Письмо из бункера [Елена Гусарева] (fb2) читать онлайн

- Письмо из бункера 3.54 Мб, 58с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Елена Сергеевна Гусарева

Настройки текста:



Елена Гусарева Письмо из бункера

Из детей твоих не отдавай на служение Молоху,

и не бесчести Бога твоего. Я Господь.


Левит 18:21, Библия


В разоренном Берлине апрельский дождь. Тонкие прозрачные руны на стеклах черного «мерседеса», а за ними алое зарево пылающих руин города. Утром долго бомбили, и сейчас еще хлестко взвизгивают редкие выстрелы, земля вздрагивает от далеких взрывов наступления. Дождь ненадолго убаюкал известковую пыль и пепел, но в воздухе отчетливо слышится едкий запах дыма, жженой солярки и резины.

Хельга вглядывается в сумерки, высунув нос за черную занавеску окна, и не узнает улиц родного города.

– Зачем куда-то ехать? – задумчиво шепчет она.

Ответ ей не нужен, но мать отвечает:

– Ваш отец и я преданы фюреру до конца. В час величайшего бедствия семья должна оставаться вместе. – Она жестом заставляет Хельгу задернуть занавеску, будто та способна спасти от случайной пули или осколка снаряда. – Ты слишком мала, чтобы иметь свое мнение. Будь ты старше, согласилась бы со мной.

Хельгу давно не удивляет, что мать считает герра Гитлера, идола и кумира миллионов немцев, частью семьи. Так было всегда. Имена всех шестерых детей Геббельсов начинаются на латинскую букву «Н». Сколько Хельга помнит, дядя Адольф всегда был рядом. Или это они всегда были там, где он.

– Куда, куда мы едем?! – повторяет Хильда, возбужденно прыгая на кожаном сидении, хотя ей уже не раз объясняли.

– Успокойся, милая, успокойся, – шепчет ей на ухо Хельга и обнимает за плечи, заставляя сидеть смирно и не толкать и без того сердитую мать. Хильда лишь на полтора года младше Хельги, ей одиннадцать, но разум ее слаб, как у пятилетнего ребенка.

– Бункер фюрера в имперской канцелярии – самое безопасное место. Вам нечего бояться. Все тревоги останутся позади. – Мать расправляет подол платья Хайди, сидящей у нее на коленях. – Восемь метров бетона не пробьет ни один снаряд.

– Восемь метров?! – Хельмут оборачивается с переднего сидения автомобиля. Глаза его горят мальчишеским интересом. Его одного радует переезд в штаб командования. Он с восхищением глядит на отца, требуя подтверждения слов матери. Тот кивает, не отрывая сосредоточенного взгляда от замусоренной дороги, огибая горы битого кирпича, щебня и арматуры, изрешеченные осколками брошенные автомобили.

Проехали черные от копоти Бранденбургские ворота. Хельга наконец видит знакомый ориентир.

– Почему нельзя было остаться в деревне с бабушкой? Ведь там не бомбили и можно было гулять где вздумается, – канючит шестилетняя Хедда.

– Сколько можно надоедать мне? – сердится мать.

– Почему мы не взяли фройляйн Кети? Почему оставили ее на Геринг-штрассе? – вторит сестре Хольда.

– Фройляйн Хюбнер не место возле фюрера. В бункере будет кому о вас позаботиться.

Хольда хочет возразить, но мать легко шлепает ее по губам тыльной стороной ладони:

– Замолчите, дети! Вы мне надоели!

Шины скрежещут по битому асфальту. Из-под колес – брызги кирпичных обломков и щебня. Машину качает, она подпрыгивает на ухабах, как старый дилижанс.

***
Город крошится, исчезает в пыли. Повсюду свежие руины. Красивые здания на Вильгельмштрассе, будто праздничные пряники, покусанные гиганским чудовищем – полуразрушенные стены с торчащими прутьями арматуры, рухнувшие балки перекрытий и чёрные провалы окон с выбитыми стёклами.

Рейхсканцелярия тоже пострадала от бомбежек, особенно крыло вермахта. Машина миновала служебный въезд и пересекла запущенный, усеянный воронками сад. Несколько чудом уцелевших покореженных деревьев уродливо торчали между черными от гари клумбами, усыпанными осколками стекла и битым кирпичом.

Без четверти три они остановились у серого приземистого здания без окон. Двое солдат с автоматами наизготовке стояли у отворенного входа.

Отец стремительно вышел из машины, небрежным взмахом руки ответил на приветствие охраны, ступил в проход бункера и растворился в темноте. Один из солдат подошел к машине и распахнул заднюю дверцу. Хельга, потупив взгляд и отчего-то робея, спустила ноги в черных лаковых туфлях на пыльную, взрыхлённую огнем артиллерии, землю. Под подошвой хрустнула обугленная ветка.

– Прошу сюда, фройляйн. – Охранник указал на дощатый помост возле входа. – Хайль, фрау Геббельс! – он вытянулся и приветственно вскинул руку показавшейся из машины матери. – Добро пожаловать!

Младшие дети с шумом выбирались из «мерседеса». Их направляли ко входу в бункер, откуда только что вышла молодая темноволосая женщина в белом поварском переднике.

– Фройляйн Манциали, кухарка, – представилась она матери, присев в книксене. Мать ей кивнула.

Кухарка вдруг обратила лицо к небу и сделала несколько шагов в сторону от бункера, потом окинула быстрым взглядом сад и шумно втянула носом воздух.

– Извините, – сказала она, тут же возвращаясь, – давно не поднималась наверх.

– Дети, спускаемся! – приказала мать.

Издали доносился сигнал воздушной тревоги, но Хельге не хотелось в бункер, под землю. Она посмотрела на одинокое покалеченное дерево, росшее неподалеку. Ему некуда спрятаться. В его изломанных ветвях, покрытых свежей листвой, застряло покосившееся пустое гнездо.

– Хельга, помоги сестрам на лестнице, – настойчиво позвала мать.

Хельга взяла за руку юркую и непослушную Хедду и нехотя вошла в темный проход. Спуск в убежище освещался скудно. Чтобы не споткнуться, Хельга дотронулась до стены – та оказалась влажной и немного скользкой. Хельга отерла руку о подол платья. Тяжелый воздух с привкусом плесени обволакивал, прилипал к коже, как мокрая простыня.

– Фрау Геббельс, для вас с детьми приготовили комнаты в верхнем бункере, – объясняла на ходу фройляйн Манциали, шедшая впереди. – У герра Геббельса отдельный кабинет в нижнем бункере рядом с комнатами фюрера.

Хельга насчитала пятьдесят ступеней, и спуск оборвался глухой бронированной дверью. Когда фройляйн Манциали отворила ее, в глаза ударил яркий, слишком белый свет. Хельга невольно зажмурилась, но тщетно – будто светило прямо в голове. Даже глаза заслезились с непривычки. Кругом слышались взволнованные голоса. Хельга с трудом разжала веки. Мужчины, человек двадцать, в темно-серой военной форме стояли кучками вдоль стен длинного коридора, оставляя лишь узкий проход посредине. Дверь в тесную комнату слева была распахнута. Там, у секретарского стола, тоже толпились мужчины. Кто-то кричал в телефонную трубку, но голос тонул в общем шуме, кто-то вслух читал с листа, перекладывая желтоватые страницы из папки на стол, молодая белокурая женщина тревожно стучала по клавишам пишущей машинки и хмурилась. В углу комнаты Хельга заметила фигуру в коричневом кителе и узнала отца, он стоял спиной и с кем-то разговаривал.

– Хельга, Хедда, не отставайте, – позвала мать.

Хельга потянула сестру за собой, но вдруг столкнулась с одним из военных. Вид у него был растрепанный: китель расстегнут, ворот засаленной, давно нестиранной сорочки, торчал наружу. Лицо белое и неживое, как маска – то ли пьян, то ли нездоров. От военного пахло сапожной кожей, потом и дезинфекцией. Хельга поспешила увести младшую сестру, пока та не испугалась и не разревелась.

Протискиваясь между людьми, они прошли в конец коридора к другой бронированной двери, ведущей на небольшую круговую лестницу. Пришлось подниматься, но не высоко. Они опять оказались в коридоре, но этот был пуст, не считая длинного обеденного стола и придвинутых к нему стульев. По обе стороны коридора – закрытые двери. Младшие дети, почувствовав себя свободнее, принялись бегать друг за дружкой и смеяться. Мать им позволила.

– А там что? – спросила она, указывая в конец коридора на еще одну приоткрытую бронированную дверь.

– Это проход в катакомбы под рейхсканцелярий, – ответила кухарка. – Там размещаются личные комнаты обслуживающего персонала, адьютантов, секретарей, телефонистов и всех, кому не хватило места здесь. Фрау Геббельс, пройдемте в детскую, – позвала она.

Хельга пошла за ними. В предназначенной для детей тесной комнате стояли двухъярусные железные кровати, гладко застеленные по-солдатски. Голые серые стены, низкий потолок и ни шкафа для одежды, ни стола или хотя бы стульев.

– Располагайтесь и готовьтесь ко сну, – велела Хельге мать.

Она выглядела усталой. Поминутно прикладывала руку к груди.

– А где же туалет и умывальник? – спросила Хельга.

– Туалеты есть только в нижнем бункере, – ответила кухарка.

– Вам не стоит там появляться, – строго заметила мать. – Фройляйн Манциали, нельзя ли принести детям воду для умывания и ночной горшок?

– Конечно, – кивнула та. – Пойдемте, я покажу вашу комнату. Вы, должно быть, хотите прилечь.

Кухарка и мать вышли. Хельга села на кровать и сжала руки в кулаки, сминая под пальцами тонкое шерстяное одеяло. Сверху, над потолком, глухо ухнуло, кровать слегка качнулась, мелко задрожали железные пружины – и ничего. Стены бетонной коробки устояли.

Хельга встала и пошла к сестрам и брату. В коридоре, где они играли, уже стояли чемоданы – их нехитрый багаж: смена одежды и несколько любимых игрушек, которые мать разрешила взять с собой. Хельга отнесла чемоданы в детскую, открыла, разложила игрушки по кроватям. Достала пижамы. Они все еще пахли домом и свежей стиркой. Фройляйн Кети отгладила их и аккуратно сложила в чемодан стопкой. Когда Хельга доставала белье, на пол скользнула веточка лаванды. Хельга подняла ее, повертела в пальцах и спрятала под подушку на кровати второго яруса, куда собиралась лечь сама.

Вернулась кухарка, она принесла ночной горшок, пару полотенец и кувшин с водой.

– Стало уютно, – заметила она с улыбкой, оглядывая детскую комнату. – Пойдем ужинать.

Дети уже расселись за столом в коридоре. На ужин им приготовили гренки с маслом и чай. Родителей не было, только кухарка и еще та самая белокурая молодая секретарша, что печатала на машинке в шумной комнате в нижнем бункере. Она механически жевала гренки, отхлебывала чай из железной кружки и молчала. Детей она не замечала, хотя временами следила взглядом за чем-то, будто у нее перед глазами показывали кино.

– Фрау Юнге, вы слышали, о чем говорилось на совещании у фюрера? – спросила кухарка осторожно.

– Нельзя было не услышать, – ответила та. – Он кричал, пока не потерял голос, сломал указку о стол… Он назвал генералов кучкой презренных лжецов и предателей. Генерал Кребс сообщил, что Штайнер отказался идти в наступление, его войска едва держат оборону Берлина. О контрнаступлении не может быть и речи.

– Неужели действительно все кончено?1 – спросила кухарка шепотом.

Хельга навострила слух, стараясь понять, о ком разговаривают взрослые.

– Он сказал, что в такой обстановке невозможно командовать армией, – продолжала фрау Юнге, – что отныне все вольны поступать, как им вздумается.

– Мы обещали ему остаться. А теперь я не знаю… – кухарка комкала полотенце. – Самолеты все еще взлетают, но разве я могла бы, глядя ему в глаза сказать…

– Я тоже, – покачала головой фрау Юнге. – Мы все еще нужны ему, придется остаться.

– Да и куда нам идти сейчас? – тяжело вздохнула кухарка.

Будто в подтверждении ее слов наверху глухо прогремел взрыв.

– Ах, что же будет… – Фройляйн Манциали принялась собирать со стола грязную посуду.

Вскоре обе женщины ушли, оставив детей одних.

Хельга с трудом проглотила остатки еды, допила чай – аппетит пропал. Мать до конца ужина так и не появилась. Младшие какое-то время бродили по коридору, не зная, чем себя занять. Потом все отправились в детскую.

– Где же мама? Я хочу к маме, – хныкала младшая Хайди.

– Ей нездоровится, – Хельга посадила сестру к себе на колени. – Хочешь, я почитаю тебе?

Из книжек родители позволили взять с собой только одну – «Мама, расскажи мне про Адольфа Гитлера!»2 Хельга открыла ее наугад и принялась читать вслух: «Жил в Берлине гитлерюнге, звали его Герберт Норкус3. Он прилежно нёс свою службу. Его отец был штурмовиком и хорошо понимал, что сын тоже хочет помогать. Однажды Герберт с несколькими товарищами получил приказ разнести по домам листовки, чтобы люди пришли на митинг. Но их предали, и коммунисты узнали, когда будут разносить листовки. Рано утром Герберта с товарищами встретила на пути целая банда…»

– Я хочу быть как Герберт Норкус, – воскликнул Хельмут. – Он настоящий герой!

– Скучно! Скучно! – выдохнула Хольда и уткнулась носом в подушку. – Почему мама не позволила взять с собой сказки?

Хельга отложила книгу, она знала ее почти наизусть и тоже тосковала по привычной домашней обстановке не меньше сестры. Низкие серые стены давили со всех сторон, от спертого сырого воздуха болела голова, но спать еще слишком рано, младшие не уснут. Обычно фройляйн Кети читала им перед сном сказки, а мать приходила поцеловать и погасить свет. Теперь Хельге самой придется развлекать их.

– Я кое-что придумала, – сказала она с наигранным воодушевлением.

– Что? Что ты придумала? – запрыгала неугомонная Хедда. С ней приходилось сложнее всего.

