздвижные двери, едва успевшие убраться с дороги целеустремленно движущейся девушки… пустой вестибюль… стойка, за которой откровенно скучала пожилая мрина в безукоризненной белой форме…

– Куда это вы собрались? – ударил в спину скрипучий голос.

– Конрад Дитц?! – выдохнула Лана, притормозив и развернувшись на каблуках к оставшейся за спиной стойке.

– Секундочку… да, Конрад Дитц, у нас, палата 3021. Но к нему нельзя.

– Почему?

Матрона за стойкой оскорблённо поджала губы:

– Время посещений давно закончилось. И в любом случае там сейчас и без вас тесно. Приходите завтра. Завтра, вы меня поняли?

– Но мой отец… сестра, я должна…

– Вы должны немедленно покинуть клинику, голубушка. Завтра. Всё завтра.

Лана задохнулась, пытаясь найти аргументы, которые могли бы поколебать эту мегеру. И, пожалуй, не её одну. Из неприметной двери за спиной непреклонной дамы выглянул один мрин в форме охранника… чуть посторонился… появилась голова второго…

Спокойный голос лейтенанта Дюпре прозвучал совсем рядом:

– Я уверена, сестра, всё можно уладить. Мой капрал полгалактики пролетела, чтобы успеть увидеться с отцом до того, как он уйдёт по Радуге… восемнадцать Врат за неполные сутки… неужели вы её выгоните?

Первый охранник наконец показался во всей своей красе: лет двадцати пяти (алайских), худощавый, подтянутый, явная «армейская косточка»… плохо. Армия Алайи не слишком жаловала легионеров, в особенности местных уроженцев, полагая их предателями, бросившими родину ради сытного куска. То, что тех, кто вербовался в Легион, в родной армии отнюдь не ждали, в расчёт не принималось.

Однако испытующе прищурившийся мужик повёл себя неожиданно:

– Восемнадцать Врат? Это на чем же их можно соорудить за такое время?

– Я наняла курьерский корабль, – пробормотала Лана, прикидывая, как бы всё-таки прорваться к лифтам и с отчаянием понимая, что затея пустая. Станнер за поясом охранника убить не мог ни при каких обстоятельствах, но приходить в себя пришлось бы не один час. Это не считая разборок с полицией.

– Ну-ну… – дядька вышел из-за стойки и остановился в шаге от девушки, разглядывая её, словно какую-нибудь диковину. – И вы ещё стоите на ногах? А не пусти мы вас – небось, попробуете взобраться на тридцатый этаж по стене? Знаете, я даже не удивлюсь, если у вас получится. Лифт номер пять, джи, прошу вас. Сестра, я сам провожу капрала и её спутников.

– Но как же?! – взвилась дама за стойкой.

– Молча, сестра. Молча.


Бесконечный коридор был белым и пустым. Почти пустым и почти белым. Возле одной из дверей сгорбилась в нелепом пластиковом креслице фигура в чёрной форме Легиона, уткнувшаяся в чёрные ладони чёрным же лицом. Заслышав звук приближающихся шагов, человек отнял руки от лица, поднял голову и тут же распрямился, как отпущенная пружина.

– Лана!

– Дядя Джим… ой… виновата, сэр!

– Да иди ты со своей субординацией! – знакомые лапищи обхватили Лану, прижали к груди, стиснули. – Я проспорил, надо же!

– Проспорили?

– Мне пришлось признаться Зверюге, что ты всё знаешь. Иначе не получалось, он требовал отключить его от системы, подписал всё, что только можно. И Конрад сказал, что ты прилетишь сегодня. Я убеждал, доказывал, подсовывал расписание рейсов, но ты же знаешь своего отца? Ну-ка, посмотри на меня! Сколько Врат?

– Достаточно, – насупилась Лана. – Сюда?

Майор Рипли кивнул, коротко ответил на приветствие Ходока и Эрнестины и сделал шаг в сторону.

В большой палате царил мягкий полумрак. Оборудование, перемигивающееся разноцветными огоньками… несколько людей в штатском… всё это Лана рассмотрела потом. В первую секунду она увидела только кровать и человека на ней. Незнакомого человека.

Серая кожа, обтянувшая череп, была едва видна под мешаниной трубок и проводов. Рука поверх одеяла напоминала паучью лапу, ссохшуюся и страшную. Прозрачная маска, закрывала рот и ноздри, но смысл её оставался тайной: судя по всему, за человека на кровати дышал один из приборов… неужели это – Конрад Дитц?

Бесцветные губы слегка шевельнулись под маской, измученные глаза заискрились. Сидящая на единственной табуретке справа заплаканная толстуха, похожая на содержательницу дешёвого борделя, обернулась и неожиданно легко поднялась на тумбообразные ноги. Скомканные бумажные платки посыпались с подола безвкусного цветастого платья на пол, где уже валялась целая груда таких же.

– Садись, деточка. Садись. Говорить старик Конни не может, но может писать – видишь планшет?

