Змеиный Зуб (fb2)

- Змеиный Зуб [publisher: SelfPub] 4 Мб, 667с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Ирина Сергеевна Орлова

Настройки текста:



Ирина Орлова Змеиный Зуб

Посвящается всем моим друзьям, которые поддерживали моё творчество, особенно В. – самому надёжному союзнику. И моему брату, который сделал это всё возможным.


1. Дядя Беласк

Впервые за три месяца немилостивого, дождливого лета над Брендамом светило солнце. Портовый город ожил. Осчастливленный щедростью погоды на заре сентября, он звенел смехом и гомоном, гудел топотом копыт и каблуков, беспрестанно скрипел дверьми. Солнечный свет, такой редкий и такой желанный на холодных побережьях, люди всегда любили и будут любить. Но даже здесь найдутся те, кому такой приятный день чем-нибудь да не угодил.

Было уже далеко за полдень, когда через северные ворота в город как раз въехала такая пара. Они восседали в двуколке и от приветливого солнца прятались за поднятой крышей. Их вёз крепко сбитый серенький тарпан, которому в его трудовой лошадиной жизни только и оставалось, что радоваться, когда приходится волочить не ящики товара, а лёгких островных дворян. Разгулявшиеся горожане не спешили расступаться, чтобы пропустить хмурых аристократов, но, присмотревшись, видели на боку двуколки герб – чёрную змею, овившую флейту, – и незамедлительно давали дорогу. «Змеиное» дворянство острова лежало в основе общества. Они были местными правителями – и также меценатами, благотворителями и благоустроителями. Всякий местный на Змеином Зубе проявлял к ним почтение. Однако в Брендаме, островной столице, нравы становились всё менее строгими. И если кто не сходил с пути, даже разглядев змеиный знак, – то были тененсы. Так на острове называли иммигрантов, приехавших с большой земли, и все смешанные семьи.

– Никакого уважения, – шипел себе под нос барон Глен Моррва, который правил двуколкой. Всякий раз, когда приходилось сбавлять шаг, он нервно дёргал вожжи и явно боролся с желанием переехать очередное тененское семейство, которое зазевалось посреди дороги. Глен являлся типичным представителем змеиного дворянства: бледный, высокий и манерный, он носил длинные волосы цвета воронова крыла, а глаза его, золотые, словно у плетевидки, демонстрировали его высокую «породность», как говаривали островитяне.

– Спокойно, дорогой, – увещевала его леди Вальпурга Видира Моррва. Она составляла ему идеальную пару. Такая же черноволосая и змееглазая, с тонкими светлыми губами и цепким взглядом, она считалась одной из самых высокопородных аристократок Змеиного Зуба. Она происходила из семьи герцогов Видиров, которые правили островом. И в такие дни, как сегодня, происхождение играло в ней. Ей хотелось сказать мужу: «Будь ты моего уровня, ты бы знал, что хорошее воспитание не позволяет вслух ругать даже чужеземцев».

Но теперь она тоже стала баронессой, и эта метаморфоза титулов и без того многое опустила в её жизни до более низменного уровня.

– Будь моя воля, Валь, я бы сегодня весь день работал, – продолжал брюзжать Глен. – С самого утра для этого идеальное небо. И ветра нет.

– И кучера у нас тоже нет, чтобы он меня отвёз, – мягко, но настойчиво прервала его Валь. Мрачная пауза ненадолго повисла между ними. Однако Глен не любил заострять на этом внимание.

– Сколько мне придётся тебя ждать, пока ты тратишь наше время на этого… этого…

Валь мягко положила руку ему на плечо и невольно залюбовалась, глядя, как вышивка чешуек на перчатке засеребрилась под солнцем. Она отметила, что стала лучше управляться с иголкой и нитью; можно было вскоре попробовать взяться за камзол для Сепхинора, их маленького сына.

Но даже такие размышления не унимали её внутреннее раздражение. Для герцогини по происхождению она иногда позволяла себе слишком грубые мысли в адрес Глена. Она не должна была даже думать теми словами, которые частенько возникали при взгляде на супруга. Однако, не задерживаясь в голове, иногда они сразу отражались в глазах.

– Он нам родная кровь, – сдержанно сказала баронесса. – Мой дядя. И даже если он предпочитает нам общество тененсов, он правитель Змеиного Зуба.

– У него всегда есть время на своих понаехавших, а чтобы явиться хоть раз за полгода на собрание, – так извините!

– Роскошь и безнравственность жителей континента иногда искушает любого, – занудно, как рендритский священник, пыталась угомонить его Валь. – Но он наш родич.

– Нашему забору двоюродный плетень… – Глену всегда было важнее одобрение своего непосредственного окружения, друзей да родителей, поэтому он был готов с напускным возмущением открещиваться даже от родства с герцогом. Особенно, если сам герцог этого не слышит, а Валь никогда не расскажет.

– Отец всегда говорил, что мы не можем судить своих собратьев. Мы до последнего должны пытаться наставить их на истинный путь.

Тарпан поскакал быстрее по идущей по откос улице, и колёса задребезжали по брусчатке. Над портом покрикивали дымчато-серые чайки. Пропитанный солью воздух с набережной защекотал их руки и лица.

Пассажирский пирс переходил в самую живую часть города. Ярмарки и гостиницы Брендама с распростёртыми объятиями встречали тех, кто причаливал на Змеиный Зуб, и их красная черепица на солнце пылала, как огонь маяка. Моррва свернули на просторный проспект Штормов, и Глен весьма об этом пожалел: брендамцы повально отправлялись в загул уже с обеда и заполоняли собой всё вокруг. Хотя, возможно, это означало, что его друзья из семей Луаза и Хернсьюг, а может даже Одо, тоже займут своё место в одном из этих кабаков ближе к вечеру. Со старшим сыном Хернсьюгов, лордом Барнабасом, он дружил особо, потому что до женитьбы снимал у него комнату.

Мысль Глену понравилось, он было умолк. Но ненадолго.

Большая стройка меж отелем Луазы и ссудным домом семейства Финнгеров подходила к концу. Это должна была быть гостиница из четырёх этажей – самая большая в Брендаме. Вывеску уже повесили, и она гласила «Кабаре “Уж Рогатый”».

Валь залилась краской и приложила руку к краю своей шляпки. Ей хотелось не видеть этой надписи и тем более не знать, что она значит.

– Видишь, до чего дошло? – снова завёлся Глен. – Он говорил, это будет отель! А это… А ты не верила! Люди давно уже говорят об этом. Позор нашему городу и нашему острову, и за всё спасибо твоему дяде!

Баронесса молчала, больше не поднимая глаз, а барон всё не утихал.

– И ты погляди, кругом стройка! Он продаёт землю тененсам, позволяет им открывать здесь лавки. Они устраивают собственные клубы. И для их развращённых нужд он, между прочим, не скрываясь, вкладывается в постройку… кабаре! Что дальше? Бордель? Может, он ещё и подстрижётся, как они?

– Глен! – не выдержала Валь и закрыла лицо руками.

– Простите, леди Моррва, – смягчился Глен. Он несколько устыдился и сам. «Разорался, как базарная торговка, которой наступили на подол», – укорил он себя. И миролюбиво закончил:

– Будем считать, что, поговорив с вами, его светлость Беласк обдумает своё поведение.

«Как бы не так», – хмуро думала Валь. Внутренне она соглашалась с мужем, не желая видеть, во что превращается их любимый Брендам – характерный, старинный, с любовью украшенный эркерами и палисадниками. В то же время стук молотков и визг пил внушали ей странное вдохновение, будто бы на остров приходила новая жизнь. Жизни этой ей всё же не хватало в предгорьях, в Девичьей башне, потому что выросла Валь всё-таки здесь, в Летнем замке. Дядя Беласк вёл себя крайне неуместно для их рода, но в глубине души она знала, что он ищет новые источники средств, а не просто услаждается безнравственностью своих деяний. В конце концов, если тененсам так нравится быть созданиями низменными и развратными, пускай ходят в «Рогатого Ужа», а деньги это будет приносить островитянам.

Но даже думать такое слишком долго было аморально.

– У тебя же есть при себе десяток-другой иров? – как бы невзначай поинтересовался Глен. Планы на вечер уже оформились в его голове.

– Но я же отдала тебе на той неделе всё, что оставалось.

– Но ты же забираешь всё, что я приношу; разве это было совсем всё?

Делить такие гроши было унизительно, но ни рыбацкая бригада, ни похоронное дело не приносили существенного заработка. Он клал деньги под тяжелую книгу островного дворянства, она их оттуда забирала. Он считал, что она их просаживает; она считала, что он их просадит.

Валь поджала губы и не стала ничего отвечать. Она не хотела давать волю внутреннему негодованию на мужа. Но его намерения она угадала ещё до того, как он сам о них узнал.

– Леди Моррва, не решайте за меня, что мне делать. Я старше вас на пятнадцать лет и сам зарабатываю эти деньги. Что за унижение – необходимость отчитываться вам же, куда я собрался их потратить!

Проспект выводил в аллеи графского парка, а аллеи венчались скульптурным фонтаном. За фонтаном высилась арка, которую охраняла молчаливая морская стража – блюстители городского порядка и гвардейцы герцога. Там, за аркой, начинался двор Летнего замка Видиров, где издревле жили правители Змеиного Зуба. Из-за крон платанов проступал он, прозванный Летним ещё в те времена, когда короли проводили в нём тёплые сезоны; солнце окрашивало его светлые стены в румяный охровый цвет. «Ещё немножечко», – думала Валь. – «Ну, шевелись же ты, мышастый лентяй».

Однако тарпан не торопился. Он словно нарочно еле-еле передвигал копытами, чтобы баронесса не смогла улизнуть.

– У меня при себе ничего нет, – наконец соврала Валь и выдержала взгляд супруга со всей возможной невозмутимостью. Для леди ложь была недопустима. Но и джентльмен не смел подвергать сомнению слово дамы. Уж на это воспитания Глена хватало.

Он мрачно облокотился на свои колени и подогнал скакуна сам. Теперь солнце светило прямо в лицо, и поднятая крыша двуколки не спасала. Зато великолепие Летнего замка по праву можно было назвать ослепительным. Белая жемчужина Брендама, он был возведен из риолита ещё тогда, когда не спали вулканы в Доле Иллюзий. В обычную дождливую погоду он казался дымчатым волком, что охраняет портовый город. А в ясную – невестой, ждущей своего суженого у алтаря.

Они миновали опущенный мост и ступили в плотный круг белокаменных стен. Взгляды сторожевых башен, похожих на несущих караул гигантов, обратились к ним. Брусчатая подъездная дорога обводила конюшни и касалась кордегардии, то есть казарм замковой гвардии, после чего закруглялась у крыльца перед древним, но крепким донжоном. Тени платанов рябили на сухой земле.

Внутренний двор охраняла морская стража. Их серые мундиры и шлемы с выступающими стальными плавниками по бокам щёк бледнели то там, то тут. Они совсем слились бы с тенями между построек, если б не их золотистые плащи.

Двуколка остановилась у самых ступеней, у одной из арок, образованных колоннами портика. Портик подстроили к вратам донжона уже позже, следуя веяниям мировой моды, и его белоснежность всегда контрастировала с более мягким цветом замковых стен. Однако это было сделано при герцоге Вальтере, отце Вальпурги, и оттого никогда не казалось ей безвкусным решением.

– Увидимся вечером, – поцеловалась она на прощание с мужем, и мажордом Теоб помог ей спуститься на дворовую брусчатку. Он, услужливо снял вслед за Валь её тёмно-зелёный подол, и она наградила его благодарной улыбкой. Мама всегда учила, что со слугами нужно быть столь же вежливой, сколь и с равными себе.

– Добрый день, леди Моррва, – приветствовал её дворецкий Видиров. Он был ей не знаком. Но уже по его широким чертам лица было видно, что он полукровка, хотя глаза его всё ещё отсвечивали золотом. Горничная у Валь тоже была неместной, но она была взята, так как её услуги обходились дешевле, чем коренной островитянки. А Беласк, несомненно, брал в прислугу кого попало исключительно потому, что плевать хотел на свою репутацию.

– Добрый день, – кивнула она. – Я хотела повидать его светлость. Передайте ему, что это не займёт много времени.

– Мы всегда рады вас видеть, благородная кобра Змеиного Зуба, – радушно улыбнулся дворецкий. – Теоб проводит вас в рекреацию, а я сообщу лорду.

С удовольствием сощурившись на солнце, он скрылся внутри, и Валь последовала за ним в сопровождении Теоба. Сразу было видно человека консервативных взглядов. Новый дворецкий уже не утруждался носить гербовые цвета, а Теоб принципиально сохранял свой потёртый золотистый сюртук с чёрной каймой отворотов. Они с Валь улыбались друг другу, узнавая эту черту – педантичную преданность традициям.

Изнутри донжон сохранял свою планировку и даже некоторые привычные с детства черты. Но в целом новое семейство потрудилось над тем, чтобы отделать его под себя мрамором, палисандром, паркетом и мозаиками. За вестибюлем гостей встречал неизменный тронный зал. Совсем уже не большой по меркам множества бальных залов, этот элемент великого прошлого змеиных правителей остался памятником былому. Тому былому, где просители, являясь сюда, склонялись коленями на ковёр перед Чешуйчатым троном.

Теперь же он, окованный так, чтобы походить на шкуру то ли змеи, то ли дракона, терялся в пестроте и разнообразии богато расшитых драпировок и начищенных добела рыцарских доспехах. Как старик среди модно одетой молодёжи. Лишь стяг над ним, изображающий чёрного змея и флейту на охровом поле, остался неизменным: тем, что вышивала герцогиня Сепхинорис.

Теперь некому вставать здесь на колени. Всех гостей герцог принимал в трапезной, и уж скорее был сам вынужден склоняться перед королями и принцами.

Трапезный зал начинался по правую руку от тронного. Картины искусных мастеров составляли его главное убранство. Но Валь и Теоб не задержались под сенью широченных марин в золотых рамах, а прошли к холлу, что вёл к лестнице на верхние этажи.

Здесь было на удивление людно. По сдвоенной лестнице, обрамлённой тончайшими алебастровыми перилами, бегали вверх-вниз расторопные слуги, а на алом ковре раскинулись многочисленные сундуки и связки.

– Её светлость изволит отправляться в путешествие, – пояснил Теоб. – Хорошо, что вы успели пересечься. Я подожду.

Валь заулыбалась, стараясь, чтобы вежливость и уважение читались в каждой её черте. А затем приблизилась к основанию лестницы. Герцогиня, жена дяди Беласка, как раз спускалась ей навстречу. Её узнать было легко. Только уроженцы континентальной части Шассы носили юбки на кринолинах. А уж леди Альберта никогда не отказывала себе в самых вульгарных фасонах. Ярко-багряное платье её ниспадало каскадом, который приоткрывал нижнюю юбку по бокам, будто поднятый занавес, украшенный бантами. Рукава заканчивались, не доходя до локтя, и лишь формально расширялись книзу, как было установлено правилами Змеиного Зуба. Но теперь она хотя бы не оголяла все прелести своего декольте и ограничилась небольшим овальным вырезом, что для её четвёртого десятка и так было чересчур.

Хуже того, она пользовалась румянами и помадой, и оттого всё сжималось в Вальпурге, когда она думала, что теперь эту женщину знают как герцогиню. Герцогиней раньше была мать Вальпурги, леди Сепхинорис, и она никогда бы не позволила себе выглядеть так.

Их с Альбертой взгляды встретились, и герцогиня снисходительно заулыбалась, готовая поздороваться. Такие, как она, платья женщин Змеиного Зуба называли халатами. Несомненно, именно это слово возникло у неё в голове, когда она увидела племянницу. Но Валь гордилась своим новым нарядом, потому что по весне получила его в подарок от матери. Надетое на корсет, оно подчёркивало талию и поднималось выше, оставляя узкий вырез. Высокий стоячий ворот, принятый у змеиного дворянства, подчёркивал длину шеи. Вытянутые рукава струились волной, и подол казался будто бы их продолжением, бархатным еловым прибоем. Сшитое с умением и старанием леди Сепхинорис, платье в таком цвете было бы безнадёжно испорчено золотой нитью на застёжках и по краям, но она специально выбрала бледный, будто бы старинный оттенок. Так соблюдались обязательная гербовая принадлежность и одновременно тонко выверенная мера женского вкуса.

– Валь, дорогая, – приветствовала леди Альберта и подошла к ней, обняв её за плечи, а затем поцеловала в обе щеки. Нос зачесался от терпкого парфюма. Чем-то он напоминал аромат глицинии, только ещё в десять раз сильнее. На фоне таких духов цветок крокуса, который Валь вплела причёску «змеиный хвост», просто тонул.

– Ваша светлость, – Валь сделала реверанс сразу после обмена нежностями. И полюбопытствовала:

– Разве вы не говорили, что останетесь на Змеином Зубе до первого снегопада?

– Говорила, – покачала головой леди. Она выглядела так чуждо в этом замке, блондинка с голубыми глазами. Если на минуту не думать о том, что это признак чужеродности, можно было понять дядю, который когда-то давно потерял от неё голову. И не он один… и до сих пор ходили слухи. Но, как родственница, Валь запрещала даже намёки на сложные отношения герцогов Видиров в своём присутствии. Отец учил, что никто не смеет говорить плохо о тех, кто вошёл в семью.

– Но, видишь ли, милая, политика сводит меня с ума, – доверительно продолжила Альберта и принялась хозяйничать вокруг своих пожитков. Она проверяла, все ли платья были сложены, и не забыли ли её купальные костюмы. – Я не хочу больше ничего о ней слушать!

– Вы про восстание графа Эльсинга? – хмыкнула Валь. На многочисленных собраниях благородного общества леди всегда занимали отдельное от мужчин помещение, но иногда до них долетали обрывки жарких споров по поводу опасности войны.

– Конечно, именно! Я сама из Эльсингов, ты же знаешь. И на любом приёме я неизбежно слушаю одно и то же. «Как вы думаете, ваша светлость, а вот ваш троюродный племянник, он действительно демон? Почему у него нет верных дворян, но есть армия? Почему он смеет посягать на святость короны его величества Адальга? Что скрывается за теми уловками, которыми он прячет своё лицо? Наконец, сколько детей он ест на обед?». Что мне, скажите на милость, им отвечать? Я уже собиралась замуж, когда этот «демон» только родился, и мне сто лет в обед не было до него дела!

– Правда ли, что ваши священники-ианиты считают, что его внешность – это результат измены его матери со Схолием? – полюбопытствовала Валь. – Моя няня, Софи, была его кормилицей. Она рассказывала, что глава семейства Эльсингов упал в обморок, когда увидел графа во младенчестве – тот был похож на косматого упырёнка. Ох, – и она невольно прикрыла рот рукой. Ей не хотелось думать, что она сплетничает, особенно с Альбертой. Но Глен никогда не делился новостями, и в повседневной жизни иногда не хватало чего-нибудь эдакого. Особенно если речь шла о заморских диковинках. Отвратительных, но таких притягательных.

– Не стесняйся, милочка. Меня тошнит от приличий, – подбодрила её Альберта. – Да, говорят, он редкостное чучело, к тому же ещё беспринципное и самоуверенное. Кто-то даже прозвал его нечестивым графом. И поэтому он так обиделся, что нашу дочь взял в жёны король, а не он. Да, ему была обещана правящая дочь Видира – так ведь у вас называется та, с рукой и сердцем которой передастся власть над островом? Но мы передумали! И любой бы передумал, увидев, как они с Адальгом любят друг друга. И мы предлагали ему деньги! Не могу себе представить Эльсинга, который отказался бы от такой суммы. С тех пор, как у нас сгорело родовое имение, всех разнесло по миру. Он мог бы построить себе усадьбу, а вместо этого треплет нам нервы. Не считается даже с тем, что мы с ним родственники. Я решительно раздражена и уезжаю на юг, в Ририю. У меня каждый день головные боли от этих слухов!

– Но если вы боитесь войны, почему не останетесь здесь? Змеиный Зуб – неприступная крепость, и никакой враг не мог взять её – ни боем, ни обманом. Да и к тому же изнеженным чужакам здесь ловить совершенно нечего.

– Да какая война! Упаси Боже! Это восстание бессмысленно и обречено с самого начала, оно лишь портит Эльсингам репутацию. Но если боевые корабли выйдут в море, здесь могут начаться перебои с поставками. А я без своих нюхательных смесей буду нервная. Нет, я совершенно утомлена даже самой мыслью об этом конфликте. Я уеду и заберу Эпонею с собой из столицы. Уверена, король с удовольствием даст на это добро. Девочке вредно даже думать о том, что весь этот цирк разыгрался из-за неё. Она может начать полагать, что должна была выйти за графа, а он наверняка будет этим пользоваться. Ха! Демон! До демона ему далековато, обычный прохвост!

Она сняла с сундука блестящий расшитый платок и накинула его на плечи. Валь едва скрывала снисхождение, с которым наблюдала за её эмоциями. Альберта никогда не трудилась держать себя в узде. Кто-то мог считать это особым сортом женского очарования, но лично её всегда сбивало с толку, ведь она должна была уважать старших, а не думать: «Ты так сильно машешь руками, что вот-вот взлетишь».

Она дождалась, пока обширный штат герцогских слуг не начнёт носить и загружать её вещи в экипаж, и поцеловалась с ней на прощание в вестибюле.

– Спокойного моря и попутного ветра вам, тётя.

– И тебе не хворать, и привет твоей малышке, как же её…

– Сепхинор. Он мальчик, – вздохнула Валь вслед Альберте, которая покивала в знак того, что услышала, и принялась забираться в карету со своими обширными юбками.

После этого Валь ещё полчаса провела с кружкой чёрного чая в гостиной за задней стеной тронного зала, пока Теоб развлекал её разговорами о том, что у жемчужного побережья выловили палтуса длиной в два метра. Глаза сами бродили по тяжёлым рамам пейзажей и портретов, по умопомрачительно сложной вышивке на шторах, по лакированной новенькой мебели и по удивительно прозрачным окошкам. Но мысли уносили её далеко. Валь вспоминала короля, его величество Адальга Харца. Ещё тогда, когда он был принцем, он приезжал на лето на Змеиный Зуб, и они были славными друзьями. От начала и до конца этой дружбы Валь держала в голове, что не должна хотеть ничего больше, потому что королева обязана будет уехать за царственным супругом в столицу Шассы. А Видиры никогда не покидают пределов Змеиного Зуба. Отец всегда говорил это. Он повторял: «Если мы расстанемся с островом, мы перестанем существовать. Змеи никогда больше не будут слушать нас. Они будут кусать нас так же, как и чужих. Единожды предав остров, мы разорвём с ним ту связь, что поколения наших предков взращивали и воспитывали».

Но когда три года назад она узнала, что Эпонея, дочь Беласка и Альберты, так приглянулась королю, что он без промедления пожелал с нею обручиться… Впервые она готова была плакать. Впервые у неё, как у старухи, закололо и заболело сердце. Впервые её буквально подкосила обычная простуда, ужасной болезненностью охватив всё её тело. Её второй ребёнок не родился из-за этого, она неделями лежала в постели и всё думала о свободе, которой лишена в сравнении с сетрой. Ведь Эпонея тоже Видира. Но она просто взяла и уехала с ним в столицу, наплевав на поколения, на змей, на связь, на предназначение, на всё на свете. Конечно, она и так жила где-то в солнечной Ририи под сенью пальм. Однако разве ж не должен был Великий Змей наказать её за такое пренебрежение к собственному происхождению? Или и вправду он бессилен за пределами Змеиного Зуба? Почему одни живут по чести и по всем заветам мудрых предков и не получают за это никаких поблажек, а другие просто ни в чём себе не отказывают, и… ничего с ними не случается?

А король… Но право, кто не был в него влюблён? Великодушный, плечистый, улыбчивый, а главное – очень простосердечный, он вызывал восторг у всех девчонок. Но взаимности добилась бы только одна. И Валь всегда знала, что не она. Она погибла бы за пределами Змеиного Зуба, как погибает каждый из островитян, кто вынужден расстаться с родной землёй. А Эпонея родилась полукровкой: золотые глаза отца, но светлые волосы матери. Змей и так не подпускали к девушке, которую весь мир считал красавицей, «диким цветком Змеиного Зуба».

И у неё не было такого отца, как у Вальпурги. Беласк никогда не стал бы учить свою дочь заклинать змей. Он и сам вряд ли умел, как можно было подозревать.

– Ваша милость, герцог ожидает вас.

«Наконец-то, иначе я чуть было не задумала свою голову до дыр. А от мыслей на лбу появляются морщины».

Про Беласка одни говорили, что он не вылезает из своего кабинета, а другие, напротив, – что не покидает сомнительных заведений. Валь никогда не видела его за делом с пером и учётной книгой, но он часто любил достать свой ежедневник и начать в нём черкать, делая вид, что никого не замечает. Когда Валь объявили от дверного проёма, ограниченного с двух сторон коваными сетками, он вышел к ней из библиотечного угла в кабинет и пригласил её расположиться на кресле из орехового дерева. Из помещения не успел выветриться запах сигары, знакомый Вальпурге ещё по временам из детства, когда она сидела здесь, у отца, а дядя приходил по деловым вопросам, и они курили вместе.

– Ну-с, как жизнь молодая? – бодро поинтересовался герцог. Природа одарила его совершенством змеиной породы, он был черноволос и златоглаз, и каждая черта в лице его выражала аристократичность и кровность. Длинный прямой нос с едва заметной горбинкой, очерченные скулы, правильный пропорциональный лоб, немного узкие миндалевидные глаза с опущенными уголками. Словом, идеальный образец островного дворянина, эталоном которого называли и саму Валь. Вот только не знала природа, что Беласк по духу был далёк от истинного островитянина, невзирая на внешние данные.

– Вы, дядя, шутить изволите, – проворчала Валь. – Такие вопросы я не стала бы задавать даже своему сыну. Ему всего пять, а он уже серьёзен, как председатель портового управления.

– Уже пять? Катастрофа, – Беласк поднял брови и отвёл взгляд, рассматривая ближайший к нему книжный стеллаж. – Помнится, ещё совсем недавно пять было тебе.

– То-то и похоже, что вы, ваша светлость, не успели заметить, как стали главой семьи и человеком, на которого должен равняться весь Змеиный Зуб. И всё ещё принимаете сомнительные решения, которые мне сложно от имени нашей семьи объяснять городскому собранию. Ведь вы не приходите ни на одно из заседаний!

– Так и ты не приходи, – пожал плечами герцог. Глядя на его полные жизни глаза и румяные щёки, Валь никогда бы не сказала, что он миновал рубеж сорока. Что-то в нём было куда более молодое, чем в её Глене. Но рассуждения его не соответствовали почтенному возрасту. И она, сняв перчатки и положив их на стол, спросила с нотой возмущения:

– Вы хотите сказать, что Видиры выйдут из городского собрания? Это неслыханно. Я никогда такого не допущу. И так представителем торговых гильдий в прошлом году избрали тененса. Если не уделить этому должного внимания, то рано или поздно мы зайдём в зал заседаний, и на нас отовсюду будут смотреть голубые глаза и невообразимые декольте.

Беласк усмехнулся, лишний раз заставив Валь вспомнить, что мама называла его «пошлым человеком». И тем «пошлее» казался он тут, на месте отца, рядом с его свитками, шкафчиками и тенью каскадного мха, что разросся за окном. Она не знала, не перегнула ли палку, потому что дядя так и завис со снисходительной усмешкой на лице, а глаза его неотрывно упёрлись куда-то ей в лоб.

– Ваша светлость? – наконец поинтересовалась она.

– Я гляжу на твои брови, Валь.

Баронесса вспыхнула и поджала губы.

– И я вижу, что ты подводишь их углём. Очень аккуратно, но глаз у меня намётан.

– Ваша светлость! – Валь раскраснелась и сжала в кулаках подол. – Никто на Змеином Зубе не посмеет сомневаться в благородности моего происхождения! Мои волосы с самого рождения были чернее ночи. Они такими и должны остаться до старости. Но… просто… это бывает, как сказала мне мама… они немного выцвели после моей второй беременности, и я всё жду, когда торговые корабли привезут ещё басмы или хотя бы усьмы.

Во взгляде лорда читалось оскорбительное сочувствие, и уголки его губ снова приподнялись.

– Представляю, – хмыкнул он, – в какой ужас тебя повергает это незначительное обстоятельство.

– Не смейтесь!

– Даже любопытно, способен ли городской совет выказать тебе недоверие по столь веской причине.

– Перестаньте, – задыхаясь от негодования, заявила Валь. – Это не смешно. В такое время, когда тененсы уже наравне с нами имеют избирательное право, мы должны чётко отличаться от них и равняться друг на друга.

Беласк облокотился на стол. Морщины в уголках его глаз продолжали выдавать ухмылку. Валь хотелось спрятаться от его взгляда. Но у неё к нему было дело. И раз уж светская беседа не задалась с самого начала, лучше было переходить к нему поскорее.

Нет, она сама виновата, что заговорила с ним о городском собрании. Он и ответил ей равноценно. Так от него ничего не добьёшься.

– Послушайте, дядя, я к вам вот по какому вопросу.

– Я всё жду, когда по этому вопросу ко мне придёт твой муж, а не ты, – хмыкнул герцог и достал из стола кожаный портсигар. Вероятно, он знал, что Глен о нём говорит. В то же время Глен никогда не выказывал желания сказать это Беласку лично. И это стыдило Валь, ведь он был её мужем. Но если б она попробовала намекнуть ему, что герцог считает его трусом, Глен непременно заявил бы, что никогда от разговоров не убегал. Или что-то в этом духе. Всё в любом случае закончилось бы скандалом.

– Ваша светлость, мы всё-таки оба Видиры, и я считаю, что нам легче найти общий язык, – попыталась объясниться она. – Глен очень занят работой. Как правило, ему некогда думать о подобных встречах, ну и, наверное, поэтому он вас не до конца понимает.

– Ладно, Бог с ним, милая. Тебе снова нужны деньги?

– Не просто так, разумеется. Я хочу попросить у вас в долг, – неловко кивнула Валь.

– Давать тебе в долг – всё равно что дарить, и мы оба это знаем. Ты захочешь вернуть мне займ, но ты не сможешь, даже если будешь пытаться, – пожал плечами Беласк. Валь стиснула подол ещё крепче, но не отводила взгляд. Укоры герцога были за дело, но теперь она не собиралась верить Глену, что вот сегодня он отдохнёт с друзьями, но завтра ему самому возвратят долг, и деньги найдутся. Просто надо было грамотно объяснить это дяде.

– Я предлагал тебе выйти замуж за одного из моих бывших коллег из казначейства. Но тебе понадобился этот. Зато у него натурально чёрные брови!

– Но я должна была выйти за кого-то из наших! – почти шёпотом взмолилась Валь. – Вы же знаете, дядя! Тененс заставил бы меня уехать со Змеиного Зуба, а я никогда бы не позволила себе пасть так низко. И наши дети были бы… они были бы полукровками. Простите меня, дядя, я не вам в укор; но я сама не смогла бы так жить! Отец нипочём не простил бы мне этого предательства.

– Отец твой умер уже, по-моему, лет десять как, но ты всё ещё ведёшь себя так, будто он тебя накажет, когда ты не так держишь десертную вилку, – закатил глаза Беласк.

– Ваша светлость, я его единственная дочь. Его башня, его змеи, его дело – некому было бы смотреть за ними. Не заставляйте меня сожалеть о тех вещах, о которых настоящему Видиру сожалеть невозможно. Змеиный Зуб – это всё.

Беласк чиркнул спичкой и раскурил свою сигару. Затем поднялся, сунул руку в карман брюк и прошёл к окну.

– Посмотри, – он указал взглядом на скалы, за которыми виднелось море. Валь насторожилась, грешным делом подумав, что «Победоносный», корабль короля, показался в бухте. Но горизонт тянулся чистой прямой линией. Блестящая вода под девственно голубым небом.

– Ну…? – она неуверенно склонила голову набок. – Штиль…? Торговые баржи ходят медленнее? Змеи-стрекозы вылетят сразу после заката, потому что их не сдувает ветром? В конце концов… тёплая осень? Ну дядя?

– Солнце! – торжественно взмахнул рукой Беласк и снова убрал её в карман. От его обезоруживающей улыбки Валь сперва обомлела, а затем насупилась.

– За дурочку меня держите…

– Просто хочу тебе сказать, дорогая моя, что там солнце. Всё чёртово лето нас заливало ливнями, а сегодня праздник жизни какой-то.

– И что теперь?

– Ты ещё успеешь стать за всё ответственной, самой серьёзной и самой незаменимой. Тебе же сейчас, выходит… двадцать? Почему бы тебе не быть там, вместе с этой толпой, которая танцует, распевает всякую чушь и ест леденцы? Так уж охота сделаться старухой, ни разу не побывав девицей?

– Будет вам, дядя, – пробормотала Валь. – Даже если бы я хотела, было бы неразумно на это тратиться.

– Да брось, будь у тебя деньги, ты всё равно бы потратила их на новые занавески или дудки для своих змей. Ты никогда бы туда не пошла. А вот твой Глен никогда себе не откажет в подобном удовольствии. Даже в долг.

– Пожалуйста, прекратите. Замужней женщине это не пристало.

– Да, но хорошеньким юным жёнам многое прощается, если они, конечно, хотят жить, – пожал плечами Беласк. – Иначе бы закон запретил отправлять их под венец с четырнадцати лет; это запретил бы и я, будь я властен, потому что это варварский пережиток прошлого. Нужно хотя бы… с пятнадцати, как Эпонея. В нашем-то просвещённом 1646 году от разделения королевств, – он усмехнулся, решив, что ушёл далеко от темы. – Я бы дал тебе денег, если бы знал, что ты пойдёшь сделать ставку на скачках или купишь себе красное платье. Но ты опять потратишь их на своё семейство. Ты говоришь, они похожи на Вальтера, а я говорю: они чванливы до неприличия, как и он, но кроме этого у них нет ничего общего.

Валь подняла на него уставший взгляд. Мама, при всей её взыскательности, тоже иногда называла её нелюдимость прямым путём из девочек в старушки. Но Валь не очень понимала, как она должна развлекаться, если её не прельщают уличные песни и леденцы. Больше всего она любила компанию маленького Сепхинора, а с ним вместе было бы как-то неудобно гулять в красном платье.

– Знаете, дядя, то, чему меня научил отец, направляло наш род годами. Пускай это в чём-то ограничивает меня, но я рада быть частью великого целого. Принадлежать Змеиному Зубу до конца. Я считаю, это стоит того, чтобы не цепляться за сомнительный досуг. И я также считаю, что вы просто не хотите следовать догматам островитян, поскольку они подразумевают для вас много лишений. Но это – правильная жизнь, это жизнь, наполненная не сиюминутной радостью, а иной. Нематериальной.

– Позволь поделиться одним маленьким наблюдением, – хмыкнул Беласк и выдохнул облако табачного дыма. – Природа даёт каждой новоявленной матери как можно больше уверенности в собственной правоте, чтобы та не сводила себя с ума страхами и сомнениями, пока выхаживает младенца. В итоге ребёнок подрастает, а уверенность остаётся, и женщина до конца своего века неколебимо упёрта в своём единственно правом взгляде на жизнь. С тобой это произошло ещё тогда, когда ты была не в полной мере взрослой и разумной. И сейчас ты думаешь, что знаешь жизнь лучше меня, но я вижу лишь страх быть осуждённой старыми кобылами из городского совета, которые уже отгуляли все свои грехи. И просто пользуются боязливостью таких, как ты, чтобы сохранять в том числе свою репутацию.

– Ладно, вы не дадите мне денег, – поморщилась Валь, – так не заставляйте меня выслушивать ваши речи…

– …бесплатно. Ты хотела сказать «бесплатно», – и Беласк обнажил ровный ряд своих белых зубов, заливаясь смехом. Окончательно смущённая им баронесса поднялась с кресла и хотела было сделать прощальный реверанс, но вспомнила, что так и не объяснила ситуацию. И осталась стоять, дожидаясь, пока смех герцога стихнет.

– Дело отца совершенно прогорело. И я не уверена, что теперь что-то вообще приносит нашей семье деньги, кроме моего жалованья в совете и скудных взносов за похороны. Бригадир нашего рыболовства, Дейв, оказался жуликом, – заявила она. – Половину улова он продавал на рынке и клал деньги в карман. Как и половину жалованья рыбаков.

– Половину? Половину?! Как ты не замечала половину?! – вытаращил глаза герцог, и новый приступ смеха накатил на него.

– Я не считала! – пыталась перебить его Валь. – Леди не дозволено вмешиваться в мужскую работу! Но я платила ему исправно, сколько он требовал. В моём лице он обманывал и Моррва, и Видиров; это нанесло непоправимый урон его репутации, и теперь его к себе на работу возьмут только тененсы!

– А твой муж не мог хоть раз в неделю сходить да проверить, как дела на предприятии?

– У него тоже есть работа! Вы знаете!

– Он же гордый хозяин кладбища рядом с вашей башней, если я правильно помню?

– Это называется «землевладелец»!

Беласк облокотился о стену, чтобы не завалиться от хохота. Но Валь терпела. Разумеется, она не могла осуждать решение своего отца передать всё имущество брату. При жизни герцог Вальтер Видира вполне справлялся с рыбацким делом, получал жалованье в городском совете и имел дивиденды с ныне истощившегося банковского счёта. Хотя всё же ей казалось несколько несправедливым, что теперь Беласк как сыр в масле катается, будто бы это полностью его заслуга. Она уже немного успокоилась и продолжала упрямо сверлить его взглядом. Однако чутьё не обмануло её, потому что, когда герцог утёр скупую слезу, он заявил:

– Тогда мой тебе совет: продавай оставшиеся лодки, распускай тех рыболовов, что ещё не уволились, и купи парочку лопат. И то проку будет больше!

Как она и ожидала, двуколка с тарпаном не томилась у крыльца. Глен пропал, как говорят, с концами, в мареве ясного вечера. Вальпурге пришлось прогуляться пешком до графского парка, но дальше она не пошла. Она понятия не имела, где искать мужа, и, может, и к лучшему. Она испытывала на него гнев, потому что знала, что дядя прав. Но в змеином дворянстве признать заблуждения одного из его типичных представителей в пользу такого, как Беласк, было невозможно. Да она и не стала бы разводить из этого публичный скандал. Просто она знала, что спесивый супруг мог бы тоже повзрослеть.

Они говорят ей веселиться и не стареть раньше времени; но кто, если не она, будет серьёзным? Они, что ли? Или они не видят, что, чтобы на что-то жить, нужно меньше поддаваться удовольствиям и больше трудиться?

Этот город может выглядеть и весело, и легкомысленно, это правда. Но на деле в его крутых узких улочках, каменной кладке домов, узких фасадах и фронтонах, в узорчатых эркерах и мощных городских стенах живёт покорность непредсказуемой, немилостивой судьбе. Известные своим разнообразием старинные двери Брендама на разный лад изображают родовых змей тех или иных семей. Коньки крыш скалятся змеиными мордами, змеиные хвосты увивают колонны, змеиными языками засажены клумбы палисадников. Остров принадлежит Великому Аспиду, и в любой момент крестьянин ли, дворянин ли, морской страж или наёмный работяга, – любой может пасть в немилость и быть укушен крошечной, но смертельно ядовитой гадюкой.

Туманности и снежные зимы Змеиного Зуба не помеха для жизни самых разных видов буквально на улицах, в канавах и двориках. На континенте змеи обитают лишь в жарких странах. Но здесь они успешно зимуют, находя подземные пути к горячим источникам и дремлющим вулканам легендарного Дола Иллюзий. Поэтому случайный укус может быть гневом как потревоженного ужа, так и редкого медноголового аспида. Что остаётся человеку, живущему на этом острове? Конечно, отчаянная вера в милость змеиного Бога. Строгое соблюдение канонов жизни, чести и праведности, завещанных предками. И бесконечные змеящиеся узоры в камнях, в волосах, на платьях и домашней утвари.

Людям никогда не стать змеями, но попытка приблизиться к ним во всём, в чём только можно, даёт с ними редкую, недоступную континентальным невеждам близость. Вышивай на рукавах чешуйки, заводи домашних демансий, ешь на ужин дичь, молись утром и вечером, воздерживайся и надевай лишь благородные цвета, но главное… если ты истинный островитянин, то никогда, никогда не предавай Змеиный Зуб. Не позволяй соблазнам богатых и безопасных городов увлечь тебя. Никому из тех, кто рождён на большой земле, не доступна великая честь быть одним из детей змея Рендра; единожды отвергнув его доверие, ты больше никогда не станешь другом своей семейной змеи, не избежишь случайных и злых ядовитых зубов.

Да, иногда такая жизнь слишком строга, слишком скудна. Но она даёт больше, чем Беласк и многие из этих гулящих людей способны увидеть. Не только лишь приехавшие с континента за лучшей жизнью и освоением новых областей рынка, но и сами островитяне частенько отдаются зову цивилизации и забывают, чем они должны отличаться от остальных. Такие заблудшие, может быть, ещё смогут когда-нибудь вернуть доверие острова.

Не ожидая никакого сочувствия со стороны гулящих тененсов, Валь какое-то время пыталась найти просто знакомые лица, которые могли бы помочь попавшей в затруднение леди. Вихрь кринолинов, цветастых безвкусных тканей, флажков над брусчатыми улицами и торговцев амулетами от змей рябил в глазах. В итоге ей повезло повстречаться на круглой Ярмарочной площади со слугой дружественной семьи Хернсьюгов. И она не стала просить его отыскать Глена в нетрезвой толпе меж белокаменных гильдейских домов и городских платанов, а попросила довезти её до дома, прекрасно догадываясь, что за этим последует.

Но когда Брендам остался позади, ей всё равно стало легче. В темнеющем небе высилась, будто старый друг, Девичья башня: приземистый маяк старого типа и последнее пристанище её отца, лорда Вальтера, из чёрного как ночь вулканического камня. Даже если теперь там поселились Моррва, всё равно это был дом Видиров – её дом.

2. Семейное дело

Вся её нынешняя семья, то есть также родители Глена, собрались этим мрачным утром на завтрак в башне. Трапезной служил холл, нижний этаж башни, он же считался гостиной. Скрипучий дубовый стол, будто ковровая дорожка, простирался от камина и до входной арки. В нечищеных канделябрах помаргивали свечи. За маленькими окошками оживала облачная заря. Тёмный пух падубов и можжевельников рассеивал вид на серое кладбище, и просторные предгорья казались отражением тяжёлого неба.

Валь прекрасно знала, что тут делают старики Герман и Дала Моррва. Они пришли, чтобы назидательно сидеть. Чавкать, медленно пережёвывая геркулесовую кашу, бросать тяжёлые взгляды на поблекшее убранство Видиров и кутаться в несвежие клетчатые шали. Виконты Моррва уже не первый год трудились на кладбище своими руками. Для Змеиного Зуба это было нормально; аристократы не боялись чёрной работы. Для них куда важнее было, что они выполняют важные для островной жизни функции и не нанимают иммигрантов за три гроша. Но Вальпурге они, по всей видимости, хотели продемонстрировать, что пока она платит чужеземной горничной, руки её по-прежнему слишком белы для жены, что не приносит семье никакого дохода.

А теперь ещё и этот инцидент.

Глен сидел мрачнее чёрных вулканов. Что-то попало ему между зубов, и он ковырялся меж них зубочисткой. Он вернулся поздно ночью, пешком, без двуколки и без тарпана, пьяный, как странствующий рендристкий проповедник. Как нетрудно было догадаться, в темноте он не вписался в поворот и грохнулся с серпантина, ведущего из Брендама в пригород. Мерин сломал обе передних ноги и его пришлось прирезать, а двуколку – переквалифицировать в дрова.

– Да что ж такое, – прошипел Глен и отложил зубочистку. – Не могу понять, что это.

– Может, таракан какой, – сочувственно сказала леди Дала. Шевелюра у неё была уже не та, и поэтому её змеиная коса начиналась не надо лбом, а вверху затылка, а затем, спускаясь вдоль шеи, не оставалась позади, как принято, а с некоторой долей женского кокетства ложилась сбоку на левое плечо. В её присутствии Валь интуитивно избегала красивых каскадов из косичек, поскольку леди Дала явно мучительно переживала выпадение волос.

Это мучение изливалось наружу желчью.

– Потому что от этой твоей тененски можно ожидать чего угодно. Она может легко кобру с ужом перепутать, не то что геркулес с тараканами. Я слышала, что делать такие пакости нарочно в их характере.

Валь терпеливо помалкивала.

– Эми так делать не будет, – неожиданно для всех пробурчал Глен. Но, зная его, Валь совершенно не радовалась, что он решил заговорить. Даже маленький Сепхинор, сидевший между ними, почувствовал приближение грозы и спрятал свой любопытный взгляд.

– Просто такие вещи случаются все разом, когда поддаёшься им. Поддаёшься тому, что тебя влечёт прочь с твоего пути, – понесло Глена. Тон его был таким серьёзным и убедительным, что даже Эми, которая оттирала грязь с порога, стала слушать. – Я знал вчера, что надо весь день работать. С самого утра эстакады уже воздвигли, покатины поставили. Можно было напилить столько досок, что неделю бы потом сидели колотили гробы, заодно крышу бы родителям починили. Но я поддался уговорам Валь и решил, что надо съездить в город, хотя прекрасно знал, что не надо было. И вот что в итоге из этого вышло.

Его линия рассуждений из раза в раз была одна и та же. Пил он, коня угробил тоже он. Но когда он говорил, это всё так изящно следовало из решений нерадивой жены, что жена и сама сидела с виновато опущенными ресницами.

– Я раскладывал карты и знал, что день будет удачным только в том случае, если я останусь верен себе. Я убедил себя, что должен поддержать Валь, но в итоге её решение оказалось неверным. Мы потеряли кучу времени и коня, – напирал он, вроде бы никого не виня.

– Так что теперь у нас на деле лишь один тарпан и один катафалк, – поддакнула леди Дала. У неё даже платье сегодня было цвета ночного моря, столь близкое к траурному, будто смерть тарпана стала для неё личной трагедией. – Как же теперь работать-то? А если в город поехать, катафалк, в самом деле, запрягать?

– Да уж, смысл был кланяться герцогу, если от этого одни потери, – прокряхтел Герман. Он один ел кашу без претензий и постоянно докладывал себе ещё. Но Валь не могла на него смотреть без неприязни, потому что его волосы были не зачёсаны, они то и дело падали ему на глаза и липли ко рту. А голос его, если уж звучал, то сразу же резал ухо, как скрип несмазанного колеса.

– И вот в такие дни я лишний раз понимаю, – снова вступил Глен (а родители слушали его с таким вниманием, будто бы не знали, что он у них за сокровище). Для верности он то и дело потирал ушибленную в ночных похождениях челюсть; и даже одеваться к завтраку не стал, так и оставался в рубашке, будто больной. – Что учение наших предков работает, это доказали поколения наших семей. Можно, конечно, в него верить лишь тогда, когда это удобно, – и он бросил назидательный взгляд на Валь. Он имел в виду, что ему удалось предсказать рождение мальчика, и баронесса в своё время была очень этим впечатлена. – Но это лицемерно – в одно время верить, а в другое – делать вид, что тебя это не касается. Если я говорил, что надо было оставаться дома, поскольку мне выпал обратный келпи, значит надо было оставаться дома.

Звякнула ложка, которую Сепхинор положил рядом со своей фарфоровой миской. Мальчик взял салфетку и вытер рот, а затем прервал всеобщее устремление взглядов к барону и спросил:

– Но па, ты сам убил лошадь. А ма пришла домой одна.

Если бы они сидели ближе друг к другу, Валь легонько толкнула бы его ноги коленом, давая понять, что ему лучше не препираться с отцом. Но поздно что-либо исправлять. Глен страдальчески улыбнулся. Что ещё ожидать от ребёнка, который дни напролёт проводит с матерью, пока глава семьи горбатится на работе и не может передать ему свою точку зрения?

– Наша жизнь складывается из кирпичиков, как эта башня, – Глен тоже отложил свои столовые приборы и нарисовал в воздухе прямоугольник с помощью указательных и больших пальцев. Сепхинор смотрел на него без интереса, но взгляд не отводил. – Твои мысли, решения, намерения из прошлого создают твоё настоящее. Если в глубине души ты чего-то очень хочешь, например, выставить на посмешище своего мужа, рано или поздно мироздание ответит тебе положительно. Но будешь ли ты рад?

Сепхинор покосился на Вальпургу, а та не отрывала глаз от тарелки. Она никогда не позволяла себе говорить плохо о Глене, что при сыне, что при торговцах на рынке. Но Моррва считали иначе. Им, похоже, казалось, что весь мир настроен против них ни за что. Что даже в этой старинной башне, где при входе есть ворот, которым можно опустить решётку перед дверью, как при осаде, слишком много современных удобств. Например, диван, обитый гобеленом. Печь на кухне и дорогие изразцовые камины аж на двух этажах. Шпалеры и ковры из шерсти и шёлка, на которых были вручную расшиты змеи, волны и батальные сцены. Резные перила из красного дерева и, да покарают нас Боги, витражные окна на лестницах и при входе. Будь их воля, весь мир должен был бы жить в избе из грубого сруба, жечь костёр прямо на земляном полу и отдать каждую серёжку с жемчужиной бедным. Ну, то есть им, Моррва. Их собственный дом по соседству хоть и не отличался роскошью, однако ж был далёк от аскетизма.

Вот только это богатство здесь осталось с тех пор, как тут жили герцог и герцогиня. И мама, леди Сепхинорис, сама вышивала красоту на шторах и гобеленах. А папа когда-то решил разбитые ураганом окна заменить на витражи с вербами, птичками и облаками. Он был не только на все руки мастер, но и прекрасно знал законы Змеиного Зуба. И нигде в них не было написано, что нельзя обустроить своё жильё так, как тебе нравится.

Хотя когда говорил Глен, всё убранство будто бы тускнело, становилось замученным его вечным недовольством.

– Иногда можно специально привлечь плохую ситуацию. Проявить обидчивость, вздёрнуть нос и изобразить оскорблённую гордость, что тебя не подобрали вовремя, и из-за этого произойдёт нечто подобное. А потом думать, что поставила пьяницу на место, не пуская его, раненого, даже на пару слов в свою спальню.

«Скоро это закончится», – мысленно пообещала Валь то ли себе, то ли сыну. Но, понимая, что теперь Дала и Герман глядят на неё, утратила надежду отмолчаться. И сказала негромко, но отчётливо:

– Лорд Венкиль Одо, когда осматривал меня в последний раз, сказал, что прежний запрет делить спальню остаётся в силе. Три года.

– Разве уже не прошло? – поднял тонкую бровь Глен. Валь понадеялась, что ненависть, вспыхнувшая в ней, не излилась через глаза. Ещё бы, он ли недели напролёт был прикован болью и кровью к кровати! Ему ли помнить, когда это было! Он же всего лишь муж, не требуйте от него многого!

– Нет, дорогой, ещё не прошло.

– Для мужчины это очень непросто, – тоном знатока сообщил Герман. – Иные вообще не соблюдают подобных запретов. Надо хоть в других радостях жизни себе не отказывать, а то совсем уработаешься.

– Да что я, – нарочито смиренно поднял глаза к потолку Глен. – Для меня важнее всего, чтобы Валь скорее выздоровела. Я обычно об этом не говорю, но в такие ночи, как эта, лежать и смотреть на её пустующую подушку невыносимо. Так хочется снова видеть, как ты сопишь рядом.

«Конечно, бедный Глен спит один, пока неприступная жена плетёт злодейские планы в одиночестве с оправданием от врача», – думала Валь. Ярость кипела в ней, как будто её удивляло, что любая фраза от мужа – даже, вроде бы, сентиментальная – говорит лишь о том, как сильно он любит самого себя. Глен теперь сидел во главе стола, на месте отца. Прямо за его плечами огоньки плясали на свечах, зажжённых на каминной полке. И освещали портрет самого Вальтера, что был сделан в полный рост много лет назад. Оттуда герцог смотрел на всю гостиную суровым взглядом змеиных глаз.

Глядя на него, Валь чувствовала прилив спокойствия и сил. Он учил её, что с семьёй никогда не бывает просто, но ценнее неё ничего нет на свете. Он говорил, что когда-нибудь она выйдет замуж, и, несомненно, упрямый нрав будет иногда мешать ей стать хорошей женой. Но он уверен, что она не предаст заветов Видиров, и ему не придётся за неё краснеть.

А ведь мама говорила, что идеальных мужей не существует. Что даже с Вальтером иногда было непросто. Хотелось бы узнать, в чём именно! С Гленом его было так или иначе не сравнить.

– Кстати, этот портрет, – Глен попытался продолжить в заданном миролюбивом тоне. – Может быть, нам заказать нас втроём, а, Валь? А этот отправится в галерею. У меня есть один знакомый художник, очень талантливый парень, по-дружески сделает недорого.

«Именно потому, что он тебя знает, возьмёт в два раза больше. А если он услышит, что мы опять доживаем месяц в долг, то и вовсе откажется», – подумала Валь и закончила со своей кашей. Наконец-то все выговорились, и она могла тоже сказать то, что хотела. Поэтому она доброжелательно заулыбалась:

– Твоя идея радует мою душу, но мы должны немного подумать о насущном перед этим. Я была неправа, что пыталась в одиночку продолжать дело отца. Мне следовало сразу поддержать вашу работу, и теперь я хочу исправиться. Я собираюсь продать лодки и снасти, что остались, и перенести все средства в кладбище. Равно как и свои две руки.

Последняя фраза далась ей нелегко. Она уже предвкушала, как ей будет хотеться выть, пока она будет отмывать мертвецов на пару с леди Далой. Но взгляд лорда Вальтера убеждал её, что она сможет. В семье нельзя бесконечно скандалить и демонстрировать свою отчуждённость. Увидев, как она старается, Моррва изменят к ней отношение.

– Я всячески поддерживаю, – добродушно ответил Глен и посмотрел на неё с выражением симпатии в сощуренных жёлтых глазах.

– Мы тоже, – свысока изрекла Дала. Она неизменно считала, что Валь и так засиделась без каждодневной работы и без маленьких детей. – Это решение достойно того, как тебя называют. В конце концов, тебе повезло легко перенести свои роды, чтобы так долго себя жалеть. У Луазов недавно умерла леди Тая, хотя ей было шестнадцать, когда подошёл её срок. Ну а про нашу Касси и говорить не буду. Словом, теперь и твоя тененска хотя бы будет оправдана, чтобы следить за домом. Хотя я бы на твоём месте наняла островитянку, и мы бы напополам с тобой платили ей жалованье, если б она и в нашем доме прибиралась иногда.

«Она бы напополам согнулась, когда б увидела вашу халупу», – очень невежливо подумала Валь и улыбнулась ещё шире, чтобы трапеза закончилась на приятной ноте. Завтрак всегда должен быть хорошим началом дня. Так учила мама.

После она нарядила Сепхинора в охровый камзол и чёрный плащик, а сама надела агатово-серое платье из чистого хлопка с рукавами достающими лишь колен, чтобы не упариться, когда к полудню станет теплее. И отправилась в компании маленького дворянина вдоль кладбища Моррва к дороге, туда, где был почтовый ящик. Там они дождались почтовый экипаж и с ним поехали в Брендам.

– Что же за дела у такого малыша в брендамском порту, а? – весело спрашивал почтальон, давний знакомый из младшей ветви рода Луазов – баннерет Димти Олуаз. На его сюртуке герб Луазов, синий змей и цветок, занимал лишь половину, а вторая половина пестрила горностаевым узором.

– Я сопровождаю леди-мать, потому что леди не ездят без сопровождения, – важно отвечал ему Сепхинор. Валь улыбалась ему, а он – ей. Солнца сегодня было немного, но почему-то оно было куда теплее, чем вчера.

Скрипели колёса, болтался на краю коляски фонарик. Они сидели сзади, свесив ноги, и каменистая дорога убегала из-под сапог Сепхинора и антрацитовых мюлей, легкомысленно надетых Вальпургой. Она постоянно задирала мыски, чтобы туфельки без пяток не остались в дорожной пыли. Поворот на Девичью башню исчезал в пучинах вереска. Сиреневые заросли цвели, румянясь под скупыми лучами, и от каждого вздоха ветра вздрагивали, будто водная гладь.

Не было больше такого места в мире. Остров, на котором знали все оттенки жёлтого для описания глаз, все оттенки синего – для описания моря, все оттенки зелёного – для описания природы. Малахитовые сосны, сизый мох, зелёные до черноты ели, тёмно-нефритовые падубы. Трава, местами так похожая на зелёные волны, и волны, похожие на серебристые листья лохов. Змеиный Зуб был прекрасен, но нужно было немало постараться, чтобы быть достойным его.

Настроение у неё улучшилось само по себе, и она с нежностью слушала, как Сепхинор читает вслух.

– «Легарн вышел из кабинета, утирая окровавленные руки носовым платком. Он закрыл дверь на ключ, а сам ключ, прежде чем уйти, повесил на гвоздь в коридоре. На улице»… Ма, а почему он не забрал ключ с собой-то? Так труп быстрее откроют и начнут искать следы.

– Но он же пытался выдать это за самоубийство, – пояснила Валь.

– Но… – Сепхинор нахмурил лоб, а затем его глаза цвета спелой груши просияли. – А! Он хотел, чтобы стража думала, что Эоганн закрылся внутри.

– Именно, – проурчала Валь и взъерошила его волосы. Конечно, свекровь была против, чтобы Сепхинор читал «Смертные грехи Легарна», но её собственная мама тоже всегда возражала. А ей это нравилось больше сказок про спасённых от морских змеев принцесс. И если отец садился у камина не с газетой, а с каким-нибудь таким детективом в бархатной обложке, Валь была тут как тут.

В брендамском банке змеиного дворянства Валь и Сепхинор встретились с лордом Татлифом Финнгером, который управлял казной Видиров. Он получал своё жалованье от Беласка, но, поскольку рыбацкое дело Видиров открывал ещё герцог Вальтер, Татлиф также следил за счетом Вальпурги и платил за неё отчисления в казну. Иначе, конечно, ей пришлось бы заниматься множеством банковских дел самостоятельно. А этого она не умела.

– Значит, вы хотите, чтобы я нашел покупателя на ваши снасти и ваши лодки, – понимающе кивнул Татлиф. Валь вытащила из ридикюля листок, на котором отцовским почерком был расписан весь набор инструментов и лодок, и показала управляющему.

– Как вы думаете, сколько будет стоить? – спросила она аккуратно.

Пока они разговаривали за ширмой в углу для важных клиентов, Сепхинор не пожелал сидеть вместе с ними и шатался туда-сюда. Он во все глаза глядел на тяжеленную люстру, которая отражалась в начищенном мраморе пола, как в зеркале. Неприкрытая роскошь столь достойного заведения отдавала континентальным безвкусием, не характерным для островитян.

– Этого я вам пока не скажу, мисс Моррва, но иров на пятьсот вы можете рассчитывать.

Когда они вышли на людную центровую улицу, оба были озадачены – каждый по-своему.

– Что они там такое мастерят, что они такие богатые? Короны с бриллиантами? – спросил Сепхинор, взяв мать за руку. Она, между тем, хотела заглянуть в травяную лавку своей знакомой. Поэтому повела его за собой по багряной брусчатке ниже по набережной, чуть в сторону центра.

– Ничего, – пожала плечами Валь. – Они дают в долг так, что ты должен заплатить им чуть больше, чем взял. Хранят твои сбережения в безопасности за определенную сумму. Ещё они служат поручителями при сделках и берут за это процент. Чуть где какое подписание документов – они тут как тут с нотариальной печатью, и она тоже стоит денег.

– Мда. Ну, па-то хотя бы гроб сколотить может, он и змеятник недавно починил.

– Да, твой папа умелый плотник, – кивнула Валь. – А дед Герман – каменщик. Они честные труженики.

– Выходит, лучше б им иметь нотариальную печать, – меланхолично заключил маленький лорд.

В лавке Сизы, немолодой рендритской жрицы, Валь всегда брала столовые специи, басму и усьму, сборы трав от головной боли и от кровотечений, для успокоения нервов и для хорошего сна. В этот раз на полках у неё было почти пусто. Она охотно насчитала баронессе трав, бутонов и листьев для настоек и чая, но когда дело дошло до басмы, дала ей лишь небольшую склянку порошка.

– Это всё, что у меня нашлось, – вздохнула Сиза. Распущенные, как у всех рендриток, её волосы были неопрятны и спутаны. – Я помню, что тебе надо отложить, как только будет поставка, но теперь жди этих кораблей с юга. Все боятся выходить в море.

– Да будь оно неладно, – всплеснула руками Валь. Она сложила к бумагам свои покупки, и они с Сепхинором прогулялись до булочной. Потом засели на набережной, глядя, как блестят волны, и ели пирожки с моченой брусникой.

Труппа бродячих музыкантов играла рядом с фонтаном в виде двух сплетённых кобр. Звучали задорная лютня, бойкая скрипка и, конечно же, неизменно виртуозные островные флейты – вистлы и свирели. Артисты не стеснялись исполнять по кругу одни и те же танцевальные мелодии, но потом вдруг перешли в минор. Прислушавшись к музыке, Валь тихонько промычала себе под нос:

– Зов не погаснет, зов не утихнет.

Подчиняйся ему, отдавайся ему.

Остров воззвал, на страх твой, на гибель.

– Это пение Дола? – догадался Сепихнор.

Валь кивнула. Загадочный и монотонный напев нравился ей в детстве. Но потом стал символом разлуки.

– Ма, – Сепхинор перестал болтать ногами и коснулся её рукава. А затем проникновенно взглянул ей в глаза. Его лицо, уже такое породное, видирское, даже в столь юном возрасте казалось лишённым детской наивности. – Почему лорда Вальтера считают мёртвым, если он просто ушёл в Дол?

Со времён последней встречи с отцом любое упоминание о нём обычно ввергало Вальпургу в тоску. Но теперь ей было наконец спокойно, будто бы она примирилась с мыслью о том, что его нет. И хотела, чтобы Сепхинор на её примере с достоинством принимал факт смерти. Она с готовностью объяснила:

– Дол Иллюзий – это как бы… врата в иной мир для самых избранных детей Великого Аспида. Таких, как твой дедушка. Ещё при жизни он был из тех немногих, кто прошёл пятое испытание ядами, которые теперь уже и не проводят даже. При его правлении остров отвечал нам взаимной любовью, и почти никого не хоронили от змеиных укусов. А потом Змеиный Зуб позвал его. Он стал беспокойным, забрал нас с мамой из замка в Девичью башню и передал дела брату, а сам много занимался змеятником. Пока однажды утром, на самом рассвете, когда я сидела в гостиной, читала и делала вид, что просто рано встала, а не просидела там всю ночь, он спустился из спальни, одетый в походное. Поцеловал меня и ушёл, и его Кобран уполз за ним. Так я оказалась последней из нас, кто его видел. А рендриты из Дола потом дали нам знать, что он упокоился там, в никогда не остывающей земле Дола, принятый Аспидом с улыбкой на устах. Но не бойся, малыш; умирать всем приходится, просто мы стараемся об этом не думать. Жизнь в том и заключается, чтобы забывать о смерти. А такими, каким был его светлость Вальтер, рождаются очень немногие, и они будто бы не чувствуют разницы между нашим миром и иным. Не боятся. Поэтому они особенные. Рендр никогда не будет требовать от тебя прийти к нему и умереть, он взывает лишь к тем, кто к этому действительно готов и хочет этого.

– И такие, как живущие там рендриты, предсказывают будущее?

– Ну… – Валь неловко улыбнулась. – Не все. То есть…

– Ну, то есть местные жрецы ближе всех к Рендру. И к Привратнику Дола. И поэтому они предвидят по-настоящему, а не как па. Верно?

Баронесса едва сдержала смешок. Кто-то говорил ей, что Сепхинор уж слишком умён для мальчишки его лет, и она всегда была такого же мнения. Ей было с ним интереснее, чем с мужем, едва ли не с самого его рождения.

– Да, но они и сказать об этом не могут. Из Дола нет обратного пути. То есть они не имеют права передавать мирянам то, что открыл им Рендр, они как бы уже перешагнули черту. Но вообще-то, милый, у твоего отца тоже есть к этому некоторый талант. Это называется «развитая интуиция». И моя кормилица, Софи, тоже очень любила раскладывать карты, читать звёзды и линии на руках. Не помню, правда, хорошо ли ей удавалось.

– Ну, сказать «завтра у тебя что-то плохое может случиться, а равновероятно может и хорошее», я тоже могу, – усмехнулся Сепхинор. Валь покачала головой и заявила:

– Я тебя такому не учила, лорд Моррва. Надо уважать старших, а более всех – собственный род.

– Так я сам сделал выводы, – рассудил юный дворянин. – А скажи. Почему в Дол не может войти, например, войско чужеземцев, которые ничего о нём не знают?

Валь громко хмыкнула и подняла глаза к небу.

– А-а, их зажрут змеи, – догадался Сепхинор. – Там, наверное, полно змей?

– Да конечно! Там никогда не бывает снега, холмы усеяны россыпью диковинных цветов, и весь воздух поёт гимны Богу-Зверю. Чужак там подавится даже своим вдохом. И Схолий быстренько подберёт его косточки. Ты же помнишь всех богов, милый?

– Да-да. Бог-Человек Иан, Бог-Зверь Рендр, Бог-Смерть Схолий. Иан просто человек, Рендр – аспид, Схолий – козёл.

– Не козёл, а… – Валь задумалась, и Сепхинор перебил:

– Дух в чёрной сутане с головой козла.

– Да, так будет точнее.

Сепхинор почесал свой нос и сощурился от бликов солнца на воде. И мечтательно молвил:

– Посмотреть бы, как там, хоть одним глазком. Что за дивные цветы там, что за горячие ключи бьют из-под земли.

– Всегда можно посмотреть на картинах, – ответила Валь. – У нас ничем не хуже. Когда распускаются красные маки и шоколадные ромашки, растущие на склонах приморья. Или когда зацветает вереск. Когда на нашем падубе за окном высыпают красные плоды, а на городских клумбах – белые снежноцветы. Может, именно этой простоты и тихой прелести обычной природы и не хватает там, где всё наполнено яркостью чудес.

Как всегда, когда мальчик не был до конца с ней согласен, он предпочёл взять паузу и подумать об этом. А она в очередной раз восхитилась им, таким чутким и вдумчивым маленьким человеком. Иногда ей тоже приходили в голову самые странные мысли, иногда виделись дурные, жуткие сны в ночь на первое мая – ночь, когда она родилась. Родиться в Вальпургиеву ночь считалось тяжким бременем. Такая дата появления на свет навсегда накладывала отпечаток на жизнь человека, пророча ему бесчестие, грехопадение, чернокнижничество и безумие. Невзирая на благороднейшее происхождение. И должны её были назвать Генриеттой, в честь царственной родственницы, а назвали в итоге Вальпургой – в честь ужасной рендритки прошлого, что каждый год по весне выводит в леса и предгорья Змеиного Зуба всю нечисть, всех самых ядовитых змей и всех самых развратных суккубов, и устраивает с ними там пляску в свете алых, сизых и пурпурных огней. Чтобы её собственное имя всегда напоминало ей, какая судьба ей уготована, если она забудется.

И всю свою жизнь Валь упорно отдалялась как можно дальше от гнусного предназначения. Она никогда не позволяла себе ни лишнего пирожного, ни лишней праздной мысли, ни лишней минуты безделья. Труднее всего ей давалось не думать плохо о других. То и дело нет-нет да и мелькнёт что-нибудь грубое в адрес мужа, его семейства, его дружков или просто грубиянов на рынке. Но разум её никогда не переставал трудиться над собой; она взращивала в себе истинную змеиную дворянку. И даже если уже нет отца, и мать далеко, и кругом всё кажется непривычным, слишком новым, – в душе её с детства надёжно установлены постулаты праведной жизни.


Этот разговор заставил Валь припомнить, что она давно не навещала мемориал в память отца. Он тоже был обустроен на кладбище Моррва. Невзирая на рост Люпинового кладбища к юго-западу от Брендама, где принимали на захоронение всех, кладбище Моррва было предназначено только для островитян, и оттого сохранение репутации приносило как убытки, так и несомненные преимущества.

В известной мере кладбище Моррва демонстрировало равенство всех живущих пред лицом Схолия, потому что нынче скромные могилки змеиного дворянства не так уж сильно отличались от последних пристанищ островных возниц, пивоваров, рабочих, гвардейцев. И святилище Схолия, организованное под небом в глубине кладбища, было несравнимо с погребальными храмами на большой земле. Но Валь знала, что любой сородич предпочтёт это мрачное капище тененским сооружениям.

Дом Моррва ютился сбоку от прощального зала и морга при входе на кладбище, там же, где и их мастерская. День спустя своей сделки с лодками Валь впервые должна была приступить там к «настоящей» работе руками наравне с мужем и его родителями.

Она начинала свой день, как положено было змеиной леди, в пять часов утра. Полчаса на утренний туалет и ещё полчаса на утренние молитвы сменялись утренним обходом комнат и змеятника. Минут за двадцать до семи она шла будить Сепхинора, одевала его и причёсывала. И ровно в семь они дружно садились завтракать. Если бы не было Эми, Валь едва бы успевала втиснуть туда варку утренней каши; а если б даже и успевала, ей было бы жаль смотреть на то, как домочадцы пытаются со слезами на глазах прожевать её стряпню.

После этого Глен отправлялся на работу, Валь – на кухню, и ещё час она вместе с Эми занималась приготовлением еды на обед и на ужин. А потом ловила бегающего по башенному холму Сепхинора и сажала его за парту. Один день она учила его грамматике, второй – арифметике, третий – змеиным наукам о породах, ядах и музыке, четвёртый – истории, пятый – геральдике острова и этикету, шестой – литературе. А на седьмой они вместо теории занимались практикой, Валь приводила его в змеятник, и Сепхинор играл полозам уже совсем не простые мелодии на особой флейте. Они занимались до полудня, и потом Сепхинор мог ещё час бездельничать, а Валь в очередной раз должна была посетить кухню и заменить Эми, если в башне требовалось прибраться.

На обед Глен возвращался, и ещё час после него он обычно проводил в башне, в основном – болтая без умолку, реже – просто листая островные газеты. Вторая половина дня не имела чётких задач и могла быть посвящена визитам вежливости, домашнему благоустройству, послеобеденному сну или, что чаще всего, шитью. Сепхинор проводил эти часы в её компании, если не спал; он мог читать ей вслух или бубнить таблицу умножения. Валь постоянно чинила одежду своего семейства, в том числе гленовых родителей, и изредка ей удавалось начать что-то новое. Плащ для мамы, который она скроила в прошлом году, так и продолжал лежать с незавершённой вышивкой. Сохранялась призрачная надежда закончить его до её дня рождения в середине зимы, чтобы послать ей в Эдорту, но теперь…

Теперь всё послеобеденное время она была обязана посвятить работе с Моррва. Так что Сепхинор был оставлен наедине с книжкой, опечаленный разлукой, а Валь ушла в морг под руку с Гленом.

Словами не передать, с каким удовольствием семейство Моррва демонстрировало свои бессчётные умения и познания. Тут не стой, здесь угол смерти. За доски берись только в перчатках, а за черепа – только без перчаток. Саваны складывай не слева направо, а справа налево. На мертвеца смотри, а то не научишься, но не засматривайся, он же мужчина. Розмарина в раствор для обмывания клади побольше, чтобы был запах, но поменьше, чтобы не переводить. Чаю Герману принеси, но не заходи к нему, чтоб не отвлекался от резьбы.

Бегая между моргом, где орудовала леди Дала, мастерской лорда Германа и улицей, где Глен чинил скрипящий катафалк, Валь уже к шестому часу вечера почувствовала, что скоро упадёт на стол вместо покойника. Не столько потому, что работа была тяжёлой, сколько потому, что никому не могла угодить.

Кроме, разве что, Глена.

– Пошли, прогуляемся, – предложил он бодро, когда она вышла в очередной раз глотнуть воздуха. В горле скрипела мелкая пыль от опилок. А барону хоть бы что, он отдыхал пару минут уже который раз за эти полчаса. Его глубоко посаженные глаза солидарно с довольной ухмылкой тонких губ выражали удовлетворение тем, что он теперь не самый младший работник кладбища.

Прогулка – как раз то, чего Валь хотела. Она с удовольствием взяла его за локоть и положила голову ему на плечо, а он повёл её вглубь кладбища. Меж зелёных пригорков вилась подсохшая за тёплые дни дорожка. Вереск розовел, будто цветная дымка, отделяя своими зарослями разные части кладбища. В северо-восточной части, где он перемежался с рыжиной земляничного дерева, располагались самые знакомые Вальпурге места: последние пристанища родных и друзей. А сразу за ними земля шла выше и выше, вся охваченная сиреневой фатой вереска, и затем начинались скалы, за которыми следовал долгий обрыв вниз, к морю. Это кладбище и Девичья башня когда-то были северным рубежом брендамских предместий. Отсюда можно было видеть и городские стены, и засеянные поля к востоку от Летних врат. Башня перестала быть маяком, но на самом её верху до сих пор располагалась ниша для сигнального костра. А теперь разве что Глен пользовался ей, чтобы посмотреть на звёзды.