– Давайте нарисуем окно! – предложила Хельга. Она сама обрадовалась своей идее. – У нас есть карандаши и бумага. Приклеим его на стену и сразу станет веселее.

Они тут же принялись за дело. Каждый хотел добавить к рисунку что-то свое: и солнце, и облака, и лужайку с цветами, и даже кролика, который получился вполне сносно. Хельмут хотел нарисовать солдата с автоматом, но сестры ему не позволили.

– Как же мы его приклеим на стену? – спросила Хольда, когда окно было готово.

– Можно повесить на гвоздь, – предложил Хельмут.

– Ты что, эти стены даже из пушки не пробьешь, – возразила Хельга. Как это она раньше не подумала. – Давайте пока оставим, а завтра я спрошу фрау Юнге. Она работает в канцелярии, возможно, у нее найдется клей. А теперь раздевайтесь и ложитесь в кровати.

– Разве мама не придет выключить свет? – спросила Хильда.

– Сегодня был тяжелый день, мама устала. – Хельга помогла сестре переодеться в пижаму. – Я выключу свет сама.

Так она и сделала. Комната погрузилась в полнейший мрак.

– Мне страшно, – заплакала маленькая Хайди.

Хельга легла рядом с ней, укутала одеялом. Вскоре сестра перестала возиться, задышала ровнее и уснула, посасывая палец.

Хельга тихо встала и на цыпочках вышла в коридор. Дверь в комнату матери была чуть приоткрыта. Хельга подошла и заглянула в щель. Мать лежала на кровати в ночной сорочке. Ее прическа была разобрана, волосы разметались по подушке. В белом свете потолочной лампы лицо матери казалось мраморным, плоским и как будто неживым. Отец сидел рядом. Он не раздевался – все в том же коричневом кителе, застегнутом на все пуговицы.

Хельга прислушалась. Отец говорил тихо, но Хельга расслышала:

– Я пытался уговорить его скрыться в резиденции в Берхтесгадене. Он ответил, что не хочет попасть врагу живым. У него нет сил пойти в бой со своими солдатами, и никто из верных соратников не застрелит его, если он попросит. Так что остается сделать это… Вот что он дал мне. – Отец достал из кармана коробочку и открыл ее. Хельга, как ни старалась, не смогла разглядеть содержимого. – Этого хватит на всех. Ты знаешь, что вытворяют русские солдаты с немецкими женщинами, занимая города… Мы должны принять решение, Магда. Ты готова?

Мать ничего не ответила. Она отвернулась к стене. Отец закрыл коробочку, встал и вышел из комнаты. Хельга не успела скрыться, он застал ее у дверей в детскую.

– Ты почему не спишь? – спросил он строго. – Вам велели ложиться.

– Дети спят, а я не хочу, – ответила Хельга. Она потупилась, но голос ее прозвучал упрямо.

– Многое изменилось, Хельга, – изрек отец, будто это требовало еще каких-то доказательств. – Ты уже большая, мы на тебя рассчитываем. У мамы больное сердце, ты должна помогать ей.

– Будешь мне приказывать, как своим солдатам? – она с вызовом посмотрела на него.

Ей хотелось, чтобы отец закричал, как всегда, вышел из себя. А он лишь устало потер впалые веки, ослабил галстук, и на шее показалась красная полоска от воротничка.

– Нет, больше никогда. – Он помолчал немного и добавил: – Возможно, скоро мы улетим на юг. Будь готова помочь маме собрать маленьких.

– Лучше бы мы остались наверху, – сказала Хельга с досадой.

– Иди спать, – бросил отец и ушел.

Хельга вернулась в комнату к детям. Пошарив вслепую в чемодане на полу, она нашла лист бумаги и карандаш. Потом вернулась в столовую, села за стол и принялась писать: «22-е апреля. Мой дорогой Генрих! Я, может быть, неправильно поступила, что не отправила тебе того письма, которое написала в ответ на твое. Я, наверное, должна была его послать, и я могла бы передать с доктором Мореллем, который сегодня уехал из Берлина. Но я перечитала свое письмо, и мне стало смешно и стыдно за себя. Ты пишешь о таких сложных вещах, о которых нужно много думать, чтобы их понять, а я со своей вечной торопливостью и папиной привычкой всех поучать отвечаю совсем не так, как ты, наверное, ждешь от меня. Но теперь у меня появится время обдумать все; теперь я смогу много думать и меньше куда-то торопиться…»4

***
И опять этот ослепительно-яркий свет. Океан колышется, качает, шепчет, искрится до самого горизонта. Легкий бриз, распущенные косы и белые ленты, ленты, ленты… Они плывут по ветру и нежно трепещут. Белая палуба, длинная, долгая. Скамьи в ряд под белыми зонтиками. Вытянутые скрещенные ноги на шезлонге в белых брюках, а лицо спряталось в бархатной тени за раскрытой книгой.

«Милый мой Генрих, – восклицает Хельга, – мы плывем в Америку!»

Она открывает глаза и видит серый низкий потолок. Свет слепит глаза. Кто-то заходил в детскую и включил его. Должно быть, пора вставать.

Хельга приподнялась и, опираясь на локоть, посмотрела вниз. Сестры – Хильда, Хедда и Хайди, расположились на соседней кровати и играли в куклы. Хольда еще спала, она всегда встает последней. Брата в комнате не было, но стоило Хельге о нем подумать, как он вошел с вислоухим щенком на руках. За Хельмутом в комнату протиснулась взрослая немецкая овчарка.

– Смотрите, кого я нашел в прачечной, – Хельмут поднял щенка на вытянутых руках. Тот свесил толстые лапы, умилительно разинул пасть и сладко зевнул, заострив язык и показав частые мелкие зубы. – Там еще трое, пойдемте, покажу.

Девочки настороженно смотрели на мощную рыже-черную овчарку и не двигались с места.

– Это Блонди. Не бойтесь, она очень умная. – Хельга скинула сорочку, надела вчерашнее коричневое платье и спустилась с верхнего яруса кровати. Она дала Блонди понюхать руку для приветствия. – Мы с ней знакомы. Разве вы ее не помните?

Сестры покачали головами.

– Я не знала, что у тебя щенки. – Хельга погладила собаку по крупному покатому лбу.

Овчарка вяло помахала хвостом в ответ и, вытянув шею, понюхала щенка.

– Это собака фюрера, – гордо заявил Хельмут.

– Да, надо бы отвести ее фройляйн Браун5. Хотя, кажется, раньше она ее недолюбливала.

– Папа запретил ходить в нижний бункер, – проворчал Хельмут, продолжая тискать щенка.

Хельга тотчас решила непременно пойти.

– Блонди, ко мне! – она вышла в коридор. – За мной, Блонди! Найдем твоего хозяина.

Хельга взяла овчарку за толстый кожаный ошейник, и та нехотя пошла рядом. Но не дойдя до лестницы в нижний бункер, Блонди свернула в прачечную. Все уговоры оказались напрасными, упрямая собака растянулась на полу и принялась кормить щенков. Хельга опустилась на пол рядом, положила ее голову себе на колени и просидела так с полчаса.

– Наверное кто-то отвязал тебя, – приговаривала она, гладя собаку, – а герр Гитлер ищет…

Он и в правду искал. Кухарка привела его в прачечную.

Хельга не видела его, должно быть, около года. Он разительно изменился с тех пор. Лицо обвисло и потеряло живые краски, посерело в тон неизменному темно-серому кителю. Хельга не помнила, чтобы он одевался по-другому. Волосы его, расчесанные на прямой пробор, поблекли, виски совсем поседели. Щеточка усов над верхней губой нелепо топорщилась. Герр Гитлер, всегда очень чистоплотный и ухоженный, теперь казался обрюзгшим одутловатым стариком. Его левая рука, заложенная за пуговицу кителя, заметно дрожала.

Фюрер ласково погладил Хельгу по голове, поцеловал в макушку.

– Смотри, что она умеет, – сказал он, делая собаке знак рукой. Та села на задние лапы, вытянула шею и тонко завыла. – Блонди, пой глубже. Пой, как Сара Леандер6, – приказал фюрер.

Собака тотчас повиновалась, голос ее стал мощнее и глубже.

– Она удивительное существо, – любовно изрек фюрер, одобрительно глядя на Блонди. – Столько сообразительности у животного. Некоторые люди не могу похвастаться таким умом.

Он вышел из тесной прачечной и присвистнул:

– Блонди, за мной!

Собака, которую, казалось, невозможно было сдвинуть с места и оторвать от щенков, вскочила и тут же оказалась у ног хозяина.

– Молодец! – он похлопал ее по боку. – Хорошая собака, послушная собака. Не то что эти псы из моего окружения, которыми мне приходится командовать.

– Я хотела привести Блонди к вам, но она заупрямилась, а вас послушалась сразу, – восхитилась Хельга. – Родители все равно не разрешают мне спускаться в нижний бункер.

– Деточка, ты можешь ходить здесь повсюду, где тебе захочется. Скажи родителям, что дядя Адольф разрешил. Фройляйн Манциали, – окликнул он кухарку, которая возилась с тарелками возле обеденного стола, – дети уже позавтракали?

– Еще нет, мой фюрер, – отрапортовала та, тотчас бросив сове занятие. Она выпрямилась и сложила руки в замок у пояса.

– Тогда накормите их чем-нибудь вкусным, – велел Гитлер. – У нас еще остался клубничный джем?

– Да, мой фюрер, – Фройляйн Манциали почтительно наклонила голову.

Фюрер погладил Хельгу по щеке на прощание, а потом взял за ошейник собаку и повел за собой.

После завтрака Хельга ушла в детскую. Там она расположилась на кровати с карандашом и бумагой и принялась за сочинительство. Она так увлеклась, что не заметила, как вошел отец.

– Что ты пишешь? – спросил он, немного напугав Хельгу.

Она вздрогнула, смутилась.

– Это рассказ… про Людвига. Как он спас одного мальчика в океане. Услышал его зов и приплыл на помощь. Папа, ты не знаешь, сколько живут дельфины?

Отец смотрел в сторону на нарисованное окно на стене и, кажется, не услышал вопроса.

– Ты не знаешь, сколько живут дельфины? – повторила Хельга.

– Не знаю, – отозвался он наконец. – В твоем возрасте я исписал ворох бумаги – и все зря, – изрек он задумчиво. – Ты слишком мала, тебе еще нечего сказать. Лучше заучивай наизусть из «Фауста». – Он развернулся, чтобы уйти. Потом вдруг оглянулся и продекламировал: «Кто мыслью беден и усидчив, кропает понапрасну пересказ заимствованных отовсюду фраз, все дело выдержками ограничив»7.

Когда отец ушел, Хельга долго думала над его словами. И опять ей хотелось возражать ему. Почему всегда так получается, что на каждое его слово у нее находится свое, не менее веское и, пожалуй, более правильное. Вот и сейчас она вспомнила совсем другие строчки из того же «Фауста»: «Когда всерьез владеет что-то вами, не станете вы гнаться за словами…» Как может отец судить о том, чего не читал? Какое понятие он имеет о ее способностях? Хельга написала рассказ, потому что для нее это важно, потому что она любит Людвига больше всех живых существ на свете, хоть он всего лишь дельфин. Он вылечил Генриха, когда тот болел. Разве он не герой? А как бы ей хотелось сейчас поплавать с Людвигом, а не сидеть в этом мрачном подземелье с белым светом и серыми стенами. Здесь она чувствовала себя больной, и порой ей казалось, что она не узнает людей. Она не узнала герра Гитлера сегодня. Отец здесь выглядит по-другому, глаза его совсем ввалились и будто остекленели – ничего не видят. Мать бледна и почти не выходит из своей комнаты, а когда выходит – передвигается как тень, опираясь о стены коридоров. И даже дети здесь другие, невеселые и тихие, непохожие на себя.

Хельга отложила тетрадь и, вспомнив разрешение ходить где вздумается, решила воспользоваться им прямо сейчас.

В коридоре нижнего бункера во всем чувствовался беспорядок. Военные разных чинов занимались кто чем. Одни, казалось, были поглощены делом: разговаривали вполголоса, стоя в стороне, перебирали листы документов или ходили взад и вперед, черкая на ходу карандашами по бумаге. Другие дремали, сидя на стульях вдоль стены. Хельгу толкнул локтем пьяный, расхристанного вида офицер. Он, никого не замечая вокруг, спешил, должно быть, в отхожее место. В свете потолочных ламп тончайшим полотном тянулся табачный дым, смешиваясь с едким запахом мужского пота и влажной погребной затхлостью. Хельга знала, что герр Гитлер не любил, когда при нем курят. Должно быть, теперь ему все равно. Каждый вздох давался Хельге с неохотой. Она прошла дальше по коридору, минуя помещение узла связи, где стоял громоздкий телефонный коммутатор, пара столов с пишущими машинками и стулья в беспорядке. Дверь комнаты напротив оказалась приоткрытой. Оттуда доносился резкий клокочущий ненавистью голос. Хельга остановилась и прислушалась.

– …Толстый продажный лентяй! Этот выскочка бросил люфтваффе на произвол судьбы! Его пример позволил коррупции распространиться по всей стране! Я всегда все о нем знал! Этот морфинист смеет заявлять, что я не способен принимать решения?! А завтра он объявит меня мертвым?! – Хельга узнала голос герра Гитлера и поразилась его жестокости. С ней он всегда был ласков, она не подозревала в нем способности кого-то так люто ненавидеть.

– Он неадекватен и лишен всякой морали, – продолжал фюрер, стуча каблуками по бетонному полу. – Такой человек не годится в преемники. Он изменил делу национал-социализма и лично мне, своему фюреру и главнокомандующему!8 Вздумал ставить мне ультиматумы… Да, кто он такой! Геринг должен быть смещен со всех постов, лишен всех полномочий, чинов и наград. Я приказываю арестовать его за государственную измену. В случае сопротивления казнить на месте как предателя! Его советники и члены штаба должны быть арестованы и помещены в тюрьму. За исполнение приказа вы, Борман, отвечаете головой.

– Слушаюсь, мой фюрер, – отчеканил другой голос.