Лана осторожно присела на табуретку и уловила в глазах отца вопрос, направленный… ну да, кто-то был так наивен, что думал – Стерва с Ходоком останутся в коридоре? Ага, сейчас.

– Сэр, – Эрнестина Дюпре отдала честь, неловко откашлялась и повторила: – Сэр! Я – лейтенант Дюпре, командир взвода, в котором служит капрал Дитц. Со всей ответственностью заявляю вам, что такой подчинённой и такой дочерью можно только гордиться. И заверяю вас, что мы с капралом Дерринджером проследим за тем, чтобы во время пребывания на Алайе ни один волос не упал с её головы. С вашего позволения, сэр.

Она коротко склонила голову, поманила за собой Ходока и выскользнула за дверь. Мужчины – Рипли; высокий костистый джентльмен средних лет с безупречной выправкой, на котором гражданский костюм сидел, как на корове седло; и неопределённого возраста замызганный лохматый тип, похожий на портового забулдыгу, по случаю разжившегося почти чистой рубашкой – вслед за толстухой отошли подальше.

«Засранка» – извлекла из виртуальной клавиатуры подрагивающая рука Конрада Дитца.

– А ты что же, решил удрать, не попрощавшись? – деланно возмутилась Лана сквозь комок в горле. – Свинство это с твоей стороны, па!

«Не заводись».

– Не буду. И даже плакать не буду.

«Правильно. Плакать глупо. Жизнь это дорога, но и смерть – тоже дорога. Просто она ответвляется от жизни, вот и всё».

– Да, па.

«И любая дорога начинается с обочины, запомни это. Когда-то я этого не знал. Потом знал, но забыл. А потом я увидел на обочине рыжую девчонку, и моя дорога сразу стала длиннее».

– Спасибо тебе, па.

«Не стоит. Сейчас я дошёл до развилки. И мне не о чем сожалеть. Конечно, я хотел бы дождаться внуков и вывести их на дорогу, как тебя когда-то. Не судьба».

– Прости меня, па, я… я не успела…

«Мне не за что тебя прощать. Я могу только надеяться, что и тебе не за что прощать меня».

– Конечно, не за что!

«Хорошо. И вот что. Обещай мне, что если ты увидишь человека на обочине, ты поможешь ему выйти на дорогу».

– Обещаю, па.

«Молодец. А теперь давай споём. Сочельник, все-таки. Ты не забыла нашу песенку?».

– Не забыла, па. И не забуду.

Лана сглотнула. Первые слова дались с трудом, а потом голос набрал силу:

Колокольчики звенят радостно в пути.
Колокольчики звенят, чтоб веселей идти.
Грог по кружкам разольём и не ляжем спать.
На дорогу мы пойдём – Рождество встречать!
И люди в палате подхватили знакомый мотив:
Рождество встречать! Рождество встречать!
Санта, торопись, мы устали ждать![10]
Они пели, и человек на кровати улыбался, радостно и немного застенчиво, как хорошо воспитанный ребенок при виде подарков, грудой наваленных под елкой. А когда песня закончилась, он решительно взял правой, совсем не дрожащей сейчас, рукой ладонь Ланы, и прижал её пальцы к красному рычажку под самым большим дисплеем. Многозначительно опустил веки.

Дочь Конрада Дитца на секунду зажмурилась, удерживая непослушные слезы. Выпрямилась. И перекинула рычажок.

Приборы взорвались какофонией зуммеров. Минуту спустя в палату быстро вошёл дежурный врач, оценил обстановку одним взглядом и негромко произнес:

– Время смерти…

За окном палаты в чёрном ночном небе расцвели гроздья фейерверка: христиане Алайи и примкнувшие к ним мрины праздновали приход Рождества.


В лазаретах, госпиталях и клиниках не нравится никому. Во всяком случае, когда речь идет о пациентах и посетителях. Возможно, врачи и сёстры получают удовлетворение от своей работы, но его размеры должны быть поистине колоссальными, чтобы компенсировать… всё это.

Белизну стен и пола. Гнетущую тишину. А самое главное – запах. Ведь у чувств и эмоций есть свой аромат, и порой он куда сильнее и вещественнее, чем амбре людей и материальных предметов. Причём если в военных госпиталях (вероятно, за счет контингента) доминирует всё-таки запах борьбы за жизнь, то здесь, в коридоре тридцатого этажа клиники «Лоранс Харт», несло унылой безнадёжностью и неминуемой смертью. Впрочем, коридор был ещё ничего. А вот палата и человек на кровати…

Эрнестина оперлась лопатками о стену справа от двери и попыталась выбросить из головы ощущения, охватившие её в палате отца Локи. Получалось плохо: каждый фактор по отдельности был вполне средним, но всё вместе выходило за любые рамки.