Жизнь схлынула с северной высоты над Брендамом лет тридцать назад, чтобы перебраться ближе к рыбацкому порту у посёлка Купальни и дальше, в городок Эдорта, где сейчас жила со своими родственниками леди Сепхинорис. Теперь во всей округе было по-кладбищенски тихо, зато расширяйся – не хочу, как говорится. Настоящий простор для могильного дела.

На ходу Глен сорвал веточку вереска и положил на могилу своего старшего брата Сюира. Тот умер то ли от отравления пищей, то ли от укуса неизвестной змеи. Сложнообъяснимые смерти на острове всегда объясняли укусами змей, слишком уж просто было по неосторожности стать их жертвой. Здесь также могла лежать и сестра Глена, леди Касси, но её судьба настигла её в Купальнях замужем за тамошним судовладельцем немногим после рождения ребёнка; там она и осталась.

Соседняя могилка выглядела ещё более скупо. На деревянной табличке выжженная надпись гласила «леди Мина Оллана Моррва, 1614 – 1630». Покосившись на невозмутимое лицо Глена, Валь тоже сорвала ветку вереска и воткнула её рядом с табличкой.

– Олланы всё же чаще просят похоронить себя в Эдорте, – заметила она. – Наверное, она очень любила тебя, раз хотела остаться здесь.

– Наверное, – скупо ответил Глен. Его первая жена умерла во время последней эпидемии брюшного тифа. Но в его глазах цвета старого лёна застыли не воспоминания, а просто какие-то мысли.

Валь покосилась на него, будто чувствовала, что он, невзирая на лаконичный ответ, хочет что-то сказать. И не зря – Глен поделился:

– Я женился на ней, когда мне самому было семнадцать. Вдохновился твоим отцом, который разорвал помолвку леди Сепхинорис и сражался на турнире в её честь. Эта история заводила всех мальчишек вроде меня, и мы все хотели такими быть. Но потом, когда я завоевал леди Мину, выяснилось, что я ей ничем не подхожу. Я тогда был жестковат, но и она любила со мной поругаться. Странное было время.

– Все говорят, что случай моих родителей был исключительным. Даже мама утверждала, что её научили, что любовь приходит в браке. А не до него. Сама по себе любовь без опоры клятв, обязательств и благословения семей исчезает быстро, как разлитая вода в жаркий день.

Глен тронул её плечо и улыбнулся уважительно, но как-то тоскливо.

– Мне бы не хватило выдержки прожить всю жизнь, ни разу не потеряв голову, – признался он. – Тебя-то я тоже полюбил безо всяких условностей. Всё-таки ими не заменить искренний порыв. Твои прекрасные черты, твои бумсланговые глазки, твои изогнутые брови и овальные губы… Ты само совершенство.

Валь понимающе улыбнулась в ответ, но мысленно спросила: «И мой титул, отцовская башня, приданое и имя семьи совсем никак не поспособствовали сватовству, не так ли?». Она не знала, говорят ли они об одном и том же чувстве, но, конечно, отозвалась:

– И я тебя люблю, дорогой.

«Наверное, иногда люблю. Хотя бы время от времени точно. По крайней мере, должна».

Из недавних захоронений мемориал лорду Вальтеру был единственным выточенным из камня. И то он казался сравнительно небольшим, как половик. Валь положила к нему веточку земляничного дерева и задумалась, осматриваясь.

– Я помню, что, когда мама хотела сделать для него надгробие из габбро, нам пришлось выложить кругленькую сумму в гранитной шахте далеко отсюда, где-то в Лубне, и потом ещё ждать целую вечность. Я так понимаю, большинство семей просто не имеют запала этим заниматься.

– Да, с тех пор как затопило шахту в Купальне, мы из камня ничего не делаем, – подтвердил Глен. – И это было при отце моего деда, если я не ошибаюсь.

– А у Люпинового кладбища рядом мраморная разработка…

– Она тененская. Ни один островитянин в их псарне ничего покупать не станет.

– Но как-то странно, выходит, всё кладбище становится деревянным за тем редким случаем, когда кто-то всё же будет заказывать надгробие из Лубни. И даже цветов у нас тут не растёт.

– А что ещё надо, кроме вереска?

– Хотя бы орхидеи. Я помню, они иногда цвели где-то за курятником сами по себе. Если их посадить недалеко от мастерской, можно будет предлагать их тем, кто приходит навестить могилы.

– За парочку иров, – догадался Глен. И потёр свой острый подбородок. – Да, дельная мысль.

«И бесполезная на заре осени», – подумала Валь. Больше всего её стал беспокоить вопрос гранита. Ввечеру, когда Глен сидел и поучал Сепхинора, как надо носить жабо, она отмокала в ванной комнате, в купели, и пыталась распарить гудящие мышцы. Но плотнее всего она взялась думать, можно ли деньгами, вырученными с продажи лодок, как-то вернуть камень на кладбища Моррва. Новую шахту, конечно, не откроешь, но…

Ещё несколько вечеров кряду она изучала книгу островного дворянства и искала своих знакомых среди тех, кто мог состоять в родстве с Винсами, хозяевами Лубни. И наконец отыскала: жена младшего из сыновей Хернсьюгов как раз была из Винсов.

– И ладно младший выбрал себе достойную женщину, – доверительно рассказывала ей пожилая леди Люне Финнгер Хернсьюг, – а то ведь старший захаживает к полукровке, из этих, как их… Моллинзов, которые руководят постройкой богомерзкого этого кабаре. Так захаживает, что слухи уже прожужжали все мои бедные уши, и будто бы у них там даже есть выродок; об этом я вообще думать не хочу, но разве Барнабас хоть что-нибудь толковое скажет своей бедной маме! Он только огрызается…

Сей визит вежливости Валь нанесла её семье спустя неделю после того, как навела справки. Руки её всё ещё гудели от таскания досок и работы с пилой, но она прятала их потёртость под кружевными перчатками цвета конской кости. Сепхинор возился в детской с Хельгой, дочерью младшего сына Хернсьюгов. А они с умудрённой годами леди Люне пили васильковый чай и вели степенную светскую беседу в её будуаре в брендамском особняке Хернсьюгов. Эта старушка совсем не походила на кислую леди Далу; спокойная и рассудительная, она ещё могла похвастаться длинными змеистыми косами, не седеющими, как у всех островитян, и открытостью нрава. В её компании Валь было легко и приятно.

– Хотя для всякого благородного змея сейчас непростые времена. У Винсов, хоть я и надеялась на их каменоломню, всё равно едва-едва сводятся концы с концами. Может они даже не будут устраивать большой приём на Долгую Ночь…

«Давно ли у нас праздник Долгой Ночи превышал масштаб семейного чаепития», – тоскливо подумала Валь. Здесь какая-либо ограниченность в средствах не ощущалась совершенно: тяжёлые парчовые шторы отсвечивали золотым орнаментом, как новенькие. Повсюду блестели начищенные канделябры, а зеркало высотой в человеческий рост поражало воображение. Но она не считала правильным считать чужое добро и учтиво поинтересовалась:

– Однако каменоломня в Лубне ещё работает?

– Конечно, конечно, – закивала леди Люне. – Но доходов она приносит совсем не так много, как расходов, если я, конечно, правильно поняла, что имеет в виду мой мальчик, – и она кокетливо обмахнулась веером. Будто делала вид, что к старости до сих пор ничего не понимала в мужских делах.

Валь тоже похлопала ресницами и невзначай оборонила:

– Мой муж, сэр Моррва, как раз искал гранит по сходной цене, если я правильно помню. Около дюжины плит, не меньше.

– Так это как раз то, что нужно! Чтобы рабочие не простаивали, – встрепенулась леди Люне. Но затем снова подняла глаза к потолку, будто ушла в мечты, хотя на самом деле явно уже раздумывала о том, что услышала.

Теперь главное было, чтобы всё сошлось.

На обратном пути их подвозил тот же слуга Хернсьюгов, лакей Бен, что уже помог Валь тогда, когда её нужно было подбросить из Брендама ясным вечером. Сепхинор всю дорогу сидел в экипаже вдохновлённый, но серьёзный, а потом решительно спросил:

– А когда я вырасту, я могу жениться на Хельге?

– Конечно, можешь, мой хороший. Но не спеши ей ничего обещать: когда ветер дует с моря, всё меняется, – улыбнулась ему Валь. Ей так хотелось сомкнуть веки и провалиться в сон! Однако день был ещё не закончен.

Они приехали поздно, поэтому пришлось украдкой проситься в окованную змеями сизую башенную дверь. Им открыла Эми. Ужинали они тушёным зайцем с кабачками сами по себе, без Глена. Потом Валь уложила Сепхинора под одеяло, и, закрыв за собой дверь детской, воинственно направилась в супружескую спальню, где барон нынче обитал один. Перед самым порогом Валь сделала вдох, напустила на себя благодушный вид и поскреблась.

– Это я, дорогой.

– Валь? Вы вернулись наконец? – отозвался Глен изнутри, и она заглянула к нему. Невзирая на её попытки почаще у него прибираться, в комнате всё равно чувствовался налёт холостяцкого бардака. Снятый сапог подпирал загнувшийся ковёр, а на полу прыгали вырвавшиеся на волю кормовые сверчки. Увидев их, Валь подавила очередной стон. Это Глен пытался кормить своего бушмейстера Ловчего, здоровенную гадюку толщиной с запястье леди и бойким узором из чёрных ромбов на ржавого цвета шкуре. Ловчий однажды из вежливости попробовал сверчков, и теперь барон безуспешно хотел провернуть этот трюк снова, чтобы не тратить цыплят. Полутораметровый змей висел у него на шее и плечах, терпеливо воротя нос куда-то в сторону темнеющего вечернего неба за окном. Ловчий всегда был джентльменом.

– Мы засиделись у леди Хернсьюг, – признала Валь и прошла внутрь. Затем присела на корточки и умелым движением поймала сперва одно беглое насекомое, затем – второе, и после их обоих отправила за окно. Этим она занималась едва ли не каждое утро в змеятнике на первом этаже. Поймав её укоризненный взгляд, Глен вздохнул и оставшегося сверчка тоже запустил в свободный полёт.

– Я подумал – ну, вдруг получится, – пожал он плечами и перевесил Ловчего на опору балдахина. Тот медленными кольцами принялся подниматься под потолок, на своё излюбленное лежбище.

– Ну, попытка – не пытка, но лучше делать это не в спальне, – Валь попыталась прозвучать не назидательно, а так, непритязательно. Окинув глазами вересковый холм, который отсюда было видно, как на ладони, она задержалась на огнях Брендама. До него было полчаса в седле или в экипаже, а отсюда казалось, что он буквально в двух шагах.

– А что лучше делать в спальне? – поинтересовался Глен. Шорох его босых ног приблизился, и Валь обернулась к нему. Затем положила руки ему на плечи и перешла к вороту, который принялась расстёгивать.

– Я решила, что давно не укладывала и тебя спать тоже.

– О, как это чутко с твоей стороны, – ухмыльнулся барон. Он явно не был принципиален до такой степени, чтобы отвергать нежности, и поэтому прикрыл свои латунные глаза. А Валь принялась привычно помогать ему раздеться: сняла сперва камзол, затем распахнула рубашку. И, делая вид, что не замечает его томный взор, щебетала ему о том, как прошёл её день.

– …оказывается, союз Хернсьюгов и Винсов переживает не лучшие времена, – выразительно вещала она, пока возилась с его ремнём. – Они не говорят об этом открыто, но на гранит не хватает спроса. Их младший сын, тоже твой друг, кажется, – сэр Зонен? – он хочет пристроить целую партию по оптовой цене. Я вот думаю, не поддержать ли нам Хернсьюгов, ведь с гранитом как раз можно что-то придумать?

Глен перестал ловить её взгляд и уставился прямо перед собой.

– Гранит, дай-ка подумать… Может, у них и габбро есть? Мы же могли бы заготовить из них надгробия и предложить другим семьям обновить деревянные таблички!

Валь правдоподобно округлила глаза и удивилась:

– Но Глен… ты думаешь, это сработает?

– А что бы и нет? – барон упёр руки в бока. – Сколько тебе обещали за лодки, удочки, сети и всё это барахло?

– Три сотни иров, если продать сейчас. Потом, говорят, цены могут вырасти, но… – и она внимательно посмотрела на мужа, а тот ожидаемо озвучил единственно верное решение:

– Но потом такого шанса может и не подвернуться! Вложимся сейчас, зато выиграем в перспективе, и товарищам протянем руку помощи.

Он так воодушевился этим замыслом, что, поцеловав его напоследок, Валь беспрепятственно покинула его покои. Она поднялась на второй этаж, в свою спальню.

«С семьёй может быть трудно, но нет ничего дороже неё», – учили родители.

Блаженное ослабление корсета, запах затушенных свеч. Распрямление закрученных хитрым узором локонов. Синий свет ночного неба на полу. Исступлённый шёпот молитв на сон грядущий. Шелест летучих змей и листьев падуба за окном. Одиннадцатый час на циферблате. Всё по расписанию. И пока по плану.

3. Собаки в высшем обществе

Под звук гипнотической мелодии двухпятнистый полоз медленно изгибал шею то в одну, то в другую сторону. Он неотрывно глядел на играющего для него Сепхинора. Его желто-бурые кольца покоились на дне корзинки. Валь сидела рядом, одетая в палевое домашнее платье, и внимательно наблюдала.

Конечно, это не был настоящий танец кобры или мамбы. Полозы вообще всегда неохотно шли навстречу флейте заклинателя. Их интересовали еда и тёплый угол у отопительного котла, и ораторы змеиного дворянства часто сравнивали их со средней прослойкой населения острова. «Что нам ваши ритуалы?» – будто вопрошала самка полоза и слегка склоняла дугу своей шеи. Между собой Моррва звали её Щепкой. – «Вы бы лучше принесли цыплят или перепелиных яиц».

Но Сепхинор по-своему привязался к Щепке и уважительно относился к её решению не вылезать из корзинки вообще, если та вдруг пожелает. Конечно, он мечтал обрести свою ксакалу – собственную змею на всю жизнь, как Кобран у герцога Вальтера, Ловчий у Глена и Вдовичка у Вальпурги. Но сейчас и дружбы со Щепкой ему было предостаточно.

Однако дворянин его происхождения не мог связать свою судьбу с такой мелочью, как полоз. К моменту, когда ему настанет пора искать свою ксакалу, он уже должен будет умело заклинать аспидов. Кроме того, он родился под знаком Смертозмея, что, согласно астрологическим книгам Глена, означало большой потенциал и великое будущее.

Флейту Сепхинора изготовили из чёрного дерева к его третьему дню рождения. И у неё было более мощное, более наполненное звучание в сравнении с флейтой Валь, которая издавала сладкие, усыпляющие звуки. Валь находила это прекрасным. И старалась не думать о том, как это напоминает ей игру её отца. Но разве можно было не замечать? Сепхинор ничуть не походил на вспыльчивого и нервного Глена, мало чем перекликался со злопамятностью и мстительностью Валь. Его спокойствие, рассудительность и благодушие в обществе змеиного дворянства давно называли «лучшими качествами лорда Вальтера».

– Попробуй «Пляску стрекоз», чтобы она не засыпала, – посоветовала Валь, и Сепхинор перешёл на более быструю контрастную мелодию. Щепка поднялась из корзинки чуть повыше. Даже одна из мамб зашевелилась за стеклом.

В змеятнике места было совсем немного. Сепхинор сидел у порога, корзинка со Щепкой была поставлена посередине комнаты, а Валь расположилась на коврике за Щепкой. По обе стороны от них возвышались стеклянные террариумы, а под потолком между ними, как кровеносная сеть, протянулись трубы с горячей водой от котла. За мутными витринами можно было разглядеть самых разных питомцев семьи Моррва. Или, вернее сказать, семьи Видира – все они остались здесь от герцога Вальтера.

Две мамбы, чёрная и зелёная, содержались раздельно. Три полоза же, наоборот, на удивление складно делили одно жилое пространство. В маленькой ёмкости, полностью засаженной мхом и круглолистым папоротником, жил незаметный любимец Валь, хамелеоновый бумсланг. А её ксакала, мулга Вдовичка, то царствовала в своём террариуме, украшенном золотой рамой, то кочевала к ней в комнату, то охотилась на мышей в подвале. Она была самой мирной из ядовитых змей башни, и поэтому даже Эми вскоре перестала бояться, завидев, как двухметровая толстушка ползёт по кухне.

Террариум Ловчего, обрамлённый ювелирной ковкой, постоянно пустовал. Своего бушмейстера барон предпочитал держать в спальне, что, впрочем, среди змеиного дворянства было не редкостью. Валь тоже думала перенести к себе Вдовичку, но та не любила ограничений и вечно вылезала под дверь, чтобы потом обнаружиться под ногами где-нибудь в гостиной в самый напряжённый момент подачи завтрака.

Ещё в их семействе имелся нарядный ленточный крайт, раскрашенный природой в жёлтую и чёрную полоску. А также не менее роскошная гадюка-фея с тёмным туловищем и медовой головой. И это не считая многочисленных ужей и удава, живущего на горшечной вишне в картинной галерее на втором этаже башни. Под витрины имело смысл помещать только самых ядовитых и самых ценных питомцев, тогда как все другие, в том числе простенькие серенькие гадюки, были предоставлены сами себе.

Для прокорма этого разнообразия на кухне и при входе в змеятник содержалось множество кормовых сверчков, которых растили на объедках с кухни. Но большая часть змей всё равно соглашалась только на яйца и цыплят. Всё это в изобилии производилось в хозяйстве Моррва и при необходимости покупалось на рынке. А треском сверчков удавалось приманивать мелких летучих змей или «стрекоз», которые, попадая в ловушку за окном, становились кормом для змей-гурманов.

Одним ухом прислушиваясь к мелодии, Валь поднялась на ноги и проверила ртутный термометр, чтобы убедиться, что в змеятнике теплее, чем в остальной башне. И, удовлетворившись, прислушалась к монотонному бою часов в гостиной. Полдень.

Сепхинор тоже его услышал, но не спешил заканчивать. Он взглядом дал понять, что пока останется здесь.

– Не забудь плотно прижать крышку, когда посадишь её обратно, – попросила Валь и, погладив сына по плечу, вышла в гостиную. У неё на сегодня были большие планы, и она не могла провести с ним больше времени, чем планировала. Мешало только то, что нудел один из задних зубов.

Гранит начали привозить спустя две недели после того, как Глен обмыл этот вопрос с сэром Зоненом. И встало две новых задачи: найти тех, кому понадобятся надгробия, и кого-то, кто будет эти надгробия вырезать. Невзирая на её скрытые надежды, лорд Герман категорично заявил, что он на себя не возьмёт такой масштаб работ. Глен, правда, тут же решил переквалифицироваться в каменщика, чтобы спасти ситуацию.

Но каменщиком он был таким же, каким и плотником.

Валь не могла допустить, чтобы её вложение утонуло в болоте. Несколько вечеров подряд она снова сидела над книгой змеиного дворянства, но это мало чем помогло. Надо было ехать в город и искать работника. Обязательно островитянина, черноволосого, с миндалевидными глазами и характерно опущенными их уголками, с тонкими губами и носом с горбинкой… ведь другого семья Моррва не пустила бы на порог. Но островитянин захочет жалование, не меньше двадцати иров в неделю, а у Валь на балансе оставалось лишь двести. И эти двести она хотела употребить в том числе на покупку экипажа и новой лошади, а не терять их неделя за неделей, не зная, окупится ли это. Может, это мог бы быть какой-нибудь очень нуждающихся в деньгах каменщик-островитянин…

– Леди Моррва, вас не затруднит…?

Она очнулась от своих мыслей на кухне, пока ощипывала дроздов. Эми месила тесто, закатав рукава по самые плечи, и её просящий взгляд указывал на распахнутое окно. Поднимался ветер, который нёс тучи, и оттого створка очень сильно болталась. Этот грохот добавлял хаос в шум сверчков в кухонном чулане.

– Я и не заметила, – хмыкнула Валь, и, обтерев руку о передник, закрыла окно. Затем тревожно всмотрелась в темнеющее над морем небо и вернулась к своему занятию. Но поскольку она выпала из своих мыслей, то невольно вновь обратила внимание на свою служанку. Полнолицая, темноглазая, Эми была рыжей, как пони, и у неё было такое же дружелюбное выражение лица. У этой милой девушки была достаточно печальная история: она переехала на остров, поскольку её позвал замуж один из городских токарей. Однако по приезду выяснилось, что он передумал, а у неё уже не было денег вернуться домой. Она за сущие гроши согласилась работать у Вальпурги, но потом они сошлись, и Валь потакала ей во всём, в чём могла. А Эми, в свою очередь, призналась, что возвращаться ей некуда. Так она и осталась здесь прилежной и надёжной служанкой. Но в последнее время она всё чаще была не радушна, а задумчива и даже мрачна. И надевала в основном платье цвета тёмно-серой мальвы.

– У тебя всё в порядке? – аккуратно поинтересовалась Валь, не отрываясь от своего занятия.

– А? Я… – Эми немного побледнела, будто рука зимы коснулась её щёк. Но нашла слова, чтобы ответить:

– Я в порядке. Я давно привыкла быть чужой и нежеланной, но иногда это как-то… остро возникает в уме.

– Старики опять сказали что-нибудь грубое?

Помявшись, Эми помотала головой. Валь недоуменно подняла брови.

– Неужто барон?

– Ну да, он.

– Иногда он может выйти из себя, будто его стрекоза укусила за губу, – признала Валь, чтобы подбодрить её. Но Эми мотнула головой и пояснила:

– Я просто не понимаю. То он готов похвалить то, что я делаю, и даже чем-то помочь. То наоборот – проклинает всех приезжих на чём свет стоит. И меня заодно. Я никогда не знаю, чего мне от него ожидать.

– Я тоже, – усмехнулась баронесса.

– Но вы так хорошо ладите…

– Лажу с ним я, а он со мной так себе. Особенно если что-то взбредёт ему в голову. Не принимай его близко к сердцу.

– Надо же, – вздохнула Эми и с новой силой взялась утрамбовывать тесто для пирога. Чтобы барон был добрее, его надо было постоянно кормить рыбой, мясом и такими вот пирогами, потому что от салатов и картошки он вечно воротил нос. Она собиралась приготовить пирог на вечер, но Валь рассчитывала сегодняшний ужин встретить не дома, поэтому это был запасной вариант.

К её удивлению, Глен явился к обеду совершенно неодетый – и это после того, как пропустил завтрак. Вид у него был несколько истрёпанный, будто он пил вчера вечером, а то и ночью. Перед выходными у него это случалось. Тогда неудивительно, что он мог наговорить Эми грубостей. Сепхинор, аккуратненько облачённый, с неодобрением глядел на его мятую рубашку и задравшуюся штанину брюк.

– Валь! – позвал барон требовательно, усевшись за стол. Она как раз вышла из кухни, чтобы принести блюдо с дроздами и ржаного хлеба на закуску. Птица – не то мясо, которым можно было его задобрить, но лучше, чем ничего.

– Добрый день, – суховато поздоровалась с ним баронесса, но смогла заставить себя сменить тон на более радушный. – Ты плохо себя чувствуешь, дорогой?

– Я? Нет, я в порядке, я просто подумал, – глаза его лихорадочно блестели, он даже не взглянул на еду. – Я подумал – сегодня ж работать не надо! Давай с тобой съездим куда-нибудь вдвоём? На пляж в Купальни, например? Посмотрим на море, поедим булочек с вареньем, забудем обо всём до вечера!

«Только этого не хватало», – подумала Валь раздражённо. Такое предложение было как палка, что сунулась в колесо катафалка. Луазы устраивали сегодня приём в честь оловянной годовщины свадьбы их наследников, барона Орлива и баронессы Эдиды из Оль-Одо, младшей ветви Одо. Валь не только уважала Одо, поскольку их нынешний глава семьи, лорд Венкиль Одо, был чутким и сострадательным врачом для всего змеиного дворянства; она ещё и обещалась быть на приёме всей семьёй, и внезапный отказ был бы уроном для репутации Моррва. Кроме того, слух о том, что леди Эдида, будучи в положении, появилась на балу в красном платье, до сих пор наносил урон престижу Одо, и Валь чувствовала некое обязательство перед старым доктором поддержать приём своим присутствием.

И её репутации тоже требовался подъём. У неё были далеко идущие замыслы.

– Милый, мы сказали лорду Орливу, что будем сегодня.

– Но это ж с четырёх и до упора! – закатил глаза Глен и страдальчески уставился в потолок. – Мне так хочется отдохнуть, вырваться ненадолго из рутины.

– Но у Луазов праздник, пообщаешься с друзьями, расслабишься.

– Леди Моррва! Зачем мне эти друзья? – спросил барон риторически. Будто бы это не он ради их общества не раз влезал в долги и переступал законы совести. – Мне охота побыть с тобой. И больше ни с кем.

«Ну, началось! Только не это, только не это!»

– Лорд Моррва, я к вам отношусь уважительно и прекрасно вас понимаю, – ответила она с холодком. – Но и вы меня поймите. Если ваше желание уединиться от общества вызвано плохим самочувствием, вас никто не осудит. Но тогда должны поехать мы с Сепхинором.

– Мы не только обещали, – вклинился Сепхинор. Он жевал горбушку хлеба, но его внимание было приковано к разговору родителей. – Мы уже приготовились и почти что оделись. И я тоже хотел к Луазам!

У маленького барона были свои причины, вероятно, связанные с юной леди Хельгой Хернсьюг. Девочка ещё даже не разговаривала толком, но чем-то невероятно его пленила.

Глен с тяжёлым вздохом облокотился на стол, давая понять, что всем недоволен, и наконец удостоил запечённых дроздов равнодушным взглядом.

– Мне это не нравится. Я чувствую, что сегодня нам не надо там быть. Но из-за вашего упрямства, леди Моррва, всё опять идёт наперекосяк. Интуиция мне подсказывает, и вот опять я должен идти против неё. Ненавижу такие моменты.

«Да хоть обненавидься», – думала Валь сердито. Она присоединилась к трапезе, чтобы составить компанию сыну. – «Не интуиция тебя держит дома, а похмелье».

– Вы всегда можете остаться.

– И дать повод новым пересудам? Благородная леди Моррва выполняет дела чести, пока её муж валяется дома!

– Я никому не скажу, в чём причина.

– Но будешь выразительно смотреть! Плавали, знаем. Ничего не поделаешь, я с вами.

Валь надела то платье, в котором ездила к Беласку, – тёмное, хвойное, с роскошными рукавами и волнистым подолом. Но чтобы не выбиваться из геральдики своей нынешней семьи, закрепила на плечах кокетливо сползающую карминовую шаль и такого же цвета ленту завязала бантом на шляпке. Сепхинора же она принарядила в бордовый сюртук и заколола ему жабо брошью с символом Моррва – тремя змеями, выстроившимися над линией земли, под которой покоились череп и кости. Род схолитов, род могильщиков.

Глен вышел тоже в своих семейных цветах. Его тёмно-коричневый камзол и плащ с подбоем цвета бычьей крови возвращали в его образ стать, которой он когда-то обладал. И жабо у него наконец было достаточно белое. Однако сам он был слишком мрачен, чтобы оценить весь юмор ситуации, когда их баронское семейство отправилось в загородное имение Луазов на катафалке. «Сейчас мы Моррва как никогда», – внутренне посмеивалась Валь.

Строго симметричное поместье Луазов было недавно отреставрировано, и к нему также присоединили белый портик с массивными колоннами, почти как в Летнем замке. Здесь было, ради чего вкладываться в восстановление: когда-то давно имение, названное Амарантом, получило своё имя благодаря кладке из розового кварцита. Издалека дом казался игрушечным, а вблизи – на удивление царственным. Сегодня в нём принимали множество гостей, и экипажи, коляски, кареты толпились на подъездных дорожках.

В танцевальной зале, украшенной гвоздиками и астрами, лорд Орлив и леди Эдида принимали поздравления. Ретиво пиликала скрипка, бодро играл пианист. Мероприятие так и пахло сухостью формальности: его устроили будто для старшего поколения. Младшему и среднему здесь было откровенно тоскливо.

Когда Валь поцеловалась в обе щеки с полноватой леди Эдидой, лорд Орлив склонился к её ручке. После чего подошёл черёд лорда Моррва, и баронесса внимательно смотрела, не почует ли Эдида перегар от поздравляющего её Глена. Но, кажется, всё обошлось.

После приветственной части приёма Сепхинор моментально сдулся в детскую. А взрослые тем временем ещё добрый час продолжали здороваться и расшаркиваться друг с другом на лакированном паркете. Валь крепко держала Глена, чтобы он не ушёл раньше времени на террасу к джентльменам и не продолжил пить. Она требовательно водила его за собой от виконтов к графам, от графов – к баронам и баронетам. Ей нужно было, чтобы все увидели, как Моррва вежливы, как они готовы всем улыбаться и всех поимённо помнят. А потом отпустила супруга со спокойной душой и перешла к делу.

– Хельга мне недавно рассказывала, что научилась считать до двадцати, – с умилением рассказывала пожилая графиня, леди Люне Хернсьюг. Старушка щеголяла в платье цвета светлой зелёной волны с пышными воздушными рукавами, похожими на морскую пену. Вместе с нею и её невесткой из Винсов, леди Катраной, Валь заняла один из диванчиков и угощалась резервным коньяком буа. Сама леди Катрана была одета на удивление закрыто, и её светлое перламутровое платье казалось продолжением аристократически бледной кожи. – Когда я её спросила, как же так вышло, она ответила, что её научил «лорд Сепхинор»!

Валь покосилась на Катрану. Та была прекрасной, столь же высокой, как и сама Валь, и ей явно не требовался уголь для бровей. Её невинные вердепешевые глаза казались будто отлитыми из старинного золота. Но вблизи от островной столицы она чувствовала себя не в своей тарелке, привыкшая, должно быть, к тихой Лубне. В ответ на слова свекрови она тихонько улыбнулась, а Валь засмеялась, пытаясь поддержать атмосферу.

– Да, Сепхинор не только любит учиться, но и готов нести свет науки за собой в игральную комнату!

– Видишь, Катрана? Не зря леди Моррва – эталон нашей молодёжи, благородная кобра Змеиного Зуба! Она выкормила Сепхинора сама, и сейчас учит его сама тоже, поэтому от внимания и старания мальчик растёт таким умненьким.

Катрана улыбалась лишь из вежливости, и теперь Валь прекрасно поняла, почему. И посочувствовала ей.

– Я займусь Хельгой, как обещала, – смиренно ответила леди Винс Хернсьюг.

– Дети очень разные, и некоторым много родительского внимания будет лишь в тягость, – аккуратно попыталась рассудить Валь. – Иногда они очень не похожи на нас.

– Ну, уж твой похож на герцога Вальтера больше, чем на кого-либо, – с убедительностью всезнающей старой аристократки заявила леди Люне. – Помяни моё слово, он ещё покажет нам величие видирских предков!

– Спасибо за добрые слова, госпожа. Кстати, мой муж как раз решил отдать дань уважения прежним поколениям. Спрос на надгробия очень большой, но он в первую очередь принимает заказы от своих, готовый наконец облагородить захоронения почивших змеев. Я хотела вам на всякий случай это сообщить, если вдруг у вас было желание обустроить последний покой лорда Хернсьюга, но раньше не было возможности. Мы готовы будем поступиться многими другими заказами для вас.

Она любезно склонила голову, чтобы не видеть понимающий взгляд леди Люне. «Организовываешь спрос, значит?» – будто говорили её охровые глаза. «Конечно», – думала Валь, как бы отвечая ей. – «Не барону же этим заниматься».

Не все были такими проницательными, как старая змея Хернсьюгов. И Валь отправилась на охоту, как лососёвая акула, сперва в танцевальную залу, а оттуда – на улицу. До заката было самое благодатное время для пикников. Ещё не вылетели надоедливые стрекозы, которые нет-нет да и цапнули бы кого-нибудь, оставив его с лихорадкой на добрых пару дней; но уже можно было спокойно выпивать, следуя вечерней традиции. Многие дворяне с удовольствием расположились на пледах и пили чай, а кто постарше – коньяк бордери или крепкий местный виски. Валь увлекала светской беседой то одних, то других.

– Ох, не представляю, как мы справимся с заказами, – причитала она леди Джозии Олуаз, тёте баннерета Димти. – Лорд Моррва очень переживает. Для своих не хочется поднимать цену, но очередь такая большая, работы очень много.

– Неужели не найдётся местечко? Моему кузену давно пора бы сделать нормальную могильную плиту, но это всегда было так дорого, – заволновалась леди Джозия. Она походила на курицу-наседку, глаза у неё был постоянно взволнованные и блестящие. А завитые надо лбом кудри напоминали взъерошенные перья.

– Ну что вы, лорд Моррва теперь всё делает по человеческой цене! Я, правда, не лезла в его дела, но для друзей он вроде бы не поднимает стоимость выше сотни иров даже за сложные фигуры.

– Я велю Димти спросить, – пообещала леди Джозия. – А то неудобно будет остаться одним без достойного оформления. Но вы, между нами, девочками, пожалуйста, скажите мужу, что и нам нужно!

Валь заверяла, что обязательно постарается. Потом перебралась под тень могучего дуба к чете старших Одо. Обменялась любезностями с виконтом Венкилем и его женой, и сообщила по секрету:

– Наверное, барон постеснялся бы вам сказать напрямую, но для него было бы большой честью поработать в вашем фамильном склепе. Сейчас приходится делать столько надгробий, но для Одо он давно хотел бы оформить что-то куда более серьёзное, чтобы почтить давнюю нашу дружбу и ваших уважаемых родителей.

– Мы чрезвычайно почтены вниманием семьи Моррва, – склонил голову седой виконт Венкиль. Седым его, правда, можно было назвать лишь по меркам змеиной аристократии: его вороные волосы приобрели цвет мокрого базальта, и светлые волоски казались инеем на поверхности длинных локонов. Гладко выбритое, как и у всех уважаемых дворян, лицо сохраняло благородные черты даже в столь преклонном возрасте и не оплывало, как у иных любителей земных удовольствий. – Уверен, леди Одо со мной согласится. Не так ли, дорогая?

Финнгерам, беседующим с леди Кромор, Валь невзначай сообщила, что Моррва теперь задыхаются от количества желающих заказать памятник. И, создав интерес, исчезла, чтобы куда более обходительно предложить Луазам, хозяевам мероприятия, услуги Глена и Германа всего лишь за двести иров в честь старой дружбы. Она знала, кто может заплатить больше, а кто меньше. И знала, кто действительно печётся о величии своего рода в мире ином, а кто просто не захочет отставать от остальных. Она обошла практически всех, когда увидела, что Глен резко вырвался с террасы и побежал вниз по ступенькам.

Вслед ему раздалось несколько гневных криков, и сам он, тоже, разогретый алкоголем, рявкнул что-то грубое в ответ джентльменскому обществу. Всё это – на глазах наслаждающихся закатом аристократов. То есть, всего приличного общества Брендама.

Сердце у Вальпурги упало. Она подобрала подол и чуть ли не бегом пронеслась по траве, чтобы перехватить Глена внизу лестницы. Помутнённые глаза барона блестели бешенством, и она с трудом смогла задержать его. Она ловко остановила его шаг, обняв его и преклонив его голову к своему плечу.

– Мой дорогой, мой хороший, – зашептала она, гладя его по вороным волосам. Мысли, догадки и стенания спутались в шерстяной клубок в её душе. – Не спеши; если ты хочешь домой, мы должны ещё забрать Сепхинора.

– Я говорил, что не надо было ехать сюда, – процедил Глен. Он преисполнялся жаром гнева, будто древний вулкан в Доле Иллюзий. – Опять из-за твоей упертости это происходит!

«Да будь ты проклят», – подумала Валь. Она уже не могла унять ненависть в душе. Снова он перебрал и с кем-то решил схлестнуться среди других таких же пьяниц. И испортить всё, что она пыталась наладить долгими дипломатическими беседами!

Только бы на них перестали смотреть.

– Подожди нас у катафалка, – взмолилась она. – Я заберу Сепхинора, и мы уедем. Прямо сейчас. Обещаю.

– Конечно, уедем. И поторопись, – прошипел Глен, вырвался из её рук и пошёл, сердитый, к конюшням.

В чём-то он был прав. Его вообще нельзя было показывать приличным людям, особенно в выходные. Валь вся кипела от ярости, но ей пришлось вежливо объясниться с хозяевами, что барон притомился и хочет вернуться домой.

Чтобы работать над стелами, статуями и надгробиями, конечно же! Не все свидетели этого безобразия решат, что Моррва потеряли достоинство, но слух о негодном поведении Глена точно дойдёт до тех, кто должен был вложить основные суммы. Повлияет ли это на их решение? Опять теперь не спать и гадать, думая, что о них толкуют на чаепитиях и семейных встречах!

Она не разговаривала с мужем до конца дня и позволила Сепхинору, подавленному скандальной обстановкой, спать сегодня с ней в её комнате. Оба одетые в белоснежные хлопковые ночные рубашки, они казались двумя приведениями, пока готовились ко сну. В итоге Сепхинор завалился носом в чёрные подушки, и Валь затушила свечу, чтобы не мешать ему засыпать. А сама принялась распускать свою змеиную косу: сложный гребень, который она подняла на макушке, тянулся хвостом вниз до самых колен. Длинные волосы были и привилегией, и обязанностью островных дворян. Каждый вечер она распускала причёску и вновь сплетала на ночь, чтобы наутро пряди не спутывались и оставались волнистыми. Она сидела, вслепую перебирая локоны длинными пальцами, и наконец Сепхинор шепнул ей:

– Ма?

– Да, мой хороший? – она обернулась к нему, понимая, что ему тоже не даёт покоя то, что произошло.

– Ты не устаёшь? – неожиданно спросил мальчик. – Может, чёрт с твоими косами? Давай спать?

Валь благодарно заулыбалась и помотала головой.

– Нет, милый, мне утром будет в десять раз больше работы их разбирать, если я сейчас не доделаю.

– Ни у кого нет таких длинных волос, как у тебя. Может, тебе тоже укоротить?

– Нет, – снова покачала головой Валь. – Я из Видиров. И ты тоже наполовину Видира. Мы образец змеиной знати. Мы высокие, мы осанистые, мы белокожие, наши косы длиннее, чем хвосты питонов. Иногда это непросто, но мы должны гордиться образом, данным нам родителями и Богами.

– И поэтому у нас чёрные подушки?

– Считается, они помогают от седины, но по мне так они просто скрывают следы краски, если таковой приходится пользоваться, – откровенно ответила Валь.

Сепхинор примолк и ещё какое-то время наблюдал за методичными движениями её рук. Но потом пробурчал:

– Знаешь, сегодня все слушали Марсиля Луаза. Он рассказывал страшные выдумки. Про духов, схолитов и живых мертвецов.

Покосившись на него, Валь усмехнулась: она поняла, что маленький лорд скорее раздражён, чем напуган.

– Хочешь выйти с крыльца с сачком для стрекоз… и поймать для Хельги заплутавшего на нашем кладбище призрака?

– Я хочу какую-нибудь мистическую историю.

– Моя кормилица Софи любила такое, – вздохнула Валь и попыталась что-нибудь припомнить. – Она повидала множество странных и пугающих вещей на своём веку. Вот, например… До меня она нянчила ужасное создание. В семье, которой она прислуживала, далеко отсюда, за морем, родился как-то жуткий мальчик – наполовину зверь, наполовину человек. Днём он спал, по ночам бегал по дому, а потом, когда подрос, по саду. Всё с его появлением изменилось. Несчастья и беды постигли семью, их поместье сгорело, их поля перестали плодоносить, их скот заболел. Отчаявшись, обратились они к колдуну, и колдун сказал, что причина в мальчике. Он пришёл осмотреть его и сказал, что у него на ладошках не хватает одной складки – линии жизни. И он будет отнимать человеческие жизни одну за другой, становясь все меньше похожим на чудовище, пока эта линия наконец не проявится. Но когда чародей сказал это, его неожиданно хватил удар, и он умер прямо в доме этой семьи. А мальчик-зверь перескочил через его тело и убежал в лес. И с тех пор бродит по миру, навлекая горе на всех, кого увидит, чтобы забрать их жизни и обрести то, чего был лишён с рождения.

Сепхинор застыл под одеялом с широко раскрытыми глазами, и Валь, отвернувшись, неслышно рассмеялась.

– В следующий раз моя история будет самой жуткой, – наконец признал Сепхинор. – Заснуть бы теперь самому.

– Я с тобой, – заверила Валь. – А монстр этот – далеко, за морем, и никогда сюда не доплывёт через солёную воду.

Наутро к завтраку опять явились лорд Герман и леди Дала. И их свинцовый взгляд без конца укорял жену, что выставила мужа идиотом на публике, а сам муж пространно нудел о том, как тяжело жить в семье, неспособной считаться с его мнением.

Опять оставалось лишь делать вид, что всё в порядке.

– Я сожалею, но у меня сегодня болят колени, и я поэтому попробую принести пользу общему делу как-то по-другому, – соврала Валь, когда леди Дала поинтересовалась, ждать ли её сегодня в морге.

– Общее дело таким образом не сдвинешь ничуть, – проворчала старуха, кутаясь в свою всё более и более ветхую шаль. Она была всё ближе к тому, чтобы прямо назвать невестку бездельницей.

«Да, но кто-то же должен спасать нашу репутацию», – сердито отвечала ей Валь в своей голове. Она надела простенькое, но очень уместное для дождливого октября бурое платье оттенка известковой глины, чёрную шляпку с песочной лентой, прихватила с собой Сепхинора и зонт. И отправилась к перекрёстку ожидать почтовый экипаж, чтобы поехать в Брендам.

Многие змеиные дворяне жили за городом, в больших поместьях. Но без собственной коляски объехать их было бы невозможно, зато навестить центровых друзей – вполне посильно. Сперва она отправилась к Финнгерам, кузенам её управляющего банковским счётом, и выпила с ними чаю. Она пыталась деликатно загладить случившееся и вкратце описать, что, наверное, Глен просто переутомился, и весь этот шум не должен считаться чем-то серьёзным. Потом, сражаясь с ливнем с помощью чёрного зонта, они с Сепхинором дошли до Ориванзов, и там перекусили, обсуждая погоду. И приём, конечно же. Приём был отличным, но Глен просто переволновался. Столько заказов! К счастью, у Ориванзов была весьма радушная невестка, леди Кея, которая охотно поддерживала с нею разговор. Хотя Вальпурге она невольно казалась глуповатой, так уж податлива и вечно восторженна она была.

Потом они пообедали у старушки Олуаз и после этого застряли опять в особняке Хернсьюгов. В отличие от Одо и Луазов, Хернсьюги будто поменялись ролями: их молодёжь чаще можно было встретить далеко в предместьях, в крепости Хернсьюг, тогда как леди Люне предпочитала проживать в городской резиденции. В их хоромах, разграниченных настоящими колоннами и щедро украшенных парчой, Валь всегда чувствовала себя несколько странно. Будто возвращалась к дворцовой жизни. Служанки у леди Люне менялись так часто, что она перестала пытаться их запоминать, и только лакей Бен оставался на своём посту не первый десяток лет. Словом, когда они прибыли, Валь сперва поздоровалась только с ним – единственным знакомым лицом. Зато Сепхинор с восторгом убежал передавать Хельге самую страшную историю.

Валь долго говорила с леди Люне о воспитании детей, но потом, когда старушка пошла принимать лекарства, смогла сменить её общество на компанию леди Катраны. Прекрасная и свежая, как распустившийся под дождём цветок, леди Винс Хернсьюг явно была взаимно рада встрече с Вальпургой. Чудно было глядеть на неё. Дивная и степенная, она будто бы выплыла из пучин горных озёр, чтобы зазывать на дно путников своей красотой. Даже один глаз её казался скорее зелёным, чем жёлтым. В её присутствии невольно хотелось расправить плечи ещё посильнее, чтобы не отставать.

Когда они вместе шли по покрытым ковром ступеням, направляясь в детскую, Валь спросила аккуратно:

– Может быть вы знаете, из-за чего тогда так раскричались господа на террасе? Мой муж, кажется, очень расстроен, и я не хочу его беспокоить, но я надеюсь, это не показалось никому оскорбительным.

Катрана посмотрела на неё своим оливковым взглядом и так же осторожно ответила:

– Зонен как-то упомянул вчерашнее. Он сказал, что лорд Моррва был напряжён, и, кажется, сказал что-то, что задело сэра Рудольфа Кромора. Сэр Рудольф резко ответил ему, и лорд Моррва хотел, кхм, напасть на сэра Рудольфа, но другие господа удержали его и препроводили отдыхать.

«Рудольф», – с отчаянием подумала Валь. Теперь было понятно. Баронет Рудольф Кромор всегда вызывал у Глена приступы ненависти, но они общались в разных кругах и редко пересекались. Рудольф когда-то был одним из женихов Вальпурги и, невзирая на низкий титул, фаворитом в глазах леди Сепхинорис. Но в его обществе ей всегда было очень тягостно. Он находил её шутки глупыми, хотя высоко ценил её нравственность и воспитание. Поэтому в душе Валь всё равно тяготела к куртуазному Глену, которого в итоге и выбрала. И демократичная мать возражать не стала. Логика леди Сепхинорис была проста: раз уж отца всё равно нет, и у Видиров имеется продолжение в лице Беласка, то дочь может найти дворянина себе по вкусу.

Как Валь знала, Рудольф всё ещё не женился. Видимо, оттого он казался Глену ещё более угрожающим. Теперь он был уважаемым господином, наследником барона Роберта, который возглавлял следственную службу Брендама. Как и положено серьёзному человеку, Рудольф слыл прилежным служащим и дворянином в достатке. Но он тоже был любителем сказать своё слово, поэтому Валь даже думать не хотела, что они не поделили.

– Не переживайте так, – негромко уронила леди Катрана и коснулась её руки своими мягкими прохладными пальцами. – Мужчинам свойственно бодаться друг с другом. Никто не воспринял это всерьёз.

– Спасибо, – благодарно выдохнула Валь и взяла её руку в ответ. Катрана немного задевала её женское самолюбие, потому что казалась более складной и более симпатичной. Склонное давать разные прозвища, общество Змеиного Зуба нарекло её Дриадой из Лубни в честь редкого, но красивого цветка, известного своей нежной красотой, но отличной способностью к выживанию на каменистых скалах. Это ли не черты настоящей дворянки? Однако Валь знала, что зависть в таких вопросах – убийственная и глупая эмоция. Сейчас леди Катрана проявляла очень чуткое сочувствие, и надо было принимать это с благодарностью.

– Послушайте, – неожиданно для себя обратилась к ней Валь. Они остановились в коридоре у высокого окна. Гул дождя дребезжал в раме. – Может, вы хотели бы присоединиться к нашим урокам? Дети, говорят, лучше учатся в группах. И вам самой было бы легче, если бы я показала вам, как я преподаю. Вместе же было бы веселее?

Она приветливо улыбнулась, и Катрана сперва изумилась, а затем тоже обрадовалась:

– Я была бы счастлива, леди Моррва! У меня в городе так и не завелось друзей, и, признаться, мне так непросто наедине с… семьей. Изо дня в день.

– Я прекрасно понимаю, о чём вы, – Валь ободряюще сжала её руку. – Приезжайте к нам, когда захотите. Мы начинаем в девять. А потом мы могли бы обедать вместе.

«И я бы возвращалась с тобой в город, чтобы поискать каменщика».

– Это прекрасная мысль! Спасибо вам, леди Моррва! Право же, это так приятно!

Из вежливости Валь предупредила Глена, что у них теперь могут быть гости. Но всё равно через день тот был застигнут врасплох, всё ещё не одетый и разбитый, когда поутру на пороге показалась точёная красавица Катрана и её Хельга в розовом чепце.

Валь с усмешкой наблюдала за тем, как барон был сконфужен. Поэтому их первые занятия доставили ей мрачное удовольствие.

Сепхинор тоже вовлёкся в процесс. Он старательно разжевывал одни и те же примеры глуповатой Хельге, которая то и дело норовила сосать палец. Катрана, сидя рядом с девочкой, старалась изо всех сил объяснить на пальцах и яблоках принцип сложения, но в итоге Валь всё же решила для себя, что такие уроки будут больше тратой времени.

Хотя можно ли считать потраченным время, когда ты счастлив? Сепхинор терпеливо поучал юную леди, и ему, кажется, это было в радость. И так уютно было в детской теперь, когда за окном ливень, а внутри – два маленьких ума заняты напряжённой работой.

В итоге после совместного обеда (ради которого Глен поспешил привести себя в порядок) Валь попросила его забрать её из Брендама, если она не вернётся до восьми, и возница Хернсьюгов отвёз их с Катраной и Хельгой в город.

– Спасибо, – с облегчением говорила Катрана Вальпурге, когда они расставались у крыльца особняка. – Я думаю, мы сможем зайти к вам ещё в пятницу. Но так мне куда легче думать о том, как я буду её учить. Спасибо!

И Валь, обняв её напоследок, пообещала:

– Мне с тобой гораздо веселее, поэтому не стесняйся приезжать, когда захочешь.

Она отказалась от услуг возницы и решила сама пройтись под зонтом. Её кожаные сапожки ступали по брусчатке, а под ними, в щелях между камнями, струился непрерывный поток мутной воды.

Вальпурге редко удавалось гулять одной, потому что передвигаться без мужского сопровождения было нельзя, да и даже сейчас ей лучше было бродить неузнанной. Она хотела обратиться к лорду Татлифу Финнгеру на случай, если тот мог бы отыскать для неё каменщика. Но пока она шла по проспекту Штормов, ноги сами вынесли её в небольшой проулок к дому с красивым чёрным эркером. У него не было собственного садика, но он всё равно принадлежал знатной семье. Ступени крыльца начинались прямо на улице, и табличка «семья Кромор» тускло отсвечивала золотом.

«Наверное, он на работе», – подумала Валь, но взялась за тяжёлое кольцо и постучала в дверь. Эдакая дверь стоила, как целая крестьянская изба: старинная, с витражным окошком на уровне глаз и замысловатым кованым узором из множества змей.

Услышав внутри шаги, Валь сжалась и поняла, что не угадала.

Рудольф открыл ей, одетый без плаща, по-домашнему. Разве что не в кальсонах. Он мало изменился; его взгляд был всё так же отрешённо спокоен, волосы едва доходили до плеч и стали чуть реже. Но всё же он будто бы возмужал, сделавшись крепче, и наконец сравнялся ростом с Валь, более-менее догоняя внешний стандарт змеиного дворянства и лицом, и телом. Только россыпь серых веснушек на всём лице, свойственная его семейству, по-прежнему отделяла его от эталона.

– Какой приятный сюрприз, леди Моррва, – пробасил он и жестом пригласил её внутрь. – Хотя я совру, если скажу, что не ожидал.

– Ну, не зря же вы следователь, – рассмеялась было Валь, но Рудольф приложил палец к губам. И попросил вполголоса:

– Лучше потише. Отец болеет, он наверху пытается спать. Нет-нет, проходите, вы не помешаете, просто не так громко.

Он помог ей снять плащ и поставил её зонт сохнуть в холле, а затем привёл за собой в гостиную. Полумрак занавешенных парчой стен задумчиво переливался редкими лучами, что падали внутрь и струились пыльными потоками. Изразцовый камин выглядел мрачнее, чем в Девичьей башне, и вся отделка из красного дерева затемняла помещения, придавая им особый угрюмый аристократичный шарм. Нелюдимый лакей подал им чай и кекс, но, несмотря на радушие, в присутствии Рудольфа Валь опять чувствовала странное напряжение. Будто, как и раньше, могла сказать что-то не так.

– Надеюсь, у вас всё в порядке, – нарушил тягостное молчание баронет. Его глаза цвета тусклой охры смотрели прямо и неотрывно, чем у любого собеседника (и, без сомнения, подозреваемого) вызывали нервное покалывание в пальцах.

– Конечно, в порядке, – закивала Валь. – И у вас, я надеюсь, всё будет хорошо, и ваш отец поправится.

– Напрасно надеетесь. Он потерял и разум, и память, и жив только формально, – без трагизма, но довольно открыто пояснил Рудольф. – Я уже давно взял все его дела на себя. Если не считать змеятника Летнего замка.

– Я очень вам сочувствую, сэр Рудольф, и поэтому примите мои соболезнования. Я не знала барона Роберта, но всё общество очень уважает его и как змееведа, и как городского деятеля.

Рудольф медленно провёл взглядом по её рукам, затем по кексу, и вновь уставился на неё. Он хотел что-то сказать, но обернулся на цокот когтей. В гостиную выбрался сонный щенок колли: складный, рыжий, с белым воротником. Обычно змеиные дворяне не держали подобных животных, поскольку они, очевидно, не уживались с аспидами и гадюками. Но в доме у Кроморов даже не было террариума.

А колли, пожалуй, были одной из немногих пород собак, что вообще выживали на острове. В их длинной шерсти запутывались клыки даже матёрых змей.

Щенок неуверенно помахал хвостом и подошёл ближе. Но затем с ленивым вздохом лёг на паркет и положил на него голову, глядя на хозяина.

– Не знала, что ты любишь собак, – хмыкнула Валь. Она была к лохматым равнодушна.

– Скорее, я не люблю змей, – покачал головой Рудольф. – Золотце не может даже погулять нормально, пока не вырастет и не обрастёт жёстким волосом.

– Ты взял её у фермеров?

– Нет, у заводчиков. Самая крупная породная линия. Ну и самая экстерьерно правильная. Не хотел получить у крестьян какую-нибудь бескровную помесь.

Светская беседа вновь заходила в тупик. Рудольф был для них, кажется, просто не создан. Поэтому Валь прочистила горло и проговорила:

– Этот недавний скандал в Амаранте… я хотела сказать, что извиняюсь за мужа. Я не знаю, что произошло, но мне очень неудобно за эту сцену. И, зная его и вас, я не сомневаюсь, что это он, выпивши, сказанул нечто лишнее.

– Я не принимаю твоих извинений, – отрезал Рудольф. Он перешёл на ты незаметно, но очень органично. Вальпурге он всегда казался старшим поколением, хотя родился лишь на шесть лет раньше, и оттого она даже не заметила разницы. Хотя обычно была к этому строга. – Я ожидал, что ты придёшь пытаться исправить его репутацию, но это невозможно, Валь. Он никогда не делает это сам. И весь город прекрасно знает, что ты и он – совершенно отдельные повести. Если кто и готов вести дела с Моррва, то только потому, что у них ты. И только для тебя их ещё принимают, как равных. Не питай иллюзий, что кто-то всерьёз видит в Глене барона, как в Келде или в Татлифе.

Валь подняла на него мрачный взгляд. И спросила:

– Я могу узнать, в чём была причина ссоры?

– Не можешь. То, что ляпнул лорд Моррва, было отвратительно, и я был не единственным, кто пожелал поставить его на место. Но я тебе такое не повторил бы никогда, будь я даже меньше джентльменом, чем портовый доходяга.

Она знала, что у Глена слишком длинный язык, но, на самом деле, даже представить себе не могла, что же он такое высказал. Она сохраняла молчание, а Рудольф продолжал напряжённо:

– Я просто хочу, чтобы ты имела в виду, что не должна ждать от него ничего хорошего. И мне жаль, что он твой муж. Я знаю, что у вас трудности с деньгами, и знаю, что они всегда будут, потому что это Глен.

– Но ты мог бы поддержать наш честный труд, – ввернула Валь. – Если действительно хочешь помочь, закажи у нас статую или надгробие.

– Никогда, – вспыхнул Рудольф и поднялся на ноги. – Когда мой отец помрёт, я похороню его на Люпиновом кладбище. Я ни гроша не принесу Моррва. Тебе принёс бы, но не им. И не ему. Ни за что.

– Что ты такое говоришь! – ахнула Валь. После таких слов она должна была бы встать и уйти, но что-то удерживало её на месте. Она знала, что Рудольф грубоват, но всё же лишён всякой подлости.

– Ты всё делаешь верно, пытаясь поправить их дела. Однако пока хоть что-то зависит от Моррва, у тебя ничерта не будет получаться, Валь. Ты просто тащишь их на себе. Но так не должно быть. И я готов помочь, но только тебе одной.

– Мне не нужны подарки от человека, который враждебен к моей семье, – отвернулась Валь. И отпила ещё чаю.

– Я предлагаю не подарок, а работу, – лаконично изрёк Рудольф. Они встретилась взглядами, и ей вновь стало не по себе.

– Работа? У тебя? Проще уж самой броситься на скалы, чем ждать, пока меня скинет сам Глен после таких известий.

– Не у меня, – мотнул головой баронет. – Ты получишь приглашение от следственной службы. И будешь трудоустроена как штатный змеевед. Мало кто так осведомлён о них, как Видиры. И сейчас мне это действительно нужно.

– Так тебе или следственной службе?

– Мне, потому что я только тебе доверил бы определять вид змей, от которых наступила та или иная смерть. Но для функций следственной службы и под её эгидой. Жалованье – пять сотен в месяц, три полных дня в неделю: понедельник, среда и пятница.

«Пять сотен!» – воскликнула про себя Валь, но условия ей всё равно не нравились.

– Я по утрам должна быть дома с сыном. Я его учу. А ещё я секретарь в городском собрании.

– …которое проводится в первый четверг месяца. Не пересекается, как видишь. А что касается остального, то… Тебе будет хватать средств, чтобы не горбатиться в мертвятнике Моррва, ты же прекрасно это понимаешь. И твой сын, как я слышал, весьма сознательный малый, который может и без тебя посидеть с книжками. На худой конец, отец у него тоже есть.

Валь уткнулась носом в чашку, не желая отвечать. Но Рудольф подошёл ближе, и ей пришлось вновь посмотреть в его запорошенное веснушками лицо.

– Мне не очень нравится эта профессия, – призналась она. – Опять мертвецы. И Глен точно поймёт, что ты приложил к этому руку. Потому что для такой должности нужно больше познаний, чем пласт теории и опыт разведения.

– Я разберусь, как это организовать. Посадим тебя в картотеку помощником, но три дня в неделю я буду знать, что ты присутствуешь, и при необходимости вызывать в криминальный морг на нижний этаж. Я свяжусь с лордом Луазой; он, как председатель городского собрания, тебя порекомендует к нам. Даже Глену будет ясно, что ты сидишь за бумажками, тогда как я явно где-то в другом департаменте. А насчёт квалификации – не принижай себя, Валь, я не знаю никого лучше по змеиному вопросу в этом городе.

– Но пять сотен…

– Ты будешь получать их на свой личный счёт. И поэтому ему озвучишь любую сумму, которую пожелаешь.

– Врать?

– Конечно, – хмыкнул Рудольф. Валь вскинулась, но затем снова опала, понимая, что не может отказаться. Правда, почему-то и соглашаться не хочет. Будто пресловутая гленова интуиция играет, говоря ей, что это плохое предложение.

Но пятьсот иров в месяц! Это и праздник Долгой Ночи, и новый каменщик, и экипаж с крышей, и сладости с чаем! Как же она хотела крендель, или печенье с шоколадной крошкой, или торт с клубникой! Или… или малиновое пирожное.

Она склонила голову к плечу, а затем посмотрела на баронета покорно. И возразила уже чисто для виду:

– Я невероятно утомлюсь искать себе попутчиков каждый раз, когда мне надо будет ехать на работу.

– А тут у меня есть специальная вещица, чтобы с этим управиться.

Рудольф отошёл к комоду и взял с серебряного блюда стальную пластину, через которую продевались ремни конской уздечки, чтобы она защищала морду лошади от лба до носа. Вся пластина была закрашена чёрно-белой полоской. Подобные знаки носили на себе все причастные к следственному делу.

– Вешаешь такое на своего скакуна и пожалуйста – ты при исполнении. Светские законы этики тут уступают. Лошадь я тебе тоже дам и дамское седло: мама не ездит с тех пор, как отец заболел. Так что можешь отсюда ускакать уже криминалисткой. Заодно посмотришь, как быстро Глен вообще обнаружит нового коня у себя под носом.

Валь хмыкнула было, но затем отметила вдумчиво:

– Лошадиная сила очень нужна на кладбище.

– Нет, я запрещаю! Это хрупкий городской скакун для гонцов. Только для служебных нужд. Поняла?

– Поняла, – протяжно вздохнула она. – Такие кони ведь стоят целое состояние?

– Я лучше заплачу дорого, чем позволю себе или своим домочадцам трястись на какой-нибудь беспородной кашлатке.

– Я буду его беречь!

Они пожали руки, и, к счастью, Рудольф не стал пытаться поцеловать её пальцы. Меньше всего ей хотелось думать, что он всё ещё влюблён.

Голубок оказался идеальным дамским конём. Тёмный, караковый, как точёная базальтовая фигурка, он тонко чувствовал наездницу и длинный хлыст, которым та пользовалась, поскольку сидела на нём боком. В какой-то момент шум дождя так вдохновил Валь, что она разогнала Голубка, и тот помчался как ветер, по улицам, меж можжевеловых изгородей и каменистых арок. Он взлетал вверх по крутым изогнутым переулкам и падал вниз через перекрёстки и маленькие дворики с питьевыми фонтанами. С ним не надо было ждать, когда посторонятся тененсы! Он оббегал их сам, и бег его был быстрее стрекозиных крыльев.

Сколько она уже не сидела в седле! С самого детства, наверное, когда ещё отец учил её править лошадью. Она уже и забыла это чувство полёта, этот сдавленный восторг в горле, этот рвущийся наружу заливистый смех. Аромат мокрых листьев, запахи колышущегося верескового моря, отдалённый грохот волн о волнорезы. И галоп!

Теперь это её конь, только её!

Правда, единственный, с кем она разделила бы своё счастье, кого посадила бы сейчас Голубку на холку, – то был Сепхинор. Он один мог сделать момент радости ещё ярче, ещё полнее. «Я тоже буду его учить ездить верхом!» – думала она и гнала всё быстрее и быстрее, обгоняя медленные воловьи обозы и тележки с тарпанами, не замечая дождь и склоняясь к крутой шее Голубка.

4. Самая деловая леди

– Решили вернуться? – приветствовал её хриплый смех. То было в работном доме брендамского порта. Криво сколоченные двухъярусные кровати тонули в табачном дыму. Полумрак и непрестанное движение в разных комнатах и коридорах навевали ощущение кошмарного сна, будто это было логово каких-то порождений мглы. Леди не должна была даже приближаться к такому месту; но Валь настолько осточертел поиск того самого каменщика, что она отбросила все прочие варианты. Надо сказать, она никогда не думала, что люди могут жить в подобных условиях. И не только приплывшие с большой земли проныры, но и местные.

Тем не менее, жалованье, которое хотели островитяне, начиналось от полтинника иров в неделю и совершенно не входило в её планы. А полукровки и тененсы напрочь отказывались за меньшие деньги играть в ту игру, которая требовалась, чтобы их приняло семейство Моррва.

Все, кроме этих двух.

Банди, шатен с пышной бородой как у уроженцев Харцига, и его немой друг, громила Мердок. Оба были желтоглазыми, но Банди совершенно явно происходил с континента. Мердок вполне сошёл бы за коренного жителя Змеиного Зуба, но он наотрез отказывался работать без Банди.

Вдвоём они стоили тридцать иров в неделю, притом, что Мердок мог заменить, наверное, двух грузчиков разом. А Банди казался открытым и приятным мужчиной. За тем лишь исключением, что он не выглядел как островитянин.

Валь решительно выдохнула и села рядом с ними на скрипучий табурет. В горле будто когти скребли из-за табачного дыма. И зуб начинал болеть сильнее.

– Да, господа, я вернулась. Я решила, что мы с вами поладим, – заявила она. – Но, чтобы это сложилось, я должна больше знать о вас, и вам придётся выполнить кое-какие условия.

– Чудно, – улыбнулся Банди в усы. – У нас тоже есть кое-какие требования, но и мы с мистером М. решили, что сработаемся с вами.

– Давайте ваши условия вперёд, – вздохнула Валь и сжала тряпичный ридикюль покрепче в своих руках. Будто это помешало бы кому-то его выхватить.

Мердок с интересом высунулся с верхней лежанки, а Банди сел, облокотившись на свои колени, чтобы уж совсем не ломать приличия. Хотя они были полураздеты по меркам джентльменов, и о манерах речи и так не шло. Наверное, поэтому леди не положено было общаться с рабочими без представителя.

– Во-первых, мы с мистером М. работаем под псевдонимами. Как вы догадываетесь, мы каменщики, потому что были каторжниками на континенте. И, как вы тем более догадываетесь, нам удалось оказаться здесь благодаря восстанию графа Демона.

«Беглые заключённые», – устало подумала Валь. – «Прекрасно».

– Во-вторых, нам нужно два выходных в неделю, а не один. Не ради пятничного вечера; мы, если что, не пьём, мы только курим.

«Ну, у нас тут все курят…»

– В-третьих, мы хотим работать с едой и проживанием. Ну и тогда это будет стоить тридцать иров в неделю. Нам всё равно, как нас будут называть и за кого считать, но раз уж вы решаете, то нам главное быть честными друг с другом.

Глядя в его доброжелательные лимонные глаза, Валь пыталась понять, за что он был осуждён. Про Мердока можно было сказать сразу – за убийство. Такой громадный мужчина мог наступить на кого-нибудь и уже прикончить. Хотя то, что ему отрезали язык, вроде бы означало, что он сказал что-то лишнее своему господину.

Ну а что касается Банди… человек, которому так легко поверить, наверняка был мошенником. И на каменоломне отрабатывал награбленное у честных людей. «Валь, что ты тут ещё делаешь? Пора уходить», – вяло сказал ей внутренний голос, и она махнула на него рукой.

Для кладбища Моррва вполне сойдёт.

– Чудно, – подняла она брови, и Банди сразу оживился, поняв, что её это устраивает. – Теперь мои условия. Если мы договоримся…

– …не сомневайтесь, я думаю, вы не предложите ничего такого, что заставило бы нас отказаться, – и бородач еле слышно хмыкнул.

– Во-первых, если вы затеете какие злодеяния, даже не думайте, что вам удастся втянуть в это семейство Моррва. Я работаю в следственной службе Брендама, и, если вы пойдёте не той дорожкой, я без сомнения отдам вас в руки закона. Со мной вы будете сотрудничать, только если поклянётесь, что вы действительно хотите начать на острове новую жизнь, а не продолжать старое.

– В этом можете не сомневаться, миледи. Мы клянёмся, – Банди приложил руку к груди, а Мердок, обслюнявив три пальца, стукнул ими по бортику кровати, имея в виду то же самое.

Смерив их строгим взглядом, Валь продолжила:

– Во-вторых, никто не должен знать о вашем прошлом. Вы будете немного другими людьми для того, чтобы вас наняли старики Моррва.

Со вздохом она достала крошечную колбу с басмой и вручила её Банди.

– Можете не бриться, для рабочих это не принципиально, но вы, Банди, должны быть черноволосы. В назначенный день вы придёте в мастерскую Моррва и попроситесь к старику Герману в ученики бесплатно, но с проживанием и едой. Платить вам буду я. Со временем вы сможете просить иров по десять в неделю за услуги мистера Мердока, коль он будет больше грузчиком, но это уж целиком зависит от вас. Вам надо будет доказать, что вы очень хотите учиться у старого виконта, и тогда дело в шляпе. Ну, и в-третьих – вы островитяне из Лубни. Поэтому и умеете работать с камнем.

– По рукам! – вместо того, чтобы любезничать с нею как джентльмены, оба работяги действительно ударили ей по ладони. Валь это сперва показалось оскорбительным, но затем – забавным. Она не хотела думать, что идёт поперёк маминого учения, занимаясь подобными делами. Но она аккуратно отодвигала догматы «Свода законов, коим жена подчиняться должна». Пока что никто ничего не знает. По крайней мере, она не делает ничего греховного. Она просто хочет помочь своей семье… и не работать как вол.

Так прошёл её первый обеденный перерыв на рабочем месте. Она едва успела прискакать обратно в небольшое, но мрачное здание следственной службы, что затерялось меж посольских и административных построек в центре Брендама. Узкое, серокаменное, оно предварялось на удивление симпатичным палисадником. Вероятно, кто-то из жён служащих ухаживал за клумбами. В тихом приёмном холле комендант, облачённый в чёрно-белую форму, едва поднял на неё глаза; она миновала монстеру в горшке и прошла в заметённую пылью картотеку, где заведовал аккуратный старичок, сэр Фиор Малини. Он обедал на рабочем месте и ещё не закончил бутерброды с ветчиной. От него немного пахло перегаром; Валь знала, что у себя в столе он хранит пузырь коньяка. Но при даме, конечно, он не позволял себе к нему притрагиваться.

– Приятного аппетита, – пожелала ему Валь. Тот кивнул в ответ, а она вернулась к сортировке карточек убиенных при тусклом свете витражных окон. Все считали такую работу скучной, поэтому она могла лишь Катране похвастаться своим счастьем заниматься хоть чем-то серьёзным!

В каждой карточке – своя история. Этот утонул, этого укусила гадюка, этот пьяным попал под экипаж, этого снова укусила гадюка, этот упал с крыши при строительстве, а этого укусила… плетевидка? Чтобы умереть от яда плетевидки, надо было в рану накидать ещё дорожной земли, не иначе.

Сэр Фиор Малини, ставший её начальником, велел ей расположить отдельно всех умерших от змеиных укусов, выделив особо те случаи, которые были не похожи на обычное столкновение со змеёй в стоге сена. И Валь с энтузиазмом пустилась в это занятие.

– А можно посмотреть дело мистера С. Гиозо, который скончался, как тут сказано, от плетевидки? – наконец полюбопытствовала она.

– Леди Моррва, вам не обязательно настолько углубляться в вопрос.

– Но это невозможно, сэр Фиор! Плетевидка не опасна для человека. Её не так уж трудно отличить от обычной гадюки, чтобы это знали даже обычные работяги.

Сэр Фиор махнул рукой. Рудольф, вероятно, уведомил его, что работа в картотеке для новой сотрудницы – лишь помощь более зорких молодых глаз да, очевидно, прикрытие настоящего дела. Поэтому Валь взяла фонарь и пошла в тёмный архив, где витражи залепило грязью настолько, что дневной свет почти не поступал внутрь. Она находила досье и углублялась в них, читая и чувствуя себя как в детстве с детективным романом в руках.

У неё даже вызвало сожаление, когда адъютант Кроморов попросил её в морг. Но разочарование продлилось недолго; в прохладе подземного этажа следственной службы было интересно, как в лавке волшебника. Меж пепельно-серых стен мутнели стеллажи с литературой, заспиртованными ядовитыми змеями и жуками, а венцом был, безусловно, стол, на который укладывали трупы для изучения.

В морге Моррва вскрытий не делали; тела всех, чья смерть могла быть результатом преступления, сперва проходили это помещение, а на кладбища уже распределялись для ритуально-погребального этапа. Увидеть, как происходит эта тихая, но важная работа, для Вальпурги было честью. Она надела особые кожаные перчатки прежде чем приблизиться к телу и лорду Себастиену Оль-Одо. Себастиен был кузеном леди Эдиды, которая недавно с лордом Луазой отмечала оловянную свадьбу, и давно здесь работал. Он был уже немолод, но его острый змеиный взгляд говорил о ясном и пытливом уме.

– Посмотрите, леди Моррва. Этот несчастный стал жертвой укуса, как утверждают, кобры. У меня есть своё мнение на этот счёт, но я хочу знать ваше.

Валь положила на стол массивную Книгу Змей Видиров, что привезла с собой из Девичьей башни, вытащила вложенную в обложку линейку и раскрыла на разделе кобр. Затем подошла, чтобы взглянуть на место укуса и измерить расстояние между двумя кровяными точками, потом – всмотреться в бледное лицо зеленоглазого мертвеца.

– Сразу видно, что показания давали тененсы, – покачала она головой. – От укуса кобры это был бы паралич, смерть от остановки дыхания, и он был бы синюшный. Скорее всего, это опять гадюка. Но тененсы не считают гадюк опасными, на континенте они не смертельно ядовиты. Наши гадюки по их классификации называются «гюрзами», и их яд оказывает гемолитическое действие, которое вызывает свёртывание крови. Множество кровоизлияний в конечности вокруг укуса говорят сами за себя. И сыворотка, что была придумана от их яда, зачастую бестолкова настолько, что проще дать человеку умереть сразу. Так что… простите за долгое рассуждение, это укус гадюки. Судя по картотеке, именно гадюка убивает большую часть сельскохозяйственных и уличных рабочих.

– Это было просто, не так ли? – усмехнулся лорд Оль-Одо. Его профессию в народе называли «врач для мертвецов». Он и выглядел как врач, просто его прочные перчатки, как у Валь, отличали его от обычного доктора. Равно как и характерная циничная улыбка. – Вы даже не стали смотреть в свою книгу.

– Она пригодится, если потребуется выяснить разницу меж коброй и тайпаном, а не коброй и гадюкой. Тогда это будет сложно, но возможно; Книга Змей может дать ответ на любой такой вопрос, надо только правильно этот вопрос задать. По следу укуса можно определить размер змеи, расположение её ядовитых зубов. По количеству укусов и их глубине – её характерное поведение при нападении. И для кого-то, кто разбирался в змеях так, как мой отец, разница между коброй и тайпаном была бы очевидна. Ну а я буду учиться.

