Че Гевара (fb2)

- Че Гевара (и.с. Жизнь замечательных людей-1618) 4.8 Мб, 843с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Николай Николаевич Платошкин

Настройки текста:




Основана в 1890 году Ф. Павленковым и продолжена в 1933 году М. Горьким



ВЫПУСК 1818 (1618)



Знак информационной 16 + продукции

© Платошкин Н. Н., 2017

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2017

ПРЕДИСЛОВИЕ

Об этом человеке, наверное, не стоит писать предисловия, потому что в его жизни никогда не будет эпилога.

Эрнесто Че Гевара прожил на этом свете всего 39 лет, но когда пули терзали его истощенное, но несломленное тело в боливийских горах 9 октября 1967 года, его настоящая жизнь только начиналась.

Он посвятил себя людям, а именно в этом залог бессмертия любого человека. Он намного опередил свое время и поэтому при жизни многие не понимали его, другим он казался странным, даже слегка надменным. Так бывает, когда человек завтрашнего дня оказывается заброшенным неведомыми, но прекрасными силами на нашу планету с названием Сегодня.

Он был скромен, застенчив и невероятно самокритичен. От него трудно было дождаться похвалы, и прежде всего в свой собственный адрес.

Он вел дневники, так как не всегда решался доверить окружающим свои сокровенные мысли. И не потому, что считал себя выше — просто иногда эти самые мысли пугали или тревожили его самого.

Он всегда читал, даже тогда, когда смерть стучалась в двери. Ибо людям, в отличие от животного мира, свойственна жажда познания.

Он считал звание Человек высшим на Земле и все его помыслы были направлены на то, чтобы дать этому Человеку достойную его великой миссии жизнь.

Он ошибался, но всегда старался исправлять ошибки не словом, а делом.

Он никого и никогда не оставлял равнодушным — все, кто встретился ему на жизненном пути, уже не могли его забыть.

Автор хотел бы, чтобы каждый, кто встретится с Эрнесто Че Геварой на страницах этой книги, не забывал о нем. Он этого заслуживает, сегодня и завтра. Всегда.

Глава первая МУЖАНИЕ РЕВОЛЮЦИОНЕРА (1928–1953)

Аргентина, край утренних зорь!
Ты любовно объятья раскрыла
Всем, кто жаждет свободы и жизни.
Рубен Дарио
Эрнесто Гевара родился в аргентинском городе Росарио 14 июня 1928 года, хотя, скорее всего, эта дата не является верной.

Аргентинцы всегда считали себя особой частью Латинской Америки, а многие из них вообще были склонны видеть в своей стране латиноамериканскую Европу. Индейцы на крайнем юге Западного полушария были истреблены в многочисленных и крайне жестоких войнах, и белые поселенцы (не только из Испании, но и из Италии и прочих европейских стран) чувствовали себя на завоеванной территории как у себя дома. Практически никаких метисов — только чистая «белая» кровь.

Самомнение аргентинцев и их некоторую гордую обособленность от остальной «отсталой» Латинской Америки усиливало и то, что аргентинцы освободили себя от Испании сами, без помощи Симона Боливара, которого в других странах величали Освободителем с большой буквы. В Аргентине был свой собственный освободитель — Хосе де Сан-Мартин, которого, правда, соотечественники лишили власти и отправили в позорную эмиграцию в Европу[1].

Аргентина на момент рождения будущего команданте Че была самой богатой страной Западного полушария после США. Правда, никакого золота испанцы там не нашли. Аргентина поднялась на говядине и пшенице, которые и стали настоящими Эльдорадо этих мест. Если на Кубе правила «сахарная аристократия», то в Аргентине властвовали «коровьи бароны». Аргентинские гаучо были в мире ничуть не менее популярными, чем их сородичи американские ковбои — герои вестернов. Хвалились аргентинцы и тем, что у них был лучший футбол в мире (о Бразилии как о футбольной нации в 1920—1930-е годы никто в мире и не слыхивал). Если, конечно, не считать маленького упорного Уругвая, который тогда имел наглость соперничать с Аргентиной не только на футбольном поле, но и на мировом мясном рынке. Как раз в 1930 году на первом чемпионате мира по футболу Уругвай дебютировал в качестве чемпиона и отодвинул Аргентину на второе место.

Наконец, прямо перед Первой мировой войной весь мир начал завоевывать главный аргентинский бренд — чувственное и невероятно эротичное по тем временам танго[2]. В Россию танго проникло из Парижа и поначалу было запрещено полицией как непристойное. В СССР его не запрещали, но до войны особо не рекомендовали как продукт растленной и загнивающей буржуазной культуры.

Таким образом, аргентинцы гордились своей страной и поглядывали на латиноамериканских соседей свысока. Эту национальную гордость вынужденно учитывали и США, поэтому американская морская пехота не могла, как в Никарагуа или на Гаити, менять в Буэнос-Айресе неугодные правительства.

Семья Че Гевары[3] принадлежала к сливкам аргентинской аристократии, причем как по отцовской, так и по материнской линиям. По отцу Че был аргентинцем в двенадцатом поколении (абсолютная редкость для страны с молодой историей), по матери — в восьмом.

Прадед отца Патрисио Хулиан Линч-и-Роо считался самым богатым человеком в Южной Америке. По отцовской линии отец будущего команданте Эрнесто Гевара Линч был Геварой, по материнской его род вел свою историю от иммигранта из Ирландии Патрика Линча.