Лейтенант Дюпре была не робкого десятка, но от вида Конрада Дитца её пробрал озноб. Может быть, его запрет сообщать дочери о болезни и приближающейся смерти объяснялся не только страхом за её жизнь? Может быть, он просто не хотел, чтобы Локи увидела его таким? Кто-то там сказал, что запоминается последняя фраза – что, если то же относится и к последнему взгляду?

А люди? Люди в палате! Ну, майор Рипли – понятно. И дядька в скверно сидящем костюме – тоже. Легион как он есть, ни убавить, ни прибавить. Кстати, мужик хорош. На редкость. А что навскидку раза в два старше, так это ничему не мешает. И никому. Жаль будет, если этот красавец сейчас просто уйдёт. Хотя… куда он денется? Уж в мужских-то взглядах Эрни Дюпре разбиралась. Странные мысли рядом со смертным одром? Бросьте, живым – живое!

Но вот тётка… кто мог ожидать, что эта корова способна так двигаться?! Похоже, проводить сержанта Дитца пришли те, кого он когда-то строил в три ряда, иначе откуда бы взялась эта мягкость движений, которой не служил помехой даже изрядный слой сала. Однако если так рассуждать, то и бродяга… а почему нет? Тем более что бродяга какой-то странный.

Лейтенант воспроизвела в мозгу картину целиком, со всеми нюансами, и вдруг поняла, что её насторожило. От бродяги не пахло. Совсем. То есть, какие-то запахи присутствовали, разумеется, но портовый отброс пахнет совсем не так. Да и руки, точнее даже не сами руки, а ногти… ухоженные, хоть и грязные… кто же ты такой? Надо бы обменяться впечатлениями с Ходоком, вдруг что-то конкретное вырисуется.

На этом месте размышления Эрнестины были прерваны. Из-за неприметной панели метрах в десяти, оказавшейся дверью, выскользнул врач. Дошел до палаты и, не удостоив легионеров даже беглым взглядом, вошел внутрь. Коридор сразу наполнился верещанием тревожных сигналов, и стоящий слева Ходок кинул на командира вопросительный взгляд. А потом зуммеры стихли, и холодный незнакомый голос отрешенно произнес старую, но от этого не менее страшную формулу. Дальний поворот коридора, поднатужившись, родил двоих служащих госпиталя с каталкой. Бедняжка Локи…

Сама Эрнестина не помнила ни отца, ни матери, так что представить себе чувства человека, потерявшего родителей, не могла. Зато она знала – все они знали – что такое потерять хорошего командира. Эх, Малькольм… а Локи, выходит, вдвойне перепало. Ну что за жизнь?!


Вслед за врачом, сделавшим подчинённым почти неуловимый знак не суетиться, из палаты вышли майор Рипли и штатские. Дверь закрылась, давая возможность Локи побыть наедине с отцом.

«Бродяга» бочком-бочком двинулся к лифтам. Толстуха трубно высморкалась и высказалась в том плане, что «Хорошая у Зверюги дочка, правильная!».

– Кремень девка, – подтвердил господин в костюме и протянул руку Эрнестине:

– Кесслер. Капитан Джошуа Кесслер. Для вас – просто Джош.

– Эрнестина, – лейтенант не отказала себе в удовольствии игриво хлопнуть ресницами, и была вознаграждена загоревшимися в глазах мужчины искорками.

– Спасибо вам, Эрнестина, – искорки – искорками, но тон мужика был абсолютно серьезен. – Будь у меня дети, я хотел бы, умирая, услышать то, что вы сказали Зверюге. Спасибо.

Лейтенант с удивлением почувствовала, что краснеет.

– Я сказала правду, сэр.

– Тем более. Вы не в курсе…

Дверь палаты открылась и в коридор вышла Дитц. Парадная выправка, невозмутимое лицо, ровный шаг… вот только пальцы немилосердно комкали форменное кепи. Плотная ткань потрескивала, кое-где уже появились первые лохмотья.

Лицо толстухи искривилось, глаза наполнились слезами, но сразу несколько грозных взглядов пригвоздили её к месту, и женщина не посмела заплакать.

Локи глубоко вздохнула, передёрнула плечами и повернулась к врачу:

– Когда я смогу забрать тело?

– В любой момент, джи Дитц, – мягко проговорил врач, и тут произошла катастрофа.

Должно быть, к Локи впервые обратились так – до сих пор «джи Дитц» был только её приёмный отец. Она качнулась, снова попыталась вздохнуть, слепо зашарила свободной от кепи рукой по воздуху… Кесслер метнулся вперед, подхватывая её под локоть. Крышечка извлеченной из-за пазухи большой плоской фляги (так вот почему костюм так сидит!) откинулась, и в ноздри присутствующих ударил резкий запах чего-то исключительно крепкого, настоянного на кофе. Девушка сделала большой глоток, задохнулась, запрокинула голову, но внутренние тормоза не выдержали, и она разрыдалась, неудержимо и горько.