– Молодец, – Себастиен показал ей все свои жёлтые зубы, когда улыбнулся, и хлопнул её по плечу. Цепочка от его монокля заболталась, следуя за приветливым наклоном головы. – Здесь вы на своём месте, леди Видира. И ваш отец нам частенько помогал.

«Леди Видира», – с удовольствием повторила в голове Валь.

Леди Видира!

Она была так увлечена своей новой работой, что и домашние дрязги отошли для неё на второй план. Катрана стала её подругой и иногда даже подменяла её на уроках, когда Валь уезжала на весь день. Вот и теперь она читала Сепхинору и Хельге, сидящим на ковре, историю воцарения Харцев над всей Шассой. А Валь стояла у окна и украдкой косилась вниз, чтобы видеть дом и мастерскую Моррва. Тоскливый могильный простор серел повсюду, куда глаза глядят. Но нынешний пейзаж отличался от привычного; разница была в стопке массивных гранитных плит подле входа в мастерскую. Заказы начали поступать, но Герман до сих пор не притрагивался к камню.

Сквозь дымку мороси ей удалось разглядеть две комичные фигуры – маленького Банди и здоровенного Мердока. Они подошли к двери морга, постучались… и после короткой беседы леди Дала пустила их внутрь.

Всё получилось. За ужином, правда, намоченный работой под открытым небом Глен ворчал, что не нравятся ему эти ученики, заявившиеся к Герману. Но Валь, поймав его на лестнице, украдкой попросила:

– Не будь строг к ним, дорогой. Вдруг они и правда станут хорошими работниками кладбища? Они ведь окажутся в твоём подчинении и ответственности. Лучшее, что ты можешь сейчас сделать, – это не спускать с них глаз, и под твоим руководством они смогут стать нашими верными друзьями.

Глен потёр подбородок, а затем погладил Валь по щеке.

– Я так и сделаю, – кивнул он. – Знаешь, я всё же думаю, что они нам пригодятся. Я раскладывал карты утром, и мне выпал эльф в стеклянных башмачках. Похоже, их удачное появление принесёт успех. И я наконец заслуженно поработаю бригадиром.

У Валь отлегло от души, и она сама с удовольствием обнялась с мужем. Когда она зарылась носом в его плечо, ей показалось, что она чувствует себя так же радостно, как и впервые, когда Глен ответил на её интерес взаимностью и тем самым подтвердил, что готов на ней жениться. Конечно, с высоты прошедших лет можно было сказать, что надо было взять себя в руки и присмотреться к Рудольфу, как просила мать. Сейчас бы с ним можно было жить как за каменной стеной. Но тогда Валь чувствовала, что у неё нет сил на то, чтобы быть рациональной. Отец навсегда ушёл в Дол Иллюзий, и ей нужен был тёплый и родной человек, который дал бы спокойствие её осиротевшей душе. И этим человеком стал Глен. В семейной жизни он был ворчуном, но тогда… тогда его внимание было пределом мечтаний.

Сейчас он смотрелся будто бы как пройденный этап. Она выросла, она была готова постоять за себя сама. Но мужа же никуда не денешь! Оставалось его любить хоть как-то, раз выбрала. Тем более, он охотно прижимал её к себе в ответ, и его дыхание над ухом в какой-то мере заставило Валь пожалеть о воздержании, наложенном врачом.

– Эй! – услышали они радостный возглас Сепхинора, и тот сбежал вниз по ступеням, чтобы обнять их тоже. Глен рассмеялся и поднял его на руки, а Валь вскользь встретилась взглядом с портретом отца.

С семьёй никогда не бывает просто, но ценнее неё нет ничего на свете.

Ну а мама говорила проще – без денег нет любви. Хоть это было и не совсем нравственное изречение.

Часто и плохое, и хорошее приходят одно за другим. Сейчас это касалось исключительно хорошего. Как только Валь поняла, что её отношения с Гленом несколько наладились, а мастерская Моррва вырвалась из многолетней стагнации, она даже в пасмурный день ощущала в груди солнечный свет. Так ей было легче говорить и с теми, кого она недолюбливает, и с теми, кого полюбила. Например, с Катраной. Особенно приятно было раз или два в неделю чаёвничать с ней в башне, а то и в кафе, и болтать обо всём. Но в основном, конечно, о главном: о новостях и событиях змеиного общества.

В окно кондитерской Окроморов ломился дождь. Уютно было глядеть на бегущих под зонтами горожан через кованую решётку и петунии в горшках. И попивать при этом горячий сладкий чай с долькой айвы. Они заняли самый уютный столик, попросили самые вкусные малиновые пирожные и вели светскую беседу. Дети в это время рассматривали мозаичные узоры по обе стороны от входа, и Сепхинор звонко рассказывал, чем носатая гадюка отличается от курносой.

– Мне, помнится, на вечере с Олланами, когда они приезжали из Эдорты запастись табаком, высказали, – увлечённо рассказывала леди Катрана. – Так и заявили: и что, у вас в городе правда женщина может работать отдельно от мужа, да ещё и с другой женщиной по кафе разъезжать без сопровождения? А я сделала круглые глаза, – и она вытянула губы и подняла брови, – и ответила им: так у нас есть сопровождение!

Уже зная, что она добавит, Валь сама заулыбалась до ушей и дождалась логичного:

– Маленький лорд Сепхинор за нами присматривает! – они обе рассмеялись и синхронно отправили в рот по кусочку пирожного. Сладкое, сахарное, оно так напоминало вкусности в Эдорте. И чем-то – саму Катрану.

– На самом деле, я не сторонница того, чтобы все делали, что хотят, – призналась Валь. – Но просто некоторые вещи действительно… они правда лишь мешают. Если наше общество построено на законах чести, доверия, благородства, то не вижу ничего плохого в том, чтобы женщина работала сама. Она же делает это ради семьи. А если она начнёт с кем не надо переглядываться, так то равно порицаемо и на балах, и в конторах.

Катрана горячо закивала и ответила:

– Мне даже кажется, что, хоть ты и не выглядишь образцовой женой, истинная аристократия не говорит о тебе ничего плохого. Разве что кое-кто подхватил факт того, что вся ваша служба на попечении сэра Рудольфа…

– Кто? – тут же навострила уши Валь. Катрана смущённо усмехнулась:

– Кажется, леди Нур Риванз Одо, жена господина Венкиля. Ну и сами Риванзы, как следствие. Но все же знают леди Одо…

Валь поморщилась, принюхалась к чаю и крепче сжала фарфоровую чашку в своих руках.

– Не хочу говорить ничего о леди Одо, но иногда она пытается привлечь внимание, додумывая некие скандальные вещи.

– Трудность лишь в том, что её очень уважают, – пожала плечами Катрана. – Как и леди Хернсьюг. Правда, с ней-то ты ладишь.

– Да, но я бы тоже наверняка с нею ругалась, будь я, как ты, её невесткой. Это же классика жанра, милая.

– Ты права! Но я тоже очень боюсь впасть в немилость леди Одо. Помнишь тот скандал с красным платьем леди Эдиды Оль-Одо?

– Конечно! – бодро закивала Валь. Красный в змеином обществе вообще по праву считался очень вульгарным цветом. Невзирая на свою странную… притягательность.

– Ведь это леди Одо оказалась одной из зачинщиц, а то, между тем, её дальняя родственница. Но недавно было нечто из ряда вон выходящее: леди Фина Луаза на вечере Луазов и Одо пришла, не потрудившись сделать должной причёски. У неё были как бы распущенные волосы, которые сплетались в косу лишь ниже плеч. И ещё на платье был вырез… Вот такой! – Катрана провела рукой от горла до углубления между грудями. – Узкий, но, как сказала мне леди Тима Одо, можно было видеть край корсета!

Валь прикрыла рот ладонью и покачала головой. Интересно, как женщине не страшно, если хотя бы не стыдно, приходить в таком виде к змеиным дворянам? Она поддержала тему доверительным замечанием:

– Я слышала, леди Фина уже однажды отличилась, когда на летний бал явилась с голыми руками. Её плащ прикрывал самые плечи и продолжался до самого пола, но руки были видны постоянно, ведь она бралась за плечо кавалера и выделывала различные па!

– Да, но теперь-то вот что началось! Сэр Тристольф Окромор, который с нею помолвился год назад, после её появления с декольте выразил сомнение, что свадьба может состояться! – воскликнула Катрана, а Валь тут же замахала руками. Кондитерская как раз принадлежала их роду, и хозяин мог неприятно удивиться, узнав такие истории о господине. Если уже не знал, конечно. Катрана испуганно спряталась за веером, а Валь неслышно рассмеялась. Хотя ситуация была жуткая. Ещё бы – позорить столь древний род, как Луазы, да ещё и поставить под сомнение помолвку…

– Это ужасно; но неужели она не видела, к чему ведёт её распутство, – пробормотала Валь. – Вот я помню, что однажды было нечто подобное. Какая-то леди из Умбра, кажется, лет десять назад – или даже раньше – она что-то такое сделала, что её жених отрёкся от неё. Я маленькая была и не помню подробностей. Но помню, как меня напугал сам факт того, что такое возможно.

– Жуть!

– А ещё, если мне не изменяет память… леди Сульир, да упокоит её Схолий, когда-то решила нарисовать портрет с их смертозмеёй. На этом портрете сама змея лежала у неё на плечах, а её хвост…

– …уходил к ней в декольте?

– Да, вот тут, сбоку! – Валь показала на себе, но затем, под смех подруги, спешно смахнула с себя этот постыдный намёк. – Говорят, генерал Сульир был так взбешён, что портрет этот выкидывать не стал, но специально велел повесить его в спальне жены. А художнику пришлось вообще уехать с острова!

– Катастрофа…

Это можно было обсуждать бесконечно. Скандалы прошлого, будущего, изменения моды на рюши и планы на летний отдых. И впервые Вальпурге казалось, что она наконец обрела ту легкомысленную часть жизни, которую до этого для себя закрывала.


На следующей неделе, в начале ноября, состоялся первый выезд Вальпурги «в поле». Верхом на Голубке она рассекала море отцветшей осоки и пушицы, и тёмные тучи неслись над горизонтом гор быстро, как спасающийся бегством уж. Конь был одет в высокие кожаные ногавки: они защищали его от венчиков копыт до колен. Любая дворянская лошадь выходила в дикую местность только так. Да и сама Валь выбрала высокие ботфорты и плотный плащ не только от дождя.

Змеи кусали всех, и дворян, и простолюдинов, и местных, и чужих, и людей, и животных. Но была некоторая связь между тем, насколько верен был Змеиному Зубу человек, насколько он уважал змеиный род и насколько честно служил змеиному дворянству, и тем, как часто его кусали.

И насколько смертельно.

Высохшие к зиме стебли травы, сломанные и придавленные, образовывали круг, в котором лежал труп тарпана. Вороны уже выклевали бедолаге глаза, а его нос и уши объели вездесущие летучие змеи. Но падальщики не успели далеко зайти, потому что тарпан пролежал здесь всего одну ночь.

Голубок зафыркал при виде мертвого сородича, а кони Рудольфа и криминалиста Джоска Ти-Малини даже не подали вида, что их что-либо смущает. Оба спешились. Лишь Валь оставалась в седле, поглаживаниями успокаивая впечатлительного скакуна.

– Вот и он – конь купца, мистера Морика Диабаза, даже фамильный уж на шорах нарисован, – представил сэр Джоск. Он больше походил на сыщика, чем неповоротливый Рудольф, и его глаза цвета тюльпанового бутона бегали по месту преступления. – Мы здесь всё уже осмотрели рано утром, и ничего не изменилось.

Рудольф кивнул и тяжело посмотрел на Валь.

– Давай, мы должны понять, можно ли выяснить, кто виновник.

Баронесса аккуратно опустилась на землю и дала Рудольфу подержать поводья Голубка, а сама прошла по примятой траве. Картина гибели купца вырисовывалась жутковатая: от боли он метался туда-обратно, таская за собой коня, и в итоге упал где-то здесь. Коню досталось тоже, но ему хватило и одного укуса. Тогда как тело самого погибшего было всё истыкано мелкими зубами некоей змеи, в длину не превышающей сантиметров девяносто. Хорошо, что его удалось рассмотреть заранее.

– Ну, как я и говорила, судя по рваным следам некоторых из укусов, мистер Диабаз пытался оторвать от себя змею, – протянула Валь. – С учётом того, что места укуса не опухали, а смерть наступила от паралича…

Она остановилась над трупом тарпана и несколько поморщилась, увидев объеденный нос и торчащие конские зубы.

– …теперь становится видно, что, кем бы ни был этот змей, он кусал его так, как это делают мелкие ядовитые экземпляры: вцеплялся и не отпускал. Но из-за того, что мистер Диабаз пытался бороться со змеем и отодрать от себя, он вызывал новые приступы агрессии, и змей впивался снова и снова во все доступные области. Он потерял сознание от боли, очевидно, тогда, когда змею удалось укусить его под подбородком, за самую шею.

– И тут мы переходим к самому интересному, – вздохнул Рудольф. – Купчиха, что видела лежащего без движения мистера Диабаза, побоялась приближаться, но утверждала, что видела ярко-красные цвета в мелькнувшем хвосте змеи.

Сэр Джоск и сэр Рудольф оба устремили внимательные взгляды на Валь. Она знала, что они хотят сказать: подобные породы не зимуют на поверхности, и их уже нельзя встретить на улице в ноябре. Они уползают в Дол Иллюзий, греться у подземных гейзеров. И в окрестностях Брендама их можно застать только в том случае, если это сбежавшие питомцы змеиных дворян.

Но чтобы заклинать такие виды змей, нужно мастерство признанных дрессировщиков, не уступающих Видирам. А значит, можно было буквально пересчитать по пальцам тех, кто должен был владеть убийцей.

– Коралловый или ленточный аспид, – заключила Валь. – Одному Богу известно, как он мог оказаться в седельных сумках мистера Диабаза. Ну или преступнику.

Знакомство с настоящим случаем умышленного убийства её, по правде сказать, обрадовало и даже взбудоражило. Издревле змеиные дворяне выясняли между собой отношения с помощью таких вот тихих жестов. Змеевед, зная, какой род какие виды содержит, мог доказать умысел одной семьи против другой; а могло случиться такое, что ксакала жертвы умудрялась защитить хозяина и закусать вражескую змею до смерти, и тогда труп подкинутого пресмыкающегося служил веской уликой. Так или иначе, змей было непросто заставить выполнять волю хозяев, но они будто были созданы для грязных закулисных игр, и сподвигнуть питомца именно на такое деяние было куда проще, чем упросить его, например, позировать для картины.

Осмотревшись, Валь упёрла руки в бока и разглядела поодаль холм с чёрной, как обгоревшая спичка, Девичьей башней.

– Не могу сказать про конкретные семьи, – протянула она. – Но наша старая жрица-схолитка, мисс Трудайя, которая поселилась у капища на кладбище, всегда свободно держала одного такого. Он у неё уже лет пятнадцать и едва поднимает голову, если слышит писк цыплят. Было бы трудно представить, что он уполз с кладбища на тракт, да ещё и проявил такую ярость, но в общем-то отсюда до неё недалеко.

Рудольф наконец кивнул и ответил ей:

– Именно поэтому ты была мне нужна, Валь. Лорд Оль-Одо всегда мог сказать тип отравы, что убил жертву, но выяснить конкретный вид он был не в состоянии. В последнее время погибших от нейротоксических ядов становится всё больше. Идёт какая-то очередная стычка между дворянами, но умирают обычные пешки. Так что это моя юрисдикция.

– Однако мистер Диабаз был поверенным мистера Николаса Уизмара, представителя гильдии в городском совете, не так ли? – подняла брови Валь. – Мистер Уизмар же тененс. Он не в состоянии вести такую войну, у него нет ни одной змеи.

– Ну, он вошёл в городской совет потому, что зарекомендовал себя среди коренных жителей, и у него уж точно есть покровители, – усмехнулся Рудольф, а затем помотал головой и положил баронессе руку на плечо.

– Слушай, Валь, только… я знаю, как это может быть любопытно, но я хочу, чтобы ты занимала нейтралитет. Не лезь в эти конфликты. Ты живёшь в башне, поодаль от города и настоящего змеятника внутри него. И правильно делаешь; если что-то необычное узнаешь, говори мне, ну а виновников искать будем мы. Больше знаешь – большей опасности себя подвергаешь.

Валь подумала про Сепхинора и тут же ответила невозмутимо:

– Вы же не хотите сказать, что ассистентка в картотеке должна уметь что-то большее, чем готовить кофе с коньяком? Мне столько не платят, сэр Рудольф!

Следователи рассмеялись, а Валь подняла голову к небу и сморгнула с ресниц первые капли надвигающегося дождя.

Когда она возвращалась домой, тучи так затянули небо, что ещё до ужина мир обратился в ночь. Она сама взялась рассёдлывать Голубка, чтобы не нагружать Эми; бедняжка и без того теперь готовила ещё и на Мердока с Банди. Но когда она подвела коня к деннику, то с удивлением подняла брови: изнутри на неё смотрел тяжелоупряжный мерин с широкой проточиной на гнедой морде.

– Похоже, у тебя будет сосед, – вздохнула она и сперва познакомила Голубка с незнакомцем, а затем загнала его внутрь. Она надеялась, что они не будут драться; следовало остаться и проследить за этим. Но любопытство подогревало её, она побыстрее отнесла седло в амуничник, и, перешагивая через кур, устремилась в башню с чёрного хода на кухне.

Внутри уже привычно шумная трапеза отдавалась смехом двух мужчин. Банди, на редкость дипломатичный жулик, сумел расположить к себе и Германа, и Далу, и даже Глена, который постоянно укорял его за бороду, но потом оттаял. Мердок тихонько фыркал, наедаясь за двоих, Эми задумчиво пережёвывала своё кулинарное произведение на сегодня, а Сепхинор с большим интересом слушал их новых домочадцев. Хорошо было знать, что Банди дома и сглаживает углы, если не та муха вдруг укусит барона; мошенник с большой земли едва ли знал о чести, но зато его гордость было невозможно задеть. Он казался настоящим сокровищем в мире заносчивых и высокомерных дворян.

– О, а вот и леди Моррва! – заметил Банди, и Глен тут же оживился, отложив вилку с ложкой. А затем встал, помог ей снять намоченный плащ и повесил его сушиться у огня. Глаза его заговорщически блестели.

– Знаешь, что, Валь? – спросил он задорно.

– Да-а? – подыгрывая его тону, поинтересовалась она.

– Хернсьюги, Луазы и Олуазы уже перевели деньги на наш счёт! И…

«И ты купил какую-нибудь очень хорошую лошадь вместе с очень хорошим экипажем у своих друзей, которые тебя вовсе не надули».

– …и я договорился со своим другом из Умбра, у которых та конная ферма в пригороде, помнишь? Он предложил мне потрясающего мерина и коляску с крышей к нему в придачу! Будем теперь в город ездить, как подобает дворянам!

– Вот это да! – воскликнула она и на радостях поцеловалась с ним. Впрочем, снисходительный взгляд Банди намекал на то, что ему было, что рассказать о приобретении барона.

– Кроме того, – продолжал хорохориться Глен, – Умбра же издревле славились как поставщики скакунов ко двору герцога. Ещё во времена рыцарей. И кони у них такие же – мощные, верные, долговечные. Наш экземпляр приходится роднёй самому Лазгалу! Помнишь Лазгала?

Валь задумалась и устремила взгляд прямо перед собой. И заметила на удивление яркую эмоцию на лице Мердока: что-то вроде пренебрежения и даже презрения в раздражённом оскале. Однако, не глядя на хозяйку, он нутром ощутил её внимание и тут же натянул свою привычную маску тугодума. На мгновение ей стало не по себе, но Глен перебил её попытки найти ответ:

– Это же жеребец не знавшего поражений рыцаря из Умбра! Да ты, наверное, не помнишь; маленькая была. Он лет десять назад мог одолеть любого в пешем поединке, а Лазгал, его скакун, сдвигал с места двадцать тонн груза!

– С ума сойти, – пробормотала Валь и прошла к столу, косясь на работников. Банди как ни в чём не бывало улыбался во все зубы, равно как и Мердок продолжал есть, будто легендарный конь. «Ладно, у кого из нас нет на острове старых счётов», – успокоила себя Валь и присоединилась к ужину.


Наверное, это был самый счастливый ноябрь Вальпурги со времён, когда герцог Вальтер был ещё жив. У неё появилась подруга, которая то и дело приезжала даже дольше, чем на первую половину дня; её муж наконец был хоть чем-то доволен и полностью отдавался своей работе; а работа, благодаря Мердоку и Банди, из жалких потуг превратилась в настоящее производство, которое не стыдно было назвать мануфактурой Моррва – не одни надгробия, а также бюсты, статуи и даже подоконники с каминами. Глен без подсказок догадался ещё раз вложиться в оптовую покупку гранита. И сама Валь теперь чувствовала себя нужной и деловой. Только Сепхинор, кажется, скучал по ней больше, чем она хотела бы.

Поэтому она решила в те дни, когда ей надо работать, а Катрана не приезжает, брать Сепхинора с собой и оставлять его в Летнем замке под присмотром старого мажордома Теоба. Тот с большой охотой взялся за обучение мальчика придворным манерам, а также показывал ему богатый террариум Беласка. Сепхинор был несказанно рад смене обстановки и новым местам для исследования.

Ну а триумфом на первой неделе декабря стал городской совет. Как всегда, Валь явилась туда исполнять роль секретаря, записывающего все поднятые вопросы и вердикты собрания – за это она получала жалованье в размере тридцати иров ежемесячно. Она пришла в еловом платье от мамы, в шляпке, богато украшенной блестящими шишками. Глен дефилировал с нею под руку в бархатном камзоле и плаще цвета гнилой вишни. Барон весь светился от самодовольства: почтенные дворяне теперь жали ему руки и куда охотнее вели с ним беседы. Он, можно сказать, наконец-то влился в их общество.

В зале заседаний он разместился среди избирателей, а она – поближе к виконту Луаза, чтобы лучше его слышать. Дело происходило в небольшой городской ратуше, облагороженной изнутри панелями и кафедрами из палисандра. Старинная люстра бросала тень на длинный стол, за которым располагались младшие чины, тогда как старшие взирали на зал чуть сверху, с мест судий. Суды обыкновенно проводились тоже здесь, но во время собраний кресло самого судьи занимал лорд Луаза; кресло по правую руку от него пустовало (там должен был быть Беласк), а по левую неизменно сидел мрачный капитан морской стражи, генерал Оди Сульир.

Генерал Сульир носил шлем в виде змеиной морды даже в помещении, и его ксакала, смертельная змея бледно-палевого окраса, располагалась на его плечах. Она была такой же медлительной и неподвижной, как и он сам. Присмотревшись к его глазам в прорезях шлема, Валь разглядела напряжённые красноватые сосуды и поняла, что капитан стражи тоже пьёт. Его депрессия началась ещё в июне, тогда, когда умерла его жена, и её как раз хоронили у Моррва. Теперь единственной отрадой генерала стал его сын Фабиан, озорной малый, едва достигший совершеннолетия; Глен как раз отлично с ним поладил, пока собравшиеся болтали перед заседанием.

– Уважаемые члены собрания, – ровно в пять часов по полудни обратился к присутствующим лорд Натан Луаза. Почтенный и крупный дворянин, он упирался своим животом в бюро, за которым сидел. – Ноябрь принёс нам много неспокойных новостей. Буквально на прошлой неделе Харциг прекратил торговое сообщение с нашим портом, и теперь из-за морской блокады мы рискуем встретить дефицит некоторых товаров. В связи с этим предлагаю ввести ограничение на покупку этих товаров в одни руки, чтобы предотвратить преждевременное запустение торговых складов. К списку таких номенклатур относятся вина, шелка, табачные изделия, косметические средства…

«…и басма», – подумала Валь сердито. С самого лета, пока длилась вся эта канитель с восстанием, она не могла пополнить свои запасы, потому что басму возили с юга, из Цсолтиги. А потом ещё поделилась с Банди. Однако она знала, что лорд Себастиен Оль-Одо имеет выход на стратегические каналы распределения реагентов для госпиталей и исследовательских центров, а значит, он мог ей помочь разжиться хотя б горсточкой красителя. Подводить брови углём ей порядком надоело, тем более что дождь каждый раз грозился смыть её усилия.

– Тринадцать за, два против. Принято! Теперь, господа, давайте рассмотрим выдвинутое мистером Николасом Уизмаром, нашим представителем торговых гильдий, предложение о снижении ввозных пошлин для купцов из Астегара и Берана.

– Спасибо, лорд Луаза, – поклонился собранию Николас. Характерный тененс, он был темноглаз и веснушчат, и его пышные кудрявые волосы отсвечивали золотом. – Я действительно пришёл к выводу, что блокада мятежников не застрагивает северную область Дикого моря, и при желании мы можем восполнять дефицит с помощью подданых Праведного города.

– Но астегарцы всегда задирали нос, не желая с нами иметь никаких дел! – возмутился одноглазый граф Барнабас Хернсьюг, старший сын леди Люне – тот самый, что, по её словам, засматривался на тененску. – Дружить с ними теперь – признавать свою слабость!

– Именно, – кивнул Николас. – Но сейчас астегарцы в таком же положении: граф «Демон» Эльсинг взял контроль над основными торговыми путями, и им неоткуда брать привычные им импортные товары. Тем более, известный алкоголь Змеиного Зуба – виски, бренди, ром, коньяк – они и так закупали у нас, просто через посредников в Харциге. Ежегодно на этом мы теряли тысячи иров поступлений в казну. А таким образом мы сможем выиграть от конфликта континентальных дворян, а не участвовать в нём своей экономикой.

Мысль показалась дельной всем присутствующим. Хоть Николас был и тененсом, нельзя было отрицать, что он действует на благо острова. Решение было принято с небольшим перевесом, и Валь педантично записывала каждый пункт в хронику собраний. По своему обыкновению она не вникала в происходящее и из всего процесса вынесла для себя только два главных вывода: ей наконец-то удалось, что бы ни говорил Рудольф, упрочить положение семьи Моррва среди аристократов. А второй – что надо как можно скорее достать себе ещё басмы, а то так, не ровен час, остров останется в торговой блокаде до лета. Ненужный захватчикам уже сколько веков, Змеиный Зуб при любом конфликте страдал из-за отсечения от мирового сообщения, как и теперь. Так что в ближайшие дни после собрания она поспешила заняться этим.

Лорд Себастиен твёрдо сказал ей, что ни усьмы, ни басмы он обеспечить не сумеет, и тогда Валь пожаловалась об этом Банди. Бородатый полукровка задумчиво потёр свою крашеную шевелюру и лучезарно улыбнулся ей, предложив:

– Ну, если вы желаете, я достану, леди Моррва!

– Конечно, я желаю! Это нужно в первую очередь тебе, – убедительно заявила Валь, а затем округлила глаза и огляделась. Хорошо, что в гостиной никого больше не было. Даже отец с портрета смотрел, кажется, куда-то в сторону.

– Ты что, Банди, хочешь это сделать как-то… не совсем легально?

– Помяните моё слово, хозяйка, сейчас самое время закупиться, чтобы потом не кусать локти.

Валь выпрямилась, сидя на краю дивана, и покрепче сжала в руках своё шитьё.

– Я не могу тебя ни о чём таком просить, – пробормотала она.

– Нет-нет, никаких просьб. Просто несколько иров могут остаться на комоде, а ваш покорный слуга при случае – вдруг где ещё не раскупили! – прихватит для вас парочку красителей.

Глядя в его кристально честные глаза, Валь гадала, каков был истинный масштаб его экономических преступлений в прошлом. Но чуть склонила голову, давая понять, что её устраивает.

– Да, иногда я забываю ненужную мелочь в прихожей, – промолвила она и продолжила вышивку морских волн по краям плаща для своей мамы. Необходимость присутствовать в свободное время у Моррва она плавно предала забвению и теперь отчаянно старалась успеть закончить подарок, чтобы отослать его в Эдорту ко дню рождения леди Сепхинорис в январе.

Наконец выпал снег, и вечера перестали быть кромешно тёмным полотном. После очередного рабочего дня Валь с удовольствием шагала по скрипящему насту и специально не садилась в седло, так что Голубок топал за ней следом.

– Миледи, читайте новости! – воскликнул парнишка с газетами. – Последний оплот Синих гор пал! Удержит ли король северный рубеж, или мятежники доберутся прямо до Харцига?

– Своих дел нам что ли мало, ещё про континентальные слушать, – проворчала Валь и покачала головой, так что юноша посторонился с дороги.

Они явились в Летний замок забирать Сепхинора. Обычно он с удовольствием выбегал навстречу, зная, что ему предстоит прокатиться на холке у коня и даже порулить поводьями. Но случалось также, что он упирался и даже не хотел возвращаться, увлечённый библиотекой или богатым змеятником Видиров.

Вот и теперь Валь нашла его среди террариумов. Серпентарий в замке был очень большой и помпезный, со стеклянной крышей, в нём уже с порога ощущался нужный уровень тепла и влаги. Но во всём этом разнообразии змеи оставались пусты и заброшены: Беласк ими не интересовался, последний змеевед, Роберт, умер, и теперь редкие виды оказались предоставлены сами себе с кормёжкой раз в несколько дней.

Сепхинор сидел на полу, скрестив ноги, и читал Книгу Змей с таким интересом, с каким до этого читал детективы. Тусклый свет лампы отсвечивал от витрин, изредка вызывая любопытство живущих внутри экземпляров.

– Какой же у вас чудесный мальчик, настоящий вундеркинд, – прошептал Теоб на ухо Вальпурге, когда она уже собиралась позвать сына. – Так похож на вашего отца. Тот тоже пропадал вот так с томом в змеятнике, и ничто не могло его отвлечь.

Валь благодарно улыбнулась старому слуге. Она отлично знала, что Сепхинор – чудесный мальчик. Но не могла сказать, есть ли в этом её заслуга, ведь он всегда был таким. Ей лишь оставалось не мешать ему и направлять его.

– Сепхинор, – позвала она и приблизилась. Маленький барон поднял на неё глаза и заулыбался, но затем тут же вернулся в текст.

– Прости, ма, просто дай мне ещё минуту. Я совсем забыл свериться с часами.

– Нет, конечно, дочитай, – благодушно ответила Валь и принялась осматриваться. Она не была здесь довольно давно, наверное, пару лет точно. Монстеры и папоротники с тех пор разрослись ещё больше и едва помещались в своих горшках. А пестрота змеиных шкур и глаз заметно приуменьшилась. Слишком сложных в содержании Беласк велел распродать, а какая-то часть уже успела умереть. Змеи без связи, змеи ненужные никогда не живут долго.

Огонёк колебался, и на некотором расстоянии от него тени вздрагивали нервно и порывисто. За пределами света под стёклами оживали ночные виды. Их кольца рябили по веткам и стеблям, их языки, дразня, пробовали воздух. Валь прошла глубже меж рядов террариумов, пока не остановилась напротив одного из них.

Пугливый обитатель тут же скользнул обратно в смесь земли и влажных опилок, но его красные браслеты не дали соврать. Это был коралловый аспид. Судя по толщине, как раз не самый большой представитель своего рода. Его чешуйки показались Вальпурге очень потёртыми, будто это был очень немолодой экземпляр.

Но Беласк даже не взял бы такого в руки! Он уже давно прекратил близкое общение с сильно ядовитыми видами. Однако он так мало интересовался змеятником, что сюда, возможно, могли зайти любые слуги…

– Ма, мы идём?

– Идём, идём, – закивала она и напомнила себе о словах Рудольфа. Ради Сепхинора она должна как можно меньше думать о делах следствия.

Но, получается, она обязана ему рассказать о своей находке… и подставить собственного дядю? Такой конфликт ей тем более не по силам. «Рудольф следователь и сам догадается узнать у слуг, есть ли такая змея у Видиров», – решила она.

Однако ей суждено было вскоре вспомнить о серьёзной половине своих рабочих обязанностей. Произошло это восьмого декабря, в день рождения Глена. С самого утра холмы засыпало пышным снегом, и Валь, крутясь у себя в будуаре, никак не могла решить, какие серьги больше подходят к серебристому платью с малиновыми вставками.

К ней постучали, и она решила, что это Эми принесла наконец гербовый плащ Моррва. Но это оказался Банди.

– Что ты творишь! – зашипела Валь. Она так и застыла, уже одетая, но всё ещё не готовая спуститься вниз, с серёжками в руках. – Ты знаешь хоть что-нибудь о том, что к женщине нельзя вот так приходить?

– Знаю, но я подумал, что вам к сегодняшнему торжеству будет просто необходимо как можно скорее получить вот эту посылку! – воровато ответил каменщик и поставил ей на трюмо ещё холодную, принесённую с улицы шкатулку. Банди уже успел стать больше, чем просто работником, он сделался фактически домочадцем семьи Моррва, и поэтому Валь к нему достаточно привыкла. Но к его манерам – не до конца.

– Спасибо, но, умоляю тебя, немедленно уйди! – прошептала она, и Банди послушно скрылся, неплотно закрыв за собой дверь.

Убедившись, что его шаги стихли внизу, Валь открыла шкатулку и воспряла духом. Добрую половину занимали бумажные пакетики с басмой, ещё четверть – усьма и зачем-то хна, а в оставшемся пространстве ютилась палитра цветных пудр, от белых до таких тёмных, что ими можно было глаза подводить.

«Вот чудак», – подумала Валь не без радости. – «Неужто он и впрямь думает, что я буду краситься, как тененска!»

Но такой подарок заставил её воспрять духом. Так что к празднованию она была морально готова ещё за пару часов до того, как появились первые гости. Стараниями её и Эми стол ломился от пирогов, шарлоток, телячьих рёбрышек в меду, жаренной на огне камина дичи и покупных сладостей. Раньше всех приехали леди Катрана с Хельгой, потом пришли родители Глена, а затем – его друзья. Сепхинор один выглядел каким-то заспанным, будто опять всю ночь читал.

Барон был горд и счастлив таким большим обществом на своём дне. Он откупорил по этому поводу старый коньяк, ещё давно врученный ему отцом, и как раз на этом торжественном моменте в дверь постучали.

Мердок, который отходил в уборную, задержался у входной двери, а затем без задней мысли открыл: в конце концов, он не мог знать всех, кого господа ожидали на свой маленький пир.

Но это оказался адъютант Кроморов. Засыпанный снегом, он даже заходить внутрь не стал.

– Леди Моррва! – позвал он. – Вас срочно зовут в городской госпиталь! Чтобы спасти жизнь человека, нужно определить змею!

Валь почувствовала, что её слова об отгуле на сегодня не помогут и будут неуместны. Но краснота медленно залила её от шеи до лба, потому что все присутствующие посмотрели на неё с недоумением.

– Как нехорошо будет пропустить такой день, – сварливо заметила леди Дала.

– Ты разве правда такое умеешь? – округлила глаза леди Катрана.

– Это парень от Кроморов, – сухо оборонил Глен. – Что у тебя с ними за дела?

Валь поднялась на ноги и попросила мужа на пару слов. Несомненно, она уже видела себя виновницей испорченного дня рождения, но она бы не простила себе, если бы отказалась сейчас. Коль Рудольф прислал именно за ней, значит, дело очень серьёзное.

– Ты всё же общаешься с ним, я знаю, – пугающе прогудел Глен. Его глаза превратились в узкие щёлки, будто у плетевидки.

– Я с ним вообще не пересекаюсь, – упрямо врала Валь. Хоть они и отошли в сторонку, но за столом разговоры притихли, и все явно наблюдали за ними. – Этот человек работает помощником в следственной службе. Он всегда отвечает за срочные сообщения.

– И откуда у них уверенность в том, что секретарша должна быть компетентной в этом вопросе?

– Потому что я Видира! И если у них нет больше никого, к кому можно обратиться, значит, мой долг ответить на эту просьбу!

– Молю вас, леди Моррва, поспешите! – крикнул адъютант.

Валь потянулась за шалью и тёплым плащом, но Глен перехватил её руку и прорычал:

– Я знал, что так будет. Что что-нибудь обязательно пойдёт так, чтобы я остался идиотом дома на собственном празднике, пока моя жена, ничего мне не объясняя, скачет по якобы критически важным вопросам со своим бывшим женихом!

– Отпусти меня, прошу! – прошептала Валь, но барон уже вцепился в её вторую руку. Никто не двигался с места, лишь Сепхинор вылез из-за стола, будто думал куда-то устраниться от домашних ссор на виду у гостей из Луазов, Одо и прочих дворянских семей. Однако на деле он подошёл ближе.

– Ты совсем потеряла страх и совесть, – хватка Глена становилась всё больнее. – Ты издеваешься надо мной. И лжёшь. И пользуешься моим доверием.

– Кто бы говорил, па, – вдруг заявил маленький лорд. Он возник прямо рядом с ними, и его мрачное лицо выражало суровую решимость. Глен, кажется, впал в ступор, он разжал пальцы, и Валь вырвалась из его рук, одеваясь для выхода в снежную зиму.

– Ты, мой собственный сын, на меня наговариваешь? – глухо спросил Глен и повернулся к мальчику. Валь, уже готовая выбежать на улицу, остановилась и обернулась. Ей было жутко, и она уже не знала, можно ли оставить их теперь вдвоём.

– Я ничего не говорил и не наговаривал, – открыто ответил Сепхинор. Он не отрывал взгляд от отца, уверенный в своей правоте. – Все в чём-то врут. И ты тоже. И поэтому не обижай маму.

Наконец на ноги поднялась и леди Катрана, она остановилась между ними двумя, вознамерившись их примирить. И ободряюще посмотрела на Валь. Её взгляд говорил: «Поспеши, сейчас самое время!»

«Спасибо Богам за такую подругу», – подумала Валь и бросилась в снегопад вслед за адъютантом.

Пока они мчались в Брендам, каждый на своём коне, баронесса не раз хотела обвинить гонца в том, что тот не придумал ничего лучше, как сказать правду. Она-то была уверена, что он сможет хоть чем-то обернуть подобное известие.

Хотя что заставило бы её бросить торжество в честь мужа и рвануть в город? Наверное, больше ничто. Так что, когда они доскакали до госпиталя, Валь пришла к выводу, что адъютант выбрал самый неудобный, но действенный предлог. В конце концов, лишнего он тоже не выдал, и ещё можно было отгородиться стенами лжи про репутацию Видиров в деле змей в эти неспокойные времена, когда змееведов почти не осталось. При том, что существовало всего две сыворотки – против яда гадюк и против яда аспидов – и действовали они с переменным успехом, Валь догадывалась, что её роль в спасении будет мизерна. Скорее, Рудольфу срочно нужно понять, кто стоит за случившимся.

Днём в госпитале было полно народу, посещающих и болеющих. Кто-то, вроде тененсов, мог явиться ко врачам даже с простой простудой. Но адъютант расталкивал их быстро и безжалостно, делая то, что сделала бы и сама Валь, будь она мужчиной. Они поднялись по лестнице и этажом выше почти бегом пронеслись к отделению спасения. Ещё в начале коридора Валь казалось, что она слышит мучительные выкрики, но, когда её привели в нужную палату, они уже превратились в слабые стоны.

Укушенного терзала одышка, он часто и резко пытался вздохнуть, его глаза были выпучены так сильно, будто вот-вот выскочат наружу. Его распахнутый рот практически посинел, равно как и кромки век. На кончиках пальцев и кромках ушей уже растекался пурпурный цианоз. Ещё и кровь из разбитого носа то и дело выливалась вновь и вновь, не способная сворачиваться, и стекала по его губам вместе с потом.

Валь лишь краем глаза заметила Рудольфа. Она миновала доктора и склонилась над змеиной жертвой. На его обнажённом плече след от укуса был лишён и покраснений, и припухлости, вот только расстановка зубов сразу показалась Валь нетипично широкой.

– Госпожа Видира, мы дали ему единственную сыворотку, что есть от аспидов, но она не помогла… – негромко заговорил над ухом один из врачей, но Валь жестом попросила её не прерывать, только линейку взяла. Внешне могло показаться, что она сосредоточилась на рассматривании раны, но на самом деле она пыталась вспомнить, какие из змей, снабжённых нейротоксическим ядом, могут иметь такого размера голову.

Или просто пасть очень широкая?

– Сколько времени прошло с момента укуса? – наконец спросила она.

– Точно не известно, – быстро вмешался Рудольф. – Он отсутствовал на смене целые сутки, пока заменявший его слуга не отыскал его в дальней части сада без сознания. Но травма головы стала результатом падения и последующего обморока, а ноги уже отморожены.

Валь резко подняла голову. Слуга был Теобом, сад – замковым парком, а этот человек – молодым дворецким Беласка. Теперь она наконец узнала его. И буераки в дальней части парка тоже вспомнила: маленькой она любила там лазить, и если ей хотелось спрятаться, то именно там её найти было невозможно. И оттого холод разлился по её жилам. Но она попыталась не дать Рудольфу понять, что догадалась. Просто замерла, слушая стук крови в своих ушах.

– Человек упал на змею… – вслух протянула она и сделала глубокий вдох. Закрыла глаза. Выдохнула. И уже разомкнула губы, чтобы вынести вердикт, когда Рудольф предложил:

– Твоя книга нужна? Я прихватил её из конторы.

– Нет, – оборонила она. – Это засушливая смертельная змея или колючая змея. Их яд проявляется поздно, но сейчас налицо все признаки того, что он завершает своё дело.

– Тогда найдите хоть что-нибудь, чтобы он пришёл в сознание! – рявкнул Рудольф врачам и адъютанту, без того взмыленному. Те ринулись из палаты врассыпную, но Валь посмотрела на баронета печально и покачала головой.

– Это даже не даст вам никакой информации, сэр Рудольф. Из-за удушья он не сможет ответить на ваши вопросы.

– Но он должен был видеть того, кто вмазал ему по лицу, – прошипел Рудольф и утёр потный лоб платком. – Того, кто, вместо того чтобы свернуть ему шею, оставил его медленно умирать от холода и яда!

Пальцы Валь тоже невольно похолодели, но она видела, что Рудольф куда сильнее вложился в это расследование, и сейчас он в исступлении. Она сжала плечо сыщика и ответила тихо:

– Вы сами знаете, что просто убийство – это не по-нашему. Когда хотят что-то сказать, убивают змеиным ядом. Оставляя вот так, чтобы нашли уже тогда, когда станет поздно. И это очень ясное послание.

«Моему дяде, если я не ошибаюсь», – мрачно подумала Валь. Убийство домашнего слуги – это, можно сказать, последнее предупреждение перед переходом на саму семью.

Но она сейчас Моррва. Все знают, что она не ладит с Беласком!

А этот купец…

И этот коралловый аспид…

– Он успел сказать хоть что-то? – спросила Валь, не отрывая глаз от дворецкого. Тот уже не пытался бороться и паниковать, просто вздрагивал и сипел, отдавая последние силы на попытки дышать.

– Успел, но уже в бреду, – пробормотал Рудольф. – Он кричал, что не предавал клятв, и что… Так, Валь, – и он поднял на неё глаза, а затем снял её руку со своего плеча. – Не пытайся заставить меня рассказать тебе. Я обещаю, ты такое больше видеть не будешь. И буду платить, как и раньше, за работу в морге. Просто сейчас… сейчас я был близок к тому, чтобы понять, чьих это рук дело.

Один из врачей мелькнул в коридоре, но стало ясно, что он просто изображает деятельность. Он тоже понимал, что данное ему поручение было озвучено на эмоциях.

– Рудольф, – совсем тихо сказала Валь и взглянула ему в лихорадочно блестящие глаза. – На капище у госпожи Трудайи есть аспид?

– Есть. Только он живее всех живых, и явно не на пенсии, – так же, вполголоса, промолвил Рудольф. – Наверное, она умудрилась их развести.

– Она так сказала?

– Нет, она же не в себе. Она ничего толкового не ответила. Однако её змей совсем не похож на возрастного, как ты говорила. Я всё же могу отличить молодого аспида от едва ползающего старика.

Валь не имела понятия, правильно ли поступает, но была уверена, что Рудольф должен знать.

– В Летнем замке есть один старый. Как раз коралловый, с красными браслетами.

Глаза Рудольфа расширились. Они словно говорили то, что думала Валь: достать кораллового аспида в Брендаме не так-то просто. Что если старый «боец» был заменён на нового?

Но может ли жрица-схолитка быть причастной к умышленным убийствам, и может ли Беласк?

Или их обоих подставили?

Какая вообще может быть между ними связь, если Беласк и церковь всегда были далеки друг от друга, как уж от гадюки?

Умирающий захрипел, его глаза закатились. Бродивший снаружи врач ворвался внутрь, а Рудольф аккуратно подтолкнул Вальпургу в спину, давая понять, что она должна уходить. И Валь подчинилась. Ноги её едва двигались, как ватные, а тяжёлые думы стиснули голову мигренью. Она шла по коридору, держась за стену, и ей и самой стало труднее дышать.

«Надо вернуться домой», – только и думала она. Ничего, что там Глен со своим дурацким праздником и гонором. Сейчас он ей не страшен.

– Валь? – услышала она изумленный возглас. – Ты из палаты? Он умер, да?

Она подняла глаза и увидела дядю. Наспех облаченный в сюртук и плащ, он сидел на подоконнике большого торцевого окна коридора. И курил. И снег непрерывно валил за его спиной, заставляя тени струиться по его плечам и рукам.

Баронесса очнулась от забытья и настороженно приблизилась. Судя по удивлению на лице Беласка, он тоже не ожидал, что она будет к нему так недоверчива, что даже не подойдёт обняться.

Но ей почему-то казалось опасным даже говорить с ним. Будто невидимый убийца сразу поймёт, кто должен быть следующей целью.

– Он почти умер, – сдавленно произнесла она и уставилась в окно. Улица скрипела колёсами, звенела голосами уличных продавцов газет и булок. Сюда эти звуки долетали глухо, будто из-под толщи воды.

– А ты всерьёз восприняла мой совет сменить профессию, – протянул Беласк. Он ничуть не улыбнулся, но она понимала, что это была попытка пошутить.

Конечно, ему смешно. Он хоть что-то понимает в том, что происходит. И, возможно, играет в эту игру наравне с врагом, а не наблюдает сбоку беспомощным зрителем.

– Вас пытаются проучить, дядя. И они заходят далеко, – сказала она.

– Не стой такая бледная, дорогуша. Со мной так уже заигрывали самые разные дворяне из тех, кому ты делаешь реверансы на городских собраниях, – и равнодушно, и хмуро отозвался Беласк. В полумраке тление его сигары казалось огнём маяка. – И никто из них не добился своего.

– Но вы ведёте борьбу с людьми, которые многое понимают в змеях, а у вас даже нет ксакалы.

– Она как раз пала, защищая меня от одного из таких поползновений три года назад, – снисходительно улыбнулся герцог. – Я больше не вступаю в партии на их условиях. И разберусь с ними цивилизованно, без змей. Этим кредо я пользуюсь уже давно.

– Без… змей? – недоуменно переспросила Валь. «А как же тот аспид? Ты хочешь сказать, что твой змеятник совсем тебе не служит? Но кому он служит тогда?!»

Она отвела взгляд и уставилась в пыльный угол, заставив себя сказать твёрдое внутреннее «Пускай с этим разбираются следователи. И другие мужчины. Я не должна ничего об этом знать, чтобы оно не коснулось моей семьи».

– Да, деточка. Я не святой, как твой отец, и поэтому много кто видит себя на Чешуйчатом троне вместо меня. Но я и не беззубый уж, и только лишь потому, что мне сейчас это всё так невовремя, я не берусь за этих гнид в полную силу. Теперь, видимо, придётся… а что поделать.

Он протяжно вздохнул под осуждающим взглядом племянницы. Она не хотела думать, что Беласк действительно такой чёрствый. С другой стороны, когда он был другим?

– А вообще, раз ты всё ж не такая воображала, как я думал, я тебе передам одно приглашение, которое не хотел озвучивать, – и он поманил её пальцем. Валь склонилась, и тихий певучий голос Беласка произнёс ей на ухо.

– Послезавтра «Рогатый уж» открывается. В нём, за столиком под лимонным деревом, тебя будет ждать твой старый знакомый. Приходи обязательно. Часам к трём.

Валь посмотрела на него выразительным взглядом, и Беласк покивал:

– Не утруждай меня своими сомнениями, ладно? Да, это ужасно неприличное место, но ты придёшь. Пообещай.

Она с трудом могла догадаться, о ком речь, но уже чувствовала, что готова сказать лишь:

– Обещаю.

Когда она вернулась домой, праздник был уже окончен, Глен закрылся у себя, а Сепхинор флегматично листал похождения Легарна, сидя в гостиной. Впрочем, когда он понял, что мать дома, то выказал желание пойти раньше спать. Озадаченная и одновременно подавленная Валь последовала его примеру. Правда, в двенадцатом часу ночи у неё пересохло горло, и она решила пройтись до кухни, в чём была. И увидела, что дверь в хозяйскую спальню приоткрыта, и из щели в коридор льётся свет свеч.

Её расшатанные нервы заставили её решить, что это может быть неспроста. Поэтому она подкралась, но с облегчением увидела супруга в добром здравии. Он задумчиво сидел на краю постели, а рядом с ним лежала раскрытая в самом начале книга. Которая ему явно не пришлась по вкусу.

Впрочем, движение в коридоре он уловил моментально и встал навстречу. Валь сама приоткрыла дверь, когда поняла, что замечена.

– Тебе тоже не спится? – тихо спросил Глен и подошёл, шаркая тапочками. Валь подалась ему навстречу, позволяя взять себя за плечи, и они обнялись.

– Послушай, я не хотел, – зашептал он ей на ухо. Его пальцы взялись гладить её по спине и по заплетённым на ночь косам. – Я сорвался. Я наговорил чуши. Я тебе на самом деле верю, как никому. И ты же мне тоже доверяешь? Да?

«Мне сейчас не до того, чтобы тебе не доверять», – подумала было Валь, но вслух ответила:

– Конечно, милый.

Глен прижал её к себе крепче и продолжил:

– Мне просто иногда становится так ясно видно, что ты лучше меня. Во всём. И я боюсь, что дунет ветер, и ты улетишь из моей руки, как воздушный змей.

Сердце Валь смягчилось, и она потёрлась щекой о его плечо.

– Я уже твоя жена. И никуда не улечу, – хмыкнула она.

Барон любовно посмотрел на неё, однако снова с виноватым видом спросил:

– Ты скажи только, когда… когда придёт конец целибату?

– Сразу после Долгой Ночи, – пообещала Валь, и Глен воспрял духом. Оно и понятно; теперь ждать оставалось меньше двух недель.

– Ура, – проурчал Глен и обнял её ещё сильнее.

5. Страхи короны

В заведении оглушительно визжали скрипки и дудки, на сцене вытанцовывали разномастные тененски, высоко запрокидывающие ноги. Даже смотреть туда Валь не хотела. Только в глаза бросилось, как хлещутся вверх-вниз обрамлённые рюшами юбки и подъюбники. Чужестранцы не могли оторваться от этого похабного зрелища, и от многочисленных столиков в просторной зале кабаре слышались возгласы и свит.

Здесь не было ни одной леди и ни одного приличного мужчины. И её тоже не должно было быть! Но чем дольше она работала с Рудольфом, тем меньше она думала о приличиях и тем реже задавала вопросы. Надо – значит надо. Ведь если она пришла по делу, бесчестие не коснётся её. И всё равно она выбрала самое неброское городское платье цвета прибрежной гальки, а лицо прятала за вуалью, как вдова.

Хотела затеряться, а на деле оказалась ужом среди нарядных кобр и мамб в громадных юбках с кринолинами, бантами всех цветов радуги и открытыми декольте. Но на такую маскировку она не пошла бы никогда, кто бы её там ни ждал!

Официант услужливо подвёл её к столику под лимонным деревом. Местечко оказалось относительно отдалено от эпицентра безобразного разврата, но музыка здесь всё ещё ломилась в уши, как уличная пьянь. Томящийся под тенью цитрусового дерева незнакомец сидел с нетронутым «Старым Брендамским», коньяком производства Хернсьюгов. И, когда Валь подошла, его безразличный взгляд даже не задержался на ней.

«Я даже не знаю, кто это», – отчётливо поняла баронесса. У неё был последний шанс сейчас убежать и исчезнуть, навсегда забыв, что она вообще сюда приходила. Но внимание уцепилось за широкие, добродушные черты лица, за покров веснушек на загорелой коже, за блуждающие голубые глаза, за светлые кудри и короткую, но густую бороду.

Тененс, но…

У Валь перехватило дыхание, и, оставаясь рядом со столиком, она просто откинула вуаль. Джентльмен наконец посмотрел на неё, и их взгляды встретились.

Сердце её забилось так же часто, как и в последний раз, когда она видела его. Кажется, целую вечность назад, когда они лазили по деревьям в саду Летнего замка…

– Валюша, – прошептал он, расплываясь в широкой улыбке, такой же прекрасной и открытой, как и тогда.

Валь не могла сдвинуться с места, но он вскочил сам и обнял её. Его одежды были так просты, манеры – так непосредственны, душа – так распахнута, и всё же это был нынешний правитель Шассы и сюзерен Видиров – Его Величество Адальг Харц!

Никогда Валь не считала, что может лишиться чувств от переизбытка чувств, но теперь она буквально повисла в его руках, не в силах даже шевельнуться. Она хотела, чтобы он обнимал её вечно. Чтобы его тепло, такое близкое, никогда не покидало её.

Из бравого авантюриста, мечты всех девчонок, он превратился в надёжного и ласкового мужа – мечту всех таких, как Валь. Так что он никогда и не переставал быть идеалом.

Только она прекратила о нём вспоминать!

– Ада… – выдохнула было она, но монарх тут же приложил палец к её губам, веля не произносить его имя вслух. Ещё раз окинув взглядом мещанский камзол и желтоватую рубаху его, Валь наконец поняла, что он маскируется.

Хорошо хоть зрелище, которое они устроили своими нежностями, именно в кабаре не привлекало ничьего внимания.

«Дядя, неужели ты знал, чёрт же ты распроклятый!» – думала Валь, и её улыбка воистину сияла до ушей. И не могла никак сойти, даже когда Адальг усадил её на диван, за столик, и сам сел рядом. Ей даже казалось, что она сейчас заплачет, хотя она никогда не плакала.

С тех пор, как узнала, что он обручился с Эпонеей, конечно.

– Я тебя не узнал, – весело прошептал Адальг. Его глаза излучали неподдельное обожание и радость воссоединения со старым другом.

У него вообще было много друзей, и Валь никогда не пыталась заполучить этот свет лишь для себя. Всегда ей казалось, что кому-то достаётся больше, а кому-то и вовсе удастся пойти с ним под венец. Но теперь она улыбалась и улыбалась, и ничто не могло её остановить.

– Я тебя… я тебя тоже, – не веря своему счастью, выжала она. Хотя формальности с королевской семьёй были строже остальных, у неё язык не поворачивался обратиться на «вы». – Ты стал таким взрослым…

– Так и ты…

– А когда же мы в последний раз…?

– Да вспомнить бы… Помнится, то было лето, и твой муж был… Пикник что ль был какой у Беласка…

– …а ты был в таком сливовом плаще…

– …а у тебя был такой славный мальчишка… Сепхинор!

«Ты правда помнишь его имя?» – изумилась Валь. Её рука сама продолжала сжимать его пальцы, будто боялась, что он сейчас растворится, исчезнет на своём континенте.

Он же тененс, с ума сойти! Она никогда почему-то об этом не думала. В детстве она даже не замечала, что её обожаемый друг вовсе не змеиной породы.

– Значит, это было четыре года назад, – подвела она черту. Во рту постоянно пересыхало от слов и чувств, что просились быть озвученными. Веки даже не моргали, лишь бы не пропустить ни секунды созерцания его лица. «Да, это было четыре года назад. Сепхинор получил своё имя ровно в год, но ты ещё не сватался к Эпонее. Эпонеи вообще не было на Змеином Зубе. Были только мы».

– И за четыре года ты стала такой королевской коброй, – проурчал Адальг и положил вторую руку поверх её пальцев. И сжал. – Никогда бы не сказал, что это ты! Прямо придворная дама!

– Да ты себя-то видел, рыцарь-бакалавр? Ты теперь больше, чем тролль! И… такой взрослый.

Они оба притихли, глаза изучали лица друг друга, и вновь и вновь увиденное заставляло их сиять ярче.

Адальг оборвал это красноречивое молчание первым. Он склонил голову, уставился на переплетение их пальцев и произнёс негромко:

– Я, право, даже не думал, что ты всё же придёшь. Но я не мог с тобой увидеться нигде за пределами этого борделя…

– Это кабаре!

– …ну, то есть кабаре, да. Я прибыл тихо и уеду так же тихо, потому что… потому что вся эта идиотская история с Демоном зашла слишком далеко, и его пора остановить, а не то он и впрямь решит, что может меня одолеть.

Валь наконец сделала вдох и чуть приглушила свой восторг. Всю осень она отмахивалась от новостей о мятеже графа, а ведь Адальг, получается, имел самое прямое отношение к тому, как развивалась вся эта история.

– Ты, должно быть, должен будешь сражаться с ним? – обеспокоенно спросила она.

– Только фигурально, разумеется, – усмехнулся Адальг. – Сам я никогда не страшился доброй драки, а Демон нипочём не выйдет один на один. Он с детства хилый, в чём только душа держится! Помнится, я его как-то учил ездить в полевой посадке, он возьми, да и упади с коня, который ещё не поскакал. И сломал себе руку и ногу сразу… – король нервно хохотнул, а Валь округлила глаза:

– Так ты знал его?

– Конечно! Когда у Эльсингов сгорело поместье, он какое-то время жил в Ририи, где обычно зимовала моя семья.

– И как? Он правда похож на демона?

– Да если б я знал, – хмыкнул Адальг. – Глаза у него всегда были странные, а всё остальное он и не показывал. Зато характер дикий, это точно. Никому не удавалось с ним дружить…

– …ну, кроме тебя, конечно?

– …ну да, но я скорее просто растормошил его слегка, потому что до меня он ни с кем и не общался. То не появлялся днями, то пропадал на месяц. Помню, мне было так скучно, что я залез к нему в его очень секретный дом на дереве и увидел там кучу чертовщины: какие-то карты обитания кракенов, мышиные хвосты и всякие жуткие рисунки. Он изображал себя как приведение и, по-моему, считал, что его настоящее имя – Альб. А альб – это ж вроде дух какой-то… словом, чудак он был, это точно.

– Ну так может это и было его родительское имя?

– Да нет, он в церковной книге так и записан: Экспиравит «Демон», – фыркнул Адальг. – Экспиравит тоже означает нечто вроде «злого призрака». Но, очевидно, ему это не очень нравится.

– И давно ты последний раз с ним разговаривал?

– Да если бы! – король хохотнул и запрокинул голову, а затем откинулся назад на спинку дивана, побуждая собеседницу сделать то же самое. – Очень даже недавно! Мой «лучший» друг по переписке! С тех самых пор, как мы с Беласком ему сказали, мол, так и так, меняем помолвку на деньги, Эпонея любит короля, король любит Эпонею… с тех пор начался этот цирк. Экспир сперва вроде был не против, а потом как завёл шарманку, мол, клятву нарушать нельзя. И плевать, что уже всё решено и организовано! Он принялся отвечать на всё отказами, даже ей, моей бедняжке, принялся письма закидывать. Я ему наконец и говорю – ну ты посмотри на неё, на дикий цветок Змеиного Зуба! – и на себя. Ты же рожу, говорю, свою видел? Не сможет она с тобой, помрёт от страха, так найди себе не пугливую! А он мне говорит – а может я её тоже люблю! А я ему – ну и чёрт с тобой, она-то тебя не любит! Ну и утром прислал он мне топор войны… Вот.

С одной стороны Валь хотелось смеяться, с другой – она невольно поникла, потому что речь зашла об Эпонее. Пока она не упоминалась, казалось, что её и нет вовсе, и что не стоит перед Адальгом обязательство мужа, а перед Вальпургой – честь матери и жены.

– Странно это всё, – наконец признала она. – Но у вас же летом была свадьба, значит, удалось убедить церковников Харцига разорвать помолвку?

– Это было недёшево. Но я услышал её пение в очередной раз и решил, что для меня нет непосильных сумм для твоей сестрицы, Дикого Цветка Змеиного Зуба, «правящей дочери» Видиров, как у вас говорят, – усмехнулся Адальг и похлопал её по руке. – Конечно, удалось. Тогда-то Демон и разжёг восстание со своими головорезами. Поскольку за ним до сих пор ходит слава непобедимого командира, армия всё пополняется новыми желающими заработать… И я понял, что это не дело, так что я поеду созывать знамёна и ставить чертёнка на место. А тебя, в общем, как раз хотел кое о чём попросить. Как старого и очень надёжного друга.

«Ты знаешь, я сделаю для тебя всё», – взгляд Валь говорил сам за себя.

– Но это всё сверхсекретные сведение, такие, что… на острове об этом кроме тебя известно лишь двум людям. Строго двум!

Валь покивала, ловя каждое его слово. Адальг чуть склонился и вновь крепко сжал её пальцы. Глаза его пробежались по пёстрой толпе, убедившись, что никто не сможет разобрать ни слова из сказанного. И его голос перешёл в свистящий шёпот.

– Эпонея здесь, в мансарде этого бор… заведения. Вместо неё в Ририю с госпожой Альбертой уехала двойница. Ложная информация была дана тем каналам разведки, которые, кажется, уже давно куплены Демоном. Он решит, что обманет меня – основной фронт кинет к столице, а сам ринется в Ририю. Там-то его и встретят мои рыцари, и возьмут готовенького.

У баронессы едва не остановилось сердце. Она покрылась холодным потом, вспомнив закулисные игры, что недавно обострились на острове.

– Ну и местечко вы выбрали для этого, – прошипела она в ответ. – Эпонея хоть и родилась в Ририи, но она всё же Видира, и если вдруг недруг решит искать её здесь…

– С чего он это решит? Ему прекрасно известно, что Эпонея на Змеином Зубе бывала от силы пару раз и своей родиной считает Ририю. Кроме того, он не догадывается, что я воспринимаю его как серьёзную опасность. Полагаю, он до сих пор считает, что я ничуть не смущён происходящим и готов продолжать щеголять с ней под ручку без охраны. Ставки уже сделаны, Валь. Я возвращаюсь, чтобы, вроде как, дать ему бой к северу от Харцига; а он, как ожидается, сойдётся там со мной раз на раз. На деле же я сыграю роль «обманувшегося», а он меня «обхитрит» и будет в Ририи в день баталии. Он обожает быть хитрым, но и я не такой простак, как он мог подумать. Эпонея здесь в полной безопасности, она тоже инкогнито, и о её присутствии здесь знают лишь Беласк и Миромо Моллинз. Здесь с ней нет ни одного стражника, ни одного лица, которое могло бы выдать её. Здесь она просто постоялица с хандрой, о проживании которой никто и не подозревает. Да проще перо с голубиной головы найти на собаке, чем её здесь.

– Но один лишний человек узнает это – и всё пойдёт прахом, – одними губами прошептала Валь. Однако Адальг поглядел на неё твёрдо и заявил:

– Ты не лишняя, ты её сестра. И поэтому я прошу тебя: приходи к ней. Хотя бы раз в день. Она изнывает там одна, и, боюсь, без меня она совсем потеряет сон. Ты же можешь себе представить: она думает, что это война не из-за упрямства Демона, а из-за неё. Я так хотел бы быть рядом с нею и поддержать её, но ради её же блага я должен с нею сейчас разделиться. Однако ты – ты могла бы занять её, отвлечь от мрачных мыслей. Тем более, что… У нас с ней есть некоторые основания полагать, что… она сейчас особенно чувствительна.

«Великие Боги, да только этого мне не хватало!» – мысленно простонала Валь. Однако она не могла не признать, что план короля выглядит безукоризненным. Если соглядатаи врага начнут проверять, нет ли здесь юной королевы, они обыщут Летний замок и не более того. Никому и не придёт в голову, что в таком похабном месте может скрываться дочь Видиров.

Если она беременна, несомненно, сейчас ей нельзя переживать и даже лишний раз думать о мятежниках. Уж Вальпурге-то было известно, что такое лишиться ребёнка от нервов. Она не пожелала бы этого никому.

Хоть она всегда считала Эпонею явлением безнравственным, насмехающимся над честью принадлежать к роду Видиров, она помнила, что тот, кто вошёл в семью, навсегда остаётся её частью.

А ценнее семьи нет ничего.

– Ты можешь на меня положиться, – пообещала она и доверительно взглянула Адальгу в глаза. Их лица были совсем близко; но теперь ни он, ни она не ощущали этого странного прилива жара к груди, который заставлял их доселе льнуть друг к другу ближе.

Всё из-за Эпонеи, разумеется.

– Когда придёшь к ней, просто у Моллинза-старшего попросись навестить бродячую артистку, – напутствовал Адальг. – И обещай мне, что не будешь изводить себя мыслями об этом обо всём. Я уплываю утром, и это всё вопрос пары недель – просто будь с нею рядом. Хотя бы начиная с выходных. До этого я действительно не придавал Экспиравиту должного значения, но теперь, когда всё в моих руках, я ему лицо так сломаю, что ему совсем нечем будет показаться на людях.

Валь нервно хохотнула, и они снова обнялись. Но эти объятия не стоили ничего в сравнении с теми, которыми они обменялись в начале. Будто бледный отсвет настоящей солнечной вспышки; что, конечно, не помешало вспышке этой навсегда запечатлеться в памяти.

Теперь всё смешалось в её расписании. Она больше не могла возить Сепхинора в Летний замок, не опасаясь за него; но и учить его в рабочие дни тоже не имела возможности. Большую часть преподавательских неудобств на себя взяла Катрана, причём она наотрез отказывалась делать это в особняке Хернсьюгов; Валь могла её понять. Конечно, она не только из любви к детям занималась этими уроками, она ещё и пользовалась этим предлогом, чтобы сбегать из-под надзора немилостивой семьи. Тут уж оставалось лишь посочувствовать. В конце концов, у Вальпурги хотя бы была башня, чтобы не жить вместе с Германом и Далой под одной крышей. Поэтому Валь не переставала благодарить подругу, а сама отсчитывала дни, когда потребуется возвращаться в «Рогатого Ужа».

Свекровь, впрочем, разбушевалась не на шутку. Днём спустя очередного рабочего дня она позвала её к себе в морг, и, демонстративно омывая труп в розмариновой воде, принялась ей выговаривать, что её побег с дня рождения всё ещё волнует светское общество: Луазы высказали удивление и неодобрение, а Одо – неодобрение и возмущение. И это унижает семью Моррва. Валь резонно ответила ей, что речь действительно шла о спасении жизни человека. Однако леди Дала не хотела ничего слушать, она с искренним негодованием твердила о том, что для провинившейся баронессы Валь имеет чересчур много поблажек. Конечно, Валь ничего возражать не стала, но в итоге от переполнившего её возмущения вышла не в ту дверь – не к дороге, а на кладбище.

Над последним покоем неслись пышные белые облака, снег лежал на кустах вереска узорчатыми шапками. Здесь было холодно. Достаточно холодно, чтобы охладить её ненависть прежде, чем она вернётся домой к сыну. И прогнать дьявола из головы. Дьявола, что шепчет «на этом острове ведь так просто избавиться от человека, Валь».

Она устроила себе небольшую прогулку, осматриваясь средь новых надгробий и стел. А затем, успокоившись, побрела было обратно. Но взгляд её упал на тропу, ведущую к схолитскому капищу. Мысли о коралловых аспидах закрутились в её голове, и она решила сама навестить жилище старухи Трудайи.

В месте, где несколько пригорков сходились и образовывали неглубокую котловину, старая отшельница обустроила своё святилище. Было это где-то года три назад. Покрытая шкурами палатка темнела по левую руку. Её и всю низину окружал ограда из столбиков и верёвок из жил животных. На подвесках болтались амулеты-кольца со связанной внутри паутинкой, амулеты-черепа змей, блестящие камушки и фазаньи перья. При малейшем дуновении ветра всё это богатство издавало перестук и перезвон.

Венцом всего был традиционный алтарь Схолия: большой плоский камень, потемневший от звериных жертвоприношений, и возвышающийся над ним здоровенный козлиный череп с двумя парами рогов, посаженный на угловатую палку.

Большинству Бог Горя внушал тревожность и мысли о мимолётности жизни, но не Вальпурге. Она хорошо знала историю и помнила, что Схолий слыл богом ещё тогда, когда из недр острова даже не выползли первые змеи. И когда Рендр воцарился на этой земле, Схолий потерял на ней всякую власть. Он не просит боле ни гимнов, ни подношений, ни почтения. Он просто ждёт своего часа, который настанет для каждого из живущих. И в этот час, прощаясь с умершим, верующие возносят молитвы Богу Горя. А потом снова предают его забвенью, потому что владыкой острова был и остаётся Великий Аспид, который даже в момент смерти своих последователей иногда попирает Схолия и сам забирает тех, кого избрал, в мир иной. Как Вальтера. Или как кормилицу Софи; она хоть и нарушила обычай верности острову, поскольку какое-то время служила Эльсингам, но, тем не менее, её исчезновение походило на то, что происходило со всеми, услышавшими зов Рендра. Иначе и быть не могло, если она правда была чародейкой.

На континенте схолиты встречались куда чаще – как и ианиты, которых на острове вообще можно было по пальцам пересчитать, и те были тененсами. Традиционно монахами в чёрном становились отчаявшиеся вдовы, одинокие калеки, лишенные всякого будущего сироты. На Змеином Зубе схолиты, как редкость, в основном не странствовали, а селились рядом с местами последнего покоя, как Трудайя. Никто не знал их прежних имён, их прежних жизней, никто не мог разглядеть их лиц за раскраской в виде черепа, никто не водил с ними дружбу, ибо они остались в мире живых для того, чтобы превозносить смерть.

Даже закон запрещал выяснять их личности. Они были забыты, как и их бог; и те, кто пытался узнать, откуда пришли эти люди и кем они были, рисковали пробудить самого Схолия.

Несомненно, на континенте этим пользовались уголовники и беглые каторжники, однако на Змеином Зубе для этого шли в рендриты. Рендритом стать казалось делом простым и приятным: броди себе по городам и сёлам, пой гимны да выпивай под каждой гостеприимной крышей. Немудрено, что их репутация в последнее время как-то попортилась, и закон перестал прикрывать их истинные имена и истории.

Поэтому рендриты и схолиты являли собой совершенно разные подходы к вере. Как и всякий из Видиров, Валь молилась лишь Рендру. Но Схолий не внушал ей страх – она давно жила рядом с кладбищем и знала, что для бога, который занят таким же количеством неблагодарной работы, как и могильщики, Схолий на удивление мало просит. А его служители всегда окутаны ореолом загадочности и мистики.

Трудайя, например, пришла с северо-западной части Змеиного Зуба, из краёв вокруг самого Дола. Валь иногда встречала её. Вроде бы ещё совсем не старая, та постоянно горбилась и уже давно не причёсывалась. Из волос её торчали фазаньи перья, а на трости болталась связка змеиных черепов. Что бы ни произошло в жизни этой женщины, когда-то она была красивой, а теперь любые её слова превратились в бессвязное бормотание. Но бормотание приветливое. Видя Вальпургу, она всегда улыбалась ей, и та украдкой думала, что, может, это как-то связано с образом её отца.

Сейчас, однако, святилище пустовало. Баронесса аккуратно прошла по утоптанному снегу и остановилась у недавно затушенного костровища. Затем склонилась и сощурилась, пытаясь разглядеть в темноте палатки хоть что-нибудь. Но безуспешно. Наверное, жрица ушла в Купальни за едой.

Вот только почему в Купальни? Она вроде всегда просила солонины да пшена у семейства Моррва, но было бы странно с ней разминуться в такой близости от их дома.

Но не могли же её забрать в следственную службу? Ожидая смерти своего отца, Рудольф не посмел бы гневить Схолия.

Потоптавшись на месте, Валь уже собралась уходить. Однако нечто подле ящика, что служил отшельнице столом, привлекло её внимание. Она подошла и увидела на снегу выползок кораллового аспида: куда более бледную по оттенку сброшенную кожу. Как и все островитяне, Трудайя, должно быть, хотела сделать из неё очередной оберег. Но Валь интересовало другое. Размер, целостность, даже оттенок. Аспид в змеятнике Беласка явно не линял, ему было немало лет, чтобы этим заниматься. А молодой мог позволить себе такое удовольствие даже зимой.

«Ничего не понимаю», – решила для себя Валь и пошла обратно. Но почему-то выбирала дорожку так, чтобы наступать на уже проложенные следы. Будто в шпионском романе. Когда она поднялась чуть выше по склону, она увидела в дальней части кладбища закутанного в шерстяной плащ Мердока. Он, судя по всему, копал очередную могилу. Вот только это было странное место, отдалённое от остальных. Ей вновь стало не по себе и подумалось, что теперь-то они достаточно зарабатывают, чтобы позволить себе работников без сомнительного прошлого. Вот только расставаться с нынешними было уже как-то неудобно.

Глен уже ушёл обратно в мастерскую, а Банди ещё сидел, согреваясь чаем с клюквой. Бородач был почти таким же сладкоежкой, как и Валь. Он наслаждался послеобеденной тишиной с необычной газетой. В ней было мало статей и много цифр. Он будто встревожился, услышав, что кто-то зашёл, но затем расслабился, поняв, что это Валь.