В лице Патрика Линча (родился в 1715 году) породнились два могущественных клана Западной Ирландии — Линчи и Блейки, которые доминировали в местности Галвэй с XIII до середины XIX века. Линчи стали покидать Ирландию после жестокого карательного похода в эту страну Оливера Кромвеля в XVII веке. Патрик участвовал в борьбе Ирландии против англичан и был вынужден бежать в 40-х годах XVIII века в Испанию, — злейшего и вечного врага Англии, охотно принимавшего католических ирландцев. Из Испании (точнее, из Страны Басков) превратившийся в Патрисио Патрик перебрался в вице-королевство Ла-Плата (так при испанцах именовалась Аргентина). Там он стал рехидором (королевским чиновником) и капитаном местного ополчения. В 1749 году Патрик женился на знатной и богатой аристократке Розе де Галейн-и-де ла Камара. Своему старшему сыну Хусто Пастору Линчу (родился в 1755 году) Патрик смог передать обширные земельные угодья, и тот, как и отец, совмещал бизнес с королевской службой (он был таможенником, капитаном ополчения и рехидором одновременно).

Когда Ла-Плата восстала против Испании в мае 1810 года, революционное правительство сохранило за Хусто все его должности. Его сын Патрисио Хулиан Хосе Линч-и-Роо (родился в 1789 году) взял в жены в 1813 году одну из самых знатных невест Аргентины — Марию Исабель де Савалету-и-Риглос, происходившую из рода знаменитого конкистадора Доминго Мартинеса де Ирады[4]. Патрисио Хулиан преуспел в бизнесе, став одним из самых богатых людей Южной Америки. Он получил корсарский патент и на фрегате «Героиня» гонялся за испанскими кораблями в 20-х годах XIX века. Именно этот 34-пушечный фрегат первым водрузил аргентинский флаг на Мальвинских (Фолклендских) островах 6 ноября 1820 года.

Его отпрыск (дед отца Че Гевары по материнской линии) Франсиско Линч объехал почти всю Южную Америку в поисках работы — от Магелланова пролива до Эквадора. Видимо, от него и попали к будущему команданте гены странствий. В Перу он подхватил холеру, в Эквадоре — оспу и, в конце концов, осел в чилийском порту Вальпараисо. Правда, как выяснилось, опять ненадолго.

Дед Че по отцу Хуан Антонио Гевара вынужден был в 1840 году с братом Хосе бежать в Чили из Аргентины, опасаясь преследований со стороны всевластного диктатора страны Хуана Мануэля Ортис де Росаса (правил в 1829–1852 годах). Росас заложил многие традиции аргентинской политической жизни, особенно подозрительность к иностранцам, ненависть к земельной олигархии и национализм, превратившийся со временем в антиимпериализм. Именно люди диктатора убили в 1840 году полковника и землевладельца Франсиско Линча-и-Арандию, и его сын Франсиско-младший был вынужден бежать в Чили.

Там же и по тем же причинам оказались два брата из баскского рода Гевара — Хуан Антонио и Хосе Габриэль. Росас отобрал у рода Гевара обширные земли, превратив аристократов в нищих. В Вальпараисо Хуан Антонио Гевара встретился со своим соседом по поместью Франсиско Линчем, у которого диктатор Росас также конфисковал все земельные угодья. И Гевара, и Линчи владели землями в провинции Мендоса на чилийской границе, где оппозиционное движение против диктатуры Росаса было особенно сильным.

Вальпараисо был центром либеральной аргентинской эмиграции, и в его тавернах постоянно плелись нити заговора против казавшегося вечным Росаса.

В 1848 году братья Гевара и Франсиско Линч прослышали о начавшейся в Калифорнии золотой лихорадке, и зимой того же года они уже приплыли в Сан-Франциско в поисках несметных богатств. В то время в Калифорнию приехало много чилийцев, трагическую судьбу которых отразил знаменитый чилийский поэт, лауреат Нобелевской премии Пабло Неруда в драматической кантате «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты»[5].

Братья Гевара сразу ринулись на поиски золота, но все их участки оказались пустыми. Таким образом, неудачи в коммерческих предприятиях, видимо, с тех пор попали в гены рода, и от них всю жизнь страдал отец Че. Франсиско Линч оказался хитрее и обосновался в Сан-Франциско, где женился на вдове-чилийке и открыл прибыльный салун «Прелести Калифорнии». Когда братья Гевара несолоно хлебавши вернулись в столицу Калифорнии, Линч дал им работу в своем салуне. Оттуда они попали в управляющие к богатейшему скотоводу Гильермо де Кастро. В то время ему принадлежал даже Великий каньон[6]. Жена магната была внучкой вице-короля Новой Испании (будущей Мексики)[7]. Так что деньги шли рука об руку со знатностью. Дед отца Че Гевары Хуан Антонио познакомился с дочкой дона Гильермо Консепсьон, и все это вылилось в свадьбу. Хуан Антонио, заметим, щеголял своей появившейся на холодных приисках бородой и неизменной трубкой. Через много лет борода и трубка станут неизменными атрибутами Че.

Таким образом, дед будущего команданте по отцовской линии — Роберто — родился в США и был американским гражданином.

В 1852 году пришли радостные вести с родины — диктатор Росас был наконец-то свергнут[8], и братья Гевара сразу же заторопились домой. Новое правительство немедленно возвратило им родовые земли в провинции Мендоса. Франсиско Линч, которому жена родила 17 детей, еще на четверть века застрял в Калифорнии. Но и он в 70-е годы XIX века вернулся в Мендосу и стал жить-поживать по соседству со своими друзьями Гевара. Друзья-соседи сосватали своих детей -26-летнего Роберто Гевару и 27-летнюю Анну Линч (тоже, кстати, родившуюся в США). Супруги нажили 11 детей, шестым из которых был отец Че Гевары Эрнесто Гевара Линч (родился 11 февраля 1900 года).

Роберто Гевара был по образованию землемером и дослужился до видного чиновничьего поста — начальника Государственной комиссии по делимитации границ Аргентины с Чили, Боливией, Парагваем и Уругваем. Как все из рода Гевара, Роберто постоянно путешествовал — ведь к этому обязывал и сам характер его работы.

