Критика политики и реформ Петра I (fb2)

- Критика политики и реформ Петра I 188 Кб, 57с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - А. Ченчиков

Настройки текста:



А.ЧенчиковКритика политики и реформ Петра I(компилятивное эссе)

Сегодняшнее время обозначено как эпоха перемен и переосмысления, как период формирования «нового взгляда» вкупе с «возвращением к истокам» основанным на пересмотре «традиционного подхода». Однако по-прежнему существуют исторические фигуры значение которых для отечественной истории в общественном сознании остается неизменным. Одна из таких фигур – Петр I.

С общепринятой точки зрения характеристика деятельности Петра выглядит следующим образом: Петр основал регулярную армию, флот и другие государственные институты Российской империи. Быстрый подъем России поразил воображение современников и потомков. Обычно его объясняют прежде всего воздействием военных побед армии и флота, созданных Петром. Действительно, война долгие годы сопровождала петровскую внешнюю политику. Из 35 лет царствования Петра состояние полного мира сохранялось всего около года.

Нам бы хотелось показать, что «реформы» Петра I являлись пустой декларацией, не имеющей под собой реальной политической, экономической и социальной основы, и потому были обречены на неудачу. Те из них, что привели хотя бы к какому-то положительному результату для России берут свое начало в допетровские времена. До воцарения Петра Россия вовсе не была отгорожена от остальной Европы неким «железным занавесом», как это порой пытаются представить. Европейские новшества проникали на Русь медленно и применялись в ограниченных масштабах. Но ту же картину постепенного, эволюционного распространения всевозможных новшеств мы видим и во многих западноевропейских государствах. Также, мы постараемся продемонстрировать вредоносность воздействия правления Петра I на российскую государственность, культуру и религию, и доказать что Россия и при Петре, а тем более после него поступательно развивалась не благодаря, а вопреки петровским «деяниям».

С. М. Соловьев шесть томов своей монументальной «Истории России с древнейших времен» посвятил царствованию Петра. Больше половины их содержания отведено его внешнеполитической деятельности.

Хотя некоторые и усматривают в этом некое нарушение пропорций, подобное распределение материала служит лишь объективным отражением реально существовавшего положения. Ведь именно таким образом и распределялись «действия» и «противодействия» во времена Петра. Всякое его действие вызывало очередное качание «исторического маятника» России, и лишь дипломатические ухищрения российских мастеров «красной лжи», позволяли вернуться к шаткому равновесию. Одной из иллюстраций этого будет описанное ликование Петра по поводу заключения Ништадтского мирного договора, которое далеко превзошло все столь пышно и громко отмечавшиеся им военные «триумфы». Если уж искать некоторые недостатки у С. М. Соловьева, то они скорее в особом «описательном» характере его произведения. Но в целом его конкретные оценки петровской эпохи справедливы. Когда он пишет, как в разгар Северной войны «дипломатическая борьба загорелась с новой силой и далеко оставила за собой борьбу военную», то это представляется совершенно обоснованным. Характеризуя международное положение России к 1718 С. М. Соловьев отмечает: «Прошло много лет, исполненных... страшных бедствий и неожиданной (выделено мной – А.Ч.) славы...».

Событий страшных, неосознаваемых, превосходивших всякое воображение, при Петре и благодаря ему было немало. Это и провоцирует изучение эпохи Петра новыми поколениями. Еще не предпринята попытка синтетического, комплексного изучения истории России времен Петра во всей ее целостности. Требуются новые направления и методы изучения и объяснения этой эпохи с учетом всей ее сложности с возможно наиболее полным освобождением от предубеждений и иллюзий.

Нельзя не сказать о демократической русской традиции, идущей от Пушкина, декабристов, Герцена, Белинского и Чернышевского. Нам понятно их рефлектирующее восхищение Петром «Великим», образ которого воплощал для них идеал национального героя. Однако в их оценках эмоции заменяют научный анализ. Многие великолепные высказывания Пушкина или Белинского о Петре отличаются глубоким поэтичностью, но никак не «историческим чутьем». Однако с эмоциональной точки зрения сейчас можно принять характеристику Герценом Петра как «коронованного революционера». Герцен вкладывал в это определение свой собственный, восторженный смысл. Однако последующее сформированное научное понятие общественной революции будет подразумевать в том не просто любую радикальную перемену, но преобразование классового характера. Петр же, как мы увидим в дальнейшем, не просто существенно затронул, но нанес непоправимый урон основным старым социальным структурам русского общества.

Г.В. Плеханов справедливо отмечал, что в эпоху Петра Великого в передовых странах «быстро исчезали последние остатки крепостного права», но в России XVIII века «закрепощение крестьян доходит до апогея». Наблюдаются два параллельных процесса, направленных в противоположные стороны. Имитируя «интеграцию» в Европу, Россия в социальном развитии, топталась на месте. Это противоречие и породило неполноценность, непрочность начинаний Петра. Крепостное право, политическое бесправие даже самого дворянства предопределили разрушение социальной основы России – стабильности межсословных отношений. Легендарный петровский «демократизм» имел чисто личный, бессословный, одинаково «подлый» характер и для дворянского чина и для лиц духовного звания, и для русского крестьянства.

Вообще все оценки и характеристики людей и событий той далекой эпохи имеют неизбежно относительный характер, предопределяемый спецификой места и времени. Однако, критический подход к Петру по прежнему воспринимается как посягательство на его «несомненное историческое величие». Хотя очевидно, что самодержавная власть, оказавшаяся в его руках, превратилась в одиозное деспотическое орудие абсолютистского государства, соответствующее личным интересам Петра. Отсутствие четкой политической цели и продуманной стратегии ведет Петра не к преодолению отсталости России, но к пресловутым «крайностям» его правления, делая их неизбежным злом, порожденным субъективными причинами. Ошибки, отрицательные качества личности Петра, его пороки – явление пусть и закономерное, но не оправдываемое «исторической необходимостью». Поэтому данные «случайности» не должны быть на втором, третьем... десятом и т. д. плане в поле зрения историка, а также любого, кто берется давать петровскому правлению научную оценку.

Интересна и показательна позиция В. И. Ленина по отношению к Петру «Великому» и к его деятельности. Как известно, Ленин оставил ряд конкретных суждений об основных этапах развития самодержавия в России, о его классовой, социальной природе, его политической эволюции, о крепостном праве и т. п. Пожалуй, ни к кому из русских царей не относится столь непосредственно, как к Петру, тезис Ленина о независимости монарха от господствующего класса. «Классовый характер царской монархии нисколько не устраняет громадной независимости и самостоятельности царской власти».

Одним из наиболее острых, в сущности, самым кардинальным, продолжает оставаться вопрос о цене, которую пришлось заплатить русскому народу за петровские «прожекты». Противники этих действий увидели в них «повреждение нравов» старой Руси, опасный «революционный» прецедент и т. п. Для них вся петровская эпоха — сплошное несчастье, роковым образом омрачившее русскую историю. Но даже среди тех, кто ратует за прогрессивность петровских реформ, некоторые считают, что она не стоила тягот и страданий, перенесенных Россией. Хотя при этом речь идет лишь «математически», т.е. о масштабах жертв, а не о том, насколько они окупились. Историческая аксиома, в соответствии с которой усилия и жертвы оцениваются с точки зрения подлинного прогресса, состоит в том, что бессмысленные жертвы ничем не могут быть оправданы, и совершающий их подлежит СУДУ ИСТОРИИ в данном случае просто игнорируется.

Кроме того, исследователи доказывают, что Петр не усилил Россию, а ослабил ее, особенно экономически. «Пальма первенства» в научном обосновании этой концепции принадлежит известному кадетскому политику и историку П. Н. Милюкову. Еще в конце прошлого века он писал в своей работе о хозяйстве России при Петре, что «ценой разорения страны Россия возведена была в ранг европейской державы». Милюков доказывает, что в результате налоговой реформы Петра (введение подушной подати) тяготы русского крестьянина возросли в три раза, что деятельность Петра разорила страну и привела к уменьшению ее населения. Концепция Милюкова была, по известным причинам, встречена критически с самого начала, а затем и «опровергнута» в работах большинства советских и некоторых зарубежных специалистов. Однако он продолжал ее пропагандировать. В первом томе «Истории России», вышедшей в 1935 году в Париже на французском языке под редакцией Милюкова, глава о петровских преобразованиях имеет характерный заголовок: «Результаты реформы: хаос».

Было бы некритичным не «дать слово» представителям советской школы. В 1959 году с детальным разбором выводов Милюкова выступил специалист по истории экономики России академик С. Г. Струмилин. Что же побудило крупнейшего советского экономиста вновь обратиться к уже «опровергнутым» старым теориям? «Концепция Милюкова об утроении налогов, — писал С. Г. Струмилин, — к сожалению, и доныне еще воспринимается без достаточного анализа и фактической проверки даже в таких солидных коллективных трудах советской академической науки, как «Очерки истории СССР». Действительно, в вышедшем в 1954 году томе «Очерков», посвященном преобразованиям Петра I, который до сих пор остается наиболее обширным (814 с.) советским трудом по этой теме, воспроизводились основные выводы Милюкова. Они подобным образом фигурировали и в других книгах. Так, в первом томе учебника «История СССР» для исторических факультетов университетов, изданном в 1947 году, говорилось: «Налоговые тяготы крестьянства с введением подушной подати увеличились почти в три раза».

Это и заставило С. Г. Струмилина предпринять специальное исследование, в котором он показал «несостоятельность теории Милюкова». Но как? Согласно аргументам Струмилина Петр действительно добился резкого увеличения бюджетных поступлений. Но по мнению Струмилина это явилось следствием не утроения налоговых тягот каждого плательщика (с этим фактом он не спорит), а главным образом их нового перераспределения. Голословно утверждается, что «произошло не разорение страны, а рост экономической мощи России». Нельзя пройти мимо общего заключения академика С. Г. Струмилина: «Петровская эпоха великих преобразований в России привлекала к себе внимание очень многих русских историков. И все же экономика этой эпохи не получила и доныне достаточного освещения. Во всяком случае, ошибочных оценок и легенд в этой области было до сих пор гораздо больше, чем твердо установленных фактов и бесспорных суждений». Действительно, «ошибочных оценок и легенд», будет еще много.

В 1982 году вышла работа советского историка Е. В. Анисинова «Податная реформа Петра I», в которой спорная проблема глубоко исследована на основе многочисленных архивных материалов. Все, что автор добавил к дискутируемому вопросу, это то, что он указал на «некоторую неточность» милюковских расчетов. Хотя наряду с этим автор демонстрирует и неполное согласие с «конкретными данными» С. Г. Струмилина.

Исторические рамки проблемы наиболее четко могут быть выделены как бы со стороны, извне, т.е. в контексте внешнеполитического состояния России во времена Петра. При этом мы постараемся продемонстрировать свою непредвзятость. Дело в том, что «успешная внешняя политика Петра» по прежнему считается «козырной картой» в руках сторонников его деятельности. Хотя нерешенных проблем и в этой области все же хватает.

Они начинаются у самых истоков дипломатии Петра, понимаемой в широком смысле, то есть не только в качестве техники проведения внешней политики, но и включающей в себя саму эту политику. Взял ли Петр ее в готовом виде у своих предшественников? Или, напротив, он создал все заново, и между петровской внешней политикой и политикой его предшественников лежит непроходимая граница? И первое, и второе мнение представляют собой крайности. Правда, в литературе все чаще встречаются утверждения, что Петр унаследовал основные направления внешней политики от своих предшественников. Акцент делается, как правило, на сходстве между старым и новым, тем более что сам Петр не раз подчеркивал, что продолжает политику своих предков. К тому же в данном случае это выглядело вполне достоверно, особенно в самом начале его царствования, когда Петр продолжил войну с Турцией, начатую еще до него. Затем, прекратив эту войну, он выступил против Швеции и начал добиваться выхода к Балтийскому морю. Однако и для этого нашлись прецеденты в царствование Ивана Грозного и отца Петра — Алексея Михайловича. Балтийское направление, таким образом, не было новым. Но тогда оно оставалось только направлением, предопределяемым неизменностью географического положения России. Вот здесь-то и начинались различия, при сохранении преемственности. Историки петровской внешней политики, прибегающие к классическому методу сравнения, справедливо отдают предпочтение сходству, то есть выяснению неизменного, постоянного.