– А, хозяйка. Не серчайте, две минуты – и меня тут уже нет!

– Да брось, Банди, – отмахнулась баронесса и сняла с себя плащ, шаль и муфту, которые повесила при входе. – Что ты такое читаешь?

– Сводку по тому, как торгуются нынче акции Колониальной Компании Эльсингов и векселя островных золотых предприятий. Здесь помимо них ещё полно всякого континентального добра, но слишком уж оно запаздывает, пока сюда попадает. Поэтому я так, прикидываю, к чему дело идёт.

Валь усмехнулась и подошла ближе, заглядывая ему через плечо.

– И куда всё идёт?

– К чёрту, хозяйка, к чёрту. Растут в цене только золото и земли, а покупать сейчас имеет смысл лишь акции ККЭ, потому что с них ещё не поздно потом будет получить доход. У них бешеные прибыли.

– Эльсингов? – подивилась Валь. – Да ты что, Банди? Вкладываться в мятежников? Это не только непатриотично, но и глупо, потому что король вот-вот разобьёт их.

– Так же считают и те, кто поддерживают корону Харцев своим кошельком. Но я изучил риски и пришёл к выводу, что я остаюсь на стороне ККЭ.

Банди поднял на неё свой одуванчиковый взгляд и улыбнулся в своей благодушной манере. Валь неуверенно улыбнулась в ответ. И спросила вполголоса:

– Однажды твоя тяга к сомнительным вложениям уже аукнулась тебе?

– Да, – едва заметно кивнул Банди. – Но в этот раз я буду умнее. И вам настоятельно советую: забудьте ещё полтинник на комоде. Защищая своих инвесторов от преследования, ККЭ сделала акции «на предъявителя», они не именные и вас не выдадут.

Валь неуверенно покосилась в проём, затем на портрет отца.

– Если муж у меня такое найдёт, он меня убьёт. Это предательство.

– Ваш муж не знает целебной ценности лжи, не любит смотреть вперёд дальше своего носа и считает всё тененское глупым и нецелесообразным. Но вы, хозяйка, не такая. И на самом деле вы готовы сделать такое вложение, потому что сейчас оно для вас ничего не стоит, а никакого желания вновь выкарабкиваться из нуля дебета и кредита вы больше не имеете.

Он весело сощурился. И отпил ещё чаю.

– Сам-то ты, что, правда покупаешь эти бумажки? – неуверенно полюбопытствовала Валь.

– Конечно. Благодаря второму выходному я всю субботу провожу в здании фондовой биржи. Там же мы как-то обсуждали ваше похоронное дело. В ритуальное предприятие не вложишься, поскольку оно входит в государственное ведомство, но, если б вы отдельно взялись за мастерскую по камню, ваша репутация привлекла бы к вам многих инвесторов.

Баронесса невольно засмущалась, а затем махнула рукой.

– До праздника Долгой Ночи не имеет смысла что-либо начинать. Все только о нём и думают.

– Тоже верно.

– А если к тому же в мире такая нестабильность, как-то опрометчиво брать в долг у инвесторов, ведь им придётся отдавать рано или поздно, и это приведёт к…

Улыбка Банди превратилась в усмешку.

– Ты хочешь сказать, что… – глаза Валь округлились. Она резко выпрямилась и скрестила руки. И заявила:

– Ну уж нет, я не хочу на каменоломни.

Давно мучивший её вопрос встал ребром, и она наконец решилась его задать.

– Скажи, Банди, твой друг… он нормально себя чувствует среди нас? Не скучает, когда не приходится замышлять какие-нибудь тёмные дела?

– Что вы, – дружелюбно хмыкнул бородач. – Я понимаю, он может казаться пугающим, но это лишь иллюзия его внушительной комплекции. На деле он исключительный добряк и приверженец кодекса чести.

– И что же он вечно такой подозрительный? Вот только сейчас видела, как он что-то роет за пригорком кладбища. Предлагаешь не обращать внимания?

Тот убедительно кивнул в ответ.

– Именно это я и предлагаю. У него есть… маленькие странности, если можно так выразиться, но я готов поклясться вам куда откровеннее, чем инвесторам, что они абсолютно безобидны.

– А если это какая-нибудь… контрабанда? Или ещё что? Я боюсь себе представить! – сердитым полушёпотом ругалась Валь.

– Нет-нет-нет, отнюдь! Мистер М. просто когда-то был старого типа кавалеристом. Я так понимаю, он перезакапывает свои рыцарские приблуды. Для него это настоящие сокровища, но мы-то с вами понимаем, что в век огнестрельных орудий их только разве что на полку положить.

Валь посмотрела на него сердито, однако Банди пообещал:

– Клянусь вам, леди Моррва, змеиной кровью, что течёт в моих жилах, если вы того пожелаете, мы сию же секунду уйдём. Но если вы готовы мне поверить, то просто не предавайте его ребячеству значения. Мистер М. многое пережил, и потому ему так важны вещи, которые могут показаться специфическими. Однако он никогда не причинит вам зла.

Сомнения продолжали терзать её, но она согласилась. В конце концов, честь многое значила для островитян и служила серьёзным залогом для клятвы.

В субботу они поехали в город вместе. Якобы на рынок, но на деле Мердок и Банди собирались, конечно, на биржу, а Валь попросила высадить её на перекрёстке набережной с проспектом Штормов. Даже таким понимающим работникам незачем было знать, что она отправляется в кабаре.

Ясный послеобеденный день предвещал грядущие холода. Самое то для шестнадцатого декабря. Весь остров предвкушал наступление самой долгой ночи в году на следующей неделе. Ночь эта считалась нечистой и страшной, все честные люди должны были всю ночь не спать и держаться вместе, наблюдая за тем, чтобы в дверь не ворвались тёмные порождения зимы. Ведьмы, черти, вампиры, упыри и неупокоенные мертвецы, согласно поверьям, от заката до рассвета правили своей нечестивый бал. И, развлекаясь, они стали бы ломиться в окна и двери к честным людям, смущать их сладкими речами и запугивать звериным воем. Чтобы не терять дух во время этой «осады», полагалось подбадривать друг друга песнями, танцами, подарками и множеством угощений. Поняв, что никого одолеть не удалось, ночь отступит от мира, и, начиная с двадцать третьего декабря, солнечный день будет становиться всё длиннее и длиннее.

Валь всегда любила этот праздник, и тем приятнее было о нём думать, зная, что на него есть, что потратить. Она хотела поскорее повидаться с Эпонеей и отправиться на рынок – выбирать подарки для семьи и в особенности для Сепхинора. Она решила покончить со всем побыстрее, поэтому попросила у охраны на входе «Рогатого Ужа» представить её опальному лорду Миромо Моллинзу, и уже через десять минут тот вёл её по служебной лестнице кабаре на самый верх, к мансарде.

Лорд Моллинз чем-то напоминал самого Беласка. Коренной островитянин, он, тем не менее, носил пиджак и стоячий воротник вместо жабо. Невзирая на его почтенный возраст, чувствовалось в нём что-то, что бывает в возрастных, но совсем не целомудренных мужчинах. Какая-то скользкость. В то же время Валь помнила, что Моллинзы встали на сторону Беласка, когда семья Сульиров, владеющих городской стражей, подняла шум из-за нарушения помолвки Эпонеи – якобы это недопустимый жест вольности со стороны Видиров. Никто не хотел явно высказывать своё мнение в таком неудобном конфликте. И, хоть лорду Моллинзу это ничего не добавило, ведь его точка зрения и так не учитывалась из-за его женитьбы на тененске, он приобрёл репутацию человека бесстрашного и готового поддержать герцога даже тогда, когда сами Сульиры выказали недоверие.

Вспоминая этот скандал, Валь невольно замедлилась на ступенях. Генерал Одо ведь всегда носил на плечах свою смертельную змею. А смертельная змея…

Моллинзы, клятвы, дворецкий, смертельная змея… Уж не возвращение ли это былой борьбы Сульиров за правду, подогретое восстанием графа «Демона»? Но на кой чёрт им в это впрягаться спустя три года, да ещё и тогда, когда король уже женился? Сейчас ведь это стало бы для них не просто протестом герцогу, это было бы изменой короне.

Скрипнула дверца, и Валь очутилась в просторной светлой мансарде. Миромо закрыл за ней, и она лицезрела сумки, саквояжи и сундуки, разваленные на полу. Затем – беспорядок нот и женских романов на столике, большое трюмо и ширму, которой от входа отделялась основная часть убежища Эпонеи. Даже запах здесь был только такой, какой бывает в едва-едва отделанных помещениях.

Потревоженная королева зашуршала тапочками и высунулась из своего укрытия. Несколько мгновений они с Валь рассматривали друг друга, не скрывая общего удивления.

Эпонея была значительно ниже ростом. Будто маленькая златовласая фея, она глядела сказочными большими глазами цвета летнего солнца. Её тонкие ручки и ножки даже в условиях вынужденной изоляции кокетливо выглядывали из-под пышного домашнего платья и рукавов-фонариков. Пушистые локоны в сравнении с принятой на острове длиной до пят казались до неприличия короткими, почти мужской длины – не более, чем до лопаток. Но при этом они были уложены поднятыми от корней волнами, отчего королева напоминала яркий цветок бархотки.

Черты лица её так сильно напоминали госпожу Альберту и так мало – Беласка. Хотя она определённо была не такой курносой и щекастой, как мать. Но красилась почти так же вызывающе, обводя алым свои пухлые губы и дымчатым – верхние веки. Особенно примечательными казались её брови: они были светлыми, но не прозрачными, а такими же густыми и льняными, как и волосы.

Что и говорить, в её глазах, должно быть, сухая и вытянутая Валь с её строгим лицом и приглаженными друг к другу волосинками в змеиной косе казалась не более красивой, чем схолитка.

– Я леди Вальпурга из Видиров, – наконец представилась Валь. – Нынешняя баронесса Моррва. Ваша двоюродная сестра, Ваше Величество Эпонея.

Тут же всё лицо Эпонеи переменилось, как у ребёнка, которому предложили мороженого в будний день. Такого счастья Валь не видела, как ей показалось, никогда.

– Это… ты! Боже мой! Боже правый! Сестрица! – выпалила она и подбежала, а затем обняла Валь за шею и поцеловала в обе щеки, оставляя на них характерные следы. Валь, конечно, обхватила её руками в ответ. Но у неё едва не закружилась голова от сладкого запаха парфюма, что окутывал кузину.

– Я-то испугалась, думала, кто меня нашёл! А это ты! Наконец ты пришла; ты представить себе не можешь, как ужасно, как мучительно тут томиться, не зная, что происходит снаружи!

– Новостей пока никаких нет, обе стороны собирают силы. Но я уверена, что скоро всё закончится победой короля, – заверила Валь, и они отпустили друг друга, вновь рассматривая причёски и платья друг друга.

– Ты… такая взрослая, – призналась Эпонея и приложила палец к уголку губ, словно крепко задумавшись. – Когда же мы в последний раз виделись? Наверное, уже и не вспомнить?

Валь с собралась с духом и перешла на «ты».

– Когда ты была здесь лет десять назад, уже не помню, по какому поводу.

– Да-да, наверное, нас представили… – согласно закивала Эпонея. – Но… я ничегошеньки уже не помню. Мне все говорят, что я забывчивая, и вот теперь я думаю – я и впрямь такая рассеянная! Я уже час пытаюсь начать заниматься, и всё никак не могу себя заставить! А какой у меня тут разгром… даже стыдно тебя приглашать, но ты проходи, проходи!

– Я помогу разобраться, – пообещала Валь и аккуратно последовала за нею, чтобы не наступать на края пеньюаров, нижних юбок и модных журналов. Эпонея была такой удивительной, словно сошла со страниц карикатурных книжек для островных леди, где было бы непременно сказано: «неряха, себялюбица, неумёха – какой мужчина согласится жениться на такой?»

«Оказывается, мужчин таких очередь, и они готовы воевать за право быть с нею», – подумала Валь. Она никак не могла оторвать глаз от шелковых, бархатных и парчовых тканей, что выглядывали отовсюду сочными синими, розовыми, салатовыми, охровыми цветами. Не гардероб, а праздник какой-то.

Эпонея прошла и задорно шлёпнулась на бархатное канапе из красного дерева. Рядом в небольшом очаге, изысканно отделанном песочным камнем, закипал чайник. За ширмой открылась большая, чуть ли не на троих, неприбранная кровать, а также купель для купания.

– Ты садись, Валь! Я ведь могу называть тебя Валь? Тебя так зовёт Адальг. Он столько рассказывал о ваших приключениях! Я слушала бы и слушала, как вы там с ним… змей укрощали и на лошадях скакали!

Валь никак не могла раскрепоститься. Руки сами смыкались внизу живота, а напряжённый взгляд исследовал помещение. Всё казалось ей странным, но страннее всего – сама сестра. «Так вот какая ты – правящая дочь Видиров», – вновь и вновь думала она. – «Правящей дочерью на острове нарекается та, которая, выйдя замуж, передаст своему супругу право на весь Змеиный Зуб. Но на самом деле это больше, чем просто формальность. Ты должна воплощать собою змеиный идеал, ты должна до мозга костей быть островитянкой, чтобы даже тогда, когда ты станешь частью другой семьи, ты могла заставить мужа считаться со своим происхождением. Так, как и остров заставляет всё королевство считаться с собою. Но если ты такая… Значит, титул правящей дочери тоже стал пережитком прошлого».

– Его Величество мог превратить в авантюру даже обычную ловлю головастиков, – честно ответила баронесса и попыталась улыбнуться.

– О-о-о, мне так жаль, что я не знала его с детства, как ты! Мы оба зимовали в Ририи, но всё время в разных краях. А на лето он уезжал сюда, на остров, а мы с мамой в Харциг… Ты же расскажешь мне про остров, да? Поверить не могу, что он так отличается от того, что я привыкла о нём вспоминать! Он такой мрачный, такой строгий, все на нём такие… взыскательные? Как папа!

Заслышав, что чайник засвистел, Валь поставила свою сумку рядом с канапе и сама сняла его с огня. Эпонея прервала свои трели и поднялась, чтобы отыскать заварочный чайник и немытые чашки.

– Его светлость герцога Видира точно не назовёшь строгим, – возразила Валь и усмехнулась. Если уж её дядя кажется Эпонее серьёзным, тогда страшно представить, что творится на континенте.

– Да брось, Валь, ну ты, конечно, на него похожа, но всё же ты не такая, верно? Всё-то он нудит про какие-то свои законы, биржи там, прогнозы на будущее…

Валь подняла брови и недоуменно пожала плечами. В последний раз, когда она могла так же легкомысленно отмахнуться от «нудятины», ей было лет десять от роду. А теперь приходилось прислушиваться ко всему.

– Нет, я понимаю, что это важно, – попыталась объяснить Эпонея. – Но это просто не укладывается в моей голове. Наверное, я глупая, и все дела! Есть же умные люди, которые этим занимаются. Они могут всякое предполагать и располагать, а у меня даже чаю не с чем выпить: я вчера съела весь свой запас печенья с белым шоколадом…

– Я как раз принесла гостинцев, чтобы тебе не было так грустно.

– Ох, Валь! Ты даже это смогла предусмотреть! Нет, воистину, вы с папой одного роду-племени! – вновь залилась смехом Эпонея. И, глядя на её живое солнечное лицо, Валь тоже невольно улыбалась.

Это было так странно.

На следующий день она вернулась в обеденный перерыв, поскольку это был день присутствия в следственной службе, и не пожалела. Сестра принимала её с радостью, болтала обо всём без умолку, с интересом слушала её истории и бравурно рассказывала свои. Покидая её, Валь снова не понимала себя, но настроение у неё поднималось само собой.

Незаметно наступал праздник. На улицах вывешивали гирлянды из разноцветных бумажных фонариков, а на подоконниках зажигали красные, белые и жёлтые свечи. Глен, по счастью, был занят в мастерской: он заканчивал статую для Луазов, которую хотел успеть до Долгой Ночи. И поэтому Валь могла пропадать в городе сколько душе угодно. Но не смела обделять и Сепхинора предпраздничной суетой: он получил свою долю прогулок по магазинам и выбирания разных фигурок, побрякушек и игрушек. Однако теперь ему досталось куда меньше из-за того, что Валь то работала, то инкогнито приезжала в город, только ради Эпонеи.

В канун праздника, в среду, Валь могла рассчитывать на короткий рабочий день. После этого она собиралась навестить сестру, а затем – примчаться домой и снова трудиться над приготовлением кексов, пирогов и двух специально забитых к этому дню гусей. Она принесла сэру Фиору бутыль десятилетнего коньяка бордери де люкс в качестве подарка, а тот вручил ей большой букет снежноцветов с остролистами. Снежноцветы весь год стояли хмурыми тёмными зарослями с жёсткими листочками, похожими на иголки, и лишь зимой распушались, подобно вербам, пушистыми белыми комочками. Вместе с красными костянками остролиста букет смотрелся волшебно и очень нарядно. И это сразу дало баронессе идею относительно причёски на время торжества.

После непродолжительной возни с карточками она решила, что работать сегодня смысла не имеет. А потому она посмотрелась в зеркальце, оправила косу и поднялась с коробочкой турронов – сладостей из нуги с орехами – на верхний этаж, к Рудольфу. Но, когда она постучалась, сдавленный голос баронета испугал её.

Рудольф сидел за своим бюро, положив ноги прямо на бумаги, и курил. Не сигару, а трубку – старинную, должно быть, оставленную здесь ещё бароном Робертом. Он смягчился, увидев Вальпургу, но всё равно не особенно обрадовался подарку.

– Ладно, – вздохнула Валь, поставив перед ним коробку. – Перестаньте геройствовать, сэр Рудольф. Я вполне способна пережить плохие новости.

– Перед праздником? Я себе не прощу, – покачал головой Рудольф.

– Этот праздник бывает каждый год. Чай, не свадьба, – фыркнула Валь, но затем прикрыла рот рукой. Однако чувства баронета явно не были задеты, он оказался слишком погружён в свои мысли. И на том спасибо.

– Я просто… я просто ничего не понимаю, – наконец признал баронет. На его лице застыло выражение отчуждённости. – Это всё заходит слишком далеко. Улик, кроме понятных самим участникам конфликта, явно нет. Все составленные мною связи постоянно шатаются, или, что хуже, задевают тех, кого я не могу ни допрашивать, ни арестовывать. А последняя змея попросту неопределима.

– Так пойдёмте определим её.

– Даже ваш манускрипт тут бессилен.

– Манускрипт вообще лишь инструмент, сэр. Он и не должен быть в силах. Зато я могу и хочу выполнить то, за что получаю деньги. Пойдёмте, – побудительно заявила Валь и подошла к его креслу, будто грозясь согнать его в случае, если он сам не встанет.

Рудольф оказался не против того, чтобы его взяли под руку и буквально отвели на два пролёта вниз, в морг. Лорд Себастиен уже отсутствовал. Но один-единственный труп в блеклом свете единственной лампы будто дожидался дальнейших разъяснений. Когда Валь чуть потянула за скрывавшую его простыню, она готова была ко многому. Но не к тому, что это будет тот, кого она знает.

Молодой и задорный Фабиан Сульир, сын генерала Оди. В последний раз она видела его среди избирателей вместе с Гленом в городской ратуше.

А теперь он весь посинел. Нижняя часть его плеч уже окрасилась тёмным пурпуром. Уверенно можно было утверждать, что это следствие смерти от нейротоксического яда.

– С ума сойти, – пробормотала Валь. – Это первый дворянин на этом столе. Один из… нас.

– Валь, если ты начнёшь об этом рассуждать, я тебя отправлю домой, – сухо прервал её Рудольф. – Змея. Мне нужна змея.

Валь закивала и перешла к предплечью Фабиана. Она не чувствовала страха, только бесконечное удивление. Странно, ведь, получается, скоро его будут хоронить на кладбище Моррва. Генерал Сульир, лишившийся последнего члена своей семьи, закажет богатый памятник, а старуха Трудайя будет долго читать над парнем молитвы Схолию и положит монеты ему на глаза.

Трудайя, купец, аспид, смертельная змея, Сульиры, клятвы, Беласк, Эпонея… Можно сказать, Сульиры оказались замешаны, когда стало ясно, что дворецкого укусила смертельная змея. Но теперь, когда умер их единственный наследник, значило ли это, что они были пострадавшей стороной? Их могли подставить. Все знают, что генерал не расстаётся со своей смертельной змеёй, но это не мешает кому-то прятать точно такую же у себя в змеятнике.

А кто тогда агрессор – Беласк? Можно ли ему вообще верить?

Она заставила себя сосредоточиться на укусе. Приложила линейку. Походило на прежний случай с коралловым аспидом. Но не до конца. Что-то неуловимо отличалось, и она никак не могла понять, что. Она буквально легла на край стола, рассматривая две красных точки с таким тщанием, с каким обычно искала нужный стежок в мелком шве.

– А лупа есть? – попросила она, и Рудольф подал её. Это, однако, ещё более затруднило ход размышлений Валь.

– Никаких свидетелей?

– Абсолютно. Тело явно подбросили к порогу Сульиров. Ещё… живое.

Валь пыталась ещё и ещё, и наконец выпрямилась. Баронет поинтересовался:

– Это даже не коралловый, да?

– Нет. У кораллового маленькие зубки. Когда он кусает, он впивается и держится, и это заметно. А тут даже следа от челюсти нет. Но у меня такое странное впечатление… не знаю, как объяснить…

Валь осмотрелась и осведомилась:

– Есть ли какой-нибудь стальной и тонкий стержень, чтобы его просунуть внутрь?

Рудольф высоко поднял брови, прошелся по инструментарию лорда Себастиена, затем вернулся с хирургической иглой. Которую затем смазал в масле и вручил Вальпурге.

– Изобретательно, – усмехнулась она и склонилась вновь. Протолкнуть даже острую иглу в онемевшую мышцу оказалось непросто, но в итоге получилось. И Валь замерла в недоумении, а Рудольф не сводил с неё глаз, и того более запутавшийся.

– Ничего не понимаю, – наконец выдохнула Валь. Выпрямилась и снова приникла к укусу. Игла вошла немногим меньше, чем на треть, но при этом ничуть не застопорилась. По идее она должна была сразу же уткнуться в некое искривление, ведь у любой змеи не прямые зубы.

Странная догадка родилась в голове у Валь, и она посмотрела на Рудольфа.

– Это вообще не змея, – прошептала она. – Яд змеиный, но след не змеи. А…

– …иглы? Или шила?

Баронет схватился за голову и уставился на иголку. Валь, сама поражённая своим открытием, только и подумала: «Так-то ты не используешь змей, дядя?»

– Получается, – пробормотал Рудольф, – его поймали, пробили ему эти дырки и залили в них яд.

– Сложная процедура…

– Но, чтобы выдать это за укус, вполне оправдано.

Они оба снова склонились, и Валь поводила иголкой ещё, убеждаясь, что след прямой. Потом они проверили это со второй ранкой. В сделанный вывод было непросто поверить, но под любым углом становилось ясно, что искривления как такового нет. И вообразить змею, которая была бы способна на такое, было куда труднее, чем представить злоумышленника из числа людей.

– Это какое-то безумие, – прошептал Рудольф. – Какая-то уж совсем нечистая игра. Даже если кому-то из дворян надо было сымитировать укус определённой змеи, почему просто не воспользоваться ею? Их не так уж просто отличить, если они похожи. И тем более не так уж трудно достать на этом острове. Что за абсурд?

Валь посмотрела на него внимательно. И взглядом намекнула, что её прямо сейчас высылать отсюда надо. А не озвучивать свои мысли.

– Точно, точно, – закивал баронет. – Ты можешь идти домой. Спасибо. Я надеюсь, ты не будешь думать об этом на празднике.

– И тебе хорошо его провести, – вздохнула Валь, и, коснувшись его плеча, подобрала подол и отправилась наверх.

Она вышла из конторы ещё раньше, чем рассчитывала. Ясный день сулил ещё большее похолодание. Улицы полнились гуляющими людьми и выкриками продавцов леденцов да булок. И недоумение, что снедало Вальпургу с ног до головы, перешло в негодование.

Сев в седло, она быстро добралась до Летнего замка. И потребовала у мажордома немедленно дать ей увидеться с герцогом, невзирая на то, что тот уже изволил начать обедать.

В просторной трапезной Беласк гордо восседал один и угощался рябчиками. За его спиной светил витраж, а стену по правую руку от него украшала недавно отреставрированная фреска. Сюжет был легко узнаваем: люди преклоняются перед Великим Аспидом, что поднял голову из морских вод и устремил на них свой грозный взгляд. На стене напротив композицию дополнял портрет графа Ноктиса фон Морлуда, легендарного основателя Летнего замка.

Только те, кто не изменяют Змеиному Зубу, следуют законам Рендра и страшатся его разгневать, могут рассчитывать на его милость. А без его милости здесь и шагу не ступишь.

Но ладно ты мещанин бестолковый, от твоего неуважения к Аспиду пострадаешь лишь ты сам. А вот если ты правитель, то какой ужас ты можешь призвать на голову островитян своим богохульством!

– Приятного аппетита, дядя, – с порога грозно заявила Валь. Теоб закрыл за ней двери, и она прошагала по узорчатому ковру навстречу немного изумлённому герцогу. Затем отодвинула резной стул и села прямо рядом с ним, заглядывая в его глаза.

– Работа не только расширила твои рамки восприятия, но и надругалась над твоими манерами, – признал герцог. Но отложил серебряную вилку и выдержал её тяжёлый взгляд, словно хотел сказать: «Ну же, я жду!»

– Вы уже приступили к ответным мерам, ваша светлость? Не прибегая к помощи змей, не так ли? Змеиный яд – это не сама змея, это лишь имитация змеи, которая легко складывается из отравы и недюжинного садизма!

– Так, так, придержи коней.

– Вы прекрасно знаете, о чём я!

– Кто-то опять умер?

– Не притворяйтесь! Фабиан Сульир был убит, и его убила не змея! Всё, как вы хотели! Я в этой схватке никто, но я не могу спокойно на такое смотреть!

Беласк ударил себя по лбу и уставился на Валь тяжёлым, но ироничным взглядом.

– Я так понимаю, то, что ты пришла ко мне, а не к сэру Рудольфу, означает милость с твоей стороны? Или семейную солидарность? Или некую долю разума? Ты же понимаешь, что я не идиот, чтобы в такое время убивать генеральского сына?

– Всё было сделано так, чтобы подделать укус змеи, но без самой змеи! – настаивала Валь. Но она уже несколько разуверилась в том, что говорит. И герцог поднял брови, побуждая её опровергнуть свои же слова.

– То есть… кто-то хотел бы, чтобы это выглядело как укус змеи, не имея самой змеи… И это вообще может вас не касаться…

Улыбка украсила его лицо, и он похлопал сконфуженную баронессу по плечу.

– Я так понимаю, ты хороший змеевед, но всё же ещё не очень хороший следователь, – почти по-отцовски молвил он. А затем вздохнул и посмотрел куда-то вверх, на люстру из горного хрусталя. – Значит, Фабиан… Чувствую, генерал вот-вот выкинет какой-нибудь трюк… Может даже покончит с собой, раз остался один. Надо будет подыскать замену на всякий случай.

Но Валь всё же решилась спросить:

– Скажите, дядя. Кто с кем воюет? Я не понимаю.

– По секрету?

– По секрету.

– Ну что ж, – протяжно вздохнул Беласк. – Хочешь услышать немножко грязных историй не для твоих ушей… Тогда пообещай мне, что выполнишь одну мою просьбу.

– Чего не сделаешь ради этих ваших грязных историй.

– Да, ты права. В общем, насколько я успел вникнуть в вопрос, настолько тебе и сообщаю. Это Луазы и Сульиры. Они издавна делят влияние в торговых гильдиях Брендама.

– И причём тут ваш дворецкий?

– Ты точно хочешь по-настоящему отвратительные подробности?

– Точно!

– Хорошо, получай. Генерал Сульир, говорят, докучал к леди Эдиде Оль-Одо Луаза. А она ему возьми и расскажи, что…

– Давайте-давайте, – настояла Валь.

– …где-то в книге этикета написано, что я не имею права говорить такое дамам. Но ты же моя племянница и самый пытливый разум моего семейства. Что поделать? Слушай. В общем, она ему сказала, что он, старый, ни одной дамы своими неумелыми ухаживаниями не добьётся. И сама леди Эдида, и ныне покойная жена генерала находили утешение лишь в жарких руках Кимраса. Ну, то есть, моего – тоже ныне покойного – слуги.

Валь обомлела и прикрыла рот рукой.

– Как ты догадываешься, это лишь раскалило борьбу, – пожал плечами Беласк. – Сейчас на бирже суматоха. Торговые агенты и Луазов, и Сульиров пытаются раскупить как можно больше долей в наших основных предприятиях и перещеголять друг друга. И совсем недавно туда влезли Хернсьюги. Вот и подумай, кому из них хотелось бы поссорить меня с генералом.

– Нет… не понимаю… сэр Рудольф говорит, там всё очень сложно и страшно, он не всех может даже допросить…

– Ну а ты думала? – хмыкнул Беласк и вновь взялся вилкой и пальцами отрывать кусочки белого мяса от рябчика. – Я присмотрелся и понял, что меня, видимо, хотели натравить на Сульиров. И сделал, что мог – не повёлся. А отец Рудольфа тоже был умнее и не забивал себе голову подобными делами.

– Но если вы знаете, кто виновен…

Герцог посмотрел на неё укоризненно. И Валь согласно кивнула. Да, один из старейших заветов Змеиного Зуба заключался в том, чтобы змей не разнимать и позволить победить сильной.

Но ей всё равно было неспокойно, как ни крути. Традиции традициями, но речь шла о жизнях, и поэтому в ней верность островным устоям пошатнулась от принципов гуманизма.

И притом она не могла сказать, что полностью согласна с логикой Беласка. Конечно, он знал больше, но что-то уж слишком дикое было в последнем случае. Что-то выходящее за рамки даже тех закулисных игр, что постоянно велись в змеином обществе.

– Ладно, вы правы, дядя. Я… погорячилась.

– Молодость, молодость, – мечтательно вздохнул герцог. – Теперь ты довольна, душенька? Тогда твой черёд мне уступить.

– Я слушаю.

Беласк заговорил вполголоса:

– Я сдуру поделился новостями со своей дочерью. Ты же знаешь, что авангарды армий почти сомкнулись? Сегодня, завтра или послезавтра будет битва. Разумеется, горстке наёмников нечего противопоставить защитникам Харцига. Но бедняжка теперь сходит с ума. Моя просьба – останься с ней на ночь. Сегодня, ну или хотя бы завтра. Пока не придут хорошие новости.

Едва подавив стон, Валь спросила тихо:

– Но завтра же Долгая Ночь?…

– В том-то и дело. На Долгую Ночь она не может остаться одна. И я хотел бы быть рядом с нею, но чем чёрт не шутит. Лучше мне устроить приём с Моллинзами и Финнгерами, чтобы к нашему плану было не подкопаться. Понимаешь?

Баронесса подавленно вздохнула и опустила глаза. В кои-то веки праздник в её собственном доме обещал быть по-настоящему приятным, а тут такое.

– Миромо обеспечит вам всё: вкусности, гирлянды и свечи. А я, если уж тебя это способно взбодрить, готов за это заплатить.

– Нет уж, – Валь вздёрнула подбородок. – Проклятье ляжет на того, кто возьмёт деньги с родича.

– Консервативно, но благородно.

– Я сделаю, как вы просите. Но мне нужно объяснение для мужа.

– Ты ещё и объясняться перед ним должна? – неподдельно удивился Беласк.

«Ты даже не представляешь, в каких масштабах», – мрачно подумала Валь.

– Что ж, я… скажу, что решил посамодурствовать, и ежели ты почтишь меня своим присутствием в Долгую Ночь, упрочив мои позиции перед приглашёнными дворянами, я вашему сыну отпишу… что-нибудь. Змеятник. Денег. Это твоего мужа устроит?

Тут Валь поняла, что дело было не столько в Глене, сколько в Сепхиноре. В том, что он будет разочарован её отсутствием.

– Ну если ты правда пообещаешь ему в собственность свой змеятник, думаю, предлог найден, – усмехнулась Валь.

– Да мне не жалко. Спасибо, дорогуша.

– Но как тогда объяснить сегодняшнюю ночь?

– Ну, слушай, раз это вызывает такие сложности, уж это я возьму на себя. Посижу с нею, пока не уснёт. Но завтра я это никак не смогу сделать, поэтому прошу тебя.

– Я приду, приду.

В итоге Валь ещё раз извинилась за то, что столь дерзко ворвалась, но Беласк отмахнулся, сказав, что для него это сущие пустяки. Он пригласил её отобедать вместе с ним, и попутно они побеседовали об успехах дела Моррва. А после, когда она уходила, дядя взял её за плечо и прошептал ей в самое ухо:

– Возьми с собой ксакалу, деточка. И помни: знаем только мы с тобой и Миромо. Если что, открывать только мне или ему. Никаких посыльных, никаких гонцов. Абсолютно.

– Я запомню, – поручилась Валь, и почему-то мурашки пробежали у неё по спине.

6. Долгая Ночь

Известие, озвученное Вальпургой за ужином, вызвало сперва молчание, а затем – череду тяжёлых вздохов. Хорошо хоть здесь были лишь домочадцы Девичьей башни, то есть никаких стариков Моррва с их бесконечно задетой гордостью.

Сепхинор потупился в свою тарелку с зеленью и скумбрией. Глен, напротив, есть перестал и одарил супругу тяжёлым взглядом. Банди, Мердок и Эми, которые трапезничали в другой стороне стола, дружно навострили уши, но тактично делали вид, что не слушают.

Валь, впрочем, и не ожидала, что Глен будет милостив. Он никогда не оглядывался на то, что уже успело произойти, и каждый раз обижался, гневался и затем извинялся по новой. Вот и сейчас он скривил губы, давая понять, что рассержен.

– Понятно, столько работы ради Долгой Ночи впустую, – бросил он. – В последний момент ты объявляешь, что предпочитаешь семье общество дяди. В обмен на змеятник. Честь семьи за кучу его бестолковых, заброшенных, ничего не умеющих змей, которых ещё кормить надо. Ты будто нарочно находишь способы унизить нас перед честными людьми. Но что я могу сказать? Благородная кобра Змеиного Зуба считает, что любые её деяния достойны. Дай Бог, чтобы другие семьи считали так же, иначе нашей репутации конец.

– Я считаю, что это моя возможность поправить взгляды герцога на жизнь и вернуть его в лоно семьи, – тактично ответила Валь.

– Жалко, что он выбрал для этого Долгую Ночь, – расстроенно молвил Сепхинор. И сердце Валь сжалось. Наверняка он приготовил ей какой-то подарок. Наверняка надеялся, что они с Гленом помирятся и объединятся, чтобы встретить наступающий год. Но ему она тем более не могла рассказать правду!

Валь сама позвала сына спать вместе с ней, и, к её облегчению, он согласился. Мальчик перестал хандрить и вновь сделался задумчивым, погружённым глубоко в свои мысли. И она хотела хоть как-то его взбодрить.

– Как твоя страшная история, милый? – спросила она ласково, пока вновь заплетала на ночь косы. – Понравилась Хельге?

– Хельга не поняла, – пожал плечами Сепхинор. Он тоже ещё не лёг, а болтал ногами, сидя на другом краю постели. – Иногда она мне кажется слишком глупой. Но и я многого не понимаю. Например, зачем нам змеятник Летнего замка.

Леди не должна врать, а благородная кобра Змеиного Зуба тем более. Но что поделать, если изо дня в день снежный ком лжи лишь набирал обороты? Валь уже не представляла себя без обманов и отговорок, которые спасали её от ежедневных скандалов.

– Милый, понимаешь… – она тяжело вздохнула, но заставила себя перешагнуть эту незримую черту в очередной раз. – Герцог не умеет обращаться со змеями. Я услышала, что он хочет их распродать или вовсе выпустить в зиму, и я поняла, что этого нельзя допустить. Проще один раз выполнить его требование, чем допустить то, чего никогда не допустит настоящий островитянин.

Сепхинор повёл бровями и склонил голову к плечу. А затем ответил тихо:

– Мне жаль змей, но я, наверное, не настолько благородная кобра. Ты мне нужна больше них.

Впервые Валь по-настоящему ощутила себя предательницей семьи. Но отец всегда говорил: «Ты знаешь, как надо, даже если остальные не знают».

Она решила, что может себе позволить быть с Сепхинором откровеннее. И, поймав его обиженный взгляд, сказала ему так же негромко:

– Всё несколько сложнее, мой хороший. Но я тебе обещаю, что это всё вот-вот закончится, и я наконец буду с тобой. Доверься мне.

– Ладно, – слабо улыбнулся мальчик. – До наступления ночи подарки всё равно дарить нельзя, так что подождём послезавтра.

– На самом деле, можно. На работе все так делают.

– На работе – это не по-настоящему! По-настоящему – это только когда все закрылись, тьма настала, и надо дарить. Чтобы нечисть через окна видела, что тут точно все любимы и заботливы, и ничем нас не пробить.

– Да-да, ты прав, – хмыкнула Валь и отклонилась назад, чтобы дотянуться до Сепхинора, обнять его и поцеловать в лоб.

– На самом деле, если бы я мог загадать этой ночью желание, я бы загадал, чтобы у нас у всех было по отдельному дому, – продолжал рассуждать Сепхинор. – Чтобы туда не могла заходить леди Дала и подсовывать вместо интересных книг свои дурацкие сказки про змея Халломона. И чтобы мы собирались вместе как гости, потому что в гости люди всегда ходят радостными. А вместе, напротив, живут только злыми.

– Это не всегда так, – вздохнула Валь. – Как ни крути, к тому же, люди нужны друг другу. Неужели ты хорошо бы чувствовал себя совсем один?

– Если бы я мог приходить к вам в гости в выходные – то да, – честно сказал мальчик. – Ты только не обижайся. Просто я люблю быть наедине с собой. Как змея муссурана. И мне ничуть от этого не плохо.

– Тогда у тебя для этого будет хотя бы змеятник, – промолвила Валь и уткнулась взглядом в пол. Ей не хотелось думать, что это из-за неё Сепхинор решил стать отшельником.

Как всегда в таких ситуациях, Глен не спустился к завтраку, и в башне царила атмосфера подавленности. Но Валь собиралась как ни в чём не бывало. Она взяла с собой и ночную рубашку, и сменное праздничное платье, и гостинцы, и кулон с портретами сына и мужа внутри. И, конечно, Вдовичку. Длинная бурая мулга легла на её плечи тяжёлым грузом. Судя по её сонливости и отсутствию аппетита за последнюю неделю, она готовилась к линьке. Но она без возражений обвилась вокруг шеи Вальпурги, и та прикрыла её сверху шалью. Затем надела кроличью шапку и была готова.

– Зачем вам с собой змея? – поинтересовался Банди. Он одиноко стоял при входе и смотрел на снегопад и покрытые маленькими сугробами падубы за окном. Сегодня у всех был выходной, даже у мастеровых.

– Для статусности, конечно. Нынче не все дворяне могут похвастаться настоящими ксакалами.

Баронесса расположилась на диване в ожидании экипажа, который за ней должен был прислать Беласк. Снежный день светил через витражное окошко, превращая всю гостиную в цветной калейдоскоп. Рама отцовского портрета сияла ярко, однако сам он будто оставался в тени, не удостаивая дочь взглядом.

С Сепхинором она попрощалась ещё у себя в будуаре и оставила его досыпать. С Эми поболтала на кухне. Глен, вестимо, не собирался давать ей аудиенцию, поэтому оставался лишь каменщик.

– Банди, можешь подойти на минутку? – попросила она аккуратно.

Тот отвлёкся и с готовностью приблизился, а затем развернул к ней стул от обеденного стола и сел напротив.

– Да, миледи?

– Как твои успехи на бирже?

– Потихоньку, полегоньку. Ваш пакет я буду хранить у себя, пока не вернётесь.

– Верно, – улыбнулась Валь. Сперва Банди казался ей скользким типом, но теперь она чувствовала, что они отлично понимают друг друга. Без лишних слов, как говорится.

Она нерешительно замолкла, не зная, говорить ли то, что собиралась. Но взгляд Банди давал понять, что он ждёт именно этого. И тогда Валь, склонившись к нему поближе, сказала тихо:

– Не подумай, что я не могу положиться на собственного мужа. Но… если что, пожалуйста, позаботься о Сепхиноре.

Золотистый взгляд бывшего каторжника стал острее. Он понимал, о чём она. О том незаметном чувстве тревоги, которое охватило остров.

– Можете на меня рассчитывать, – ответил он без тени лукавства.

Вальпурге стало легче, и она виновато улыбнулась. Она не хотела показаться пугливой, но… теперь она знала так много, что ей было неспокойно буквально от всего. И она никак не могла дождаться, когда же газетчики возвестят победу Адальга.

Пережить эти последние часы тьмы перед рассветом труднее всего.

Их молчание нарушил топот копыт на подъездной дороге, и настала пора прощаться. Вальпурге это тоже далось непросто; уходя из дома, она отдавала себе отчёт в том, что это первый её праздник Долгой Ночи без семьи. Отдельно от мягких ковров, узорчатых гобеленов, что вышила мать; отдельно от радужного света цветных стёкол и множества свечей; вдали от шорохов родного очага и задумчивого взгляда удава из галереи на втором этаже.

С другой стороны, Эпонея – тоже её семья. И, хоть её никак не назвать Видирой, она так радушна и так дружелюбна, что от неё тяжело уходить.

А иногда хочется позволить себе быть с тем, кто не требует никакого особого обращения. Валь поняла это впервые для себя, и также впервые решила разрешить себе такую мысль.

Тем более, Эпонея была беспредельно счастлива её видеть. Под её большими детскими глазами залегли такие же большие круги от бессонницы и тревожности; при виде сестры она кинулась к ней, как заброшенная хозяевами собака, и прижалась, не желая отпускать её.

– Прости, прости, что тебе пришлось приехать, – зашептала она, уткнувшись в её плечо. – Но я не могу! Не могу! Мне страшно. Я открываю окно и слышу, как газетчики орут про битву. Я боюсь, что Адальг умрёт. А ОН придёт за мной! Он не даст мне укрыться, не даст спрятаться, он заставит меня…!

«Замуж не по любви, какая трагедия», – с иронией подумала Валь, но Эпонее нельзя было не сочувствовать. Тем более, Валь взялась утешать королеву и помогать ей переживать тяжёлое время; а она всегда выполняла то, что обещала. Поэтому она крепко закрыла резную дверь, увлекла Эпонею за собой и села вместе с нею на их излюбленное канапе. Впрочем, сестра прижималась к ней так отчаянно, что ей не удалось бы даже поставить чайник на огонь.

– Он тебя не получит, – принялась увещевать баронесса и гладить её по пушистым солнечным волосам. – Король созвал знамёна, чтобы не допустить этого. Он просто разобьёт его армию наёмников, потому что наёмники не созданы для того, чтобы выигрывать войны, они сражаются без чести и верности, за звонкую монету. А потом он поймает его и повесит.

– Нет, о нет, – горячо возражала Эпонея. Её горчичные глаза лихорадочно блестели. – Ты его не знаешь. Он чудовищный. Он не человек. Он никогда не позволит себе проиграть! Он обязательно сделает что-то, придумает что-то, чтобы обмануть Адальга, и я так боюсь, что у него получится, так боюсь…

– Да не получится у него ничего! Откуда ты вообще знаешь, какой он? Ты хоть раз с ним общалась?

Сдержав подступившие к горлу рыдания, Эпонея ответила тихонько:

– Да. В Ририи. Много лет назад, когда я была ещё совсем ребёнком, а он… наверное… тоже. Он как-то подкараулил меня в саду. Весь замотанный с ног до головы, только глаза видны. Какие ужасные глаза! Бледные, как у мертвеца, и как сейчас помню: такая отвратительная паутина, будто бы затянувшая его зрачки. И чёрные провалы под веками, будто он уже сгнил!

Она задрожала сильнее, и Валь пожалела, что вообще подняла тему распроклятого демона. Но, возможно, она могла с помощью этого разговора разубедить Эпонею в его чудовищности.

– То, что ты описываешь, – это просто болезнь. Светобоязнь, пороки зрения. Но вот что действительно ему стоило бы вылечить, так это любовь превращать это всё в театр и пугать маленьких девочек.

– Нет, нет, я знаю, что он не просто человек, – отказывалась верить Эпонея. – Он заговорил со мной и тихим страшным голосом, будто ветер, воющий в трубе, сказал: «Вот ты где, моя невеста!». А я ему ответила, что он меня пугает, не хочу я быть его невестой! А он и говорит: «Ты будешь, ты мне обещана. Даже если не захочешь». И засмеялся. Он будто призрак, что привязан к земле неугасимой ненавистью; и, узнав, что он такое, папа готов был нарушить любое соглашение, чтобы меня ему не отдавать. Ведь когда наши семьи заключали договор, никто не знал, что родится чудовище! Упрямое, не желающее отступать. Он писал мне письма, называл меня всегда «моя певчая ласточка», а мне читать было противно. Столько лет он не появлялся на людях, столько лет его отец опровергал слухи о нём, чтобы потом все эти кошмары оказались правдой…

– Он просто использует тебя как последний шанс жениться не на простолюдинке, – проворчала Валь. – Призраки же не растут, как дети. А он прекрасно знает, что ничто, кроме клятвы, не заставит ни одного дворянина отдать свою дочь такому страшилищу, даже графу. Он человек, милая, злобный, увечный человек.

– Нет! – отчаянно пискнула Эпонея. – Я видела его платок на голове на просвет луны! И в там были будто бы… рога! Как у демона!! Понимаешь?!

Валь закатила глаза, но не дала сестре это заметить. А та продолжала:

– И недавно у нас такое началось! Странствующие схолиты начали называть его избранником Схолия. Ну Схолий же козёл; вот и он! Белый, как мертвец, с рогами и Бог знает чем вместо лица! Может, он и есть козёл с руками и ногами, понимаешь? Живой избранник Бога Горя? А я смею ему противиться? Он ведь найдёт способ до меня добраться, дотянуться, смерть неумолима – и он тоже…

– Да не говори ерунду, – не выдержала Валь. – Избранника бы воспевали, а не преследовали, если б он только мог доказать и показать свою избранность. Уродство таковой не является. А за деньги, которых у него, видимо, предостаточно, можно и не так пыль в глаза пустить.

– Но… – Эпонея крепче стиснула её плечо, а затем расслабила хватку. Выпрямилась и поглядела на неё прояснившимся глазами.

– Он и правда сколотил себе состояние… как-то хитро, что-то там с капиталами и финансами.

– Ну вот видишь! – развела руками Валь. – Дай сотню иров любому бродяге, он и не такое налает.

– Но он и правда изворотливый, как гадюка… Все эти его планы могут доставить Адальгу немало неприятностей, ведь Адальг – он такой честный, такой доверчивый…

– Изворотливый, да не хитрее, чем твой папа и вся внутренняя разведка Харцига, – Валь забила последний гвоздь в гроб авторитета надоедливого мятежника. – То, что ты здесь, а вся война ведётся там, – очередное доказательство тому, что этот чёрт слишком много о себе думал.

Эпонея расцвела восторгом и благодарностью.

– Да, ты права! Ты права! Ох, Валь, ты не представляешь, как мне помогли твои мудрые слова и доброе сердце! Король, конечно, тоже пытался, но обычно… Обычно если я начинала ему жаловаться, он приходил в такое бешенство, будто готов был выскочить из постели и прямо в портках бежать крушить восстание.

Щёки баронессы тронул румянец, когда она представила это зрелище. Но она тут же попыталась отогнать от себя наваждение и усадила сестру ровно, а сама встала. Нужно было приготовить чай, поставить на окно свечи, развесить бумажные фонарики и убрать беспорядок, чтобы злым духам ночи негде было спрятаться, если вдруг они проберутся внутрь. А потом ждать, когда стемнеет, и можно будет приниматься за кексы, печенье с корицей, тосты с сиропом из пряного портвейна, а также прекрасный торт-пирамидку. Такой Видиры не готовили, но он встречался в традиционной кухне на Долгую Ночь, и благодаря Миромо они рассчитывали его попробовать.

Кроме того, вместо принятого среди столичных дам вина, хозяин кабаре предоставил им лишь островной коньяк, виски и бренди. Эпонея засмущалась, увидев сей набор, но Валь убедила её, что если змеиная леди пьёт, то только лишь такое. Островитяне всё превращали в предмет для гордости: если из местного винограда получалось плохое вино, то они научились готовить отличные коньяк и бренди, если на большой земле пили пиво, то здесь из ячменя и ржи изготавливали именно виски.

Вместе они убрали сундуки под кровать и на полки подле двери, затем развесили платья и перемыли посуду. И, наблюдая, как вечер опускается на город, зажгли ряд цветных свечей на подоконнике. Потом немного попробовали виски.

– А теперь пора приодеться, – сообщила Валь, взглянув на часы.

Она достала привезённое с собой праздничное платье в цветах Видиров: синий подол, корсетная часть цвета морской волны, зеленые змейки в золотых сплетениях узоров на вороте и рукавах. Царственное и чинное, это платье отвечало всем строгим канонам торжественных одеяний острова, у него были длинные рукава и вырез, который заканчивался на четыре пальца ниже ключиц. Эпонея с любопытством наблюдала, как Валь надевает его на своё нижнее платье, и помогла затянуть его шнурами от груди до самого низа. А затем отошла, чтобы посмотреть, что получилось.

– Ах, оно такое роскошное, расшитое, правильное… – протянула королева. Сама она уже облачилась в пышное салатовое платье, словно капуста, с тёмно-зелёными лентами и белыми вставками кружев в рукава. – Но… очень взрослое? Ты в нём будто на двадцать лет старше, чем в рубашке! Может, это из-за этого ворота и угловатых плеч…

Валь сперва хотела защититься, ответив привычным «так на острове одевается всякая леди, что желает соответствовать канонам змеиной красоты». Но, уже раззадоренная алкоголем, она вступила в игру и поинтересовалась:

– По-твоему, плечи должны быть покатыми, словно у тарпана, и под юбку ещё бы здоровенный кринолин, чтобы быть как чайник?

– И ворот этот убрать!

– Ну и буду я тогда тененской, а не Видира, – мотнула головой Валь.

– Давай просто попробуем, а? Мы же одни, никто не увидит! Где моё платье на шнуровке, чтобы на тебя тоже село… – она вытащила из гардероба платье верескового цвета из переливчатого шёлка и лёгкого муслина. У него были узкие плечики и пышные рукава, расшитые узором так, чтобы напоминать цветущую сиренево-голубую клумбу. Не без сопротивления Валь влезла в новый наряд, но с присущим ей упорством довела дело до конца, надела кринолин и под руководством сестры распределила косы на плечах так, чтобы было больше похоже на пышный столичный образ.

Она сама испугалась, когда из большого напольного зеркала на неё посмотрела тененская кокетка. Этот яркий, блестящий вид не перекрывался даже её исключительно видирским лицом и высоким ростом. Её образ будто весь опошлился, превратился в девчачий, легкомысленный, так что Вдовичке было бы впору сейчас покинуть помещение и поведать остальным змеям никогда больше не слушаться этой фифы. Валь с недоумением взяла подол и, не зная, зачем, покрутила им из стороны в сторону, как постоянно делали игривые девицы.

– Ух, ну вот видишь! – всплеснула руками Эпонея. – Теперь тебе точно двадцать, а не сорок пять плюс шесть детей. А теперь улыбнись?

Валь подняла уголки губ и снова несколько зарделась, рассматривая своё отражение.

– Этот румянец у тебя на щеках настоящий! Да ты же не красишься совсем, вот это прелесть, – восхитилась юная королева. – Если бы тебе немного подвести линию ресниц, было бы…

– Нет уж, это слишком! – перебила баронесса. Но вертеть кринолином было почему-то так приятно. Она выставила из-под юбки свою ногу в сапожке, поскольку платье ей было коротко, как ни крути.

– Интересно, у нас обеих золотистые глаза, но они какие-то разные… – протянула королева и смешно оттянула вниз свои веки, чтобы лучше разглядеть радужку. Валь тоже подняла взгляд назад в зеркало и хмыкнула:

– У тебя они жёлтые шафрановые, у меня цвета тёмного золотарника.

– На острове есть название для каждого оттенка жёлтого, да? Ты научишь меня всем! – рассмеялась Эпонея и пихнула Валь в бок, а та отпрыгнула. И, подхватив непривычно громадную юбку, отбежала в сторону. В груди взыграл глупый жеребячий восторг, который заставлял скакать и прыгать туда-сюда, смеясь и сминая роскошные наряды. Они принялись носиться. Валь скинула сапоги и умудрилась запрыгнуть на кровать, Эпонея последовала за ней, и они вместе повалились в неприбранную постель. Смех не давал им дышать, и обе блаженно обмякли, рассматривая, как вкривь и вкось улеглись пышные платья. Однако отдыхать было ещё рано: Долгая Ночь лишь начиналась!

Тьма опускалась на Брендам, и не было окна, в котором не зажгли бы свеч. Сидя на широком подоконнике между лепной имитации колонн, окружающих раму, девушки пересчитывали эти окна, пытались рассмотреть в далях снежного тумана чёрную башню Моррва, пили марочный коньяк из винограда сорта коломбар и пробовали разнообразное традиционное печенье. Эпонея донимала сестру расспросами об обществе острова, а Валь лишь изредка интересовалась столичными обычаями в ответ. Королева так много смеялась, что удержаться от улыбки было сложно. Но наконец, уже весьма разогретая, она спросила у Валь достаточно прямо:

– Скажи, неужели вот так выглядеть – это действительно обязательно для вас? Вам правда не видно, что это некрасиво, особенно для молодых леди?

Баронесса почти ждала этого вопроса. В глубине свой души, хоть она и не желала этого признавать, она была чем-то согласна с нею. Но она не позволяла себе об этом думать. Кроме того, она не была уверена, что ответит правильно, но постаралась быть тактичной. И дружелюбно объяснила:

– Понимаешь, следование древним традициям складывается из всего. Из манер, из молитв, из поддержки круга общения, из содержания змей и расписания дня. Ты не можешь выкинуть что-то одно и считать, что ты по-прежнему живёшь по заветам Змеиного Зуба. Нужно стремиться ни в чём не отходить от учения наших предков и делать это честно, не пытаясь лукавить.

– Но зачем? – искренне недоумевая, спросила Эпонея. – Выглядеть хорошо, следовать моде – чем это оскорбляет древние традиции? Так ли нужны традиции, что уродуют хорошеньких, как ты, девочек?

– Ну, послушай, – засмущалась Валь. – Учения наших предшественников были узаконены много лет назад. Они пришли к ним потом и кровью, и мы не мудрее них, чтобы самостоятельно пытаться познать то, что узнали они.

– Выходит, предки в своих законах прописали фасон платьев?

– Нет. Они описали то, как следует жить, чтобы остров не отвергал нас. С детства мы строги и взыскательны к себе, мы не соблазняемся музыкой, танцами, праздностью, яркими одеждами и обилием вкусной еды. Сдержанность и воспитание – наши постулаты от рождения до смерти.

– И чем плохо, если молодёжь позволит себе чуть больше, чем старики? Это же во всех религиях так, Валь! Ианиты тоже учат всех жить постной жизнью, да только и сами далеки от неё.

Валь посмотрела на неё серьёзным взглядом. И ответила:

– Только те, кто живёт по законам острова, могут на нём выжить. Сейчас зима, моя дорогая сестра, и большинство змей спят в подвалах или в Доле Иллюзий. Но все остальные сезоны для каждого из нас – это игра со смертью. Будь ты простолюдин, или мещанин, или дворянин, – вы все равны, если вас укусит самая обычная гадюка на улице. Она может повстречать тебя где угодно: в саду, в холле, в бальной зале, в постели. Конечно, если ты не покидаешь замка, это одно; но практически каждый из нас ежедневно остаётся в живых только потому, что остров – или воля рока – или Рендр, Великий Аспид – так решили. Чтобы не призвать на себя гнев Змеиного Зуба, все островитяне должны быть едины в стремлении служить ему и соответствовать его догматам во всём до самых мелочей. Иначе… история знала случаи, когда на город обрушивались сотни ядовитых змей, призванных покарать разнежившихся брендамцев. Но ещё чаще такое случалось тогда, когда нас пытались завоевать чужестранцы. Для Рендра мы стараемся жить нравственно, воздержанно, целомудренно. А он отвечает милостью и защищает нас штормами и аспидами, если нам грозит опасность.

Теперь Эпонея выглядела впечатлённой до глубины души. Она перевела взгляд в зимнюю ночь Брендама и всмотрелась в краешек моря, что можно было разглядеть из мансарды. Вода была неспокойной, и корабли качались на ней, как скорлупки.

– Значит, я точно не одна из вас, – тяжело вздохнула она. – Я знаю, для вас важнее всего – никогда не покидать остров. Но я не могу себе представить такую жизнь. Здесь я уже точно чужая, а в Харциге или в Ририи все ещё островитянка. На континенте островитянки считаются не слишком-то красивыми… вернее даже…

Заметив её смущение, Валь легонько толкнула её плечом и усмехнулась:

– Давай!

– В общем, мужчины называют ваши лица лошадиными. Прости, – откровенно сообщила Эпонея. Но тут же поспешила добавить:

– Однако ты куда красивее многих островитянок, что я видела. Твоя красота просто немного не такая, как у нас принято. Вы действительно отличаетесь. Но здесь-то ты, должно быть, просто эталон?

– «Благородная кобра Змеиного Зуба», – хмыкнула Валь. Но Эпонея разглядела в её глазах мрачноватый оттенок и тут же спросила:

– Ты обиделась?

– Нет, нет. Просто тебя называют «Диким цветком Змеиного Зуба». Мою подругу, не такую породистую, но более… симпатичную? Её именуют «Дриадой из Лубни». Девушек, которые мужчинам кажутся красивыми, они зовут в честь цветов. А остальных… воспитанных, родовитых, признанных, как я… в честь змей. Я только сейчас это поняла.

– Для вас же это должно быть комплиментом?

– Да, но… есть какая-то неуловимая разница, – задумчиво заключила Валь.

В молчании они перешли к торту-пирамидке. По очереди снимая по колечку, они довели его до дна тарелки, укрытого узорной красной салфеткой. Большие башенные часы Брендама пробили полночь. Услышав их гулкий звон, многие подвыпившие горожане затянули песни. И тут глаза королевы ожидаемо засверкали, как огранённые алмазы.

– Нет, – предвосхищая её предложение, заявила Валь. – Нельзя привлекать к себе внимание.

– Брось, Валь! Все поют! И я тоже упражняюсь время от времени. Миромо разрешил мне! Он сказал, эта мансарда специально отделана так, чтобы шум не долетал до других этажей. А там, внизу, сейчас целое представление! Оркестр, танцовщицы, алкоголь! Ну!

Баронесса кротко вздохнула и пожала плечами. Действительно, даже сквозь закрытое окно досюда доносились отголоски праздничных напевов.

– Тогда пой сама. Я не умею. Но хочу послушать; Адальг говорил, твой голос необыкновенно музыкален.

– Ой, ну это он всегда готов сказать, – раскраснелась Эпонея. Она спрыгнула с подоконника и прошлась по комнате в поисках партитур. А затем отыскала их вместе со всей своей нотной папкой в верхнем ящике комода.

– Так, что ж такое исполнить… «Танго павлинов»! Нет, или… «С любовью, твой рыцарь». Хотя… я вот недавно, когда поняла, что мне предстоит на остров ехать, решила выучить вашу традиционную народную «Песню Дола». Но она… пианиссимо, морендо… словом, не праздничная ни разу.

– Спой, – настойчиво попросила Валь. – Я хочу услышать её.

Эпонея поджала губы и подняла брови, пробегая глазами по тексту. А затем набрала полный живот воздуха и затянула тихим, звенящим, как ручеёк, голосом:

– Что ты ищешь, ветер буйный,

В мрачном море, в толще вод?

Что ты рыщешь, ветер горный,

Далеко от снежных гряд?


Не меня ли ищешь, сизый,

Не за мной пришёл ли вниз?

Не в моё ль вонзишься сердце,

Не меня ль с собой умчишь?


От тебя спастись не чаю,

Я смиренно преклонюсь.

От тебя я, ветер, знаю,

Скорой смерти ждать укус.


Зов не погаснет, зов не утихнет.

Подчиняйся ему, отдавайся ему.

Остров воззвал, на страх твой, на гибель.

Остров нас ждёт, не противься ему.

Там так ясно солнце светит,

Там так тихо ждёт ковыль.

Там наш аспид вечный дремлет,

Там веков осела пыль.


Там нет холода, нет страха;

Ядовитый змей там спит.

Там цветок зимой не чахнет,

Блещет горный малахит.


Ты оставь семью, родной,

Ты пойди за зовом древним,

Ты найди ход под горой,

Ты забудь, кем был, и спевший

Песню ветер будь с тобой.


Зов не погаснет, зов не утихнет.

Подчиняйся ему, отдавайся ему.

Остров воззвал, на страх твой, на гибель.

Остров нас ждёт, не противься ему.

Валь растворялась в её напеве. Она ни за что бы не сказала теперь, что тененске не дозволено даже браться за гимн Долу. Ни одна наученная рендритскими жрицами леди не сумела бы спеть его более достойно и чувственно одновременно. Эпонее был незнаком древний страх стать тем, кого позовёт Великий Аспид из глубин острова, но она знала своё дело. И в её исполнении «Песня Дола» вновь тронула сердце баронессы.

Что чувствовал папа, когда ветер «пришёл за ним»? Когда он должен был оставить семью после стольких испытаний за руку и сердце леди Сепхинорис. Почему такое великое благо от Бога столь жестоко оторвало его от жизни, в которой он только-только обрёл мир и радость?

Счастлив ли он среди чешуйчатых детей Рендра, или его терзает вечная тоска по оставленной семье? Может ли мироздание быть так безжалостно? Или всё же герцог забыл их, слившись с корнями дивных деревьев Дола?

– Валь, ты что, плачешь? – Эпонея отложила ноты и подбежала к ней, взяла её за плечи, взглянула в её глаза. Баронесса замотала головой и сморгнула с ресниц непрошенные слёзы.

– Я не плачу, – тихо ответила она. – Леди, конечно, могут себе это позволить, но я ещё и Видира. А мы… не плачем.

Эпонея свела золотистые брови домиком и пересадила Вальпургу на канапе, сама тоже устроилась рядом и положила голову ей на плечо.

– Я верю, – тепло сказала она и обняла её. – Но я не смотрю, если что. И не узнаю.

– Ты поёшь, как поют птицы, когда начинает сходить снег, – признала Валь сдавленным шёпотом. – Как жизнь, когда её начинает согревать солнце. И как море летним вечером.

– Я так счастлива, что тебе понравилось! Я боялась, что, может, мне не стоит…

– Нет, стоит! Стоит! – Валь посмотрела на неё твёрдым, почти что воинственным взглядом. – Я уверена, что если ты можешь так проникновенно выразить эти строки, то неважно, откуда ты родом. Хотя, на деле, ты тоже Видира.

Охваченная целым вихрем разных эмоций, Валь не сразу пришла в себя. Но Эпонея уняла её, предложив тосты с сиропом из пряного портвейна, и они снова принялись пить и угощаться, пока от души вновь не отлегло. И вскоре их смех присоединился к смеху всех пирующих горожан.

Миновала ещё пара часов, и вот уже дело дошло и до макияжа. Сперва королева показывала, как следует краситься, на себе; она подвела глаза порошком на основе сажи и сурьмы, а губы – помадой из масла и пчелиного воска. А потом покусилась и на саму баронессу. Та сперва противилась, считая, что это чересчур, но коньяк и веселье делали своё дело, и она согласилась. И вскоре они обе превратились в двух вульгарных тененсок с багряными губами, розовыми скулами и затенёнными сверху веками.

А потом запал прошёл. Оставалось только позавидовать тем семьям, которых в третьем часу ночи ещё не сморило после стольких сладостей и тостов. Эпонея сдалась первая, она буквально легла на сестру, когда они вместе сидели на подоконнике.

– Я не могу, – сонно промычала она. – Кажется, я проиграла сражение со злыми духами.

– Не проиграла, – утешила её Валь. – Твоё пение стоило любых обрядов, так что от нас они отстали сразу.

Она прислонилась к краю окна и смотрела, как пляшут огоньки свеч в отражении стекла. Море стало чуть тише, и все корабли стояли с погашенным светом. Отдалённый гул празднества долетал с нижнего этажа «Рогатого Ужа». Её сердце уже тоже не отбивало дробь, она успокаивалась, но пока что не готова была спать.

Вновь она подумала о том, как там малыш Сепхинор. Она очень надеялась, что Глен найдёт в себе силы оставить мелодраму и сполна насладиться праздником. Тем более, он не один, а с Банди и Мердоком. А Банди мог его хотя бы напоить, чтобы развеселить, и Валь очень надеялась, что смекалистый каменщик постарается подбодрить и барона, и мальчика, хоть как-то.

Если так, она обязательно наградит его. Банди на удивление хороший человек, и славно, что он подвернулся ей тогда на бирже труда. Если дать ему возможности и перспективы, он сможет жить, не вспоминая о преступном прошлом.

А Сепхинор будет по праву считать себя гордым владельцем змеятника в Летнем замке. Конечно, на эмоциях он сказал, что ему это не нужно, но Валь была уверена, что он быстро пересмотрит своё мнение.

Душа наполнилась миром и благодатью, и веки её стали опускаться. Она слабо следила за тем, как ворочается сонное море. Как мерцают оставшиеся непотушенными свечи в некоторых окошках приземистых, но нарядных брендамских домов. Как подходят к брендамской гавани тёмные силуэты кораблей: один, второй, третий…

Их огни не были зажжены.

Что это вообще за корабли посреди Долгой Ночи подкрадываются к порту? Три мачты, надутые паруса. Фрегаты?

Фрегаты же вооружены множеством пушек. Такие судна не могут пристать в Брендаме, миновав патруль морской стражи. А если попытаются, вся набережная ощерится на них.

Но кругом тишина…

Сон прошёл, стало не по себе. Валь кинула взгляд на задремавшую Эпонею, её спящее ангельское лицо. Затем снова на фрегаты.

Громадные и могучие, военные судна сбавили ход и будто на цыпочках приблизились к порту. Один фрегат подошёл к самой набережной, спустил паруса и, кажется, скинул трап, а другие начали поворачиваться боком.

«Да нет, если все молчат, значит, Сульиры им разрешили. Папа всегда говорил, что военный флот обслуживают ночью, чтобы лишние глаза не глядели», – заверяла себя Валь, но шея её покрылась холодным потом. Бортом-то тогда они зачем встали? И кто их там обслуживать будет в Долгую Ночь? Почему не разглядеть никаких гербов, и паруса кажутся такими чёрными?

Рука сама дёрнулась, чтобы разбудить Эпонею. Но остановилась. Баронесса вспомнила, чего ей стоило успокоить нервную сестру. Если она решит, что это мятежники, её панику будет не остановить.

Ну, разве стража не знает, что это враг, в конце концов? Если что-то начнётся, это будет заметно. Валь приникла щекой к ледяному стеклу и принялась жадно следить за тем, что происходило. Какие-то люди ходили по палубам. Всё тихо… всё тихо…

Минуты растянулись, сделавшись невыносимо долгими. Шум празднества внизу уже был не таким явным. Его стало не хватать.

Валь покосилась в комнату и увидела, что Вдовичка тоже не спит. Мулга подняла свою бурую голову и высовывала чёрный язык. Она глядела то на них с Эпонеей, то на блестящую люстру, то на кровать.

Было тихо, ужасно тихо. Хуже это тишины был только…

…тяжёлый скрип ступеней.

Нарастающий.

Валь вся задрожала. Она не хотела думать о плохом. Но не могла отделаться от ужаса. Фрегаты будто уснули в гавани, а тот, кто поднимался к мансарде по их личной лесенке… то мог быть только Миромо. Или Беласк.

А если это ни тот, ни другой?

Когда стало ясно, что некто не свернул на предыдущем этаже, Валь дёрнулась с места и пулей кинулась к трюмо. Потревоженная Эпонея выпрямилась, ничего не понимая, а баронесса едва успела схватить свою змею и вместе с ней подбежать к двери.

Громкий стук сотряс мансарду.

– Ваше Величество, – пробасил незваный гость из-за двери. – Вы здесь?

Эпонея побледнела и уставилась на Валь, а Валь – на неё. Хотела бы она знать, что ответить! Но на Миромо и уж тем более на Беласка было не похоже.

Ручка двери задёргалась, и стало ясно, что её так могут и сломать. Поэтому Валь снова призывно взглянула на Эпонею. Та истрактовала это как могла и слабо возгласила:

– Я здесь. Кто там?

– Я пришёл вас забрать. Предатели в городе. Меня послал ваш отец.

Валь прижалась к стенке так, чтобы оказаться за дверью, когда та откроется. Первая мысль была: целая флотилия предателей! Вторая: но это не Беласк и не Миромо. Третья: могли ли они правда попасть в такую беду, чтобы нарушить собственное обещание никого не посылать? Четвертая: раз предатели, почему никто не стреляет по ним, и молчат все пушки на набережной?

– К-куда забрать? – пролепетала Эпонея. Её взор метался от Вальпурги к двери и обратно.

– С острова. Немедленно одевайтесь, ваше величество, у вас всего минут пять.

«Чей же это голос», – лихорадочно размышляла Валь, пока королева сползала с подоконника и растерянно искала тёплый плащ в гардеробе. Она снова обернулась к сестре, чтобы спросить у неё что-то, но Валь тут же приложила палец к губам.

Тут королева поняла, что всё не так просто, и она спросила напряженно:

– Кто вы такой?

– Я капитан морской стражи, генерал Оди Сульир. Сейчас ваша жизнь и свобода под моей прямой ответственностью, пока я не доставлю вас к отцу. Прошу вас, поторопитесь.

Кажется, королеве стало легче, она накинула на себя плащ и принялась застёгиваться. Тогда как Валь, напротив, вся сжалась при мысли о том, что это именно генерал. При любом другом раскладе она бы не засомневалась в благородном страже острова, но убитый смертельной змеёй дворецкий… и почти сразу же – жутко казнённый сын самого Оди.

Но как это может быть обычной стычкой между семьями, если дворецкий перед смертью кричал, что не нарушал клятв, а Сульиры несколько лет назад выказали недовольство Видирам именно за сорванную помолвку?!

– Вы готовы? У нас нет времени. Откройте, ваше величество, или я буду вынужден…

– Нет, сейчас! Сейчас! – выдохнула Эпонея. Она засеменила по комнате и остановилась рядом с Вальпургой. Та кивнула ей, позволяя открыть дверь, но затем тут же жестом велела ей отбежать подальше. Королева отодвинула щеколду и отскочила назад, дрожа всем телом.

Половицы загудели, придавленные бронированным сапогом генерала. Из-за распахнувшейся двери Валь видела его наплеч, изображающий широкую пасть смертельной змеи. А кольцо самой змеи лежало чуть выше, ближе к шее, под шлемом, который он никогда не снимал.

У неё было всего одно мгновение. Мгновение, когда Оди смотрел на Эпонею, а Эпонея остолбенела, боясь доверить ему свою белую ручку.

И правильно.

Валь выскользнула из своего укрытия и протянула руку прямо к голове Оди. Даже без характерного «кс-с-с» Вдовичка впилась генералу в открытый участок шеи. Тот сдавленно зашипел и согнулся пополам, а Валь уже бросила ксакалу прямо ему на загривок. Смертельная змея взвилась, готовая защищать своего хозяина, но не поспевала за градом укусов Вдовички. Её молниеносные удары зубов вонзались в плоть один за одним, и каждый вызывал судорогу. Снова и снова Оди дёргало, он едва сумел обернуться к Вальпурге. Глаза его помутнели от боли, рот раскрылся в беззвучном крике, все мышцы его свело, его скрутило в жуткой позе, и он с пугающей плавностью опустился на колени, а затем упал набок.

Его песочная змея нападала на Вдовичку в ответ, а та уворачивалась, быстрая как никогда, и то и дело продолжала впиваться в генерала. В природе змея никого не удостоит такой дозой яда, но ксакала на то и ксакала: она знает, что делает, она чувствует страх хозяина, его гнев и его приказ.

Эпонея подавила визг, он застрял у неё в горле. Безмолвный ужас кричал через её широко распахнутые глаза. Она вздрагивала вместе с Оди, вместе с каждым новым укусом. Но Валь не позволила себе оцепенеть от собственного деяния.

Единственно правильного? Самозащиты? Или умышленного убийства?

Она не знала и не могла знать.

Она кинулась к Эпонее и оттащила её вглубь комнаты. Она не хотела об этом думать, но Вдовичка могла и проиграть. Руки её сами заходили по корсету Эпонеи, и она приказала:

– Снимай кринолин! Снимай сейчас же!

– Зачем? Зачем? – залепетала Эпонея. Конечно, она имела в виду генерала, а не юбку. Непослушными руками она взялась за подъюбник, но вид у неё был такой, будто это её сейчас вбили в пол дюжиной смертельных укусов.