Эту непоседливость унаследовал и Эрнесто Гевара Линч — отец Че. Он поступил на архитектурный факультет Университета Буэнос-Айреса — лучшего учебного заведения Аргентины. С младых ногтей Эрнесто Гевару Линча привлекали разного рода коммерческие предприятия — и ни в одном из них он так толком и не преуспел. К этому времени его род уже подрастерял былые земельные угодья, и отпрыску почтенных «коровьих баронов» приходилось самому пробивать себе дорогу в жизни.

Как и его великий сын, Эрнесто Гевара был юношей с большим чувством собственного достоинства, привыкшим отстаивать свою точку зрения. Как-то раз он дал пощечину своему соученику будущему известному писателю Хорхе Луису Борхесу за то, что тот пожаловался учителю: «Сеньор, этот мальчик мешает мне заниматься».

Университет Эрнесто Гевара Линч с его непоседливым характером так и не окончил — он считал, что в мире бизнеса сделает себе имя и деньги гораздо быстрее, чем в аудитории.

Однако мужчинам из рода Гевара традиционно везло не в деньгах, а в любви.

Мать Че, Селия де ла Серна (родилась 21 июня 1906 года в Буэнос-Айресе), по знатности происхождения превосходила Гевара и Линчей. Род де ла Серна обосновался в Аргентине в начале XVIII века, быстро разбогател и занял свое место на верхушке социальной лестницы, попав в число все тех же «коровьих баронов». Среди предков Селии вроде бы также имелся вице-король — испанский генерал Хосе де ла Серна-и-Инохос был последним вице-королем Перу и потерпел поражение от Антонио Хосе де Сукре (любимого маршала Симона Боливара) в знаменитой битве при Аякучо. Это сражение ознаменовало окончательный крах испанского господства в Южной Америке.

Но возможно, что легенда о двух вице-королях среди предков убежденного коммуниста Че — всего лишь легенда. Ведь у последнего вице-короля Перу не было прямых потомков, что, правда, не исключает родства типа «седьмая вода на киселе».

В любом случае сам Че — человек исключительной скромности и самоиронии — всегда подшучивал над своим родословием и не интересовался делами многочисленной родни. Он признавал лишь идейное родство, а не мифический голос крови.

Как и все аристократы, де ла Серна активно участвовали в политике, причем занимали скорее левые позиции. Дед Селии был лидером Радикальной партии, которая по образцу своих французских единомышленников шумно боролась за гражданские свободы и против засилья католической церкви в общественной жизни. Вообще в конце XIX — начале XX века вся образованная интеллигенция Аргентины (как и в России) просто молилась на Францию. Париж считался не только законодателем мод, но и центром мирового прогресса.

Дед Селии и один из Линчей приняли активное участие в неудачной революции 1890 года. Повстанцы хотели отстранить от власти земельную олигархию, которая для вида периодически проводила выборы, но опиралась в основном на армейские штыки. Революционеры требовали свободных выборов и ликвидации коррупции. Хотя восстание и подавили, президенту Мигелю Хуаресу Сельману пришлось уйти в отставку.

Отец Селии (у нее было шесть старших братьев и сестер) доктор Хуан Мартин де ла Серна был профессором права в Университете Буэнос-Айреса, видным политиком и дипломатом. Но когда Селии едва исполнилось два года, он покончил жизнь самоубийством, а ее мать умерла, когда дочери было пятнадцать. Вся семья Селии стояла на твердых антиклерикальных позициях, что полностью передалось и матери Че.

С 1921 года Селию воспитывала ее старшая сестра Кармен, которая в 1928 году вышла замуж за известного в Аргентине поэта Каэтано Кордову Итурбуру — одного из первых видных аргентинских коммунистов. Активное участие в воспитании принимала и тетя Селии по отцовской линии Сара де ла Серна Льоса.

Естественно, что Селию отдали учиться во французское учебное заведение — Колледж Святого Сердца в Буэнос-Айресе, хотя оно и было религиозным. Под влиянием семейных трагедий девочка одно время подумывала уйти в монахини. Однако воспитание ее сестры с мужем сделало девушку убежденной атеисткой, что для женщины того времени в Аргентине было почти что уникальным явлением.

С юных лет Селия отличалась твердостью характера, прочностью убеждений и полным презрением к любой опасности. Именно эти черты характера унаследовал Че, который всегда был более привязан к матери, чем к отцу (к тому же последнего очень часто не бывало дома).

Когда Селия вступала во взрослую жизнь, аргентинские женщины уже активно боролись за свои права, и мать будущего команданте стала одной из первых и скандально известных феминисток страны. Она коротко (по-мужски) стригла волосы, носила брюки, водила автомашину и могла сесть в общественных местах, закинув ногу на ногу. Селия даже собственноручно выписывала чеки. Женщинам в то время было «не положено» так поступать — все деньги держались в руках мужчин. Это был нарочитый эпатаж в противовес устоям и традициям патриархальной Аргентины. И эту черту — демонстративно плевать на условности, принятые в «хорошем обществе», — Че полностью унаследовал от матери.

Селия курила, любила риск (часто неразумный) и приключения. И еще она очень любила читать. Такие же привычки мы заметим и у Че, с одной, пожалуй, оговоркой — если он рисковал, то предварительно тщательно просчитывал возможные последствия. Просто многие этого не замечали.

Селия всегда увлекалась политикой, что в ее семье было делом практически наследственным.

Будучи студенткой, она познакомилась в Буэнос-Айресе с Эрнесто Геварой Линчем, который как раз изучал строительное дело в университете. Красивый молодой человек привлек ее независимостью суждений и таким же презрением к общественным устоям, которые были свойственны и ей самой. И Эрнесто и Селия не посещали церковь.

Вся немногочисленная аргентинская аристократия была переплетена родственными узами. Дядя Селии Хуан де ла Серна был женат на тете Эрнесто Гевары Линча.