Однако существуют и апологеты «поразительного прогресса» достигнутого Россией в укреплении своих международных позиций при Петре. Не могу отказать себе в удовольствии привести пример уже изрядно растиражированный приверженцами «прогрессивной оценки политики Петра. Считается признаком хорошего тона и глубокого знания предмета указывать следующий факт. В 1648 году в Вестфальском мирном договоре, великий князь Московский упоминается в списке европейских монархов на предпоследнем месте. После него фигурировал лишь князь Трансильвании.

Но при этом никто не удосуживается обратить внимание на то, какое событие венчал собой «Вестфальский мир». Это завершилась Тридцатилетняя война. Тем, кто некритически приводит данный факт, я настоятельно рекомендую вооружиться атласами, контурными картами, справочной литературой, и составить независимое исследование на тему, например: «Россия в Тридцатилетней войне. Сравнительное влияние».

В конце царствования Петра, и, соответственно, в конце обозначенных нами исторических рамок, Россия характеризуется как победительница легендарной шведской армии, она (Россия) превратилась в сильнейшую державу, способную говорить с позиции силы с крупнейшими странами, даже с самой влиятельной и богатой среди них – с Англией.

Если вновь обратить внимание на генезис российской дипломатии, то здесь изменения выглядят просто фантастическими. Если верить определенным историкам, то до Петра редкие, эпизодически появляющиеся при европейских дворах московские великие послы вызывают смех своими нелепыми требованиями оказывать московскому государю почести, как самому великому монарху в мире, и официальными попытками навязать европейским королям немыслимые идеи о войне против их самых близких союзников и о дружбе с опаснейшими противниками. Основные явления мировой политики московским дипломатам абсолютно не известны. Но проходит какой-то десяток лет после выхода Петра на международную арену, и послы России, образованные, не уступающие ни в чем изощренным западным дипломатам, действуют в крупнейших европейских столицах. Они становятся влиятельными и уважаемыми, с ними все считаются, их даже побаиваются. Кроме вновь созданных дипломатических каналов связи с европейскими странами возникли или были резко расширены связи экономические, культурные, военные, религиозные. Россия стала влиятельнейшим участником международных отношений во всех сферах. Чудо, да и только. Однако обратимся к фактам.

Допетровская Россия поддерживала постоянные политические отношения с соседями: Швецией, Турцией, особенно с Польшей. Связи с такими странами, как Англия или Голландия, строились на основе внешнеторговых интересов этих стран. Внешняя политика Московского государства носила, таким образом, последовательно культивируемый региональный характер. Петровская же дипломатия, опираясь на эти старые отношения, но не имея четкой сферы политических интересов, находится в прямой зависимости от ситуации на военных фронтах России, а кроме того, ограничена сиюминутными пристрастиями Петра то тут, то там вольготно охватывающими всю Европу. Следовательно, это уже не региональная, преследующая национальные интересы, политика, а участие в глобальном общеевропейском «закулисье».

Итак, различие между допетровской политикой России и дипломатией Петра огромно, сравнение во многих отношениях бессмысленно, но спасение для России и для Петра было в том, что у Петра хватило ума, а скорее не дошли руки до такой «мелочи», как разбазаривание полученного им дипломатического наследства. Он использовал все, начиная с сохранения на дипломатической службе старых, опытных московских дипломатов. Все, что было рационально, разумно и проверено на опыте, было сохранено.

Еще одна проблема касается условий, в которых действовала петровская дипломатия. Странным образом возникло убеждение, версия или, если хотите, легенда о необыкновенной легкости, с какой могли действовать дипломаты Петра. России, оказывается, просто случайно повезло в отношении международного положения начала XVIII века, которое сказочным образом играло на руку Петру, облегчая ему реализацию самых смелых замыслов. Возникновение этого мифа в советское время в какой-то мере было связано с высказыванием Ф. Энгельса об «исключительно благоприятных» условиях, которые Петр якобы оценил и успешно использовал.

Между тем мысль Энгельса была ретроспективной оценкой главных итогов всей внешней политики Петра по отношению к России с точки зрения европейца. Внешние, «мишурные» проявления являлись основным критерием оценки деятельности России «просвещенной Европой». Кроме того, касаясь вопроса о «поразительных» военных успехах Петра следует помнить, что на протяжении 21 года Северной войны, которую вела Россия, 12 лет одновременно шла война за испанское наследство. В ней участвовали крупнейшие европейские государства, в том числе и союзники Швеции. Они, естественно, не могли оказать ей всю ту помощь в борьбе с петровской Россией, на какую они были бы способны, если бы имели свободные руки. Однако, как только меняется политическая атмосфера в Европе, мы можем наблюдать и изменения на театре военных действий России. Англия и Голландия в начале Северной войны помогли Швеции разгромить Данию, союзника России, позволили ей быстро перебросить войска под Нарву и нанести страшный удар по неопытной, еще необстрелянной русской армии. Традиционным союзником Швеции оставалась Франция, выплачивавшая Карлу XII солидные субсидии. На втором этапе войны, уже после Полтавы, против России пытаются создать коалицию европейских стран. Англия, стоявшая во главе этой комбинации, принимает прямое участие в войне на стороне Швеции. Кроме того, над Петром постоянно висит угроза войны на два фронта, а в 1711 году европейская дипломатия спровоцировала Турцию на выступление против России, и на Пруте возникла просто катастрофическая ситуация, анализ которой выявляет подлинное лицо Петра. Разве случайно в письмах Петра прорываются горькие сетования, что «облако сомнений» терзает его, что приходится действовать «как слепым», что он находится «в адской горести» (выделено мной – А.Ч.)? И так все долгие годы Северной войны.

Разумеется, наряду с войной за испанское наследство, отвлекавшей силы противников России, существовали и другие положительные факторы, такие, как немыслимые дипломатические ошибки Карла XII, противоречия между Англией и Голландией и другие столкновения интересов в Европе. Действительное положение вещей не поддается схематическим оценкам и представляет неизмеримо более сложную и противоречивую картину.

Перечисление и характеристику проблем истории петровской России можно было бы и продолжить. Их много, поскольку необъятен исторический материал данной темы. Но в конце концов все они сводятся к задаче максимально точной оценки деятельности Петра.

Оценка первого рода, то есть максимально обобщающая, не может сводиться лишь к утверждению, что политика Петра не была успешной. Это можно с равным успехом сказать об очень многих периодах в истории России, не идущих ни в какое сравнение с петровской политикой по своей сущности. Что же касается сущности, то, прежде всего, надо подчеркнуть невозможность ее сравнения с событиями, когда решалась судьба России, таким, например, как спасение ее независимости от польско-шведского завоевания в начале XVII века. Осуществление петровской внешней политики укрепило только его собственную власть на ограниченный период его царствования. Угроза национальному и государственному состоянию России, от которой, якобы спасли страну петровские реформы, на деле происходила от самого Петра. Да, существовала тенденция, а точнее мечта о способности Европы к колонизации России. Эту тенденцию выразил, например, знаменитый немецкий философ и ученый Лейбниц, горячо приветствуя победу Карла XII над русскими под Нарвой и высказывая пожелание, чтобы «юный король установил свою власть в Москве и дальше, вплоть до реки Амур». Но простите, по значимости это сравнимо с пожеланием Жириновского «вымыть сапоги в Индийском океане». И столь же серьезно. Многовековой «Дранг нах Остен» и планы колонизаторской экспансии в отношении России вынашивались и вынашиваются и в Англии, не говоря уже о Швеции и даже Польше. Не зря Чаадаев впоследствии (все крепки задним умом) говорил, что Россия могла оказаться шведской провинцией. Другие опасались раздела русской земли, ее захвата одним или несколькими завоевателями. Внешняя политика, вся деятельность Петра, превратили такую гипотетическую «угрозу», в реальный «жупел», а апологеты имперской идеи и их угодливые последователи охотно подхватили эту мысль, вознесли ее на постамент, окружили восторгом, и, доведя до абсурда, постановили исключить возможность критики, согласившись на откровенные исторические подтасовки, и огульные словеса в угоду поддержания идола. Они – эти словеса – выражаются в том, что иногда вообще не видят никаких ошибок и неудач в политике Петра. Даже такие явные поражения, как Нарва и Прут, объясняются не его очевидными просчетами и ошибками, но следствием случайного стечения неблагоприятных обстоятельств.

Что касается конкретных, частных оценок, то они в необъятной петровской историографии колеблются от восторженно-апологетических до уничижительно-презрительных. Такое положение служит естественным отражением различий политических, национальных, классовых позиций авторов. Актуально отметить третью тенденцию, которую можно назвать тенденцией к «усреднению». При этом речь не идет об идеализации Петра. Дело в том, что одновременно принижается, затушевывается ЦЕНА достижений и побед России в петровскую эпоху. Между тем жестокая, драматическая, чудовищная судьба России, и ее народа, как игрушки в руках Петра требует своей справедливой оценки. Петр воплотил неограниченную власть абсолюта в феодально-абсолютистском государстве со всеми особенностями «закона над законом», закона своей необузданной натуры, не делая исключений ни для кого, даже для собственного сына.

На протяжении почти всей своей деятельности Петр вынужден был вести тяжелую, жестокую войну. Но в отличие от таких своих современников, как Людовик XIV Карл XII, Георг I, он не был успешным воителем. То, за что им в первую очередь восхищаются апологеты явилось результатом его необузданного характера. Он сам косвенно подтвердил неправильность своей политики, когда незадолго до смерти, в январе 1725 года, вручая адмиралу Ф. М. Апраксину инструкцию камчатской экспедиции, Петр говорил, что его давняя мысль состоит в том, что, «ограда отечество безопасностью от неприятеля, надлежит стараться находить славу государству через искусство и науки». То есть зря, получается, Петр воевал, зря рубил «окно в Европу». Однако и этого он не сделал. Таков главный «завет» Петра потомкам. Главный же результат его внутренней политики это то, что Петр всеми своими «реформами», «прожектами» и авантюрами нанес непоправимый урон русской культуре, религиозности и национальному самосознанию, но не смог окончательно остановить внутреннего поступательного развития России. Рассмотрим конкретные примеры.

Политика реформ ближайших предшественников Петра I на российском престоле


Царь Алексей Михайлович.


О нем Адам Олеарий в своем «Описании путешествия в Московию» писал: «Его царское величество содержит также, с большими расходами, много толмачей для разных языков, а также много других слуг из немцев и иностранцев. В особенности много у него высших военных офицеров, частью оставивших свою религию и перекрестившихся; они и в мирное время получают большое вознаграждение. У его царского величества между другими его толмачами имеется прекрасный человек по имени Иоганн Беккер фон Дельден, родом из Копенгагена. Он получил хорошее университетское образование, совершил замечательные путешествия и знает много языков» [20].

Олеарий отмечает, что русские доброжелательно относятся к иностранцам и их культуре, охотно усваивая то, что им кажется необходимым. «У них нет недостатка в хороших головах для учения. Между ними встречаются люди весьма талантливые, одаренные хорошим разумом и памятью».

В Москве к тому времени уже были открытые иностранцами аптеки, где фармацевтическому делу и латинскому языку учились и русские (наиболее известен из таких учеников стрелецкий сын Дмитрий Евдокимович Дерюжкин).

Алексей Михайлович запретил ношение немецкого платья при дворе – но не вообще в Москве. Дворня боярина Никиты Ивановича Романова, дяди царя Алексея, всегда одевалась в немецкие ливреи, сам боярин за стенами Кремля – тоже

В 1646 г. князь И. Д. Милославский выехал в Голландию с поручением пригласить «мастеров железного дела, опытных капитанов и солдат человек 20 добрых самых ученых». Это и послужило началом для широкого реформирования армии. Практически все иностранные воинские звания, чье введение приписывается Петру I, существовали уже при Алексее Михайловиче: полковники, майоры и ротмистры, поручики и прапорщики, сержанты и капралы, квартирмейстеры и каптенармусы. В 1674 г. стрельцами, посланными осадить взбунтовавшийся Соловецкий монастырь, командовали майор Иван Березников, ротмистр Иван Порошин и поручик Оксен.

Развитие горного дела и промышленности началось опять-таки в царствование Алексея Михайловича. В 1666 г. «рудознатцы» князья Милорадовы искали залежи серебра на Мезени, а майор Мамкеев – в Холмогорском уезде. В Невьянске заложил первые заводы медеплавильщик Тумашев.