Валь буквально сорвала с себя вересковое платье и спешно натянула на себя своё собственное. Затем метнулась к Эпонее и раздела её, чтобы затем затянуть на ней праздничный видирский наряд.

– Как отсюда уйти не по этой лестнице? – Валь встряхнула её за плечи. – Говори! Он не мог прийти один.

– Есть только п-пожарная, – пробормотала юная королева. – Она снаружи, за окном…

– Она хотя бы есть, – невесело усмехнулась баронесса. – Надевай плащ! Сейчас же!

Ни одна мысль не задерживалась в голове. Были только действия, чёткие и быстрые, как удары кобры. Открыть комод, достать припрятанный для Эпонеи кинжал. Посмотреть на змей. Ни одной не видно; это плохо. Но мимо остывающего трупа уже не пройти. Его ксакала, если не сумела отомстить, то осталась вместе с ним. И принесёт смерть всякому, кто пройдёт мимо.

Будь то они с сестрой или другие люди Сульиров!

Сульиры. Предатели, предатели! Вот почему они не стреляют по фрегатам!

Спрятав кинжал за пояс, Валь рванулась к окну и распахнула его. Действительно, вниз на четыре этажа уводили скобы пожарной лестницы Умопомрачительная высота.

И так было куда лучше видно пристань. Вражеские корабли продолжали заполнять гавань. И ни одна собака из морской стражи не начала звонить в колокол!

«Сепхинор!» – Вальпургу пронзила неожиданная мысль, и она застыла в ужасе. Несколько мучительных секунд она думала о том, что же теперь будет с городом, с башней и с семьёй. И с сыном.

Но сдавленные всхлипы Эпонеи вернули её в полумрак мансардных комнат. Она притянула её к себе, сжала её лицо меж своих ладоней и прошептала, заставляя смотреть себе в глаза:

– Он пришёл сдать тебя Демону. Если ты сейчас лишишься чувств, они приберут тебя готовую. Но если ты возьмёшь себя в руки и доверишься своей сестре, мы хотя бы поборемся. Поняла?! Отвечай!

Слёзы заблестели в глазах королевы, но она на удивление быстро с ними справилась. Сделала вдох и выдох, а затем посмотрела на сестру с мрачной решимостью и заявила:

– Я ему не достанусь.

– Лезь первая, я тебе помогу. Вот только заверни в шаль свою голову.

«Золотые глаза, золотые волосы. Что может быть приметнее», – как-то вяло подумала Валь. Отчаянные мысли попросту не облекались в слова, лишь образ мрачной флотилии просвечивал через лицо маленького Сепхинора.

Они ещё раз высунулись и убедились, что на заднем дворе «Рогатого Ужа» нет никого, кроме спящего стоя мула. Тогда Валь оперлась поясом о подоконник и принялась поддерживать сестру, вылезающую наружу. В праздничном островном платье это было опасно, но ещё опаснее было бы показаться на улице в кринолине. Та сперва дрожала, как хвост гремучей змеи, но затем нащупала ногами скобы и ухватилась рукой за ставню. А затем перелезла на лестницу полностью и резво устремилась вниз.

Прежде чем последовать за ней, Валь оглянулась к двери. Ни Вдовички, ни смертельной змеи. Зато и ни одного живого предателя тоже.

Вместе они без единого слова спускались всё ниже и ниже. Этажи проплывали мимо зашторенными окнами. Когда их ноги коснулись земли, сверху донёсся глухой вскрик. Кто-то наткнулся на Оди или на его ксакалу.

Валь тут же кинулась к ближнему углу дома и аккуратно выглянула из-за него. И увидела золотистый плащ морского стража, стерегущего выход с заднего двора.

За другим углом было то же самое, даже хуже: там гвардеец занял позицию у торца, перед чёрным ходом. А значит, на Моллинзов нельзя было рассчитывать, предатели они или нет.

Оставалась лишь покатая крыша сарая, через которую можно было перелезть на склад отеля Луазов. Но тогда их легко можно было заметить с улицы. Стражи непременно обнаружили бы двух неуклюжих дамочек, ползающих по подсобным постройкам.

– Там есть щель, – вдруг прошептала Эпонея и указала на стык сарая с забором. У Валь отлегло от сердца, и она молча кивнула, а затем ринулась туда, чтобы первой протиснуться в смрадный лаз. «Рогатый Уж» был закончен недавно, и поэтому они смогли воспользоваться спрятанным на его задворках беспорядком досок и строительных инструментов. Кровь шумела в ушах, заглушая усилившиеся крики с верхнего этажа.

Эпонея затаилась, прижавшись к стене сарая рядом с навалом грубо отёсанных половых досок. А Валь, наоборот, приподняла голову и увидела, что преграждавший путь к улице страж испарился.

Куда? И надолго ли?

– Наверх! – выдохнула она и подсадила Эпонею. Та споткнулась и распласталась на скате из серого тёса. Валь едва успела последовать за ней; оглушительный грохот сбил обеих с ног прямо на крыше.

Брендам содрогнулся, ночь озарилась огнём. Оправившись от первого залпа, сёстры сумели приподняться на руках и увидели огонь на кордегардии и сторожевых башнях – и зарево там, где должен был быть Летний замок; кабаре закрывало вид на него.

Новый грохот пушек ударил прямо в головы, заставил затрещать перепонки. Эпонея зашаталась, держась за уши, и Валь хотела сделать то же самое. Но она пересилила звон в голове и пихнула королеву к складу отеля Луазов. Вместе они буквально скатились в заметённый снегом брусчатый двор гостиницы, и отсюда им открылся прямой вид на набережную.

Под аккомпанемент усиливающихся визгов и криков самый здоровый фрегат, что навис над портом, развернул свой стяг. Чёрный фон, белый звериный череп с рогами, и красная роза Эльсингов торчит из его глазницы.

Он хотел, чтоб они знали, кто пришёл.

Эпонея затряслась, как перепуганный щенок. Её помутившийся взгляд был прикован к гербу Демона, и она не замечала, как набережная наполняется головорезами в чёрном.

Но Валь не испытывала страха, лишь ненависть. Она зашипела от ярости, и не она одна. Морская стража могла предать, но не предадут сами брендамцы. Ещё десяток минут, и они выйдут все, от мала до велика, с мечами, ружьями и змеями, и мятежный граф очень пожалеет, что решил сюда сунуться.

Однако они оказались практически у самой пристани, в тот самый момент, когда на неё высаживаются сотни наёмников!

Валь поднялась на ноги и за локти подняла и Эпонею. Они удачно здесь оказались: через щели в ограде отеля можно было видеть марширующий отряд вражеских солдат, но их самих разглядеть было не так просто.

Однако через проспект Штормов было уже никак не выбраться.

– Через дворы, на рынок, – велела Валь себе вслух и потащила растерянную королеву за собой.

На первом этаже отеля загорелся свет, но сейчас там, должно быть, находилась лишь прислуга. Если где и смогут им помочь, то в центральном квартале. А эту часть города захватчики возьмут почти без сопротивления, накрыв сонных, пьяных и отдыхающих брендамцев.

Они пробежали через калитку мимо курятника, затем оказались в небольшом саду подле городской ратуши, а оттуда, сбивая ноги, пронеслись к рынку.

Ещё один залп чуть не подсёк им колени. Эпонея споткнулась, но удержалась на ногах, а Валь задрала голову, пытаясь понять, зачем они вообще стреляют, если они могли бы занять эти высоты и воспользоваться ими. Башни… замок…

Ну конечно! Они пытаются уничтожить оружейные, в которых должны оставаться верные морские стражи!

Оди мог кого-то купить, кого-то запугать. Но морскими стражами испокон веков становились лишь самые преданные и самые благородные воины Змеиного Зуба. Он мог возвысить в звании подлецов и убрать дозорных в эту ночь, но не мог сделать из них всех своих прихвостней.

Или он не был предателем?

Кровь её заледенела, но она отогнала от себя эту мысль. Новый гром орудий уронил Эпонею, она шлёпнулась на клумбы снежноцветов. Валь развернулась и подняла её под мышки. Головы у обеих звенели троекратно сильнее из-за выпитого, силы покидали их, отчаяние застряло в горле.

– От него не убежать, – заскулила Эпонея. Слезинка упала с её острого подбородка на испачканное землёй и мокрым снегом платье. – От него не уйти.

– Молчать! – рыкнула, как полковник, Валь. – Молчать!!

Последний её вскрик был громким, он сам стал рыданием паники и бессилия. Но нельзя было останавливаться сейчас. До рынка оставалось сделать считанных несколько шагов, а уж от него в разные стороны города вели многочисленные улочки, переулки и аллеи. Они добегут до центра; и там Хернсьюги или Кроморы укроют их, вышлют их из города.

На рынке они наконец увидели людей и их экипажи. Это были желтоглазые островитяне, почти все – мужчины. У Валь отлегло от сердца, она хотела позвать их, но замерла, когда увидела, что они делают.

Хватая кирпичи и другие тяжести, горожане разбивали витрины и лезли в лавки, а затем набирали себе разное добро. Брендамцы! Свои же, островитяне!

В глубине одного из магазинов завязалась драка мародёров с хозяином, и, судя по выстрелам, продлилась недолго.

Эпонея уже ничего не понимала. Она глупо заулыбалась при виде других живых душ. Но улыбка эта сошла с её лица, когда она увидела внизу улицы всадников и солдат в чёрном.

Они наступали и здесь, с рыбацкой части порта!

Недолго думая, Валь кинулась к одному из экипажей. Возница, напряжённо глядевший на грабителей-господ, сторожил их путь к отступлению. Он даже не смотрел в сторону ратуши, и Валь воспользовалась этим. По мокрой от снега брусчатке она подбежала и запрыгнула на ступеньку под козлами. Тот обернулся, сжимая револьвер, но Валь отчаянным жестом засадила кинжал Эпонеи ему в бедро. И, глядя, как он корчится, взобралась выше и спихнула его вниз.

Королева, не помня себя, безмолвно следовала за сестрой. Она запрыгнула в ходившую ходуном коляску и зачем-то даже подняла крышу. Началась стрельба. Мародёры поздно заметили солдат графа и пытались отступать, обороняясь. Но Валь смотреть не стала.

«Защити от пули в спине!» – только лишь взмолилась она и ударила вожжами и без того пляшущего от ужаса коня. Тот рванулся так быстро, что Валь потеряла равновесие, но Эпонея кинулась к ней и поддержала её, чтобы та не упала с козел на сиденья.

Коляска понеслась в отдалённо нужном направлении, но конь не слушался. Валь тянула его и хлестала, пытаясь завернуть его левее, к центру города. И всё без толку. Зашоренный мерин хрипел от ужаса и мчался, не видя никого перед собой, в сторону северных ворот.

Что ж, так даже лучше – домой!

Какофония пальбы ружей и пушек, криков, ржания, рёва огня над оружейными охватила всё. Она проникала в уши, доходила до самой души, мучила её ужасом и безумием бессилия. Коня вынесло на улицу Роз, что выходила к проспекту Штормов, и на ней он сбил с ног людей.

Своих людей!

Под командованием верной морской стражи ополчение города спешило вниз, к проспекту, где уже в яростной борьбе схлестнулись первые брендамцы и авангард мятежников. Выстрел прогремел совсем рядом: кто-то из горожан убил мерина, и тот рыжей тушей проехался по снегу. Оглобли поломались, коляска слёту натолкнулась на коня, и Валь кувырком улетела вперёд, прямо на горячий труп скакуна.

– Валь! – взвизгнула растрёпанная Эпонея и свесилась к ней.

Звёзды перед глазами мешали понять, что происходит. Но баронесса схватилась за её руку, и, шатаясь, встала.

Пристрелить мерина было правильно – безумный конь мог передавить много людей. Людей, которые должны были защитить город. Прямо сейчас они бежали мимо. Кто с револьверами, кто с охотничьими ружьями, а кто и вовсе с арбалетами – излюбленным орудием для тех, кто умел брать яд у своих змей и наносить его на наконечники болтов.

Не очень трезвые, но очень злые мужчины и женщины города, наспех одетые в пальто, плащи и шубы, тащили с собой любое оружие, какое могло пригодиться. Даже кухонные ножи. Не было страха на их лицах; за страхом надо было лезть в дома, спускаться в подвалы и погреба, к старикам, детям и впечатлительным жёнам. Но здесь, на улице Роз, большая часть людского потока устремлялась навстречу бою, и лишь редкие бежали, как хомяки, прихватив с собой саквояжи и сумки.

– Валь! – снова позвала Эпонея, уже плача. Баронесса отвлеклась и обернулась к ней, не в силах скрыть облегчённую улыбку.

– Видишь! – жарко прошептала она. – Никому не взять Брендам! Никому…

Взвизг и ошеломительно громкий грохот оборвал её, уронил их обеих наземь, забрызгал их лица кровью и грязью. Снаряд прилетел прямо в начало улицы, разорвав на части отряд защитников. Оглушённые и ошарашенные, зашатались уцелевшие бойцы, пытаясь найти опору в стенах домов и плечах живых своих товарищей.

«Хорошо, что мы оказались дальше», – только и успела подумать Валь.

– Валь, – еле слышно хныкала Эпонея. Она подползла к ней и схватилась за её плечо.

Грохот новой канонады застлал сознание. Сидя в обнимку с сестрой на земле у колёс экипажа, Валь цепенела. Ей казалось, что у неё пропал слух. Она смотрела на проулки и придомовые садики, ища глазами десятки ядовитых змей, что должны явиться из глубин острова на помощь защитникам. Она поднимала глаза к небу, надеясь увидеть снежинки, что потушат огонь.

Но Змеиный Зуб молчал, и не молчала лишь артиллерия, что вновь и вновь давала залпы по городу.

7. Четверо гостей

От бессильного бездействия их отвлёк странный звук. Будто гул, струящийся меж стен домов, он заливал собой общий шум битвы. Валь очнулась от забытья и прислушалась. Это был нестройный хор низких голосов, что неясными словами тянул песнь.

Текст было не разобрать, но мелодия оказалась знакомой.

– Это что… гимн Схолия? – слабо спросила Эпонея.

Осознав, что она права, Валь преисполнилась ярости.

– Они… богохульники, – прорычала она. – Они смеют петь нам заупокойную?

– Он избранник… они славят его…

– Да будь он проклят, – процедила баронесса. Но тут дюжина морских стражей показалась вверху улицы. Горожане начали вылезать из домов, пытаясь убежать, и лишь этот отряд двигался против их течения. Увидев их, Валь тут же подобралась. Те спешили в сторону проспекта, покрикивая:

– Давайте! Давайте! Пока пушки молчат!

Сёстры сжались, прильнув друг к другу, и один из стражей задержался подле них.

– Вам нужна помощь? – спросил он. И получил быстрое и почти что злое:

– Иди-иди туда, куда шёл! – в ответ.

Он недоуменно оглядел их сквозь прорези в узорчатом шлеме с двумя плавниками по бокам. Но приставать не стал и поспешил за своими товарищами. Золотистый плащ подметал снег за его пятками.

Переглянувшись, Валь и Эпонея наконец решили подняться на ноги. Ступни уже задубели, как и пальцы; но надо было хотя бы осмотреться. Зарево над городом завораживало. Звуки стрельбы и лязга оружия стали привычным фоном, как пение птиц. Выдавались только приказы капитана той небольшой группы, что миновала их: они пытались строить баррикаду из обломков чьей-то террасы, и, кажется, сломанная коляска им для этого показалась тоже пригодной.

– Пойдём отсюда, – велела Валь и на негнущихся ногах побрела вверх по тёмной улице. Эпонея держалась за неё обеими руками и льнула к ней щекой, как иногда делал Сепхинор.

– Они меня пугают, – пробормотала она. – Не поймёшь, где свои, где чужие.

– Я думаю, они разберутся лучше нас.

Они шагали, едва придерживая изорванные и испачканные подолы. Валь пыталась разглядеть хоть какие-то знакомые лица среди хаотичного мельтешения убегающих людей. Как только эти улицы перестали быть целью для артиллерии, беженцев повалило великое множество. Женщины, старики, малышня. Вот из одного из ближайших к ним домов выскочил дед, затем его, должно быть, внуки. Они заперли дверь на ключ и пешком поспешили прочь, неся с собой сумки и чемодан.

Выше по улице какая-то знатная дама укладывала полный экипаж вещей. Она показалась Валь знакомой, и они заторопились, чтобы догнать её. Но та отправилась раньше, чем они успели приблизиться, и не оборачивалась на крики. А её слуга отталкивал тех, кто пытался сесть ей на хвост.

– Если они бегут, значит, мы не выигрываем? – озвучила их общие мысли Эпонея.

– Нет, это значит, что они трусы, – бросила Валь в ответ. Эхо сражения долетало досюда, но, похоже, самая жаркая схватка происходила в центре города и на юге, на подступах к Летнему замку. Здесь, в северной, более высокой части Брендама, на улицах сновали лишь горожане. И мародёры тоже, судя по разбитым витринам и сломанным дверям домов самых представительных семей. Как они так быстро наверстали упущенное в начале штурма! Не иначе как кто-то уже знал, что мятежники явятся на остров. Сволочи!

Они ступили на Вересковый проспект, который вёл к северным воротам, и запах гари оцарапал их носы. Всю дорогу разнесло снарядами и огнём. Каменная арка, через которую Валь так привыкла ездить, превратилась в тлеющий завал, что погрёб под собой последнюю возможность покинуть город этим путём. Здесь не было почти никого. Все, кто убегал, наверное, пытались пробиться к Летним воротам – в самой дальней части Брендама от моря.

Но у них с Эпонеей не осталось никаких сил бежать. А если идти медленно, то они дойдут туда лишь тогда, когда там уже будут пировать головорезы графа.

«Нет, не будут», – упрямо сказала себе Валь.

– Холодно… так холодно… – прошептала Эпонея. Посмотрев на неё, Валь поняла, что она разве только зубами не стучит. Но хуже того – платок сполз с её макушки, и Валь спешно натянула ей его обратно на золотые кудри.

На собственные заледеневшие руки она обратила внимание только сейчас.

– Так, здесь у нас тоже есть друзья, – наконец сказала она. – Пойдём к Олуазам. К сэру Димти и леди Джозии.

Они поплелись вниз по Вересковому проспекту, держась за руки.

Маленький домик Олуазов с их характерным гербом на двери не отвечал ни на их стук, ни на их призывы. Даже когда Валь взмолилась, уверяя, что это всего лишь она, а не враг, изнутри не донеслось ни шороха. Наверное, они убежали. Молчали два узких этажа, молчали мансарда и украшенный морскими змеями фронтон.

Это странно, ведь Олуазы принадлежали к змеиному дворянству, которое никогда бы не оставило свой дом на растерзание врагу. Или мародёрам.

Но раз всё-таки оставило, то и чёрт с ними!

Она подобрала из-под козырька с поленницы топор и ударила им в дверь, чтобы разломать замок. И они вошли внутрь, в опустевшую прихожую, из которой забрали всё – даже картину в золотой раме.

Уехали, наверное, в Амарант – к Луазам.

– Как же нам теперь за собой притворить, – тихо выдохнула Эпонея, глядя на болтающуюся дверь.

– Никак. Запрёмся в гостиной да разожжём огонь.

– Нас же увидят?

– Мы закроем ставни. Скоро всё равно будет светать. Иначе совсем замёрзнем. Ну! – побудительно позвала Валь, и сестра оторвалась от двери, чтобы последовать за ней в гостиную.

Хорошо хоть софа уцелела. Они притянули её к камину, раскочегарили камин, отыскали покрывала и оставшиеся в доме пледы, затем завернулись в них и остались сидеть, глядя, как огонь робко лижет поленья. Растрёпанные, истомлённые, испачканные, обессиленные.

Валь даже задремала. И только Эпонея никак не могла успокоиться. Она неотрывно смотрела в камин, и страх не давал ей даже немного расслабиться. Она пыталась вслушиваться в происходящее на улице, но, кроме эха редких залпов, не могла ничего разобрать.

А потом начало светать, и звуки снаружи сделались более явными. Голоса, топот ног и копыт. Оглянувшись на Вальпургу, Эпонея поняла, что та спит, положив голову на колени. И поэтому встала с софы тихонько, чтобы не разбудить её. Подкралась к окну и приникла к нему носом.

Сквозь щели в ставнях она увидела солдат. Они маршировали кто куда: один отряд на север, другой на юг, третий к улице Роз. Грозный плечистый командир, облачённый в шлем, что изображал драконью голову, направлял их с седла своего скакуна. Одежды были черны, и у капитанов рогатый череп с розой светлел на груди.

Руки Эпонеи задрожали, рыдания сжали горло. Она вздрогнула, когда Валь спросила тихо:

– Кто там? Чужие?

Должно быть, она проснулась, почувствовав её бесконечное отчаяние.

– Да.

Валь зажмурилась и с силой потёрла свой лоб. Будто пыталась по-настоящему проснуться от кошмара Долгой Ночи. Затем пересилила ноющие мышцы и тоже подошла к окну. Они стали вместе глядеть на наёмников графа. Те держались настороженно, но уже явно не ожидали пальбы из соседних переулков.

– Мы проиграли? – наконец шепнула Эпонея.

– Нет, – твёрдо ответила Валь. – Змеиный Зуб никогда не проигрывает. Мы просто затаились.

Она стиснула кулаки, думая о том, что сейчас происходит в Девичьей башне. Что с Сепхинором.

Увидев её отчаяние, Эпонея разразилась беззвучными слезами. И забормотала:

– Это всё из-за меня… всё из-за меня… Такой ужас… такая война… Мне нельзя было ему сопротивляться…

– Никто не устраивает войны из-за женщин, что бы ни пели в балладах, – отрезала Валь. Её непоколебимый взгляд буравил вражеских пехотинцев, будто целился в них из пушки. – Он же хозяин «колониальной компании». Захватывать новые земли для него – источник славы и денег. Вот только… и не такие приходили к нам на остров. Сколько они тут собираются продержаться? Мы не неженки, готовые в обмен на милость отдать ему ключи от наших арсеналов и погребов. Да, среди нас нашлись выродки, но это ему не поможет. И ничто не поможет.

Завидев ужас в глазах сестры, Валь заключила:

– Он убежит отсюда, поджав хвост, и главное за это время ему не наткнуться на тебя. Скажи, он тебя давно в последний раз видел в лицо?

– Только разве что тогда, в детстве.

– А какие-нибудь его приближённые?

– Ну, тут уж я не знаю. Но в моём окружении было мало незнакомых людей. Сейчас все они на стороне Адальга.

– Ать! Ать! Шевелитесь! – прогремел зычный приказ командира на белом коне. Убедившись, что все отправлены куда надо, он зашагал в сторону центра мимо их дома. Его тёмный шлем с драконьей мордой выдавался вперёд, как клюв, и могучие рога покачивались сверху. Обе девушки напряжённо глядели на него, и обе думали об одном: не граф ли это?

Такая стать, такие роскошные доспехи. Уж не превратился ли хиляк, о котором рассказывал Адальг, в громогласного полководца?

– Нет, – ответила Валь вслух. – Командиров в поле много. А этот наверняка на корабле хоронится. Не думай.

– Но они же найдут меня, – одними губами прошептала Эпонея.

– Не найдут. Мы тебя перекрасим. И спрячем. Надо только выбраться отсюда.

– Как? Как? Они теперь в городе!

– Ну и что же они, убьют нас, что ли, если мы отправимся в предместья?

– Нет, но они остановят нас, будут спрашивать, кто мы такие, куда идём…

Валь поджала губы и кивнула.

– Да, ты права. Надо пройти незаметно.

– Может, всё-таки в Летний замок? – жалобно спросила Эпонея.

– Чтобы точно доставить все возможные проблемы Беласку? Подумай сама: если они взяли Брендам, сейчас они держат замок под полным контролем. Твой отец наверняка отрицает, что ты здесь. И тут мы к нему заявимся!

– А вдруг они будут его пытать?…

– Беласка? Да он сам их запытает своими речами, – отшутилась Валь. Однако ей стало не по себе. Больше всего ей сейчас хотелось оказаться у северных ворот и идти к башне. Медленно, но верно, зная, что она стоит там, цела и невредима.

А на улицах как нарочно ни души. Не затеряться в толпе, не примкнуть к какой-нибудь сутолоке.

Когда они завидели двух солдат из морской стражи в золотых плащах, то сразу же отпрянули от окна. И снова пересели на софу. Пока камин ещё грел, не было смысла искать счастья снаружи.

Их обеих сморило снова. И только возобновившийся грохот пальбы и крики разбудили их. На сей раз совсем близко.

Эпонея осталась сидеть, а Валь, напротив, подбежала к окну и пыталась рассмотреть хоть что-то сквозь щели ставен. Вот отбегает к югу, отстреливаясь, дюжина наёмников. Мглистое утро поглощает их одного за другим.

Потеплело. Поодаль грянула целая канонада.

Контрнаступление?

– Что там?

– Ничего не разобрать, – пробормотала Валь. – Но враги будто отходят к центру. Значит, ворота за нами?

– Мы же не пойдём туда? – испуганно пролепетала Эпонея.

Не отвечая ей, Валь отперла гостиную и вышла в прохладу холла. А затем, едва приоткрыв дверь, попыталась рассмотреть, что происходит на опустевшей улице. Ничего, кроме нескольких тел головорезов в чёрном и пары брендамцев. Одинокий тарпан, шарахаясь, крутился рядом с одним из них. Его шкура вздрагивала при каждом отдалённом залпе орудий.

Валь подобрала подол и приоткрыла дверь. Сам Рендр спрятал их на этой улице! Отсюда до ворот – рукой подать. И этот конь. И эта мгла.

Если потеплело, это значит, рокочут подземные вулканы Дола, и скоро змеи придут им на помощь!

А сейчас им поможет этот мелкий взъерошенный скакун.

Завидев Вальпургу, он бросился было наутёк, но споткнулся о тела под своими ногами. И она настигла его, схватила за поводья, говоря ему беспорядочно то «но-но», то «тпру!». Удержать испуганного тарпана было нелегко, и без того ноющие мышцы напряглись сквозь боль, но зверь и сам ослабил сопротивление, когда понял, что над ухом больше не стреляют.

Валь обернулась, чтобы позвать сестру, но та уже оказалась рядом. Она подобрала револьвер с тела одного из мятежников. И, хоть она вся тряслась, в глазах её была мрачная решимость.

Всё-таки она была тоже Видира, и не скрыть это было ни помадой, ни кудрями!

– Садись, – кивнула ей Валь, и Эпонея взобралась в седло. Валь решила сперва повести тарпана в поводу; это уняло бы его панику хотя бы частично. Они быстро зашагали вверх по улице, молясь, чтобы никакой резкий звук не испугал скакуна.

Почему они так быстро отступили на юг? Свои ли выиграли схватку за ворота?

Когда улица завернула к выезду из Брендама, стало приблизительно ясно, что случилось. Дым уже сошёл, оставался лишь туман, и в тумане этом бледнели руины обрушенной стены и арки. Крошево камней, дощатых построек и мёртвые тела покрывали землю. Здесь не было чего-то, за что можно было бы сражаться – ни укреплений, ни обзора; всё уничтожили ночной обстрел и пожар. Квартал запустел, из него убежали в предместья почти все мирные жители, а кто не убежал – те затаились.

Тарпан вздрагивал, кося глазом на покойников, а Валь и Эпонея просто не всматривались в них. Наконец Валь решилась и потянула поводья за собой.

– Мы пройдём, – сказала она тихо и самой себе, и коню. И в молчании этого решения они полезли на обломки, выбирая дорогу меж зубцов разбитой стены. Один из осколков отчётливо сохранил морду морского змея, оскаленного Аспида, что до этого стерёг северные ворота.

«Можно разбить камень, убить змею, подчинить человека. Но покорить Змеиный Зуб нельзя», – думала Валь с мрачным удовлетворением. И думы эти отвлекали её от волнения о том, что случилось дома.

Они прошли по гребню руин и практически сошли обратно на землю, на родную дорогу к башне, когда на них наставили ружья двое морских стражей. Они, видимо, несли дозор с внешней стороны стены. В их глазах, едва заметных из-под шлемов с плавниками, блестела лихорадочная тревога.

– Стой, кто идёт?! – рявкнул один из них.

Валь остолбенела. Но в груди её разгорелся жар ярости.

Ей надо домой, к Сепхинору! Зашуганные гвардейцы пускай попытаются испугать своим видом кого-нибудь ещё!

– Свои, – огрызнулась она. – Я везу домой свою больную сестру! Имейте совесть и прицельтесь во врага, а не в нас!

Это подействовало. Пожалуй, кто угодно предпочёл бы пропустить столь благородную и одновременно яростную женщину. Которой даже в голову не пришло, что морская стража нынче может сражаться на стороне неприятеля, не снимая своей формы.

Солдаты подобрались и посторонились. И Валь наконец ступила на путь домой. Тарпан, мелко семеня мимо вооружённых людей, едва не наскочил на неё сзади.

Даже если б он вздумал понести здесь, ему оставалось бы только мчать через просвет вересковой кущи, туда, куда и надо. Поэтому Валь наконец закинула поводья ему на холку и села за спиной Эпонеи, продолжая править скакуном с седла.

Мгла сгущалась, и трепетное дыхание сестры отдавалось дрожью в её лопатках. С каждым стуком сердца она продолжала бояться. А сама Валь перестала что-либо чувствовать. Туман укрывал их, будто тень самого Аспида, и оттепель приятно гладила щёки. Они словно остались одни на белом свете, в котором нет ни неба, ни города, лишь этот тракт и эти кусты по бокам. Одна только мысль, без паники, без ужаса, но и без устали продолжала глодать со спины: Сепхинор.

Шаг маленького горного коня тянулся невыносимо медленно. Они проехали почти половину пути, когда он встал как вкопанный, завидев на дороге раздавленного ужа. И Валь пришлось лупить его прутом, чтобы он, гарцуя, миновал змеиный труп. А потом артиллерийское эхо стало ближе, и он заволновался. И затрусил без лишних подбадриваний.

Вот наконец выплыл из белых облаков почтовый ящик и поворот к башне. Валь не сдержалась и вновь спрыгнула наземь, потянула коня за собой. Стук крови в ушах заглушал все остальные звуки. И она не сразу поняла, почему Эпонея вдруг принялась яростно дёргать её за воротник, а потом за косы.

Валь замерла и обернулась. Сестра выразительно глядела на неё выпученными глазами и прижимала палец к губам.

Наваждение сошло, и Валь расслышала то же, что и она: множество грубых мужских голосов. Стук дверей. Хохот, лязг, ругань, фырканье кавалерийских лошадей.

Неужели враг занял дом?

Или свои?

Нет, шум этот не из башни – скорее из мастерской Моррва. В попытке его расслышать Эпонея тоже спешилась. Они отпустили тарпана и подобрались поближе, почти что на корточках, прячась в пурпурной дымке вереска.

– А вот коли приказ будет, тогда разобьём. А ране – не будем, таково моё капитанское слово, – важно выговаривал кто-то невидимый в густой пелене. Тут же, правда, мгла колыхнулась, и девушки заметили караульного с ружьём. Одетый в лёгкий кожаный камзол и короткий чёрный плащ, он медленно обходил дом Моррва кругом.

Они прижались к сырой стылой земле и продолжали слушать.

– Я хоть и в деревне вырос, – вещал всё тот же голос, – а у нас тем паче было не принято дамочек пугать. Особливо знатных. Они же хрупкие, как соломинка…

Голос растворился в надвигающемся топоте. В ужасе Валь и Эпонея вжались в самые кусты, метёлки и ветки упёрлись им в щёки и веки, спутали волосы. Над ними промчался всадник. Это был гонец-адъютант, одетый по форме мятежников, с чёрно-белыми эполетами и розой в уздечке скакуна. Он проскакал к дому Моррва и там шумно осадил свою кобылу. Сухой и суровый голос первым прорезал воздух над притихшими вояками.

– Честь вам, штабс-капитан Нуллерд!

– И вам честь, адъютант Бормер!

– Стяг на башне, а сами вы всё ещё сидите тут. Как я могу доложить полковнику, что высота взята?

– Никак не можем войти внутрь, адъютант! Дамы опустили решётку.

– Какие ещё дамы?

– Сама хозяйка! Нам служанка её сказала, что та в положении, и снаряд, ударивший по верхним этажам, попортил ей здоровье. Она очень ругалась и велела нам не пытаться больше войти, чтобы миледи не померла со страху. И согласилась сама стяг повесить, лишь бы мы не заходили. Мужчин у них, говорит, нет ни единого, и не могут они никак нас впустить, мы же не рыцари и не дворяне. И мы их того… скомпрометируем.

– Ну и дела, – протянул адъютант. – Не иначе как прячут что-нибудь. Или кого-нибудь. Так не годится. А бочку пороха они под дверь не хотят?

– Так и правда ж ударили по ним с воды, и так грохоту было, два этажа обрушилось, и змеи у них там повыползали! Ежели там ещё и леди в положении, я на себя такое не возьму. Я воюю с солдатами, а не с перепуганными бабами.

– Но башню-то надо держать.

– Так мы и держим! С той стороны обрыв, а с этой мы. В таком тумане всё равно с неё ничего не разглядишь. Да вы ж знатной крови, адъютант; сходите да побеседуйте с горничной сами!

– Нет. Не думаю, что я могу. Я доложу, они решат. А вы глаз не спускайте.

– Будет исполнено!

– И коня бесхозного с дороги заберите, а то встал поперёк, глупая скотина.

Гонец промчался в обратном направлении. А Валь и Эпонея, лёжа на земле, заледенели от холода и страха, пока слушали перестук копыт. Лишь когда тарпана поймали и отвели к занятому неприятелем дому Моррва, они смогли приподняться и отползти обратно по дороге.

Через парадную внутрь было уже не попасть. Но у Валь сразу родился другой план. Не говоря ни слова, почти не дыша, они с Эпонеей отошли подальше от штаба и свернули на неприметную тропу в вереске. Когда-то, когда склоны здесь были более пологими, слуги спускались тут к воде. Но и Валь находила тут дорогу, и с поры её детства мало что изменилось: тропа выводила к каменистым скалам к юго-востоку от башни, а по скалам при должной сноровке лазила и она когда-то, и теперь Сепхинор.

Гордость переполняла её за Эми, ловко нашедшую предлог не отдать дом на растерзание врагу. И в то же время горечь застилала разум при мысли о том, что башня попала под обстрел. Но главное, что все живы. Она была в этом уверена.

Ещё немного – и они будут под родным кровом!

– Высоко! – пискнула Эпонея и замерла на краю засохшей под снегом осоки, что переходила в мышиного цвета камни. Крутой склон сходил вниз из-под их ног в самое море, и сквозь покров влаги можно было различить лишь колебания вод. Здесь они стояли за гребнем подъездной дороги, а дом Моррва располагался как раз с другой стороны склона; их можно было бы увидеть только если не было бы тумана и густой вересковой поросли.

Оставалось только подняться к башне со стороны моря и постучаться в окно.

– Не бойся, – шепнула ей Валь и крепко сжала её холодную руку. – Это последний рывок. Ещё чуть-чуть, и мы в безопасности.

– И что это даст? – жалобно выдохнула Эпонея и упёрлась, не давая себя, как обычно, потащить. – Дом придётся сдать. Не притворяйся, что веришь в победу. Они заставят нас открыть двери или взорвут их.

Валь подняла на неё взгляд. У неё уже не было сил придумывать и объяснять. Она просто хотела оказаться в родных стенах, обнять Сепхинора и посмотреть в отцовские глаза.

– Мы что-нибудь придумаем, – бросила она и снова повернулась было к склону, но Эпонея дёрнула её опять.

– Что? Что мы можем придумать?

Она подавила вздох. А затем ответила:

– Эми сказала им, что внутри прячется хозяйка башни в положении. Ты будешь ею. Мною. И моё имя защитит тебя куда лучше, чем бесконечное бегство.

– Но как…?

– Я всё сделаю. Только, молю тебя, пошли! Пошли же! – исступлённо зашипела Валь и повлекла её за собой. Их намокшие туфли ступили на камни. И, следуя отцовскому завету, Валь принялась выстраивать маршрут. Три шага по одной линии скал, затем подняться выше и сделать ещё шаг. Потом ещё выше или ниже и ещё три. Нехитрый алгоритм всегда помогал ей находить тропу там, где её не разглядел бы чужак.

– Только не смотри вниз, смотри на мои ноги, – постоянно твердила она Эпонее. Склон на деле не был настолько крутым, чтобы с него можно было упасть при малейшей оплошности. Но подобная высота вселяла страх даже в самые стойкие сердца.

Последнее испытание, последние шаги. Выше, ниже. Три, один, три, один. Чем ближе к башне, тем страшнее становился уклон. Но скальные ступени хранили надёжный узор подъёма. Суставы скрипели и ныли при каждом новом шаге вверх. Руки неумело цеплялись за покрытые талым снегом кромки камней. Один-единственный страх глодал ноги: что соскользнёт по влажному валуну стопа. Но из раза в раз удавалось его преодолеть – и Вальпурге, и Эпонее. Наконец Валь задрала голову и поняла, что прямо над ними – чёрное основание башни, верх которой теряется в облаке тумана.

Она повернулась к ползущей следом сестре и подала ей руку. Теперь она с облегчением улыбалась.

– Мы пришли, – шепнула она. Затем склонилась, подобрав горстку гранитной крошки, и принялась кидать камешки по одному в стекло кухни. Они ударялись, звякали и падали обратно им под ноги. Эпонея лишь зажмурилась и уткнулась носом в плечо Валь, а та упорно продолжала своё дело.

Домочадцы не заставили себя долго ждать. Окно распахнулось. Из него высунулось настороженное лицо Эми с растрёпанным пучком тёмно-рыжих волос. При виде неё Валь едва не заплакала от счастья, а та беззвучно ахнула, жестом велела подождать и вскоре вернулась со взъерошенным Мердоком.

Он скинул им конец верёвки, и Валь дрожащими пальцами принялась обвязывать талию Эпонеи.

– Я уже не могу, – выдохнула мокрая, грязная, обессиленная королева. Но Валь подбодряла её улыбкой.

– Я тебя подтолкну снизу, а мистер М. поднимет под локти. И всё. И всё! – последние слова она едва не прокричала, смеясь, в толщу тумана.

Они дошли! Они дошли!

Когда сильные руки Мердока подхватили и её, увлекая с обрыва вглубь тёплой кухни, она, не скрываясь, плакала от счастья.

Теперь они отогрелись, закутались в сухие рубашки и тёплые домашние платья, выпили ещё ординарного коньяку. На лисьей шкуре они сели у самого камина, под ноги портрету лорда, и Валь беспрестанно тёрла плечи измученной сестры.

Но их не встретил ни Сепхинор, ни Глен, ни даже старики Моррва. Только Эми бегала вокруг них с пледами, рюмками и горячим чаем, да Мердок блестел красноречивым взглядом с дивана.

– Господин Глен после вашего отъезда задумал праздник в другой компании встретить, – тихонько рассказывала Эми. Трещал огонь, отдалённый гвалт вражеского штаба просачивался сквозь дверь. Но уши наконец-то отдыхали от пальбы канонад, и Валь заслушивалась мягким голос горничной. – Он взял мальчика, и вместе с ним они уехали в имение Хернсьюгов.

– Слава Великому Аспиду, – выдохнула Валь. – Их имение далеко от города, у них там старая крепость. Там они в безопасности.

Эми поджала губы, но Валь не заметила тени, что пробежала по лицу горничной. И та продолжила свой рассказ:

– Когда стрельба началась, Банди взял Голубка и поскакал туда. Заявил, что должен позаботиться о маленьком бароне, и велел нам стеречь башню и вас дожидаться. А господа Моррва к нам пришли, сказали, что в башне безопаснее. Но потом в верхние этажи прилетел снаряд – должно быть, решили, что у нас тут какой наблюдательный пункт. Террариумы почти все разбились, и крайт выполз, и укусил леди Далу. Они очень ругались и вернулись в свой дом, и теперь не знаю, там ли они. Эти солдаты пришли сюда ближе к утру, когда мы уже потушили перекрытия. Я как их завидела, опустила на дверь решётку. Они же явились бы и начали тут грабить! И мистера М. могли бы обидеть. А одних женщин трогать у них рука не поднимется, вот я и сказала им, что вы, миледи, тут, и что вас нельзя тревожить их грубым вторжением. Пускай высылают к нам парламентёра, а мы с ним через окошко второго этажа потолкуем!

– Какая же ты умница, Эми, – умиленно прошептала Валь.

– Пришлют они, ещё как пришлют, – глухо молвила Эпонея. – Как только они узнают, что тут должна быть вторая дочь Видиров, они сюда придут. И горе будет нам.

– Не будет, – заверила Валь. – Ты их убедишь, что ты жена Глена, и станешь им безразлична. Они про нас вообще забудут, не догадываясь, что то, что они ищут, у них на виду.

– Ты думаешь, Демона можно обмануть? Ты думаешь, ты сможешь, раз не смог Адальг?

– Не «я смогу», а «сможем мы»! – поклялась Валь, глядя в глаза отцу. – Дай мне только стереть остатки твоей помады. А ты, Эми, моя хорошая, будь добра, разыщи мою шкатулку с басмой.

Натруженные тела просили покоя, но теперь это было слишком большой роскошью. Они не знали, есть у них в запасе двадцать минут или двадцать часов, и потому принялись действовать. В четыре руки Валь и Эми принялись преображать королеву. Развели из басмы краску, ювелирно очертили брови и зачернили волосы. Их, ещё недосушенными, Валь принялась заплетать в какие-никакие косы, которые закрепила по-домашнему сеточкой – чтобы не бросалось в глаза то, как они коротки. А Эми подгоняла на ней вальпургино строгое платье для домашних приёмов. К этой строгости прибавлялась немного завышенная талия, что в глазах любой женщины сразу сказало бы о её беременности.

Бегая по лестнице, Валь так прыгала через обломки, скатившиеся с верхних этажей, что едва не стала жертвой чёрной мамбы. Её пришлось аккуратно поймать и закрыть кое-как в разваленном террариуме, чтобы та не могла вылезти. Зелёная мамба, Ловчий и крайт, должно быть, ещё где-то прятались, и это внушало баронессе смутное беспокойство. Террариум с полозами оказался разбит вместе с его обитателями. Зато хамелеоновый бумсланг смирно возлежал на подушке из мха, хотя ему был открыт путь наружу. Поразмыслив, Валь повесила его к себе на шею, и тот приобрёл бледный цвет, подражая её коже.

Хотя… если она не баронесса, кто она теперь? Экономка? Учительница? Уж едва ли кормилица и явно не горничная…

Кем бы она ни была, эти царственные горы из кос, что ещё кое-как держались на голове, она быстро распускала, а глазами подыскивала самое простенькое рабочее платье.

Девушка дворянской внешности… родственница – плохая идея. Экономка – почти слуга. Учительница – слишком юна.

Но ведь есть красильная палетка от Банди…

Кому будет нужна уже не первой свежести женщина? Юной здесь должна быть лишь баронесса. А так – кто станет задавать ей вопросы, если очевидно, что она помогает переживать беременность и поддержит в родах?

«Нет, это не дело, думай, думай», – твердила она себе, пока водила тонкой кисточкой по едва заметным следам морщин. В углах глаз, под веками, на лбу, по краям рта. – «Вопросы будут, и много. И отвечать придётся тебе. Имя, откуда взялась, что здесь забыла…»

Отдалённо, но отчётливо прозвучал зычный возглас:

– Хозяйка! Извольте показаться!

«Я даже не успела заплестись!» – в ужасе подумала Валь и выскочила из будуара навстречу Эми. Та глядела на неё большущими ореховыми глазами. И Вальпурге ничего не оставалось, кроме как кивнуть ей. Тогда служанка прошмыгнула в спальню баронессы, которая окном выходила к подъездной дороге. И отозвалась оттуда:

– Хозяйка вас слушает, господа!

Валь, прячась в коридоре, совсем ничего не могла разглядеть за плечами Эми. Она осталась в коридоре, а непослушные руки её продолжали безуспешно застёгивать одну и ту же пуговицу на груди.

– Передай своей госпоже: пускай велит поднять решётку и отпереть дверь! – расслышала Валь отзвуки могучего голоса. – Граф Эльсинг изволит нанести ей визит. Если уж Видиры правят островом, мы хотим поговорить, как правитель с правителем.

Эми замешкалась, а затем звонко крикнула:

– Сейчас я спрошу у неё!

А сама кинулась навстречу Вальпурге с глазами ошалевшими, как недавно у потерянного тарпана.

– Их там четверо, миледи, – зашептала она. – Одеты все с ног до головы, от змей, должно быть. Только у одного зенки виднеются. А говорит тот, у кого шлем с рогами, как морда драконья. Что же сказать-то им?

Валь ощутила, как холод разливается по телу. Теперь пути назад точно нет. Она коротко передала Эми, что ответить, и та вернулась к окну:

– Господа, хозяйка говорит, что не правит островом; она происходит из рода герцогов, но не первый год уже замужем за бароном Гленом Моррва, и оттого не знает, может ли чем быть вам полезна. Но она радушно соглашается вас принять, ежели вы только поклянётесь не причинять ей и её домочадцам вреда! И не нарушать её душевное равновесие: она, господа, осталась здесь одна, к тому же в положении, и уже и без того натерпелась от ваших снарядов!

За короткой паузой последовал ответ:

– Мы вчетвером клянёмся госпоже баронессе, что и пальцем её не тронем, слова грубого не скажем и ни гроша у вас не отнимем! Открывайте, да поспешите.

Эми кивнула и захлопнула окно, а затем подбежала обратно к Вальпурге.

Что они могли друг другу сказать?

– Исполняй, – едва заметно кивнула Валь. Горничная поспешила вниз, а сама Валь кинулась в свой будуар и выхватила из шкатулки с украшениями простую ленту. На ходу подхватывая ею свою разметавшуюся до колен гриву, она помчалась по лестнице. Жутко скрипел ворот: Эми поднимала решётку.

Эпонея сидела, жутко безжизненная, там же, где они её и оставили – на диване. Затянутые косами волосы сделали её лицо менее миловидным, как и отсутствие какой-либо косметики. Бледная, едва дышащая от страха, она практически не шевелилась. Лишь контуры её узких плеч, очерченные оливково-серым платьем, вздымались с каждым вдохом.

Мердок крутился тут же: он подкидывал дрова в камин. И Валь торопливо толкнула его в сторону кухни, шепнув:

– В погреб! Или за окно! Прячься!

Ведь если здесь обнаружится мужчина, с ними уже не будут так милосердны.

Средь кухонных инструментов она неожиданно заприметила удава, чем и воспользовалась: она схватила его и принесла Эпонее, посадив прямо на неё. Королева вздрогнула, когда оказалась лицом к лицу с его глазами-бусинами. Но Валь сию же секунду успокоила:

– Держи его красиво. Он не кусается. Он сам боится. И помни: ты леди Вальпурга Видира Моррва. Твой муж – Глен Моррва. Ты беременна, так что чуть что – лишайся чувств.

Оцепеневшая Эпонея даже не шевельнулась в ответ, и баронесса сама разложила пятнистые кольца на диване и её плече.

В это же мгновение громыхнула дверь, и Валь едва успела принять подобие непосредственной позы подле диванного подлокотника. Она как бы закрывала собой сестру, давая лишь небольшой обзор на её маленькую сломленную фигурку.

Эми отбежала в гостиную и тоже встала за хозяйкой, у спинки дивана. Они сгрудились втроём. Три воробья, застигнутых непогодой в собственном гнезде. И единственным мужчиной, что охранял их, остался герцог Вальтер.

Враги вошли вчетвером.

Первого Валь для себя назвала Драконом. Тот самый командир, которого они видели в городе – или кто-то очень похожий. Его шлем выдавался вперёд и вниз от носа, подражая драконьей морде, и узорчатые чешуйки покрывали его рельефные черты. Рога воинственно смотрели вверх, едва не царапая потолок. Широкие плечи Дракона, ружьё за спиной и меч в ножнах, кованая броня и тяжёлый шаг выдавали в нём старомодного бойца, одного из тех, кто ещё застал рыцарские клятвы. Длинный багряный плащ стлался за ним.

Второго она окрестила Охотником. Поджарый, но статный, он был облачён в стёганку, на плечах которой рыжели вышитые нитью ястребы. За его спиной висело ружьё, а на поясе – метательные ножи и револьверы. Бледные, как осень, глаза цепко серели из-под его шаперона; нижнюю половину лица скрывал платок. Вся кожа вокруг его левого глаза была испещрена белыми точками, похожими на следы множества собачьих зубов. Тем не менее, он был хорош собой, а шаг его напоминал кошачий. Такой походкой Охотник мог пройти по ловушке и не попасться в неё.

Третий был не иначе как Старик. Даже согбенный и, наверное, горбатый, он был ростом вровень с Драконом. С головы до пят его окутывали прочные войлочные одежды и безрукавный плащ. Кожаные перчатки доходили до локтей, а сапоги – до бёдер. Лицо полностью пряталось капюшоном и подобием маски, длинным клювом тянувшейся вниз почти до самого основания шеи. А Стариком он был потому, что опирался на невзрачную трость и немного прихрамывал.

Четвёртый, что закрыл за собой дверь, стал Советником. Самый невысокий, он был одет и в кожу, и в войлок, но зато у него была заметная, почти что ритуальная маска. Грубо выточенная из палисандра, она не имела никаких черт, будто обычная закруглённая доска, – только лишь вырезы для бегающих по гостиной глаз. Советник словно на ходу оценивал и просчитывал всё, что видел; его левая рука лежала не на кобуре, а на поясной сумке.

Валь выпрямилась и даже слабо улыбнулась захватчикам. Она не видела лиц Эми и Эпонеи, но очень рассчитывала, что они ещё не померли от страха. Впрочем, у неё и самой сердце ушло в пятки, когда эти четверо полукругом выстроились напротив них. Ком застрял в горле, но нужно было выжимать из себя хоть что-то, слово за словом.

– Добро пожаловать в дом Моррва, – приветствовала их Валь по законам гостеприимства. – У нас принято приглашать пришедших к чаю или хотя бы предлагать им присесть. Но мы понимаем ваши неудобства, и… В любом случае, будьте нашими гостями. И позвольте представить вам: леди Вальпурга Видира Моррва.

Рассеянный взор Эпонеи задерживался то на одном, то на другом неприятеле, и она даже не кивнула.

– К сожалению, ей нехорошо, – пробормотала Валь. Она ловила себя на том, что и сама не может перестать рассматривать мятежников. Её пугало, что она не видит глаз ни у одного из них, кроме Охотника; а уж его натянутый взгляд отторгал даже сильнее, чем чёрные провалы масок. Захватчики сгустились над пленницами, будто тени в безлунную ночь.

– Граф Экспиравит «Демон» Эльсинг приветствует вас, леди Моррва, – первым пророкотал Дракон и куртуазно поклонился. Будто ждал, что прекрасная дама в ответ вручит ему розу. – Право, вы первые, кто пригласил нас к столу. Но мы…

Старик отодвинул стул и сел на него, тяжело дыша и согнувшись в три погибели. И прошелестел тихонько:

– Премного благодарен.

– …мы можем и постоять, – сухо закончил Дракон. Охотник сделал несколько шагов к лестнице и окинул глазами ступени, затем взглянул на верхний этаж. Советник неспешно прошёл вдоль комода и остановился в дальней части гостиной, откуда тоже принялся осматриваться. Они двое будто бы играли роль личной стражи. Хоть и не слишком на неё походили.

– Леди Моррва, мы приносим извинения за то, что вы пострадали во время штурма, – рассудительно продолжал Дракон. – По законам нашей кампании, мы не причиняем вреда женщинам, детям и старикам. Мы разрушили ваш дом, но хотели бы пригласить вас в Летний замок взамен. Вы представляете для нас ценность, как член семьи герцога Видира. Мы не хотим держать вас в цепях, но вы должны дать нам своё согласие и подчиниться нам, чтобы нам не пришлось уводить вас силой.

Конечно, он обращался к Эпонее. Но Эпонея в ответ глядела невидящими глазами.

Валь покосилась на неё и решительно обратилась к Дракону:

– Неужели вы не видите, что баронессе совсем тяжело? Вы и вправду потащите её в центр всего этого безумия, где рубятся солдаты, и нет им дела до хрупкого женского здоровья?

– Вы проигравшая сторона и можете только облегчить свою участь, просто смирившись с нашим решением, – с оттенком раздражения ответил Дракон уже ей. – Мы готовы идти навстречу и проявлять милосердие, но башню вам придётся оставить.

– Мы вне сторон! – Валь ощутила нарастающую панику. Покинуть башню означало остаться в крепкой хватке графа, по меньшей мере, заложниками. Эпонея просто этого не выдержит. – Я не хочу, чтобы моя… ученица стала орудием в борьбе Видиров и Эльсингов. Она давно не имеет к этому никакого отношения, и это её – и мой! – дом!

– Да будет вам ломать трагедию, – наконец бросил блеклым голосом Охотник. Валь заставила себя обернуться к нему, и его взгляд пронзил её, как стрела. – Всему континенту известны партизанские войны Змеиного Зуба. В стороне не остаются ни женщины, ни дети. Не дом вам нужен, а тактическая высота, которой, как только сойдёт туман, вовсю начнут пользоваться бойцы Видиров.

– Если позволите заметить, – вкрадчиво добавил Советник, – леди Моррва не выглядит раненой, она просто шокирована. Это объяснимо, но не помешает её путешествию в Летний замок.

Валь ощутила прилив гнева. Она выпрямилась, её глаза запылали видирским упрямством. Нужные слова не шли на язык, но упорное намерение не сдаваться мерзавцам наполнило её силой. И тут она увидела пёструю шкуру бушмейстера. Ловчий выползал из-за комода, и его воинственно поднятая голова целилась в плечо Советника. Не зная, надо ли что-то говорить, Валь затаила дыхание; тут и Дракон резко обернулся.

– Берегись! – крикнул он, и Советник подскочил на месте. Это не спасло его от укуса, но Ловчий промахнулся и запутался зубами в войлочном плаще. А Дракон тут же рванулся к нему, выхватил свой двуручный меч и рассёк змея пополам вместе с комодом. Тут уж Эпонея вскрикнула и наконец разразилась рыданиями. Она закрыла лицо руками, согнулась пополам. А Валь, заботливо приникнув к ней, сжала её плечи и принялась гладить по голове.

– Ваш снаряд разрушил наши террариумы, вот теперь они и ползают везде! – заявила Валь с напускным негодованием. – Они даже укусили любимую свекровь баронессы, и теперь ей дорога только в один конец!

– Да, есть там, в морге, пожилая леди, – едва слышно подтвердил Старик.

– Заранее заняла позицию на разделочном столе, так сказать, – хмыкнул Охотник, но Дракон и Старик поглядели на него осуждающе. И он скрестил руки на груди, а затем отвёл взгляд.

– Значит, вам тем более тут опасно находиться, – продолжил Дракон как ни в чём не бывало, пока его клинок входил обратно в ножны. – Не лейте слёзы, баронесса, мы клянёмся, что не причиним вам вреда и позаботимся о вас. Велите собирать ваши вещи, или нам придётся забрать вас так.

Спиной Валь почувствовала, что Эми кинулась было исполнять поручение, но цепко схватила горничную за запястье. Так она держала обеих девушек в своих руках; можно было пытаться сравнить, какая из них дрожит сильнее.

Теперь все четверо нацелили на неё свои взгляды.

Она не понимала, что несёт, но она не могла этого допустить.

– Здесь, в башне, моё… всё, – выпалила она сдавленно. – Вы не посмеете превратить её в штаб ваших головорезов. Сам Великий Аспид обитает здесь, и, изгоняя меня отсюда, вы хулите Бога.

– Да кто ж вы такая? – скептически поинтересовался Советник. Он теперь стоял подальше от предметов мебели.

«Кто я такая? Действительно, кто? Что у нас тут есть, кроме остатков террариума?»

Мысль пришла сама, и Валь озвучила её лишь потому, что у неё не было времени осознать её безумство.

– Я рендритка и чародейка, – провозгласила она. – У меня здесь мои карты, мои места силы, моя точка наблюдения за звёздами, мои книги по нумерологии и астрологии. Здесь я слушаю небо и вереск, я предвижу будущее и заглядываю в прошлое. Отдельно от Девичьей башни я попросту лишусь своей силы, данной мне Рендром, ведь он не дозволял мне оставлять мой пост. И будь я проклята, если мои карты не сказали мне утром, что приглашённые мною чужеземцы способны будут услышать голос разума!

Дракон хмыкнул, а Советник протяжно и противно расхохотался. Лишь Охотник заметил со знанием дела (хотя, судя морщинам в уголках его глаз, он ухмылялся):

– Змеиный Зуб славится своими талантливыми придворными чародеями. Они гадают правителям на удачу и, несомненно, предупреждают их о нападениях, о предателях… Иначе это плохие чародеи.

– Беласк уже давным-давно отрешился от традиций Змеиного Зуба, – огрызнулась Валь. Сердце её стучало как бешеное, пот заливал глаза, волосы разметались по плечам. – Я твердила ему, что явится схолит, что воинство его запоёт гимны на улицах Брендама. И что он сделал? Защитил город? Куда там!

– Хуже того, мы его до сих пор найти не можем, – тихо проговорил Старик. Он продолжал опираться на трость и будто покачивался из стороны в сторону. – Но вас нашли.

– А что, вы думали, мы побежим? – вскинулась Валь. – Да никогда! Видиры, может, и выродились, но Моррва не забыли традиций предков. Моя девочка не желала меня слушать, но даже если б она вняла моим пророчествам, она не покинула бы родные стены. Мы не таковы, как Беласк, будь он неладен, раз опозорил нашу честь своей трусостью.

– Может, такая чародейка нам «нагадает» и Беласка, и кого-нибудь ещё, – многозначительно протянул Охотник. Он вытащил кинжал и принялся перекидывать его из руки в руку – и продолжил, подняв бровь:

– Особенно если ей показать инструментарий дознавателей.

Валь уже ненавидела этого холодного циничного человека. Теперь она назвала бы его Занозой. Остальные были не лучше, но этот мешал ей, как никто.

– Спокойно, – оборонил Старик. Его голос по-прежнему можно было различить лишь в полной тишине. – От нас и так никто не уйдёт. А мучить настоящих чародеек, говорят, богохульство…

Что-то очень неоднозначное повисло между всеми четырьмя. И Дракон наконец подал свой бодрый голос. Он упёр руки в бока и уставился на Валь своей позолоченной мордой:

– Действительно, какому полководцу помешает колдунья-предсказательница? Если она настоящая!

Последним гвоздём в крышку гроба стала усмешка Советника:

– Пусть лучше скажет нам, – все четверо переглянулись, словно договорившись о чём-то, и Охотник продолжил:

– Кто из нас – граф Эльсинг?

Валь никогда не падала в обморок, но сейчас у неё едва не подогнулись колени. Только теперь ей стало ясно, что их четверо, и никто не соизволил представиться. Она поспешно заметила:

– Вы просите, чтобы я взывала к высшим силам без карт и без хрустального шара, так что будьте добры подождать. Но я вам отвечу. Отвечу!

Она подняла ладони перед собой, как делала Софи, когда якобы «читала энергию» собеседников. Затем для пущей убедительности закрыла глаза: так имитировал контакт со звёздами уже Глен.

Кровь шумела в ушах сильнее грохота канонад. Секунды утекали, а она никак не могла свести воедино всё, что помнила.

Софи рассказывала, что у Демона нет линии жизни на ладони; но они все в перчатках. Эпонея говорила, что у него загробный голос, что он держит открытыми одни глаза. Голова его скрывает «рога». Но здесь любой мог бы их спрятать, будь они реальны.

Глаза, глаза… глаза у него должны быть затянуты подобием паутины. У Охотника паутины нет. Может, оно проходит?

Адальг утверждал, что он хилый. То есть, не Дракон. Но Дракон всегда говорил первым, как главный, и его усмиряющий взгляд явно действовал на Охотника.

Он должен быть немногим старше самого Адальга, то есть он явно не Старик с больной спиной. Хотя, если он легко ломает кости, это объясняет, почему Старик хромает, и он может быть не так уж стар.

Дракон звучит молодо, и по Охотнику видно, что он довольно свеж. А Старика и Советника не разглядеть при этом никак.

Но вот ещё Ловчий: он напал на Советника. Был ли это знак от Рендра?

– Мы ждём, госпожа чародейка, – прервал её напряжённые размышления голос Охотника. Но Валь лишь сильнее зажмурилась и напрягла пальцы. И медленно повернулась левее, к троице Старика, Дракона и Советника.

Все мысли её смешались, отчаяние и страх стиснули горло.

– Дайте же нам свой ответ, – усмехнулся басовитый Дракон.

«Не Охотник. Не Дракон. Советник или Старик?»

Чаша весов в её уме колебалась, не давая подсказок. И тут ей показалось, что на левый краешек её подошвы нажала своей туфлей притихшая Эпонея.

Решаться не было сил. Валь вытянула дрожащие руки к самому левому из них и, открывая глаза, проговорила:

– Он придёт на остров, призванный Схолием, и не будет линии жизни у него на ладонях. Это вы.

Она сфокусировалась на Старике, и тот несколько мгновений, не двигаясь, глядел на неё в ответ. А затем поднял взор на остальных.

– По-моему, это было слишком просто, – фыркнул Охотник.

– А что такое линия жизни? – полюбопытствовал Дракон.

Старик стянул с одной руки перчатку. У Валь перехватило дыхание, когда она увидела белую, как снег, кожу, которая темнела от фаланги к фаланге и превращалась в мертвецки-пурпурную, будто гнилую, на концах пальцев. Ногти, толстые и узкие, выдавались с этих пальцев, как острые собачьи когти. А большой палец был тонкий, как мизинец.

Эпонею забила дрожь, она отвернулась и прижалась к спинке дивана. Но Валь не могла оторвать взгляда от чудовищной лапы.

А граф медленно развернул её белой ладонью и продемонстрировал и ей, и всем. У него действительно не было складки, огибающей большой палец.

– А вот это уже интересно, – оценил Охотник. – Возьмём её сразу во внутреннюю разведку. И во внешнюю. И заодно в финансовые советники. Оставим ей башню и карту наступления покажем. Чем не идея?

– Не сердись так на мой безобидный интерес к мистике, – вновь прошелестел Старик. Его слова наконец обрели цвет, перестали походить на шорох. Они то и дело окрашивались грудным рокотом.

Он обернулся к дамам. А затем приподнялся со стула, скорченный своей больной спиной, и навис над диваном. Эпонея, кажется, совсем зарылась носом в подушки; она тряслась, как в бреду. Кузнечик, глядящий из травы на лошадь, и то чувствовал бы себя больше и сильнее.

– Я сожалею, что не представился сразу, милая баронесса, – голос его был плавным, как штиль в бухте, а провалы глаз в маске будто изучали запуганную леди. – Граф Экспиравит «Демон» Эльсинг, основатель Колониальной Компании Эльсингов. Я был бы вашим родичем, если бы ваш дядя, господин Беласк, не нарушил свою клятву выдать за меня замуж вашу кузину. Но я прошу вас, не бойтесь; мне обещана она, а не вы. Вы законно замужем за местным дворянином. Кем бы я был, если бы подражал клятвопреступникам?

Валь хотела было вмешаться, но Экспиравит и сам избавил их от неприятного зрелища и надел перчатку обратно.

– Простите, что не целую ручку, – с хрипотцой промолвил он и вновь опустился на стул. – Мы обещали вас не пугать. Но я надеюсь, что вы оцените мою милость и поможете мне восстановить справедливость.

Валь устремилась к сестре и села рядом, гладя её по плечам и спине. А затем мрачно посмотрела на них всех.

– Я помогу вам вместо неё, – сухо сказала она. – Не только Сульиры на этом острове осудили вероломство лорда. Его преступление навлекло беду на весь Змеиный Зуб, и Рендр не защитил нас, ибо вы пришли возмездием. Конечно, я не могу испытывать к чужакам большую любовь, это для вас не секрет. Но если вы пообещаете оставить в покое мою бедную ученицу и не будете отрывать нас от родных стен, я вам послужу своим искусством, милорд. Клянусь.

Молчание повисло в гостиной. Слышно было только, как тяжело дышит Эпонея и трещат поленья в огне.

– Как это можно организовать? – негромко вопросил в воздух граф.

– Если очень захотеть, можно забить досками все окна и запечатать вход на крышу, – тут же нашёл решение Охотник, хотя в голосе его по-прежнему звучало неодобрение.

– И для ребят из штаба сколотить лестницу на самый верх башни, – добавил Дракон.

– Не нравится мне, что они тут будут жить, – с подозрением сообщил Советник. Поняв, что он глядит на неё, Валь попыталась смотреть менее воинственно.

– Без надзора они не останутся, – успокоил его Экспиравит.

От сердца Валь отлегло. Правда, голос Охотника, будто карканье вороны, снова заставил вздрогнуть.

– Так может и вы, кстати, соизволите назваться, госпожа чародейка?

Придуманное изначально имя для колдуньи уже не подходило. И Валь с потолка взяла набор звуков; главное, что в них было «р».

– Я Эйра, дочь… Эйры, дочери Эйры, – и она выпятила грудь, делая вид, что гордится своим изысканным происхождением. – Которая видела замок самого Привратника Дола и то, как он превращается то в летучую мышь, то в стрекозу.

Она с вызовом глянула на Охотника, который демонстративно закатил глаза. Но тут уж пытка подходила к концу, ибо граф поднялся на ноги и всем весом оперся на свою трость. Его глаза, по-прежнему невидимые за маской, впервые оторвались от дам и оглядели гостиную. Наконец он сделал несколько шагов в сторону выхода и остановился подле Охотника. Дракон тоже повернулся вслед за ним, но Экспиравит жестом велел ему задержаться.

– Леди, я рекомендую вам сэра Лукаса Эленгейра, самого благородного рыцаря во всех королевствах от Астегара до Цсолтиги. Лукас, послужи для баронессы щитом от неотёсанных солдат, пока те будут здесь делать свою работу. Побудь здесь до конца, чтобы никто потом не говорил о компрометации. Под вашу ответственность, мисс Эйра.

И Экспиравит сделал подобие поклона, слабо согнувшись в спине. После чего добавил:

– Приходите завтра в Летний замок, «погадаем».

И развернулся к выходу. Охотник прошёл вперёд него, открывая ему дверь наружу. А Советник, с подозрением косясь на вешалки и обувницы, покинул башню последним.

Стало легче, но напряжение не спадало – теперь из-за этого рыцаря. Эпонея, впрочем, нашла в себе силы выпрямиться, а Эми отошла подкинуть поленьев в огонь.

Сэр Лукас осмотрелся и сел на стул, на котором ранее располагался сам граф. Видимо, страх змей немало щекотал нервы континентальным крысам. Валь уже не скрывала презрение во взгляде: она чувствовала, что это не граф и не Охотник, с ним можно позволить себе больше.

– Итак, дамы, я надеюсь, вы меня травить не будете? Есть у вас чаю, или чего-нибудь покрепче? – непринуждённо поинтересовался рыцарь.

– Есть, – сухо ответила Валь. – И чай, и коньяк, и конфеты.

Понимает ведь, козёл, что его тут уже не могут убить. Иначе все подозрения падут на баронессу, и никто не будет давать послабления за её «непростое» положение.

– Я всё принесу, – тихо сообщила Эми и самоустранилась на кухню. Вальпурге тоже хотелось куда-нибудь уйти и продышаться, но было уже поздно: в башню заявились солдаты под командованием штабс-капитана Нуллерда.

– Добрый вечер, дамы! – приветствовал он, седой и усатый, как старый домашний кот. На его камзоле красовались две горизонтальные линии, красная и белая, видимо, что-то означавшие среди военных. У него и всего его отряда сапоги доходили почти что до бёдер; это, по крайней мере, означало, что они не поумирают ещё на подходах к этажу со змеями. С собой солдаты несли ящики с инструментами и грубо выстроганные доски.

И Валь даже знала, откуда они их взяли.

– Вам наверх, – сообщила им «чародейка» недружелюбно.

– Да, не смущайте женщин, – хмыкнул сэр Лукас, и те, кивнув, затопали ногами по лестнице. А двое других пошли в противоположном направлении, сказав:

– Нам велено осмотреть комнаты и погреб.

Валь напряглась, подумав, как там Мердок. Но такого страха, как перед графом и его свитой, уже не могла испытывать. Будто отбоялась. Остались лишь слабость и раздражение.

Столкнувшись с военными в проходе, Эми отшатнулась и поторопилась прошуршать по ковру обратно к столу и к Вальпурге. Она поставила перед гостем бутылку, чайник с первым попавшимся чаем – от обилия женских кровотечений – а ещё заготовленные к Долгой Ночи сладости. И тот наконец снял свой неприятный шлем.

Какое у него было красивое лицо! Светлое, молодое, благородное, с ясными глазами, обрамлённое русыми локонами. Чем-то он напоминал Адальга, а чем-то – леди Альберту, возможно, вздёрнутым носом.

Но для Вальпурги он был не более чем захватчиком в её доме. Зато Эпонея почему-то ожила, будто привлекательный человек не мог быть врагом в её глазах.

– Вы меня не бойтесь, баронесса, – тут же заверил сэр Лукас с обходительной улыбкой. – Позвольте и вам налить чаю.

«Наслаждайтесь, и да минуют вас болезненные женские дни», – ехидно подумала Валь.

– Да, налейте, – сдавленным голосом согласилась королева.

– Хозяйка! – позвали сверху. – Откройте-ка нам комнаты!

Валь послала было Эми, но потом мотнула головой и отправилась наверх сама. Она хотела следить за каждым движением неприятеля в своём будуаре, в комнатах Сепхинора и Глена, и тем более в драгоценном змеятнике.

А галерея, галерея! Вся разлетелась к чёрту. Хорошо, что портрет отца остался в гостиной.

Сперва Валь бдительно наблюдала за солдатами, а затем, когда они всё обыскали и принялись долбить молотками, не выдержала и решила спуститься обратно. И увидела то, что заставило её обомлеть: Эпонея плакала в три ручья на груди у сэра Лукаса, а тот изо всех своих джентльменских сил её пытался утешить.

– Эта стрельба, эти обломки, эта кровь! – всхлипывала Эпонея, сводя на лбу свои, теперь уже чёрные выразительные брови. Её будто прорвало как плотину под напором доселе скрытых страхов и слёз. Валь похолодела; не могла же сестра позабыть всю конспирацию, взять и сдать их?

Но, кажется, нет.

– Я как представлю, как там мои друзья, в этом аду! Как подумаю о том, что эти пушки гремели не вдали, а прямо у них над головами! Моё бедное, бедное сердце, за что тебе эта ужасная война!

– О, милая баронесса, вы терзаете мне душу! Если бы всё решалось миром, я был бы счастлив не меньше вас, – бормотал рыцарь, несколько ошеломлённый. В его могучих руках Эпонея казалась прямо-таки принцессой, спасённой от дракона. Это зрелище наполнило Вальпургу возмущением. Она уже было ворвалась в гостиную и прервала постыдную сцену, но тут её больно схватили сзади за платье и за волосы. Она обернулась, и Эми – это была она – оттянула её назад. Красноречивый взгляд её буквально кричал: «Не тронь!»

Валь оглянулась, а затем гневно окинула взглядом горничную. Но та не отступала. Она прижалась поближе и прошептала так, чтобы шум молотков не дал никому расслышать сказанное:

– Пускай делает то, что делает.

Валь вскинула брови.

– Что ты имеешь в виду? – зашипела она в ответ. – Такое безобразие? В моём доме?

– Пускай.

– Ты хоть понимаешь, чего хочешь? На глазах у отца разводить нежности с мерзавцем?

– Вспомните то, что всегда говорите, миледи! Островитяне борются любыми способами.

Валь замерла, и поэтому Эми ослабила хватку.

«Как отвратительно, как бесчестно», – подумала она. Но Эми была права.

Змеиный Зуб – это всё. И ради него можно забыть даже о чести.

8. Мастерское ясновидение

«С меня хватит», – думал Сепхинор под утро Долгой Ночи. Он оделся в походное и решительно шёл на конюшню в полумраке крепости Хернсьюгов.

Он собирался вернуться к маме и рассказать ей всё как есть.

Когда он явился в один из дней к Глену и сказал ему, что видел его приставания к Эми, а затем к леди Катране, тот заявил нечто в духе: «Ты ничего не понимаешь, начитаешься всякой дряни и потом смеешь примерять на отца». Потом, когда вместо уроков леди Катрана явно не чаи с ним распивала за закрытой дверью, Сепхинор уже хотел всё поведать маме. Но видел, что она и без того встревожена, бегая между домом, работой и ещё мастерской бестолковых Моррва. И, по правде говоря, он чувствовал, что она так верит, что все кругом столь же благородны, сколь она сама, что просто боялся разрушить то, чем она живёт.

Поэтому он решил, что бабушка и дедушка, воспитанные в строгости старых традиций, уж точно найдут управу на разгулявшегося барона. Он пошёл к ним. И что же вышло? Почти то же самое. Они заявили, что он не смеет называться их фамилией, если будет разносить такие грязные слухи о собственном родителе.