Молодые люди не привыкли спрашивать чьего-либо мнения и тайком обручились. Но формально Селия была еще несовершеннолетней, и ей требовалось согласие опекунов. А они как раз были против — молодой человек, несмотря на богатую родословную, никакого реального богатства не имел. Но Селия, как обычно, проявила характер и ушла из дома к любимой тетке. Там, в семье с коммунистическими взглядами, ее понимали и поддерживали.

Семье пришлось согласиться на свадьбу, тем более что Селия уже была беременна. По наследству ей досталась плантация йерба-мате — травяного чая, очень популярного в Аргентине. Причем эту долю наследства пришлось отстаивать через суд1.

Эрнесто Гевара Линч, требовавший, чтобы его величали «инженером» и «архитектором», решил переквалифицироваться в чайного плантатора. Конъюнктура на рынке мате была неплохой, этот чай стал завоевывать популярность и на мировом рынке. Мате стали даже называть «зеленым золотом». Сразу же после свадьбы (10 декабря 1927 года[9]) молодые отбыли на плантацию в провинцию Мисьонес, местечко Карагуатай, на границу с Парагваем. Более глухого места в Аргентине трудно было себе и представить — джунгли и полное отсутствие любого намека на привычный «буржуазный комфорт». Там Эрнесто Гевара собственноручно построил дом, купил агротехнику и нанял рабочих, которые возделывали 500 акров мате.

Эрнесто Гевара, как человек прогрессивных взглядов (именно поэтому он и не преуспел в бизнесе — был слишком уж добрым), облегчил положение своих рабочих (их в Аргентине называли «менсуэс»[10]). Практически рабские условия труда рабочих на плантациях мате описал в своем романе «Темная река» (1943) аргентинский писатель Альфредо Варела.

Первым делом Эрнесто Гевара запретил продавать на плантации алкоголь — с его помощью плантаторы обычно спаивали поденщиков, чтобы те свыклись со своим безрадостным положением. Кроме того, он стал платить рабочим деньгами, а не специальными талонами (бале), которые можно было отоварить только в магазине самого плантатора и по дико высоким ценам.

Тем самым, как в свое время Евгений Онегин со своим «легким оброком» вместо «ярма барщины», Эрнесто Гевара нажил себе много врагов среди плантаторов-соседей. Его считали то сумасшедшим, то коммунистом.

Так как беременность Селии случилась до свадьбы (опять-таки мощный удар по устоям тогдашнего общества), то день рождения своего первенца супруги записали на 14 июня 1928 года, хотя, скорее всего, он появился на свет 14 мая в 15 часов 05 минут. Своим семейным кланам супруги объявили о рождении первенца лишь через месяц. Мальчик родился в городе Росарио — третьем по величине городе Аргентины, куда семья специально перебралась на время, пока Селии могла понадобиться квалифицированная медицинская помощь. К тому же в этом городе Эрнесто Гевара Линч задумывал открыть фабрику по переработке мате.

Мальчика по традиции назвали в честь отца — Эрнесто Гевара, а третье имя, как и принято в испаноговорящих странах, он получил по девичьей фамилии матери — де ла Серна. Сразу же после рождения ребенка Селия и Эрнесто вернулись на свою плантацию.

Занималась воспитанием сына в основном мать — отец был всецело поглощен бизнесом. И воспитание это Селия понимала исключительно в самом прогрессивном духе: ребенку нельзя ничего запрещать, с младых ногтей его надо закаливать и приучать к самостоятельности. Такая метода едва не стоила Че жизни.

Практически сразу же после рождения Че подхватил сильнейшую пневмонию и едва не умер. Хотя он и поправился, проблемы с дыханием у него остались на всю жизнь. Вернувшись с сыном в Мисьонес, мать решила, что лучшим лекарством будет закаливание.

С самого начала сына приучали все делать самому. И если что-то не получалось, он должен был найти выход без помощи родителей. Например, едва Эрнесто начал ходить, родители посылали его из дома на кухню, чтобы он принес им еще стаканчик мате. Че с радостью бежал, но спотыкался о водосточную трубу и падал. Чай проливался, но мальчик поднимался, возвращался за новым стаканом и… все повторялось. Однако малыш не сдавался и, в конце концов, научился без проблем перешагивать через препятствие2.

Так родилась одна из самых известных черт характера будущего команданте — невероятное упорство в достижении своей цели, несмотря ни на какие преграды.

2 мая 1930 года мать, отец и сын (которого в семье ласково звали Тэтэ[11]) отправились купаться в бассейн. Селия была прекрасной пловчихой и любила щеголять в купальнике, опять-таки эпатируя католически настроенную публику. День был прохладным, дул резкий ветер. Тэтэ вдруг закашлялся и стал задыхаться. Врач констатировал у ребенка астму, которая тогда не лечилась. Так закаливание наградило Че болезнью, от которой он страдал всю жизнь. Впрочем, слабые легкие были и у матери, и возможно, склонность к бронхиту и бронхиальной астме ребенку передалась по наследству.

Тяжелейшие приступы астмы стали мучить Тэтэ практически каждую ночь. Отец не спал ночами, чтобы успеть вовремя поднести ребенку ингалятор или сделать укол. Слово «укол» было первым, которое ребенок научился произносить отчетливо. Но и здесь мальчик проявлял упорство. Он отказывался просить о помощи до тех пор, пока лицо не синело от удушья и он уже не мог говорить. Тогда Тэтэ рукой показывал на рот, и ему давали ингалятор.

К тяжелой болезни сына добавились и неурядицы в бизнесе, с которым отцу никак не везло. В октябре 1929 года случился крах на Нью-Йоркской бирже, положивший начало Великой депрессии капиталистического мира. Доходы населения развитых стран упали в разы, и там было не до экзотического аргентинского чая. Цены на мате обвалились, и Эрнесто Геваре отказали в дальнейших кредитах. Пришлось бросить плантацию, и когда Че было примерно два года, семья перебралась в Сан-Исидро (тоже на парагвайской границе), где отец стал совладельцем судоверфи. Предприятие дышало на ладан, но поначалу Эрнесто Гевара смог удерживать его на плаву.