Царь Федор Алексеевич


Когда умер Алексей Михайлович, на трон вступил его старший сын от первой жены Федор, правивший с 1676 по 1682 г. (Федор, Софья и Иван – дети Алексея от первой жены. Марии Милославской. Петр – от второй. Натальи Нарышкиной.) При нем реформы получили дальнейшее развитие. Федор и его старшая сестра Софья получили великолепное по тем временам образование – благодаря Симеону Полоцкому Федор в совершенстве знал латинский язык, неплохо читал по-польски, сочинял стихи.

При Федоре были начаты преобразования, творцом которых впоследствии объявили Петра:

Федор отменил местничество. Все «поместные росписи» были сожжены, что особого сопротивления не встретило.

Началась реформация церковных установлений. Так, были отменены «собственные иконы», – до Федора был широко распространен обычай вешать в церкви свои личные иконы и во время службы молиться только на них, запрещая это остальным.

Наконец, серьезнейшие перемены был затеяны в сфере образования. Симеон Полоцкий и его ученик Сильвестр Медведев, прозванные «латинщиками», разработали проект Славяно-греко-латинской академии. Науки предполагались и гражданские, и духовные: грамматика, пиитика, риторика, диалектика, философия, богословие, языки – славянский, греческий, латинский и польский. К сожалению, из-за смерти Федора подготовку к открытию первого в России университета не довели до конца, потребовалось еще четыре года, чтобы Академия начала работу.

Подводя итоги всего вышесказанного, можно сделать краткий вывод заключающийся в следующем: подавляющее большинство прогрессивных новаций, которые принято приписывать «гению Петра», были лишь продолжением преобразований, начатых за десятилетия до его появления на свет. Но, как бы то ни было, разобраться в вопросе, каково было реальное положение Руси в XVII веке, объективно трудно современным историкам. Зачастую, для обоснования внутриполитических «успехов» приводят в пример успехи внешнеполитические. Я прошу прощения за, возможно, ненаучное сравнение, но некоторые исследователи упорно следуют принципу «зато мы делаем ракеты». При этом не упоминаются крупные дипломатические успехи России в XVII веке. По сравнению с событиями начала века, когда в годы «Смутного времени» Россия оказалась на краю гибели, положение явно нормализовалось. Польским и шведским интервентам пришлось убраться из разоренных и ограбленных центральных районов страны. Да, Россия потеряла свои прибалтийские земли, и к Швеции отошли Ивангород, Ям, Копорье, Орешек с их уездами. Польша захватила смоленские, черниговские, новгород-северские земли. В обращении к городам московские бояре сокрушались: «Со всех сторон Московское государство неприятели рвут».

И на этом зачастую ставят точку, не говоря о том, что при всем этом дипломатические связи Москвы постепенно продолжали расширяться, а ее международные позиции укреплялись. Англия и Голландия стремятся оказать Москве дипломатические услуги ради выгод русского рынка и торговых путей через Россию в Азию. Шведский король пытается навязать ей союз против Австрии и Польши. В Москву одно за другим отправляются посольства, здесь живут резиденты западноевропейских стран. В 1653 году гетман Богдан Хмельницкий приходит к согласию с Москвой о воссоединении Украины с Россией; но вскоре начинается война с Польшей. Русские сначала одерживают победы. Но потом дело осложняется одновременной войной со Швецией. Со Швецией заключается перемирие, а в 1661 году — Кардисский мир. Истощенные войной Россия и Польша заключают Андрусовское перемирие, утвердившее раздел Украины. В состав Московского государства вошла Левобережная Украина и на два года Киев. У самого, пожалуй, выдающегося главы допетровской дипломатии каким был Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин мечтавший, чтобы Посольский приказ был «оком всей великой России», а дипломатией занимались «беспорочные и избранные люди, родился замысел, предвосхитивший и определивший суть так называемой «дипломатии Петра». Против Швеции следовало создать коалицию, отобрать у нее Ливонию и получить выход к морю. Но для этого следовало помириться с турками, а с Польшей даже заключить союз. Ордин-Нащокин был государственным канцлером, а точнее «царственные большие печати и государственных великих посольских дел сберегателем», царь Алексей Михайлович любил и уважал его, но претворить в жизнь свои идеи ему не удалось. Карьера «русского Ришелье», как называли иностранцы Ордин-Нащокина, кончилась тем, что в 1672 году, в возрасте около шестидесяти восьми лет он ушел в монастырь, где и скончался. А его мечта о союзе с Польшей осуществилась. Произошло это не только в результате целенаправленных действий московской дипломатии, но и под влиянием внешних событий: слабеющая Польша стала нуждаться в поддержке восточного соседа в страхе перед Турцией.

Случилось это в годы правления царевны Софьи.


Царевна Софья Алексеевна


Само по себе избрание Софьи, появление женщины в русской политической жизни правительницей при малолетних братьях наглядно свидетельствовало о решительном разрыве с прежними традициями, по которым место женщины – исключительно в тереме, вдали от людских глаз, от общественной жизни.

Ближайшими сподвижниками Софьи были Сильвестр Медведев (которого казнили после устроенного Петром переворота) и князь Василий Васильевич Голицын, «любовник», как принято говорить, а возможно куда более значимый «фигурант» Софьи, чьи идеи заметно опередили свое время. Принято считать, что вся карьера Голицына, неразрывно связанная с двусмысленным положением Софьи, была чистейшей авантюрой. Это значило, что если падет Софья, то и ему конец. Но при этом умалчивается о том, что он начал выдвигаться еще при царе Федоре, когда ему поручили дела по реорганизации армии. Но полководцем он оказался неудачливым. Зато как дипломата его и по сей день порой оценивают высоко.

По свидетельствам иностранцев, Голицын с большим уважением относился к европейцам, был открытым «западником», владел несколькими иностранными языками. Его московский дом был убран в европейском стиле, князь владел огромной библиотекой. Руководя Посольским приказом (тогдашнее министерство иностранных дел), Голицын добился немалых успехом, что сквозь зубы признают даже «петрофилы». Именно Голицын заключил «вечный мир» с Речью Посполитой, добившись возвращения России Киева. Из воспоминаний иностранцев известен его проект крестьянской реформы – крестьяне получили бы во владение землю, взамен чего должны были, освобожденные от многих прежних повинностей, платить лишь ежегодный налог.

Что касается Софьи, то даже столь видный сторонник Петра, как князь Б. И. Куракин, написал впоследствии: «Правление царевны Софьи началось со всякой прилежностью и правосудием и к удовольствию народному, так что никогда такого мудрого правления в Российском государстве не было. И все государство пришло во время ее правления через семь лет в цвет великого богатства, также умножились коммерции и ремесла, и науки почали быть латинского и греческого языку... и торжествовала тогда вольность народная». А о самой Софье Куракин выразился так: «Великого ума и самых нежных проницательств, больше мужеска ума исполненная дева».

Здесь необходимо отметить, что Петра, собственно говоря, никто и не рассматривал в роли самодержца всероссийского и, соответственно, не подготавливал к управлению государством. Во-первых, никто не предвидел, что Федор умрет всего в двадцать два года. Во-вторых, старшим в любом случае был Иван. А потому Петра ничему серьезно не учили, в противоположность Федору, Ивану и Софье. Его «воспитанием», если можно так выразиться, занимался дьяк Зотов. Назначая его воспитателем Петра, царь и царица поинтересовались, умеет ли он читать и писать, этим экзамен и ограничился.

После смерти Федора Боярская дума в полном соответствии с тогдашними правилами высказывалась за то, чтобы созвать Земский собор из представителей всех сословии, а уж Собор должен решить, кому быть на царстве – Ивану или Петру.

Однако мать Петра, царица Наталья Кирилловна и ее многочисленные родичи и сторонники решили иначе. В их числе, к сожалению, оказался и патриарх Иоаким: именно он вышел на церковное крыльцо и спросил собравшихся там «стольников, стряпчих, дворян, всех чинов служивых людей, гостиной, суконной и черной сотен и иных чинов людей», кому быть на престоле. Толпа (среди которой во множестве рассыпались надевшие панцири под кафтаны люди Нарышкиных) «почти единогласно» назвала Петра.

Это абсолютно незаконное по меркам того времени предприятие тут же встретило сопротивление. Стрелецкий полк Карандеева прямо отказался присягать Петру, поскольку «отдали престол малому мимо старого», т.е. обошли законного претендента на престол.

Царевне удалось уже через две недели поднять стрелецкие полки и восстановить справедливость, заставив не просто возвести на престол Ивана, а провозгласить его «первым» царем, Петра же – «вторым».

Говоря о состоянии России во времена царевны Софьи невозможно не упомянуть о Крымском походе явившемся прямым следствием заключения «вечного мира». Минуя традиционную оценку о неудаче похода, оценку справедливую, хотя и чисто политологическую, обратим внимание на один факт, с точки зрения возможной интерпретации. Постоянно приводится пример: из стотысячного войска князь Голицин потерял убитыми 20 тысяч. Однако при желании, можно сказать и так: князю Голицину удалось сохранить жизнь 80% своего войска.

Дипломатия Голицына служила укреплению международных позиций Московского государства. Его последней дипломатической победой был Нерчинский договор 1689 года с Китаем, вернее с правившей там маньчжурской династией Цинь. До этого русские люди уже освоили территории по берегам Амура, вышли к Тихому океану. Но московское правительство не располагало силами, чтобы поддержать инициативу русских землепроходцев, прежде всего казаков. А Цинская династия выдвинула агрессивные притязания и на все земли за Байкалом, которые никогда не были китайскими. Переговоры в Нерчинске, привели к тому, что русские вынуждены были отказаться от зааргуньской части Албазинского воеводства; (все остальное оставили без разграничения) и ликвидировать существовавшие там русские поселения. Но «точка кипения» в регионе была ликвидирована бескровно, началась торговля с китайцами, и русские постепенно научились и полюбили пить чай. А Василий Голицин, после захвата власти Петром, был сослан в Архангельский край, где и скончался в 1714 году.

Безусловно, сам молодой Петр, необразованный, не имевший никакого представления о государственной деятельности и политике, ни за что не сумел бы устроить второй дворцовый переворот 1689-го года, свергнувший Софью. Фигурой лидера здесь вновь выступает Наталья Нарышкина, «медведиха», как ее с почтительным страхом именовали, возглавлявшая обширный клан Нарышкиных. Был казнен один из виднейших «западников» Сильвестр Медведев, сменивший Иоакима патриарх Андриан разразился посланием против тех, кто бреет бороду, называя их «котами». При дворе вновь стали носить «старое» платье. Только после смерти Натальи Кирилловны 25 января 1694 г. Петр начинает всерьез заниматься тем, что можно назвать государственной деятельностью...

Даже верный сподвижник Петра Б. Н. Куракин в своей «Истории о Царе Петре Алексеевиче»: охарактеризовал правление Натальи Кирилловны как «весьма непорядочное, и недовольное народу, и обидимое». И в то время началось не правое правление от судей, и мздоимство великое, и кража государственная, которое доныне продолжается с умножением, и вывесть сию язву трудно». «Начало падения первых фамилий надо видеть еще в детстве Петра, когда царством управляли царица Наталья Кирилловна и ее брат Лев Нарышкин. В том правлении имя князей было смертельно возненавидено и уничтожено как от его царского величества, так и от персон тех правительствующих, кои кругом его были, оттого, что все оные господа, Нарышкины, Стрешневы, Головкин, были из домов самого низкого и убогого шляхетства и всегда ему (т.е. Петру — А.Ч.) внушали с молодых лет против великих фамилий».

Попытка психологического портрета Петра I


То, что Петр I был человеком нездоровым в психическом плане, в общем, никогда не подвергалось сомнению. Роберт Мэсси, автор классического трехтомного труда «Петр I» пишет: «... молодой царь начал страдать досадным, нередко заставлявшим его испытывать мучительные унижения, недугом. Когда Петр возбуждался или напряжение его бурной жизни становилось чрезмерным, лицо его начинало непроизвольно дергаться. Степень тяжести этого расстройства, обычно затрагивавшего левую половину лица, могла колебаться: иногда это был небольшой лицевой тик, длившийся секунды две-три, а иногда – настоящие судороги, которые начинались с сокращения мышц левой стороны шеи, после чего спазм захватывал всю левую половину лица, а глаза закатывались так, что виднелись одни белки. При наиболее тяжелых, яростных припадках затрагивалась и левая рука – она переставала слушаться и непроизвольно дергалась; кончался такой приступ лишь тогда, когда Петр терял сознание.