Первым сориентировался Ходок: отпихнув отставного капитана, он прижал голову Локи к своей груди, обхватил так, чтобы никто не мог видеть даже краешка её лица, и что-то зашептал. Постепенно рыдания девушки затихали, она что-то забормотала, ответные реплики Дерринджера стали отчетливее и громче:

– Ну, пообещала… ничего ты не нарушила… так ведь ты и не плачешь… ты ж крепче пива ничего не пьёшь, вот слезы и брызнули, а ты ни при чем… ну тише, тише… умница… тише…

Наконец Локи отняла лицо от промокшего мундира Ходока. Легко и тихо – очень легко и очень тихо – подошедшая толстуха протянула ей пачку бумажных платков, вынутую из огромной аляповатой сумки, усыпанной стразами. Лейтенант Дюпре стояла достаточно близко, чтобы заметить внутри дурацкого сооружения кобуру с весьма нехилым стволом, закреплённую так, чтобы оружие можно было выхватить в любой момент, не роясь среди всякого хлама. Вот тебе и корова…

Врач неловко переступил с ноги на ногу и покосился на майора Рипли. «Лана» одними губами подсказал тот.

– Лана, вы можете забрать тело прямо сейчас. Но, если позволите, я бы рекомендовал вам похоронное бюро на минус втором этаже. Оно работает круглосуточно, цены вполне умеренные… связать вас с менеджером?

– Свяжите, – дёрнула головой Дитц.

Казавшаяся монолитной стенная панель отъехала в сторону, и через несколько секунд на открывшемся дисплее возник благообразного вида мрин, изо всех сил старающийся придать себе вид одновременно соболезнующий и деловитый.

– Меня зовут Лана Дитц, – начала Локи. – Только что в палате 3021 скончался мой отец, Конрад Дитц. Я хочу организовать похороны.

– Наше бюро к вашим услугам, джи Дитц, – на сей раз Локи не дрогнула. – Какой именно обряд вы предпочитаете? Вам известно, к какой конфессии принадлежал ваш досточтимый отец? Мы можем предложить…

– Военные похороны, – отрезала девушка, прерывая поток словоизвержения. – Обряд марсари.

Служащий бюро поперхнулся, некоторое время помолчал, переваривая поступившую информацию, и осторожно поинтересовался:

– Вы уверены? Как я понимаю, ваш отец не мрин и…

Лана «Локи» Дитц словно проснулась. На усыхающего на глазах дяденьку, опасно прищурившись, в упор смотрел капрал Планетарно-десантного Дивизиона.

– Он истинный марсари. Он воспитал меня – мрину из прайда Зель-Гар – как марсари. Военные похороны будут проведены по полному обряду марсари, джи. Если ваше бюро не в состоянии оказать мне эту услугу, я обращусь туда, где смогут предложить лучшее обслуживание. Или существуют проблемы технического характера?

– Никаких проблем, джи Дитц, никаких проблем! – зачастил почтенный гробовщик. – Обряд марсари… конечно… только это стоит довольно…

Локи молча сунула браслет под считыватель, царапнула сенсоры… глаза мрина на дисплее почтительно округлились. Причитания закончились, начиналась работа. И опытный менеджер сообразил, что в сиропных утешениях эта конкретная клиентка не нуждается. Или нуждается, но не от него. А потому следует немедленно перейти к делу и прекратить профессиональный трёп – от него ждут не показной скорби и подобающих моменту благоглупостей, а конкретных действий.

– Нам понадобится около сорока часов, джи. Однако военные похороны по полному обряду марсари требуют открытого пространства. Вы уже решили, где будет проходить церемония?

Майор Рипли выдвинулся вперёд и слегка потеснил девушку перед дисплеем.

– Доставьте всё необходимое на базу Галактического Легиона «Лазарев». Кесслер, вы с Маркс задержитесь до похорон? Я полагаю, мы назначим время на полдень, следующий за сорока часами.

Ответить капитан не успел – женщине, должно быть, надоело стоять молча и она решительно шагнула вперед:

– Конечно, мы задержимся. И постараемся дозваться ещё кого-нибудь из тех шелудивых щенков, которых Зверюга сделал людьми. У нас около шестидесяти часов? Им хватит. Лесли Хукеру хватит точно. Да и Флора Кляйн пусть только попробует не прилететь, дрянь белобрысая!


«Саламандра» неслась по ночному Лазареву так, что у лейтенанта Дюпре не осталось никаких сомнений в том, кто учил водить Лану Дитц. Причём если движения Локи были пока ещё чуть резковаты (от общего бурления жизни в венах, надо полагать), то майор Рипли вообще почти не шевелился. Он-то не шевелился, а вот все остальные участники движения пошевеливались, ещё и как. Жить хотели, наверное.

Бравый майор вообще понравился Эрнестине. Не в той же мере, что капитан Кесслер, но понравился. Правда, тут мог срабатывать фактор отсечения: на безымянном пальце левой руки Джеймса Рипли поблескивало гладкое золотое кольцо. Принципов, касающихся отношений между полами, у лейтенанта Дюпре было не так уж много, но женатые мужчины не являлись в её глазах сексуальными объектами. Поразвлечься Эрни любила, но подлость не входила в её представления о развлечениях.