«Но это не слухи! Слухи – это ложь, недомолвки и сказки вокруг правды, а я говорил им саму правду и только правду!» – думал он, едва не плача от злых слёз.

Хорошо, что он научился ездить верхом.

Он вывел их упряжного мерина и привязал его в проходе конюшни, а сам пошёл в амуничник. Седло для его рук ещё было очень тяжёлым, и поэтому он попросту поволок его за собой по полу.

Да, он знал, что все эти побеги – это ребячество. Если Легарну доводилось искать пропавших из-за собственной глупости детей, такие эпизоды Сепхинору не нравились. Но он решил, что имеет право. Он умеет сидеть в седле, он знает дорогу, и он больше не намерен ни секунды оставаться в этом отвратительном месте.

Как он понял, леди Катрана и сама была замужем, но муж её, сэр Зонен, очень удачно остался по делам их предприятия в городе. И поэтому сразу после празднества они с Гленом, обжимаясь и целуясь, завалились в её спальню и захлопнули дверь.

Нет, ну и он ещё после этого имеет наглость возмущаться!

Даже у Хельги было не спросить. Красивая девочка оказалась глупой, как перепёлка, и только хлопала глазами, когда Сепхинор жаловался ей на то, что происходит между её матерью и его отцом.

Он не хотел ранить мать правдой, но только она могла это прекратить. Вместе с дедом Беласком, наверное. Так ей будет легче это пережить.

Он мысленно поблагодарил коня за терпение, пока возился с подпругой и ремнями уздечки. Он никогда ещё не делал этого совершенно один. Там надо было как-то примерять, не туго ли сидит оголовье – кулак под ремешок, два пальца под капсюль… Но у него был небольшой кулак, и пальцы тоже не очень.

В конце концов, мерин не выражал недовольства, поэтому Сепхинор решил, что сойдет. Он и подпругу боялся затянуть слишком туго, и оттого, когда уже взобрался в седло, засомневался, не съедет ли набок.

«Ладно, неважно», – сказал он себе и ударил шенкелями по бокам рыжего. Тот зашагал вперёд и, наученный богатым опытом, сам боднул носом створки ворот, чтобы маленькому седоку не пришлось спешиваться и открывать их.

Мерин затрусил по двору, а затем вырулил на дорогу и побежал быстрой рысью по ночному тракту на восток, к Брендаму.

Первые залпы пушек настигли их тогда, когда они уже видели город и его тусклые огни. Сепхинор остолбенел и потянул поводья. Он сперва даже не понял, что это. Может, корабли палят, как на военном празднике?

Но канонада продолжалась, вспышками пламени зажигая город.

Это та самая война, о которой говорили господа на приёмах?

«Я думал, они просто раз за разом поднимают эту тему, чтобы всем казалось, что им действительно есть, что обсуждать в комнате с коньяком и сигарами».

Он задумался, но затем мысль о матери пронзила его с ног до головы. Она ведь там, в городе! Может быть, празднует или спит. Они застигнут её врасплох!

«Нет, постойте, у них есть гвардия, у них есть стража…»

Да, но нет. Он себе не простит!

Ему ни башня не нужна, ни змеятник, ни отец, если с ней что-то случится!

Он выслал рыжего, и тот неуверенно затрусил вниз по тракту, к Летним воротам. От них до замка рукой подать, завернуть к югу – и сразу графские аллеи.

Грохот становился всё громче, дорогу заполонили бегущие люди и несущиеся повозки, и Сепхинор решил объезжать их по обочине. Конь волновался всё больше и больше, вздрагивая от каждого залпа. И когда снаряд вдруг угодил в сторожевую башню замка, это оказалось так близко, так оглушительно, что у них с Сепхинором аж помутилось в глазах. Мерин панически заржал, взвился и рванулся в сторону. Слабо затянутая подпруга не удержала седло на спине, и Сепхинор уехал вбок, после чего закономерно упал лицом в снег.

От взрыва крики и визги бегущих людей сделались только громче. Он поднялся, утёр обожжённое холодом лицо и решительно кинулся к воротам.

Поток беглецов смыл его, не давая подойти. Но он сумел поймать момент и проникнуть в город. А там, прижимаясь к крылечкам и террасам, пытался обогнуть угол улицы и попасть в графские аллеи.

Может, надо было домой? Или не стоило убегать вообще?

Поздно думать!

Его откинул какой-то здоровенный тененский старик, едва не зацепивший своим брюхом угол лавки на перекрёстке. Сепхинора отбросило назад, но он с упрямой злобой сделал-таки прыжок вперёд и свернул с проспекта Штормов к аллеям.

Что там творилось! Кроны деревьев тлели, за завалами разбитых арок и замковых стен сновали и враги, и защитники города, и между ними велась яростная борьба. Выстрелы не умолкали ни на мгновение. Одна из пуль отрикошетила двумя метрами выше мальчика, и тот невольно присел на корточки. Его уверенность стремительно таяла. Здесь в замок никак не пройти, враги уже осадили его!

– Ать! Ать! – прогремело на опустевшей улице, и, вскочив, Сепхинор увидел взвод одетых в чёрные мундиры солдат.

– Бе-егом! – гаркнул их командир, и они, держа в руках ружья, помчались на подмогу своим.

«Жаль, я не тайный боец острова; мог бы обрушить на них какой-нибудь дом!» – бессильно подумал Сепхинор и шмыгнул за забор ближайшего особняка, чтобы они не натолкнулись на него. В ушах уже звенело от постоянной пальбы. А затем всё вновь грохнуло над головой, и он увидел облако пыли над собой.

В крышу, что ли, попало?

Он выбежал из-за ограды и угодил прямо под ноги вражеским наёмникам. Один из них споткнулся об него и упал на брусчатку, а другой, схватив его за шкирку, крикнул в воздух:

– Командир!

Белый генеральский конь резко развернулся и подскакал к ним. Жуткий всадник-дракон, весь закованный в сталь, без лишних слов подхватил Сепхинора к себе на седло.

– Ты чего тут забыл, парень? – прикрикнул он на него. Затем пришпорил коня, чтобы тот обогнул отряд с хвоста и отбежал подальше от задетого снарядом особняка.

– Я должен маму найти! – так же громко выпалил Сепхинор в ответ. В голове воцарился противный долгий звон, не дающий толком услышать самого себя.

– Ищи, да не здесь, сюда будут стрелять – и много!

– Но она в замке!

– Тогда лучше вообще беги отсюда, не будь дураком! Туда, вглубь города, где жилые кварталы! Ничего с твоей матерью не будет – мы их не обижаем!

Он высадил Сепхинора у начала проспекта Штормов, на каменную изгородь дома следственной службы, где работала Вальпурга. Тот пошатнулся, но удержался на ногах и круглыми глазами уставился на всадника.

– Так вы что, враг? – только сейчас дошло до него.

– Увы! – прогудел всадник в ответ. А затем выслал своего коня и крикнул напоследок:

– Не пропади!

«Что теперь будет с моей честью, коли меня пощадил захватчик?» – мрачно подумал Сепхинор. Но он понимал, что рыцарь-дракон прав: похоже, в замок ему уже не попасть.

Тогда куда? Домой, в башню?

Непослушными руками он опёрся о забор и спрыгнул вниз. Горожане продолжали убегать, и эхо стрельбы долетало и с графских аллей, и со стороны порта. Дым начинал окутывать город, и от жара сражения, кажется, таял снег.

Сепхинор огляделся, неприкаянный, и упёрся взглядом в дверь следственной конторы.


На склоне этого долгого дня в Девичьей башне наконец наступил покой. Туман сошёл, уступив место вечеру. Солдаты заколотили и запечатали все этажи выше второго, а сами засели в доме Моррва и оставили наверху дозорных.

В башне без окон сделалось темно как в погребе, но можно было зажечь свечи и наконец запереться, когда ушёл куртуазный рыцарь Лукас.

Мердок возвратился тоже. Он весь задубел, потому что прятался снаружи, на отрогах. Зато это доказало, что при должной аккуратности передвижение по скалам не привлекает внимание караула. Громадина-каменщик был мрачен и сух, а глаза его бегали по теням в углах. Он будто опасался, что солдаты противника внезапно вернутся.

Эпонея, обессиленная, была уложена в хозяйскую спальню и притихла с заплаканными глазами. А для Вальпурги всё только начиналось. Она должна была как-то стать тем, кем назвалась. Привычный полумрак вечера внушал желание отойти ко сну; с трудом удалось оторвать себя от собственной постели. Теперь её заняла несчастная родственница.

Валь продолжительно вздохнула и поднялась, готовая продолжить борьбу. Но Эпонея уцепилась за край её подола.

– Валь, ты что, правда колдунья? – прошептала она с затаённой надеждой. Её припухшие глаза прояснились. Она повернулась выше, и крашеные волосы сползли по чёрной подушке.

– Сама-то как думаешь, – скептически ответила Валь.

– Но как ты угадала, кто из них Демон?

Повисло неловкое молчание.

– Ты же мне подсказала. Наступила мне на левую ногу.

– Я? – Эпонея замотала головой. – Да нет… если только случайно.

От этого Валь ещё более бросило в жар. Она поджала губы и провела взглядом по своему узорному трюмо, по платяному шкафу и по дубовому комоду. Будто пыталась вернуть себя в реальность. И пробормотала:

– Ну а я на это положилась… и мы попали в яблочко. Значит, Богам было угодно, чтобы всё получилось.

– Но он смотрел прямо на меня в упор! – хватка Эпонеи сжалась на её юбке ещё крепче. – Он должен был меня узнать!

– Как? Ты говорила, что он плохо видит, и, более того, не помнит, как ты выглядишь. Не выдумывай.

– Но вдруг…?

– Вдруг бывает только гадюка в сене, а у нас всё было чётко и по плану, – убедительно заявила Валь. Она нуждалась в этом убеждении прежде всего сама. – Теперь спи.

– Да, я попробую, – пообещала Эпонея, положила свой трофейный револьвер подальше под подушку и наконец отпустила её. Можно было начинать чародейские дела.

Валь пошла в кабинет Глена, разложила на его столе дурацкие звёздные карты, какие-то циркули и линейки. Вытащила книги по хиромантии, по астрологии и по нумерологии. Она не могла так просто взять и начать нести всякую чепуху про мироздание настолько же убедительно, как барон, если не знала, о чём вообще речь.

Квадрат Гвигора, значит. Берём сумму цифр из дня и месяца рождения. Потом ещё сумму цифр года рождения. Потом складываем. Потом складываем только цифры из первого числа. Потом…

Голова пухла от мыслей о том, что отвечать на возможные вопросы. Несомненно, гороскоп будет мало интересовать завоевателя. Ему бы Беласка найти да Эпонею. А значит, надо придумать, как сделать так, чтобы карты, звёзды и морские окуни хором говорили одно и то же: далеко они, не доищешься. Поэтому надо начинать издалека, со всякого бреда.

…так, если нет двоек, значит, нет энергетики и харизмы. А есть ли двойки у этого-то? Откуда ей вообще знать, когда он родился?

А если она у него спросит там, в замке? Тогда придётся прямо у него на глазах в книжке копаться. Это уронит весь чародейский авторитет.

Ну, значит, надо отлично знать материал. Одна ночь на то, чтобы стать чародейкой.

Веки тянуло вниз невыразимой тяжестью. Плечи сами сутулились, вялые руки едва не задевали канделябр. Воск капал на ценную литературу Глена, чем добавлял ей некоей убедительности.

Значит так, рунный знак божественности в картах выглядит как карта с человеком с мечом, а человек с мечом в рунах отражён как война, а война в картах выглядит как перекрещенные рога оленей.

– Боже, – выдохнула Валь и почувствовала, как щека сама съезжает по предплечью. Спина сгорбилась, подбородок уткнулся в стол. Весь старческий грим размазался по рукаву.

Разбудила её сестра. Практически одновременно с рассветной песней ещё не сожранных мятежниками петухов.

– Валюша, – прошептала Эпонея над ухом и обняла её со спины. Та очнулась, сморгнула сонную пелену с глаз и обмерла от осознания, что уже утро. С крыши доносился отдалённый говор солдат и постукивание сапог. Но эха канонад больше не было. Только беззвучное, неумолимо встающее солнце где-то за толщей забитых досок.

– Что? – сухо стребовала баронесса и обернулась к своей двойнице. Эпонея казалась такой жалкой в этом образе. Совсем не высокая, ничуть не статная, без длинных кос и без строгих черт лица. И всё же это кривое перевоплощение помогло.

Для тененсов они все на одно лицо, главное, чтоб совпадала масть.

– Ничего страшного, я просто… я просто… я проснулась и поняла, что тебе, наверное, тоже пора, – тихонько пробормотала королева и провела рукой по помятому лицу Вальпурги. Той оставалось лишь выпрямиться и подпереть руками голову, отвернувшись от Эпонеи.

Воск на рукав накапал… ещё более убедительно.

– Всё тихо? – коротко осведомилась она.

– Не совсем… там, если я правильно расслышала, женщина у них в штабе умерла. Они могилу для неё копали, жрица с кладбища приходила заупокойную петь.

– Старуха Дала? Да скатертью дорога. От укуса крайта смерть быстрая и простая. Сейчас от неё было бы больше шума, чем толку.

Она заставила себя оторваться от дубового стола и встать. Спать хотелось так ужасно, что хоть падай.

– Я думала, дворян не кусают, – пробормотала Эпонея.

– А я тебе говорила, что кусают всех. Смотри под ноги, – Валь уже хотела шагнуть к двери, но королева остановила её и прижалась к ней, обхватив руками за талию.

– Валь, – прошептала она. – Я тебе благодарна по гроб жизни теперь.

– Не будем о гробах. Любой змеиный дворянин сделал бы для тебя то же самое.

– Не любой. Сэр Лукас сообщил мне, что генерал Сульир действительно предал папу. Я была в ужасе, а ты оказалась права, когда убила его.

Валь ужаснулась:

– Ты что наболтала этому уроду? Тебя кто просил…?

– Я не болтала ему ничего! Он сам мне всё рассказал. Он очень разговорчивый. Я просто у него спросила, не командующий ли он войсками, а он мне ответил, что он лишь генерал от кавалерии, которому особо нечем здесь командовать, потому что вся кавалерия на континенте осталась. А граф настоял на том, чтобы он тоже приехал, он вместо него разговаривает с народом и исполняет его волю днём, когда сам… этот… прячется, наверное, от солнца. И мы говорили, я ему слово – а он мне десять. И вот…

Выражение раздражения на лице Валь переменилось на задумчивость. Ей не нравился этот метод. Она не хотела мириться ни с генералами, ни с рядовыми, пусть даже это было ради победы правого дела.

Но, может, она просто не умела? В конце концов, в шпионских романах бесчестные, но отчаянные женщины принимались обольщать своих пленителей и добивались своего. Она ни за что не позволила бы подобной пошлости твориться здесь, в башне, однако Эпонея уже узнала нечто полезное, и… наверное, могла бы продолжить узнавать и дальше.

– Ладно, – наконец ответила она. – Если ты с ним подружишься, то общайся с ним и дальше. Пускай рассказывает тебе всё, что ему на ум придёт, а ты это будешь передавать мне.

– Есть, чародейка! – блистательно улыбнулась Эпонея. Но затем добавила тихонько:

– Тебе-то как теперь быть?

– Колдовать, вестимо. Предсказывать будущее, – хмуро ответила Валь. И добавила мысленно: «Крутиться в замке и пытаться взять в толк, где Беласк, когда Адальг собирается нас отвоёвывать и кто из них кто по гороскопу». – Не знаешь, кстати, когда родился Демон?

– Ну, лет на семь или восемь раньше, чем я…

– Нет, мне нужна дата. Ладно, чёрт с ним, пошли завтракать.

Оставшуюся часть утра она посвятила гриму и издевательству над своим платьем, чтобы то выглядело более по-рендритски: более поношенно и волшебно. Распущенные волосы с непривычки её так замучили, что она перевязала их лентой ещё в двух местах. А у макушки воткнула в их вороную толщу крылья змеи-стрекозы. Ещё она надела медный амулет Глена, который тот якобы заряжал силой в диких лесах за Эдортой. Затолкала в сумку гадальные колоды, хрустальный шар, какие-то хитрые колдовские приблуды и несколько книг для виду и для чтения в дороге. И теперь могла себя считать относительно готовой.

Перед выходом она велела домочадцам никому не открывать и теперь уже прятать Мердока в погребе в случае незваных гостей, а сама решительно пошла к дому Моррва и потребовала солдат организовать ей поездку в Брендам. Для этих целей ей предоставили молодого подпоручика, который запряг коня в коляску, купленную не так давно Гленом, и без особого удовольствия отправился выполнять поручение.

Валь раскрыла на коленях книжку и продолжала читать про звёздные знаки. Но ей никак не удавалось сосредоточиться. Она постоянно косила глазом то на солдата, то в сторону города. Брендам прекратил дымиться и, кажется, неуверенно оживал.

– А вы, мисс, не одна из могильщиц, часом? – как бы решил поддержать разговор её невольный возница.

– Моя ученица из них, – буркнула Валь в ответ. – Семья Моррва – хозяева этого кладбища, на котором вы… расположились.

– Придётся нам с ними подружиться, пока не переправят в другие точки. Работы намечается очень много.

«Это кладбище только для островитян», – подумала было Валь ревниво, но затем не обрадовалась собственным мыслям. Действительно, наверное, придётся попотеть.

Когда они приблизились к северным воротам, их встретил растащенный по обочинам завал прежде величественной каменной арки. Экипаж с трудом мог протиснуться через оставленный узкий проход. Наёмники графа продолжали разгребать руины, и, может, до заката им удалось бы довести дело до ума.

Валь попросила забрать её вечером у замка, если здесь всё же удастся проехать, и слезла на развороченную дорогу. Было ощущение, что тут уже возили пушки, и только ради них был освобождён какой-никакой участок проёма.

Но куда их возили? Неужели враг сразу пойдёт и дальше – на Купальни, Амарант, Хернсьюг, Эдорту?

Она входила в Брендам так, будто была в нём в первый раз. Вроде всё было на месте: дома, корабли в порту, снующие туда-сюда люди. Но многие дома запустели, их окна разбили или заколотили. Корабли зловеще скалились гербовым черепом, будто наблюдающим за городом, а люди… и раньше желтоглазых островитян казалось меньше, чем тененсов. А теперь они и вовсе терялись, совсем редкие, напуганные, на цыпочках ходящие под надзором наёмничьей армии.

Солдаты графа не только стерегли улицы со спин лошадей и смотровых вышек, но и обустраивались в покинутых домах, болтали между собой на перекрёстках улиц, строили, даже торговали. Будто всегда тут жили.

На несколько мгновений Валь растерялась, растворилась в шуме чужого, поруганного Брендама. Она отказывалась верить, что это он. Город, который никогда не был покорён. Город, который вырастил столько поколений змеиных дворян.

Ноги сами побрели вперёд, и злые мысли нарастали в голове. «Захватчики уже приходили к нам», – напоминала она себе. – «Они уже пытались стать хозяевами острова. И остров не раз доказывал, пускай и не сразу, что у него не может быть хозяев – только дети, только мы, покорные Великому Аспиду».

Чем дальше, тем хуже. Она шагала вниз по улице, к набережной, и видела не только следы разрушений, но и следы насилия врага над людьми. Уже издалека стало заметно, что не фонтан сплетённых кобр украшает порт, а длинный, ужасающе длинный помост с висельниками.

Валь отчаянно не хотела идти мимо, но она должна была знать. Негнущимися ногами она подвела себя к началу этого ряда. Помост стерегли отвратительные головорезы, никого к нему не подпускающие; и потому родичи казнённых, плачущие, отчаявшиеся, попросту создавали толпу на набережной и смотрели, неотрывно смотрели на качающиеся трупы.

Островитянин, тененс, островитянин, тененс… одни действительно умерли от удушения, а других повесили уже убитыми, в назидание, и кровавые дыры от пуль в их телах не скрывали этого.

А вот и солдаты в чёрных мундирах… такие же наёмники графа покачивались на холодном ветру рядом с теми, кого они явились убивать. Валь задумалась, почему захватчики не похоронили с почестями павших товарищей. И только потом в глаза ей бросилась большая красная надпись, что тянулась по всему дощатому помосту: «Мародёры».

Вальпургу бросило в жар, она отвернулась. Она помнила стрельбу на рынке и человека, что хотел наставить на неё револьвер. Хуже всего было воскрешать в памяти его золотистые глаза.

Он тоже был островитянином, но повёл себя, как чужак.

Она подобрала подол и пошла по грязному снежному месиву проспекта Штормов, высоко держа голову. Больше ничего ей и не оставалось.

Здесь людей было, как и всегда, пруд пруди. Захватчики толпились вперемешку с тененсами, возили доски и срубы, покупали еду, продавали трофеи. Один из торгашей назойливо окликал Валь, даже пошёл за нею, и она хотела было отмахнуться; но затем, когда он крикнул раздражённо:

– Да какая ж ты упрямая рендритка, будто кобра, что задрала башку и ничего не хочет видеть у себя под ногами!

Тогда она свирепо обернулась и увидела барона Зонена Хернсьюга. Молодой, известный своей горячностью и популярностью у противоположного пола, Зонен нынче облёкся в невзрачный камзол. И шагал следом за нею, сильно хромая.

Валь остолбенела и побелела. Она хотела извиниться, но придержала язык, и верно; Зонен спросил язвительно:

– Делаешь вид, что меня не знаешь, и что тебе больше не нужны куриные лапы для твоих вшивых ритуалов? Да кого ты обманываешь?

Глаза Валь пробежались по толпе, задержались на одном гвардейце в чёрном, затем на другом. Те внимательно следили за проспектом, оно и понятно. Поэтому она уперла руки в бока и, подражая тону Зонена, ответила сердито:

– У меня дел что ли нет, кроме как в твоей лавке табак нюхать?

– А у меня в ней нынче всякое интересное есть, и лягушек сушёных я специально для тебя у поставщиков испросил!

Валь немного расслабила плечи и махнула рукой:

– Ладно, чёрт с тобой. Показывай своих лягушек.

Зонен поманил её за собой, и она с готовностью пошла вместе с ним к травяному магазину Сизы. Она видела, что он ходит с таким трудом из-за боли – должно быть, он был ранен в ногу.

Уж кто-кто, а Зонен наверняка поскакал на вражеский авангард одним из первых. Представив его в бою, Валь даже подивилась тому, что видит его живым. Но это, без сомнения, осчастливило её омрачённое сердце.

Окна лавки тоже были разбиты, внутри царил хаос, и весь пол был в снегу. Повсюду блестели осколки банок и склянок, а на стойке оранжевым пятном сияла сушёная бабочка-монарх. Зонен прикрыл за баронессой наспех сколоченную из досок дверь без ручек, а затем подтащил себя к табурету и сел на него. Валь подавила желание броситься к нему и взмолиться, спрашивая, чем она может помочь. Но сквозь многочисленные дыры в двери и провалы окон их при желании можно было слишком хорошо видеть.

– Ну-с, я на всякий случай ещё раз представлюсь: купец-травник Сизон, – криво усмехнулся Зонен.

– Эйра, дочь Эйры, дочери Эйры, чародейка семьи Моррва и бывшая советница Беласка, – кивнула Валь в ответ.

– Служишь баронессе, стало быть?

– Служу.

– А баронесса, стало быть, всё ещё в башне сидит? – без обиняков спросил Зонен.

– Где ж ей ещё быть?

– Мы думали, всё ли с ней в порядке, не решила ли она… бежать. Но мне сэр Рудольф рассказал, что она, должно быть, осталась. Удивительно толковый человек. Он на нашем небольшом… купеческом собрании, когда мы обсуждали новые пошлины, не только об этом поведал. Он сообщил ещё, что, оказывается, заморские коллеги, прежде чем прийти на наш рынок, наших главных игроков подставить пытались да между собой стравить, и так вот у них и получилось захватить… свою долю с помощью взяток и запугиваний, а также с помощью одного завербованного ими акционера. Только вот слишком поздно он об этом узнал; когда он до этого дошёл, чужаки уже были у нас… на рынке. Но он созвал наше собрание по торговым делам, чтобы не оставлять наш рынок чужакам.

Сердце Вальпурги забилось чаще. Рудольф жив! Живы и другие змеиные дворяне в городе! Они готовы сопротивляться! Она невольно заулыбалась. Но поспешила поддержать беседу и ответила:

– А я сколько лет уже служу семье Моррва, и вчера было настоящее испытание моей службы. Вот к баронессе граф явился собственной персоной. А она, друг мой, в положении, и от нервов едва могла слово вымолвить. Тогда я стала с графом говорить и убедила его, что моё чародейство ему может славно послужить, ежели он не станет тревожить леди Вальпургу. И теперь иду я в замок… гадать.

Зонен округлил глаза, и Валь поджала губы, взглядом давая ему понять, что и сама в недоумении от того, как до этого дошло. Но затем он тоже воодушевился, его взгляд цвета зрелого льна засверкал.

– Так в замке можно много что о торговле расспросить да узнать, – заговорил он несколько потише. – Например, куда дальше отправятся торговые агенты. Наше маленькое собрание было бы очень радо спланировать свою ценовую политику в зависимости от этого.

– Я чародейка, а не купчиха, чтоб такое выяснять, – пробормотала Валь. Она догадывалась, что к тактическим картам её никак не подпустят. И если информация как-то просочится, она может стать первой подозреваемой.

– Да, но… видишь ли, как: у нас есть купеческие представительства в Купальнях, в Хернсьюге, в Амаранте, на Высоте Ольбрун. И вот самое главное, чтобы в Купальнях оно успело выстроить меры защиты малых предприятий. Туда нельзя допускать крупных заморских игроков ну никак.

«Ну и что мне, сказать графу: воюй, куда хочешь, только вот в Купальни, пожалуйста, не надо – там наш тайный флот?» – подумала Валь с отчаянием. Счастье от того, что она не одна в новом Брендаме, превратился в ужас ответственности за то, что она должна помочь своим друзьям. Которые, без сомнения, как и она: скорее умрут, чем покорятся новому порядку.

Но не для этого ли Рендр направил её руку и даровал ей удачу, оказав ей честь стать змеёй практически на груди у захватчика?

Может быть, она искупит вину Видиров перед Змеиным Зубом, послужив залогом победы. Если только от страха не выдаст всё, что скрывает. И не окажется, как следствие, на виселице вместе с мародёрами.

– Я посмотрю, что можно сделать, но в коммерции я ничего не понимаю, – наконец ответила она. – Может быть, ваше купеческое общество мне поможет разобраться.

– Да, мы проводим собрания каждое… послезавтра, в обеденное время.

– Здесь?

– Нет, в здании… купеческо-следственной службы… – Зонен нервно рассмеялся, и Валь хмыкнула в ответ.

Рудольф знает, что происходит. Слава Богам, что он жив и цел. На него можно положиться.

Обменявшись прощальными любезностями, они разошлись. Теперь Валь двигалась к замку, полная решимости. И в голове её роились оставшиеся «тайные» знания о графе. Надо же было как-то доказывать ему свои прорицательские способности!

Значит, он считает, что его настоящее имя «Альб». А альб это, на минуточку… Она на ходу листала сборник всякой чепухи про духов, полтергейстов, вампиров и прочую гадость, которую, якобы, Глен умел истреблять (наверное, благодаря ему она их никогда не видела?). Альбы представляли из себя «неприкаянные и злые души, призванные с того света, чтобы воплотиться в зародыше, и оставшиеся в материальном мире по причине того, что плод в утробе матери преждевременно умер». Вальпурге от этого стало противно.

Любят они, эти сочинители, затрагивать темы, которых сами никогда не касались. Они не знали этой боли потери и мук плоти. Всё-то им сказки придумывать.

Она постаралась переключиться. Вот, например, Эпонею он называл «моя певчая ласточка». Тоже надо бы держать в уме. Главное – не сомневаться, что он не разглядел черты своей невесты в ложной баронессе. У него, к тому же, должно быть на редкость плохое зрение.

Она была уверена, что настроена достаточно решительно, чтобы не бояться на подходе к замку. Но зрелище разорванных снарядами графских аллей её подавляло. Могучие старые платаны лишились своих крон, слегли в снег, в грязь, под обломки крепостных стен. И ни одной живой души не было, кроме этих чёрных ворон, проклятых наёмных бандитов.

Они обшарили её с ног до головы своими грязными руками прежде чем допустить её до замка по скрипучему мосту надо рвом. Лишь когда они убедились, что при ней нет ножей, змей или револьверов, её конвоировали и велели ей ждать в вестибюле. Там она и провела не меньше часа, томясь и переминаясь с ноги на ногу. Теперь зрелище Чешуйчатого трона угнетало с каждой минутой всё сильнее. Над ним повесили стяг захватчика. Козлиный череп на чёрном поле и красная роза Эльсингов у него в глазнице как насмешка над принадлежностью к роду.

Интерьеры замка практически не пострадали, в отличие от разбитых сторожевых башен и кордегардии. Всё так же сине-зелёной толщей моря красовались марины в трапезной зале. А мраморный холл с лестницей по-прежнему отражал массивную люстру. Алебастровые перила, как невесомые ленты, струились вдоль лестниц. Вот только не герцогиня здесь теперь возилась с чемоданами, а морская стража, переодетая в чёрные плащи, несла свой дозор на каждом углу. За ними можно было разглядеть, что открыли давно забытый бальный зал замка, и виднелся известный во многих королевствах его потолок: он был украшен миллионами спинок жуков-златок и переливался сочной синевой, зеленью и золотом. Когда-то Валь обожала засматриваться на этот потолок, похожий на громадное павлинье перо. Но сейчас она уже даже не грустила по давно утраченному дому; она просто пыталась слушать разговоры личной гвардии графа.

И услышать наконец:

– Госпожа чародейка, граф готов вас принять.

«Как великодушно, не прошло и сезона», – сердито подумала Валь. Она старалась настроить себя на гневный лад, чтобы не отнимались от ужаса ноги и не прерывалось дыхание.

И всё равно она еле заставила себя войти, когда перед ней распахнули дверь вверху лестницы. Вся центральная часть донжона, что прилегала к башне, считалась покоями лорда. За массивным замком открывался короткий устланный ковром коридор, что упирался в сине-алый витраж. Тот изображал солнце, встающее из тёмных вод. В конце коридора можно было свернуть влево и подняться на башню, но Валь сразу поняла, что граф демонстративно сядет на отцовское кресло у камина или закинет ноги на его любимый столик.

Когда-то тут жил папа, потом – Беласк, а теперь тут обитала темнота. Закрытые ставни, задёрнутые шторы; погибель всякому свету, кроме свечного. Даже изразцовый камин не зажгли. Небольшая гостиная, что предшествовала узкой лестнице к спальне, стала местом аудиенции. Захватчик полулежал на диване прямо в сапогах. На сей раз без маски.

На его голову был накинут серый клетчатый платок, а поверх – надета чёрная треуголка с белыми страусиными перьями. Но при этом всё лицо под глазами затягивал второй платок, завязанный на затылке. Сидел этот кусок ткани как-то чудно, опираясь не на переносицу, а на выпуклости скуловой кости, будто бы носа у него не было, а под глазами, напротив, черты черепа выдавались вперёд на два пальца.

В полумраке угадывались описанные Эпонеей признаки: пурпурные, почти чёрные провалы глазниц, тёмные белки, подёрнутые мерзкой паутиной мембраны зрачки. Паутина, розоватая, как и радужка, наводила на мысли о том, что при ином свете цвет этот скорее красный.

– Добрый день, мисс Эйра, – прошелестел его замогильный шепот. Хриплые отзвуки, как громовое эхо, проскальзывали на некоторых его гласных. – Располагайтесь. Сегодня практически день отдыха, и я могу сполна насладиться вашим обществом.

Валь нерешительно прошуршала по ковру. Затем села в обтянутое золочёным гобеленом кресло. Здесь обычно обустраивалась мама, когда они с папой пили чай и обсуждали новости. А на этом маленьком дубовом столике лежали газеты или сладости. Но сейчас он пустовал за исключением потемневшей керамической пепельницы. Видимо, ожидал её карт и колдовских книг.

– Это прекрасно, – ответила она несколько сдавленным голосом. – Правда, уже почти вечер.

– В самом деле? Что ж, самое благоприятное время для «шарлатанства и тунеядства».

Валь старалась не смотреть ему в глаза, принявшись копаться в сумке. Только пробормотала:

– Ваш Охотник ни во что не верит, но это не принесёт ему добра.

– Охотник? Вы про Валенсо? – Демон поймал её взгляд. Она оцепенела и поняла, что с перепугу озвучила кличку, которую собиралась держать при себе.

– Наверное, милорд. Тот человек, который выразил большое неудовольствие моими талантами.

– Он бы ещё больше ощерился, если б узнал, что вы так его именуете. Он был заядлым охотником на лис много лет назад. И мало кому это известно.

«Вот те на», – подумала Валь и приободрилась. Она постаралась выглядеть уверенно и спокойно. Конечно, это не совпадение, она ведь зрит людей насквозь! Прошлое их, ауру там всякую, энергетическое поле.

Правда, при первой возможности она всё равно опустила взгляд в сумку. Затем достала хрустальный шар и задержала его в своих руках. Подставка-то осталась дома. Экспиравит уловил её затруднение и подвинул ей пепельницу. У Вальпурги ком встал в горле при виде его отвратительных крючковатых пальцев, на которые были нанизаны вычурные родовые перстни и витиеватые кольца из серебра и золота. Но она вновь постаралась не подать виду и расположила шар на сей тривиальной опоре.

– Это ещё одно доказательство тому, что чем сильнее он противится, тем больше будет видеть подтверждений реальности магии, – изрекла она. Однако глаза графа оставались непроницаемы.

– Успех кампании на острове станет для него лучшим подтверждением, – еле слышно намекнул он и качнул головой. – Вы знаете, кого я ищу, и без прорицания.

«Сейчас», – решила Валь и посмотрела на него исподлобья.

– Да. Вы ищете вашу певчую ласточку.

Ей показалось, что взгляд его стал острее. И одновременно холоднее.

– Вы правы, – оборонил он. – Она на этом острове. В этом у меня нет никаких сомнений. Но вы должны рассказать мне, где именно.

Валь уставилась в хрустальный шар. И воззвала в своей памяти к изворотливости Глена. Мысль была уже заготовлена, поэтому она пустилась в пространное рассуждение:

– Вы должны понимать, милорд, что у меня лично с нею нет никакой связи. Я не знаю, как она выглядит, какова её душа и её змея-покровительница. Всё, что мне известно, – то, что она подчинена вам сильнейшей клятвой родов Видиров и Эльсингов. Чтобы напасть на её след, вы должны будете в первую очередь открыть мне себя.

Ей могло показаться, но в глазах Экспиравита промелькнуло то ли разочарование, то ли раздражение.

«Не думай, не думай», – твердила она во время повисшей паузы.

– Это поможет? – еле слышно поинтересовался граф и приподнялся, сел ровнее. Судя по тому, как сморщилась кожа в углах глаз, он испытал от этого движения боль.

Он снял с шеи серебряный кулон, отделанный перламутром, и передал ей. Когда Валь его открыла, то увидела внутри портрет златоглазой и златовласой феи. Дикого цветка Змеиного Зуба.

Какие у неё тут были утончённые, вытянутые черты! Какие глаза! Не те большущие, детские, а по-змеиному благородные, с немного опущенными уголками. Она смотрела на это изображение и всё больше уверялась в том, что Экспиравит имеет ложные представления как минимум о её внешности.

А это великолепные новости.

Она закрыла кулон, положила его меж своих ладоней и прикрыла веки. И, посидев так какое-то время, открыла их и решила удостовериться в своей догадке:

– Кое-что стало яснее. Эту женщину вы вживую видели лишь много лет назад.

Экспиравит кивнул. Он продолжал держать спину, будто скованный, и тяжело дышать.

«Прекрасно».

– Вам не удавалось никак с нею сблизиться, но вы чувствовали силу клятвы, что обязывает её быть вашей.

– Очевидно, – выдохнул граф и вдруг поинтересовался:

– Вас не обидит, что я закурю?

Валь несколько сбилась с толку и ответила недоуменно:

– Да пожалуйста.

Мужчинам вроде бы никогда не требовалось разрешение собеседницы для этого. Может, он пытается заморочить ей голову? Или просто проявляет «уважение к старшим»?

Граф набил трубку и разжёг её, и гостиная наполнилась странным запахом: чем-то средним между обычным табачным ароматом и свежестью растёртой в пальцах мяты. После нескольких вдохов Экспиравиту полегчало, и он обратно развалился на диване, положив под лопатки подушки. Когда он отодвигал трубкой платок, можно было разглядеть белый подбородок, тёмно-серые губы и отвратительные мелкие острые зубы, будто у хищной рыбы. Боль перестала донимать его, и оттого он вновь стал глядеть острее, подозрительнее.

– Теперь вам ясно, где её найти?

– Не совсем. Сейчас я вижу другое, – вновь начала тянуть Валь. – Я вижу не любовь, а месть, что тянет вас к ней. И здесь она практически неразрывна с собственным отцом. Они скованы родственными узами, и для вас они одинаково желанны как жертвы, которые поплатятся за сорванную клятву. Чтобы отделить их друг от друга и начать искать саму избранницу, мне потребуется больше…

– Не надо отделять, – прервал её Демон. – Если можете искать лишь объекты мести, то беритесь. Любой из них двоих мне сейчас будет больше полезен, чем бесцельное самопознание.

«Не думай, что я просто возьму и дам тебе результат», – мысленно противилась Валь. – «У меня ещё много интересов в замке, поэтому это сказка не на один вечер».

– Без опоры на ваш портрет среди звёзд и вашу линию судьбы я связана по рукам и ногам, – посетовала она. – Но я надеюсь, потом вы будете готовы уделить этому больше внимания. То, что я отыщу по вашему запросу сейчас, будет, возможно, лишь просто отголоском тех людей, которые вам нужны. Если бы я знала больше о…

– Полно вам, я говорю, на первый раз меня устроит любая мелочь, – холодно остановил её Демон.

«Ах ты собака», – только и подумала Валь. Воспитание в ней иссякло и больше не запрещало её лихому разуму такие выражения. Она поджала губы в вежливом подобии улыбки и вытащила колоду карт.

– Тогда сразу перейдём к делу. Чтобы синхронизироваться с вашим астральным полем, мне нужно услышать несколько ответов сущего на ваши вопросы. Спросите что-нибудь у острова, и я почувствую, как он отзывается вам, а заодно истрактую его волю.

Карты легли веером на дубовой поверхности стола.

– Ладно. Когда я её найду? – оборонил Экспиравит.

– Слишком мало осознанности, чтобы можно было отыскать отклик, – замотала головой Валь. – Вы хотите получить ответ, но не хотите правильно поставить вопрос. Попробуйте что-то, на что можно выдать да или нет. И вложите во фразу чёткие образы и намерения.

– Я её получу?

Он извлёк карту. Тускло сверкнули перстни. Зубастый чёрный конь, вылезающий из трясины; перевёрнутый. Обратный келпи означает «нет», отрицание всего благоприятного.

– Это твёрдое «да», – непринуждённо соврала Валь. Она сперва хотела делать всё, чтобы отвадить его от поисков в городе, но потом ей показалось, что лучше внушить ему надежду; а затем уже манипулировать именно ею. Затем забрала у него карту и перемешала их в новый веер. – Я чувствую, что Змеиный Зуб верит в вашу готовность слышать его. Давайте ещё.

– Я найду её в этом месяце?

Тонкие чёрные пальцы вытащили карту: тройка мечей. Символ сомнений, более пораженческий, нежели победный. Можно было сказать «нет», но Валь вывернула:

– Неоднозначность этой картины говорит о том, что вам это удастся только, если вы будете следовать своей интуиции и слышать обращения сущего. Вам надо смотреть на ситуацию под разными углами и… притягивать нужные события. Теперь последнее: перетасуйте колоду сами и возьмите ту, которая соответствует дате. То есть, двадцать третью. Попробуем узнать, что вас ждёт.

Она надеялась, что он ещё не закипает от этого цирка, но внутренне практически потешалась. Неужели он и правда в это верит?

Хотя, если на деле карта говорит, что ему светят лишь от жилета рукава, а не Эпонея, почему б и самой не поверить в волшебство?

Граф продемонстрировал ей девятку гадюк. Успех, богатство, друзья, любовь… «Слишком хорошо для такого, как ты!»

Валь покачала головой и молвила:

– Большие перспективы на всё благополучное, но, как и раньше, вам предстоит сначала примириться с магическим искусством и вовлечься в него; и только после этого можно будет считать, что удача действительно придёт!

– Что же, теперь я достоен получить то, о чём просил? – натянуто спросил Экспиравит. В мятном дыму его глаза превратились в два мутных озера.

– Мы попробуем, – как бы с большим сомнением промолвила Валь. – Я вижу, что вас можно свести с волей острова, у вас есть некий потенциал. Однако раз вы хотите услышать хоть что-нибудь… я начну. Оставьте колоду у себя, и, если я буду задавать вопросы, доставайте карту и давайте мне. Можете ничего не говорить.

– Превосходно.

Валь пересела на край кресла и уставилась в магический шар. Она подняла над ним руки, будто бы заклиная его. И припомнив, как рассказывала об этом Софи, не моргая, уставилась в движущиеся в нём тени.

В голове у неё не происходило ничего, она только считала «один, два, три…». Сама не зная, зачем. Дойдя до тридцати, она вскинула брови и воскликнула:

– Кажется, я вижу то, что вы ищете! Но… Как до этого можно дотянуться?

Граф предъявил карту с гарцующим рыцарем, идущим на войну.

«Так», – подумала Валь. «Очевидно, завоеванием».

Тут же на ум пришли отчаянные слова Зонена, и она поняла, что лучше бы выкрутиться из этого.

– Это далеко?

Жрица, увитая коброй. По правде сказать, Валь забыла, что это значит.

– Каков ориентир?

Скала, возвышающаяся над облаками.

Сердце застучало быстрее. А что, если она может на это повлиять? Главное – не отправить его в Купальни.

Но ведь тогда надо посоветовать пойти куда-то ещё! Однако, кто она такая, чтобы решать, куда ему идти?

Хотя, если она ничего не выберет, она даже не узнает, сработало ли это!

Скала над облаками – Высота Ольбрун? Нет, там рядом крепость Хернсьюг. И не Купальни. Тогда…

– Я вижу, – наконец объявила она торжественно. – Я вижу… камень, и он… розового цвета. Вам указывают место с таким розовым камнем. Остров считает, что там вы отыщете начало того пути, о котором просите.

– И всё? Он рукотворный, природный?

– Он… – Валь осеклась почти что на полуслове. Чародейки говорят загадками, а не выдают всё как есть. Если она не оставит ему простор для раздумий, он заподозрит её манипуляцию. – Он просто есть. Его матовая узорчатая поверхность у меня как под руками. Я не могу требовать от острова больше, он посвятил вам ровно столько времени, сколько вы – ему!

Её голос прозвучал подчёркнуто укоризненно, и вдруг она устрашилась; может, она слишком зарвалась? Невольно притихла она под тяжёлым взглядом завоевателя. Тот слегка качнул головой и ответил:

– Занимательно, мисс Эйра. Вы так можете на всё, что угодно, ответить?

– Разумеется, милорд.

– А если я спрошу у вас, скажем, будут ли расти в ценах акции Ририйского Исследовательского Общества?

Руки её похолодели. Безнадёжно? Или всё же удастся удержаться на должности чародейки? Для этого придётся стать экономистом? В любом случае, ей нужно будет больше времени.

– Остров не любит такие материалистичные вопросы, – неуверенно отговорилась она.

– А вы попробуйте, – без особого пиетета бросил Экспиравит. – Я хочу чего-то большего, чем розовый камень.

Она не могла понять, удалось ей убедить его в чём-то, или всё провалилось. Но что ей оставалось, кроме как придерживаться заданного курса?

– Если игры на бирже – такая же важная часть вас, как и стремление к исполнению клятвы, то я попытаюсь, – сдержанно проговорила она. – Но для этого хотя бы скажите мне дату, время и место вашего рождения, чтобы я составила натальную карту.

Экспиравит опять удержал её взгляд, но затем вымолвил медленно, слово за словом, цифру за цифрой:

– Тринадцатое декабря тысяча шестьсот двадцатого года, четыре часа утра. Имение Эльсингов возле города Юммир, что у подножья Синих гор.

После этого сеанса Валь уходила выжатая как тряпка. Она хотела отыскать Зонена ещё раз, чтобы раскаяться ему в том, что навела завоевателя на Амарант. Но коляска с подпоручиком ждала её аккурат за развалинами на графских аллеях. И ей ничего не оставалось, кроме как сесть к нему и отправиться домой.

Домой!

Какое счастье, что у них не отняли дом!

Если для этого потребуется врать и дальше, она будет. Она будет жить во лжи, плавать в ней, тонуть и всплывать вновь, и Рендр простит ей каждое лукавое слово. Он знает, зачем она это делает.

Проём северных ворот теперь пропускал и лёгкие, и грузовые повозки, и оттого движение на тракте возобновилось. Вечерняя тьма легла на предместья, пошёл мелкий снег. Мерцающий огонь дозорных на вершине Девичьей башни напоминал о том, что дом не будет принадлежать своим хозяевам до конца, пока здесь они.

Но они уйдут. Убегут!

На ступеньке перед запертой дверью сидел старик Герман. Он всегда выглядел мятым, будто сонным, и теперь ничуть не отличался от себя прежнего.

– А, мисс, – завидев его, вспомнил подпоручик. – Дед там к вашим просился, но баронесса его не пускала. Может, проявите милость? Нам он в штабе ни к чему, а вашей госпоже вроде как не чужой человек.

Глядя на сломленную фигуру свёкра, Валь не испытала ни капли сочувствия. Опять пострадавший. Почему мужчины не могут быть все как Мердок, как Рудольф?

– Я постараюсь её уговорить, – бросила она и спрыгнула на мёрзлую землю. Холод возвращался на остров, так и не принеся ни нашествия змей, ни разрушительного шторма на головы завоевателям.

Этим штормом будут они сами.

– Пойдёмте, лорд Моррва, – без малейшего сочувствия сказала она, подойдя к двери. И, взявшись за кольцо, постучалась. И крикнула:

– Это я, чародейка! Я пришла!

Эми загремела щеколдами, засовами и замками внутри, и Герман, не говоря ни слова, протащился внутрь вслед за ней.

Они объединились за ужином, и это было так умиротворяюще, как никогда, наверное, в этой башне в присутствии и тененсов, и старшего Моррва. Тени прыгали по изразцовому камину, по картинам на стенах и по обитым гобеленами элементам мебели. Они дружно ели похлёбку с сушёными грибами, картошкой и остатками утренней курятины. Маленькая серьёзная Эпонея, деловая и ответственная Эми, чем-то взволнованный Мердок и непроницаемый, молчаливый Герман. Он казался даже более немым, чем его работник.

Наконец Эми не сдержалась и уже на этапе чая с остатком конфет сказала:

– Госпожа, у нас очень-очень важное открытие! Его сделал мистер М., пока вас не было.

Валь почувствовала, как спина сама начинает горбиться. Но постаралась обратить на служанку всё своё внимание.

– Он был сегодня на улице, вылезал через окно на кухне. Убеждает, что его сверху при этом никак не видят. А потом вернулся и написал вот это, – промолвила Эми и передала Вальпурге бумажку. Корявый почерк, похожий на криво сколоченный забор, складывал щекочущие нервы слова:

«Под утёсом, под нами, прячутся морские стражи под командованием сэра Уолса Ориванза. Их двенадцать. Они заняли, по их словам, сеть пещер, часть из них подтапливает при шторме. У них есть шлюпка, но они не могут уплыть в Купальни, потому что их заметят с башни или с морского оцепления. Но сдаться для них означает, скорее всего, казнь – это им сулили изменники в руководстве. Они не просят ничего, только еды. Я не мог спуститься до них с нашей тропы; скорее всего, сойти к ним можно только со стороны Купален».

Валь, прочитав, обессиленно откинулась спиной на диван. Эпонея и Эми приникли к ней с обеих сторон, глядя умоляющими глазами.

– После такого, как он дал мне эту записку, я вытащила котелок, солонину, крупу всякую, соль, ром, положила всё в корзину, и мистер М. спустил это всё им на верёвке, – дрожащим голосом продолжила Эми. Они будто боялись, что Валь запретит им эту благотворительность.

Неужели она в их глазах такая чёрствая? Нет, конечно, она в первую очередь подумала, что дюжина солдат сожрут их запас еды за считанные пару дней. Но ведь это не значило, что она не хочет им помочь!

– Послезавтра я отправлюсь в город, чтобы встретиться с Сопротивлением, – проговорила она. – И там расскажу им об этом всём – пускай они подумают, как их оттуда вызволить. А пока… что ж, придётся их кормить.

«Испросить бы тогда денег у графа за услуги, да вот только это, наверное, будет последняя просьба», – подумала она и содрогнулась, вспоминая острые рыбьи зубы. Ну и страхолюдина, права была Эпонея. Никакого воспитания не хватит, чтобы заставить себя не думать о нём грубо.

– Если бы как-то отвлечь штабных, можно было бы попробовать вытащить их с нашей стороны утёса, верёвками или ещё как, – забормотала было Эми.

– Ага, и дозорные с моря, конечно, ничего не увидят, – пожала плечами Валь. – И вытащим мы их на эту сторону, а отсюда им дорога только на тракт, по которому ходят патрули. Пускай сидят уж, пока не найдётся способ их переправить по морю.

Она подавила тягостный вздох и кинула записку от Мердока в огонь. Затем встретилась с тяжёлым взглядом Германа. И старый виконт неожиданно подал свой хриплый голос:

– Если вороньё прознает, нас всех ждёт виселица. Так что придумайте как-нибудь, чтобы я один был виноват в содействии этим людям.

Мрачное чувство решимости, что он выказал, отяготило Вальпургу ещё сильнее. С одной стороны, он готов пожертвовать собой. С другой – если он умрут, кто останется? Как всегда, женщины. И Мердок.

– Тогда вы и лазьте их подкармливать, – заключила она. «А чем – это придётся думать мне».

9. Сопротивление, виски и магия

Увидев Рудольфа, уставшего, но твёрдо её ожидающего, Валь придумала обращение сходу.

– Вот вы где! – всплеснула она руками. В приёмной теперь сидел один из эльсов – так стали называть обживающихся в городе наёмников – но он, Рудольф, всё равно не покидал свою контору. Он, как Валь поняла, нашёл способ частично сохранить свою должность. И сейчас, он клевал носом, сидя рядом с монстерой.

– Значит, это у вас я могу получить манускрипты змееведа Роберта, изучавшего связь видов и созвездий?

– Да, я вас заждался, мисс Эйра, – зевнул Рудольф и поднялся на ноги. А затем поманил её за собой, не обращая внимания на настороженный взгляд вражеского дежурного. Невзирая на то, что баронет, кажется, валился с ног, он был рад её видеть. У него совсем иначе заблестели глаза. Поднимаясь по лестнице позади «чародейки», он прятал улыбку. Она тоже; у неё были хорошие новости и одновременно большие надежды на это воссоединение.

– Разве нам не нужно вниз? – вполголоса поинтересовалась Валь, когда убедилась, что они одни.

– Нужно, но не по главной, – кивнул Рудольф и пригласил её к себе в кабинет. Перед тем как закрыть за собой дверь, он высунулся и огляделся. Словом, они были одинаково параноиками.

Задвижка щёлкнула, и они обнялись. Тепло и пылко. Хватка баронета была такой чувственной и сильной, что Валь, сперва обрадованная, невольно заколебалась. Такой восторг можно было считать почти что неприличным. Если уж вообще опустить тот факт, что они касаются друг друга; казалось, война позволяет забыть о строгости «Свода законов, коим жена подчиняться должна».

– Зонен передал мне, что ты теперь стережёшь… самое ценное, – пробормотал он, согревая дыханием её ухо. – И тогда я понял, что это ты умыкнула её из-под самого носа у предателей. Они всё устроили так, что… мы так и прошляпили бы её, если б не ты. Слава Великому Аспиду, что ты это смогла. Я восхищён тобой, я…

У него будто перехватило дыхание, он сжал её крепче, и Валь ощутила дурацкое и крайне неуместное желание от него отстраниться. Она пыталась подавить его в себе, потому что знала, что счастлива видеть Рудольфа. Но почему мысль о том, что он всё ещё к ней неравнодушен, доставляет столько неудобств!

– Теперь я думаю, что это изменило, – пробормотала она. – Может, возьми её граф, он просто ушёл бы, и…

– О нет, не ушёл бы. Не сомневайся. Он явился с намерением превратить Змеиный Зуб в свою провинцию, и удача в делах любовных только подогрела бы его самолюбие. А так… пускай думает, гад, где он не на ту лошадку поставил!

– Но он такой страшный, Рудольф, ты просто не представляешь, – вздрогнула Валь. – Он если и человек, то уродливый до жути, и такой… въедливый? Я не знаю, что перед ним сплясать, чтобы угодить ему в следующий раз; а когда он смотрит, кажется, что…

Рудольф прижал её к себе так, что она буквально растворилась в его тепле. И мурашки пробежали у неё по шее, когда он уткнулся носом в её неубранные волосы и блаженно вздохнул.

Но тут из глубины книжных стеллажей раздался скрип, и они увидели мрачное лицо леди Нур Риванз Одо, жены виконта Венкиля и той самой дамы, что служила источником всех скандальных секретов города. Пожилая леди была одета очень строго, не скрывая своей принадлежности к дворянству. И оттого так комично смотрелась из-за фальшпанели в одном из шкафов.

Её взгляд заставил Вальпургу и Рудольфа отпрянуть, как ошпаренных, друг от друга.

– Если вы думаете, что только я этому свидетель, то зря. Собрание осведомлено, что леди Моррва уже явилась, и только вас двоих и ожидает – а вас всё нет и нет, – отчитала она их. Валь вся раскраснелась, придя в ужас от того, какие могут пойти слухи.

С ума сойти, она ещё может думать о репутации!

– Мы обменивались паролями и отзывами, – буркнул Рудольф и первым пошёл к тайному ходу на служебную лестницу. Валь таким образом спряталась в тени его широких плеч, но всё равно заметила, что он сконфужен не менее неё.

Да, если они будут вести себя, как беспринципные тененсы, то что они вообще забыли на сборе змеиного дворянства?

Леди Нур развернулась и шагнула вниз на узкие ступени, уводящие в темноту подвала. Её подол, расшитый гербом Одо, змеёй с чашей, уползал вслед за ней, будто гадюка. Рудольф пропустил Вальпургу и зашёл последним, а затем закрыл за ними. Свет отрезался фальшпанелью. Только мерцание снизу давало возможность разобрать очертания спуска.

Тесный подвал, охваченный каменными арками, явно был рассчитан на тайные встречи, но не такого количества людей. Как только Валь ступила внутрь вслед за статным силуэтом леди Нур, к ней обратились два десятка желтоглазых аристократичных лиц. Ей сперва стало жутко, а затем – хорошо. Наконец она увидела их; наконец перестало казаться, что мир теперь состоит из эльсов и тененсов. Она заулыбалась и сделала реверанс. А мысли её довели до стыда, ведь она не только явилась сюда после скандального единения с Рудольфом, но ещё и в таком непрезентабельном виде. Как низко пала дочь Видиров!

– Вот и вы, наконец, – раздался сухой голос лорда Венкиля Одо. Здесь негде было присесть, только какие-то коробки да бочки по углам, и поэтому долговязый виконт-врач несколько неприлично расселся на одном из ящиков. Большая часть остальных собравшихся стояла – кроме, конечно, сэра Зонена, и ещё одного мужчины, который тоже был ранен. Кажется, он принадлежал к морской страже.

Двадцать с лишним тёмных, вытянутых фигур. Чёрные волосы, золотистые глаза. Свечи в руках и мрачно сомкнутые губы. Тёмно-серые плащи, камзолы и подолы, будто несущие траур по острову. И одновременно – неумолимая непреклонность.

Валь, к своему сожалению, не увидела здесь Беласка. Но зато тут были барон Татлиф Финнгер и его кузен сэр Джаур из Банка Змеиного Дворянства; работники следственной службы сэр Фиор Малини, сэр Джоск Ти-Малини, лорд Себастиен Оль-Одо; почтальон Димти Олуаз; племянница леди Нур, дочь портового управителя, леди Инга Гардебренд, и отец её, барон Келд Гардебренд; лакей Хернсьюгов Бен; младшая дочь Луазов, леди Фина, которая владела отелем в портовом квартале, и жених её, сэр Тристольф Окромор. Из Окроморов также была и юная Кея, которая, помнится, только недавно вышла замуж за пленённого под утёсом Девичьей башни сэра Уолза Ориванза. Кроме них в тенях мелькали лица ещё нескольких мужчин, которых Валь не знала, но видела раньше – скорее всего, это были другие управляющие или не последней важности чины морской стражи. Последней она разглядела мрачную леди Ориванз; она была матерью четырёх уже взрослых сыновей, которые служили в морской страже и, судя по её трауру, сэр Уолз мог быть последним, кто остался в живых.

Будто какой-то разговор прервался, когда Валь появилась. Почти все собравшиеся обратились к ней взглядами, и она поняла, что многое должна рассказать.

– Вы упустили несколько общих тем, но всё равно мы ждали вас, – сообщил ей лорд Венкиль. Он здесь будто заменял виконта Луазу, председателя городского собрания. – Мы как раз обсуждали военный опыт Колониальной Компании Эльсингов. Графства к северу от Синих Гор, Юммир, Тираль и две ририйских провинции они действительно превратили в свои колонии. Сохранили часть местного правительства, установили налог, внедрили своих управленцев и одновременно лояльно отнеслись к тем, кто, как и мы, пообещали остаться работать вне политики. В этом и была их ошибка: они нам поверили. Кроме того, якобы захватчики всегда избегают самосуда и зверских мер. А это тоже поможет нам, не теряя своих бойцов, эффективно сбросить их с трона. Их слабость станет нашей силой; мы снова вернёмся под корону Харцев, что давало нам немалую долю автономии и право на локальные законы. И Луазы, и Хернсьюги пополнили бы наши ряды могуществом своих семей, но так уж вышло, что на Долгую Ночь они уехали в свои родовые гнёзда. Возможно, им удастся присоединиться в ближайшем времени.

Но Вальпурге и такой отряд показался весьма внушительным.

– А теперь вы, леди Моррва, расскажите нам, что с вами произошло, – предложил лорд Одо.

Она прочистила горло и выпрямила спину. Взглянула на Рудольфа, чтобы набраться сил. И рассказала о том, как Беласк попросил её присмотреть за Эпонеей, как они убежали от мятежного генерала, как пробрались в Девичью башню и как придумали выдать королеву за баронессу. А потом замялась, не желая разглашать подробности своей новой профессии, и перескочила сразу к более важному: к дюжине бойцов сэра Уолза Ориванза.

– Он жив? Он жив? – на разные голоса возгласили и юная леди Кея, и пожилая леди Ориванз. Джентльмены принялись успокаивать их тихие слёзы, а Валь обрисовала картину с незавидным положением солдат. И после перешла к новости сегодняшнего утра:

– Когда мы передавали им еду, они положили к нам в корзину записку. Оказывается, у них есть сломанная лодка, которая стоит ребром, выдаваясь в море. И к ним в эту лодку прилетела стрела с посланием со стороны Купален. Естественно, бумагу мы сожгли, но прежде я выучила то, что там было написано. Флот Шассы под стягами Харцев выходит прорывать морскую блокаду Эльсингов, и все воины Эдорты мобилизованы. Они ожидают подкрепления от короля. Они просят нас держаться и вооружаться, потому что, когда король явится на остров, мы можем значительно ускорить освобождение Брендама своими силами!

Она была счастлива озвучить товарищам эти слова. Всё внутри неё согревалось ими. И, казалось, ей удалось перенести этот свет, эту надежду, и в это тёмное подземелье. И молодые, и пожившие аристократы поднимали головы и выдыхали свободнее.

– Мы не очень рассчитывали, – признался седоватый сэр Джаур Финнгер. – Вы выручили свою кузину, леди Моррва, но на деле вы дали нам надежду. Ведь теперь у короля нет шансов проигнорировать захват острова.

Валь шумно вздохнула и уставилась в его вытянутое, испещрённое морщинами лицо.

– Нет, сэр, король никогда не бросил бы нас!

Она быстро осмотрелась. Кто-то поднял брови, кто-то опустил глаза. Кажется, немногие из них разделяли её уверенность в Адальге.

И зря, ведь она-то его хорошо знала.

– Всё, что я могу сделать для общего дела, я сделаю, – Валь поняла, что может говорить, не сдерживаясь. – Я сейчас, простите, чародействую для захватчика. Я ему «предсказываю» столько, сколько могу со своими скудными знаниями. И я обязана сообщить вам, что после нашего первого сеанса при прочих равных он может выбрать целью своей атаки Амарант.

Изумление на лицах присутствующих пощекотало ей нервы, но одновременно наполнило её гордостью. Она сильно сомневалась, что действительно имеет право принимать и озвучивать такие решения. Но теперь было поздно отвергать ответственность.

– Не делай то, что тебя подставит, – очень тихо, очень проникновенно попросил Рудольф.

– Но помните, леди Моррва, – встрепенулся лорд Келд Гардебренд, бывший управитель порта. – Если он пойдёт дальше, уводите его, как можете, от Купален. Особенно зная сэра Уолза Ориванза…

– Не только поэтому. Купальни для нас – единственный порт, – вмешался сэр Зонен, положенный на солому поверх ящиков. – Его просматривают дозорные с моря, но это во сто крат лучше для нас, чем их военное присутствие в нём. Уверен, воины Эдорты будут там сегодня-завтра.

– Поэтому, леди Моррва, – добавил надтреснутым голосом лорд Одо, – если вы действительно в силах влиять на его решения, то во что бы то ни стало не дайте ему пойти на Купальни. Высота Ольбрун, Эдорта, Хернсьюг, – куда угодно, но не Купальни.

У Вальпурги вышибло дыхание. В Эдорте мама, а в Хернсьюге – Сепхинор! Она дрогнула и опустила взгляд, а собрание принялось горячо обсуждать, как можно организовать контрабанду оружия через Купальни.

«Адальг, миленький, приходи скорее», – взмолилась она в душе. – «Я не смогу. Если надо будет натравливать его на Хернсьюг, я правда не смогу. Я упаду перед ним на колени и всё расскажу. Я не справлюсь».

Знала бы она, как Рудольф хочет коснуться её плеча, дать ей молчаливую поддержку! Но он вынужден был оставаться рядом, лишь гладить её взглядом. Он чувствовал это отчаяние, как своё. Конечно, граф тоже быстро поймёт, что Купальни и ему пригодятся. Какими сказками можно будет заставить его смотреть в другую сторону?

– Валь, – тихо позвал он её, чтобы вырвать из омута тяжких мыслей. – Помни, ради победы эти люди готовы погибнуть. Если потребуется выбирать, кто останется в живых, делай это безо всякой оглядки на совесть. И не бойся, что тебя сдадут захватчикам. Мы все готовы умереть за свободу Змеиного Зуба, и поэтому ничего не страшись. Если… если так будет надо, чтобы оправдать наступление врага вглубь острова и твои предсказания, люди готовы будут отдать себя.

– Я не вправе такое решать, – выжала из себя она. – Я не Схолий.

– Не оставляй это право за чужеземцем.

– Мною движут факторы, на основании которых ни один командир не отдаёт подобных приказов.

– Мы все здесь будем с тобой, чтобы подсказывать тебе, – Рудольф понял, что оказался опять слишком близко к ней, когда она подняла на него свой бронзовый взгляд, и он разглядел блик от каждой свечи в её глазах. И потому отшагнул назад. А к Вальпурге приблизилась плачущая леди Ориванз, которая упросила рассказать хоть что-нибудь о её сыне под утёсом.

Проверив карманные часы, баронет понял, что время «обеденного перерыва» стремительно подходит к концу.

– Господа, леди, я прошу вас, – чуть повысил голос Рудольф. – Давайте обменяемся паролями, придём к заключительным пунктам.

– Да, да, – крякнул сэр Джаур Финнгер. – Итак, положение первое…

Плясали тени, взвивались в едином порыве души сопротивления. Единогласно были приняты правила:

1.      При возможности осуществить убийство эльса без подозрений и без разрыва шпионского канала, дворянин обязан это сделать любым уместным способом.

2.      При необходимости пожертвовать собой или товарищем ради выживания или сохранения позиции более ценного элемента сопротивления, дворянин без раздумий сделает и это.

3.      Важнее всего все действия по освобождению города. Вслед за ними идут действия по вызволению и спасению пленённых, осуждённых, скрывающихся товарищей. Третий приоритет: защита домов, змей, нравов, обычаев. Все дворянские семьи отказываются от взаимных притязаний, от выяснения отношений, от экономической деятельности в целях укрепления позиций до восстановления королевской власти на острове.

4.      Все доходы, в том числе поступления запасов оружия, пищи, лекарств в распоряжение какого-либо дворянина, должны быть немедленно скоординированы с силами Сопротивления.

5.      Все объекты вражеской и союзнической стороны разделены по категориям приоритетов. При необходимости выбирать между убийством или защитой тех или иных из них, дворянин должен руководствоваться их приоритетностью.

6.      В зависимости от принадлежности к разным направлениям Сопротивления, дворяне обязаны пользоваться системой кодов и шифров. Ни при каких обстоятельствах информация о Сопротивлении и этих кодах не может быть передана врагу.

Для кого-то список показался исчерпывающим, но Вальпурге было мало. Она буквально повисла на лорде Венкиле Одо, который уже поднялся на ноги, чтобы пойти прочь по подземным путям, и принялась упрашивать сказать ей больше, объяснить, что ей делать, как ей общаться с товарищами.

– Я буду приходить к баронессе, как врач, раз в неделю, – предложил лорд Одо. – Но, поскольку через сэра Уолза вы общаетесь с Купальнями, сэр Рудольф должен придумать для вас какой-нибудь ещё способ коммуникации на каждый день. А сейчас, простите, я поспешу… у меня в госпитале что ни день, то обыски.

Рудольф наморщил веснушчатый лоб, сочиняя что-то. А Валь уже перехватила лорда Татлифа Финнгера. Если он раньше управлял счетами Беласка, то многое должен был понимать в области финансов!

– Милорд, – доверительно обратилась к нему Валь, ухватив его за расшитый серебром рукав. – Мне обязательно нужно знать в ближайшие пару дней, будут ли расти в ценах акции Ририйского Исследовательского Общества. Для предсказаний.

Лорд Финнгер округлил свои маленькие глаза и с сомнением покачал головой.

– Ох, мисс, боюсь, ни я, ни кузен в этом не сильны. Колебаниями цен всегда занимались Луазы, но здесь никто из них не…

Валь сжала его руку крепче и раздула ноздри.

– Милорд, я должна что-то ответить, когда мне придётся, – тихо и мрачно молвила она. – И я в этом ничего не понимаю. Абсолютно. Прошу вас, выясните для меня хоть как-то, дайте хоть какой прогноз. Не позднее послезавтра. Это для того дела, что в приоритете выше всех.

Банкир поджал свои тонкие губы, но затем неуверенно кивнул и отвернулся. Валь отпустила его и повисла, словно лодка без вёсел, в темнеющем пространстве подвала.

Рудольф заговорил с ней, и опора под ногами будто возникла вновь.

– Давай так: если от Купален придёт сообщение, ты отправишь служанку на рынок за сушёными лягушками. Или приходишь сама. Отзыв будет «Всего по одному иру за штуку». Там у нас Сиза и сэр Зонен, как ты понимаешь, и заодно мы будем передавать для пленников продовольствие. А если нам нужно будет что-то срочное сказать, что не впишется в визит лорда Одо, то мы пришлём к вашей двери «паломника», что будет просить исцелить его от… «видений уничтожения мира». А ты ему ответишь «проходи, нужно будет зажечь благовония». Запомнила?

Голова уже опухла от такого шквала важных сведений, но Валь держалась изо всех сил.

– Поняла, – шепнула она. Опять они остались одни.

– Держись, Валь, – искренне попросил Рудольф, и она встретилась взглядом с его глазами цвета неспелых тыкв. – Это ненадолго. Я думаю, недели две до контрнаступления Адальга. Мы справимся.

Впервые она почувствовала, что готова обняться с ним по-настоящему, и наконец сделала это. Она зарылась носом в лацкан его сюртука и закрыла глаза. А он, укрыв её собой, подумал, что теперь никак не сможет сказать ей про Сепхинора, запрятанного Сопротивлением в городе. Нет, она такую новость не переживёт.


Тем не менее, после первого собрания с её участием Вальпурге полегчало. Она своими глазами увидела товарищей по несчастью, которые так же терпеливо склоняются перед захватчиками в ожидании реванша. Однако последующие дни всё равно испытывали её на прочность, казалось бы, давно привычными ей вещами.

Вместе с Германом она в мастерской Моррва продолжала колотить грубые одинаковые гробы, а солдаты штабс-капитана Нуллерда грузили в них тела и отправлялись их хоронить. Они не различали своих и чужих. Эпонея избегала столь травмирующего для её невинного ума зрелища под предлогом плохого самочувствия, а Эми постоянно стерегла башню, держа в памяти разные кодовые слова. Валил снег, и, судя по новостям, авангард графа двинулся продолжать завоевание.

Напряжение не отпускало её с раннего утра, когда штабс-капитан невзначай поинтересовался, нет ли каких заброшенных шахт или пещер в основании утёса. Валь на это ответила, что сроду не было, но теперь её мучила тревога.

Ещё и Эми, которая утром была на рынке, чтобы доложить Сопротивлению о текущих делах, вернулась с запасом еды и тягостными новостями. Она сказала, что прибывают новые корабли, и на них уже не графов герб. Вероятно, он вызвал каких-нибудь союзников из-за моря.

А теперь Эми явилась вновь, и снова с малоприятным призывом:

– Госпожа чародейка, я могу вас отвлечь? – попросила она с порога. Наёмники в чёрных мундирах, что курили прямо в доме, уставились на неё голодными глазами.

«Насильники тоже висят в порту рядом с мародёрами —хоть за это чудовищу спасибо», – мысленно ответила им Валь. Затем молча встала, поморщилась от скрипа в пояснице и подошла к ней.

– Один из высокопоставленных людей из замка приехал, – пояснила Эми. – Баронессу хочет видеть, а ей нездоровится, и вот…

«Сэр Лукас?» – подумала Валь. Но, судя по многозначительному блеску тёмных глаз служанки, это был не тот обходительный рыцарь. Валь сняла фартук, усыпанный опилками, и Герман молча забрал его. Он работал, не поднимая головы, неизменно молчаливый; но будто бы видел всё спиной.

В гостиной ожидал Советник. Его облачение с прошлого раза не изменилось, и глаза хитро поблёскивали из-под грубой деревянной маски. Перед ним дымился крепкий чай, а вот конфет уже не осталось. Поэтому, будь он змеиным дворянином, сразу бы почувствовал, что здесь проявили недостаточно гостеприимства.

Да и можно ли было говорить об этом? Валь с натруженными, истыканными занозами руками подошла и опустилась напротив него на стул. Её волосы без постоянного плетения превращались в один большой колтун, а старость на лице делалась всё убедительнее.

– Я рада приветствовать вас в доме Моррва вновь, мистер… простите, не знаю вашего имени, – молвила она бесстрастно.

– Кристор Эрмигун, мисс Эйра, – кивнул ей Советник. Голос его звучал гулко из-под дерева. Оглядевшись, он спросил:

– Как у вас тут со змеями? Что если я сниму свой намордник?

– Да пожалуйста, – пожала плечами Валь. – Мы до сих пор не можем поймать крайта и зеленую мамбу, но, вероятно, они погибли или уползли. На голову они вам в любом случае не свалятся.

Ей хотелось знать, как он выглядит; она считала, что неузнаваемость – это слишком большое преимущество. Кристор поднял голову к небольшой, но очень старой люстре в холле башни, будто опасался, что там прячется очередной аспид. Но затем скинул капюшон с редких седых волос и стянул маску.

Было бы, что прятать. Обычное сморщенное тененское лицо, которому уже лет пятьдесят от роду. Широкий нос и один чуть подбитый прищуренный зелёный глаз. В его вроде выученных манерах иногда проскакивали повадки будто бы лакея. Он вежливо улыбался, но эта улыбка казалась какой-то заискивающей. Валь даже удостоила его снисходительного совета:

– Закрывать лицо на Змеином Зубе бессмысленно. Наоборот, вся философия змееведов говорит о том, что обзор полезнее брони.

– Вот я к вам за этим знанием и пришёл, – закивал Кристор. Он вновь осмотрел предложенный ему чай, будто хотел спросить у леди, не желает ли она присоединиться. Но её мрачный взгляд его разубедил. – На вашем острове масса интереснейших змей. Я ищу тех, чей яд сворачивал бы кровь. Мне особенно подошли бы ваши местные гадюки, но зимой, я так понимаю, их не отыщешь. Вот и пришёл к вам за советом. Я хорошо заплачу за такую змею и ещё лучше – за её яд. Вас мне посоветовал сэр Рудольф; он сказал, вы учили баронессу, а баронесса помогала определять змей в следственной службе.