Располагая только профессиональными описаниями симптомов, мы не сможем наверняка установить ни саму болезнь, ни ее причины. Скорее всего, Петр страдал малыми эпилептическими припадками – сравнительно легким нервно-психическим расстройством, которому в тяжелой форме соответствует истинная эпилепсия, проявляющаяся в так называемом «большом припадке».

О пьянстве – фактически алкоголизме Петра написано немало. Чего стоит один «Сумасброднейший, всешутейший и всепьянейший собор» – долголетняя забава Петра, злейшая пародия на церковную иерархию, по тем временам считавшаяся необыкновенным святотатством. «Князем-папой» был назначен Зотов, сам Петр удостоился лишь с присущей ему скромностью звания «протодьякона» собора. Именно тогда и стали шептаться, что на престол взошел антихрист.

Можно еще добавить: так как в петровские времена солдат в армию брали навечно («бессрочно»), а кое-кто, удрученный такой перспективой, бежал, то всем поголовно «забритым», словно по «Апокалипсису» стали делать на правой руке татуировку в виде креста, чтобы безошибочно опознавать беглых. За двести с лишним лет до нацистских номеров-татуировок на руке узников концлагерей...

При Алексее Михайловиче количество деяний, за которые по закону полагалась смертная казнь, приближалось к шестидесяти. При Петре – возросло до девяноста. Любопытно высказывание Петра о полиции: «Полиция есть душа гражданства и всех добрых порядков и фундаментальный подпор человеческой безопасности и удобности».

Роберт Мэсси, к его чести, вовсе не пытается объявить петровские зверства «исконно русской привычкой». Наоборот. Американец, долго перечисляет сходные по времени западноевропейские примеры – виды пыток и казней, сверхсуровые законы. С одной-единственной целью: доказать, что подобная практика во всей Европе была обыденной. И дальше пишет еще более определенно: «И все-таки Петр не был садистом. Он вовсе не наслаждался зрелищем человеческих страданий – не травил же он, к примеру, людей медведями просто для потехи, как делал Иван Грозный. Он пытал ради практических нужд государства, с целью получения необходимой информации и казнил в наказание за предательство. И немногие из его русских и европейских современников в XVII веке взялись бы оспаривать подобные выводы».

Грозный был сатрапом. Петр же создал систему. Система Петра в чем-то – предвосхищение нацистской. Простая аналогия: теоретически любой антисемит в свое время, возникни у него желание, имел возможность ударить, оскорбить еврея, устроить погром – однако всегда и везде рисковал попасть под кулак городового. Но нацистские законы как раз официально поставили евреев вне закона. Нечто подобное случилось и при Петре – если раньше для того, чтобы угодить на дыбу, требовались веские основания, отныне под пытошную практику была подведена теория. А теория, общеизвестно, в тысячу раз превосходит жестокость любых сатрапов – поскольку для теории всякий становится не личностью, а «подлежащим биологическим объектом».

Когда в пытошные явился патриарх, чтобы просить пощады для стрельцов, Петр его буквально вышвырнул. Были казнены несколько священников, только за то, что они молились за несчастных. Для полковых священников мятежных войск соорудили особую виселицу в виде креста, их вешал придворный шут, наряженный православным иерархом.

В одной своей книге Игорь Бунич утверждает, что существуют резолюции Петра на следственных делах: «Смертью не казнить. Передать докторам для опытов». Конкретных источников Бунич не приводит – а его гипотезы не всегда подтверждены документами. Однако это чрезвычайно похоже на Петра.

Даже император Николай II высказался о Петре I весьма нелицеприятно: «Я не могу не признать больших достоинств моего предка... но именно он привлекает меня менее всех. Он слишком сильно восхищался европейской культурой... Он уничтожил русские привычки, добрые обычаи, взаимоотношения, завещанные предками».

В связи с дурными привычками внесенными Петром нельзя не остановиться еще раз на проблеме так называемого «русского пьянства». Сейчас клеймо «косорукого пьяницы» настолько приклеилось к образу «среднего россиянина», что создается впечатление что алкоголизм – это неотъемлемая часть «русского характера» присущая ему «от начала времен». Я позволю себе не согласиться с этим, и вот почему: иностранцы, и прежде всего Лефорт — большой мастер выпить, пили не меньше, а главное — гораздо чаще. Поборники московской старины с укоризной говорили, что-де Лефорт спаивает молодого царя. Действительно, с Лефортом Петр пил много. Для обоснования причин этого пошли легенды об особом, «политическом» характере отношения Петра к пьянству. Анри Труайя в книге «Петр Великий», вышедшей в Париже в 1979 году, пишет о петровских застольях: «В большинстве случаев он сохранял ясное сознание, несмотря на большое количество поглощаемого алкоголя. В то время как вокруг него люди расслаблялись, лица гримасничали и языки заплетались, он наблюдал эту сцену острым взглядом и запоминал пьяные признания. Это был способ узнавать тайны окружавших его людей. Таким образом, даже попойки использовались им для государственных интересов».

Такое мнение, довольно часто, впрочем, встречающееся в литературе о Петре, представляется абсолютной идеализацией. Дело обстояло проще и страшней. На этом примере легко отделить проблемы поступательного интегрирования в Европу и – я подчеркну – в Азию, демонстрируемое Россией при предшественниках Петра, и порочные «заимствования» осуществляемые самим Петром. Это прежде всего касалось регулярного употребления спиртного, характерного для нравов «цивилизованной Европы». «Германия зачумлена пьянством», — обличал своих соотечественников церковный реформатор Мартин Лютер. «Мои прихожане каждое воскресенье смертельно все пьяны», — тогда же с горечью признавал английский пастор Уильям Кет. Другой англичанин позже так описывал нравы страны пуритан в XVIII веке: «Пьянствовали и стар и млад, притом чем выше был сан, тем больше пил человек. Без меры пили почти все члены королевской семьи... Считалось дурным тоном не напиться во время пиршества... Привычка к вину считалась своего рода символом мужественности во времена, когда крепко зашибал молодой Веллингтон, когда «протестант» герцог Норфолкский, упившись, валялся на улице, так что его принимали за мертвеца, и когда спикер Корнуэлл сидел в палате общин за баррикадой из кружек с портером — председатель достойных своих багроволицых подопечных... В Лондоне насчитывалось 17 тысяч пивных, и над дверью чуть ли не каждого седьмого дома красовалась вывеска, зазывавшая бедняков и гуляк из мира богемы выпить на пенни, напиться на два пенса и проспаться на соломе задаром».

В Немецкой слободе, где жили отнюдь не лучшие выходцы из разных европейских стран, нравы и обычаи оказались такими, что москвичи не зря окрестили ее «Пьяной слободой». О дальнейшем распространении этой заразы я позволю себе не распространяться, поскольку это не является предметом настоящей работы. Одно можно сказать точно: определение «пьяный – не работник» было подтверждено Петром очевидно и бесспорно.

Экономика России при Петре I


Главный признак российского отставания от Западной Европы – слабость третьего сословия. Отсутствие институтов, аналогичных европейским торговым и ремесленным гильдиям. Именно на горожан, заинтересованных в отмене средневековых феодальных правил, мешавших спокойно торговать и производить, опирались европейские короли в борьбе с баронской вольницей.

Россия в этом плане трагически отставала. Трагически, но не безнадежно – в правление Алексея Михайловича, Федора и стала развиваться самая что ни на есть рыночная экономика, то есть – частное предпринимательство, торговля и производство, практически свободные от опеки государства.

При Петре экономика вернулась к откровенному рабству. То есть укладу, который по самой сути своей не может быть эффективным.

Например – металлургическо-оружейное производство. Допетровский Пушечный двор, главный оружейный завод России, не был, конечно, частным предприятием. Однако все до единого там работавшие, были вольнонаемными, получали самую высокую в стране «казенную» зарплату (и даже, подобно западноевропейским мастерам, имели свой цеховой знак, который носили на груди). В царских указах особо подчеркивалось, что хозяева заводов, как русские, так и иностранцы, обязаны нанимать «всяких людей по доброте, а не в неволю».

При Петре на многочисленных заводах в основном работали рабы – бесправные люди, загнанные за высокие стены на всю жизнь. В документах того времени сплошь и рядом встречаются слова «отдать в работу навечно»: не только на оружейные заводы, но и в прядильные мастерские, если речь идет о женщинах. Указ 1721 г. гласил, что все промышленники, даже не дворянского происхождения, имеют право покупать деревни с крепостными крестьянами, которых вправе заставлять пожизненно трудиться на заводах и рудниках.

Причем не только мастеровые были обращены в рабов, но и фабриканты порой становились таковыми не по своей воле.

Берг-и-Мануфактур Коллегия строила за казенный счет фабрики, а потом сдавала их частным лицам или компаниям иногда не спрашивая желания. Когда было решено начать собственное производство сукна, в 1712 г. высочайше поведено «завести за казенный счет фабрики и отдать их торговым людям, а буде волею не похотят, хотя бы и неволею».

Кстати, логически продолжая «прогрессивный» курс петровских «реформ», в 1736г. Анна Иоанновна издала указ, по которому все вольные мастеровые, в данный момент работающие на заводах, объявлялись «навечно и с потомством» закрепленными за фабрикантами...

Легко представить, с какой «производительностью» трудились фабричные рабы, сколь «инициативно» управляли навязанными им фабриками нежданные владельцы...

Поскольку с ними успешно конкурировали производители иностранные, Петр, дабы поддержать отечественных промышленников, пошел по известному пути: поднял пошлины на импортные товары. Таможенный сбор с некоторых товаров составлял 37% их стоимости, а для иных – даже 75%. Эти тарифы отменили только в 1731 г., когда стало совершенно ясно, что никакой практической пользы от них нет...

Петра, можно именовать и родоначальником «великих строек» – куда сгоняли со всей страны людей, которые работали под конвоем за миску похлебки. Кроме того, ради ускоренного возведения Петербурга Петр запретил домостроение из камня по всей стране – что также было приказным вторжением в частное предпринимательство.

Объективно и Волховский канал, и Вышневолоцкий, связавший Каспий с Балтикой, играли потом важную роль в судоходстве. Но заслуга ли в этом Петра? Скорее это очевидный факт: глупо не использовать уже возведенное сооружение. Однако беда петровского времени в том, что один пригодный для использования и доведенный до завершения проект, сопровождался десятком провалов в других областях жизни, массовыми жертвами, казнокрадством.

Со временем, при наследниках Петра, промышленность стала давать сбои, безнадежно отставать от европейской – потому что рабский труд, как тысячу раз говорено, непродуктивен. К началу XIX века отставание стало свершившимся фактом и аукнулось впоследствии позорным поражением в Крымской войне. Военная, техническая и научная отсталость, вызвавшая это поражение, лежит своими корнями в абсолютно нерыночных реформах Петра.

Плюс ко всему – чудовищная милитаризация. В 1701 г. армия и флот поглощали три четверти доходов государства, в 1710-м – четыре пятых (78%), в 1724-м – две трети. Как мы видим, опыт Советского Союза обосновался не на пустом месте.

Чтобы добывать деньги на военные забавы, Петр пошел по пути, от которого отказались его предшественники. При Федоре и Софье жалованье тем, кто работал на государство, было повышено – Петр его не единожды урезал.

Это касается не только форм ведения хозяйства, но и общественных отношений. Большая семья, в которой взрослые братья и их семьи не разделяются, ведут общее хозяйство, в России исчезла только после реформ Петра Великого. Петр I ввел подушную подать, взимая ее с каждого взрослого мужчины. До него подать взималась «с дыма», то есть с домашнего хозяйства. И получается, что государство само делало выгодным не разделять хозяйства, сохранять совместное проживание как можно большего числа людей.

Согласно сделанным еще до революции подсчетам П. Н. Милюкова, за время царствования Петра прямые и косвенные налоги возросли в пять с половиной раз, и эта цифра не учитывает еще огромную инфляцию.

Рассмотрим новые налоги, введенные Петром:

1. «Орленая» бумага (все официальные документы, от договоров по мелким сделкам до прошений в государственные учреждения должны были подаваться на гербовой бумаге)

2. Сбор на рождение.

3. Сбор на похороны.

4. Сбор на заключение брака.