С ранних лет Че привык переезжать с места на место — к моменту, когда в 1953 году он навсегда покинул Аргентину, его семья 12 раз сменила место жительства. Так что тяга к странствиям у будущего команданте была делом естественным.

В принципиальном плане стоит отметить, что семья никогда не голодала и могла поддерживать свойственный их кругу образ жизни, хотя и довольно скромный. Помогали доходы от сдачи в аренду земельных участков, доставшихся по наследству, и… периодические уходы в мир иной многочисленных родственников, не забывавших упоминать Эрнесто-старшего и Селию в своих завещаниях. Доходы отца от бизнеса были эпизодическими, хотя подчас и не такими уж плохими.

Хозяйкой феминистка Селия была плохой, и в доме (где бы они ни жили) всегда царил «творческий» беспорядок. Мать и отец не привыкли экономить и жили, что называется, «с колес».

Будучи равнодушны к мещанскому накопительству, и Эрнесто, и Селия много читали и охотно тратили деньги на книги. В семье была прекрасная библиотека как художественной, так и «серьезной» литературы. Жюль Верн соседствовал с Марксом, Фрейд — с Дюма.

В церковь никто в семье Гевара никогда не ходил.

Помимо Тэтэ у супругов родились еще четверо детей — дочь Селия (1929 года рождения, названа в честь матери), Роберто (1932 года, назван в честь отца Эрнесто Гевары Линча), дочь Анна Мария (1934 года, названа в честь матери отца Че) и сын Хуан Мартин (1943 года, назван в честь отца Селии). Никто из братьев и сестер Че не стал революционером, и здоровье у них было в порядке.

Астма Тэтэ была ужасной. Семья перепробовала все известные и самые экстравагантные лекарства. Обращались даже к знахарям и индейским шаманам. Кто-то посоветовал мальчику спать с котом. Кончилось это печально для обоих участников эксперимента. Кот задохнулся и умер, а Тэтэ пережил очередной страшный приступ. В комнате Эрнестито постоянно протирали пыль, убрали все ковры, а хлопчатобумажное постельное белье сменили на льняное.

В 1932 году, следуя за бизнес-проектами отца, семья перебралась в Буэнос-Айрес, но климат столицы оказался для маленького Эрнесто непереносимым.

Стало ясно, что реально могла облегчить страдания ребенка только радикальная смена климата. И вот после пяти лет скитаний семья осела в курортном местечке Альта-Грасиа у подножия горной цепи Сьерра-де-Кордова, недалеко от крупного города Кордовы. В этом городке было много больных туберкулезом — сухой и чистый воздух творил чудеса.

Так как с самого детства Че был вынужден много времени проводить в постели, он рано (в четыре года) научился читать. Читал все подряд и к двенадцати годам по начитанности был сравним с восемнадцатилетним юношей. Как и любой мальчишка его возраста, Эрнесто обожал Жюля Верна (он «проглотил» 23 романа этого писателя), Дюма, Гюго, Джека Лондона. Позднее он увлекся Сервантесом, и Дон Кихот стал его любимым персонажем. Из русских авторов он читал Толстого, Достоевского и Горького. Естественно, в библиотеке родителей присутствовала и латиноамериканская литература, причем остросоциальная и прогрессивная. Че прочел романы перуанца Сиро Аллегрии, эквадорца Хорхе Икасы, колумбийца Хосе Эустасио Риверы.

С детства будущий революционер очень любил поэзию и мог наизусть декламировать стихи Пабло Неруды, Гарсиа Лорки и Антонио Мачадо. Мать хорошо знала французский, и Че выучил вместе с ней язык, в частности для того, чтобы читать в оригинале Бодлера.

Всего в библиотеке родителей Че было более трех тысяч книг.

Позднее Эрнесто составил список прочитанной им литературы. Он любил записывать свои впечатления о книгах и с юности приучился каждый день делать заметки. Уже будучи партизаном на Кубе или в Боливии, Че, несмотря на тяжелейшие бои и невыносимые условия лесных и горных стоянок, выкраивал минуты, чтобы проанализировать на бумаге события прошедшего дня. Некоторые в этой связи считали Че Гевару графоманом, озабоченным тем, чтобы оставить после себя благодарному человечеству бесценные строки. На самом деле он просто принадлежал к людям, которые заносят понравившиеся или тревожащие мысли на бумагу, чтобы таким образом лучше все обдумать.

Астма (точнее, сопряженный с этой болезнью вынужденный постельный режим) сделала Че страстным шахматистом. Игре сына обучил отец, чтобы тому не так скучно было лежать в кровати. И во время шахматных поединков проявлялся упорный, принципиальный характер Тэтэ. Если отец нарочно поддавался ему, мальчик громко протестовал: «Я так не играю!»

Из-за болезни Че был вынужден пропустить первые два года школы. С ним настойчиво занималась мать, но после выговора со стороны органов министерства просвещения ребенка отдали в школу. Причем не в частную, где учились отпрыски аристократии, а в обычную. Таким образом, все одноклассники оказались беднее — и родословием, и доходами. Но Че и его родителей это абсолютно не смущало. Они охотно принимали друзей сына у себя дома, угощая их тем, что ели сами.

Первым близким другом Че стал Карлос Феррер по прозвищу Цыганенок, сын доктора, лечившего Тэтэ от астмы.

Болезнь периодически вырывала Эрнесто из школы, но он стремился ни в коем случае не отставать от своих здоровых сверстников в учебе и детских забавах. Главной его страстью был велосипед. Постоянно преодолевая себя, он играл в регби и футбол. В футбольных матчах он обычно стоял на воротах, так ему было легче переносить неожиданные приступы астмы. Как только на поле выдавалась свободная минута, он немедленно утыкался в принесенную с собой книгу.