– Я полностью поддерживаю решение фюрера, – внезапно заговорил отец, который тоже оказался в комнате. – Действия Геринга не что иное, как попытка путча. Я считаю необходимым расстрелять его без суда и следствия.

В комнате воцарилось молчание. Хельга попятилась. Ужасные вещи произносились с непостижимой легкостью, как в театре. Будто в комнате напротив шло представление, и актеры подавали написанные кем-то реплики, совершенно не задумываясь о смысле сказанных слов. Будто слова эти не имели никаких реальных последствий. Будто их единственной целью было пощекотать нервы зрителей, вызвать мимолетную эмоцию.

Обсуждение продолжилось, но Хельга, как ни силилась, не могла понять, было ли принято какое-то решение о судьбе прославленного генерала Геринга. Мысли ее путались, слова звучали тарабарщиной. Хельга подошла вплотную к двери, как та вдруг распахнулась, и на пороге возник отец. Увидев Хельгу, он помрачнел.

– Что ты здесь делаешь?!

Хельга молча смотрела на него, пытаясь представить, как он, глядя ей в глаза, повторяет страшные слова: «Я считаю необходимым расстрелять его без суда и следствия».

– Говори! – прикрикнул отец.

– Я… я… просто… Я захотела в туалет, – нашлась Хельга.

– Разве вам не принесли ночной горшок?

– Я уже не маленькая, – Хельга уставилась на свои лакированные черные туфли на сплошной подошве, такие же, как у младших сестёр.

– Сходи в туалет и немедленно возвращайся в верхний бункер.

– Герр Гитлер разрешил мне гулять повсюду, – продолжая глядеть в пол, упрямо проговорила Хельга.

– Я сказал немедленно! – гаркнул отец.

Хельга бросилась к туалетам. Когда она возвращалась, дверь в конференцзал оказалась наглухо закрытой. Хельга с опаской подошла поближе. Она прислонилась спиной к стене рядом с дверным косяком и навострила слух.

– От дипломатии теперь нет пользы, – говорил фюрер. Он уже не кричал, голос его звучал устало. Хельга едва могла слышать его. – Господин фон Риббентроп, если вы желаете быть полезным, возьмите в руки автомат и идите на баррикады. – Он помолчал немного. – Я уже озвучил свое решение: я не выйду из бункера и не позволю врагу использовать себя, живого или мертвого, в пропагандистских целях. Мое бегство уже не спасет положения. Падение Берлина станет концом всему. Если это случится, я встречу поражение лицом к лицу и не стану наблюдать со стороны, из загородного дома, как рушится моя империя.

Хельга услышала шаги, кто-то собирался выйти из конференцзала. Страх опять быть застигнутой отцом у дверей сковал Хельгу. Она не смела пошевелиться. Из кабинета вышел министр фон Риббентроп. Хельга хорошо знала его, и он должен был бы вспомнить ее. Но министр тихо прикрыл за собою дверь в конференцзал и, ничего не замечая вокруг, медленно побрел по коридору к лестнице выхода в сад рейхсканцелярии. Хельга заметила в его глазах слезы.

Хельга бросилась назад по коридору, к лестнице в верхний бункер.

До ужина она просидела в прачечной со щенками. Она слышала, как мать выходила к вечернему чаю за общий стол, но не пошла к ней, потому что явился отец. Они о чем-то шептались. Хельга к их разговору не прислушивалась до тех пор, пока не услышала свое имя.

– Этот ребенок протестует против всего, – жаловался отец. – Подумать только, я с ней уже не справляюсь.

– Это возраст, – устало отвечала мать. Голос ее звучал безучастно и монотонно.

Хельга давно заметила, что мать ходит задумчивая. Она почти ничего не ест и никого не желает видеть, особенно детей.

– Хельга – самый сложный мой ребенок. Бунтарка! – продолжал отец. – Сегодня я опять вынужден был проявить строгость. Надеюсь, когда она повзрослеет… – он вдруг осекся и замолчал.

– Я устала. Оставь меня, Йозеф, – сказала мать холодно.

Родители ушли.

Стараясь не думать о подслушанном разговоре и обо всем, что произошло за день, Хельга вновь принялась за письмо: «23-е апреля. Мой дорогой Генрих! Мне почему-то хочется просто сидеть и писать тебе, просто так, обо всем: я представляю себе, что мы как будто сидим в нашей беседке, в Рейдсхольдсгрюне и разговариваем. Но я это вижу недолго – опять корабль, океан… Я все время себе представляю тот корабль, на котором вы плыли в Америку, как будто я с вами: мы сидим на палубе – ты, Анхен и я, и смотрим на океан. Он вокруг, он повсюду, он очень светлый, мягкий и весь переливается. И мы качаемся на нем и как будто никуда не движемся.  А ты говоришь, что это только так кажется; на самом деле мы очень быстро плывем к нашей цели. А я спрашиваю тебя – к какой цели? Ты молчишь, и Анхен молчит…

Я тебе признаюсь: я написала рассказ. Мне так хочется тебе его показать. Я в этом рассказе думала над каждым словом. Если бы я могла показать тебе рассказ, ты бы сказал, есть ли у меня способности или нет? Я завтра тоже буду писать только важное, а то, наверное, тебе будет скучно читать про то, как я тут ничего не делаю, и мысли все разбежались».

***

Ночью Хельга слышала, как плакал Хельмут. Накануне он весь день развлекал сестер и вел себя как настоящий рыцарь, всех смешил и больше всех играл с младшей Хайди. Хельга корила себя за то, что мало обращала на детей внимания и дала себе слово больше не отлучаться надолго. Утро начали разучиванием песни Шуберта: Хельга пела по строчке, а сестры и брат повторяли на слух. Потом, вспомнив совет отца, Хельга принялась декламировать стихи из «Фауста», те что помнила по памяти.

Мефистофель

…если ты хочешь со мною

В светлую жизнь веселее вступить,

Буду усердно тебе я служить,

Я тебе преданным спутником стану

И ни на шаг от тебя не отстану;

Знай, что повсюду помощник я твой;

Стану рабом и покорным слугой.


Фауст

Что дашь ты, жалкий бес, какие наслажденья?

Дух человеческий и гордые стремленья

Таким, как ты, возможно ли понять?

Ты пищу дашь, не дав мне насыщенья;

Дашь золото, которое опять,

Как ртуть, из рук проворно убегает;

Игру, где выигрыш вовеки не бывает;

Дашь женщину, чтоб на груди моей

Она к другому взоры обращала;

Дашь славу, чтоб чрез десять дней,

Как метеор, она пропала, —

Плоды, гниющие в тот миг, когда их рвут,

И дерево в цвету на несколько минут!


Мефистофель

…Любой листок лишь взять решись

И каплей крови подпишись.


Фауст

Изволь, уж если так тебе угодно.

Итак, обряд нелепый, совершись!9

Дети слушали старшую сестру внимательно, с серьезными лицами. Хайди ничего не понимала и, вероятно, думала, что Хельга рассказывает новую сказку.

– А может ли к нам прилететь Мефистофель? – спросил вдруг Хельмут.

– Зачем тебе? – удивилась Хельга.

– Я бы попросил у него пистолет, – заявил брат со всей серьезностью.

– А я – новое платье для Мими, – тут же подхватила Хедда, показывая свою куклу. – И новую скакалку. Мы забыли дома, и теперь я не могу прыгать.

– Ты можешь прыгать сколько угодно, – возразила Хельга.

– Нет, я хочу прыгать через скакалку! Это совсем другое! Как ты можешь сравнивать.

Хайди тут же включилась в игру и стала требовать шоколад. Хельга пообещала, что попробует раздобыть, если он вообще есть в бункере. Хольда и Хильда тоже что-то просили. Хельге сделалось страшно от всех этих просьб.

– Замолчите! – прикрикнула она. – Разве вы не понимаете, кто такой Мефистофель? Ведь это дьявол. Он явился к Фаусту, чтобы искусить его. А тот поддался искушению. Его бессмертная душа загублена навеки! Он обречен на адские муки. Неужели и вы этого хотите?

Дети притихли и с ужасом смотрели на Хельгу. Хедда была готова разрыдаться, ведь она просила громче всех. Она уже скривила губы и закрыла лицо руками.

– Нет, нет! – спохватилась Хельга. – Все будет хорошо. Давайте помолимся Христу вместе, как нас учила бабушка, – неожиданно для себя предложила Хельга. Она давно решила, что в Бога не верит, но вдруг почувствовала, что молитва – единственное спасение от ужасного Мефистофеля.

Дети встали на колени и выстроились на полу вдоль кровати. Они сложили молитвенно руки, уперев локти в колючее шерстяное одеяло, и принялись шепотом молиться, повторяя «Отче наш». Хельга тоже молилась, подавая пример младшим. Она думала, что им здесь совсем не место и молила Бога, чтобы он позволил младшим уехать как можно скорее. Они, обычно такие веселые и игривые, здесь, в подземелье, совсем сникли, тихо сидят по кроватям, как старички. Хельге больно на них смотреть. Нужно поскорее отправить их к бабушке. Хельмут уже большой и присмотрит за сестрами. Он справится. Сама Хельга никуда бы, конечно, не поехала, осталась бы с мамой. Та совсем больна, и, может, именно поэтому вся семья застряла здесь, в этом проклятом бункере.

«Пожалуйста, пожалуйста…» – повторяла Хельга, пока не заметила отца. Он пришел незаметно, остановился у входа в детскую, привалившись к дверному косяку, и следил за ними немигающими впалыми глазами. Хельга осеклась. Отец напугал ее, будто сам Мефистофель явился исполнить их наивные детские желания, а потом затребовать страшной расплаты. Отец стоял тихо, его тонкие губы чуть вздрагивали, казалось, он повторяет слова молитвы за детьми. Скоро он ушел, не сказав ни слова.

Хельмут убежал за отцом в нижний бункер и вернулся только через полчаса. Кружа вокруг Хельги, он снова и снова выкрикивал, что генерал Геринг – предатель.

– Неправда! Зачем ты повторяешь эти глупости?! – сердилась Хельга. Сердце ее сжималось от страха. Неужели его и вправду расстреляют?

– Нет, не глупости! – упорствовал Хельмут. – Я сам слышал, как фрау Кристиан говорила…

– Хватит, не смей! – разозлилась Хельга.

Она сама отправилась в нижний бункер послушать, что говорят о судьбе Геринга. Вернее всего было бы расспросить отца, он, конечно, знал наверняка, но вряд ли расскажет Хельге. Все же Хельмут слышал о Геринге от секретарей, а потому и Хельге стоило разузнать, о чем они болтают. Секретари осведомлены обо всех решениях фюрера, они записывают под диктовку тексты приказов и передают их через телефонный коммутатор по назначению.

Хельга искала хоть кого-то из женщин, но пишущие машинки в секретариате нижнего бункера стояли пустыми. Ни фрау Юнге, ни второй секретарши – фрау Кристиан, на месте не оказалось. Побродив по прокуренному коридору, Хельга уже собиралась вернуться к детям, как увидела обеих секретарш и фройляйн Браун. Они шли со стороны лестницы в сад рейхсканцелярии. Взрывов не было слышно уже какое-то время, и женщины, очевидно, поднимались наверх, чтобы подышать свежим воздухом. Хельге стало обидно, что ее не пригласили с собой, хотя и понимала, что слишком мала, чтобы составить им компанию. Но так хотелось наружу! За пару дней в бункере она потеряла ощущение времени.

– Как вы думаете, Траудель, – говорила Ева Браун, – если мы выиграем войну, Адольф подарит мне ту статую нимфы, что мы видели в саду? Она прекрасна!

– Должно быть, это государственная собственность, – безразлично отвечала фрау Юнге. – Спросите у него сами.

– Но если мы все-таки победим русских?.. Наверное, можно хоть раз сделать и исключение. Я бы хотела, чтобы он купил ее для меня. – Ева Браун капризно надула губы. – Ах! Вы заметили, какие превосходные нарциссы распустились на клумбе?! – быстро переключилась она. – Я бы сорвала, но Адольф не любит увядшие цветы. Ему неприятно все, что умерло.

Женщины прошли мимо Хельги, но она не решилась заговорить с ними. Подождав с минуту, она заглянула в канцелярию. Фрау Юнге, заметив ее в дверях, чуть нахмурилась.

– Вас кормили сегодня? – строго спросила она.

– Кажется, нет, – ответила Хельга. – Я еще не завтракала.

– Как же это? Ведь давно за полдень… Пойдем, я отведу тебя к фройляйн Манциали, – она сопроводила Хельгу в верхний бункер. Хельга шла впереди, как под конвоем. – Все разваливается на глазах, – сквозь зубы процедила фрау Юнге, проходя мимо кучки военных. Они тесно сидели за столом в общем коридоре и угрюмо пили спиртное, разливая в стаканы из бутылки коричневого стекла. Мужчины развязно окликнули секретаршу, предлагая ей выпить с ними.

– Фрау Юнге, – насмелилась Хельга, – вы не знаете, что будет с генералом Герингом?

Та помотала головой в задумчивости:

– Сейчас никто ни о чем не знает наверняка. Однако тебе не стоит думать об этом.

Фрау Юнге проводила Хельгу до столовой. Когда они проходили мимо прачечной, Хельга вдруг заметила герра Гитлера. Он сидел на полу и глядел перед собой в одну точку, прижимая к груди и механически поглаживая щенка. Фрау Юнге не позволила Хельге долго наблюдать за ним, они лишь на секунду остановились, а потом секретарша взяла ее за руку, увела на кухню и передала фройляйн Манциали.

После завтрака, который на самом деле оказался поздним обедом, в детскую пришла мать и попросила детей переодеться в лучшие платья – герр Гитлер приглашает все семейство Геббельсов на ужин. Дети восторженно захлопали в ладоши и запрыгали, будто их звали на прогулку, а не всего лишь в соседний бункер. Они так скучали, что любое предложение хоть как-то развлечься принимали с восторгом. Хельга достала из чемодана платья праздничных фасонов, сшитые из одинакового голубого атласа. Ее платье, хоть и было достаточно длинным, казалось кукольным и нелепым. Она уже не ребенок, чтобы носить банты и рюши, и охотнее осталась бы в повседневной одежде. Но мама расстроится, а отец, конечно, отругает ее, если Хельга опять не подчинится. Она помогла сестрам переодеться, причесала волосы, а потом пошла к матери, чтобы сообщить, что они готовы.