5. Сбор на составление завещания.

6. Налог на пшеницу.

7. Налог на свечи.

8. Налог с владельца лошади.

9. Налог на конскую шкуру.

10. Налог на конские хомуты.

11. Налог на упряжные дуги.

12. Налог на ношение бороды.

13. Отдельный налог на ношение усов.

14. Каждый десятый поросенок от каждой свиньи должен сдаваться в казну.

15. Налог на домовладение (в Москве).

16. Налог на ульи (по всей России).

17. Сбор с покупки кровати.

18. Банный сбор.

19. Мельничный сбор и сбор с владельца постоялого двора.

20. Трубный сбор.

21. Сбор с дров, купленных для собственного употребления.

22. Налог на орехи.

23. Налог на арбузы.

24. Налог на огурцы.

25. Налог на питьевую воду.

26. Налог на продажу лошадей.

27. Налог на частные рыбные ловли.

28. Налог на покупку гробов.

Кроме того, источником средств для Петра стали так называемые «казенные монополии» на тот или иной продукт или товар, над производством и продажей которого государство осуществляло контроль и по своему усмотрению регулировало на него цену. В этот перечень входили: все виды спиртного, смола, деготь, рыба, рыбий жир, масло, мел, ворвань, поташ, ревень, свиная щетина, сибирские меха, шахматы, игральные карты, лен, табак,соль.

Подобное налоговое ярмо требовало драконовских мер для его выполнения – а потому по всей стране были расквартированы войска, которые и взяли на себя функцию сборщиков налогов.

Была произведена «раскладка полков на землю», и по всей стране разместили воинские части, которые население обязывалось взять на полное содержание. Полк, разместившийся в конкретной местности, не только жил за ее счет, но и брал на себя массу полицейских функций: ловлю воров и разбойников, удержание крестьян от побегов и ловля беглых, искоренение незаконного винокурения и контрабанды, содействие лесничим в борьбе против незаконных порубок, надзор за гражданскими чиновниками. В. О. Ключевский пишет: «...пастьба полковых лошадей и домашнего офицерского и солдатского скота на общих выгонах, право военного начальства требовать в известных случаях людей для полковых работ и подвод для посылок, право общего надзора за порядком и безопасностью в полковом округе – все это должно было создавать постоянные недоразумения у войскового начальства с обывателями».

В указе Сената 1727 г. говорилось прямо: «Бедные российские крестьяне разоряются и бегают не только от хлебного недорода и подушной подати, но и от несогласия офицеров с земскими правителями, а у солдат с мужиками».

В Казанской губернии менее чем через два года такого военно-финансового хозяйствования полк не досчитался при очередной ревизии 13 000 душ – более половины всех числившихся по бумагам налогоплательщиков. Народ попросту разбежался.

Практически то же самое творилось и в городах. На «посадских людей» наложили две тяжелейших повинности – рекрутскую и постойную. Посадские, как и крестьяне, должны были выставлять новобранцев и снабжать их хлебным пайком. Торговые люди сами рекрутчине не подлежали, но обязаны были давать рекрутов из своих «задворных» людей – тех, кто подряжался жить на купеческом дворе «вечно». Посадские обязаны были снабжать войска провиантом (бесплатно), давать лошадей и подводы, чинить дороги и мосты. На постой солдат ставили «по скольку человек на двор придется» – то есть, сколько поместится, вытесняя иной раз хозяев.

Параллельно шло закабаление крестьянства – именно при Петре как раз и началось то, что впоследствии именовалось «русским рабством».

После указа Петра от 1711 г. «О крепости крестьянской» крестьянин как раз и стал вещью. Отныне его можно было продать с землей и без земли (либо разлучив семью), проиграть в карты, убить, сослать без суда в Сибирь, загнать пожизненно на рудник или на завод...

Жесткое и скорое обнищание больших масс народа вызывает сразу множество не только материальных, но и духовных проблем, сомнений, поисков.

Возникают сомнения и в религиозных догмах, и в правильности собственного поведения, сомнения в самых фундаментальных духовных ценностях, в Боге, во всем привычном, устоявшемся за века (казалось, что и на века!) комплексе представлении о самих себе, о человеке, о мире.

Общество ведь всегда полагает, что должно жить и живет правильно, в соответствии с коренными законами мироздания. И пока оно правильно живет, будет этому обществу благо, в том числе и хлеб насущный.

Естественно, начались восстания и побеги. Впервые за все времена русской истории народ побежал массами. Бегали и до того, но не в таких масштабах. Впервые целые деревни и станицы бежали в «басурманскую» Турцию – лишь бы подальше от Петра.

В начале XX столетия П. Н. Милюков, изучив петровские архивы, пришел к страшным выводам: уже к 1710 г. податное население (т.е. за вычетом дворянства, высшего духовенства и купечества — А.Б.) уменьшилось на одну пятую. Конечно, в это число входят и беглые, но все равно, не менее пятнадцати процентов податного населения России погибло...Оценивать человеческие жертвы в процентах не слишком нравственно но отсутствие в то время статистики вынуждает поступать подобным образом. Если же попытаться оперировать цифрами, то принято считать, что на середину XVII века население России составляло 14 млн. человек. Следовательно, в это время погибло около 2,1 млн. человек. Таков итог. Если говорить сухим языком, то петровские «демарши» в сфере хозяйствования оказались «экономически нецелесообразны».

Военное дело


Не отрицая столь серьезного и масштабного предприятия, как занятие русскими Прибалтики, следует все же сделать одно немаловажное уточнение: нужно помнить, что Россия сражалась с державой, находившейся не в расцвете сил, а скорее «на закате». Мощь Швеции была уже непоправимо подорвана и участием в Тридцатилетней войне, и рядом крупных потерь в воинской силе и военном флоте, понесенных во второй половине XVII в. от Польши.

С русской стороны в Полтавском сражении участвовало непосредственно лишь десять тысяч солдат (и еще тридцать тысяч стояли в резерве). У шведов – шестнадцать тысяч. Против четырех шведских орудий были выставлены семьдесят два русских (а по другим данным – сто двенадцать). Нужно подчеркнуть, что речь идет о свежих русских частях и предельно измотанных шведских, которые действовали на враждебной им территории, не получая ни подкреплений, ни провианта, ни боеприпасов. В.О. Ключевский писал: «Стыдно было бы проиграть Полтаву... русское войско... уничтожило шведскую армию, т.е. 30 тысяч отощавших, обносившихся, деморализованных шведов, которых затащил сюда 27-летний скандинавский бродяга».

Наконец, длилась Полтавская битва всего два часа. Но даже располагая крупным превосходством в людях и вовсе уж подавляющим перевесом в артиллерии, Петр применил «новинку» – впервые в русской военной истории появились расположившиеся в тылу наступающих заградительные отряды, которые получили от Петра приказ стрелять по своим, если те дрогнут...

(Замечу еще: в 1708 г., когда Карл XII вступил в пределы России, Петр впал в такую панику, что распорядился вывезти из Москвы кремлевские сокровища. Ради удобства обороны Кремля едва не был снесен храм Василия Блаженного...)

Знаменитый петровский флот, которому посвящено восторженных слов, на деле представлял собой построенные из сырого дерева корабли, по петровскому обычаю предназначавшиеся для решения узких, сиюминутных задач. Приходится читать об упреках к преемникам Петра за полнейшее пренебрежение флотом, который Екатерине II пришлось практически возрождать заново, но в том-то и суть, что вплоть до времен Екатерины II у России просто не было масштабных, стратегических задач, требовавших океанского флота.

Но даже «сырому» флоту Петра требовались свои «флотоводцы». В связи с этим нельзя не упомянуть о пресловутом петровском образовании. Эйдельман писал, что Петр направил всю свою деятельность на то, чтобы воспитать подданного с деловой сметкой свободного человека и психологией раба. То есть поставил перед собой совершенно нереальную задачу...

О том, как проходил «отбор» при Петре, самое лучшее представление дают воспоминания одного из посланных учиться за границу – В. В. Головина.

В мае 1712 г. все малолетние дворяне были вызваны в Петербург. «Был нам всем смотр, а смотрел сам его царское величество и изволил определить нас по разбору на трое: первые, которые летами постарше – в службу в солдаты, середние – за море, в Голландию, для морской навигационной науки, а самых малолетних – в город Ревель, в науку».

Сотоварищ Головина, князь Михайло Голицын не мог стать навигатором по той простой причине, что страдал морской болезнью, но это, понятно, во внимание не принималось...

Обучение тех, кого послали в Испанию, выглядело так: ученики, не знавшие ни единого слова по-испански, часами слушали ученого преподавателя, на своем родном языке объяснявшего непонятную юнцам премудрость.

Так же обстояло и с посланными в другие страны. О том, что, прежде чем послать учиться, следует обучить языку, на котором предстоит учиться, как-то не задумывались. Нахватается вершков один из сотни – уже хорошо. При этом ученикам годами не высылали денег на содержание.

В самой России обстояло примерно так же. В школы загоняли силком, не озабочиваясь хотя бы поверхностным выяснением желаний и способностей. И держали впроголодь. Ученики знаменитой Навигацкой школы в 1711 году разбежались, чтобы не помереть голодной смертью. Три года спустя из той же школы доносили наверх, что ученики, пять месяцев не получая денег, «не только проели кафтаны, но и босиком ходят, прося милостыню у окон». Чиновник адмиралтейской конторы так и написал генерал-адмиралу Апраксину: «Ежели школе быть, то потребны на содержание ее деньги, а буде деньги даваться не будут, то истинно лучше распустить, понеже от нищенства и глада являются от школяров многие плутости». В тех случаях, когда деньги все же платили, из них тут же начинали вычитать на покупку учебных пособий и починку школы – что вряд ли способствовало улучшению быта и искоренению «плутостей»... Однако за побег из школы навигатору грозила смертная казнь, а родителям, встревоженным условиями, в которые попало их чадо, и рискнувшим бы подать прошение об отчислении его из школы – каторжные работы... Ну, а порка плетьми и штрафы за любую провинность были в Навигацкой школе делом вовсе уж житейским.

То же самое творилось и в Морской академии. «Сорок два гвардейца не ходили на учение затем, что стали наги и босы». В 1724 г. сам Петр, приехавший на занятия, обнаружил, что иные «гвардейцы» одеты буквальным образом в отрепья. Выяснилось, что 85 учеников уже пять месяцев не посещают занятий «за босотою и неимением дневного пропитания», а многие ушли побираться.

Кстати, говоря о флоте, я позволю себе напомнить и историю «ботика Петра». В Измайлове был обнаружен амбар, где среди всякого старья обнаружили лодку невиданной конструкции. Это был английский бот. Говорили, что бот был когда-то подарен Ивану Грозному английской королевой Елизаветой I. Но вероятнее всего, он был сделан голландскими плотниками, когда царь Алексей Михайлович строил корабли в селе Дединово на Оке. Найденный в Измайлове ботик починили. Но на Яузе развернуться ему было негде: слишком мала речка. Поиски большой воды привели Петра к открытию в те времена очень красивого Переславского озера в 120 верстах от Москвы, куда он пробрался, отпросившись у матери в Троицкий монастырь «якобы на богомолье». Таким образом и в данном случае Петр попользовался «наследием предков», хотя в литературе до сих пор бытует легенда о том, что пресловутый «ботик» был построен по приказу Петра, и чуть – ли не при его непосредственном участии.

Наконец, примером совершенно утопических «прожектов», повлекших огромные жертвы, остается Прутский поход Петра.

Представители православных балканских народов, буквально осаждавшие Москву с просьбой о помощи, из лучших побуждений преувеличивали размах антитурецкого движения в своих странах и в таких же пропорциях преуменьшали ожидавшие русскую армию трудности. Изображалась совершенно фантастическая картина: как, при одном появлении русских войск сербы, черногорцы, болгары, валахи и молдаване прямо-таки сметут в едином порыве турецких угнетателей...

Петр писал фельдмаршалу Шереметеву: «Господари пишут, что как скоро наши войска вступят в их земли, то они сейчас же с ними соединятся и весь свой многочисленный народ побудят к восстанию против турок: на что глядя и сербы (от которых мы такое же прошение и обещание имеем), также болгары и другие христианские народы встанут против турок, и одни присоединятся к нашим войскам, другие поднимут восстание внутри турецких областей; в таких обстоятельствах визирь не посмеет перейти за Дунай, большая часть войска его разбежится, а может быть, и бунт поднимут».