Чтение было его любимым занятием и дома. Посреди свойственного любому жилищу семьи Гевара «творческого» беспорядка он находил укромный уголок и погружался в чтение. В эти минуты он ничего и никого вокруг не замечал.

Учился Че, как и многие одаренные и начитанные дети, неровно. Он делал уроки лишь по тем предметам, которые ему нравились. Ребенок был чистым гуманитарием и по литературе или истории знал подчас гораздо больше, чем его учителя. К тому же, будучи прямым и принципиальным человеком, он часто давал это понять педагогам. Ясно, что далеко не всем учителям это нравилось.

В проделках Че также стремился не только не отставать от сверстников, но часто задавал тон: никто не должен был замечать его болезни. То он съедал приготовленный для занятий мел (хотя предварительно тайно наводил справки, не опасно ли это). То засовывал себе в брюки кирпич, и когда учительница хотела его отлупить, чуть не сломала себе руку. Отец (когда бывал дома) страшно возмущался поведением, недостойным настоящего кабальеро, но мать и няня Кармен Ариас (она ухаживала за всеми детьми, но Эрнесто был ее любимцем) обычно вставали на защиту.

Позднее Че вспоминал, что в годы детства и юности не интересовался политикой и был обычным для своей среды ребенком. Мечтал, мол, только о том, чтобы сделать что-то великое для человечества и тем самым прославиться. Команданте лукавил. Частично из скромности, но больше всего потому, что ему надоедали вопросы многочисленных корреспондентов, стремившихся угадать будущего лидера революции в мальчишке из Альта-Грасиа.

Представить себе, чтобы кто-нибудь в семье Гевара не интересовался политикой, было просто невозможно. И отец, и мать были твердыми левыми либералами и сторонниками Радикальной партии — самой левой из тех, что действовали в условиях легальности. Дома постоянно велись дискуссии по самым насущным политическим вопросам, и родители были не против, если дети слушали эти споры.

Идолом аргентинских радикалов (в том числе Селии и Эрнесто-старшего) был Иполито Иригойен. Первоначально он был избран президентом в 1916 году[12] и резко осудил как саму Первую мировую войну, так и последовавшую за ней версальскую систему. Иригойен недолюбливал американцев, и те распускали слухи, что президент Аргентины — скрытый германофил. При Иригойене было введено довольно прогрессивное трудовое законодательство, выросло количество школ и университетов.

В 1928 году Иригойена опять избрали президентом на шестилетний срок (по аргентинской конституции того времени глава государства не мог избираться на два срока подряд), причем на этот раз его программа была еще более левой. В частности, он обещал национализацию нефтедобычи. Однако 6 сентября 1930 года армия свергла президента. Значительную роль среди восставших военных (а их было всего-то полторы тысячи) играл тогда еще никому не известный Хуан Доминго Перон. Иригойена на два года сослали на остров Мартин-Гарсиа, а потом до самой смерти (июль 1933 года) держали под домашним арестом в Буэнос-Айресе.

И Селия, и Эрнесто-старший были возмущены военным переворотом и с тех пор находились в оппозиции к сменявшим друг друга правым правительствам. С тех же пор в семье ненавидели Перона.

Дома или у так же настроенных соседей постоянно обсуждались какие-нибудь антиправительственные акции. И Че был не только в курсе, но и по мере своих сил старался помогать взрослым.

Например, как-то раз спорили относительно организации бойкота муниципальной электроэнергетической компании, сильно повысившей тарифы на свет. Один из участников предложил тайком разбить уличные фонари. Ведь согласно правилам компания была обязана в течение суток их починить. Таким образом, бизнесменам от электроэнергии пришлось бы серьезно раскошелиться. Это предложение высмеяли как слишком озорное, однако Че, который вертелся между взрослыми, оно очень понравилось. Тэтэ организовал друзей, и, разбившись на группы, ребята камнями стали разбивать фонари. Полиция была в растерянности — гоняться за детворой значило выставить себя на всеобщее посмешище. Компания понесла огромные убытки, однако повышения тарифов так и не отменила.

Семья очень интересовалась и вопросами внешней политики. Когда в 1932 году боливийские войска[13] вторглись в Парагвай, отец и мать сразу же встали на сторону слабого Парагвая, тем более что после эпопеи с чайным бизнесом прямо на парагвайской границе у них было в этой стране много друзей. Эрнесто Гевара Линч даже подумывал о том, чтобы отправиться добровольцем в парагвайскую армию[14]. Победа слабого Парагвая над сильной и прогермански настроенной Боливией была встречена в семье с ликованием.

Конечно, Че был еще маленьким, когда закончилась Чакская война (1935 год). Его политическое возмужание было связано с другой войной, хотя и проходившей далеко от аргентинских границ, все-таки не оставившей никого равнодушной на берегах Ла-Платы.

Когда 18 июля 1936 года в Испании вспыхнул реакционный военный мятеж, именно помощь Франко со стороны Гитлера и Муссолини не позволила свободно избранному республиканскому правительству быстро его подавить. На помощь республике из Аргентины отправились добровольцы (в основном коммунисты), в том числе и муж сестры Селии, уже упоминавшийся выше поэт Каэтано Кордова Итурбуру (в семье Гевары его звали Поличо). Он был корреспондентом аргентинской газеты «Критика» и посылал все свои репортажи не В редакцию, а своей жене Кармен, так как боялся, что сообщения могут быть перехвачены франкистами. Поэтому семья Гевара часто первой в Аргентине узнавала о самых важных событиях в Испании. К тому же Поличо присылал домой республиканские газеты, которых в Аргентине достать было почти невозможно.