В крошечной, но уютной комнате матери впритык разместились узкая кровать, мягкое кресло и утлый письменный стол, на котором теснились несколько фотографий в рамках, зелёная лампа и чернильница. На большой фотографии в золоченой раме старший брат Харальд в парадной форме СС с начищенными сверкающими пуговицами. На другой фотографии счастливая мама под руку с папой, оба смеются и идут сквозь строй салютующих им военных. На маме белая кружевная шаль, в руках большой букет цветов. Она такая молодая и красивая в день своей свадьбы. Хельга сглотнула комок слёз и перевела взгляд на другую семейную фотографию, сделанную около трех лет назад. На ней вся семья, и даже маленькая Хайди, которой тогда не было и двух лет. Хельга с толстыми косами на фоне обоев в ромбик. Как давно это было, как сильно она изменилась с тех пор.

Мать в черном вечернем платье с белым воротником и широкими рукавами сидела за столом и писала. Волосы ее были убраны в красивый пучок на затылке, а у висков она выпустила волнистые пряди. На шее бархатисто белела нитка жемчуга. Хельга подошла сзади и обняла мать за плечи. Та, будто невзначай, закрыла рукой письмо, но Хельга успела прочитать верхнюю строчку: «Дорогой Харальд», и внизу из-под ладони выглядывало еще непросохшее: «свое спасение»10.

– Ты пишешь брату в Африку? – спросила она.

– Да, – ответила мать, бросая взгляд на фотографию старшего сына.

– Можно и я напишу ему строчку? – попросила Хельга.

Она видела старшего брата так давно, что помнила его только по фотографии. Мать обычно разрешала писать ему и даже настаивала, но не в этот раз.

– Не стоит, – она перевернула листок чистой стороной кверху и мягко отстранила Хельгу.

– Тогда передай ему привет от меня.

– Непременно. – Мать поцеловала Хельгу в лоб. Губы у нее были холодными, сухими и чуть шершавыми.

– Мама, как ты себя чувствуешь? – От поцелуя Хельге стало немного не по себе.

– Гораздо лучше, – ответила та. – Вы готовы?

– Да.

– Тогда пойдем. Нас, должно быть, уже ждут.

Хельга не понимала, по какому поводу взрослые пьют шампанское и что празднуют. В тесной гостиной фюрера в нижнем бункере накрыли стол. Детей посадили на стулья ближе к выходу. Кухарка раздала им бутерброды и кружки с горячим шоколадом. Взрослые расположились на полосатом диванчике и в креслах – все в черном, включая дядю Адольфа и женщин. Лишь отец в неизменном коричневом кителе и нелепом галстуке канареечного цвета, прихваченном круглым металлическим значком со свастикой. Хельга не любила глядеть на отца. Все в нем казалось неправильным, каким-то искаженным: и костистое лицо с впалыми глазами, и хромота, и худоба. Стоило ему заговорить, Хельга чувствовала легкий стыд, будто он говорил невпопад и совсем не то, что требовалось. Когда детей попросили исполнить хором выученную песню Шуберта, и отец плохо подыгрывал на губной гармошке, Хельга затосковала и даже взяла излишне скорый темп, чтобы побыстрее закончить.

Впрочем, не только отец вел себя странно. Все взрослые, казалось, были не в себе этим вечером. Ева Браун заливисто и истерично смеялась, то и дело хлопая в ладоши, как девочка, и подливала всем шампанское, расплескивая через края бокалов. На патефоне крутили одну и ту же пластинку, других не было, так что у Хельги скоро разболелась голова. Фрау Юнге сидела в углу дивана с бокалом в руках и молчала, уставившись на портрет в круглой раме на стене напротив. Мать была очень бледна, пила воду и, подняв руку к шее, перебирала жемчужины на длинной нитке. Фрау Кристиан слушала герра Гитлера, он, сидя с чашкой чая, что-то тихо рассказывал ей мягким вкрадчивым голосом. Хельга прислушалась, но уловила лишь: «быстрее всего выстрелить в висок». Герр Гитлер заметил, что Хельга за ним наблюдает и тут же переключился на нее:

– Скоро вы вернетесь домой, – сказал он, не меняя тона. – С юго-запада начался прорыв большой армии и танков11.

Хельге подумалось, что герр Гитлер шутит или всего лишь пытается успокоить ее ни к чему не обязывающими фразами, как обычно делают взрослые. Но фюрер, кажется, и сам верил в то, что говорил:

– Вот увидишь, уже завтра к вечеру мы прорвем окружение и освободим Берлин от большевистских орд.

Не замечая замешательства Хельги, которое вызвали его слова, он продолжил:

– Не понимаю, как Англия, столь одаренная в торговых делах, могла сотрудничать с коммунистами. Раскол между ними был неизбежен, нам нужно продержаться лишь пару недель и армии союзников освободят Германию.

– Детям пора спать, – сказала мать, будто очнувшись. – Да и мне нужно прилечь. – Она встала из-за стола и протиснулась к выходу.

– Магда, вы самая заботливая мать. Я вами восхищаюсь. А ваши дети самые очаровательные и воспитанные – достойные маленькие арийцы.

Мать нежно, с едва заметной снисходительностью, улыбнулась фюреру, поправляя воротник платья и невольно дотрагиваясь до серебряного креста12, который она всегда носила на груди.

– Доброй ночи, – попрощалась она.

Этим вечером Магда сама уложила детей спать, поцеловала каждого в лоб и выключила свет в детской.

Хельга подождала немного, пока младшие уснут, слезла с кровати и отправилась в столовую. Ей тоже хотелось спать, но она обещала себе писать каждый день, хотя бы по несколько строк добавлять к письму: ««24-е апреля. Мой дорогой Генрих! Если бы мне с тобой поговорить хоть минутку! Мы бы придумали что-нибудь. Ты бы придумал! Я точно знаю, ты бы придумал, как убедить папу и маму отослать маленьких, хотя бы к бабушке. Как мне их убедить?! Я не знаю… Я подумала: а какая же от нас польза? Я бы все равно осталась с папой и мамой, но маленьких хорошо бы отсюда увезти. Они тихие, почти не играют. Мне тяжело на них смотреть. Генрих, я только сейчас стала чувствовать, как я их люблю – Хельмута и сестренок! Они немножко подрастут, и ты увидишь, какие они! Они могут быть настоящими друзьями, хоть еще и такие маленькие! И опять я вспоминаю, как ты был прав, когда писал – как это здорово, что у меня их так много, что я впятеро счастливее, а ты и Анхен – только вдвое. Я их очень люблю…»

***
Накануне вечером мать застала Хельгу за письмом и отругала ее. Когда Хельга пожаловалась, что ей не спиться от взрывов наверху, мать достала из кармана пилюлю и велела Хельге тут же проглотить ее. Пришлось подчиниться и вернуться в постель. Хельга провалилась в сон, как только голова коснулась тощей подушки. Проснулась она от головной боли, ей страшно хотелось пить. Обычно Хельга просыпалась одной из первых, но не в этот раз. Младшие сестры давно встали и даже успели позавтракать. Брата в комнате не было, оказалось, он убежал в нижний бункер, потому что кто-то приехал.

Хельга сползла с кровати и с трудом переменила бумажную ночную сорочку на платье. Она выпила полкувшина воды и, почувствовав себя немного лучше, пошла искать Хельмута. Сонливость еще тяжелила веки, мысли ускользали, и лишь злость на мать будоражила Хельгу и заставляла двигаться.

Она вышла в столовую. На столе стояли неубранные остатки еды: недопитый чай, огрызки галет с подтаявшим маслом и печенье. Хельга съела пару печений, отхлебнула остывшего чаю из чужой кружки. Подкрепившись, она заглянула в прачечную. Блонди на месте не оказалось, видно, она понадобилась фюреру. Щенки возились в ящике и жалобно поскуливали. На полу лежала перевернутая миска. Хельга хотела было убрать беспорядок, когда услышала голос брата. Он звал ее из столовой:

– Хельга, Хельга! Ты не поверишь, кто приехал!

– Я здесь, – откликнулась Хельга и вышла из прачечной.

Хельмут скакал на месте, взмахивая руками.

– Дядя Роберт здесь! – выпалил он.

– Что?! – Хельга тотчас проснулась окончательно. Дремоту как рукой сняло.

– Да, ты не поверишь! Он прилетел на каком-то смешном самолете. Сел на голову русским и прорвался через вражеское окружение, как настоящий герой. Ты бы его не узнала! – тараторил брат. – У него борода и усы. А еще на нем был парик и форма фельдфебеля. Представляешь! Никто его не узнал, когда он появился в бункере, только Блонди. Она прыгнула на него, поставила на грудь лапы и так виляла хвостом, что казалось, он оторвётся.

– Побежали к нему! – Хельга больше не могла просто стоять и слушать.

– Он очень устал, – попытался остановить ее брат, но тщетно.

Хельга уже неслась по лестнице в нижний бункер. Расталкивая в общем коридоре пьяных офицеров, которых с каждым днем становилось все больше, она бесцеремонно распахнула дверь в конференцзал фюрера. На секунду она испугалась, что Хельмут пошутил над ней. Откуда в бункере взяться дяде Роберту? И даже когда она его увидела, изменившегося, почти лысого, с запыленным осунувшимся лицом, все еще не верила своим глазам. Он разговаривал с матерью и личным адъютантом фюрера, здоровяком Гюнше. Увидав Хельгу, Роберт Лей просиял. Хельга бросилась к нему, а он попытался поднять ее на руки, как делал прежде, когда она была маленькой. Но в этот раз номер не прошел, Хельга повисла у него на шее, поджав длинные ноги. Оба рассмеялись, и даже мать улыбнулась.

– Хельга, ты совсем взрослая! Вытянулась в этом погребе, как росток без света.

– Нас не выпускают, – тут же пожаловалась Хельга, все еще обнимая Роберта.

– Это мы исправим. Дай только перевести дух, и я выведу вас отсюда.

– Хельга, ты слышала? – строго проговорила мать. – Отправляйся к себе.

Хельга услышала совсем другое.

– Но мы увидимся сегодня? – взмолилась она, отыскивая подтверждения своей надежды в усталых глазах Роберта.

Он кивнул, мягко высвобождаясь из ее объятий.

– Закончи свое письмо, – добавила мать. – Роберт найдет способ передать его сыну.

– Конечно! – Хельге и самой не терпелось написать Генриху о неожиданной чудесной встрече.

Она ушла счастливая. Ей казалось, что вот все и решилось: дядя Роберт прилетел на самолете и теперь сможет переправить всю семью в Баварию или другое безопасное место – они спасены! Отец, конечно, останется, но препятствовать Роберту не станет. Только бы мама согласилась отправиться с ними.

Хельга вернулась в детскую и объявила сестрам:

– Нас вывезут через два дня. Или мы уйдем.

Девочки без лишних вопросов стали собирать игрушки и складывать их в разложенный на полу чемодан. Хельга и сама не понимала, откуда такая уверенность. Она просто чувствовала, что наконец-то появился человек, на которого можно положиться. Он смог пробраться под огнем артиллерии в осажденный город, он самый отважный из тех, кого она знает. Без сомнения, именно за ними он и прилетел.

«Генрих, я видела твоего папу!!! – писала она в письме. – Он здесь, он с нами!!! Я тебе сейчас все расскажу! Он сейчас спит. Он очень устал…»

Через несколько часов за Хельгой пришли. Кухарка передала, что мать и обергруппенфюрер Лей ждут ее в нижнем бункере.

– Вы должны надеть пальто, – предупредила фройляйн Манциали.

Хельга собралась за минуту. Ей хотелось позвать с собой Хельмута, но он так мило развлекал девочек инсценировкой истории из книги, что она передумала. В любом случае все они скоро уедут, слоит ли волновать его сейчас?

Мать и дядя Роберт, вымытый и переодетый в серую полевую форму СС, ждали ее на лестнице. Вместе они поднялись в сад рейхсканцелярии. Хельга удивилась резкой перемене, произошедшей за несколько дней. Повсюду среди развалин зеленела трава, прикрывая раны, нанесенные артиллерией, и облагораживая все вокруг. В самом центре сада зияла черная воронка, по краям которой росли нежно-лиловые крокусы. Хельга хотела подойти поближе, но мать не разрешила:

– Это может быть опасно, – сказала она. – Оставайся рядом с бункером. Можешь посидеть на том поваленном дереве.

Хельга послушно отошла в сторону и села на широкий, должно быть вековой, ствол. Дядя Роберт сам принес ей несколько крокусов.

– Как ты? – спросил он, присаживаясь рядом.

Хельга пожала плечами. Она поднесла букетик к лицу и глубоко вдохнула. Цветы пахли весной и еще чем-то неуловимо безмятежным.

– Мне казалось, если война и обстрелы, весна наступить не может. – Хельга еще раз понюхала цветы. – Странно. Как будто весне нет дела до войны.

– Я все поражаюсь, как ты выросла, – только и ответил Роберт.

Они помолчали немного, а потом Хельга спросила:

– Что с нами будет? Вы заберете нас с собой?

– Мне бы очень этого хотелось. Я найду другой самолет и вернусь за вами, – он сцепил руки в замок и отвел взгляд в сторону. – А если я не прилечу, значит меня сбили. Тогда вы выйдете под землей, через метро. Фюрер о вас позаботится.

Хельга наблюдала за матерью. Та стояла поодаль и, казалось, забыла обо всех. Лицо ее просветлело, морщинки разгладились, она улыбалась одними лишь глазами. Они блестели в лучах вечернего солнца. Хельга давно не видела ее такой спокойной и одухотворенной.

– Не бойся, вы выберетесь, – Роберт обнял Хельгу за плечи.