Что же до всего остального, то стиль этого чернокожего мужика определенно пришёлся Эрнестине по вкусу.

– Какая ещё гостиница?! Это неприемлемо, лейтенант. Мэм Рипли уже приготовила комнаты и ждёт нас к ужину… к завтраку… к столу, короче. Багаж? Заскочим в космопорт, это почти по пути. Возражения не принимаются!

«По пути» было именно почти, но майор ухитрился добраться до космопорта исключительно быстро. Лану из машины не выпустили, Рипли остался с ней, а Эрнестина с Дерринджером споро приволокли баулы, оставленные в камере хранения.

Потом была дорога до базы, завершившаяся возле ворот КПП. Машину осветили – и просветили – со всех сторон. Четверо дюжих охранников проверили всех, сидящих внутри, включая самого командира базы. Такой подход пришёлся Эрнестине по душе, как и аккуратная форма служащих, и свежая краска на ограждении. Здесь дело было поставлено явно лучше, чем в той дыре на Гардене.

Плюгавый пожилой мужичок с лицом запойного пьяницы склонился к правой передней дверце и сочувственно улыбнулся опустившей стекло Локи:

– С возвращением, красавица!

– Капрал Шольц, – в голосе девушки звучали странные нотки. Она знала этого человека, но, похоже, недолюбливала. – Всё ещё служите?

– Да уж на пенсию скоро. Добро пожаловать домой!

Ворота раздвинулись, и машина мягко покатилась по территории базы, сразу свернув к домам, занимаемым офицерами. На террасе одного из них стояла, зябко кутаясь в потрепанную форменную куртку, красивая женщина с длинными черными волосами. Свет стилизованного под старину фонаря, свисавшего с обрешетки верха террасы, ярко освещал её лицо, и было видно, что карие глаза покраснели от слез. Заметно выступающий живот яснее ясного говорил о том, почему майор Рипли не взял жену с собой в клинику.

Когда «Саламандра» остановилась, женщина сбежала с крыльца, оступилась… но Локи с воплем «Дамарис!» уже выскочила из машины и не позволила мэм Рипли упасть. Возникшую суматоху немедленно пресёк хозяин дома, и после торопливых представлений все двинулись внутрь, откуда веяло теплом и упоительными ароматами жареного мяса и каких-то маринадов.

Правда, вяло ковыряющаяся вилкой в тарелке Локи недолго пробыла за столом и почти сразу ушла наверх. Минут через двадцать супруги Рипли заметно занервничали, что было, в общем-то, вполне объяснимо: дочери покойного сержанта не стоило сейчас быть одной. Но дело-то как раз в том и заключалось, что одна она не была!

Майор, поймавший понимающую усмешку, которой обменялись гости, вопросительно приподнял бровь, и Эрнестина решила внести ясность:

– С Ланой всё в порядке. У неё посетители.

– Посетители?

– Да. Мальчик и девочка, совсем маленькая. Мальчик вместе с Локи рассказывает девочке сказки про дедушку Конрада. Лана уже улыбается. Сквозь слёзы, правда, но улыбается.

Рипли покачал головой с задумчивой улыбкой:

– Черт! Сколько лет живу на Алайе, а всё никак не привыкну к тому, что для мринов не проблема услышать, что происходит в комнате наверху.

– Врожденные способности, сэр. Точно такие же, как явная одарённость вашего сына в области ситуационной психологии, – вклинился Дерринджер. – Мало ведь сообразить, что и как надо делать. Надо ещё суметь сделать именно это. Такое не каждому дано, сэр. Не знаю, какой из него может получиться солдат, а вот врач… вы уже думали о его будущем?

Родители Джеймса Элджернона Рипли-младшего неуверенно переглянулись. Дамарис слегка пожала плечами:

– Думаю, пока ещё рано об этом говорить. Джимми только восемь, ну, почти, и…

– Восемь? – вытаращил глаза Дерринджер. – Вы считаете, что в восемь лет рано думать…

– Полагаю, мэм Рипли имела в виду, что мальчику нет ещё и четырёх, – рассмеялась лейтенант. – Я права, мэм?

Та кивнула, переплетая пальцы с пальцами мужа.

– В любом случае, сколько бы лет ни было парню, он всё делает правильно, – Дерринджер ещё раз пошевелил правым ухом и вдруг тихонько захихикал: – Вот, уже сговариваются вместе идти утром смотреть подарки!

– Подарки! – ахнула Дамарис Рипли, вскакивая с дивана. – Боже мой, подарки!

Она всплеснула руками и бросилась к выходу из кухни.

– В сейфе поройся! – весело бросил ей вслед любящий супруг.

Мрины недоумённо уставились на хозяина дома.