Лидер аргентинских коммунистов Викторио Кодовилья не только возглавлял Южноамериканское бюро Коминтерна, но и был направлен Коммунистическим интернационалом в Испанию, чтобы оказать содействие тамошней компартии, в 1931 году вышедшей из подполья. После начала гражданской войны Кодовилья оставался в Мадриде как главный советник по линии Коминтерна. Кодовилья пользовался личным доверием Сталина и с 1937 по 1941 год работал в Москве. Затем вместе с женой был тайно направлен на родину, чтобы возглавить подпольное руководство аргентинской компартии.

К моменту начала фашистского мятежа в Испании семья Гевара обзавелась мощным радиоприемником, и все (включая Тэтэ) каждый день слушали сводки с фронтов. Естественно, все симпатии безраздельно были на стороне республиканцев. Че повесил на стене карту и флажками отмечал на ней развитие боевых действий. Он аккуратно вырезал из газет все заметки о положении в Испании3. Вместе с младшим братом Роберто и друзьями-сверстниками он соорудил во дворе макет Мадрида, и дети разыгрывали битву за город, заканчивавшуюся обычно реальными синяками и шишками. Тэтэ не пропускал ни одного митинга солидарности с республиканской Испанией.

В провинциальной столице Кордове (находилась недалеко от Альта-Грасиа), как и в других крупных городах, был создан комитет содействия республиканской Испании. В нем сотрудничали либералы, социалисты и коммунисты. Селия и Эрнесто-старший были активными членами комитета. Семья подружилась с семьей видного деятеля республиканского правительства, доктора Хуана Гонсалеса Агилара, который возглавлял в Испании медицинскую службу ВМС. В 1937 году он отправил семью в Аргентину4, и она обосновалась в Альта-Грасиа. После поражения республики в Аргентину эмигрировал и сам Гонсалес. Семьи тесно общались, и Эрнесто стал хорошим другом для детей Гонсалеса Агилара.

Дружил Че и с испанским юношей Фернандо Барралем, отец которого погиб, сражаясь в рядах республиканской армии.

Позднее семья Гевара познакомилась с одним из самых популярных республиканских генералов Энрике Хурадо, которого считали героем битвы под Гвадалахарой в марте 1937 года[15]. Эмигрировав в Аргентину, Хурадо поселился в Альта-Грасиа, где тщетно пытался найти работу. В конце концов ему пришлось согласиться на пост обычного брокера, продававшего полисы страхования жизни. Он шутил, что, видимо, наказан судьбой за то, что, служа в испанской армии с четырнадцати лет, убил много людей и теперь искупает грехи страхованием жизни[16].

Хурадо и Эрнесто-старший стали добрыми друзьями, и бывший генерал часто навещал семью Че, где рассказывал о гражданской войне. Тэтэ был самым внимательным слушателем, не пропускавшим ни одной детали. Ребенок восхищался генералом-республиканцем. Че нравилось, что в отличие от напыщенных аргентинских военных, кичившихся своими прусскими традициями, Хурадо был человеком скромным, почти гражданским по манере общения. Заметим, что в семье Гевара страстно ненавидели милитаризм, так как именно военные свергли лидера аргентинских радикалов Иригойена.

Отец позднее вспоминал, что именно гражданская война в Испании сделала из обычного (хотя и очень начитанного) мальчика Тэтэ политического бойца. Знакомство с Хурадо приучило Че к скромности в описании своей роли в боевых действиях, что позднее отмечали все, кто его знал. А ведь в Латинской Америке прихвастнуть боевыми успехами (реальными или мнимыми) было, что называется, «святым делом». Эрнесто-старший смотрел на своего сына-тезку, поглощенного рассказами Хурадо, и представлял, что и Тэтэ когда-нибудь поведет людей в бой.

С началом Второй мировой войны симпатии в доме Эрнесто-старшего и Селии с самого начала были на стороне антигитлеровской коалиции. После того как Че уже стал всемирно известным, отец говорил, что эти симпатии были вызваны дружескими чувствами к Советскому Союзу. На самом деле аргентинские либералы традиционно прежде всего симпатизировали «просвещенным» Англии и Франции и ненавидели Германию, как олицетворение прусского казарменного милитаризма, столь характерного для аргентинской армии.

Эрнесто-старший вошел в организацию «Аргентинское действие», которая следила за немецкой колонией в Кордове, выслеживая там нацистских агентов. Организация была основана 5 июня 1940 года по инициативе Социалистической партии и ставила своей целью вступление Аргентины во Вторую мировую войну на стороне антигитлеровской коалиции.

Прогрессивные силы Аргентины (а к ним, бесспорно, принадлежала семья Гевара) ненавидели немцев еще со времен гражданской войны в Испании, особенно после возмутившей весь цивилизованный мир варварской бомбардировки небольшого баскского городка Герники пилотами люфтваффе в 1937 году. Поэтому Эрнесто-старший с энтузиазмом взялся за создание в Альта-Грасиа местной организации «Аргентинское действие». Сын активно ему помогал и даже получил членский билет молодежного крыла организации, чем страшно гордился.

Отец и сын ездили по самым отдаленным местностям провинции Кордова и искали следы подрывной нацистской деятельности.

В Аргентине еще с XIX века существовала значительная немецкая колония, и многие ее члены были настроены профашистски. Например, Эрнесто-старший выявил движение подозрительных грузовиков с оружием из Боливии в долину Каламучита. В этой долине жили интернированные в Аргентине матросы с германского тяжелого крейсера (карманного линкора) «Адмирал граф Шпее». 13 декабря 1939 года крейсер столкнулся в устье Ла-Платы с целой эскадрой британских кораблей, принял бой и нанес англичанам серьезные потери. Но ввиду явного превосходства сил противника и по личному указанию Гитлера крейсер 17 декабря 1939 года был затоплен, а его экипаж интернировали в нейтральной Аргентине. Матросы поселились в долине Каламучита и старались не терять боевой выправки. Члены «Аргентинского действия» следили за тем, как немцы дружно тренировались с деревянными палками вместо винтовок.