– А что будет потом? – спросила Хельга, не отрывая взгляда от матери. – С мамой, с папой?.. Вообще с немцами? Что будет с вами? – она посмотрела на дядю Роберта, такого большого и сильного, но уже постаревшего и теперь казавшегося слабым, уязвимым, и почему-то жалким.

– Не думай об этом, девочка, – сказал он, доставая из внутреннего кармана кителя серебряный портсигар со свастикой на крышке. – Не справившихся игроков выводят из команды, но игра продолжается дальше.

– Как же дальше, когда все разбомбили и взорвали? Разве кто-то остался? – раздражаясь, выпалила Хельга.

– Глупая, несносная девчонка! – Хельга не заметила, как мать подошла к ним. Лицо ее опять сделалось старым и больным. – Как можно быть настолько бесчувственной?! В твои годы рассуждать о судьбе рейха…

– Не ссорьтесь, Магда, Хельга! – воскликнул Роберт, беря их за руки. – В Германии наступает время женщин, а вас не победить ни одной армии.

«Какая глупость!» – подумала Хельга и обиженно закусила губу. Мать, должно быть, подумав то же самое, выдернула руку и сунула ее в карман жакета. Она немного постояла, морща губы, но быстро овладела собой, села рядом с Робертом на обугленный ствол дерева.

– Пройдись немного, но держись поблизости, – велела она Хельге. – В парке могут остаться неразорвавшиеся снаряды. Будь осторожна. А впрочем, как знаешь…

Хельга медленно обошла бункер. Со стороны задних ворот рейхсканцелярии подъехала машина. Из крытого кузова выскочили двое солдат. Они принялись быстро выгружать на землю большие жестяные канистры и составлять их возле вентиляционной башни, той, что ближе всего располагалась ко входу в бункер. Хельга насчитала десять канистр, от них пахло бензином. Из бункера вышел адъютант фюрера, штурмбаннфюрер Гюнше. Хельга его недолюбливала, ей всегда казалось, будто он за всеми подглядывает исподтишка. Глаза Гюнше слегка косили, и трудно было понять, на кого именно он смотрит и к кому обращается.

– Почему не подъехали с другой стороны, к гаражу? – спросил он у солдат.

– Дорогу разворотило, не подобраться, – ответили те.

Широко расставив ноги и потирая гладко бритый, сильно выступающий подбородок, Гюнше распорядился перенести выгруженные канистры в бункер. Солдаты суетливо хватались за канистры и, горбясь, вперевалку бежали ко входу в бункер, а потом назад к оставшимся у вентиляционной башни канистрам. Гюнше подгонял солдат, потом сам подхватил одну канистру и с удивительной легкостью понес ее в бункер. Скоро с разгрузкой было покончено. Солдаты уехали.

Хельга, не зная, чем себя еще занять, опустилась в траву неподалеку от матери и дяди Роберта. Те сидели к ней спиной и тихо разговаривали.

– Йозеф твердит, что Сталин обязательно отыщет их и сделает из них коммунистов, – сказала мать.

– Магда, откуда такие мысли?

– А почему нет? Наша система давила еврейских детей, как тараканов. – Мать опустила плечи и сжалась. – О, детям Геббельса отомстят, – процедила она сквозь зубы. – Заставят ответить. Они слишком невинны и чисты, они не заслуживают жить в позоре и унижении. Для нас теперь все проиграно. Мы с Йозефом заберем детей с собой.

– Ты не сможешь, – Роберт отбросил сигарету и решительно встал.

– Не смотри на меня так, Роберт, – ее потухшие голубые глаза на миг пронзительно сверкнули. – У меня тоже есть сердце.

Завыла сирена воздушной тревоги. Магда тяжело поднялась.

– Хельга, – позвала она, оглядываясь по сторонам, – живо спускаемся.

Хельга шла последней. Дядя Роберт подал ей руку, чтобы не споткнулась на крутых ступенях. Хельга шла медленно, а потом и вовсе остановилась, чтобы спросить:

– Я все думаю, – начала она неуверенно. – Нужно ли мне… Нужно ли в письме сказать Генриху что-то такое, что говорят, когда знают, что больше не встретятся? – наконец спросила она.

Дядя Роберт не сразу нашелся, что сказать. Лицо его дернулось, потом он кивнул:

– На всякий случай скажи.

Хельга уже знала, что именно так он и ответит. Он всегда был честным.

– Ты выросла и понимаешь, что ни фюрер, ни твой отец, ни я, никто из нас уже не может отвечать за свои слова, как прежде. Теперь это не в нашей власти. – Он шагнул к Хельге и порывисто поцеловал ее в макушку. – Пойдем, дитя.

Хельга догнала мать на лестнице в верхний бункер. Та поднималась медленно, тяжело дыша. Хельга подставила ей руку и проводила до двери спальни.

– Я бы хотела прочесть твое письмо к Генриху, – сухо попросила мать.

Хельга вспыхнула.

– Я только что отдала его дяде Роберту, – соврала она. Неоконченное письмо было при ней, лежало в кармане пальто. Хельга покраснела еще гуще, так что сердце забилось в ушах. – Я пойду, – пролепетала она. – Мне нужно проверить, как там сестры и Хельмут.

– Иди, – отпустила ее мать.

Хельга чувствовала, что мать догадалась о лжи, но почему-то не стала настаивать. Следовало поскорее закончить письмо и сегодня же передать его дяде Роберту. Хельга вернулась в столовую, нашла на столе забытые накануне перо и чернильницу. Она укрылась в прачечной и, усевшись на бетонном полу, написала последнее: «25-е апреля. Мой дорогой Генрих! Ты помнишь, как мы с тобой убежали в нашем саду, в Рейхольсгрюне, и прятались целую ночь… Помнишь, что я тогда сделала, и как тебе это не понравилось? А если бы я это сделала теперь? Ты тогда сказал, что целуются одни девчонки… А теперь? Можно, я представлю себе, что опять это сделала? Я не знаю, что ты ответишь…, но я уже… представила… Мне так хорошо, что у меня это есть, очень уже давно, с самого нашего детства, когда мы с тобой первый раз встретились. И что это выросло и теперь такое же, как у взрослых, как у твоей мамы к твоему отцу. Я всегда им так завидовала!

Я на всякий случай с тобой попрощаюсь. Сейчас мне нужно отдать письмо. Потом пойду к маленьким. Я им ничего не скажу. Раньше мы были мы, а теперь, с этой минуты, есть они и я.

Не думай, что я предательница. Я люблю папу и маму, я их не сужу, и это так и должно быть, что мы будем все вместе.

Генрих… Генрих…

Когда буду отдавать письмо, поцелую твоего папу.


Хельга».

***
Поздно вечером Хельга нашла дядю Роберта в нижнем бункере и передала ему сложенное конвертом письмо. Они коротко попрощались, точно собирались увидеться через час или два, но утром, когда Хельга спросила о нем, Роберта Лея в бункере уже не было. Он ушел под покровом ночи через катакомбы под рейхсканцелярией. Так поступали многие. В коридорах встречалось все меньше знакомых лиц и все больше невменяемых, полусумасшедших расхристанных рож. В секретариате фюрера поговаривали, что осталась лишь одна работающая взлетно-посадочная магистраль Восток-Запад в Тиргартене. Хельга слышала, как шофер фюрера Эрих, уговаривал Еву Браун воспользоваться последней лазейкой.

– Ни под каким предлогом я не покину фюрера! – возмущенно воскликнула она. – Если будет нужно, я умру вместе с ним. – Ева расправила помявшийся рукав-фонарик баварской белой кофточки. – Сегодня он требовал, чтобы я немедля оставила Берлин, – добавила она, капризно вскинув тонкие брови. – Я ему ответила: „Не хочу. Твоя судьба – это и моя судьба“. Бедный, бедный Адольф! – всхлипнула она, удаляясь в свою комнату. – Все бросили его, все предали. Пусть лучше погибнут десять тысяч человек, лишь бы он остался жив для Германии.

Глухие взрывы и отзвуки артиллерийских обстрелов слышались теперь непрерывно. Еда подавалась не по расписанию, а от случая к случаю. Детей никто не укладывал спать и не будил, всякое представление о времени потерялось. Несколько раз во всем бункере отключался свет. Хельга на ощупь искала младших сестер и брата. Дети тесно прижимались друг к другу, лежа на нижнем ярусе кровати, и пережидали очередную атаку. Русские бомбили рейхсканцелярию. Снаряды сыпались, как картошка из корзины. Дважды приходила фрау Юнге, она оставляла на полу горящую свечу. Дети молча смотрели, как пламя пожирает воск. Когда свеча гасла, единственным ориентиром в пространстве оставалась канонада над бункером. Больше всего Хельгу страшила кромешная темнота и полная тишина, будто их заживо похоронили в сыром склепе. Когда орудия смолкали, Хельга начинала петь и младшие тотчас подхватывали, только бы не слышать тишины. А когда электроснабжение восстанавливали и внезапный свет ударял в глаза, чувства счастья и благодарности неизвестно к кому на миг вытесняли из груди уныние, ставшее для всех нормой.

И все же, кто-то еще жаждал встречи с фюрером и пробирался в бункер, рискуя жизнью. Вечером двадцать шестого апреля Роберт фон Грейм, генерал-полковник авиации, и знаменитая летчица Ханна Райч прибыли в штаб командования по приказу фюрера. Вокруг все горело, и небо затянуло дымом, на земле не осталось живого места от взрывов, но их легкий самолет «Шторх» умудрился приземлиться на автомагистрали, прямо перед Бранденбургскими воротами. Фон Грейм, сидевший за штурвалом, был ранен в ногу – на подлете к бункеру русские зенитчики прошили днище самолета пулеметной очередью. Ханна Рейч смогла удержать самолет, склонившись к штурвалу через плечо генерал-полковника.

Гитлер встретил их восторженно: «Еще происходят чудеса!» Доктор Штумпфеггер тут же занялся раненым, обработал и перебинтовал простреленную ступню. Ханна Райч сияла от счастья. Она подобострастно склонилась перед фюрером. Эта молодая крепкая женщина-боец, без сомнения, была готова умереть в ту же секунду, если бы Гитлер потребовал этого. Хельге показалось, что преданность фрау Райч к фюреру сродни преданности Блонди.

– Позвольте увезти вас! – настойчиво просила Райч. – Никто другой не воодушевит нашу армию лучше, чем фюрер.

– Нет, я должен остаться, – Гитлер заложил трясущуюся руку за пуговицу кителя.

– Тогда позвольте и мне остаться, – умоляла Райч.

У фюрера были другие планы, и Хельга о них уже догадывалась. Стоило только прислушаться, о чем обреченно шепчутся в коридорах – как проще, быстрее, наименее болезненно лишить себя жизни до того, как в бункер ворвутся русские.

– Вы станете моим паладином, вестником надежды, – торжественно объявил Ханне Райч Гитлер за ужином. Теперь он предпочитал принимать пищу в верхнем бункере в окружении женщин, подальше от советников-генералов. – Я уверен, все еще возможно! – он нервически тряс головой, наматывая на вилку спагетти в специальном вегетарианском соусе, который готовила для него фройляйн Манциали. – Армии Венка удастся освободить столицу ударом с юго-запада. Я не покину Берлин, и он устоит! Ошибкой было послушаться Кейтеля и оставить Восточную Пруссию. Ханна, вы вылетите в ставку к адмиралу Дёницу с призывом к объединению перед лицом общей угрозы.

Неужели все еще возможно улететь? В душе Хельги опять затеплилась надежда. Она укрепилась, когда поздно вечером, перед сном, фрау Райч пришла в детскую. Она пела им колыбельные чистым грудным голосом.

– Все будет хорошо, дети. Ни о чем не беспокойтесь, – говорила летчица, и Хельге страстно хотелось ей верить.

– Вы заберете нас отсюда? – спросила Хельга напрямую. – Заберите хотя бы маленьких.

– Я поговорю с фрау Геббельс, – твердо пообещала Райч.

Такая красивая, такая смелая женщина с лучистыми дерзкими глазами. И улыбка у нее открытая – настоящая. Фрау Райч так предана фюреру, а значит, и Геббельсам. Хельга поверила ей, потому что хотела верить, но не удивилась, когда через три дня знаменитая летчица покинула бункер, взяв с собой лишь письмо матери к старшему брату Харальду. Хельга все же была благодарна фрау Райч, по крайней мере, все эти дни кто-то заботился о детях и немного развлекал их. Хельга знала наверняка, что Ханна пыталась помочь им. Два или три раза она заходила в комнату к матери.

– Если вы хотите остаться здесь – это ваше дело, – уговаривала летчица Магду. – Даже если мне двадцать раз придется летать туда и обратно, я вывезу их отсюда.

Но мать не соглашалась: лететь теперь, когда зенитки противника бьют не переставая – слишком опасно. Хельга и сама это понимала.

Мать много курила, часто плакала и редко выходила из комнаты. Когда же Хельга случайно встречала ее в коридоре или общей столовой – спешила уйти. Несколько раз Хельга сама приходила в комнату к матери, садилась на краешек кровати и обнимала ее ноги. Та молчала и скоро отсылала Хельгу, придумав для нее какое-нибудь задание и жалуясь на боль в груди.

В один из этих дней, после неожиданного прилета Ханны Райч, Хельга случайно подслушала разговор. Она вышла из детской, чтобы принести с кухни что-нибудь перекусить младшим сестрам и брату. В общей столовой тихо разговаривали, Хельга узнала голос матери и остановилась у приоткрытой двери.

– Доктор Кунц, вы должны помочь мне… Вы обязаны подчиниться, – шептала мать возбужденно.

– Фрау Магда, это совершенно невозможно, – отвечал мужской голос. – Я… Я не могу! Вы знаете, я потерял двух дочерей во время авианалета два месяца назад. Попросите доктора Штумпфеггера.

– Речь идет о прямом приказе Гитлера, – истерично проговорила Магда. – Или вам нужно, чтобы фюрер лично потребовал?

Хельга, опершись о косяк двери, выглянула в столовую.

– Мне достаточно ваших слов, но почему не передать их на попечение Красного Креста. Поймите, я не смогу причинить… – доктор Кунц запнулся, столкнувшись взглядом с Хельгой, и побледнел.