– Эээээ… я сказал что-то не то, сэр? – осторожно полюбопытствовал Дерринджер. – Ваша супруга…

– Дамарис вдруг сообразила, что под нашей ёлкой на три подарка меньше, чем следует, – ухмыльнулся Рипли.


Когда жена закончила хлопотать (используемые ею при этом выражения заставили мринов обменяться уважительными кивками), а Дерринджер ушел спать, майор Рипли пригласил свою гостью прогуляться. У Джеймса был разговор к командиру Ланы, но он не рискнул начинать его в доме. Уж больно серьёзные вопросы предстояло задать. Другое дело плац.

Однако первой заговорила лейтенант Дюпре.

– Вы удивили меня, сэр.

– Я? – картинно поднял брови майор.

– И ваша жена, конечно. Подарки к Рождеству… мы ведь чужие вам. Ну, за исключением Локи, наверное.

– Вы наши гости. Гости, проводящие в нашем доме праздничную ночь. Как же без подарков? – Рипли совершенно искренне не понимал, что кажется странным его спутнице.

Дюпре притормозила, остановилась. Лучи прожекторов, освещающих плац, превратили её лицо, перечёркнутое родовыми знаками, в подобие маски Пьеро. Не хватало только чёрной слезы на щеке.

– Видите ли, сэр, алайцы не слишком дружелюбны к чужакам.

– Только к чужакам? – как ни старался Рипли говорить ровно, ядовитая ирония окрасила голос бритвенно-острой зеленью.

Собеседники синхронно обернулись и посмотрели туда, где игра теней и света скрадывала дом командира базы.

– Вы правы. Вся наша культура, всё воспитание, которое мы даём детям… а знаете, я ведь почти сразу сообразила, что собой представляет Локи.

Майор насторожился:

– Она так сильно отличается?..

– Нет, сэр. Почти не отличается. Но, – лейтенант картинно оскалилась, – её зубы больше похожи на зубы вулгов. Извините, сэр.

– К черту! – взорвался Рипли. – Зубы… не зубы… Эрни, давайте колитесь, ведь не в зубах же дело!

– Не в зубах, Джим.

Вот и умница, а то достал его этот официоз.

– Не только в зубах. Вы помните такую мрину, Лайзу Макрири?

– Кого?! – у майора Рипли было не так уж много знакомых мринов, мрин и того меньше, и никого с таким именем он припомнить не мог.

– Женщину, на которой Локи лежала в «Белом котёнке», пока не прибыла «скорая»?

Рипли невесело рассмеялся, подтягивая застёжку куртки повыше. Хоть и мягкая зима в окрестностях Лазарева, а сырость есть сырость.

– Наша милая девочка выбила мне тогда пару зубов, элегантно так, играючи… и приложила башкой о стойку бара. Так что нет, Эрни, женщину я почти не помню. Но о ком идет речь, понимаю. И что?

– Мы приятельницы. И когда я разговаривала с Локи сразу после того, как мы её нашли… она рассказывала вам? Ну, так вот. Она сказала тогда, что работала в «Белом котёнке» официанткой. И я сразу вспомнила, как Лайза, захлёбываясь, вещала об официантке, рыжеволосой девчонке-никчёме с разноцветными глазами, упавшей со стула во время какого-то торжества. «Гиксосы» потом немало трудов приложили, чтобы объявить этот инцидент болезнью никчёмы, но Лайза после армии подалась в детские медсестры и столько Зовов видела, что не поверила им ни на вот столечко.

Остро заточенные ногти лейтенанта сошлись с коротким сухим щелчком.

– Ну, сколько могло быть в «Котёнке» рыжих разноглазых официанток подходящего возраста в подходящий период? А тут ещё и зубы…

Немного помедлив, майор сжал плечо стоящей рядом мрины.

– Вы поэтому так напряглись, когда Сергей заговорил о будущем моего сына? Вас смущает будущее Ланы, потому что она не мрина?

Передернув плечами, Эрнестина сбросила руку Джеймса и зло процедила:

– Локи – мрина. Но её будущее действительно беспокоит меня.

– Почему?

Не отвечая, лейтенант прошлась по плацу, постояла в отдалении, подняв жмурящееся лицо навстречу мелким каплям дождя, падающим с ночного неба, потом вернулась к Рипли и заговорила.


О том, что Локи редкая молодчина, но перспектив будущий командир роты не видит. Держать в капралах? Перегорит. С концами. Произвести в сержанты? По совокупности заслуг – запросто, но материал неподходящий. Для сержанта десанта капралу Дитц слишком мало лет. Лет мало, а совести, наоборот, слишком много. Обратная зависимость, Джим. Станет старше – совести поубавится, но это с годами, а пока…

Офицерская школа стала бы идеальным вариантом, хоть и жаль терять такого бойца. Рекомендацию можно написать хоть прямо сейчас, однако… Джим, Локи надоело. После Джокасты. Да, она была там. Мы все там были. После такого бывает всякое. Локи стало скучно. Странная реакция, но я повидала и не такое. Скучно ей, понятно? Строевые части не для неё, однажды скука сыграет с Дитц злую шутку, и хорошо ещё, если только с ней. Капрал ведь отвечает не за себя одного.