В июне 1711 г. русские войска под командованием Петра вступили в Молдавию, однако единственной «подмогой», какую они дождались, стал приезд молдавского господаря Кантемира с кучкой придворных. Не было ни многотысячных отрядов восставших, ни обещанных складов с провиантом, ни воды. А турецкое войско вместо того, чтобы поднять бунт против своих начальников и разбежаться, взяло русских в окружение. 9 июля начался бой. Бой начался атакой янычар и продолжался 3 часа. Русские потеряли 4800 человек, турки 8900 человек. 10 июля подканцлер П.П. Шафиров отправился на переговоры. Петр указал Шафирову идти на максимальные уступки ради заключения мира. Он соглашался вернуть Турции все завоеванное на юге, включая Азов, отдать шведам на севере все, кроме Петербурга и Ингрии. Если этого покажется мало, то отдать Псков и другие русские владения. Можно было также согласиться с возвращением Станиславу Лещинскому польской короны. В дополнительной инструкции предписывалось соглашаться на все, что потребуют, кроме рабства, лишь бы выбраться из окружения. Фактически, это была установка на мир любой ценой.

Шафиров и великий визирь Балтаджи Мехмет-паша подписали трактат, по которому Россия обязывалась вернуть Турции Азов, срыть свои крепости, Таганрог и Каменный Затон, уничтожить русские корабли на Черном море, не вмешиваться в польские дела, не держать в Польше войска, отказаться от содержания в Стамбуле постоянного посольства, что по меркам того времени было неслыханным унижением российской дипломатии. Однако и при этом Россия потеряла меньше того, что Петр готов был отдать. И, к сожалению, это нельзя отнести к успеху П.П. Шафирова, как дипломата. Его заслуга состоит в том, чтобы, «не раскрывая карт» последовательно согласиться на условия турецкой стороны.

В Прутском походе русская армия потеряла 27285 человек из 38000. Из них в боевых действиях погибли только 4800, остальные – от жажды, болезней и голода. Однако, вернувшись в Петербург, Петр устроил пышный парад, словно это он остался победителем и безусловным триумфатором. И это позволяет считать Прутский поход яркой иллюстрацией к разделу «Петр и военное дело». Символична, хотя и исторически необоснована следующая политологическая параллель: начало – Нарва, конец – Прут.

Петр I и Православная Церковь


«Петр I объявил себя главою церкви, уничтожив патриаршество как опасное для самодержавия неограниченного. Если государь председательствует там, где заседают главные сановники церкви, если он судит их или награждает мирскими почестями и выгодами, то церковь подчиняется мирской власти и теряет свой характер священный; усердие к ней слабеет, а с ним и вера, а с ослаблением веры государь лишается способа владеть сердцами народа в случаях чрезвычайных, где нужно все забыть, все оставить для Отечества, и где пастырь душ может обещать в награду один венец мученический».[6]

Дорогостоящие Азовские походы и начавшаяся вскоре Северная война опустошили русскую казну. Это дало Петру финансовый повод к пересмотру отношений государства и Церкви. Соблазн был велик: земли и мирские богатства Церкви преумножались в течение веков. Последним из русских царей, кто смотрел на Церковь как на свою вотчину, был Иван Грозный. Но теперь вопрос о переделе церковных земель и имущества возник сразу же после смерти в 1700г. последнего Святейшего досинодального периода – патриарха Адриана. Уже через несколько дней после его кончины «прибыльщик» Алексей Курбатов донес царю, что патриаршими доходами распоряжаются «неисправно».

Изъятие церковных земель в государственный земельный фонд (секуляризация) продолжалось более полувека – с 1701 по 1764 г. Основной внешней причиной этого была необходимость увеличения государственных доходов, основным аргументом было «нерачительное» ведение монастырского хозяйства.

Но даже вспомнив любой исторический роман советского времени или такой же кинофильм, мы встретим расхожий сюжет: в «голодный год» светская власть обращается к монастырям с просьбой открыть для голодающих монастырские подвалы. Согласитесь, полные закрома как-то не слишком увязываются с разговором о «нерачительности». «Лакомый кусок» представляли собой и монастырские крестьяне, которых к началу XVIII века насчитывалось более 700 тыс. душ мужского пола. Даже за вычетом опытных ремесленников и мастеровых, необходимых для петровских «новостроек», оставалась еще достаточная «человеческая масса», позволявшая возместить потери в военных авантюрах и строительных «прожектах» Петра.

По указу 1701 года без царского разрешения нельзя было основывать новые монастыри и скиты. Для военных и гражданских нужд использовались церковные здания, отбирались хлебные и денежные запасы, серебряная посуда, драгоценные привески к иконам. В 1705 г. установленное хлебное содержание монахам составляло 5 четвертей хлеба в год, но и этого большинство монастырей не получало. Безрезультатными оставались многочисленные просьбы к Монастырскому приказу о выдаче денег на ремонт обветшавших зданий. Монахи вынуждены были нищенствовать, или уходить из монастырей «на заработки» для себя и монастырской братии. Затем эти меры были еще более ужесточены. Монахи обязывались не уходить самочинно из монастыря, было ограничено общение монашествующих с мирскими, в кельях запрещалось писать письма, широко применялось строгое тюремное заключение и телесные наказания за проступки.

Печально, но поучительно (как иллюстрация к вопросу о совершенствовании «разъяснительной» политики государства) звучат, таким образом, слова царского указа от 30 декабря 1701 года. Этот указ объявлял, что меры эти приняты «не ради разорения монастырей, но ради лучшего исполнения монашеского обещания» (подчеркнуто мной – А.Ч.). Скажите, вам подобная стилистика ничего не напоминает?

Но Петр не останавливается на этом. В 1704 году он организовывает драгунский полк, состоящий из монастырских служителей и светских людей, которые занимали, в основном, командные посты. Этот полк полностью содержался за счет Церкви: для уплаты жалования, покупки лошадей и фуража духовенство облагалось особым сбором.

Вскоре устанавливается «штат», «обслуживающий» церковь. На церковь одного прихода (обычно 100 - 150 дворов) полагалось по одному священнику, диакону и пономарю. «Трехприходной» церкви (более 300 дворов) давалось право содержать еще двух диаконов. Штат кафедрального собора состоял из И человек.

Среди тех, кто противостоял этой политике, находился и местоблюститель Патриаршего престола митрополит рязанский Стефан (Яворский). Он явно и тайно поддерживал установившиеся от первых митрополитов московских порядки.

Необходимо подчеркнуть, что, говоря о состоянии Православной Церкви во времена Петра, мы умышленно не будем касаться материального положения тех иерархов Церкви, которые были приближены к императору и обласканы им за «преданное служение»: архиепископа холмогорского Афанасия, митрополита казанского Тихона, епископа новгородского Феодосия (Яновского) и других. Последний исходатайствовал даже право забирать в Александро-Невский монастырь Санкт-Петербурга келейные вещи и деньги умерших архиереев из всех епархий.(26) Кроме того, по специальному указу 1715 года архимандриты в монастыри могли поставляться лишь из монахов Александро-Невского монастыря.

Отдельной фигурой в этом ряду стоит епископ псковский Феофан (Прокопович). Многие его сочинения написаны по указанию Петра и им же редактировались. Он также принимал участие и в создании проекта Духовного регламента. Здесь и сейчас мы не будем обсуждать и, тем более, осуждать этого человека, обратим внимание лишь на один факт его биографии: епископ Феофан обучался в римской иезуитской школе.

Получивший 25 января 1721 года силу закона, Духовный регламент утвердил создание Священного Синода, заменившего собой патриаршество. Регламент откровенно называет причину упразднения патриаршества: простой народ не должен при виде того уважения, которым неизменно окружен патриарх, думать, что «то второй государь, самодержцу равносильный или и больше его, и что духовный чин есть другое и лучшее Государство». Была установлена должность обер-прокурора Синода, который возглавлял аппарат наблюдения за духовенством (и не только за ним) на местах. Лица, составившие этот аппарат, получили официальное название инквизиторов.

Первым президентом Синода был назначен митрополит Стефан (Яворский), вице-президентами же и советниками – ярые сторонники реформ Петра из числа светских лиц и духовенства. Таким образом, владыка Стефан остался в одиночестве, и влиять на происходящее уже не мог, хотя и не переставал открыто высказывать свое неодобрение многими решениями Синода.

А положения Духовного регламента уже повсеместно принимали форму приказа. По одному из положений священник обязывался доносить «где надлежит» об открытых на исповеди совершенных и замышляемых преступлениях, особенно тех, которые являются «политическими», то есть противоречат «реформам» Петра. Здесь необходимо подчеркнуть, что, согласно Закону Божию, исповедь является одним из семи Священных Таинств, и тайна исповеди не может быть разглашена. Таким образом, Петр и его приспешники осмелились взять на себя права Бога.

Кроме того, Регламентом запрещались домашние богослужения и использование для этого «безместных» священников, которых, в силу общего обнищания Церкви, оказалось очень много. В Высочайшем указе от 22 февраля 1722 г. на имя Святейшего Синода в частности говорится: «Чтобы в Москве и в городах из монастырей и приходских местных церквей ни с какими образами к местным жителям в домы отнюдь не ходить... Смотреть, чтобы с образами по Москве, по городам и уездам для собирания на церковь или на церковное строение отнюдь не ходили. А кто будет ходить, тех брать». В отношении монашества Регламент и Прибавление к нему запрещали принимать в монахи людей моложе 30 лет. Это и понятно, ведь молодого человека еще можно рекрутировать (то есть «призвать в армию») и дать ему возможность погибнуть за государя.

Но «рационализация» касалась и высшей духовной сферы. Нельзя не упомянуть о том, что епископ Феофан (Прокопович), в одном из своих богословских трактатов говорил о том, что самостоятельно дошел до мысли о необходимости истолкования и исследования Священного Писания и, что «в Священном Писании нечто написано шатко, двусмысленно, темно и не необходимо».

В отношении к религии Петр вновь демонстрирует болезненную раздвоенность слов и дел. На словах он показывал себя ревнителем православия – но преспокойно принимал в Англии причастие по англиканскому образцу, а в Германии перед памятником Лютеру произнес хвалебную речь в честь «сего великого пастыря».

Именно это мы видим в начале XVIII века. По воинскому уставу 1716 года за всякое «богохульство» (рассматриваемое в более чем широком плане) полагалась мучительная казнь. Признания от обвиняемых утвержденные Петром инквизиторы (обратите внимание еще раз на точный исторический термин) получали обычно на дыбе. Подати со старообрядцев было приказано взимать в двойном размере. Это еще раз показывает истинную причину участия Петра в «спасении Православия от ереси «старой веры»» – деньги нужны были государю. Видимо, на «ассамблеи» и «огненные потехи» средств не хватало. Кстати, к 1722 году был утвержден уже не двойной, а четвертной подушный оклад для старообрядцев. Ввиду большого числа неплательщиков было предписано, чтобы отказавшиеся внести деньги после «правежа» (телесного наказания, сопровождавшегося изъятием всего имущества) отсылались «в работу» – мужчины на галеры, а женщины – в прядильные дома (ткать парусину для кораблей). Вот как утверждалась «мощь Российского Флота».

Можно предположить, что малая толика средств от этих «экзекуций» должна была бы доставаться и Церкви. Но нет: среди духовенства продолжал идти процесс обнищания. Регламентация содержания приходского духовенства не была проведена. В селах служители церкви обычно занимались земледелием наравне с крестьянами. «Сельские попы питаются своею работою, и ничем от пахотных мужиков неотменны». Налоги взимались с них теми же способами, что и с простого народа.

В то же время продолжал свои потехи «всепьянейший собор». Тот самый, где были шутовские фигуры «патриархов», «кардиналов», «епископов», «архимандритов», «попов и дьяконов» – около 200 человек. «Патриархом» считался воспитатель Петра – Зотов.

Доходило до того, что священников (!) забавы ради заставляли по всем правилам венчать в церквах шута с вдовой или карлика с карлицей. Публичное святотатство, когда при шутовском «освящении храма бога Вакха во дворце Лефорта» народ крестили табачными трубками, связанными в виде креста, ужаснуло даже чуждого православию иностранца, немца-лютеранина Иоганна Корба...