Мать обернулась:

– Что ты здесь делаешь, Хельга? Несносная девчонка! – она прижала ладони к груди, выпятив вперед острые локти. – Ах, мое сердце не выдержит.

– Девочки и Хельмут проголодались, – ответила Хельга. – Я иду на кухню за чаем.

– Извините меня, фрау Магда, – доктор Кунц тряхнул головой, щелкнул каблуками и тут же скрылся на лестнице в нижний бункер.

Ничего больше не сказав, мать тоже удалилась в свою комнату.

Хельга стояла в растерянности до тех пор, пока ее не окликнула фройляйн Манциали. Она принесла на подносе и поставила на стол миски со спагетти в томатном соусе.

– Хельга, позови сестер и брата ужинать, – велела она.

После ужина, уложив младших спать, Хельга долго не могла уснуть. Спор матери с доктором не шел у нее из головы. Она отправилась бродить по бункеру, как часто делала в последние дни. Теперь никто не ругал ее за это. Обитатели бункера привыкли, что старшая из детей Геббельсов появляется то в секретариате, то в конференцзале фюрера, то в помещении узла связи, а иногда подсаживается к пьющим в общем коридоре офицерам и слушает их пьяные разговоры. В тот вечер в коридоре нижнего бункера пили много, передавали стаканы и чашки с горячительным по кругу. Один из офицеров остервенело долбил по клавишам аккордеона, извлекая нестройные дребезжащие звуки. Также невпопад подыгрывала губная гармошка, и хор пьяных охрипших голосов горланил застольную песню. Все выглядели сумасшедшими. В клубах табачного дыма танцевала пара – мужчина и женщина вцепились друг в друга и топтались на месте в центре круга. Оказалось, играли свадьбу – одна из служанок с кухни вышла замуж за штабного офицера.

Хельга протискивалась сквозь толпу. Она искала доктора Кунца, чтобы разузнать, о чем именно просила его мать. Офицер, работавший на коммутаторе, сказал Хельге, что доктор ушел в госпиталь и до утра останется там, если только не получит приказ от фюрера явится. Связной снова и снова всовывал штекер в гнезда коммутатора, пытаясь связаться с кем-то, но у него не получалось. Хельга спросила, с кем он хочет поговорить. Тот ответил, что впервые не может дозвониться до своей жены, которая вместе с маленькой дочерью переехала к родственникам на юг Берлина, где сейчас безопаснее.

– Наверное, разбомбили узел центральной телефонной сети, и сигнал не проходит, – сказал он, закусывая от бессилия губы и опять хватаясь за провода.

Хельга оставила его, а он все продолжал свои попытки, созванивался с другими диспетчерами, связь с которыми еще не прервалась, и просил помощи, чтобы те передали жене весточку о нем.

Задохнувшись влажным несвежим воздухом, пропитанным перегаром, парами алкоголя, мужским потом и плесенью, Хельга поспешила вернуться в верхний бункер, где дышалось чуть легче. По дороге она встретила адъютанта фюрера Гюнше, он вел за ошейник Блонди. Хельга погладила собаку по голове:

– Возвращайся поскорее, – сказала она, – твои детки будут по тебе скучать.

Прежде чем отправиться спать, Хельга заглянула в прачечную. Щенки подросли и уже крепко держались на ногах, резвились и норовили вылезти из ящика, кусали друг друга за уши и пискляво тявкали. Хельга присела на корточки.

– Ничего, – уговаривала она щенков, поглаживая их по лобастым головкам и трепля за уши, – герр Гитлер скоро вернет вам вашу мамочку. Утром приду к вам опять, а теперь спите! – Хельга выключила в прачечной свет и ушла в детскую.

Утром она, как и обещала, пришла проверить щенков. Блонди нигде не было. Ее миски с водой и крупяной кашей стояли нетронутыми. Щенки жалобно пищали, скребли деревянные доски ящика и смотрели на Хельгу голодными глазами. Она взяла миски и поставила их в ящик. Щенки, толкая друг друга, набросились на еду и питье.

Позднее кухарка с неохотой сообщила Хельге, что во время прогулки Блонди убило осколком снаряда. Собака, завернутая в мешковину, нашлась в нижнем бункере. Она лежала в углу машинного зала. Хельга присела на корточки и приподняла край мешковины, чтобы посмотреть на Блонди в последний раз. От нее шел резкий горьковатый запах. Ранений на голове и теле собаки Хельга не заметила, но разглядеть как следует не успела – солдат, обслуживающий дизель-генератор, под предлогом опасности вытолкал ее вон.

В тот же день из прачечной исчезли щенки. Больше всех расстроился Хельмут. Несколько часов он лежал на кровати, уткнувшись в стену, и тихо плакал. Потом он вдруг обернулся и с обидой в голосе выпалил:

– Во всем виноват герр Гитлер, я его больше не люблю!

***
«Как я малá! Как я ничего не могу!» – думала Хельга, лежа на жесткой кровати, опустошенная, оцепенелая.

Она перестала спать, погружаясь каждую ночь в состояние транса, почти шока, а днем жила на автомате, не понимая, что происходит вокруг и не осознавая, что и зачем она делает. Гнетущая тоска, усталость после недолгого забытья и зудящий трепет под ложечкой – все, что она чувствовала. Если бы не дети и необходимость заботиться о них, Хельга, наверное, потеряла бы всякую связь с действительностью. Она лежала бы на кровати сутками, не выходила бы к чаю, ни с кем бы не разговаривала – в точности как мать. Та гнала от себя даже младших детей, стоило им заглянуть к ней в комнату, а при виде Хельги, лицо ее перекашивалось. «Поди займись чем-нибудь. Не беспокой меня!» – говорила она с непонятной горечью в голосе, будто Хельга в чем-то провинилась.

Отец и вовсе больше не появлялся в верхнем бункере, проводя все время с герром Гитлером. Хельга наблюдала за подобострастным преклонением отца перед фюрером и злилась, даже ревновала. «Что же он такое? – пыталась она понять фюрера, раскладывая его на составляющие, будто он математическая задачка из учебника. – Нервный старик с почерневшим передним зубом, с трясущимися руками, такой слабый, что адъютанту Гюнше приходится подставлять ему под зад табурет, чтобы он не упал и мог вытянуть судорожно трясущуюся ногу». Когда-то Хельга тоже любила крестного. Еще несколько лет назад, когда ей было примерно, как Хольде сейчас, дядя Адольф был бодрым и подтянутым, всегда шутил и веселил детей историями. Это он не позволил отцу уйти из семьи, заставил его прекратить связь с той женщиной, грязной певичкой из восточной Европы. А после родители помирились, и родились Хедда и Хайди.

Теперь герр Гитлер поневоле вызывал у Хельги отвращение. Он все время говорил безумные вещи, рисовал мир в духе картин Босха: что после войны и падения национал-социализма, Германию разрушат полностью, она будет сведена к примитивному государству без промышленности, что всех мужчин кастрируют, а женщин изнасилуют. Он тряс головой и смотрел как сумасшедший – Хельга больше не могла долго находиться рядом с ним. Иногда герр Гитлер будто забывал, что надежд на спасение Германии не осталось, что война проиграна. Он призывал к себе штабных генералов и адьютантов, начинал тыкать в карту трясущимся пальцем и командовать несуществующими больше войсками, потом ругался и обвинял всех в предательстве, грозил расправиться с каждым, на кого падал взгляд. Он доводил себя до изнеможения, так что буквально валился с ног. Тогда адъютант Гюнше предлагал фюреру опереться на его локоть и уводил в кабинет, Гитлер валился на диван и долго приходил в себя.

Однажды, оказавшись рядом с герром Гитлером во время такого приступа помешательства, Хельга испугалась. «Как же так?! От фюрера зависит наша судьба, а он просто больной старик уже ни на что не годный. Неужели другие не видят этого?» Она не могла представить, как будет продолжаться жизнь после войны, и настанет ли это после.

Что может быть хуже войны? Только проигранная война.

Война всегда была близко: о ней говорили и спорили взрослые – друзья и соратники отца. Они носили военную форму и оружие, произносили пламенные речи на парадах, стоя под знаменами с черными крестами, а потом уезжали на фронт. Хельга не понимала, что значит «проиграть войну», казалось, ее проиграть невозможно. Но однажды все переменилось. Хельгу и остальных детей привезли в военный госпиталь. Им вручили корзины с белыми астрами. Отец сказал, что нужно подарить цветы раненым. Солдаты храбро сражались на фронте, они настоящие герои. Большая честь встретиться с ними и поблагодарить от имени всех детей Германии.

Приехала съемочная группа. Хельга не удивилась – Геббельсов часто снимали для кинохроники, и детям это нравилось. Перед объективами даже маленькие вели себя послушно и никогда не капризничали. Хельга представляла себя знаменитой артисткой, но старалась не манерничать, вести себя естественно и с достоинством, не слишком обращать внимание на операторов.

Строгая медсестра в накрахмаленном белом чепчике и фартуке с красным крестом проводила делегацию в больничный корпус. Их ввели в просторное светлое помещение с длинными рядами железных кроватей. Стоило Хельге сделать несколько шагов к раненым, как самообладание покинуло ее, она забыла про киносъемку. В носу неприятно защекотала сукровичная вонь гниющих тел, кислых выделений и хлорки. Хельге захотелось тотчас убежать, но она оцепенела. Приветствуя Геббельсов, больные приподнимались в кроватях; кто мог, вставал, опираясь на костыли. Хельга неуверенно протянула цветок подошедшему вперевалку мужчине в серой полосатой пижаме. Он посмотрел на цветок и жалко улыбнулся щербатым ртом. Хельга не сразу заметила, что рукава его пижамы пусты.

«Разве человеку, потерявшему руки, достаточно одного цветка, чтобы забыть о своей потере?» – подумала Хельга, и ей сделалось жутко. От неловкости она уронила астру к ногам мужчины и, не решаясь поднять ее, попятилась.

Послышался громкий плач Хедды. Хельга обернулась, ища защиты у родителей, но те выглядели недовольными. Мать одёргивала младшую сестру и подталкивала ее к больному на кровати, у которого была перебинтована половина лица. Хедда уперлась пятками в пол и ревела в голос. Хольда тоже шмыгала носом, а Хельмут развернулся и убежал прочь из палаты. Никто не стал его удерживать.

– Я думаю, ничего не получится, – недовольно сказал отец, обращаясь к съемочной группе.

В тот день всех детей лишили сладкого и уложили спать на два часа раньше. Тогда война подобралась к ним слишком близко, но все еще можно было отступить, убежать. Сейчас же она стояла вплотную и застила собой весь мир.

За утренним чаем фрау Юнге рассказывала кухарке, как выходила подышать в сад во время короткого затишья. Фройляйн Браун тоже была с ней.

– Сегодня я буду плакать, дайте и мне сигарету, – пересказала слова Евы фрау Юнге, и медленно отхлебнула из чашки.

– Что, разве уже пора?.. – воскликнула фройляйн Манциали. Она даже побледнела.

– Я тоже так подумала, – покачала головой фрау Юнге, глядя в пустоту, – но она о другом. Они поженятся сегодня вечером. Уже пригласили регистратора. Будет официальная церемония. – Она сделала еще один глоток. – Гитлер женится на Еве Браун.

– Значит, точно конец, – заключила фройляйн Манциали, безвольно складывая на коленях пухлые красивые руки.

Обе женщины сидели молча, как в забытьи. А Хельга думала, что жениться в таком возрасте, как герр Гитлер, противоестественно. К тому же фройляйн Браун такая легкомысленная и думает лишь о нарядах, танцах и граммофонных пластинках. Она даже в партии не состоит. Что между ними общего? Может быть, это необязательно, если люди любят друг друга. Хельга вышла бы за Генриха, пусть ей будет хоть сто лет! Лишь бы они увиделись еще когда-нибудь.

Ближе к вечеру отец привел в бункер человека в форме нацисткой партии с повязкой фольксштурма на рукаве – своего заместителя служившего в администрации Берлина, герра Вагнера. Он расположился в комнате в конференцзале фюрера, приготовил все необходимые бланки. Потом пришли герр Гитлер и фройляйн Браун. Они медленно прошествовали по коридору нижнего бункера на глазах у офицеров, секретарей и обслуги. Хельга тоже стояла в кругу собравшихся. Фюрер подволакивал ногу и жевал губами, фройляйн Браун сверкала большими влажными глазами, в которых скорее читался испуг, чем радость. Она поддерживала будущего мужа под руку. На ней было длинное черное платье, из украшений лишь заколка с бриллиантами в волосах. Гитлер выглядел как обычно, ничем в одежде не подчеркнув особенности момента. Они скрылись за дверьми конференцзала.

Собравшиеся не расходились. Все молча ждали окончания регистрации брака. Наверху над бункером рвались снаряды, громыхали, сотрясая стены, фугасные бомбы, визжали зенитки. Хельга ущипнула себя за внутреннюю сторону запястья, происходящее – не иначе как кошмарный сон. Что за нелепость: жених – больной безумный старик и невеста в черном.

Не прошло и десяти минут, как Гитлер и Ева Браун, уже в новом статусе мужа и жены, вновь показались в общем коридоре бункера. Молодожены прошли вдоль шеренги поздравляющих, пожимая каждому руку и принимая скупые поздравления. Проходя мимо Хельги, Гитлер молча поцеловал ее в макушку и отечески похлопал по плечу.

Ева Браун принимала поздравления от кухарки, фройляйн Манциали.

– Поздравляю вас, фройляйн… – замешкалась и смутилась та.

– Теперь вы можете звать меня фрау Гитлер, – заявила во всеуслышанье Ева Браун. Она нервно расхохоталась. – Представляете, я чуть не подписалась «Браун». Пришлось зачеркнуть.