Я спрашивала, собирается ли она продлевать контракт, и девчонка ответила, что ей надо посоветоваться с отцом. Вот именно. Когда сердце на месте и сомнений нет, ничьи советы не нужны.

И я не знаю, какой совет дал бы дочери старший сержант Дитц, будь у них время потолковать по душам. И тем более не знаю, плохо или хорошо то, что он умер. Не скрипите зубами, Джим, мои всё равно крепче. Подумайте лучше, как повлияет на Локи смерть отца. Даст ли ей это, безусловно, грустное событие свободу решать? Или она сочтёт, что теперь её долг – служить в Легионе до самой смерти? При таком раскладе за смертью не заржавеет, Джим.

Можно, конечно, попытаться пристроить Локи в адъютанты, она нравится Старику, но опять же возраст…

Что вы сказали? Кто он? Кто-о-о-о-о-о?! Ну, знаете ли… да, этот, пожалуй, справится.


Там! Та-там!

Серый дождливый день. Личный состав базы «Лазарев» выстроен на плацу в каре. В разрыве строя – кучка штатских, и капрал Маркс в черных кружевах выглядит ещё более нелепо, чем в пёстром платье, которое было на ней в клинике. Эми Рипли, которой родители решили не портить рождественскую вечеринку сообщением о смерти старого знакомого, сжимает плечо брата. Мальчик морщится, но не протестует. Стефанидесы – все, включая неизвестно откуда взявшегося Тима – стоят плотной группой. У Беттины красные глаза. Бронислав, должно быть, хорошенько поддал накануне, но стоит ровно, только щурится.

Барабаны рокочут – отрывисто, резко, скорбно.

Там! Та-там!

В центре плаца – аккуратный параллелепипед, на котором лежит тело старшего сержанта Дитца, накрытое чёрным с золотом знаменем Легиона. Те знамена, что на флагштоках, приспущены и слабо колышутся на влажном зимнем ветру. Лицо Конрада пронзительно-молодо, словно Старость, посовещавшись со Смертью, решила, что дешевле выйдет не выступать здесь и сейчас. Порвут же. В клочья порвут.

Там! Та-там!

Суетливого служащего похоронного бюро, порывающегося дать дополнительные указания, оттеснили за оцепление. Здесь и без него справятся.

Там! Та-там!

Речей никто не произносит: так решила приёмная дочь Зверюги Дитца, и никто не посмел с ней спорить. Рядом с девушкой – трое, одетые, как и она, в парадную форму. Командующий базой держит что-то продолговатое, сияющее золотом даже в этот пасмурный день. В правой руке лейтенанта Дюпре горящий факел. Руки капрала Дерринджера пока пусты.

Там! Та-там!

Барабаны рассыпают по плацу обжигающе-ледяную дробь и затихают.

Дерринджер делает два шага вперед, бережно снимает с тела знамя Легиона и, свернув его, застывает статуей. Капрал Лана «Локи» Дитц принимает от своего командира факел и подносит его к одному из углов параллелепипеда. Потом, сделав несколько шагов, к другому, третьему, четвертому. Пламя взвивается вверх – яркое, неугасимое.

Факел отдан обратно, и теперь приходит очередь майора Рипли. То, что он держал, оказывается ослепительно-рыжей косой, и она летит в огонь, брошенная рукой Ланы. Дерринджер разворачивается на каблуках и почтительно протягивает девушке сложенное знамя. На похоронах легионеров редко присутствуют их родственники за полным, как правило, отсутствием таковых, но если они есть – знамя, накрывавшее тело в момент прощания, принадлежит им. Таков закон.

Тучи немного расходятся, мутное пятно за ними превращается в полноценное солнце. Да, всего на несколько секунд, но и их хватает, чтобы над полыхающим погребальным костром вспыхнула радуга.

– Ну вот, – улыбается бледными губами Лана Дитц, – а говорили – не мрин!

* * *
Как ни странно, в кабинет майора Рипли Лана попала впервые. На базе бывала очень часто, гостьей в доме тоже стать сподобилась, а вот кабинет…

Хороший кабинет, правильный, ничего общего с пустоватым и абсолютно нерабочим помещением, в котором происходило разбирательство с участием покойного уже майора Льюиса.

Впрочем, оценивать обстановку пришлось наспех. Потому что за столом командующего базой сидел отнюдь не Джеймс Рипли. Лана назвала бы этого человека незнакомцем, но это соответствовало бы истине только отчасти. Она уже видела его. В клинике.

Правда, теперь давешний «бродяга» облачился (разнообразия ради, надо полагать) в полную форму Легиона. Волосы, лохматые и засаленные три дня назад, были сейчас такими чистыми и гладкими, что золотой полковничий зигзаг на левом плече отражался в них почти как в зеркале. Нашивка с именем отсутствовала.