Вот что пишет об этих забавах современный богослов протоиерей Лев Лебедев: «Это то же двойничество. Петр и его приближенные – оборотни; в обычное время они те, кто они есть, в часы потех они как бы надевают маски... подобные потехи имеют демоническое происхождение. Это подражание бесам, любящим принимать на себя образы различных людей или животных... люди очень точно узнали и почувствовали ДУХ петровских нововведений, определив его как дух АНТИХРИСТОВ».

Церковь постепенно превращалась в некий «винтик» в бюрократической машине Петра, забывая свое духовное назначение, и катастрофически теряя уважение в народе. Дошло до того, что в Москве, в Успенском соборе, дьяконы из озорства бросали воском в служащих молебен священников. Митрополит ростовский, впоследствии канонизированный, Димитрий, с горечью писал: «Окаянное наше время! И не знаю, кого прежде надобно винить, сеятелей или землю, священников или сердца человеческие, или тех и других вместе? Иереи небрегут, а люди заблуждаются, иереи не учат, а люди невежествуют, иереи слова Божьего не проповедуют, а люди не слушают и слушать не хотят. С обеих сторон худо: иереи глупы, а люди неразумны... О, окаянные иереи, не радящие о доме своем!»

Св. Димитрий Ростовский подробно объяснял, что он имел в виду, обрушиваясь на «окаянных иереев»: «Что тебя привело в чин священнический, то ли, дабы спасти себя и других? Вовсе нет, а чтобы прокормить жену, детей и домашних... Ты поискал Иисуса не для Иисуса, а для хлеба куса!»

Те растерянность и запустение, в которое привели православие реформы Петра, не могли не ужаснуть даже его бывших сподвижников. С отступлением от православной веры особенно усилился в России протестантизм. Петр окружил себя протестантами, относился к ним с особенным вниманием, предоставляя им важные места на государственной службе, несмотря на то, что они высокомерно держали себя, с одинаковым презрением относились как к старинным русским традициям, так и к самой вере русского народа.

Символична судьба уже упоминаемого нами сторонника Петра вице-президента Синода епископа новгородского Феодосия (Яновского). Он стал выступать против регламентации в духовной сфере, а позднее, по поводу смерти Петра, заявил: «коснулся духовных дел и имений, и Бог его взял...». Эти откровенные заявления привели к тому, что лишенный сана епископ Феодосий был заточен в тесную каменную келью Николо-Карельского монастыря и содержался там очень строго. Он умер через четыре месяца после отправки его в монастырь.

Заключение


Подводя итог настоящей работы хотелось бы вновь, очень кратко, остановиться на нескольких фактах из различных сфер государственной и международной жизни России XVII века иллюстрирующих то «наследство» получил Петр от своего отца – царя Алексея Михайловича и старшего брата – царя Федора Алексеевича. Итак:

1646г. Указ о составлении Переписных книг.

1647г. Устав «Учение и хитрость ратного строения пехотных людей».

1647-54гг. Основание Ангарского, Верхнеудинского, Нерчинского острогов.

1648г. Путешествие Семена Дежнева к Берингову (будущему) проливу.

1649-50г. Присоединение Даурии на Амуре к России.

1650г. Устройство солеварни в Старой Руссе.

1654г. Присоединение Украины. В том же году – Торговый устав.

1654-57г. Первое русское посольство в Китае.

1656г. Образование Царицыной мастерской палаты.

1660г. Приезд в Москву персидских купцов.

1661г. Проект «прорытия Волго-Беломорского канала».

1666г. Основание кожевенной мануфактуры на Клязьме.

1670-71г. Посольство в Хиву и Бухару.

1672г. Первое театральное представление при царском дворе.

1674г. Приезд купцов из Пекина для установления торговых связей.

1674г. Первый учебник русской истории – «Синопсис» Иннокентия Гизеля.

1675-76г. Поездка русского посла Н.Г. Сапафария в Пекин, первое подробное описание Китая на русском языке.

1678-79г. Перепись населения, введение подворного обложения.


В истории нет понятия «если бы», а иначе долго и с удовольствием можно было бы рассуждать о том, каких бы «головокружительных» успехов достиг бы император Петр I, именуемый «Великим», когда бы ему пришлось начинать «на пустом месте». О том, зачем Петр с упорством, достойным лучшего применения, рубил «окно в Европу» (Между прочим, это знаменитое: «Петр прорубил окно в Европу» выдумано не в России – этот пассаж впервые употребил в 1769 г. в своих «Письмах о России» итальянец Франческо Альгорроти), когда Алексей Михайлович уже приоткрыл дверь на Восток. И много ли чугуна наплавили бы на заводах Акинфия Демидова, коль скоро «сиволапые» стрельцы не присоединили бы к России эти земли, покорив местные племена.

Одно можно сказать определенно: всеми своими «потугами», «авралами» и «ура-патриотизмом» Петру, самому ли или с чьей-то подсказки и при чьей-то поддержке, но удалось сбить Россию с естественного пути развития. Как бы выглядела карта нашей Родины сейчас, об этом можно только строить гипотезы, более или менее ублажающие национальное самосознание. Но один ответ очевиден: Россия до Петра осуществляла пусть медленное (однако не ставшее из-за этого порочным), но эволюционное развитие. Реформы, проводились с несоизмеримо меньшей кровью, не сотрясали страну столь жестоко, не создавали непреодолимой пропасти меж высшими и низшими, меж народом и государством, церковью и народом. Все, что нам известно о достижениях России допетровской эпохи, позволяет говорить об этом с уверенностью.

Преобразования предшественников Петра в России поступательно выполняли главную цель – включали ее в мировую систему. Именно мировую, а не только европейскую, на которой позднее «зациклится» Петр. Россия устанавливала более тесные, близкие отношения со странами, находящимися на разных этапах промышленного, торгового, культурного развития. Все это, преобразовываясь через творческие возможности русского народа, обращалось в импульс к независимому развитию во всех областях жизни: от производства материальных продуктов и предметов жизненной необходимости до создания духовных ценностей – науки, литературы, искусства.

И на этом фоне резкое и необдуманное ускорение в сфере связей с Европой предпринятое Петром получило закономерные отрицательные последствия. Процесс преодоления внутриевропейского сепаратизма, временного, частично раздельного развития Запада и Востока континента, превращения региональных связей в подлинно общеевропейские не был простым, одноплановым, безболезненным. Вступление России в Европу мало походило на появление на свет в дружной большой семье нового человека, которого «старшие» встречают ласковой заботой и спешат помочь ему встать на ноги.

Скоростное сближение России с Европой происходило в условиях острой борьбы, ибо появление новой гиперактивной страны натолкнулось на боязнь конкуренции, на обоснованный страх перед опасностью утраты привилегированного положения и нарушения монополии, необходимости чем-то поделиться с новым участником общеевропейской жизни. Россия обретала свое право на место под солнцем в общеевропейской жизни ценой тяжелой борьбы. Необходимые для этого разнообразные связи порождали неизбежно новые формы ее зависимости. Происходил процесс развития взаимозависимости, в котором независимость нуждалась в постоянной и терпеливой защите, военной и дипломатической.

И потому является безусловно справедливым, что историографии петровской эпохи, с самого начала ее формирования, в разной форме возникали вопросы и сомнения в отношении осуществленного под влиянием Петра сближения с Западной Европой. Не поставил ли Петр Россию в своем увлечении Западной Европой на службу чуждым ей и враждебным интересам? Не лучше ли было продолжать дистанцированное, самодостаточное в духе «старомосковского благолепия»? Не оказалась ли петровская европеизация России делом антинациональным и антипатриотическим? Не ликвидировал ли Петр русскую самобытность и пресловутый «русский дух», добавив к техническому отставанию от Европы духовную опустошенность народа утратившего, с разрушением казавшихся незыблемыми нравственных устоев, жизненных принципов и приоритетов, львиную долю национального самосознания?

В данном случае уместно прислушаться к словам иностранца, например такого, как Роже Порталь: «Когда в связи с Петром Великим ставят проблему иностранного влияния, ликвидации отставания от Запада, отречения от прошлого, то забывают главное, заключающееся в том, что в момент, когда Петр взял власть, Россия находилась под угрозой экономической колонизации, от которой правительство и русские купцы должны были защищаться». Действительно, до Петра Россия находилась «под угрозой». С помощью Петра эта угроза благополучно осуществилась.

Создается впечатление, что в реальной жизни, в исторической действительности, в практической деятельности Петр представлял собой воплощенное «горе – злосчастье» для России: по случаю Ништадтского мира он устроил в столице праздник, а не успел он пройти, как на Петербург обрушилось страшное наводнение. Закончилась Северная война, и в 1721 - 1724 годах по России прошла волна страшного неурожая, голода, эпидемий. Петр заявлял, что хочет народного процветания, и десятки тысяч человек гнили заживо и умирали от непосильного труда на строительстве каналов, крепостей, Петербурга. Вместо справедливого распределения налоговых тягот, Петр укрепил социальную отсталость. Он обещал, что сделает из дворян работников, образованных офицеров, инженеров, ученых, администраторов, а через три десятка лет после его кончины они стали освобождаться от обязательной службы.

И разве не Петр своим восторгом перед всем иноземным (товары, приспешники, «друзья», женщины), и пренебрежением к отеческой традиции не наградил Россию немецкой, по существу династией?

Петр был крайне озабочен тем , чтобы начатое им дело продолжалось преемниками, а принес в жертву амбициям собственного сына. И в итоге русский престол остался на произвол судьбы. И как бы в исторических трудах не назывался последующий период, в какие бы «шелка и бархат» не маскировался, но то состояние в котором Петр оставил Россию по сути своей именуется коротким и емким словом: СМУТА.

Герцогиня Курляндская, будучи формально русской по происхождению, утвердилась у власти при помощи известного нам Остермана. Императрица Анна Иоанновна боялась русских, не доверяла им и притащила в Петербург свору курляндских проходимцев: воцарилась печально знаменитая бироновщина. Как пишет Ключевский, «немцы посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка, облепили двор, обсели престол, забрались на все доходные места в управлении... Стон и вопль пошел по стране». «Птенцы гнезда Петрова» на поверку оказались воронами. На русском троне проходит галерея отпрысков захудалых немецких князей, всех этих герцогов Мекленбургских, Голштейн-Готторпских, принцев Вольфенбюттельских, Ангальт-Цербстских. Представительница последних правила под именем Екатерины II и от герцога Голштинского, выступавшего у нас под «псевдонимом» Петра III, произвела на свет Павла I, за которым последовали его сыновья Александр I и Николай I.

Иностранцы стояли за кулисами многочисленных переворотов: Остерман привел к власти Анну, придворный лекарь Лесток — Елизавету, Миних — Анну Леопольдовну... А русское дворянство оставалось политически пассивным и все более праздным классом. Петр каленым железом выжег у них активную часть национального сознания. А проведенное им формирование общественного мнения, или, как теперь, говорят PR-акция сделали фигуру всякого «немца» на Руси априори респектабельной и достойной уважения.

Для его наследников стало проблемой избавиться от такой «опоры династии», ибо русским еще требовались свои «сорок лет», чтобы вернуть веру в себя. С великим опозданием Николай I со свойственной ему «солдатской» прямотой уже признавал: «Русские дворяне служат государству, немецкие — нам».

Однако правление Петра и последовавшие за ним «неметчина» вкупе с «бабьим царством» сработали с престолонаследниками как шоковая терапия. Главным побудительным мотивом и обоснованием всякого действия становится идея сохранения и укрепления власти правящей династии. Поэтому все послепетровское правление Романовых представляет собой стремление к отрицанию задач абсолютистского государства, в том виде, которое являлось особенностью петровской политической мысли.

Не случайно сразу после смерти Петра его приближенные выступают с предложениями об отмене некоторых его нововведений. При этом они даже пользуются поддержкой вдовы Петра — воцарившейся на троне Екатерины I.

Возвращаясь к роли «онемеченной» династии Романовых, которая во главу угла поставила интерес династический, следует подчеркнуть одно важное обстоятельство. Во внешней политике династический интерес часто совпадал с национальными интересами России. А в победоносных действиях тогдашней русской армии, по счастью применялись тактические и стратегические принципы, отличные от опыта Полтавы, иначе разгром Наполеона, его прославленной армии вряд ли был возможен.