Хельге стало жаль ее. Ева Браун мечтала выйти замуж за фюрера, столько лет она ждала этого момента. Уж конечно, она представляла свою свадьбу иначе, не среди серых стен и унылых лиц. Ева так любила герра Гитлера, что дважды чуть не свела счеты с жизнью. Об этом знали все. Но мать, открыто презиравшая Еву, как-то упрекнула ее, сказав, что та мастерски манипулирует фюрером, и что ее самоубийства – инсценировка, дешёвое балаганное представление. Мать была уверена, что Ева вовсе не так простосердечна, как многим казалось. «Хитрая бестия крутила роман с Фегеляйном, а потом женила его на своей сестре, чтобы отвести от себя подозрения фюрера», – бросила как-то мать в разговоре с отцом. Тот возразил: «Это грязные сплетни, ничем не подкреплены». Мать обиделась, целый день не разговаривала с ним и на всех сердилась. Хельга не знала, кому верить. Уже в бункере она услышала, что группенфюрер Фегеляйн – дезертир и изменник. Когда фюрер приказал расправиться с ним также, как и с генералом Герингом, Ева Браун плакала и просила за него. Она слепо поддерживала Гитлера во всем, но за Фегеляйна вступилась. «Моя сестра ждет от него ребенка, не будьте так жестоки», – умоляла она фюрера, сидя на полу возле дивана и склонив голову к нему на колени. Но тот остался непреклонен. Может быть, она и вправду любила молодого и красивого Фегеляйна, а может быть, просто жалела сестру.

Приняв поздравления, молодожены отправились в гостиную Гитлера пить шампанское. Но вскоре фюрер оставил свою новоиспеченную жену. Он вернулся в коридор и обратился к фрау Юнге:

– Дитя мое, вы хоть немного отдыхали?

– Да, мой фюрер, – почтительно отозвалась та.

– Тогда пройдемте в секретариат. Возьмите блокнот для стенографии, я хочу вам кое-что продиктовать.

– Разрешите мне отлучиться ненадолго, – попросила фрау Юнге. – Я схожу за блокнотом.

– Конечно, – потряс головой Гитлер.

Он оставался в секретариате, пока фрау Юнге не вернулась с блокнотом. Она закрыла за собой дверь, и Хельга так и не узнала, что же такого важного герр Гитлер решил надиктовать в разгар празднования собственной свадьбы.

Хельга ушла в нижний бункер к сестрам и брату. Они сидели в детской по кроватям и молчали. Маленькая Хайди спала, положив головку на колени Хельмута и поджав ноги к животу.

– Почему вы так сидите? – растерялась Хельга. Ей вдруг показалось, что дети больны, такими серыми, бескровными и унылыми были их лица.

– Нам нечем заняться, – со слезами в голосе пожаловалась Хедда.

Хельга вспомнила, что никто не выводил их на свежий воздух с того самого вечера, как они приехали в бункер. Она сама выходила всего лишь раз, с дядей Робертом. С тех пор прошло несколько дней, но казалось, будто они под землей уже месяцы. Как же должны были чувствовать себя дети?

– Хотите, я почитаю вам? – предложила Хельга.

– Только не эту книгу! – Хильда зажала руками уши и крепко зажмурилась.

– Она нам так надоела! – отозвались остальные.

– Нет-нет! Я почитаю вам совсем про другое, – Хельга достала из чемодана свои записи. – Только не смейтесь, хорошо? – она запнулась. – Хотя… конечно, вы можете смеяться. – Она набрала побольше воздуха в легкие и начала: – В синем море жил дельфин, и звали его Людвигом. Он был самым добрым и смелым дельфином на всем свете. Однажды Людвиг плавал далеко в открытом море и увидел тонущий корабль. Люди с криками метались по палубе в поисках спасательных шлюпок, но их на всех не хватало. Многие были обречены погибнуть в морской пучине…

Хедда вскочила со своей кровати и села поближе к Хельге, а Хильда открыла глаза и отняла ладони от ушей. Хельга читала сочиненную ею историю про Людвига, и не было слушателей благодарнее, чем ее родные сестры и брат. Глаза их ожили и опять лучились интересом. Неугомонная Хедда иногда переспрашивала или уточняла, а строгий Хельмут шикал на нее, приставив к губам указательный палец. Закончив читать, Хельга вдруг почувствовала себя счастливой. Это счастье признания ее писательских способностей немного смущало Хельгу, будто вовсе не она придумала историю про Людвига, будто нет ее заслуги в том, что получилось так хорошо. И все-таки ей было приятно, когда, дослушав до конца, дети тотчас попросили перечитать еще.

Но хорошего настроения надолго не хватило. За ужином дети опять сникли, вяло ковырялись в тарелках и почти ничего не съели.

– И зачем я готовила? – рассердилась кухарка. – Мне что, забот мало?

Из заднего входа в верхний бункер, ведущего из катакомб под рейхсканцелярией, вышла фрау Кристиан. Она попросила кофе для фрау Юнге.

– Ей нездоровиться, – сказала фрау Кристиан о своей напарнице, с которой делила комнату в одном из малых бункеров в катакомбах. – Несколько часов писала под диктовку фюрера, потом правила и перепечатывала документы.

Кухарка пошла на кухню. Пока ее не было, фрау Кристиан разглядывала детей, переводя сосредоточенный взгляд с одного на другого, будто пересчитывала их про себя. Скоро вернулась фройляйн Манциали с двумя чашками черного кофе на подносе.

– Нам нужно подумать о себе, – сказала фрау Кристиан, забирая поднос. – Сегодня затопили тоннели метро. Когда все случится, уйти через подземку уже не получится.

Хельга вспомнила последние слова дяди Роберта: «…никто из нас уже не может отвечать за свои слова, как прежде».

– А что мне думать, – кухарка устало опустилась на стул. – Здесь все мои мысли. – Она забрала у Хайди ложку и зачерпнула суп из ее тарелки: – Давай-ка я тебе помогу, иначе проснёшься посреди ночи голодной.

Фрау Кристиан постояла еще немного, мрачно глядя на детей, и ушла с подносом в руках. Поужинав без аппетита, Хельга отвела детей спать.

***
Хельга перестала доверять чувствам. Вещи, казавшиеся ей очевидными, для других таковыми вовсе не являлись. Почему ее семья все еще здесь, в бункере, чего они дожидаются? Вокруг только и разговоров, что скоро нагрянут русские и тогда всему конец. Пощады никому не будет. Как же теперь покинуть это страшное место, когда кольцо противника сжимается с каждым часом все сильнее, пути отступления отрезаны, и даже метро затоплено?

Накануне вечером Хельга столкнулась в коридоре с отцом. Он был очень расстроен, почти плакал, Хельга никогда не видела его таким. Она не решилась спросить его, что случилось, но он сам вдруг начала говорить что-то несвязное:

– Впервые в жизни я отказываюсь выполнять приказ фюрера! Зная о нашей преданности, как он может требовать от нас покинуть его в самую тяжелую минуту?! – Голос отца звучал истерично, он дергал себя за галстук, пытаясь ослабить его, но только сильнее затягивал. – Как бы я чувствовал себя потом? Бесчестным изменником и подлым негодяем, потерявшим вместе с уважением к себе уважение своего народа…

Хельга попыталась рассказать ему о сестрах и брате, о том, что им очень тяжело и страшно, что они устали, но отец не стал ее слушать. Стоило ей заговорить о детях, как он отшатнулся, заелозил руками, будто ограждаясь от Хельги. Подволакивая ногу, он опрометью бросился по коридору и скрылся в секретариате.

А сегодня разыгралась новая сцена, которую Хельга отказывалась понимать. В нижнем бункере собралось командование штаба, адьютанты, прислуга и секретарши – все, кто еще остались. Даже мать поднялась с кровати и вышла вместе со всеми. Гитлер и Ева прощались. Новоиспеченная фрау Гитлер обнимала фрау Юнге: «Постарайтесь вернуться в Мюнхен, – говорила она секретарше. – Передайте от меня привет Баварии». Ева выглядела элегантно в темно-синем платье в белый горошек, которого Хельга еще не видела на ней, дорогих наручных часах, украшенных бриллиантами, и итальянских коричневых туфлях. Герр Гитлер тоже немного преобразился – надел штатскую сорочку светло-зеленого цвета под черный костюм. Хельга наблюдала за собранием, пытаясь понять, что она чувствует, но не чувствовала абсолютно ничего. Так бывает, когда читаешь книгу и вдруг наталкиваешься на нелепицу – несущественную деталь, после которой, однако, перестаешь верить буквально всему и закрываешь книгу. Только когда мать вдруг упала на колени перед фюрером, схватила его за руку и, обливаясь слезами, заговорила: «Не покидайте нас, умоляю! Не покидайте! Разрешите увезти вас отсюда», – в душе у Хельги шевельнулось что-то нехорошее, о чем она запрещала себе думать уже слишком долго. Фюрер поднял Магду с колен.

– Если я останусь, Дёниц не сможет заключить перемирие, способное спасти и мое дело, и Германию. Надо принять свою судьбу, как подобает мужчине, – сказал он, прерывая ее слезные мольбы. Он снял со своей груди золотой значок нацисткой партии, приколол на грудь Магды и продолжил пожимать руки другим собравшимся.

Хельга ушла, не в силах больше выносить происходящего. Она знала, что Ева Браун и Гитлер собираются покончить жизнь самоубийством. Об этом говорилось с тех пор, как Геббельсы приехали в бункер, но Хельга отказывалась верить в осуществимость подобных планов. Разве уходят из жизни вот так, устраивая сомнительное представление и заставляя страдать окружающих, которые снова и снова уговаривают остаться и не делать этого? Хельга чувствовала постановочность всего этого действия, ненастоящность. Будто этот спектакль нужен только для того, чтобы посмотреть, кто сильнее расстроится, и кто настойчивее будет умолять. Будто через час или два Гитлер опять соберет всех в нижнем бункере и объявит, что они с Евой хорошенько подумали, все взвесили и решили не умирать, раз всем так жаль с ними расставаться.

«А вот попробуй-ка, умри по-настоящему! – думала Хельга, больше не доверяя крестному. – Но, если это и в самом деле произойдет, что будет дальше? Он ждет, чтобы и остальные последовали его примеру? Нет, до этого не дойдет!» – уговаривала она себя, но и себе уже не верила.

Хельга вернулась в детскую.

– Они уезжают? – спросил Хельмут, вскакивая с кровати.

Он тоже спускался в нижний бункер, но мать прогнала его раньше, чем ушла Хельга.

– Можно сказать и так, – ответила она, садясь возле Хольды.

Хельга достала гребень и принялась расчесывать сестре волосы. Больше никто не заботился о том, чтобы перед сном завить девочкам локоны. Вот уже несколько дней дети не мылись как следует, и чистое белье закончилось. Обычно этим занималась няня, фройляйн Кети. Видя состояние матери, Хельга не осмеливалась беспокоить ее. Но спросить все-таки придется, иначе у девочек в волосах, чего доброго, заведутся вши.

– А мы останемся здесь? – неожиданно спросила Хильда.

– Скоро здесь никого не останется, – сама не зная почему, ответила Хельга.

– Отец сказал, что нужно потерпеть ещё чуть-чуть, – отозвался Хельмут.

– Да, ещё чуть-чуть, – рассеянно повторила Хельга. – Давайте подождем здесь, пока нас не позовут на завтрак.

Они прождали часа два, но за ними так никто и не пришел. Такое уже случалось. Прислуги в бункере осталось немного, и фройляйн Манциали не справлялась одна с работой на кухне.

– Я больше не могу здесь сидеть, – застонала Хольда. – Давайте выйдем в столовую, может быть, стол уже накрыт.

– Хорошо, – согласилась Хельга.

Но в общем коридоре никого не было, и на обеденном столе ничего съестного не оказалось.

– Я пойду в нижний бункер и поищу фройляйн Манциали, – решила Хельга.

Но дети хором запротестовали:

– Не оставляй нас! Ты все время уходишь. Нам скучно! Нам плохо!

– Хорошо, – сдалась Хельга. – Тогда пойдемте на лестницу. Посидим там и подождем, когда кто-нибудь из взрослых вернется. Там мы точно никого не пропустим.

Все согласились. Они расположились на ступенях, и прождали еще с полчаса. Потом Хельга предложила что-нибудь спеть, и дети вяло затянули недавно разученную песню. У Хельги сердце надрывалось слушать их. Тогда она перебила сестер и брата и принялась на ходу придумывать продолжение истории про дельфина Людвига, но мысли ее путались, и получалось нескладно.

Наконец хлопнула дверь – кто-то вышел на лестницу. Все ждали кухарку, но увидели фрау Юнге. Она поднималась, как старуха, упирая руки в колени.

– Вы что здесь делаете? – спросила она устало.

Дети молчали, Хельга потупилась.

– Вас кормили сегодня? – спросила секретарша.

– Нет, мы хотим есть, – ту же отозвалась Хедда.

– Тогда пойдёмте на кухню, я сделаю вам бутерброды. Фройляйн Манциали сервировала обед для фюрера и фрау Евы.

Дети поднялись и пошли назад в верхний бункер.

– Что же они ели на обед? – спросила Хедда, когда все вошли в кухню.

Фрау Юнге задумалась.

– Не помню, – сказала она с выражением недоумения на лице.

– Как же вы не помните? – не унималась Хедда. – Вы и фрау Кристиан всегда обедаете с дядей Адольфом.

Фрау Юнге застыла с куском хлеба и ножом для масла в руках.

– Действительно странно, – сказала она, все еще силясь вспомнить, что ела полчаса назад.

Раздался громкий хлопок. Звук был резким и прозвучал совсем рядом, не так, как взрывы с поверхности.

– В яблочко! – воскликнул Хельмут.

Глаза фрау Юнге расширились, она дико уставилась на Хельмута. Потом медленно положила на стол нож, отдала Хедде намазанный маслом хлеб и вдруг бросилась вон из кухни.

В первые минуты после хлопка Хельге казалось, что в бункер ворвались русские. В штабе командования их ожидали теперь в любое время. Не выказав перед младшими испуга, Хельга вскипятила на плите чайник и заварила чай. Она все время прислушивалась, но ничего странного больше не происходило – ни стрельбы, ни криков. Хельга закончила намазывать бутерброды. В шкафу нашлась большая банка клубничного джема. Дети обрадовались и принялись с удовольствием есть бутерброды, прихлебывая из чашек и обжигаясь чаем. Хельга настороженно ела – в бункере стало необычайно тихо, никто за ними не приходил, никто не разговаривал в коридоре.