Несколько обалдевшая Лана отрапортовала о прибытии и, повинуясь нетерпеливому жесту, опустилась на самый краешек жёсткого стула для посетителей. В кабинете повисло молчание.

– Месячное жалованье за ваши мысли, капрал, – нарушил его полковник.

– Они того не стоят, сэр.

– А дневного стоят?

– Так точно, сэр.

– Ну и?

Капрал Дитц демонстративно подтянула левый рукав и вопросительно уставилась – сначала на дисплей браслета, потом на своего визави. Разумеется, это было не нахальство даже, а самая натуральная наглость, но полковник лишь усмехнулся с заметным одобрением и побарабанил по своему браслету. Тихий писк возвестил о прохождении транзакции. Ага, ну так и есть… поступление средств в размере дневного жалованья…

– Я думаю, сэр, что имею честь разговаривать с полковником Натаниэлем Горовицем. Или мне следует называть вас «мистер Браун»?

– А это уж на твое усмотрение, – развеселился тот, закидывая руки за голову и удовлетворенно щурясь. – Ты оказалась даже более сообразительной, чем я ожидал. Кстати, если не секрет, когда ты поняла, что Тима Стефанидеса уволок из «Сан-Квентина» именно полковник Горовиц?

– Не сразу, сэр, – поморщилась Лана. – Вы льстите мне, говоря о моей сообразительности. Собственно, я даже не сразу задумалась об этом. А потом сопоставила то, что говорил Тим о методах убеждения, использованных мистером Брауном, и его слова о полученной от па рекомендации. Оставалось только узнать, кто из бывших подчинённых отца занимает достаточно высокое положение, чтобы выдернуть перспективного курсанта из тренировочного лагеря. И чьим целям соответствует экзамен, состоящий в выборе между правильным и выгодным. Получился полковник Горовиц.

– Молодец.

– Благодарю вас, сэр.

– Не стоит. Ладно, не буду ходить вокруг да около. Ты мне нужна.

– Зачем?

Полковник изменил позу, слегка нависнув над разделяющим их столом. Локти уперлись в столешницу, пальцы сцепились в замок.

– Не совсем за тем, зачем мне понадобился Тим. Кстати, извинений за то, что я вас разделил, ты не дождёшься. Так было лучше для вас обоих. И для Легиона. Прими это как данность.

– Приняла.

– Умница. Теперь о деле. Мне нужны толковые агенты, и полученная тобой подготовка заточила тебя под меня и мою службу. Там, куда я намереваюсь тебя засунуть, от девчонки-идеалистки не было бы никакого проку. Принадлежащая мне кухня испытывает потребность в хороших горшках, а их обжигают не боги. Я ждал, пока ты, с одной стороны, закалишься в должной мере и степени, а с другой – поймешь, что Планетарно-десантный Дивизион не совсем то, чего ты ждёшь от жизни. Думаю, сейчас подходящий момент. Что скажешь?

Лана помедлила.

– Сэр, вы сказали – агенты. Но агенту полагается быть незаметным, так? А это, – она поводила ладонью перед лицом. Кончики ногтей прошлись по родовым знакам и, на секунду задержавшись, обозначили разноцветные глаза с вертикальными зрачками, – не косметика и не линзы.

Горовиц многозначительно покивал и вдруг усмехнулся:

– Я в курсе. Но, во-первых, на нынешнем уровне развития технологий это не такая большая проблема, как тебе кажется. А во-вторых… ты когда-нибудь слышала присказку: «Темнее всего под фонарём»?

Примечания

1

Джи – принятое на Алайе обращение. Обычно присоединяется к фамилии. К имени – в случае, если обращаются к старшему сыну в присутствии отца или к жене в присутствии мужа (здесь и далее примечания автора).

(обратно)

2

Грубое немецкое ругательство

(обратно)

3

Джентль – сокр. от «джентльмен удачи». Пират.

(обратно)

4

Амбидекстрия – обоерукость.

(обратно)

5

Сан-Квентин – известная американская тюрьма, расположенная в штате Калифорния.

(обратно)

6

ЭмПи – военная полиция (от англ. Military Police)

(обратно)

7

«Sixteen tons», вольный перевод Павла Балашова.

(обратно)

8

Приписывается Г.К. Жукову.

(обратно)

9

«Крошка Вилли Винки ходит и глядит…» – английская детская песенка.

(обратно)

10

Jingle Bells – вольный перевод Анны Волошиной.

(обратно)

Оглавление

  • Часть 1. Никчема
  •   Глава 1
  •   Глава 2
  •   Глава 3
  •   Глава 4
  •   Глава 5
  •   Глава 6
  • Часть 2. Локи
  •   Глава 7
  •   Глава 8
  •   Глава 9
  •   Глава 10
  •   Глава 11
  •   Глава 12
  •   Глава 13
  •   Глава 14
  • *** Примечания ***




  • MyBook - читай и слушай по одной подписке