Но даже победа в Отечественной войне 1812 года привела лишь к тому, что Россия сохранила роль великой державы. Но эту роль она играла только в военных и дипломатических делах. В социальном и культурном отношении она из-за крепостного права, образца указа 1711 года, оставалась одним из наименее развитых европейских государств. «Дух Петра» веял над Россией...

Противоречивое, и в сущности своей отрицательное, отношение царского дома Романовых к Петру сказалось в любопытной истории с личным имуществом царя. Это были его отнюдь не роскошная одежда, книги, карты, чертежи, разные предметы быта и т.п.

Особенно много осталось после него разных орудий труда: десяток станков, огромный набор инструментов, которыми он сам работал. Сначала все хранилось в основанной Петром Кунсткамере, а потом Николай I приказал перенести коллекцию, включая «Лизетту» – чучело лошади, на которой, по установившемуся преданию Петр скакал в огне Полтавского сражения, и другие реликвии, в дворцовый музей Эрмитаж. Устроили специальную галерею Петра Великого, расставили вещи в длинном коридоре. Свободный доступ публике туда был закрыт на протяжении 60 лет. Возможно, царствующие особы опасались демонстрировать народу экспонаты, которые могли утвердить посетителей в «странном» образе жизни Петра.

Двойственным, противоречивым оказалось и отношение к Петру большинства господствующего дворянского сословия. Одни его представители, подобно Пушкину, рассматривали его как преобразователя. Иные же пытались поставить под сомнение и справедливо осудить его «деяния». Это старался, например, сделать в своем знаменитом памфлете «О повреждении нравов в России» историк екатерининских времен князь М. Щербатов.

Интересно посмертное отношение к Петру за границей. Иностранные дипломаты сообщали из Петербурга о том, что началась правительственная чехарда вокруг русского трона в борьбе клик и кланов за власть. Но это утверждение базировалось в том числе и на том, что некоторых русских представителей за рубежом радовало исчезновение Петра.

Но сам факт, что Россия оказалась способной породить такую фигуру, как Петр, имел необратимый характер. За границей больше всего опасались, что вдруг появится какой-либо «аналог» Петра. Еще больше боялись, что самая крупная европейская держава будет «прирастать» такими же непредсказуемыми «демаршами» как и при Петре. Этого, к счастью, не произошло, да и не могло произойти. Советский историк К. Н. Державин писал: «Для Западной Европы первой четверти XVIII века Россия и Петр Великий были не всегда понятными, но ясно ощутимыми».

Кончина Петра послужила поводом для подведения итогов его деятельности, а спровоцированное им положение России на мировой политической арене вызвало к обсуждению вопросы ее дальнейшего участия в решении запутанных проблем европейской политической жизни.

Нет возможности даже кратко разобрать тот поток литературы о Петре и России, который хлынул после его смерти и не иссякает до сих пор. Остановимся только на некоторых, самых общих ее тенденциях. XVIII век был так называемым «веком Просвещения». В авангарде европейской политической мысли шли французские «просветители». И они были выразителями удобного для себя, «передового» европейского общественного мнения. Но, к сожалению, вопреки Руссо с его справедливыми взглядами на деятельность Петра верх брала иная, более политизированная оценка петровских преобразований. Ее «исповедовал» Вольтер. Этот «самый знаменитый из просветителей», в отличие от Руссо, считал себя историком. До создания книги о Петре он уже написал ряд столь же достоверных «исторических произведений»: «Век Людовика XIV», «История Карла XII», «Опыт о нравах и духе народов». При этом, работая над книгой «Россия при Петре Великом», Вольтер пользовался обширным кругом источников. Российское правительство предоставило в его распоряжение далеко не бесспорные документы, в том числе такие щекотливые, как материалы о «деле царевича Алексея». К сожалению, нет места для подробной характеристики этого труда Вольтера. Поэтому ограничимся лишь мнением К.Н. Державина, который писал по поводу книги Вольтера о Петре: «В Петре I, несмотря на все свое пристрастие и всю свою интимную любовь к веку Людовика XIV, Вольтер обрел идеал своего исторического героя в исторической действительности». И с этим мы согласимся. Действительно, по уровню воплощенного деструктивизма Петр – истинный вольтерьянец.

Другое направление в петровской историографии XVIII века, связанно с именем прусского короля Фридриха II. Напомню, что это был тот самый монарх, на которого советская историография безапеляционно и безосновательно прилепила клеймо Маркса: «Всемирная история не знает короля, цели которого были бы так ничтожны». Известно, что бывший секретарь прусского посольства в Петербурге Фоккеродт, сочинил памфлет, включающий в себя воспоминания и (к сожалению) как принято в подобных сочинениях сплетни и слухи Петре и вымыслы и представил королю это сочинение. Но Фридрих счел памфлет слишком «размытым» и добавил в текст собственные суждения, призванные развенчать Петра. Не желая быть обвиненным в «западничестве» я вынужден признать справедливость, хотя и излишне грубую, прусских сочинителей, которые изобразили Петра, психически ненормальным человеком, трусливым и глупым, невежественным, невероятно жестоким и бесчестным.

Так возникло известное «фоккеродтовское» направление в историографии Петра, которое существует и до сих пор. К огромному сожалению его «взяли на вооружение» все политические противники России, и теперь трезвые оценки соседствуют в нем с нелепостями возводимыми в ранг исторических фактов.

Пример тому – пресловутое «Завещание Петра Великого», распространенное во Франции незадолго до нашествия Наполеона на Россию и предназначенное «идейно» оправдать эту авантюру. Явная фальшивка пускалась в ход при каждой новой агрессии против нашей страны. Ее использовали Геббельс и Гитлер, хотя уже давно историки разных стран убедительно доказали, что «завещание» – обыкновенный подлог и мошенничество.

Однако же, справедливости ради, следует заметить, что так называемое «Письмо Петра к Сенату», якобы составленное во время Прутского похода, не имеющее аутентичного подлинника и опубликованное в 1785 году на немецком языке (подчеркнуто мной – А.Ч.) до сих пор многими историками, особенно советского периода, предполагается подлинным.

В связи со всеми этими противоречиями, поднимается и такой вопрос: а что общего может быть между деятельностью Петра, от которой нас отделяют два с половиной столетия, и современностью? Дескать: что было, то было и быльем проросло, и нечего ломать копья по неактуальному вопросу, а лучше направить энергию в «нужное русло». На первый взгляд действительно ничего общего: так резко изменился с тех пор весь мир, и особенно сама Россия.

А между тем большинство населения планеты стоит сейчас перед той же самой задачей, которую декларировал Петр как основную идею своей политики. В настоящее время она оформилась в глобальную проблему ликвидации экономической и технической отсталости многочисленных стран так называемого «третьего мира».

Увы, если смотреть фактам в лицо и называть вещи своими именами, то задача ликвидации отсталости, явившейся на этот раз плодом горбачевского «постсоциализма» вновь грозно возникла с еще большей остротой, чем в России конца XVII века. В данном контексте уместно напомнить о некритической, а зачастую и положительной оценке форм и методов экспериментов проводимых Петром над Россией, которую демонстрировали так называемые «ученые» и «творческая интеллигенция» в угоду «нынешней власти». Не смысла, ни целей ее не понимая. Лишь желая угодить.

Но оказывается, в «идеологии» и «реформаторстве» Петра содержится нечто такое, что волнует и тревожит даже наиболее развитые страны современного мира, стоящие перед проблемами своих острых противоречий. Они пытаются найти решение в применении теории технократии. Коротко говоря, ключ к решению всех социальных и политических проблем видят в повсеместном внедрении путем калькирования новейших политических и наукоемких технологий со стран «высшего дивизиона» на «аутсайдеров». А поскольку Петр использовал в России именно «метод переноса», да еще и в приказном порядке, то его объявляют если не основоположником, то предтечей пресловутой технологической революции, а то и образцовым технократом. Именно в этом увидел главное значение деятельности Петра Арнольд Тойнби. В одной из последних своих работ он писал: «Счастье России, что Петр оказался прирожденным технократом, который, кроме того, обладал диктаторской властью московского царя». Однако используя современный фактический материал, я беру на себя смелость утверждать, что подобное «счастье» – это «счастье» Сербии, Черногории, Ирака, и других «зон интересов» западных стран (читай – США (отмечено мной – А.Ч.)), которые своим «провозвестником» сами объявили Петра I. Скажи мне, кто твой вождь...

Для одних – «тех, кто там» – жизнь Петра — «несравненный пример для подражания», для других «тех кто здесь» — хаос опрометчивых и сумасбродных поступков с необратимыми последствиями. Подтверждение тому — сама русская история.

В этой работе была сделана попытка, через критику внешних проявлений, в числе прочего воссоздать реальный образ того, кому В. Г. Белинский предлагал воздвигнуть алтари во всех городах российских. К чему привел опыт возведения подобных алтарей, мавзолеев и пантеонов «живого бога» нам известно.

«Беда... Петра I не в том была, что воеводу стали именовать генералом и что он явился перед народом бритым и в иноземном мундире, а в том, что он сам, вместо того, чтобы быть связанным с народом любовью в единстве духовных и национальных интересов, почувствовал себя инородным телом, стоящим выше народа и отдельно от него и призванным властительски принуждать и заставлять. Петровский Регламент привел к административной Табели о рангах, и, к большой нашей скорби, выдержал и революцию, и десятилетия эмиграции и на будущее не показывает признаков желания уйти со сцены».

Список литературы

1. Булыгин И.А. Монастырские крестьяне России в первой четверти XVIII века. М., 1977.

2. Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права. – Ростов-на-Дону: Феникс, 1995.

3. Забелин И.Е. История города Москвы. – М.: Столица, 1990.

4. 3амалеев А. Ф., Овчинникова Е. А. Еретики и ортодоксы. Очерки древнерусской духовности. – Л.: Лениздат, 1991.

5. Иловайский Д. Отец Петра Великого. – М.: ЧАРЛИ, 1996.

6. Валишевский К. Первые Романовы. – М.: Икпа, 1989.

7. Карамзин Н. История Государства Российского – т.11.

8. Князьков С. Очерки из истории Петра Великого и его времени. – Пушкино: Культура, 1990.

9. Кусаков Н. Православие и монархия.

10. Протоиерей Лев Лебедев. Москва патриаршая. – М.: Вече, 1995.

11. Мир русской истории. Энциклопедический справочник. – М.: Вече, 1997.

12. Молчанов Н. Н. Дипломатия Петра Первого. – М.: Международные отношения, 1984.

13. Мэсси Р. Петр Великий. Тт. 1—3. – Смоленск: Русич, 1996.

14. Никитин Н. И. Освоение Сибири в XVII веке. – М.: Просвещение, 1990.

15. Никольский Н. М. История русской церкви. – Минск: Беларусь, 1990.

16. Павленко Н. И. Петр Первый. – М.: Молодая гвардия (ЖЗЛ), 1976.

17. Павленко Н. И. Птенцы гнезда Петрова. – М.: Мысль, 1988.

18. Посошков И.Т. Книга о скудости и богатстве и другие сочинения. М., 1951, с. 34.

19. Пыляев М. И. Старый Петербург. – М.: Икпа, 1990.

20. Россия при царевне Софье и Петре I. Записки русских людей. – М.: Современник, 1990.

21. Россия XV-XVII вв. глазами иностранцев. – Л.: Лениздат, 1986.

22. Рункевич С.Г. Учреждение и первоначальное устройство Святейшего Православного Синода. Спб., 1900.

23. Самарин Ю. Ф. Стефан Яворский и Феофан Прокопович. Сочинения. М., 1880, т. 5 с. 149.

24. Скрынников Р. Г.Святители и власти – Л.: Лениздат, 1990.

25. Чистович И.А. Феофан Прокопович и его время. Спб., 1868.

26. Эйдельман Н. Революция сверху в России / Наука и жизнь, 1988, № № 10—12,1989, № № . 1—3.

27. Экономцев И. Н. Записки провинциального священника. – М.: Верная, 1993.

6

6. Валишевский К. Первые Романовы. – М.: Икпа, 1989.

(обратно)

20

20. Россия при царевне Софье и Петре I. Записки русских людей. – М.: Современник, 1990.

(обратно)

Оглавление

  • Политика реформ ближайших предшественников Петра I на российском престоле
  • Попытка психологического портрета Петра I
  • Экономика России при Петре I
  • Военное дело
  • Петр I и Православная Церковь
  • Заключение
  • Список литературы
  • *** Примечания ***




  • MyBook - читай и слушай по одной подписке