Покончив с едой, Хельга отвела младших в детскую. Потом заглянула в комнату к матери —постель чисто застелена, на столе идеальный порядок – ни писем или других бумаг, ни фотографий. Принадлежности для письма и настольная лампа отставлены в сторону. Все личные вещи матери испарились, комната стала безликой и чужой.

«Мама не могла уехать без нас», – успокоила себя Хельга.

Она побежала в нижний бункер, но на лестнице опять столкнулась с фрау Юнге. Та сидела на ступенях и курила, пуская в потолок длинные нервные струи дыма. Их тянуло вверх легким сквозняком, вентиляция все еще работала. Хельга подошла и села рядом. Фрау Юнге никак не отреагировала. Так они просидели молча с четверть часа. Фрау Юнге докурила сигарету и достала новую, чиркнула спичкой о бетонную ступеньку.

– Знаешь… – сказала она вдруг, так что Хельга вздрогнула от ее изменившегося хрипловатого голоса. – Когда он позвал меня, чтобы я напечатала его завещание, я думала… думала вот сейчас я все узнаю и пойму, зачем все это было, почему мы проиграли войну, и что пошло не так. Думала, он будет оправдываться или хотя бы извинится перед своим народом. – Она опять глубоко затянулась. – А он все бубнил и бубнил. Стоял надо мной, опершись на руки, смотрел в никуда и нес свою обычную чушь про то, что во всем виноваты евреи. Все те же слова, те же избитые выражения. Оказывается, мы воевали, чтобы спасти мир, чтобы не дожидаться худшей участи, уготованной нам врагами. – Раздраженная до предела, она обвела сырые убогие лестничные стены. – Он сказал, что германский народ оказался не готов к своей великой миссии. Ты можешь себе это представить? – Фрау Юнге строго посмотрела на Хельгу, будто требовала ответа от нее. – Национал-социализм умер, и он вместе с ним, потому что германский народ не справился. – Сигарета в ее пальцах дрожала. Фрау Юнге затянулась, потом еще и еще.

– Можно и мне, – попросила Хельга.

– Ты слишком мала, милая, – устало отозвалась секретарша, исчерпав все силы на раздражение. – Теперь все равно… – она передала Хельге почти докуренную сигарету.

Хельга взяла ее щепотью, подставила к губам и потянула воздух. Едкий тяжелый дым опалил небо. Хельга выдохнула, но не закашлялась. Легкие привыкли к саже и сигаретному дыму в подземелье.

– Спасибо, – сказала она, отдавая сигарету фрау Юнге.

– Если враги обойдутся с нами так, как он предсказывал, какой смысл в составлении всех этих никому не нужных документов? – Фрау Юнге устало прикрыла ладонью лицо.

На лестнице послышались шаги, и скоро появился адъютант Гюнше.

– Я выполнил свой долг перед фюрером, – сказал он, пошатываясь проходя мимо Хельги и фрау Юнге. От него противно пахло бензином и гарью. – Закончилась моя служба.

Фрау Юнге бросила сигарету, раздавила ее каблуком. Губы ее сжались в злой гримасе.

Она бессильно взмахнула руками.

– И что?! – визгливо выпалила она. – Что нам всем делать теперь?! Как он мог так поступить?! Бросить нас! – Ее глаза пылали гневом. Хельга заметила скопившийся белый налет в уголках ее запекшихся губ в трещинках. Фрау Юнге вскочила и ушла вслед за Гюнше.

«Все-таки он умер», – сказала себе Хельга. Сложно было поверить в то, что фюрера не стало, Германии не стало, а она, Хельга, все еще ходит и дышит, и еще на что-то надеется.

«Нельзя просто сидеть здесь и ждать, когда придут русские и всех убьют», – Хельга прислушалась к звукам с поверхности. Глухо, едва слышно, раздавались выстрелы. Сегодня бомбили мало, видно, уже не было надобности – Берлин пал.

Хельга пошла проверить нет ли родителей в канцелярии. Она заглянула в конференцзал. Там в ворохе бумаг за столом сидя спали двое офицеров. У одного из них голова была неестественно повернута к стене. Хельга прошла мимо, толкнула дверь в кабинет отца, откуда раздавались голоса.

– Фрау Геббельс, – услышала Хельга.

– Замолчите, – строго ответила мать.

– Подумайте, прошу вас, подумайте!

– Это невозможно, – также строго и бесстрастно повторила она.

Хельга вошла. Мать сидела за сотом вполоборота. Вдумчиво и сосредоточенно она раскладывала на столе игральные карты. По комнате вышагивал всклокоченный и давно небритый доктор Кунц. Увидев Хельгу, он будто немного испугался, быстро уселся на стул у стены и, отвернувшись, прикрыл рукой глаза. Потом также резко вскочил и, бросив: «Я должен сходить в лазарет за препаратом», пошел из кабинета.

– Я буду ждать вас здесь. Русские могут в любую минуту прийти сюда и помешать нам, поэтому нужно торопиться с решением вопроса, – сказала Магда, не удостоив доктора взглядом.

Дверь за ним закрылась.

– Мама, – позвала Хельга, – герр Гитлер…

– Поди сюда, – позвала она, не отрываясь от пасьянса.

Хельга подошла и встала рядом.

– Мама, как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – ответила она, постукивая указательным пальцем по одной из карт с черной пикой в уголке. – Я хочу, чтобы ты пошла сейчас к сестрам и брату. Приготовьтесь ко сну.

– Но разве мы не уедем сегодня?

– Сегодня уже слишком поздно. Завтра нас заберут самолетом на юг. Вы должны выспаться. Ложитесь, я скоро приду, – настойчивее проговорила она. – Иди, иди…

Хельга шла по опустевшему коридору бункера между беспорядочно расставленными стульями. Повсюду на полу лежали обрывки бумаг и географических карт с отметками, сделанными красными чернилами. Одна из пишущих машин валялась на боку разбитая. На коммутаторе, как обычно, сидел дежурный связной в наушниках – тот самый, что несколько дней назад пытался дозвониться жене. Больше Хельга никого не встретила.

Ей захотелось вернуться к матери и поговорить с ней еще раз. Им нельзя больше оставаться в бункере. Здесь все умерло, и даже воздух переменился, стал еще более затхлым. Хотелось наружу прямо сейчас, и пусть там опасно, и бомбежки, и орды кровожадных русских – лишь бы вон отсюда!

И все-таки Хельга подчинилась. Мать выглядела спокойной, как никогда в эти последние дни. Кажется, сердце перестало ее беспокоить. Она не вела бы себя так, угрожай им опасность прямо сейчас. Должно быть, остались еще лазейки и тайные проходы. Штабные уходили через подвалы и катакомбы под рейхсканцелярией. Кто знает, как далеко они простираются. Всего лишь нужно добраться до ближайшего аэродрома, и за Геббельсами пришлют самолет. Видимо, сейчас это невозможно. Отец – ближайший соратник фюрера, а теперь, когда Гитлера не стало, он – первый человек в рейхе, его не посмеют бросить на расправу врагу. Обо всем этом Хельга рассказала сестрам и брату. Она помогла им переодеться в ночные рубахи и велела ложиться.

Они тихо ждали, когда придет мать.

– Хельга, – позвал со своей кровати Хельмут.

– Что?

– Думаешь, они нас любят? Папа с мамой нас любят?

– Конечно! Почему ты спрашиваешь?

– Помнишь, когда вы с Генрихом потерялись в нашем саду в Рейхольсгрюне? Вас искали всю ночь, и отец так разозлился. Он кричал, что убьет тебя, когда найдет. Я знал, в какую стороны вы с Генрихом пошли, но не сказал отцу, думал, он и вправду тебя убьет. А утром, когда вы нашлись, он обнял тебя и заплакал, даже не отругал.

Хельга промолчала, не зная, что ответить.

– А помнишь… – начал Хельмут, но не успел закончить.

В детскую вошла мать, а вместе с ней доктор Кунц в белом халате с медицинским эмалированным тазиком в руках.

– Дети, не пугайтесь, – объявила мать ледяным голосом. Она стояла прямая, как штырь. Пальцы рук ее были плотно сжаты в замок. – Сейчас доктор сделает вам прививку, которую делают всем детям и солдатам.

– Я не хочу, – неуверенно отозвалась Хельга.

Мать, казалось, не слышала ее, обвела детскую непроницаемым взглядом, будто комната была пустой, и развернулась, чтобы уйти.

– Мама, ведь вы с папой обещали взять нас с собой! – с отчаянием в голосе выкрикнула Хельга, вскакивая с кровати. Она давно все поняла, все страшные намеки ей были ясны и раньше, но она упорно отказывалась верить даже сейчас.

Дверь за Магдой закрылась, убивая надежду. Мать не оглянулась.

Младшие дети испуганно притихли на кроватях.

– Предатели! – завопила Хельга. – Предатели!

Доктор Кунц толкнул Хельгу на кровать. Она потеряла равновесие и ударилась виском и скулой о железную перекладину. От боли потемнело в глазах. Хельга даже не почувствовала, как игла вошла в вену, и свежая рана на лице перестала саднить. Хельга видела, как доктор Кунц делает инъекции Хельмуту, а потом младшим девочкам. Она хотела встать с кровати, но тело с каждой секундой наливалось тяжестью, глаза сонно закрывались. Хельге стоило больших трудов открыть их в последний раз. Ее брат и сестры спали.

На серой бетонной стене перед Хельгой открылось нарисованное окно. За ним плескалось лучистое необъятное море. Кричали чайки, ветер холодил лицо, под ногами мягко качалась палуба корабля.

– Хельга! – окликнули ее сзади.

Она обернулась и, ослепленная солнцем, увидела лишь силуэт.

***
Из дополнения к завещанию Адольфа Гитлера:

«…В лихорадочной обстановке предательства, окружающей фюрера в эти критические дни, должно быть хотя бы несколько человек, которые остались бы безусловно верными ему до смерти, несмотря на то, что это противоречит официальному, даже столь разумно обоснованному приказу, изложенному им в своем политическом завещании.

Я полагаю, что этим окажу наилучшую услугу немецкому народу и его будущему, ибо для грядущих тяжелых времен примеры еще важнее, чем люди. Люди, которые укажут нации путь к свободе, всегда найдутся. Но устройство нашей новой народно-национальной жизни было бы невозможно, если бы оно не развивалось на основе ясных, каждому понятных образцов. По этой причине я вместе с моей женой и от имени моих детей, которые слишком юны, чтобы высказываться самим, но, достигнув достаточно зрелого для этого возраста, безоговорочно присоединились бы к этому решению, заявляю о моем непоколебимом решении не покидать имперскую столицу даже в случае ее падения и лучше кончить подле фюрера жизнь, которая для меня лично не имеет больше никакой ценности, если я не смогу употребить ее, служа фюреру и оставаясь подле него».

Доктор Геббельс, Берлин, 29 апреля 1945 года, 5 часов 30 минут.


В оформлении обложки использована фотография автора Cafe Racer «Old grunge ripped torn vintage collage posters» с https://shutterstock.com. Также в оформлении использовалась музейная архивная фотография Хельги Геббельс. Фотография предоставлена во всеобщее пользование без указания исключительных прав. Для подготовки обложки издания использована художественная работа автора.




Примечания

1

22го апреля 1945 года, на совещании в фюрербункере, Гитлер, по словам очевидцев, после вспышки неконтролируемого гнева впервые говорит, что война проиграна.

(обратно)

2

Детская книга Йоханны Хаарер, написанная в стиле беседы мамы с детьми, в которой в доступной для ребенка форме подаются основные идеи НСДАП.

(обратно)

3

Немецкий юноша, член гитлерюгенда, погибший во время пропагандистской акции в ходе столкновений с коммунистами. В Третьем рейхе считался образцом для членов гитлерюгенда, «мучеником крови» движения.

(обратно)

4

Здесь и далее курсивом отрывки из письма 13-летней дочери Геббельсов – Хельги, написанное ею в бункере Гитлера незадолго до смерти. Письмо адресовано другу – Генриху Лею, сыну Роберта Лея, рейхсляйтера и обергруппенфюрера СC. Перевод письма Елены Съяновой, впервые опубликовано в журнале «Знание – сила». Подлинность письма не установлена.

(обратно)

5

Имеется в виду Ева Браун, сожительница и в последствии законная супруга Адольфа Гитлера.

(обратно)

6

Сара Леандер (1907-1981) – шведская киноактриса и певица, работала, в основном, в Германии.

(обратно)

7

Цитата из трагедии «Фауст» Иоганна Вольфганга Гёте.

(обратно)

8

В ночь на 23-е апреля Гитлер получил телеграмму от Германа Геринга, находящегося в Берхтесгадене. Тот предлагал Гитлеру передать ему командование и разрешить вести переговоры от своего имени. Геринг требовал дать ответ до 22:00 часов.

(обратно)

9

Иоганн Вольфганг Гете. «Фауст» – перевод с немецкого Н. Холодковского, 1878.

(обратно)

10

Имеется в виду последнее письмо Магды Геббельс к своему старшему сыну от первого брака, Харальду Квандту. Текст письма содержит следующие строки: «Мир, который придёт после фюрера, не стоит того, чтобы в нём жить. Поэтому я и беру детей с собой, уходя из него. Жалко оставить их жить в той жизни, которая наступит. Милостивый Бог поймёт, почему я решилась сама взяться за своё спасение». Харальд, находившийся на момент написания письма в лагере военнопленных в Северной Африке, получил его только в августе 1945.

(обратно)

11

Имеется в виду успешная локальная атака немецких войск во фланг 1-го Белорусского фронта в районе Гёрлица, которая вселила в Гитлера большие надежды на возможность контратаки.

(обратно)

12

Серебряным «Почетным крестом немецкой матери» награждались женщины, имевшие шесть-семь детей.

(обратно)

Оглавление

  • ***
  • *** Примечания ***




  • «Призрачные миры» - интернет-магазин современной литературы в жанре любовного романа, фэнтези, мистики