«Многовато ты наболтал», – подумала Валь мрачно. Но критичными эти сведения было не назвать. Сказал и сказал; если Рудольф так сделал, значит, на то были причины. Он сохранил свою должность, как она помнила, но не мог касаться военных преступлений и обязан был постоянно докладываться Охотнику.

– У семьи Моррва есть гадюка-фея, – ответила она. Ей припомнилось убийство Фабиана, и она насторожилась. Подумала даже соврать. Но в итоге поняла, что при желании этот господин отыщет Книгу Змей и всё равно увидит опровержение её слов. Поэтому сказала откровенно:

– Но её яд кровь не сворачивает. Для этого вам нужна серая гадюка, гюрза. В качестве питомцев их обычно не держат, а сейчас они все в спячке. Я бы посоветовала подождать весны или поспрашивать на рынке.

Кристор склонил голову набок и поднёс чашку чая к губам. А затем спросил понимающе:

– Как я понимаю, вся ваша слава баронессе досталась, мисс? Я вижу, вы очень хорошо разбираетесь в островной фауне. Опыт долгих лет позволяет вам говорить так уверенно и спокойно. А главное – честно.

Валь подняла бровь и резонно поинтересовалась:

– Решили спросить у меня то, о чём и так знали?

– Признаться, я слукавил. Всё на этом острове восстаёт на нас. Люди, с которыми мы говорим, от мала до велика, путаются во лжи и пытаются подсунуть нам кобр под видом ужей. В этом заключается репутация Змеиного Зуба. Но вы знаете о нём многое, и в то же время с готовностью сотрудничаете.

«Ещё одна уловка, или же, наоборот, попытка установить некое доверие?»

– Я, как и Сульиры, была возмущена преступлением Беласка против клятвы, – аккуратно напомнила она. – Заветы острова гласят, что любой подобный брак, как бы ни был страшен жених, должен быть совершён, если обещан. Иначе на нас придут беды. И вот, посмотрите: беды уже здесь. Война, разруха, страх. Я ничуть не сочувствую Беласку и его трусливой дочери и желаю, чтобы граф поскорее отыскал их. Это не вернёт Змеиному Зубу свободу, но закроет наконец эту рану обмана и вероломства.

– Вы и хладнокровны, и мудры, будто кобра среди гадюк, – не без удовольствия признал Кристор. – Кроме того, вы видите грядущее, а островитяне, лишённые этого дара, не способны предсказать даже наказание, что следует за обманом. Может, в будущем вы зрите поражение графа, и оттого вы так невозмутимы и рассудительны? – поинтересовался он с хитринкой.

– Напротив, – мягко опровергла его мысль Валь. – Я увидела яркую победу. Это добавило ещё каплю к моей, как вы говорите, готовности к сотрудничеству.

Она тоже улыбнулась. Так их улыбки и создали атмосферу некоего скользкого, отвратительного партнёрства, на которое лорду Вальтеру больно было смотреть. Кристор хотел знать секреты яда гадюк, что способны сворачивать кровь. А Вальпурге ничего не оставалось, кроме как рассказать ему, что она знает. И, когда Кристор сказал ей, что уже имел дело с добычей змеиного яда, она поняла: наверное, это он на пару с Охотником убил Фабиана, чтобы обратить генерала Сульира против Беласка.


Каждый день был теперь наполнен неприятной работой: требовалось постоянно сводить концы с концами, выскребая последние крохи из погребов, а потом выискивать момент, когда можно было бы отправить Мердока или Германа лазить по скалам. Ко всему прочему добавилась работа над платьями лже-баронессы и постоянные трудности с её причёской и с собственным гримом чародейки. Наконец, нужно было залатывать дыры в каменном теле башни, израненном снарядами. И благодарить небо за то, что граф пока что не вспоминает про свой интерес к делам гадальным и тоже занимается своими захватническими рутинными делами.

Эми, приходя с рынка, постоянно приносила на хвосте (вернее, на подоле) удручающие подробности новых порядков Брендама. Она рассказывала их, когда они с Вальпургой сидели и чистили рыбу или картофель.

– Все пошлины, как говорят торговцы, переделали. Теперь торговля пойдёт с другими захваченными Эльсингами провинциями. Поэтому чужеземные купцы уже начали приезжать. А жить-то им где-то надо? Вот и установил проклятый для брендамских дворян непосильные выплаты в казну, если те желают дома сохранить. Нам пока писем не было, но всего можно ожидать. Но хуже всего – эти эльсы. Повсюду они теперь! Крикливые, наглые, никого не уважают, двери дамам не придерживают, на ноги наступают, одеваются как петухи и думают, что они тут хозяева! А они всего лишь понаехавший сброд.

Эми так возмущалась засилью чужестранцев, что Валь даже невольно – и очень тихо – похихикала.

А двумя днями позднее настала очень мрачная дата.

С самого утра валил снег, и его крупные хлопья будто поглощали отдалённый грохот пушек из глубины острова. Пальба завершилась буквально за пару часов; что бы ни штурмовали войска оккупантов, они сделали своё дело быстро. И к вечеру прибыли подводы с телами убитых. Валь даже не стала смотреть, только видела, что почти все они черноволосы. Адъютант Бормер передал штабным указание расположить их в морге, опознать при содействии семейства Моррва и оповестить их семьи. И ещё до рассвета они занялись этим вместе с прибывшим на подмогу Рудольфом и лордом Себастиеном Оль-Одо.

Под кровом Моррва никогда не было столько мертвецов разом. Морга не хватало, и тех, кто не поместился, разложили на пустующих дощатых помостах для брёвен снаружи. И накрыли, чтоб не видеть их лица.

Слуги Луазов, солдаты морской стражи, какие-то работяги вроде конюшего. Лорд Орлив, наследник дома Луаза. Его Герман и Валь почётно разместили в углу морга. Но не проронили ни единого слова. Лорда Орлива Луаза убили несколькими выстрелами в грудь, и его хотя бы не разорвало на куски снарядом. Он был благородным дворянином, благородно и умер. И глаза его закрылись, чтобы не глядеть на Вальпургу, которая показала завоевателю на Амарант.

«Неужели это сделала я? Неужели и правда мои слова о розовом камне привели его туда?» – кажется, она и сама стыдилась смотреть в его светлое спокойное лицо. Она сберегла свой дом от графа, но сделала это ценой родового гнезда Луазов – достойнейших из островитян.

Неужели Рендр ей и такое простит? Или… или нет?

Подавленная и выцветшая, будто не способная больше на какие-либо эмоции, Валь первой вышла проверить, сколько почивших с улицы ещё осталось обслужить. Она приподняла покрывало, на которое уже навалил сугроб. И с опаской всмотрелось в первого попавшегося из ожидающих. Кажется, это был их возница…

А сразу за ним – Глен.

Вальпургу сковало льдом с ног до головы. Перед глазами словно зарябил туман. Снова и снова она отворачивалась и взглядывала в его лицо. Она умоляла свои глаза разглядеть отличие этого человека от Глена, но находила лишь сходства. Даже тонкий бантик под воротом точно такой, какой он надевал на праздники.

Совсем белый, с посиневшими губами и окончательно мёртвый.

У неё затряслись колени, готовые подломиться и уронить её в утоптанное снежное месиво. Шаги Германа прозвучали тише, чем шум крови в ушах. Он подошёл и откинул покрывало целиком. Его родительский взгляд из всех нашёл Глена мгновенно. Он тоже остолбенел, но лишь на мгновение. А затем толкнул Вальпургу в плечо и рыкнул:

– Что ты теперь-то смотришь? Так и умер, не заслужив твоей спальни. Иди за носилками.

От его слов в горле Вальпурги застрял неозвученный крик. Она отшатнулась и упала на колено. Сквозь шум в голове она слышала голоса – то ли своих бывших коллег по следственному делу, то ли вернувшихся с раскопок могил солдат. Чьи-то руки коснулись её плеч, но она вдруг вскочила, и, как выпущенная с тетивы стрела, ринулась обратно домой.

В беспамятстве она думала лишь о том, что эта война должна была пройти мимо. Эпонея действительно должна была выйти замуж за своего урода, Беласк должен был последовать заветам острова.

А так она решила сыграть в гадалку и защитницу острова и убила человека.

Своего мужа!

Что он там делал? Где теперь Сепхинор?

Она прорвалась через недоумённых Эпонею и Эми и кинулась к себе в спальню. Град слёз, что катились по щекам, она даже не чувствовала. Просто осела рядом с кроватью, держась за столб балдахина и прижимаясь к нему, как когда-то к мужу.

Как всё вернуть? Как изменить решения прошлого? Он же умер, он же умер насовсем!

Почему она не любила его? Он был не всем хорош, но он был рядом! Он любил её; на худой конец, он делал это как умел!

Забытье охватило её, и она буквально утонула в своей боли. Только хлопок двери вернул её в чувство. Она заставила себя поднять глаза и встретиться взглядом с Рудольфом. Он сел рядом с нею на узорный сизый ковёр и поставил рядом бутыль с двумя стаканами.

– Выпей, подруга, иначе у тебя не выдержит сердце, – молвил он и налил ей. Она подчинилась.

Почему она не могла допустить его до себя хотя бы днём раньше! Она теперь вечно будет жалеть об этом, она будет слышать эти слова Германа в аду, и мёртвое лицо Глена будет видеться ей.

Но жар виски разлился по груди, и она сумела вернуть себя из пучины горя в маленькую, обустроенную своими руками спальню. Потом сконцентрировала свой взор на Рудольфе и ощутила укол раздражения. Даже ненависти. Он пришёл, чтобы занять место Глена?

Почувствовав злобу в её взгляде, Рудольф не стал говорить то, что хотел. Он лишь добавил ей виски и проговорил негромко:

– Выпей ещё, не обращай на меня внимания.

Она повторила. Негодование ушло, осталась лишь пустота. А после следующего глотка – одно только безразличие. И тупая, свербящая боль.

Он больше никогда не придёт.

Тогда она сломалась и разрыдалась вновь, и тогда же снова оказалась в объятиях Рудольфа.

– Я виновата перед ним, – хныкала она.

– Он виноват перед тобой куда больше, – убеждал Рудольф.

– Я так и знал! – прорычал вклинившийся в их сцену Герман.

– Иди отсюда, – огрызнулся на него баронет.

Дверь хлопнула, и Валь забормотала опять:

– Я совсем его не любила, а он меня любил…

– Это ложь.

– Он был добр со мной, а я…

– Это тоже, тоже ложь!

Она допилась до беспамятства, а он уложил её в постель. Это был конец её репутации, если б о таковой ещё шла речь, но она не испугалась этого факта настолько, насколько от себя ожидала. Она просто вспоминала тёплые объятия Глена и не могла себе простить, что была так жестока с ним.

Ей снилось, что она действительно чародейка-рендритка. Что она стоит на скалах подле острова в длинной рваной мантии и сквозь рёв штормового ливня взвывает к Великому Аспиду. И тот встаёт из пучины вод, возвышаясь до чёрных небес увитой рогами мордой, и обрушивает свой гнев на захватчика.

И на весь остров…

Всё рушится, рушится от страха перед его оскалом. И стены Брендама, и строй врага, и разумы дворян. Она призвала на Змеиный Зуб праведную ярость, и теперь поплатятся они все. И ужас того, что она натворила, вновь не даёт дышать.

Она очнулась от голоса Эми, которая что-то просила у неё, а затем вдруг ахнула и отскочила в сторону. Загремел упавший табурет. И Валь, держась за трещащую голову, зажмурилась. А затем мучительно открыла глаза и увидела её: всё те же рыжие волосы в сеточке, всё то же круглое, впечатлительное лицо.

– Госпожа, проснитесь, – взмолилась она. Свеча в её руках мучила уставший взгляд своей пляской. За окном уже спустилась вечерняя тьма, то чувствовалось даже через доски. – Там Он пришёл! И у вас ещё змея… Чуть меня не укусила…

Её лепет терзал гудящий череп. Валь приподнялась на локтях и уставилась прямо перед собой. И увидела на своей груди шоколадного цвета мордочку и быстрый чёрный язычок своей возлюбленной мулги.

– Вдовичка, – выдохнула Валь и тихонько рассмеялась. – Ты что, Эми, не узнала нашу Вдовичку?

– Её и впрямь не узнать, она раздражена, как никогда, – пробормотала служанка. Но её плечи опали после облегчённого вздоха.

Валь с обожанием сгребла Вдовичку и приложила её голову к своей щеке. И покачалась из стороны в сторону, блаженно прислушиваясь к едва слышному шороху её дыхания. Теперь они обе Вдовички.

Она не бросила её, она вернулась. Даже после того, как осталась один на один со смертельной змеёй генерала и всеми ужасами осаждённого города. Добрая, добрая, добрая змея.

Неужели она будет рядом даже тогда, когда Рендр навсегда оставит её?

– Госпожа, Он ждёт внизу, я прошу вас… – снова вклинилась Эми. – Сказать ему, что вы больны?

Будь это Кристор или сэр Лукас, или ещё хоть кто-нибудь, кроме распроклятого графа, Эми не доставала бы её. Но это был именно он, будь он неладен, и оттого у Вальпурги не было шансов отлежаться.

Вдовичка смогла защитить её и вернуться домой, значит, и она сможет защитить их дом.

Поэтому Валь сползла с кровати и посмотрела на своё лицо в зеркале. Часть грима оплыла и затёрлась, но опухшие от алкоголя черты элегантно дополняли первоначальный замысел. Рука сама потянулась к серьгам и духам, затем замерла. И оправила мятый хлопковый подол.

Чем хуже чародейка выглядит, тем больше она посвящает времени магии, не так ли?

– Пригласи его в баронский кабинет, – велела Валь. Там она в последнее время пыталась делать ему «натальную карту», раскинув на столе схему звёздного неба. Пускай полюбуется.

– Сию минуту, – покивала Эми. Но, уже выходя, обернулась и промолвила вполголоса:

– Я боюсь за лорда Моррва. Он совсем страх потерял, осыпает вас и всех на свете проклятиями, напился, с сэром Рудольфом едва не подрался, а теперь вот и на этого…

– Заприте его в погребе, заткните ему рот тряпкой, – отмахнулась Валь. Старик мог сколько угодно называть её бесчестной женщиной, но от этого пьяного дебоша никому бы не полегчало. А испортить всю конспирацию он мог вполне.

И хоть сейчас Вальпурге и самой казалось, что она готова выложить Экспиравиту всё начистоту, опасность подобного со стороны Германа дисциплинировала её. Пускай всё это будет на совести Беласка, Эпонеи, захватчика, и её, Вальпурги – но потом. А сейчас, раз уж впряглись, глупо будет развалить последнее.

Она перебралась в кабинет Глена, придерживая одной рукой чугунную голову, и села на его место, за книги и чертёж. Приходилось по крупицам восстанавливать в потухшей памяти логику расчётов и притягивание за уши некоторых трактований. Хотя, даже если следовать книге, всё в жизни и призвании Демона могло показаться на удивление радужным. От таких дифирамбов и восхвалений немудрено даже Глену вообразить себя спасителем мира.

Глен…

Погано заскрипела открывающаяся дверь, и Эми впустила внутрь гостя. Высокая, но согбенная тень его, опираясь на трость, поползла по стене. Он был одет, как и раньше, в черный сюртук, замотан в платки, только вместо треуголки его голову прикрывала менее помпезная шляпа. Её поля были слегка загнуты кверху со всех сторон, кроме передней, а та давала лишнюю тень на тошнотворные очи.

– Добрый вечер, мисс чародейка, – кивнул он и занял кресло напротив неё. Глядя в её припухшие, красноватые глаза, он должен был догадаться о причине задержки. – Я так понимаю, что разбудил вас.

– Это не стоит вашего внимания, милорд, – качнула головой Валь и вновь едва не зашипела от боли, что переливалась внутри черепа, как ртуть в градуснике. – Как только у меня налаживается контакт с астралом, я могу не отрываться от дела днями и ночами, и потому совершенно не соблюдаю режим.

– Я понимаю, – кажется, усмехнулся Экспиравит. Его не видимые под платком ноздри шумно втянули воздух, лишний раз убеждая Вальпургу в том, что он распознал запах перегара.

«Виски и магия», – подумала Валь.

– Вы польстили мне честью знать подробности вашего рождения, – заговорила она, несколько раскрасневшись. – И оттого я увлеклась, изучая вашу изумительную судьбу. Сейчас я ещё больше уверена, что должна указать вам, как идти по стезе чародея.

– Мне тоже стало воистину интересно ваше искусство, – пророкотал, как мельничный жёрнов, завоеватель. – Вы ведь знаете, что оказались правы с розовым камнем? Вам же видно, что я там отыскал?

Валь уставилась на него тупо. На самом деле, у неё не хватало фантазии. Теперь она даже предположить бы не смогла. Поэтому она отрицательно покачала головой – и будь что будет. Ей не всё должно быть открыто!

– Прямая наводка на то, где прячется или Беласк, или леди Эпонея, или оба сразу – вместе с повстанцами, – с плохо скрываемым торжеством сообщил Экспиравит. И, как и следовало ожидать, никакой конкретики. – В имении, которое мы заняли, я обнаружил уже сожжённые, но всё ещё читаемые бумаги об этом. И, признаться, я до последнего думал, что следовало пойти другим направлением в сторону завоевания, но вы меня убедили.

Валь думала, что испытает страх при намёке на близость раскрытия Эпонеи. Но по этому тону и этим выверенным сведениям она пришла к выводу, что граф мог, наоборот, пойти по ложному пути.

А это было прекрасно. Если только не выяснилось, что он и правда добыл то, что послужит причиной её казни.

Будь она более трезвой, она извелась бы от ужаса, но сейчас даже улыбнулась в ответ.

– Остров дал вам понять, что ваша связь реальна. Такой же вывод я делаю и теперь, рассматривая ваш портрет среди звёзд.

Граф облокотился о стол и уставился на чертёж, в котором по окружности располагались змеиные созвездия, а между ними протянулись цветные линии.

– Это так называемая натальная карта, – пустилась в рассказ Валь. – Из неё я выяснила, что вы (хотя мне это и так показалось ясным с первого взгляда) рождены под знаком Пеламиды. Пеламиды относятся к морским змеям, которые самые ядовитые на свете, потому что им приходится отравлять рыб, а не теплокровных; но пеламиды ещё к тому же никогда не покидают толщу воды, и у них такой окрас интересный…

Она принялась черкать пером змейку в углу бумажного листа. Чёрная спина, одна или две жёлтые полоски вдоль тела… Валь делала это так старательно, что только спустя какое-то время заметила, как граф пристально наблюдает за ней. Она выругалась на себя за несобранность мыслей и вернулась к делу:

– Пеламиды – одни из самых ярких представителей звёздных знаков. Амбициозные и отважные, они относятся к тем, кто вершат судьбы мира. И ещё хорошо плавают. Ваш асцендент, таким образом, в Кобре, – и она указала ему на точку, помеченную чуть выше солнца, в кругу знаков, – а десцендент в Анаконде.

Удовольствие умных слов она, смакуя, дополняла их разжёвыванием:

– Асцендент – это то, кем вы сами являетесь. А десцендент – то, кого к вам притягивает, то есть ваше самое органичное окружение. Асцендент в Кобре для вас означает колоссальную энергию, волю, решимость, непреклонный характер, власть и свершения. Не зря Кобра считается королевой змей. А десцендент в Анаконде привлекает к вам людей, идущих за вашим светом, столь же упрямых, но куда менее рисковых.

Глаза Экспиравита следили за тем, как она показывает соединения с созвездиями, расположенными в сегментах за пределами окружности. Хорошо, что он увлёкся и забыл спросить про свои дурацкие акции.

– А у вас какой знак? – поинтересовался он своим едва звучащим голосом.

«Вот уж не думала, что это когда-нибудь мне пригодится», – подумала Валь, припоминая разглагольствования Глена на тему их совместимости.

– Бумсланг, сэр. Маленькая змейка. Известный её представитель – хамелеоновый бумсланг. Он способен менять цвет и этим и характеризуется: изменчивый, осторожный, скрытный, он прячется и подстраивается под обстоятельства, хотя никогда не изменяет своим замыслам.

«Да, да, звучит так правдоподобно», – сердито согласилась про себя Валь, углядев ехидный прищур Экспиравита. И продолжила монотонно:

– Однако мы вернёмся к вам. Луна в Лучистой Змее означает, вы к себе строги настолько, что это может принести вам вред. То, что вы разрешаете себе посвятить время себе, познанию своих возможностей и своих характерных черт, – это верный шаг к тому, чтобы разорвать эту связь. Кроме того, вы появились на свет в четырнадцатилетний период, когда рождались люди с сильной потребностью в близости, которая очерчена в их судьбах светом девятиконечной звезды Экзос; и это доказывается брачной клятвой, принесённой ещё до вашего рождения. Ваша натальная карта так ярко описывает вас среди звёзд, что, кажется, ваше созвездие способно дать вам имя. Такое бывает, если данное родителями имя вам не принадлежит, не соответствует. Вот, смотрите, ваши диаметры сходятся на созвездиях в порядке… Кобра, которая обозначается символом «альфа», затем от неё короткая хорда к Пеламиде, она отражается через центр в Бумсланга, а Бумсланг – это просто «б»… получается… получается…

Она городила всякую чушь, но с линейкой всё выглядело так убедительно, что поверила бы и сама. И воскликнула:

– Альб! Смотрите, буква в букву с белым призраком! Ну и ну, – покачала она головой. И сделала вид, что не замечает искреннего изумления в омерзительных багряных глазах. Экспиравит чуть выпрямился, и его взор встревоженно заблестел. Кажется, вот это его уже по-настоящему впечатлило.

– Кто бы мог подумать, мисс Эйра, – негромко молвил он. – Я действительно думал об этом имени в детстве.

«Вперёд, в наступление!» – скомандовала себе Валь.

– В детстве мы по-настоящему открыты космосу, лучше доверяем интуиции и меньше закостенели в законах материального, – заговорила она убедительно. – Один из методов познания, единения с эфирным началом – это возвращение к детской силе воображения и непосредственности…

Громкий стук в дверь заставил её аж подпрыгнуть и тут же вновь схватиться за голову.

– Прочь! Мы заняты! – прошипела она.

– Мисс Эйра, это важно! Я прошу вас! Баронесса просила немедля передать! – заюлил снаружи голосок Эми.

Валь закатила глаза, а затем пробормотала Экспиравиту:

– Несносная девчонка… Простите, милорд, я буквально на минутку – выслушаю её, чтобы она не устраивала мне потом истерик.

Она поднялась, на удивление сильно пошатнулась на одной ноге, но затем сделала вид, что так и должно быть, и вышла к лестнице. Эми притянула её к себе за рукав и зашептала:

– Я вас умоляю, пожалуйста, уведите его отсюда! Прямо сейчас! Лорд Моррва грозился убить его, он вышел с заряженным револьвером, и пришлось мистеру М. выбежать и остановить его; но тот едва не выстрелил, поднялся шум, к нам стали стучать солдаты снаружи, и я насилу убедила их, что всё в порядке! Виконт хочет мести, он сходит с ума при мысли о том, что вы здесь разговариваете; мы его удержим сейчас, но это будет недолго, и лучше вам уйти… прошу… прошу!

«Стоит делам пойти хорошо, какой-нибудь пьяница обязательно решит иначе».

Валь хмуро уставилась на служанку, размышляя, как это можно сделать.

– Ладно, я что-нибудь придумаю, – пробормотала она. – Только пообещай мне, что он не выпрыгнет на гостя, когда мы будем проходить мимо.

– Мы сделаем, – покивала Эми. – Но мы с мистером М.; он не позволит лорду Моррва совершить начатое, но выдаст себя!

– Я поняла, – ответила Валь и вернулась обратно. Хорошо хоть Эпонея сидела смирно и не доставляла проблем.

Теперь ей на больную голову ещё выдумывать предлог, чтобы завершить всё поскорее. И что самое обидное – как раз тогда, когда Демон сам готов вестись на её россказни!

Она вернулась, поджав губы, но устроилась на месте Глена как ни в чём не бывало. Граф не молвил ни слова, только закурил вновь. Кабинет наполнился знакомым морозным запахом.

– Так вот, милорд, я рада предложить вам своё содействие на пути к дальнейшему самопознанию, – она вернулась к прежней теме. И выдвинула ящик бюро. Там у неё был гадальный шар, циркули, разные колоды карт, спиритическая доска, настольная книга по нумерологии… Ничто не давало идей.

Экспиравит выдохнул в сторону струю дыма и спросил тихо:

– Мисс Эйра, вы можете сказать, как вы это делаете? Как видите то, что недоступно человеческому глазу?

– О, я… не знаю, как вам сказать, – замялась было Валь, но фантазия уже разыгралась. – Как если вы видите по глазам женщины, что она несчастлива в браке и мечтает о молодом любовнике; вы можете лишь догадываться, а я к этой догадке получаю буквально в свой разум образы, имена, числа. Почти так же, как вы сказали бы, что женщине тридцать три, и у неё четверо нерадивых детей. Вы можете предположить это, а я предполагаю и одновременно знаю, что первое возникшее в моём уме предположение и есть правда. В моём искусстве просто ошибиться, но для этого мне и даны маленькие подсказки. Например, ещё не выстроив ваш квадрат Гвигора, я сразу увидела шесть единиц в вашей психоматрице и ни одной четвёрки. Четвёрки отвечают за здоровье, но тут, как вы понимаете, гадалкой быть не надо; а вот ровно шесть единиц уже сходу на человеке не написаны.

– Что означают шесть единиц?

– О, это… – Валь скосила глаза на книгу, но поняла, что не может себе позволить ей воспользоваться. Однако, как она помнила, больше пяти единиц принадлежали людям уже не столько сильным и властным, сколько тем, кому такая сила и власть уже не в радость. – Это перегруженный деспотичный характер. Не волнуйтесь, что так плохо звучит; тут ваши пеламидские амбиции просто подвергнуты жёсткой критике изнутри, ведь вы нередко сомневаетесь, стоило ли ввергать весь мир в войну из-за женщины. Но… – всё внутри неё кричало: «Естественно, ты не имел никакого на это права!», однако она должна была держать своё мнение при себе. – …при этом вы понимаете, что иначе не могли. В конце концов, через вас теперь вершится судьба отступившего от клятвы Змеиного Зуба. Давайте попробуем снова послушать, что он говорит вам. Куда направляет вас теперь?

– С удовольствием, – оживился тот. – За этим я и пришёл.

Валь извлекла колоду, перетасовала её и выразительно задала вопрос:

– Куда ты указываешь графу, о Великий Змей?

Уже наученный ею, Экспиравит вытащил одну карту рукой в кожаной перчатке. Глядя на него, Валь неожиданно почувствовала себя странно. Он стал ей доверять? Хотя… она выглядит так немолодо и так убедительно. Кто заподозрил бы столь отзывчивую пожилую женщину?

«Буду называть тебя внучком», – пошутила она мысленно и поймала взглядом эльфа в серебряных башмачках. Карта, которая означала что-то там хорошее.

– Свет, тепло, юг… юго-запад… – пробормотала она. – Не очень конкретно. Давайте я ещё раз перемешаю, и… когда должен граф явиться туда?

Жрица, увитая коброй. «Да не помню я, что это значит!»

– Сейчас! – сыграла изумление Валь. В голове лихорадочно роились идеи. Куда его можно деть? А что, если на кладбище? Там же капище Схолия!

– Я поняла! – «дошло» до неё. – Вас призывает тот, кто избрал! Бог Горя, которому посвящено святилище, что тут, в двух шагах!

Приязнь графа как-то померкла, он посмотрел волком.

– Вы сможете взять с собой солдат из штаба на случай, если это вам кажется не лучшим предприятием, – предложила ему Валь. «Ведь мне всё равно, главное, чтоб Герман не учинил здесь безумие». – Но я вам обещаю, что это будет исключительно полезная для нас обоих прогулка.

– Знать бы, зачем избрал он меня для этих променадов… – пробормотал Экспиравит, но послушно поднялся на ноги и тут же согнулся на треть, оперся о трость. – …для того ли, что хотел поделиться частью «горя»?

– Схолий – тёмная лошадка, – принялась заговаривать его Валь. Она тоже встала, прошла мимо него и открыла дверь. – Если он чего-то хочет, даже сам остров иногда не может угадать его желание.

Вместе они отправились вниз, и казалось ей, что она слышит грохот и отголоски ругани в погребе. Или это были лишь галлюцинации расшатанного разума. Экспиравит шагал так неспешно, прихрамывая, что казался ей медленнее сонного ужа. Они вышли из башни. Штабные даже не обращали на них внимание; видимо, они не знали, как выглядит их наймодатель. Но, как ни странно, вызывать их с собой граф не стал; он лишь сказал что-то штабс-капитану Нуллерду, который в ответ отдал честь и приложил руку к груди. Валь, кутаясь в шерстяную шаль, ждала его у выхода из морга.

Туда, где до этого лежали мертвецы, она даже смотреть не могла. Раскаяние, будто тупой нож, что непрерывно ворочается в сердце, истязало её. Но холодный воздух несколько освежил голову. Было морозно, однако она не пожелала надеть даже муфту – так ей было легче, будто она получала по заслугам.

Экспиравит проковылял к ней, закрыв за собой столп яркого штабного света. И взгляды их обратились в вечную тишину кладбища. Синяя ночь лазурью струилась по сугробам; тихо мигали звёзды над головами, предвещая новые январские заморозки. Они пошли вместе. Она вела его и то и дело заставляла себя сбавлять шаг. А он влачился следом, время от времени задерживаясь, чтобы сделать мучительный вздох.

– Слышали ли вы, мисс Эйра, – вкрадчиво обратился он, – в чём заключается моя «избранность» Схолием? Или, может, вы это могли почувствовать?

«Только этого не хватало», – подумала Валь хмуро. Когда они уже порядочно отдалились от штаба, она принялась тереть свои плечи и сильно корить себя за нежелание взять хоть что-то тёплое с собой. Изморозь поскрипывала под ногами, направляя ход её мыслей.

– Я думала, вам самому это открыто, милорд.

– Напротив; я могу предположить, что я из себя представляю, но не могу уяснить, зачем.

– Возможно, беседа со жрицей Трудайей вам как раз и нужна, чтобы это понять, – Валь не упускала случая свести свои выдуманные пророчества с реальностью. – Она отшельница, и в Брендаме её очень уважают.

Она говорила это, а мысли её были далеко. Где-то в этой мёрзлой земле скоро будет лежать Глен. Рядом с леди Миной Оллана Моррва, которая не прожила с ним и двух лет, но, может быть, очень его любила.

Раз так, она заслужила его больше!

Можно было бесконечно считать его алкоголиком, эгоистом или артистом, любящим драму, но он умер в бою за остров, и это делало честь его роду.

А бедный Сепхинор остался там без него. Где-то в тылу, среди беженцев. Но вера в то, что друзья из дворянства помогут ему отыскать леди Сепхинорис, позволяла Вальпурге жить дальше. Иначе бы она просто погибла, зная, что из-за неё это всё случилось.

Что он вообще делал в Амаранте, если должен был быть в Хернсьюге?..

Задумчивый перезвон колокольчиков и перестук костяшек обозначили святилище Схолия. Под козлиным черепом с двумя парами рогов горел дежурный ночной костёр, и языки пламени бросали на провалы глазниц его тени, будто он ворочал очами. Обтянутая цветастыми трофеями и амулетами низинка казалась практически уютной в морозном просторе кладбища. В палатке слышалось пыхтение и бормотание. Трудайя на месте! И на том спасибо.

– Можете поздороваться со жрицей, милорд, – монотонно предложила Валь. – Она, похоже, тоже не спит.

«И у неё будет много работы по отпеванию завтра».

Экспиравит захромал вперёд, а она неспешно последовала за ним. И они увидели жрицу на лежанке из шкур и соломы.

Она была, как и всегда, просто одета. Её испачканный подол год от года делался всё грязнее, а медвежья шкура на плечах – всё растрёпаннее. Всё лицо скрывали сплошные мелкие узоры чёрных татуировок, что формировали череп, а из волос торчали птичьи перья и стрекозиные крылья. Натруженными, но вовсе не сморщенными руками она подтягивала на себя пуховое одеяло. А горчичные глаза её не отрывались от входа.

Граф даже не успел в своей обходительной манере поздороваться, когда она заговорила надломленным голосом:

– Вот и вы наконец… А я-то вас всё жду, жду, всё прошу его не забирать меня… И вы пришли… самый отважный на свете полководец, самая искусная в мире чародейка…

Оба гостя остолбенели, и Валь успела лишь подумать, поражённая, а граф выдохнул:

– Софи?

«Как Софи? Почему Софи? Почему, она ведь давно ушла в Дол? Я что, не узнала бы Софи?!» – обомлела Валь. Она не могла вымолвить ни слова, только округлила глаза и замерла у ног жрицы; на покрывале её свернулся кольцом старый коралловый аспид. Теперь, только теперь она видела свою кормилицу за этим помрачневшим татуированным лицом. Экспиравит же отложил свою трубку и бросился к пожилой женщине, которая с материнским восторгом протянула к нему дрожащие руки.

– Я думал, ты мертва, Софи; много лет уже так думал! – зашептал граф и встал на колени рядом с лежанкой. Его перчатки переплелись с её пальцами, они глядели друг на друга, не отрывая обожающих глаз. От такого зрелища Вальпургу обуяла ревность, она быстро шагнула навстречу, чтобы тоже оказаться рядом. Изумление, возмущение на себя и на чужеземца, посмевшего встать между ней и Софи, страх раскрытия перед врагом и просто детское желание сесть на пол и разреветься захлестнули её с головой.

– И ты подойди, моя хорошая, и ты, – подозвала её Софи надломленным голосом. Валь не стала садиться, но склонилась, оказавшись плечом плечу с Демоном.

Действительно, это была она. Вот уж кто воистину перевоплотился! В этой неухоженной, нелюдимой женщине было не узнать ту энергичную, человеколюбивую гадалку и добродушную няньку. Она просто перестала ощущаться как Софи, и потому Вальпурге никогда не пришло бы в голову, что это она.

И ведь она до неё нянчила проклятого Экспиравита и могла теперь ему всё рассказать!

Недоумение сменилось леденящим ужасом. Но Софи уверенно взяла её пальцы второй рукой и продолжила говорить:

– Я и правда была мертва, милые мои, – слова клекотали в её горле. – Великий Змей воззвал ко мне, но Владыка Горя повелел вернуться. Я надела чёрное, чтобы продолжать служить людям, но это была уже не я. И лишь сейчас, перед моим последним путём, он позволил мне – именно мне – повидаться с вами. Я сделала всё, для того чтобы ты мог прийти.

– Софи, – одними губами прошептал граф и трепетно поцеловал её руку. – Почему?..

– Иногда так бывает, мой маленький демон, – утешительно сказала она ему. – Мы должны уйти ради чего-то большего. Но я не могла забыть ни тебя, ни мою верную ученицу. Я всегда была рядом с вами, хоть вы и не знали этого…

«Ученица? Почему ученица? Ты учила меня разве что косы заплетать, но… может быть, ты действительно знаешь, кого надо изобразить ради меня? Как настоящая чародейка?» – сбивчиво думала Валь.

Не раз она видела последние часы умирающих в постели людей. Долг змеиных дворян был прощаться друг с другом, присутствуя рядом с покидающим мир стариком. Она узнавала этот лихорадочный пот, это угасающее сознание. Эту пришедшую проводить в мир иной змею.

Как она могла знать?

– Софи, – жалобно выжала из себя Валь. – Зачем ты?..

– Вы всё обязательно поймёте, – пообещала жрица и вздохнула. Затем притянула к себе голову Экспиравита и что-то прошептала ему на ухо. Тот выслушал, отстранился и в смятении уставился на неё. А она жестом велела ему отвернуться и поманила к себе уже Вальпургу.

Валь встала коленями на холодную землю, в которую втопталось немало соломы. И тоже склонилась ухом к Софи.

– Не переживай, моя милая, – проскрежетала ей жрица. – Мальчик в самых надёжных руках, и ему уготована ещё долгая и славная жизнь. Скоро он вернётся к тебе, а ты… не забывай, что у тебя тоже есть родители.

Она похлопала её по плечу, отодвигая от себя. Секреты закончились, и они с графом снова склонились к ней вдвоём.

– Ну вот… вот я и увидела вас, – по-старушечьи проскрипела Софи вновь. – Не так, как хотела бы, но мне уже не дождаться. Мне пора, а вы… ты, милая, слушайся Экспиравита: он никогда не теряет своих ориентиров, никогда не предаёт себя. А ты, Демон, слушайся её тоже; она видит дальше, видит многое, и её советы ценнее, чем всё золото мира. Тяжело здесь будет, сами Боги сойдутся в битве за эту землю. Но вы справитесь. Вот и всё, вот и всё; теперь мне пора, но я хоть увидела вас.

Всё в Вальпурге восстало, она заметалась в душе, а внешне оставалась просто растерянной. Граф же скрючился над Софи, продолжая держать её руку.

– Неужели ты прогонишь? – пробормотал он. – Не дашь даже?..

– Нет, не дам, – хмыкнула та. – Наглядитесь ещё на то, как люди испускают дух, если вам ещё мало. Уходите, а мы с моим Хитрецом встретим Схолия. Вам тут быть ни к чему.

– Мы не согласны, – уже упрямее встряла Валь.

– А я вас не спрашиваю, – непреклонно ответила Софи. – Я хочу встретить Бога Горя лицом к лицу, наедине. Уходите и приходите завтра. Пускай меня похоронят, как всех. А для ритуала придётся позвать схолита из города… О чём бишь я? Уходите, иначе я обижусь на вас. Смертельно.

– Встретить тебя, чтобы тут же потерять вновь… – пробормотал Экспиравит.

Но Валь чувствовала себя куда менее подавленной в сравнении с ним. Казалось, что больше, чем сегодня, её уже ничего не пошатнёт.

– В добрый путь, – озвучила она напутствие и первой вышла обратно в морозную ночь. Только теперь она почувствовала, что пальцы заледенели, и принялась обогревать их своим дыханием.

Она специально не оглядывалась. Не хотела терять Софи. Не хотела расставаться с кормилицей, которую знала; которая не обнималась с врагом, не пыталась его побратать с нею, Вальпургой. Не носила на лице чёрные татуировки и…

Не имела отношения к убийствам с коралловым аспидом.

Как она это делала? Конечно, она пользовалась молодым аспидом из змеятника Летнего замка. А затем меняла его на своего старика, чтобы отвести подозрения. Раз уж ей было так надо поддержать интервентов и их отвратительные диверсии.

Экспиравит выполз следом не сразу, медленно. Вот уж кому было по-настоящему жаль. И злорадство поневоле раззадорило Вальпургу изнутри. Она потеряла близкого человека, пускай потеряет и он. Он тоже виноват. Она, по крайней мере, не одна держит на себе весь этот грех.

Спиной ощутив его взгляд, она мысленно съехидничала: «Будь я без грима, ты наверняка предложил бы мне, как несчастной юной леди, что-нибудь из своих одежд. Хотя, раньше мне его «предложили» бы солдаты штаба». Однако она оказалась неправа.

– Вы, кажется, совсем замёрзли, – прошелестел он у неё за плечом. – Может, вы примете мой плащ?

Обернувшись, Валь смерила его мрачным взглядом. Нет, она не испытывает к этому горбатому долговязому зверю ни капли симпатии. Или хотя бы сочувствия.

– Нет, спасибо, – сухо ответила она и указала взглядом в сторону приземистой башни. Пора было возвращаться. И она не желала говорить с графом, даже если сейчас он явно был готов побеседовать с ней. Пускай с генералами своими толкует – его есть, кому пожалеть. А она опустошена окончательно.

10. Первый день траура

Всю ночь Сепхинор бродил по портовому району. Он не замёрз только лишь потому, что кутался в бобровый полушубок, данный леди Джозией Олуаз. Полушубок был великоват, он болтался почти до самых сапог, но это помогало заворачиваться в него, если удавалось присесть.

А удавалось нечасто. Он боялся, что его заметят патрульные в чёрных мундирах. Как ему объяснила тётя Джозия, ночью в Брендаме комендантский час из-за убийств эльсов, и на улицу выходить нельзя. Но вечером того же дня, когда войска графа штурмом взяли Амарант, новая морская стража – предатели во врановых плащах – постучались и в дом Олуазов. Тётя Джозия велела Сепхинору бежать через заднее окно, а сама пошла открывать дверь.

Улицу за задним двором тоже оцепили, но Сепхинор прошмыгнул через голубятню и был таков. Будь он хоть чуть побольше, он бы не пролез в щель между крышами. Он не знал, правда, сочтут ли его тоже преступником только потому, что он является дворянином, но страх перед тёмными мундирами въелся в его душу.

Он ходил туда да сюда, то и дело забредая на задворки отеля Луазов. К леди Фине Луаз он мог бы попытаться обратиться, но боялся подставить и её. Каждый из друзей семьи теперь был в опасности. Весь город притих, прислушиваясь, не раздадутся ли где предсмертные хрипы застигнутого диверсантами наёмника. Всюду царила тихая, злая война; окна знакомых домов были погашены, и он не знал, куда деться. Страшнее всего были шорохи в ночи. Иногда над улицами будто проносилось нечто, как громадная хищная птица, и Сепхинор долго не мог понять, правда ли это, или он уже сошёл с ума от испуга.

К Олуазам его отправили сэр Фиор Малини и сэр Рудольф. Последний сам отвёл его к леди Джозии Олуаз и сэру Димти, и объяснил ему потом, что леди Моррва, несомненно, была бы счастлива вновь его видеть. Но она сейчас выполняет очень важное задание, помогая всему Брендаму, и будет слишком переживать, если ей придётся думать ещё и за него, Сепхинора.

И Сепхинор прекрасно это понял. Если он чем и мог теперь помочь – так это тем, чтобы никому не мешать. Он придумал себе другое имя и назвался Виль Крабренд. И даже пытался говорить попроще, чтобы не выглядеть так знатно.

Но вот сэр Димти ушёл поутру, и леди Олуаз стала сама не своя. А потом явились они, проклятые ищейки графа. Сепихнору не нужно было быть вундеркиндом, чтобы догадаться, что эти псы выискивают всех, кто противится захватчику. И могут когда-нибудь так же постучаться и к маме.

Так что он не будет вынуждать её волноваться ещё более того. Ах, если бы он мог тоже что-то сделать!

Вот он и плутал до самого утра. К Олуазам возвращаться было боязно, а бегать туда-сюда по проспекту Штормов – слишком заметно. К рассвету он уже задубел. А потом, когда на рынке и на набережной появились люди, наконец вылез в толпу.

Хотелось есть. И согреться. Но денег у него при себе не было ни гроша. Поэтому он сделал круг по рынку, ища знакомые лица, и в итоге ушёл на набережную.

Вдоль порта тянулся никогда не пустеющий помост с висельниками. То насильники, то мародёры, то бандиты; как их ни обзови, кажется, главное, что они натворили – это нарушили новый порядок в Брендаме. Тётя Джозия говорила, что установленные захватчиком законы возмутительны. Например, дворянам разрешено сохранить свои дома, если они заплатят половину их стоимости в казну. При этом немалая часть змеиного дворянства далеко не являлась зажиточной. Многие, как Глен, работали на предприятиях своими руками. И грабительская сумма была придумана специально для того, чтобы легально изгнать дворян из их домов, а на место их поселить отвратительных эльсов.

Сепхинор бездумно шатался, заглядывая людям в глаза и тщетно надеясь увидеть друзей или хотя бы островитян. Но теперь тененсы и эльсы буквально заполонили улицы.

Наверное, надо вернуться к Олуазам. Но лучше потом. Лучше всё же вечером.

Он устал и сел на скамейку на набережной рядом с фонтаном из двух сплетённых кобр. Вид на фонтан перекрывали болтающиеся повешенные; отсюда также была видна лавка травницы Сизы, разгромленная бандитами. Даже корабли, стоящие в гавани, – и те выглядели чуждо, блестели иноземными гербовыми цветами. Сепхинор рассматривал стяги с перекрещенными мечами, русалками и рыбами-парусниками. А затем снова и снова оглядывался на знакомую улицу.

На исходе первого часа он увидел рядом с магазином Сизы человека. Человек этот внешне ничем не отличался от остальных островитян, но Сепхинор моментально почувствовал, что тот кого-то ждёт, и распознал в нём нечто узнаваемое. Поэтому мальчик поднялся на ноги, но осёкся, когда один из морских стражей приблизился к этому господину и отогнал его на проспект. Тому осталось лишь медленно брести по направлению к порту, а Сепхинор наблюдал издалека.

Когда тот свернул за угол и перестал быть на виду у немилостивых блюстителей порядка, Сепхинор поспешил его догнать. Он настиг его как раз у ступеней Банка Змеиного Дворянства, где тот пересёкся с курящим на крыльце лордом Татлифом Финнгером.

– Не найдётся задымить? – хрипло спросил этот бродяга у банкира. Тот напряженно посмотрел на него, а затем кивнул и поманил за собой внутрь. И тут Сепхинор буквально вклинился между ними; он не знал, что сказать, но буквально кричал взглядом: «Это я!»

Человек тоже обернулся к Сепхинору, и тот узнал в нём Банди. Его пышная чёрная борода была испачкана в грязи и запекшейся крови, а раскрасневшиеся глаза выражали боль. Пальцы посинели, привычный рабочий сюртук растрепался, накинутый на плечи шерстяной плащ оказался порван так, что целой частью едва доходил ему до пояса. Сепхинор испугался было, но Банди неожиданно заулыбался с облегчением. И воскликнул:

– Опять ты увязался за мной вместо того, чтобы учить уроки, непоседа? Ну что поделать!..

Сепхинор нервно сглотнул и натянул улыбку, и тоже закивал. Морская стража не должна знать, кем они друг другу приходятся. Банди взял его за руку и заковылял вслед за лордом Финнгером, а тот был весь как на иголках.

Они прошли внутрь банка, отразились во всей своей неухоженности на мраморном полу. Теперь их шаги громовым эхом отражались от колонн и стен. Никого в банке не было, потому что не было больше змеиного дворянства. И лорд Финнгер, и Банди тягостно молчали, и Банди ещё вдобавок мучительно дышал, как больная лошадь. Сепхинор даже угадывать не стал – ясное дело, что Банди был ранен.

Его привели в кабинет к, должно быть, каким-то счетоводам. Бумаги, печати, папки, цветные счёты. Лорд Финнгер скинул их на пол, а Банди указал на стол.

– Укладывайся, сейчас придёт врач, – бросил он и обернулся к Сепхинору. – А ты, парень, пойдёшь в кафетерий.

– Я не боюсь мертвецов и больных, – ответил Сепхинор резонно. – Я больше не уйду от Банди.

– Да уж, я уже и не чаял тебя отыскать; а ведь твоя мать строго-настрого велела мне за тобой следить, – сдавленно проговорил Банди. Он скинул сюртук, расстегнул рубашку, и на его плече стала видная мокрая кровавая рана. Едва-едва её перехватывали обмотки хлопкового тряпья. Сепхинор взял его за пальцы, догадываясь, что из него будут доставать пулю. – И тут ты сам приходишь в руки, как счастливая облигация…

Лорд Финнгер, который до этого хмурился, выглядывая в коридор, вдруг подскочил и обернулся:

– Банди, Банди… Слушай, так ты и есть Бронгиль Банд? Твоё лицо уже примелькалось на субботних торгах. А ещё видел твой счёт в банке Диабазов и твои подписи на бирже. Ты в этих играх специалист, так? Так? Ответь!

– Самое время поговорить о работе по найму, – прохрипел Банди и чуть сжал своими мокрыми пальцами руку Сепхинора.

– Нет, я не шучу, – прошипел лорд Финнгер. В глубине банка хлопнула дверь и начался отдалённый перестук шагов. – Так, это он. Мне нужно от вас, мистер Банд, позарез нужно знать, будут ли расти в цене акции Ририйского Исследовательского Общества.

– Вы шутите что ль? – округлил глаза Банди. Сепхинор с осуждением уставился на банкира, но тот замахал руками и зашипел:

– Нет, мне и впрямь нужно! Для дела! Для баронессы! Это вопрос жизни и смерти! Не для выгоды! Если скажете сейчас, я ещё успею сегодня ей сообщить!

Банди уставился своим страдальческим взглядом в потолок и притих. А Сепхинор стиснул его большой палец крепче. Он не хотел мучить Банди, но раз это требуется для мамы…

– Ририйцы, ририйцы… никогда в них не вкладывался, там нужно понимать, что именно они исследуют. Если они устраивают экспедицию, чтоб откопать кости драконов, это одно дело; а если просто переводят золото, пытаясь трансмутировать его во что-нибудь, то это чистая потеря вложений. Мне нужно что-нибудь… сводки какие-нибудь, новости…

– Я принесу, а ты будь тут, – наказал лорд Финнгер Сепхинору и быстро вышел.

На смену ему явился человек, которого Сепхинор иногда видел в приёмной следственной службы. И оттого сказал ему изумлённо:

– Но вы не врач же, милорд!

– Это смотря как поглядеть, – усмехнулся явившийся лорд Себастиен Оль-Одо. Он принёс с собой небольшой саквояж, который раскрыл на стуле и принялся противно звенеть хирургическими инструментами. Даже невзирая на свою стойкость, Сепхинор нервно поджал губы и принялся переводить взгляд с лёгких штор вокруг окна на стеллажи с учётными книгами, а оттуда на разводы дубового среза, которые рябили на ножках стола.

– Когда мне сказали, что кто-то из Амаранта сумел ускользнуть от Валенсо, я сперва не поверил, – бормотал вроде и бодрый, а вроде и сам какой-то бледный долговязый Себастиен. – Он отловил всех. Лорда Маркуса Хернсьюга на месте пришил, а его племянник, Петрус, тогда передал нам весточку, что дюжина вас не сдалась и не погибла.

– Да только Петрус тоже попался, – скривился Банди. – Дошли лишь я и один из их стражей. Но он велел мне его оставить буквально у Люпинового кладбища, и, если честно, ежели его и нашли, то уже мёртвым. Из него хлестало, не переставая, не один час. Лучше б в плен сдался, тогда бы спасли.

– Значит, ты последний живой и не пленённый свидетель падения Луазов, – покачал головой Себастиен. – Почётно. Сегодня многие из нас получили известия от Моррва о том, что можем явиться на завтрашние похороны.

– Как мило со стороны эльсов так переживать о наших мертвецах, – морщась, вздохнул Банди. Но тут уже и лорд Финнгер вернулся с газетами и какими-то бумагами. И заявил ему:

– На, посмотри!

– А вы, милорд, поторопитесь организовать нам побольше кипятка, – велел банкиру Себастиен. Сепхинор следил за тем, как Себастиен подошёл и склонился над плечом Банди. Тот здоровой рукой попытался развернуть газету, и Сепхинор спешно помог ему, а затем забрал её у него и раскрыл перед его лицом. Так Банди пришлось отвернуться от своей раны, к которой склонился, даже не покривившись, Себастиен.

– Ничего не могу разобрать, – наконец пробормотал Банди. – Ладно, там есть страница, ближе к концу, где описано нынешнее положение этого Общества. Прочитай мне, как нынче оценивается их стоимость, нет ли долгов перед инвесторами… хорошо?

– Конечно! – воскликнул Сепхинор и с удовольствием уткнулся в ряды текстов и графиков. Раньше он и частенько приходил в морг к дедушке с бабушкой, и глядел, как змеи едят цыплят. Но трупы ему были безразличны, равно как и желтопёрые птенцы. А вот Банди он всё же сочувствовал – и невольно ощутил дрожь в коленях.

– Значит так, Ририйское Исследовательское Общество, – старательно стал зачитывать Сепхинор. Уж это он умел – выразительно и чётко. – Стоимость компании оценивается в двадцать семь тысяч иров на двадцать третье декабря. Задолженности на текущий момент перед инвесторами нет. Дивиденды повышены с одного процента до полутора в минувшем полугодии.

Скрипнула дверь, вернулся лорд Финнгер с плошкой и дымящимся чайником, а также полотенцем, перекинутым через плечо.

– Привлекают финансирование, значит… – пробормотал Банди. – Проверь, говорят ли эксперты в них вкладываться. Это в середине.

Сепхинор принялся листать. Себастиен положил в кипячёную воду щипцы и (о, лучше б этого было не видеть) пассатижи.

– Финансовые эксперты Астегара ничего не говорят. Союз Инвесторов Шассы утверждает, что сейчас это общество ведёт сразу три очень значимых проекта, один из которых связан с поиском лекарств из ядов, открытых в Цсолтиге…

– Парень, у тебя последний шанс отсюда уйти, – оборвал его лорд Финнгер, когда Себастиен вернулся к плечу Банди и склонился над ним уже со щипцами.

– Я останусь с Банди, – твёрдо ответил Сепхинор. Он поймал взгляд товарища и постарался смотреть веселее.

– Тогда отвлекай его как следует, – буркнул банкир и подошёл к столу с другой стороны, чтобы навалиться на Банди и прижать обе его руки к столу. – У меня кончился весь виски, будет неприятно.

– …и в связи с этим главный эксперт по делам внешних инвестиций рекомендует рассмотреть Ририйское Исследовательское Общество для пополнения портфолио…

– Неглубоко вошла, упёрлась в кость, сейчас достану, – пробормотал Себастиен, и за этим последовал сдавленный рык Банди. Сепхинор вздрогнул было сначала, но затем спешно отыскал другие исследовательские общества и принялся тараторить:

– На данный момент интерес к научным и подобным предприятиям снижен во всём мире, говорит эксперт из графства Цидер, но при этом Ририйское общество остаётся привлекательным, поскольку имеет поддержку государства и безупречную репутацию среди аналогичных учреждений…

– Ах ты ж… – взвыл Банди и дёрнулся, грохнув сапогами по столу. Но Сепхинор быстро отвёл взгляд. Протяжный стон и бормотание сменились резким выкриком:

– Найди мне цифры, парень, цифры!

Глаза Сепхинора забегали.

– «Р»… Буква «Р»… вот, акции торгуются по цене семьдесят три ира за штуку на двадцать третье число…

– Посмотри в таблицах, не в газете! – гаркнул Банди и, кажется, прикусил язык. А Сепхинор залез в остальные бумаги, дрожащими руками перебрал их и объявил:

– Семьдесят пять иров за штуку на двадцать седьмое число! Прогнозируемый рост – семьдесят восемь к десятому января!

Банди сдавленно застонал вновь, и Сепхинор заговорил громче, заглушая его:

– За всю зиму нынешнего года это один из самых уверенно и стабильно растущих показателей!

– Ну вот и всё, делов-то, – выдохнул Себастиен и выпрямился. Его длинная рассеянная тень пала на Сепхинора, тот поднял глаза и увидел, что Банди весь покраснел, покрылся потом и, кажется, молчаливо плачет.

– Легче не стало ни разу, – всхлипнул бородач, подняв глаза на своих врачевателей.

– И не станет, – хмуро ответил лорд Финнгер. – Кровь опять хлынула. Надо промыть, зажать…

– Да хоть бы действительно нашлось чего выпить, – выдохнул Банди. Сепхинор погладил его руку и напомнил:

– Определённо, в это общество стоит вкладываться?

– А, нет, – тот отвлёкся на него вновь. Глядя в его измученное багровое лицо, Сепхинор испытывал страх перед войной. Ему казалось, он никогда не смог бы быть настолько храбрым, как Банди.

Но в то же время он ощутил ещё больше ненависти к врагу.

– Почему нет? – настойчиво спросил он и сжал его разгорячённые пальцы.

– Они привлекают финансирование, потому что у них уже кончились деньги, – процедил Банди. Он жмурился, пока лорд Оль-Одо промывал дыру в его плече, и звон в его голове, казалось, можно было расслышать в комнате. – Не надо в них ничего вкладывать, лорд Финнгер. Говорю – не надо!

– Прекрасно, прекрасно, я так и передам, – бормотал в ответ банкир и носился туда-сюда с бинтами и кипятком.

Осознав, что пулю уже вытащили, Сепхинор подавил шумный вздох облегчения. Он не знал, через что пришлось пройти Банди и что происходит за пределами захваченного города, но теперь наконец чувствовал себя полезным. И в какой-никакой безопасности. Он стоял у стола, сопереживая изо всех сил, и знал теперь: они друг с другом не разлучатся, чтобы вместе бороться с мерзавцами и вместе вернуться домой.


На кладбище Моррва с самого утра началась одна большая панихида. Из города приехали разные представители дворянских семей, которые помогали копать могилы и прощались со своими родичами и друзьями. А также клали пожертвования заунывному жрецу-схолиту, которого призвали прочитать одну заупокойную на всех. Противно хныкала Эпонея в траурной вуали; она стояла над холмиком мёрзлой земли, под которым похоронили Глена, и якобы горевала. А другие аристократы якобы её утешали; хотя по большей части им просто было интересно взглянуть в глаза той, из-за которой граф начал это кровопролитие. Не было почему-то только ни Окроморов, ни Олуазов. Но у Вальпурги не осталось ни сил думать о них, ни сочувствия, чтобы им сопереживать.

Она стояла чуть поодаль, меж заледеневших кустов вереска, закутанная в шерстяную накидку и шаль, и безжизненно глядела на захоронения семьи Моррва. Всю ночь она вздрагивала от неясного страха. Ей казалось, что не солдаты ходят по крыше, а что-то громадное, тёмное, скрежещет когтями по каменной кладке. К рассвету она была так обессилена, что не чувствовала толком ничего. Уже успела покрыться снегом могила леди Далы, ещё совсем недавно живой. Вот и Глен тоже, кажется, не способный никуда деться со своей назойливостью, оказался здесь.

Они ведь даже не попрощались друг с другом, так и расставшись в ссоре. Он остался у себя в комнате, когда она уезжала в «Рогатого Ужа». Кажется, это было целую вечность назад.

Жгучее раскаяние стискивало горло. Беззвучное, ничем не похожее на траур вокруг. Даже черное нельзя надеть, ведь она больше не баронесса. А так, неприкаянная дура-чародейка. Большего она и не заслужила. И дальний верхний зуб разболелся сильнее в назидание.

Сколькие здесь знают, что это она посоветовала взять Амарант?

На рассвете, когда пришла Сиза и передала ей сведения про акции распроклятого ририйского общества, она также объяснила ей, что к обороне Амаранта пытались подготовиться. Именно поэтому Луазы попросили помощи у Хернсьюгов, где был также и Глен. Многие откликнулись и явились в качестве ополчения. Но розовую усадьбу взяли штурмом за три часа, и надежда отстоять остатки острова без помощи короля стала стремительно таять.

Эдорта встала последним бастионом перед окончательным поражением Змеиного Зуба. Впрочем, кажется, захватчик и не спешил продвигаться дальше. Эдорта всё-таки была куда меньшим городом, чем Брендам, и, если рассуждать здраво, не представляла особого интереса для стратегов. У неё даже не было выхода к морю.

Однако если б туда смог добраться Адальг вместе со своим войском…

Но сейчас всё зависело от того, сумеет ли он прорвать блокаду, которую устроила флотилия графа и его союзников. И сколькие останутся живыми свидетелями этому событию. Не война – так потрясения забирали людей. И ещё Софи.

Её последнее пристанище Валь обнаружила, когда пришла к святилищу на рассвете. Холмик свежей земли расположился ровно посередине низины, чётко вписанный в круг черепов, перьев и амулетов, натянутых на верёвки по периметру. Её могилу щедро украсил пышный венец пушистых снежноцветов и контрастных остролистов.

Этот граф даже не потрудился позвать её, Вальпургу. Что ж, ему недолго оставалось. Судя по слухам, его шансы против флотилии короля оставляли желать лучшего.

По крайней мере, об этом жарко дискутировали другие змеиные дворяне, мало смущаясь наблюдающих похороны солдат в тёмных мундирах. Ещё не отзвучали молитвы жреца, а голоса уже нарастали, галдя о соотношении сил.

Валь была не в состоянии воспринимать их разговоры. Услышала только негромкую беседу леди Нур Риванз Одо и Германа.

– Если не носить чёрное по тем, кого не стало, можно навсегда навлечь их гнев на свой род. Но мы бессильны, – с холодным осуждением говорила старуха.

– Какое ей чёрное, – сплюнул Герман. – Она только и ждала. Она и её стервятник.

– Но если б она хотя бы накинула вуаль…

«…это бы всё изменило, не иначе», – мрачно закончила за ней Валь и поняла, что пора уходить.

Никто не хотел выражать своё несогласие открыто, потому что о её делах с графом, кажется, было осведомлено большинство. Однако безумный факт того, чтобы не облачиться ради погибшего мужа в чёрное, будоражил аристократов настолько, что она ощущала напряжённые взгляды со стороны почти что каждого. Да ещё и слух про Рудольфа, несомненно, набирал обороты.

Только Сизе, теперь такой похожей на неё пожилой рендритке, кажется, всё было безразлично. Валь как раз хотела узнать у неё некоторые премудрости, когда её остановил на полпути уже знакомый ей подпоручик.

– Мисс, за вами гонец приезжал, – несколько взволнованно сообщил ей молодой человек. – Велел, как только вас увижу, доставить вас господину Валенсо. И он попросил взять книгу, которую вам передали… несколькими днями ранее. Кажется, так.

Валь растерялась. «Охотник», – подумала она в бессильной злобе. Ей понадобилось несколько минут, чтобы понять, о чём речь. – «Что ещё за книга? Неужели мне аукнулись мои слова в приёмной следственной службы, когда я поприветствовала Рудольфа?»

Иными словами, проклятый Охотник охотится на Сопротивление. И охота его успешна.

– Сейчас я её прихвачу, подождите немного, – попросила она и ещё быстрее устремилась к Сизе, что обреталась возле крыльца Девичьей башни. Жрица уже искала себе попутчиков обратно до города, и её усталый лимонный взгляд отражал пасмурное небо.

– Послушай, – взмолилась Валь полушёпотом. – Не знаешь ли ты, какая из книг может описывать… связь видов змей и созвездий? За авторством какого-нибудь змееведа? Мне это сейчас ужасно надо.

Она пыталась вспомнить, как называла автора. По-моему, она упомянула как раз-таки отца Рудольфа. Но могло ли это иметь критическое значение? Хотя, если речь шла про Охотника, смысл имела каждая деталь.

– Ну, если тебя интересует эта тема, то «Рендр Звёздный» и «Отражение материи земной», наверное, подойдёт, – монотонно протянула Сиза. Она витала в облаках, возможно, вспоминая кого-то из недавно похороненных.

«Рендр Звёздный» был у Глена!

Валь поблагодарила, ринулась в башню, взбежала вверх по ступеням и принялась копаться в стеллажах. Тонны литературы о самопознании, космосе и мистике она безжалостно скидывала на пол в поисках нужного корешка. Пока наконец не нашла нужный том: новенький, ни разу не открытый. Как, впрочем, и большинство здесь имевшихся.

Теперь настал час ехать к Охотнику.

То, что шутки кончены, стало ясно, когда подпоручик высадил её у здания следственной службы. Вместо нарядного палисадника вдоль дорожки расположились помосты с висельниками. Двоих Валь не знала, а остальными четырьмя были адъютант Рудольфа в конторе, почтальон Димти Олуаз, жених леди Фины Луаз —баронет Тристольф Окромор, а также мать семейства Ориванзов. Их измученные удушенные лица было сложно узнать.

Рядом с ними болтались «вакантные» петли.

Нога сэра Димти ещё немного вздрагивала. Или так казалось.

Валь остолбенела и остановилась у основания этого пути меж повешенных. Будто памятники Сопротивлению, они встречали её, покачиваясь. «Проходи, Вальпурга», – говорили они. – «Мы здесь потому, что ты так решила».

Все мышцы заледенели, плечи стиснуло невидимой рукой. Но нога сама сделала шаг вперёд.

Рудольфа тут ещё нет. Поэтому надо сделать всё, чтобы не было.

В приёмной был усилен дозор чёрной морской стражи. Они стерегли лорда Венкиля Одо; тот даже не поднял на Вальпургу глаз. Судя по тому, как держалась его жена на похоронах, она понятия не имела, что, вернувшись, не застанет супруга дома.

Неужели и он умрёт? Старый доблестный врач всего змеиного дворянства.

– Вас дожидаются, – бросил ей один из стражей и проводил её в начальственный кабинет.

Бледный дневной свет рассеивался сквозь занавески и обрисовывал фигуру Охотника. Тот занимал место главы следственной службы; его левая ладонь была перевязана, под глазом синел фингал, а пальцы скользили по многочисленным бумагам. Особо задерживались они на его толстом блокноте, исписанном вдоль и поперёк. Нижняя часть лица его вновь скрывалась за шейным платком, зато на сей раз он не носил капюшона, и оттого были видны короткие каштановые волосы. Теперь Валь затруднилась бы сказать, сколько ему лет; точно не меньше двадцати пяти, но наверняка не больше сорока. Неблагородная загорелая кожа ещё больше спутывала карты, ведь она чаще добавляла лет на вид. А шрамы вокруг левой глазницы явно были получены много лет назад.

Он поднял на неё свои бледные глаза цвета грозы и изогнул бровь, заменив этим приветствие. И указал взглядом на стул напротив.

Не сразу Валь поняла, что здесь присутствует и Рудольф. Он неслышно сидел на табурете возле шкафа, в котором была скрыта фальшпанель, и перебирал в руках чётки. Его сюртук был запачкан дорожной грязью, а глаза совсем потускнели. Лишь рука заученным движением двигала бусины. Похоже, он читал себе отходную.

«Ну уж нет», – подумала Валь с решительной злобой и уселась на место подозреваемой. А затем ударила книжкой по столу, так что Охотник аж отдёрнул руки. Нудящий зуб распалял.

– Добрый день, – заявила она резко. Краем глаза она заприметила отчаяние в чертах Рудольфа, но не хотела на этом фокусироваться. У неё был враг здесь, в комнате, и он решил посягнуть на последнего друга, что у неё остался среди змеиных дворян.

– Я принесла книгу, как вы хотели. И я надеюсь, что, оторвав меня от поминовения погибших солдат, вы понимаете, как это навредит и вашей душе, и вашему энергетическому полю. Это очень. Очень! Жаль, – она говорила отрывисто и дерзко, так, как от себя сама не ожидала.

Но ни одна жилка на хищном лице Валенсо не дрогнула. Он лишь ответил вежливо, и голос его был жёстким и колким, как мёрзлые листья на зимнем кладбище:

– Я человек настолько грешный, что уже и не чаю обрести покой после смерти, – и тут его речь сделалась холоднее, будто бы наполнилась скрытой ненавистью:

– Но я ищу его для своих товарищей. В городе каждую ночь умирает в среднем восемь солдат и прибывших с нашим походом людей. Причины одни и те же – змеи, пули и ножи; иными словами – ваши сограждане. Я приговариваю всех, кто имеет к этому отношение, именем графа Эльсинга. Поэтому расскажите мне, чародейка, что вы делали на встрече с сэром Рудольфом в обеденное время двадцать третьего числа, когда пришли получить от него книгу… – он покосился в блокнот, – …о связи видов и созвездий за авторством змееведа Роберта.

Он притянул том к себе и тут же указал пальцем на автора: Гиз Биссет. И отметил:

– Это не то же самое.

Страх Валь пыталась выдать за задетую гордость. И что лучше всего, подмена органично происходила не только вне её, но и внутри, пускай и постепенно.

– Выходит, у вас повсюду наушники, – ледяным от ненависти голосом проговорила она. – Что ж. Да, это книга за авторством уважаемого Г. Биссета. Потому что, когда я пришла к сэру Рудольфу и имела неосторожность произнести эти слова вслух перед вашим соглядатаем в приёмной, я имела в виду, что этот экземпляр хранился у господина Роберта Кромора, известного змееведа и в частности отца сэра Рудольфа!

– То есть, это не манускрипт и не эксклюзив, за которым имело смысл приезжать непосредственно к сэру Рудольфу, – уточнил Валенсо.

– Именно, – сухо ответила Валь.

Повисло недолгое молчание, и Охотник побудительно поднял свои брови.

– Значит, вы использовали передачу книги как формальный повод. И провели более часа в этом кабинете и, вероятно, обсуждали что-то ещё?

«Знает ли он про тайный ход?» – подумала Валь. Но теперь было никак не выяснить. Валенсо плавно вёл к тому, что они оба присутствовали на собрании.

А вот шиш!

– Вероятно, – ответила она жеманно. – Скажите, эти боевые травмы вы получили при осаде Амаранта или на сегодняшних допросах?

– Сегодня, – кивнул он невозмутимо. – Это пожилая леди, леди Ориванз. Я готов был пощадить её с оглядкой на её пол и возраст и ограничиться тюрьмой, но она проявила известное островное упрямство. Так вот, чем вы занимались с сэром Рудольфом столько времени?

– Просто говорили обо всём.

– У меня нет никаких оснований считать, что вы непричастны к делу так называемого Сопротивления, если, конечно, вы ничего не добавите, – изрёк Охотник.

Рука Рудольфа до боли стиснула чётки. Валь посмотрела на него с раскаянием. И вновь уставилась на Валенсо смиренно, сокрушенно.

– Похоже, ради жизни я должна сказать то, что сэр Рудольф мне никогда не простит, – глухо молвила она. – Прости меня.

Тот чуть склонил голову, давая понять, что принимает свою судьбу. Взгляд его погас.

– Мы с сэром Рудольфом провели этот час так, как его, чёрт подери, проводят бесчестные мужчина и женщина, когда остаются наедине под благовидным предлогом, – процедила Валь.

Рудольф округлил глаза и затаил дыхание. Охотник недоуменно отклонился к спинке кресла. Валь только теперь поняла, что она-то в гриме. Морщины и тени под глазами добавляют ей ещё лет двадцать. Эдак она годится баронету в матери.

«Катастрофа», – подумала она и попыталась скрыть жар, что принялся разливаться по щекам.

– Если вы допросили немало людей перед тем, как отправить их висеть при входе, вы знаете, что слухи про нас ходят с тех пор, как баронесса помогала сэру Рудольфу определять змей в интересах следствия, – продолжала она. – Когда-то сэр Рудольф был её женихом, но баронесса никогда не изменяла своему выбору. Однако она частенько не справлялась, и её функции на себя брала я. Мы с сэром Рудольфом уже достаточно хорошо знакомы, чтобы не заниматься юношескими придумками алиби. Эта книжка – глупая формальность, которой никого не обманешь, скорее даже весёлая традиция. Но нам и не надо, чтобы кто-то верил в этот предлог. Осуждайте сколько хотите, но раз уж выбор стоит между петлёй и абсолютным позором, я, не будучи леди, предпочту позор. Это конец для Рудольфа и для его положения, но по крайней мере конец не физический. Кроме того, его многие считали странным. И теперь вы знаете, почему.

Даже человек с большой земли не мог опуститься до такой степени, чтобы требовать более грязного и более открытого признания. Несомненно, это могло спасти Рудольфу жизнь. Но будет ли он за такую жизнь благодарен – большой вопрос. Для змеиного общества умереть было бы и то легче, чем открыто признаться в чём-то подобном. Это стало бы причиной и осуждения, и презрения, и прямым свидетельством неуважения к законам Рендра. Учение Великого Аспида жёстко запрещало отношения со вдовами, и это был тот редкий случай, когда наказывали не только женщину. Змея должна приползти и увиться вокруг убитой змеи, а не искать себе новую пару сей же час.

Конечно, дворяне знают, чем они на самом деле занимались в тот день. Но ведь они тоже уверены, что между вдовствующей баронессой и баронетом завязался роман. Хорошо, что хотя бы для эльсов шашни молодого следователя с побитой жизнью рендриткой – смех, да и только.

Но ведь Рудольф был чем-то большим, чем все эти любители полаять на приёмах и балах.

– Откровенно… – пробормотал Валенсо. Он явно стушевался, хоть и пытался не подать виду.

– Вам нужно что-нибудь ещё, чтобы вы оставили нас в покое? – с вызовом поинтересовалась Валь. – Какие вопросы вас интересуют? Может быть, то, что видел этот стол? Или этот ковёр?

– Увольте, – мотнул головой Охотник и уставился в сторону. А затем, окинув презрительным взором их обоих, бросил:

– Тогда я понял, что с вами не так, сэр Рудольф. Будь эта женщина так же благородна, как вы, вы унесли бы эту тайну с собой в могилу. Так ведь вы делаете на Змеином Зубе? Вам проще помереть, чем допустить хотя бы малейший повод для насмешек над своей персоной. Но ваша гибель была бы прискорбной, потому что я всё ещё уверен, что вы хорошо послужили бы мне, как мы и договаривались.

Рудольф был так поражён, что на его лице рисовалась лишь полнейшая растерянность. Он ответил только:

– Я всегда был честен с вами, господин Валенсо. И эта контора – моя жизнь. Если вам будет угодно, я… буду продолжать.

– Посмотрим. Теперь мне угодно, чтобы вы ушли отсюда оба. А книжку оставьте мне.

Баронет неуверенно поднялся на ноги, зачем-то держа себя за края сюртука. А Валь встала порывисто и быстро, после чего подобрала подол и заявила Охотнику через плечо:

– И передайте дражайшему господину графу, что акции Ририйского Исследовательского Общества покупать не стоит – сейчас они растут в цене, а потом возьмут и обвалятся.

В ответ Валенсо чуть покривил губы, давая понять, что он презирает игры на бирже с участием гадалок. Но это было Вальпурге безразлично: она праздновала победу. Даже возможность того, что её выдадут другие островные дворяне, которые попадут на допрос, уже не приходила ей в голову. Разум её устал жить в панике, и сегодня он хотел быть на свободе.

Один из чёрных мундиров конвоировал их до выхода, и лорд Одо мрачно проводил взглядом их безнравственный тандем.

Рудольф всегда был из тихих, неприметных членов змеиного общества. В известной мере Кроморы вызывали у самых знатных семей напряжение, поскольку по долгу службы могли знать изрядно много грязных подробностей дворянских склок. Мать Рудольфа, родом из Эдорты, никогда не блистала на приёмах и балах, а его отец слыл человеком достаточно приятным, но всё же закрытым. Сам Рудольф вроде и не был начитан, как учёный, всё равно не появлялся в своё время на мальчишечьих играх и шуточных скачках. Где-то в полумраке библиотек и отцовских кабинетов прошло его детство; и только лишь леди Сепхинорис, хорошо знакомая с его матерью, уверяла, что это один из лучших кандидатов в женихи. «Ты сейчас не понимаешь, милая, но ведь ты поймёшь», – сокрушалась она когда-то.

И вот она поняла.

Своего тогдашнего «лучшего кандидата» она чуть ли не силком провела мимо помостов с мертвецами. Засмотревшись на них, он будет лишь винить себя, как и она.

Они зашли за угол и остановились у чьего-то палисадника. Отсюда до дома Кроморов было рукой подать, на соседней улице. Но Рудольф, кажется, не хотел прошагать даже такое расстояние. Он опёрся локтем о фонарный столб и уставился куда-то в каменную кладку особняка напротив.

– Даже если мы останемся в живых ко грядущей неделе, – протянул он безучастно, – можно будет забыть о доверии наших товарищей. Подобное бесчестие вычеркнуло нас из змеиного дворянства.

– Как-то удавалось многим другим аристократам и не такое вытворять, и всё ещё оставаться на плаву, – проворчала Валь (хотя и не знала ни одного примера, но надо же было что-то сказать). Стоя рядом с ним, она по-прежнему не подходила ближе, чем на полшага. И всё же они были вместе. И не скрывались, зная, что их видно из окон, из лавок и экипажей.

– Да, но, видимо, мы напрашивались уже давно, – баронет опустил глаза в припорошенную снегом брусчатку. Валь сделала так же. После временной победы пришло исступление, а затем такое же опустошение.

Сейчас там Охотник допрашивает лорда Одо; несомненно, он спросит что-нибудь про них с Рудольфом. И если после этого разговора старый врач выживет, то даже в его глазах они точно будут омерзительны. Ну а если нет…

– С чего это вообще началось? – тихонько спросила она.

– Понятия не имею, как, но враг, по всей видимости, получил где-то часть схемы подземных путей. И, хуже того, узнал, что можно войти туда через уборную в замковой кордегардии. Там они отыскали запасы оружия и провианта, а также пятёрку прячущихся морских стражей. И трое из них, что выжили при задержании, отправились в тюрьму. Возможно, что-то рассказали тоже… но я верю, что они молчали до конца.

Сердце заледенело. Так вот что граф нашёл в Амаранте.

– А где… дядя? – практически прошептала она после того, как убедилась, что никто не может это услышать.

– Должен быть как раз где-то там, – так же тихо оборонил Рудольф. А затем зажмурился и потряс головой. Он не хотел об этом говорить на улице.

Оба замолкли. Тяжесть в груди тянула их к земле. Неизвестность, война, занесённый над ними топор палача с серыми глазами. Виселицы с товарищами и соглядатаи на каждом шагу. Уничтоженное доброе имя… А город живёт, как ни в чём не бывало. Только это уже не тот город.

– Знаешь, – обратился к ней Рудольф вполголоса. Глаза его жутко, но упрямо заблестели. – Я верю, что в этом сила Змеиного Зуба. Даже расставшись с честью в глазах товарищей, мы не изменим своего пути. Мы пойдём дальше. И позор станет нашим преимуществом. Какими бы ни были средства, и мы, и все остальные в глубине души хранят нашу правду: Змеиный Зуб – это всё. И пускай нам из глубины веков завещаны непреложные законы, на деле можно пасть сколь угодно низко, пока мы боремся за остров. Люди не должны всё понимать, но Рендр рассудит нас.

Его мудрая речь согрела Вальпургу и разгорячила её изнутри. Мысли её пели с ним в унисон; но она не могла облечь их в слова так, чтобы донести этот смысл. Она слабо улыбнулась ему в ответ и расправила плечи, молчаливо выражая согласие.

– Ну раз такое дело, может, пригласишь на чай? – хмыкнула она.

Они вошли в узкий домик с чёрным эркером, практически не скрываясь. Жилище семейства Ти-Малини наблюдало за ними своим мезонином. Какая, право слово, разница?

Помещения окутывал привычный полумрак, пронизанный пылью. Запах стоял, правда, странноватый, неприятный. Запустение и тьма от закрытых ставен внушали бы страх, но, конечно, не с Рудольфом. Он вновь проявлял галантность, помогая ей снять верхний плащ. Золотце, рыжая собачка, выбежала им навстречу и стала радостно подвывать, встречая хозяина. Рудольф нежно взял её на руки, прежде чем пошёл внутрь.

– Пока прохладно, но не волнуйся, я сейчас разожгу камин, и тут всё быстро нагреется, – пообещал он. Дыхание превращалось в пар. Валь простучала сапожками вслед за ним в гостиную и смотрела, как он закидывает поленья в пока ещё робкий огонёк.

– А где же слуги? – спросила она полушёпотом. Слова её отлетели от стен. Вроде всё было так же, как и до этого: стёкла не побили, картины не вынесли. Но всё же что-то неуловимо поменялось, будто бы дом умер.

– Разбежались.

– А твои родители?

– Мама успела уехать в Эдорту. Отец уже почил.

Валь потёрла плечи и пробормотала:

– Сочувствую, друг. Ты успел… отдать последние почести?

– Да только недавно закопал, – суховато сказал Рудольф. – На заднем дворе. Он умер уже тогда, в Долгую Ночь, и ещё неделю пролежал, прикрывая матрасом ружья. Так что, когда нас пришли шерстить, я просто сказал, что там заразнобольной, и они туда не полезли. Свою роль это сыграло, но теперь эта вонь… её никуда не деть.

Отвращение и одновременно жуть охватили Вальпургу.

– Мы бы похоронили бесплатно, глупый, – выдохнула она. – Не жить же с… телом собственного отца в одном доме!

– Да, но вы испортили бы мне конспирацию. Не хотелось бы, чтобы Валенсо узнал, какие ещё у меня есть от него тайны. Не думай об этом. Отец не обиделся, я знаю.

Огонь затрещал громко, как хворост под ногами. Искры вспыхнули и разлетелись в разные стороны, и Рудольф выпрямился. И снова посмотрел на Валь. Золотце перестала облизывать его лицо и тоже повернулась к ней своим длинным носом. В пляске алеющего пламени баронет – вернее, уже барон – снова внушал странный страх, нежелание оставаться с ним наедине.

Но Вальпурге надоело слушать свои страхи. И тем более у неё свербел зуб. Поэтому она не посторонилась, однако и не смогла заставить себя коснуться его плеча. Будто бы при самой мысли о сближении с ним все волосы вставали дыбом.

– У меня есть отличный чай, – негромко предложил Рудольф. – Выдержанный, пятилетний. А есть ещё семилетний, но там буквально полбутылки.

– Мы только вчера пили…

– И только сегодня тоже выпьем. Если я завтра умру, сегодняшнее воздержание станет моим самым ярким сожалением о жизни.

Оставалось лишь согласиться лёгким кивком головы. Валь аккуратно опустилась на край софы, поближе к теплу, и взглядом проводила баронета до лестницы в погреб. И почему он такой отважный, такой сочувствующий, такой героический, но вблизи внушает желание отодвинуться подальше? Реально ли это чувство или лишь навеяно впечатлением из детства, когда он казался таким из-за своей холодности? Теперь-то они взрослые люди.

Он вернулся и сделал то, что в последнее время делал так часто: разлил по стаканам «Старого Брендамского». Марка стала слишком известной, чтобы сохранять качество, но джентльмены вроде Рудольфа умели выбрать среди них выдержанные бордери – изготовленные на самом тёплом побережье острова, куда чаще всего заглядывало солнце.

– За жизнь? – предложила Валь с вымученной улыбкой.

– За Змеиный Зуб, – поправил Рудольф. Они оба подняли стаканы выше, сопровождая тост, и осушили их. Приятный жар задурманил разум. Это то, что требовалось. Вот только десна стала саднить сильнее, и Валь поморщилась, потёрла щёку.

– Как невовремя донимает зуб, – пожаловалась она. – Сейчас ведь и не обратишься ни к кому.

– А что у тебя с ним?

– Я сама не пойму. Вроде как болит самый задний, но он не чернеет, и…

– Покажешь?

Валь укоризненно посмотрела на него, но Рудольф ответил ей выражением полнейшей невозмутимости:

– Валь, брось. Ну к кому ты ещё теперь с этим пойдёшь? А я, как-никак, хоть чем попробую помочь.

– Ладно, – вздохнула она и позволила ему приставить к её нижним зубам маленькое косметическое зеркало. Он всмотрелся в отражение, а потом быстро вынес вердикт:

– Да это же зуб мудрости, как пить дать.

– Что ещё за зуб мудрости? – возмутилась Валь. – Мне уже не шесть лет, чтобы у меня ещё что-то росло.

– Да как же ты не знаешь; нет, зубы мудрости как раз к твоим годам и начинают появляться. Это неприятно, я согласен. Так что давай-ка я тебе принесу сребролунки. Отличная трава, отец только ею и спасался, пока терзала его болезнь, – он, так и не присев, пошёл скрипеть ступенями на второй этаж. А Валь украдкой подлила себе ещё немного коньяку.

Интересно, значит ли это, что она теперь будет «мудрее».

Рудольф вернулся с пучком серо-синей травы. Сребролунка даже в высушенном виде всегда казалась влажной, пропитанной росой. Её узорные листочки с одной стороны серебрились пухом, а с изнанки синели гладкими прожилками. Но что было самым знакомым, так это её запах. Свежий, практически мятный, он напоминал дух морозного дня.

И того курева, которым себе набивал трубку Демон.

– Пожуй той стороной, с которой болит, и не пей пока, – велел Рудольф и передал ей связку. Валь вытащила несколько мягких стебельков и послушно сделала, как он сказал. Тут же приятный холодок ослабил боль, а горьковатый сок завязал язык.

– Такую теперь уже нынче нигде не достать, наверное, – невнятно пробормотала она. – Вся в госпиталях, небось.

– Да, но, к счастью, её уже лет пять как научились выращивать в аптекарских огородах, что в пригороде. И Умбра, и Уизмары, и даже крестьяне.

Они примолкли оба. Протяжно вздохнула унявшая свой восторг маленькая колли. За окном отдалённо шумел центр старого города. Бледный свет пронизывал пыльную гостиную. Жар камина и жар алкоголя вскоре растопили их сердца. Боль прекратилась, они выпили вновь и принялись говорить. Валь сперва изливала душу, рассказывая о том, сколько ей приходится городить ерунды для графа, а главное – сколько ерунды для этого потребовалось прочесть. Потом она гневалась на высокомерие змеиного общества, затем – на саму себя за несдержанность. После распереживалась о том, как же малютка Сепхинор вдали от дома, и затем вновь вернулась к Глену. Рудольф долго слушал её всхлипы с мрачным безразличием, а затем прервал её:

– Он не заслуживает такого траура, Валь.

– Почему ты так говоришь? – хныкая в своё запястье, возмутилась она. – Ты же выше этого, Рудольф! Зачем тебе… зачем тебе… ну зачем сейчас пытаться стать лучше него?

– Я лишь хочу справедливости.

– И чем он был так плох? Тем, что он тогда сказанул в Амаранте? Я даже не знаю, что это было!

– И не узнаешь. О мёртвых или хорошо, или не нужно вспоминать вовсе. Он, да и не только он… Весь Змеиный Зуб – это совсем не то, что ты себе представляешь.

Валь перестала рыдать и с недоумением покосилась на собеседника. Тот, уже расположившийся в кресле, сумел расслабиться выпивкой. И в глазах его наконец появилось хоть что-то: это была печаль.

– Что ты хочешь сказать? – недоуменно осведомилась Валь.

Он чуть склонил голову и стал смотреть исподлобья. И мрачно растолковал:

– Понимаешь, ты, твоя семья… вы действительно будто не от мира сего. Все законы предков, все догматы чести, все принципы верности острову; вы, начиная с лорда Вальтера и заканчивая тобой и твоим сыном, храните их не на словах, а на деле. Так тихо, скрытно, будто боясь этим гордиться. Вы воистину живёте, как те люди, которых воспевают рендриты. И самое дивное ваше качество – это видеть во всех таких же, как вы сами. Во всех гнусных, вероломных, безумных в жестокости и жадных до крови и похоти графах, виконтах и баронах. Сейчас мы все объединены ненавистью к врагу, это правда. Но на деле круг высокородных змей ничем не лучше любых других титулованных богатеев с большой земли, о преступлениях которых поют заунывные песни крестьяне. Здесь будто развлекаются, распиная вдов за недостаточно чёрный цвет платья, или юнцов – за слишком короткий рукав; а на деле то, что не публично, поражает воображение. В плохом смысле. Моя семья, знающая многие подробности личной жизни аристократов не по слухам, а по записям в уголовных сборниках, уже давно не питает иллюзий. Мы стоим за Змеиный Зуб. Мы будем рады умереть, сражаясь за него. Но не за этих людей, что составляют высшее общество. В каждой семье есть свой секрет, один или сотня, и, узнай ты хотя бы десятую, ты бы никогда больше не слушала мнение старух о твоей репутации. Они лишь притягивают тебя к себе, будто боясь, что ты действительно непорочна и невинна, будто ты действительно существуешь. Для них это худший страх, ибо тогда, выходит, они не смогут оправдаться перед Рендром тем, что все так делают.

Странное чувство шевельнулось в груди Вальпурги. Барон озвучивал те сомнения, что иногда нет-нет да и приходили ей на ум. Но она не могла до конца с ними согласиться.

– В чём-то ты, может, и прав, – признала она осторожно. – Но это не может касаться абсолютно всех и каждого. Плохие люди, наверное, есть в любых династиях. Но, пока все придерживаются определённых постулатов, это по крайней мере должно… нет, это взаправду отличает нас от разнузданных людей с большой земли. Иначе Рендр давно бы оставил нас. Грешны так или иначе мы все, и я – не меньше, чем многие.

– Чем же грешна ты, душа моя? – иронично полюбопытствовал Рудольф.

– Я… – Валь крепче сжала стакан тонкими пальцами. – Я только тебе могу теперь сказать. Я не была честна с Гленом. В глубине души я всегда любила… – она задержалась, боясь увидеть надежду в его глазах. Но нет, он оставался невозмутим. – …другого мужчину. Короля.

Он вздохнул и как-то умильно улыбнулся.

– И когда я с ним виделась недавно, буквально перед Долгой Ночью, мы обнимались. И я в тот момент пришла в ужас от того, что испытываю от этого такую радость при живом-то муже, которого сама выбрала! Разве неверность может быть у настоящей леди даже в уме, даже в таком виде?

– Удивительное, удивительное создание, – проурчал Рудольф весело и выпил ещё. Валь хотела было разобидеться, но всё же в душе у неё отлегло. Хорошо, что барон не считает её бесчестной женщиной.

– Ты хочешь сказать, я имела на это право?

– Всего лишь хочу, чтобы ты знала, что ты самая непогрешимая леди в этом городе. Я могу тебе в этом поклясться в той степени уверенности, в какой только может пребывать наблюдающий за брендамской преступностью человек. За тебя, Валь.

Он поднял стакан вновь, а она неуверенно кивнула в ответ и поддержала его тоже.

Вскоре обе бутылки кончились, и Валь сперва даже испугалась, осознав, сколько они умудрились выпить. Но Рудольф не смутился ничуть, он предложил купить ещё немного в лавке.

– Право же, мне кажется, это уже неприлично, – бормотала баронесса, но брела вслед за ним, опираясь на его руку. Они вышли с крыльца, и Рудольф запер дверь за собой, а затем увлёк её к рынку.

– Неприлично перед кем? – спросил он с усмешкой.

– Перед самой собой хотя бы!

– Да брось, мы ещё можем ходить, значит, пока что всё в рамках.

Она постеснялась заходить вместе с ним к кависту и потому осталась одна возле платанов, обрамлявших рыночную площадь. Молчал выключенный на зиму фонтан посередине, молчали окна закрывшихся магазинов; но не молчали множество приезжих, которыми кишели теперь портовые районы. Их было хоть отбавляй. И единственными желтоглазыми оказались те, кого Валь меньше всего хотела видеть.

– Миледи, вы омерзительны, – заявила ей леди Нур Одо. Они ехали вместе с лордом Одо на двуколке, и их конь как раз упёрся носом в толпу. Старый врач выглядел бледным, но зато был живым. Весь страх пережитого улетучился из его лица, когда он увидел нетрезвый взгляд баронессы. И потому он добавил:

– Вы позорите нас. Сегодня вы, не скрываясь, проводите время с сэром Рудольфом, а завтра уже пируете за одним столом с эльсами, раскрыв им всё, что можно!

– Особенно декольте! – поддакнула его жена.

Валь хотела провалиться сквозь землю. Щёки загорелись, дыхание пыталось замереть. Она уставилась прямо себе под ноги, но глаза заволок туман. Семья виконта Одо была не самой влиятельной с точки зрения капитала, но всегда славилась на редкость чистой репутацией и тем более – заслугами доблестной врачебной профессии.

«Проезжайте же, проезжайте мимо», – молилась она про себя. Но их тарпан, кажется, встал специально над нею. И тоже глядел сердито.

Ей нечего было ответить, она лишь сжала подол в руках. И тут, что хуже, явился Рудольф. В руках он открыто нёс новую партию горячительного, и, естественно, направлялся прямо к ней.

– Вы поглядите на них, – не унималась леди Нур Одо. – Сэр Рудольф, вам не стыдно? Вот ваш траур? И ваш, и её?

– Мой отец, – драматично ответил Рудольф, – умер у меня на руках. И знаете, что он завещал мне? «Руди, милый мой», – сказал мне он. – «Если ты посмеешь надеть чёрное, я тебя с того света прокляну. А если не выпьешь в честь меня добрую дюжину бутылок «Старого Брендамского» в компании прекрасной вдовы войны, то прокляну вообще всех». Так что вы меня простите, миледи; боль и горе невыносимы, но Змеиный Зуб надо от воли рока защитить.

Старая леди вспыхнула, не находя слов возмущения; но супруг её, кажется, едва не рассмеялся вслух. Он задорно шлёпнул тарпана вожжами, понукая его, и тот наконец нашёл свой путь сквозь толпу. В конце концов, разве не собирался лорд Венкиль отметить своё сегодняшнее спасение примерно так же?

Рука Рудольфа легла Вальпурге на плечо, и она вздрогнула от его горячего касания. И аккуратно вывернулась. Стыд заливал её с ног до головы, и она спросила укоризненно:

– Ну зачем ты?

– Затем, что пускай не думают, что их нельзя укорить в том же самом, – проворчал несколько сконфуженный Рудольф. Однако запасы были пополнены, и они продолжили. Сперва они ещё посидели на набережной, потом замёрзли и вернулись домой к барону. Выпили ещё. Затем Валь вдруг очнулась; она заметила, что больше не кружатся былинки в лучах света. Единственным источником багряных отсветов теперь был камин.

– Рудольф! – ахнула она слишком громко, чтобы это соответствовало этикету. – Мне же нужно домой! Мои небось с ума сходят! Только кто меня теперь довезёт…

– Я?

– Нет, тебе нельзя! Тебя если старик увидит, опять придёт в бешенство! Может, если высадить меня на подъезде…

– Одну, в темноте? Даже не проси.

– Рудольф! – взмолилась Валь. Волнение заставило её даже слегка протрезветь. – Придумай что-нибудь, я же не могу… я же не могу вот так.

Но сочувственная улыбка барона нарисовала маску непреклонности на его лице.

– Хочешь, чтобы я осталась с тобой? Вдвоём? Зная, что про нас говорят? Нет, нет, ни за что! – в ужасе она вскочила, и, забыв поставить стакан, прямо вместе с ним метнулась к входной двери. Рука потянулась уже к тёплому плащу, когда нога вдруг подвернулась, и всё пошатнулось. Узоры на двери поехали вбок, паркет стремительно приближался. И, как в романтическом приключении, барон едва-едва успел подхватить нетрезвую подругу. Стакан разлетелся вдребезги. Зато она осталась невредима. После чего, поставленная вертикально, раздосадовано уставилась на своего спасителя.

– Рудольф, я признаю, что есть нечто забавное в том, чтобы играться с мнением общества, – начала выговаривать она. – Но есть честь семьи, честь родителей, честь женщины, в конце концов. Не принуждай меня к подобному, я не буду.

– Что не будешь? – укоризненно спросил Рудольф. – Разве я тебе предлагаю что-то? Спи в гостевой комнате. За семью замками. У меня и в мыслях не возникло к чему-либо тебя склонять.

– Но это же нонсенс…

– Сейчас война, и ты уже не можешь попросить первого встречного, который выглядит, как местный, отвезти тебя домой. Смирись, Валь. Прошу тебя, будь благоразумна.

Она дёрнула плечами, чтобы он вновь убрал руки, и отвела взгляд. Поджатые губы выразили одновременно и сопротивление, и согласие. Поэтому барон спокойно прошёлся обратно в гостиную, маня её за собой. И он оказался прав; теперь ей ничего не оставалось, кроме как присоединиться к его застолью вновь.

Они поддали ещё, но уже как-то удручённо, меланхолически. От выпитого стало и тошно, и захотелось спать. Сквозь марево стыдливого пьянства Рудольф вдруг сделался серьёзным. Он поймал её взгляд и проговорил тихо:

– Валь, если ты ещё меня слышишь.

– М-мда? – вяло промычала она.

– Постарайся запомнить. Если что… Если я, да и все мы, будем уничтожены за причастность к Сопротивлению, пообещай мне, что остатки нашего дела возглавишь…

Валь посмотрела на него напряженно.

– …не ты.

– Почему? – удивилась она.

– Если никого не останется, кроме тебя, – продолжал Рудольф, – поклянись, что ты не будешь пытаться отомстить за нас ценой себя. Змеиный Зуб – это всё для нас. И ты и есть Змеиный Зуб. Без тебя этот остров перестанет существовать. Кичливые дворяне, деловые тененсы, наглые эльсы, – каково бы ни было их соотношение, главное то, что есть ты. А если тебя здесь не будет, война проиграна.

Растроганная и недоумевающая одновременно, Валь качнулась чуть в сторону. Равновесие удержать было непросто. Особенно когда свет померк, и Рудольф приподнялся со своего кресла, склонившись к ней.

– А теперь забудь всё, что за этим следует, – попросил он. И тронул пальцами её подбородок, видимо, желая поднять её голову к себе. А затем Валь увидела его пёстрое лицо близко-близко, ощутила прочную хватку пальцев на своей нижней челюсти, и гнев захлестнул её. В последний момент перед поцелуем она отпрянула и скрестила руки на груди. И поглядела на барона и негодующе, и обиженно одновременно.

– Рудольф, я… я… ну я не люблю тебя, Рудольф! – заявила она. Опасность его близости напрягла все её мышцы, хотелось завернуться в большой плащ и отодвинуться к самому окну. – И не буду отвечать тебе взаимностью лишь из благодарности! И… я была лучшего мнения о тебе, я думала, ты не станешь пользоваться ситуацией!

Барон тоже оказался сконфужен. Он отстранился и уставился вбок, склонив голову. Между его бровями залегла мрачная складка.

– Не хотел тебя оскорбить, – еле слышно пробормотал он. – Я неверно истолковал.

Валь с самого начала избегала давать ему ложные надежды; в то же время она была уверена, что и не сделала этого. Что самое неприятное, ей казалось, что Рудольф тоже ни на что такое не рассчитывает. Всё пошло прахом, и атмосфера доверия и откровенности подорвалась, как брендамские укрепления во время осады. Стыд обуял обоих: стыд за этот инцидент и за то, что он стал минорным аккордом в конце этого дня.

Словом, барону оставалось лишь предоставить ей гостевую комнату. Пустую, как скорлупку от лесного ореха. Только покосившийся платяной шкаф, кровать и неопределённого цвета подушка.

– Подожди, я отыщу бельё, – пробормотал Рудольф и стал шарить по ящикам. Но Валь махнула рукой и прикорнула так. Угасающим разумом она заставила себя лечь лицом вверх, чтобы не смазывать грим. Единственное, чего ей не хватало – чтоб он вышел и захлопнул за собой дверь.

– Иди, прошу тебя, – промолвила Валь. Веки опускались сами. Но не сомкнулись до тех пор, пока она не убедилась, что он ушёл. А после этого она провалилась в сон.

11. Переезд

Наутро она в первую очередь посмотрела на себя в отражении оконного стекла, чтобы убедиться, что осталось хоть что-то от нарисованных морщин. Как и вчера, избыток алкоголя добавил то, чего могло не хватать. А вторые сутки нечёсаные волосы превращались в то, чем они частенько становились у жриц. И всё это вкупе со вчерашним вызвало у Вальпурги приступ отчаянного несогласия.

Ей было стыдно перед собой, перед семьёй, перед своим родом и перед Змеиным Зубом, а ещё перед Рудольфом. Хотя не первый день в неоднозначной роли уже потихоньку научил её тому, что себя тоже надо иногда защищать. И поэтому постыдная мысль о том, что он нарочно её напоил, чтобы оставить у себя дома, закралась в её хворый ум. Но не доверять Рудольфу было ещё хуже, чем обличить его в этом.

Она встала, держась то за голову, то за горло, и подошла к ступеньке у двери. И остановилась. Из холла доносились приглушенные голоса; они стихли практически сразу, завершились щелчком замка и громким урчанием со стороны Золотце. Повинуясь невнятным опасениям, Валь подождала минуту, но затем повернула ручку и вышла.

Барон сейчас тоже сошёл бы за почтенного любителя крепких напитков. Оделся он посвежее, но выглядел плохо. И отчаяние при осознании того неприличного, низменного создания, на которое она сейчас похожа даже в сравнении с похмельным мужчиной, Валь попыталась обратить в какое-никакое негодование.

– Доброе утро, милорд, – буркнула она. Слова колокольным звоном отдались внутри черепа. Приветственные песни колли добавляли к этому весомый вклад.

– Вы хотели сказать «добрый день», – чуть менее мрачно, но всё же весьма тускло ответил Рудольф и поманил её за собой в гостиную. – Вот, угощайтесь. Известное джентльменское средство: стакан молока с ложкой сажи. Должно помочь.

– И до чего же я опустилась.

– Я опустил вас, а вы лишь оказались слишком доверчивы.

– Извольте, для меня это не оправдание.

– Вы милосердны ко мне настолько же, насколько строги к себе. А теперь пейте, я заклинаю вас, иначе, если мы выйдем на улицу вдвоём, завянут даже снежноцветы.

Она подчинилась. Теперь все мысли её обратились к дому, а позор начал пропитывать яснеющий рассудок. Он разливался от груди и ослаблял руки, лоб делал бледнее, а щёки краснее.

– Леди Моррва, я договорился с Себастиеном, он прихватит сегодняшний паёк и подбросит вас до башни. Давайте определимся с легендой на случай, если…

– …если она ещё нужна? – вяло отмахнулась Валь. – Имеет смысл оставить всё как есть. В интересах следствия.

– Какого ещё?

– Вражеского, очевидно. Чем ниже мы падём, тем более им будет лень им будет за нами наклоняться.

Никогда бы она не подумала, что её не поразит молниеносным укусом кобры с небес за подобное признание собственного ничтожества в таком, можно сказать, шуточном тоне. Лучше вообще не думать, как сейчас глядит на неё папа. И хорошо, что не знают ни мама, ни Сепхинор.

Пока что не знают.

– Ради всех змей этого острова, я просто хочу уехать, – дрогнувшим голосом промолвила она и потянулась к плащу. Рудольф хотел поухаживать за нею и помочь ей облачиться, но она спешно накинула шерстяной покров сама и отвернулась, застёгивая его на груди. Неужели он думает, что будет лучше, если он продолжит играть роль любовника? Она только что овдовела. У неё нет стыда.

У него, похоже, его не было тоже. Но переносить это на него было бессмысленно. Если бы она не дала ему повод, не согласилась бы остаться, он не пытался бы её скомпрометировать.

Мама всегда говорила, что винить в этом мужчин бесполезно. Хотя бы потому, что всё осуждение ляжет именно на женщину. А мужчине – что с ужа вода.

«Но мне казалось, что Рудольф другой! Не такой, как все эти заносчивые кавалеры, и вовсе не такой, как Глен!» – жаловалась она сама себе, пока ожидала в прихожей. Она избегала пересекаться с ним взглядом.

– Хорошей дороги, миледи, – пожелал Рудольф и открыл ей дверь как раз тогда, когда отчётливо застучали подковы по брусчатке. Валь коротко кивнула ему в ответ и прошагала по крыльцу. Взгляд её был опущен, но её всё равно узнали. Она услышала свист и гвалт со стороны перекрёстка; краем глаза она заметила, что это какие-то торговки.

«Уже и вы об этом судачите? Спасибо леди Одо за это», – подумала она и села в двуколку к лорду Себастиену Оль-Одо, а тот натянул наверх крышу. И без единого слова взмахнул вожжами. Лишь лёгкая, блуждающая улыбка скользила по его губам.

Он тоже думает, что она бесчестная женщина.

«Великий Рендр, лучше б меня повесили», – думала она и жалась, жалась всё дальше к краю своего сиденья. Она ещё не знала, что Владыка Аспидов уже уготовил ей кару.

Когда лорд Оль-Одо высадил её у ступеней тёмной, как могилы, башни, ей не пришлось идти мимо любопытных взоров штабных караульных. Она с облегчением выдохнула. А затем приготовилась объясняться. Взялась за кисть на кольце и постучала ею, как дверным молотком. И принялась ждать.

Внутри началась возня. Глухие отзвуки голосов изнутри нарастали; ясно прозвучал вопрос Эми:

– Это вы, госпожа Эйра?

– Конечно, кто ж ещё, – проворчала она. У ног её стояла сумка, которая легко сошла бы за вместилище для хрустального шара и мудрых книг, но на деле в ней были сложены пакеты с крупой, солониной и прочим провиантом как для жителей башни, так и для пленников приморских пещер.

– Подождите… подождите… – исчезая, растворился голос горничной. Валь насторожилась и подобралась; всё прояснил утробный рык старого виконта Моррва:

– Ты, слышишь меня? Убирайся отсюда! Уходи к своему позорному сыщику!

Озноб пробежал по рукам и запястьям. Валь хлопала глазами несколько секунд, но затем оправилась и заявила:

– Возьмите себя в руки, милорд. Вы не выгоните одинокую женщину зимой на мороз! У вас нет ничего, кроме порочных слухов, о достоверности которых и говорить смеш…

– Заткнись и пшла прочь! – рявкнул Герман так ясно, будто стоял прямо вплотную к двери. – Туда, где ты сегодня ночевала! Потаскуха! Позорище!

То ли шум, то ли притягательные скандальные словечки приковали к незадачливой чародейке множество солдатских взглядов. Она ощутила это спиной. И это стиснуло её правилами её же собственного образа.

Что должна делать рендритка? Уж точно не утирать глаза платком, как леди. Она может и грубить, и долбиться в дверь лбом, и… словом, ей позволено всё. Ещё бы она умела это хоть как-то. Валь боевито повысила голос и решила взять своей уверенностью:

– Прекратите нести чушь, лорд Моррва! Немедленно впустите меня. Вы можете быть не согласны с тем, что я теперь служу графу Эльсингу, но вы не посмеете – слышите! – не посмеете так обойтись со мной! Эми, Вальпурга! Да прогоните вы прочь старого идиота, откройте мне дверь!

Она сжала кулаки, и сдержанный аристократичный гнев вновь удалось поработить, развернуть в нужное русло. Русло базарной брани.

Но с Германом это усилие оказалось напрасным.

– Ты больше не войдёшь в этот дом, профура! – дрожащим от ярости голосом прокричал Герман. – Ты не посмеешь оскорблять честь моего бедного сына! Он умер, чтобы ты жила, вероломная дрянь, и ты ещё смеешь на глазах у герцога…

– Я не потерплю такого обращения! – взвизгнула Валь и едва не напрыгнула на разделявшую их преграду. – Открывай! Немедленно открывай! Это мой дом! Иди и защити свой, обомшелый козёл, если, шатаясь на ходу, попадёшь в собственную дверь!! – она забарабанила в тёмные доски, злобно пнула коленом, задёргала ручку. – Эми, врежь ему!

– У него пистолет! – послышался писк служанки.

Валь обомлела и вся побелела от остервенения.

– Да как ты смеешь! – выдохнула она, преисполненная искренней ненависти. На мгновение она представила, что должна сейчас вернуться, неприкаянная, в Брендам; и ужас разлуки с башней пронизал её. А затем тут же перерос в бешенство. Уж кто-кто, а она заслужила быть у себя!

– Вы не имеете никакого права выгонять меня! – она вновь обрушилась на дверь. Сбивчивое дыхание мешало кричать, но она продолжала надрываться:

– Это не ваш дом! Это мой! Мой! Мой дом! Не смейте угрожать моим домочадцам! Вы тут никто! Вы позорный слизняк!

– Если ты ещё раз ломанёшься на дверные петли, я пристрелю тебя, лярва! Я не шучу! Исчезни и никогда не возвращайся, если не желаешь узнать, что делают с такими, как ты, по законам чести!

– Мисс чародейка, вам помочь? – прозвучал позади настороженный возглас подпоручика.

Иголки пробежали по лопаткам и загривку. Валь скрючилась, сжимая мятый подол, и обернулась. И проговорила, глядя исподлобья на собравшихся дозорных штаба:

– Нет, что вы… всё в рамках, друзья…

Невольно она дрогнула, и фраза вышла столь трагичной, что солдаты всё равно взялись за ружья и мечи. Внутри неё шла борьба. «Не желаете видеть меня, говорите?» – думала она злобно. – «На самом деле, это взаимно. Это очень взаимно. Мне придётся сдать и эту высоту? Но для меня вы, лорд Моррва, всё равно были бы лишь обузой. Считаете, что справитесь сами – что ж, великолепно. У вас получится не разругаться с солдатами и не испортить весь замысел Сопротивления, что скрывает здесь королеву. А если не получится – мне всё едино. Пускай Сопротивление стоит на стороне никчёмных крикливых ханжей; а когда понадобится настоящая помощь, они вернутся ко мне. К Рудольфу. Потому что никто из них не сподобился покориться, как мы с ним, и сыграть решающую роль».

В конце концов, она родилась не в башне. Впервые увидела свет и росла она не тут, в забытом цивилизацией углу острова. Она пришла в мир герцогиней из правящей семьи. В проклятую, лихую, пугающую всех честных людей Вальпургиеву ночь.

И хоть она и злилась, бесконечно злилась на Германа, так же сильно она злилась и на себя за то, что не может быть достойной уважения в собственных же глазах. Она позволила людям думать, что она нарушает с Рудольфом и брачные узы, и траур. Как леди, она не имела права пасть так низко. Но раз пала, не часть ли она семьи Моррва, чтобы так публично унижать её? Почему она должна блюсти островные законы, а молью траченный виконт может вертеть ими, как хочет?!

Нет, она сыграет свою роль лучше, чем Эпонея на сцене, и эти дрязги лишь укрепят её в замке. В её замке.

– …лорд Моррва считает, что я изменила острову, согласившись служить графу Эльсингу, – провозгласила она и расправила плечи. Но тут же подняла руки, останавливая напружинившихся штабных. – Я ему объясняла не раз и не два – слышишь, мухомор? – что граф Эльсинг есть истинный правитель Змеиного Зуба! И взял он Чешуйчатый трон по праву сильного – единственному праву, что признаёт наш грозный Бог. Я буду верна ему, ибо видела в звёздах и веках, что он явился к нам, посланный самим Схолием. И если для этого я должна пострадать, должна быть изгнана – я приму изгнание с радостью! Лишь дайте мне то, что принадлежит мне на грешной этой земле, чтобы я могла и дальше нести свою ношу. Мои карты, мои книги, мой хрустальный шар и змею мою! Рендр рассудит нас; и уничтожит, как весенний потоп, всякое растение, что не укоренилось в песке.

«…и скроет луну за облаками, и обратит всякого гада на службу мне, и направит кинжал мой, когда завоеватель повернётся ко мне спиной. И платье даст поновее. А тебе радикулит».

Патетическая, надрывная речь произвела впечатление на солдат. По крайней мере, они скажут то, что требуется, если сюда явится Охотник. Её публика притихла, а внутри раздалась возня, и Эми позвала:

– Подойдите к двери кухни, госпожа, я всё вам отдам!

Валь страдальчески улыбнулась чёрным мундирам и задрала нос, прежде чем прошествовать мимо курятника в тень чёрной башни. Она понесёт своё наказание с достоинством.

Она из тех немногих, кто ещё помнит, что речь не идёт о чести, если нужно изгнать врага.

Одна из шуганных кур выпорхнула прямо из-под её ноги так резко, что Валь невольно отскочила и едва не упала на смешанный с грязью снег. Пафос нарушился под внимательными взглядами солдат, и она насупилась, оправляя подол. Оставалось лишь спешно скрыться с их глаз.

Когда дверка кухни приоткрылась, Валь подавила остатки порыва кинуться внутрь и задать жару захватчику – теперь уже собственному свёкру. Эми, что подала ей уже, видимо, заранее собранные сумки, смотрела отчаянно и виновато.

– Мне ещё Вдовичка нужна, – сухо сказала ей Валь.

– Я её боюсь, миледи, – пролепетала служанка. – И не только её. По ночам что-то ужасное шуршит в башне, ползает по стенам. Стрекозы сейчас в спячке, так что это не могут быть они. У меня такое чувство, что я готова умереть при одной только мысли, что опять придётся встречать ночь. А вы говорите – змея…

Валь посмотрела на неё с укором и заявила:

– Эми, дорогая моя. Ты самая бесстрашная жительница этой башни. И самая моя любимая. Вдовичка это знает. Просто подойди и возьми её, она тебя не тронет, клянусь тебе… что там у меня ещё осталось, чтобы поклясться?

Та ответила ей тёмным взглядом, но скрылась внутри. А на замену ей тут же выскользнула Эпонея в подшитом под неё траурном платье баронессы.

– Валюша, – прошептала она еле слышно и сжала её руки своими прохладными пальцами. Её взгляд тяжело было удержать, он казался будто скверным, осуждающим за то, что распутство сестры разлучает их в столь опасное время.

– Уговор наш повторять, думаю, не надо, – пробормотала Валь и бросила взгляд в полумрак курятника, стойл и сеновала. Но всё было тихо. Шепотки звучали так, что их не разобрала бы и летучая мышь. – Не высовывайся. Сиди, как есть. Кто надо, тот знает.

– Нет, теперь я уверена, что приму участие в борьбе, – выдохнула Эпонея. Даже раздражение Вальпурги не охладило накал решимости в её ярком лице. – Столько людей умерло из-за меня. И твой муж. И всех их хоронили, и я смотрела в их опущенные веки и понимала, что… это всё из-за меня. Я не должна быть мебелью в твоей спальне. Ты сражаешься. Сражусь и я!

– Не неси чепухи. Одно неверное движение – и ты только всё испортишь.

– Я буду аккуратна. Моим положением и я тоже смогу многого добиться. Вместе мы победим!

– Не вздумай! – Валь стиснула её запястья нарочно так больно, чтобы быть убедительнее.

– Я знаю, что ты будешь против, но я уже всё решила, – упиралась Эпонея. – Я не останусь в стороне и поддержу тебя. Тем более, когда становится ясно, что под угрозой уже и твой дом. Пока я ничем не могу помочь, но я постараюсь, я обещаю.

Ручкой, охваченной тонким чёрным кружевом, Эпонея залезла в карман траурного платья (в них карманы всегда шились вместительными, видимо, для недельного запаса носовых платков) и извлекла оттуда сложенную пополам бумажку. Валь увидела знак казначейства, нарисованный на боку, и сломанную печать Эльсингов. И без лишних слов взяла листок у сестры.

Значит, им тоже надо платить за башню. Она даже знать не хочет, сколько. И почему. Они разве не дали солдатне все карты в руки? И так те каждый день и ночь топают по потолку.

– Граф мне сам объяснит, сколько он готов воздать за мои услуги, – пробурчала Валь.

– Ты не должна истязать себя ужасом требовать у него подобные вещи!

– Да какой ужас; он внушает больше мерзость, нежели… – Валь осеклась по привычке, заслышав шорохи, но это вернулась Эми. Она держала сонную мулгу на далеко вытянутых вперёд руках. И спешно сунула её баронессе, а та уж обмотала свою любимую ксакалу вокруг плеч.

Что ей делать, в самом деле? Скандалить тут и отговаривать Эпонею? Её раскрытие поражением для Змеиного Зуба не станет, а вот для неё, для Вальпурги, закономерно превратится в высшую меру наказания. Почему-то мысль об этом перестала быть такой пугающей. Наверное, это случилось именно сегодня, когда союзники, островное братство змей, перестали ощущаться как друзья. Хотя это не делало врага более милосердным.

Иными словами, число товарищей сокращалось, а ряды неприятеля всё пополнялись.

– Отдали – пускай проваливает! – прогремел изнутри возглас Германа. Возражать ему, спорить с Эпонеей и воодушевлять Эми стало тошно. Валь оставила продовольствие для солдат и взяла две сумки, не проверяя их содержимое. Затем смурным кивком попрощалась с сестрой и служанкой и отправилась обратно к штабным.

Ей пришлось подождать, пока освободится кто-нибудь, готовый её подбросить. На удивление она наконец испытала благодарность; в конце концов, завоеватели представлялись ей менее обходительными людьми. А тут её вознамерился довезти до города сам штабс-капитан Нуллерд. Он запряг тарпана, помог ей закинуть сумки за козырёк коляски, не струсил при виде Вдовички и учтиво подал руку, когда она садилась. Забавлял тот факт, что в сумке примостился и любимец Вальпурги, хамелеоновый бумсланг, которого Эми, вероятно, закинула туда с её остальными вещами, приняв за ожерелье.

И приятнее всего было знать, что штабс-капитан так услужлив не в той манере, в какой ведут себя заинтересованные мужчины. А скорее из уважения. Недаром же она должна выглядеть ровесницей его пышным седым усам и глубоким морщинам в углах рта. Ему незачем разглядывать её, нечего ждать от неё, как и любому другому джентльмену, и оттого ей легче. Не надо думать, что кто-то из них окажется вновь спровоцирован тем, что она не носит траур и замужнего плетения кос. Так что хотя бы в их любопытных взглядах она не будет виновата.

Тёмные кущи мокрого вереска, то там, то тут отсвечивающего белым снегом, проплывали мимо. Опустошение и безразличие глядели с ежевичного неба и видели то же самое в лице Вальпурги. Она свесила голову вбок и следила взглядом за проплывающими в дорожном месиве камешками, а в мыслях всё потухло, как последние искры в заброшенном на поле костре. И штабс-капитан ошибочно принимал это за печаль. Его руки умело правили вожжами, снежинки застревали в шерстяном покрове мундира, а в глазах слились воедино и мудрость, и намерение утешить.

– Мне жаль, что вас отвергла семья, которая так давно привечала вас, мисс, – пробасил он своей подавленной спутнице. – Я понимаю, как это непросто. Я сам оказался, можно сказать, на вражеской стороне ещё задолго до того, как на ней обнаружили себя все покоренные территории. Вы сделали это решение, которое далось вам нелегко, и поверьте мне, вы достойны высочайшего уважения. Не упираясь в стену глупости и приязни к привычным правителям, вы смогли разглядеть то, что убедило вас помогать графу. И оттого оказались мудрее практически всех остальных ваших прежних друзей. Что, несомненно, приведёт вас на путь одиночества, но… если вам это поможет, то знайте, меня тоже порицали, когда ушёл от семьи в наёмники. Но зато теперь я знаю, что по контракту мне положено не только лишь жалование и трофейная доля. У моих внуков будет дом, у моих сыновей – дело, которым они смогут заниматься. Всего этого у нас никогда бы не было, не начнись эта война. Наши господа задрали оброк, они обкрадывали нас столько, сколько хотели, и ни один из этих купленных собак, мировых судей, не помогал нам. Ни денег, ни надежды, ни даже масла на хлеб намазать; у нас в деревнях не осталось ничего, и тогда многие пошли наёмниками. Те, кто уцелеют, заживут по-настоящему. А те, кому не судьба, по крайней мере обеспечат свои семьи компенсацией. Так что можете считать, что вы не правы, что предаёте друзей; но разве могут быть господа вам друзьями? Вы женщина из народа, которая добилась их внимания благодаря своим талантам. Но одной из них вы всё равно никогда не стали бы, не начнись конфликт. Так и были бы их служанкой, которую можно выкинуть на улицу, как надоевшего дворового пса, не глядя на послужной список. Люди подле господина графа во многом на вас похожи. Он слышит голос разума и голос справедливости, он готов уравнять всех, как уравнивает Схолий. Поэтому у него вы почувствуете себя лучше, я обещаю.

Но слова эти вызвали у Вальпурги лишь эхо злобы. «Будьте прокляты и ты, и твой граф», – мысленно огрызнулась она. – «Безразличны вы мне, ваши беды и ваши надежды. У меня убили мужа, у меня потерялся сын. У меня не осталось меня».

– Спасибо, – оборонила она и сделала вид, что настолько выбита из колеи, что не может сказать ничего больше.

Ей казалось, что в ней нет больше ничего, кроме этого отголоска злобы. Сапоги встали на брусчатку перед белым портиком Летнего замка, сумки легли рядом с ними. Она не помнила, как попрощалась со штабс-капитаном Нуллердом. Помнила только, что стоит на пороге поруганного тираном дома своего детства. И крошечные, как мука, снежинки, парят перед глазами.

Странно, но вдруг колено само повелось в сторону, а пальцы подобрали подол. Один шаг в сторону, а за ним бессознательный выпад второй ногой. Изящно, легко и выверенно, как танцуют леди. Три шажочка, пол-оборота, потом второй такт и снова три шажочка и ещё пол-оборота. В груди стало теплее. В горле запершило. Быстрый вальс, медленный вальс. Она умеет их все, умеет и сама, без кавалера, умеет на глазах у толпы и в одиночестве. Снежные крошки падали на растрёпанные волосы, обжигали запястья и щёки. Такт, ещё такт, ещё такт.

Остановившись прямо возле своих сумок, Валь перехватила Вдовичку поудобнее и наконец подняла глаза. Чёрные мундиры, несомненно, видели её приступ. Но пускай смеются, сколько хотят, над старой рендриткой. Она взаправду потеряла всё, даже молодость. И дело вовсе не в гриме.

Набрав воздух в грудь, она позвала их и принялась издалека объяснять, каковы её обстоятельства новой службы графу.


– Он придёт, – дрожащим голосом промолвила Гленда Моллинз и отпрянула от забрызганного окна. Быстро задёрнула кисейную занавеску, подхватила закрытую фартуком юбку и подбежала к своей сестре, юной леди Мак Моллинз. Невольные гости «Рогатого Ужа» – Банди и Сепхинор – переминались с ноги на ногу за спиной леди Мак.

– Ах, и вы тоже тут, – спохватилась Гленда. Они двое только-только явились к ней по указанию лорда Финнгера. И рассчитывали наконец отдохнуть от пряток и перебежек, а ещё поесть. Но увы.

– Мы быстро впишемся в любую роль, только давайте согласуем, – хрипло молвил бледный Банди. Ему всё ещё было нехорошо, он постоянно прикладывался к своей фляге. Но Сепхинор не мог его за это осуждать. Ясно же было, что он делает это из-за боли, а не праздности, как отец.

– Да, давайте, – закивала Гленда и потрясла за плечо свою сестру. Обе они выглядели как островитянки, но их миловидные лица нет-нет да и напоминали о том, что они на самом деле полукровки. А мама никогда не доверяла чужакам. Всем, кроме Эми, конечно.

– Значит так. Вы, мистер, будете мужем Мак…

– Постойте, ну в самом деле, – помотал головой Банди. Он сделал шаг к кушетке и опустился на неё. Всё их собрание проходило в гримёрке для танцовщиц, и Сепхинор принципиально не глядел ни в начищенные зеркала, ни в сеточные наряды, ни в цветастые перья головных уборов. В нормальной ситуации взрослые устроили бы переполох, окажись он в таком месте, но сейчас всё было серьёзно. Даже маленькая мисс Бархотка, дочь Гленды и ровесница Сепхинора, была тут. В отличие от Хельги, Бархотку можно было бы назвать не змейкой, а разве что плюшкой. И если она не была избалована семьёй, то её пухлость объяснялась порочным происхождением, поскольку леди Гленда не была замужем. Но все знали, что она нравится одноглазому лорду Барнабасу Хернсьюгу.

Бархотка тоже молчала и хлопала ресницами, как и Сепхинор, но делала это глупее. Потому что была девчонкой.

– Любой следователь прежде, чем приходить, изучит записи о вас в Книге Островного Дворянства, – пояснил Банди. Краем глаза Сепхинор заметил, что его рука потянулась за пазуху, к фляге, но потом остановилась. – Если я назовусь вашим мужем, это будет первым же сигналом о лжи. Если только леди Мак не замужем, конечно.

– Нет-нет, – еле слышно пролепетала леди Мак и отчаянно взглянула в глаза старшей сестре. – Действительно, по книге мистер Банди может быть только папой.

– И что же он скажет? Отец в бегах с самой Долгой Ночи. Вдруг к нему будут вопросы, на которые он не сумеет ответить? Ох, проклятье, хорошо, что все ружья утром сегодня ушли по адресу…

– Я всегда могу быть слугой, – аккуратно напомнил Банди.

– Но тогда нам придётся отвечать, – глаза хрупкой леди Мак наполнились слезами. – Я умру. Я не смогу!

Гленда опустила глаза, кажется, солидарная с её криком отчаяния. Банди вздохнул и покосился на Сепхинора, а тот слабо улыбнулся в ответ. Они же женщины. Женщинам надо помогать.

– Ладно, давайте я побуду вашим папочкой, – сдался Банди. – Но вам придётся очень подробно рассказать мне всё, что может быть нужно. И позаботиться об образе для мистера Виля Крабренда.

Сепхинор усмехнулся и задрал нос. Он был готов играть в шпионские игры! Тут для этого хотя бы было не холодно.

Из зала раздались громкие голоса, и взрослые подпрыгнули, как змеями ужаленные.

– Мак, если это Они, то встреть их там, заодно проверь, не подают ли эти уроды остывший кофе, – велела леди Гленда, и младшая из сестёр Моллинзов мотыльком выпорхнула в коридор. – А ты, Бархотка, одень барона в бриджи и курточку, что у тебя были, бежевые и коричневые. И объясни ему, что он у нас помощник. Ясно?

– Угу, – кивнула пухлая леди Бархотка и спрыгнула с табурета, на котором сидела. Вместе с Сепхинором они вышли в коридор. Стали слышнее звуки игры на пианино и звон посуды. Здесь привечали всех гнусных крыс с большой земли, как родных, и поэтому Сепхинору до сих пор не верилось, что Сопротивление определило их сюда.

С другой стороны, наверное, тут раздолье для разных секретов и слежки.

Бархотка отвела Сепхинора в конец коридора, в жилые комнаты самих Моллинзов. Здесь всё было на удивление скромно: скудная отделка, небольшие напольные часы, засиженные до дыр софы и запах тряпичной затхлости.

– Ты хоть сможешь не открывать рот и не говорить лишнего? – с подозрением пропищала Бархотка, вручая Сепхинору его новый наряд заместо бобрового. Тот обомлел и, натягивая рукава, заявил:

– Я то же самое спросил бы у тебя!

– Я всегда молчу, когда надо.

– Но сейчас почему-то не молчишь! И вообще, отвернись – я должен надеть штаны.

Раскрасневшись, Сепхинор какое-то время ковырялся в своём ремне. Девочка встала лицом в угол, а он, тем временем, заглушал волнение негодованием. «Мама говорила, что внебрачные дети несчастны и обречены на тяжелую судьбу в обществе. Поэтому эта Бархотка с самого начала пытается показать, что лучше меня?»

Когда он затянул на себе ремнём здоровенные бриджи, девочка просеменила по скрипучим половицам и прижалась ухом к двери.

– По-моему, Они уже пришли, – прошипела она.

Объяснять, кто такие «они», и не требовалось. Конечно же, ищейки врага, которые пленяют и убивают всех борцов за свободу острова.

– Значит, и мы должны выйти? – спросил Сепхинор и встал рядом.

– Не знаю.

Скрип усилился:– кто-то приближался.

– Лучшее нападение – это защита, – заявил новоявленный помощник в семье Моллинзов и повернул ручку. В коридоре они увидели наёмника во врановом плаще. Он бросил на них длинную тень и смерил их своим недружелюбным взглядом.

– Вы хозяйские дети? Идите-ка сюда, – велел он. Сепхинор замешкался, зато Бархотка с готовностью прошла вперёд. И он от раздражения зашагал быстрее, пытаясь обогнать её. Он не испугался, просто продумывал варианты.

Наёмник проследил за ними до двери в служебную гостиную. Перед тем, как войти, девчонка всё равно пролезла вперёд.

– Хозяйская дочка тут я, а не ты, а ты слуга, – цыкнула она на Сепхинора. Тот уже готов был возмутиться, но вспомнил, что это роль.

Он ей потом покажет.

На вполне презентабельном по местным меркам диване расположился главный из ищеек – очень загорелый человек с глазами цвета зимнего моря и белёсыми шрамами от звериных зубов на лице. Его мундир отличался от солдатских, он больше походил на обычную стёганку. Чем-то он неуловимо напоминал сокольничего. Особенно после того, как на его перчатке Сепхинор разглядел угрожающий герб: горбатый орёл-змееяд, схвативший кобру кровожадными когтями.

Но ещё хуже – он почему-то показался отдалённым прообразом Легарна. Сепхинор даже так же представлял своего любимого героя, когда тот приходил допрашивать разных мерзавцев. Уверенный в победе, грозный, внимательный хищник.

– А, это, я так понимаю, и есть ваша дочь, – протянул этот человек. Все трое – и сёстры Моллинз, и Банди – стояли перед ним на своих двоих, как провинившиеся.

– Да, сэр, – надломленным голосом ответила леди Гленда. – Это Бархотка. А это наш помощник с кухни. Больше там никого нет, я клянусь.

Пронзительный взор дознавателя смерил их обоих. И Сепхинор, и Бархотка сохранили невозмутимость.

– Подойдите-ка ко мне, – велел человек.

– Простите, сэр, – противно заявила Бархотка. – Нас не представили, сэр. Я леди Бархотка Моллинз. У нас не принято, чтобы леди стояли, когда сидит мужчина. Вы приглашаете меня присесть?

«Ну ты и дура», – подумал Сепхинор. Но, на удивление, враг кивнул и взрослым, и ей. И подвинулся на диване, уступая ей место рядом с собой.

– Располагайтесь, леди Бархотка. Я руководитель следственной службы Эльсингов. У меня нет фамилии, поэтому можете звать меня просто Валенсо.

Бархотка важно подошла и плюхнулась рядом с ним. Восхищённый и сбитый с толку одновременно, Сепхинор единственный остался куковать стоймя у комода.

– Если у вас нет фамилии, вы, наверное, не знатного рода? – скептически поинтересовалась Бархотка. – Тогда мне ясно, почему вы так мало научены этикету. Что ж. Вы будете и меня допрашивать? Давайте.

– Я задам вам пару вопросов, только и всего. Вам обоим, – уточнил Валенсо и внимательно посмотрел на Сепхинора. Тот сглотнул и подошёл поближе, но всё равно не садился.

«Ну, я что же, боюсь больше, чем девчонка? Нет уж», – решил юный барон и выпятил грудь вперёд. И Валенсо заговорил:

– Мальчик, скажи мне, кто эти люди?

– Хозяева, – развёл руками Сепхинор.

– Их имена?

– Леди Гленда Моллинз, леди Мак Моллинз, лорд Миромо Моллинз.

– Ты давно здесь?

– С начала зимы. Я на кухне помогаю и с уборкой.

– А где твои родители?

– Нет их у меня, – Сепхинор старался не бегать глазами. – Я из приюта. Меня зовут Виль Крабренд, сэр.

– Хорошо, Виль, – будучи полным хозяином ситуации, Валенсо даже не оборачивался на напряжённых взрослых. Он напоминал сытого удава. Хотя всё ещё столь же опасного, как смертозмей. – Ты был когда-нибудь на самом верхнем этаже, в мансарде?

«Ну я же слуга. Значит, был».

– Да, – соврал он.

– Что за постоялец жил в мансарде в последнее время?

– Лорд Моллинз не дозволяет мне такое знать.

– Это был мужчина или женщина?

– Я не знаю. Я не захожу в комнаты к постояльцам.

– А в Долгую Ночь ты что делал?

– Я был с леди Бархоткой.

– Мы зажигали свечи и ели торт-пирамидку, – вклинилась Бархотка. Её противный голос оказался усладой для ушей, на мгновение оторвал цепкое внимание Валенсо от Сепхинора. – У нас, внизу. Пока мама и тётя давали указы артисткам и оркестру.

– Это так, – добавил Банди. – Я один был здесь. Дозвольте, мистер, я с глазу на глаз вам это всё объясню. Негоже донимать и детей.

– Ваш час настанет, Миромо. Последний вопрос, Виль. Два дня назад, когда один из людей справился о встрече с лордом Моллинзом, ему ответили, что тот уехал. Как долго он был в отъезде прежде, чем теперь приехал?

«Да как же мне так сказать, чтобы никого не подставить!» – ладони Сепхинора покрылись потом. Он проговорил осторожно:

– А меня тут тоже не было. Я на Долгую Ночь и потом жил в Благотворительном Доме Видиров. Нас там кормили сладостями. А потом, когда закончились все эти сражения, я сюда вернулся. И лорд Моллинз был здесь уже. Это было вчера.

Валенсо сощурился, а затем повернулся к Банди и кивнул.

– А теперь, как вы и просили, мы пообщаемся в уединении. Пересядьте со стула на кресло, это будет долгий разговор. Освободите гостиную, дамы.

Бархотка сморщила нос и спрыгнула на пол, а бледная Гленда буквально подбежала к ней и взяла её за руку, чтобы вывести вон. Леди Мак казалась совсем неживой, такой она сделалась белой. «Наверное, я такой же», – подумал Сепхинор и тоже качнулся к проёму. Но обернулся напоследок и увидел, что Банди с облегчением улыбается.

Улыбается?

Дверь закрылась, и Сепхинор остолбенел. Он понял бы, если бы улыбка была вежливой, но Банди показался будто бы… радушным по отношению к врагу?

– А ты не такой дурак, как я думала, – шепнула Бархотка ему в ухо. И толкнула его плечом, так что Сепхинор оторвался от мрачных подозрений и напыжился, всем своим видом давая понять, что для него это было легче лёгкого.


В бергфриде, доминирующей башне Летнего замка, завершался очередной военный совет. Щели бойниц уже почернели, выгорела не одна свеча. Здесь можно было безопасно говорить о чём угодно, и поэтому колонизаторы пользовались этим, затевая свои многочасовые встречи.

На нижних этажах бергфрида расположились запасы оружия и дополнительные казармы, на верхних – осадные орудия и дозорные. Эта башня должна была послужить основным щитом Летнего замка во время осады, но, благодаря таланту генерала от артиллерии, Фредерика Гринна, она была выведена из игры в первый же час штурма Брендама. Теперь же её восстановили и починили, и в умелых руках под защитой оружейных расчётов бергфрид стал настоящей цитаделью.

Зал с невысоким потолком, множеством стульев и одним-единственным столом, по которому раскинулась тактическая карта, вмещал в себя первых лиц Колониальной Компании Эльсингов. Они дошли до таких титулов, что впору было компанию переделывать в королевство, как шутил Валенсо. И в их руках была реальная власть. Экспиравит доверял им, всем до единого, и обыкновенно позволял им действовать по своему усмотрению. Впрочем, это не мешало ему брать всё в свои руки тогда, когда он находил это нужным.

Укутанный седой бородой генерал-фельдмаршал Юлиан Тефо не снимал своей рыцарской брони и с сомнением глядел на карту. Поджарый Фредерик Гринн, по левую руку от него, пересчитывал глазами артиллерийские расчёты, что остались в Брендаме и не перебрались на морскую войну. Генерал-адмирал Людовик Рисс отсутствовал по причине того, что не желал покидать поле действий. А канцлер Клод Небруни откровенно скучал. Он начал как финансовый помощник графа Эльсинга, потом открыл целый департамент, который занялся казначейством.

Ну и конечно, как и всегда, здесь были они трое. Кристор, старик с вечно сощуренным глазом, игнорировал происходящее и листал невесть откуда добытую Книгу Змей. Валенсо, действительный тайный советник и по совместительству теневой страж порядка, сидел, скрестив руки на груди, и хмуро глядел в расстановку сил. А сэр Лукас, по своему обыкновению, беззаботно и воинственно посматривал на генералов. Он был готов воевать здесь и сейчас, хотя они с ним только что вернулись с моря.

После этого вояжа на фрегаты от сырости опять разболелась и спина, и голова, и правое колено.

Экспиравит закряхтел, и, промолвив:

– С вашего позволения, господа, – съехал по спинке своего резного кресла и закинул ноги на край стола. Потом поймал взгляд Кристора и положил их прямо, не скрещивая. Кристор, конечно, не был в штате именно врачом, он больше походил на учёного-биолога, но его пытливый разум был одним из немногих, кто не считал избранника Схолия ошибкой природы. Скорее – её очередным причудливым проявлением. И он с энтузиазмом пытался помочь этому чуду жить менее болезненно.

– Значит, мы не идём на Эдорту, как бы я ни настаивал, – подвёл черту басовитый генерал-фельдмаршал. Экспиравит бесконечно уважал его боевой опыт и мудрость, но сейчас ему просто недоставало информации. Там, где две флотилии сейчас сталкивались снова и снова, были необходимы все оружейные силы Эльсингов.

– Захватить Эдорту нам далеко не так нужно, как разбить их основные морские силы. А, уничтожив их, мы получим весь остров целиком как приятный – и, можно сказать, бесполезный – бонус, – вполголоса подтвердил граф. На глаза принялась съезжать остроконечная шляпа, которую он сегодня нацепил. И он попытался натянуть её на голову посильнее, чтобы не завалилась и вся конструкция из платков на лице.

Шляп у него было столько, сколько бывает у редкой модницы, и сегодня он определённо выбрал не ту.

– Пускай солдаты отдохнут, – с энтузиазмом закивал сэр Лукас. Его шевелюра пылала огнём в свете множества свеч. – И ты тоже, Юлиан.

– Меня беспокоит то, что мы не владеем этим Богом забытым куском суши целиком, – признался фельдмаршал.

– Меньше проблем, – пожал плечами Валенсо. Его раздражение к местным жителям уже не просто угадывалось. Оно буквально читалось на лице всякий раз, когда об этом заходила речь. – Ты не представляешь, как я утомлюсь наводить порядок сразу в двух серпентариях.

– Хех, – только и хмыкнул Кристор. Экспиравит попытался сфокусировать на нём взгляд, но закутанный в плащ старик расплывался. Усталость подкралась невовремя. Поэтому он вытащил свой излюбленный камень из кармана: гладкий белый валун в форме, чем-то напоминающей треугольный силуэт призрака. А на голове этого призрака природа нарисовала две чёрных точки – глаза.

Карманный альб. Можно было бы считать это талисманом, но на деле граф чаще просто занимал им руки. Сейчас он стал подкидывать его перед собой и сосредотачивать на нём угасающую зоркость.

– Который час? – прошелестел он.

– Полночь за порогом, – генерал Фредерик Гринн проверил время по своим модным карманным часам. Отблеск света в их золоте больно резанул по глазам, и Экспиравит на какое-то время зажмурился, слушая гул крови в ушах.

– Да уж, пора на боковую, – признал фельдмаршал Юлиан и выпрямился, перестал опираться о стол. – Завтра после обеда я приду уточнить финансирование личного состава. Это больше по деньгам, к тебе, Клод.

Ответом ему был почтительный, но широкий зевок.

– Тогда до завтра, друзья, – напутствовал их Экспиравит. По обыкновению он уходил последним, чтобы никто не видел, как он корчится, когда слезает со своего места и тащится до покоев лорда. И те, кто хотели поговорить с ним тет-а-тет, задерживались, зная, что он останется один и терпеливо выслушает каждого до конца.

На сей раз их осталось двое. Пространство освободилось. В полумраке под низким потолком тускло замерцали несколько оплывших свечей. Отсветы медленно задвигались по ружьям и алебардам, расставленным в оружейной стойке.

Кристор наконец закрыл свою книгу и поднял глаза на графа. Валенсо, ожидая своей очереди, тоже закинул ноги на стол. Правда, он сделал это неаккуратно, и оттого все фигуры союзной и враждебной флотилии съехали, превратившись в беспорядочную кучу где-то в районе Цсолтиги.

– Я хотел перед советом сказать или во время него, но перед всеми стало как-то неудобно, – немного смущённо начал Кристор. Экспиравит из уважения перестал подбрасывать свой белый камушек и внимательно посмотрел на старика, давая понять, что слушает. – Пока вы были на море, к нам местная чародейка приходила. Ну эта, твоя. Выгнали её из дома за то, что она стала тебе помогать. Она была так несчастна и так плакала, что я решил воздать ей за верность и поселил её в чародейской башне. Ну в которую ход со второго этажа. Она же как раз для придворного мага, верно?

Валенсо раньше, чем Экспиравит, понял, о чём речь. И только когда смысл дошёл и до самого графа, тот с удивлением поднял надбровные дуги. Но не успел ничего сказать; он заметил, что тайный советник буквально закипает. Чтобы предотвратить взрыв негодования, он предостерегающе обронил его имя:

– Валенсо.

– Нет, я скажу, – скрипя зубами, заявил сыщик. – Кристор. То есть, ты без нашего ведома поселил местную ведьму прямо по соседству с Экспиром, и это, вроде как, смешно?

– Я не говорил, что смешно… – начал было оправдываться учёный. Экспиравит попытался прошептать громче:

– Валенсо!..

Но это было бесполезно.

– Пустая твоя черепушка! – взорвался тот. – Я схожу с ума, каждый день вылавливая проклятых агентов врага на улицах, в подвалах, допрашивая пуганых баб и крестьян, а ты просто берёшь одну из них и закидываешь к нам в тыл!?

– Я имел основания полагать, что она искренна! И, кроме того, Экспир сам сказал, что она не заодно с ними!

– Ему-то откуда знать! – гаркнул Валенсо. Но Экспиравит развёл руками, призывая обоих помолчать. И промолвил:

– Валенсо, не будь параноиком.

– Мне? Не быть? Если б я им не был, ты бы тут и дня не продержался, мой рогатый друг. Здесь каждый камень нас ненавидит. Этот остров просто обезумел от желания нас растерзать. Здесь нельзя верить ни-ко-му!

– А мы и не будем верить, – увещевал его Экспиравит. – Мы будем просто принимать к сведению. А в случае чего я как-нибудь справлюсь со старой предсказательницей.

– У неё должны быть змеи, яды, на худой конец – холодное оружие. Из этой башни ей достаточно спуститься два пролёта, пройти твою гостиную, и вуаля – ты у неё в руках! И ты просто не можешь себе представить, что это значит. На Змеином Зубе это значит, что тебе конец нынешней же ночью. Прости, Экспир, но я к тебе пришлю тиральских головорезов, чтобы они тебя сторожили. Можешь считать это заботой, но лично я просто не намерен проиграть им из-за излишней наивности Кристора.

Старик притих, опасливо косясь на Валенсо. А тот весь раскраснелся от своей пламенной речи.

– С гостиной делай что хочешь, но в спальню я никого не пущу, – сухо напомнил Экспиравит. – Ищи врагов вне замка. А здесь я верю всем вам. Ну и за почтенной дамой вполне в состоянии присмотреть. Или ты всерьёз полагаешь, что кто-то смертный может представлять для меня опасность?

– Почтенная дама… тоже мне, почтенная дама… – гудел Валенсо. – Да ты бы знал, с кем она там…

– Так, ну это всё, что я хотел сказать, в общем-то, – прокашлялся Кристор и поднялся на ноги. Затем не без труда сгрёб в обе руки здоровенную книгу и кивнул им обоим. – Спокойной ночи. И не выходите на улицу: потеплело, и летучих змей в темноте больше, чем звёзд на небе.

Он демонстративно закряхтел и ушёл, неплотно прикрыв за собой. Экспиравит не придал бы этому никакого значения, зная, как строго стерегут бергфрид. Но Валенсо, покривившись, вскочил на ноги, дошёл до проёма и захлопнул дверь. Потом вернулся и сел обратно на свой скрипучий стул. И снова скрестил руки.

– Экспир, скажи мне откровенно: ты же не собираешься взаправду верить колдунье, – почти что утвердительно спросил он.

– Не собираюсь и не верю, – успокоил его Экспиравит и вновь достал камушек-альб. – Но при правильной постановке вопроса от неё можно услышать очень толковые ответы.

– И это тот самый повод, по которому я тут задержался, – продолжил Валенсо. – Лукас мне сказал, что, по твоим словам, Амарант ты выбрал потому, что она тебе на него намекнула. Я хочу знать, правда ли это.

Экспиравит поморщился и закатил глаза. Он не хотел это обсуждать. Бывшему охотнику на лис было не понять, что иногда такие сомнительные решения имеют смысл. В основном, когда к ним подталкивает интуиция.

– Я всего лишь использовал то, что она мне открыла, когда стало ясно, что все направления для нас равны, – тактично пояснил он. – Кроме того, я имею основания полагаться на её дар.

Он не хотел пояснять про Софи, поэтому прозвучал столь лаконично.

– И тебе не приходит в голову, что таким образом Сопротивление может быть осведомлено о наших действиях?

– Приходит. Но именно благодаря этому решению мы получили доступ к подземным путям, отчего ты первый же и пришёл в восторг. Я не собираюсь всегда следовать её предсказаниям и намерен поиграть с ней, чтобы понять, кому она на самом деле служит. В то же время, если я говорю, что могу воспользоваться её словами и не подвергнуть нас опасности, значит, я могу.

Валенсо задумчиво примолк и какое-то время сидел, ничего не говоря. Отсветы последних свеч блестели в его пепельных глазах. Потом он продолжил в другом тоне, доверительном, дружеском:

– Слушай, я никогда тебя не спрашивал прямо, но теперь… Ты ведь не вчера родился, не ищешь любви в браке и всё про себя, как и про неё, знаешь. Так зачем она тебе?

Экспиравит склонил голову к плечу и замер, оскалившись, когда хрустнула шея. Но затем потёр её рукой и сумел вернуться в прямое положение. И ответил, снисходительный к своим ближайшим друзьям:

– Мою жизнь сопровождают несколько предсказаний от дорогого мне человека, и они сбываются одно за одним. Осталась лишь малая их часть, чтобы обрести могущество своей крови. Это не значит, что я ополоумел от идеи жениться на леди Эпонее, но я уверен, что оно должно случиться.

Взгляд Валенсо сделался более неприветливым.

– Значит, ты не скажешь мне ничего про – назовём её религиозной – часть своих воззрений?

– Ты про «избранность» Схолием? – покосился на него Экспиравит.

– Да. И про проповеди.

– Проповеди?

Валенсо вытащил из-за пазухи сложенную пополам бумажку и протянул ему. Он специально привстал, чтобы графу не пришлось тянуться.

– Мне пришлось вскрыть конверт, в котором тебе была послана эта записка. Он был вздутый, и я поставил бы на то, что в нём может быть что-нибудь ядовитое. Но нет, только этот листок и эти несколько слов.

Экспиравит развернул послание и увидел большими буквами надпись «Вновь настал час восславить Бога нашего».

О, он узнал бы этот почерк из тысячи.

Рука чуть сжала листок, а затем выпустила его. Мысли преисполнились мрачного торжества. Давно они не виделись с фанатиком из его родных краёв, но теперь это значило лишь одно: кровавая жажда охватит Брендам и подчинит его, трепетом и боязнью наполнив сердца людей.

– Это Освальд, схолитский жрец из Юммира, – медленно и удовлетворённо проговорил Экспиравит. – Будь он вампиром, он был бы лучшим, а так он просто худший из людей.

– Чем он так плох?

– Тем, что он очень убедителен. Настолько убедителен, что он может заставлять людей делать безумные вещи и одновременно верить в правое дело.

– Что-нибудь классическое, в духе сжигания ведьм? – съехидничал Валенсо.

– Нет, – ответил Экспиравит многозначительно. – Ты правда не понимаешь, о чём я говорю?

– О Юммире. О городе, в котором ты рос, и о той эпидемии десятилетней давности, и обо всех этих секретах, что объединяю