Кроме того, Эрнесто-старший при помощи сына обнаружил, что немцы устраивают тайники с динамитом практически возле каждого значимого моста в провинции Кордова. В холмистом местечке Ла-Фальда близ Кордовы был выявлен работавший на Берлин мощный радиопередатчик.

Все данные, добытые «Аргентинским действием», стали предметом слушаний в парламентской Комиссии по расследованию антиаргентинской деятельности в январе 1943 года. Прогрессивные депутаты требовали выдворения из страны некоторых сотрудников немецкого посольства, занимавшихся явно не только дипломатической деятельностью. Однако власти не желали злить прогермански настроенную аргентинскую армию и ограничились высылкой из страны военно-морского атташе посольства Третьего рейха.

Тэтэ сопровождал отца на каждое заседание «Аргентинского действия» (они проходили в основном в Кордове). Как-то на заседание провинциальной группы в Кордову собрались приехать лидеры организации, и Эрнесто-старшему поручили выступить с речью. Сын безмерно гордился отцом и горел желанием разделить с ним этот триумф. Но прямо перед отъездом его свалил очередной приступ астмы. Селия категорически возражала против поездки, но Че, несмотря на сильные страдания, настоял на своем и был счастлив, увидев своего отца в центре важного политического события.

Позиция аргентинских властей была скорее прогерманской. Будущий президент Аргентины (и один из активных участников переворота 1930 года) Хуан Перон с 1936 по 1939 год занимал посты военного атташе Аргентины в европейских странах, в том числе и в Берлине. Он искренне восхищался вермахтом и симпатизировал нацизму. Затем он изучал в Италии горную войну и сделался горячим поклонником Муссолини. После возвращения в 1941 году в Аргентину Перон вступил в тайную пронацистскую организацию Союз объединенных офицеров (транслитерация испанской аббревиатуры — ГОУ[17]).

После нападения Японии на Перл-Харбор в декабре 1941 года почти все латиноамериканские страны объявили войну державам Оси, а Мексика и Бразилия даже приняли непосредственное участие в боевых действиях. Однако Аргентина и Чили, к огромному неудовольствию США, не спешили отказываться от своего нейтралитета.

На момент начала Второй мировой войны в Аргентине формально правил бывший радикал (предавший в свое время Иригойена) и олигарх Роберто Ортис, настроенный скорее проанглийски. Однако на самом деле за кулисами в стране «рулила» армия, чьи симпатии были однозначно на стороне Германии. Поэтому Ортис не решался порвать с Берлином. В августе 1940 года (Третий рейх был на пике своего могущества после молниеносного разгрома Франции) Ортиса по «состоянию здоровья» отправили в отставку (он и правда болел диабетом) и его пост занял вице-президент Рамон Кастильо. Последний правил в правом авторитарном духе и был мишенью для ненависти всех аргентинских либералов, включая, естественно, Эрнесто-старшего и Селию.

В 1942 году Че начал учебу в колледже «Насьональ де Монсеррат»[18], что было необходимым условием для поступления в университет. С 1942 года Че учился в колледже Деан-Фунес. Колледж находился в Кордове, куда сына на стареньком автомобиле каждый день возила Селия. Позднее семья переселилась в этот город.

Кордова была старейшим университетским центром Аргентины и фактически второй столицей страны. Аргентинцы почтительно добавляли к названию города слово «докта» — «ученая» Кордова, так как местный университет был основан еще в 1613 году. Кроме того, в просвещенной Кордове были Музей естественной истории, Академия художеств и зоопарк. Тогда в городе проживали 350 тысяч человек и его называли «аргентинским Детройтом».

Семья сняла большой двухэтажный дом как раз рядом с зоопарком, в самом зеленом районе. Это было необходимо, чтобы избежать рецидивов астмы у Эрнесто — ведь в отличие от горной Альта-Грасиа климат Кордовы был не таким благоприятным для Тэтэ. Дом был просторным, но оказалось, что он построен на ползучем грунте, который размывался после каждого дождя. Стена фасада постепенно стала отделяться от крыши, и в спальне ночью через проем в потолке можно было наблюдать прекрасные созвездия Южного полушария. Кроватки детей пришлось на всякий случай отставить подальше от стены, но дом так нравился, что менять его не стали.

В Кордове самым близким другом Че стал Альберто Гранадо, которого будущий команданте называл Миаль[19]. Сначала Че сдружился с братом Альберто Томасом — они учились в одном классе. В 1941 году Томас познакомил Че с Альберто, который был старше на шесть лет. Несмотря на разницу в возрасте, молодые люди быстро сошлись на почве любви к чтению. Они постоянно спорили (Че всю жизнь был страстным спорщиком), но это не мешало им проводить вместе почти все свободное время. Альберто с удовольствием пользовался прекрасной библиотекой в доме Эрнесто-старшего, и они с Че могли до хрипоты дискутировать о том или ином авторе.

Че, сам презиравший опасность, очень уважал Миаля за то, что тот работал в лепрозории. Тогда проказа считалась неизлечимой, а прокаженные были изгоями общества. Посвятить жизнь этим забытым богом несчастным людям, с точки зрения Че, было высшим достижением человеческого духа.

Роднила Че и Миаля и любовь к приключениям — логичное следствие увлечения Дюма или Жюлем Верном. Целыми днями братья Гранадо и Че бродили в живописных окрестностях Кордовы. Родители это поощряли, так как считали, что длительные прогулки в горах помогут Че все-таки избавиться от регулярных тяжелых приступов астмы. Именно в то время Че научился сооружать шалаш и быстро разводить костер, хотя, наверное, не предполагал, как пригодятся ему эти навыки в дальнейшей жизни.

В Кордове Че увлекся элитным видом спорта — большим теннисом и стал неплохим игроком. Здесь же он открыл в себе страсть к регби, играя в команде «Студенты». Причем регби был настолько травмоопасным видом спорта, что Эрнесто и братья Гранадо редко могли набрать среди сверстников полноценную команду. В большой Кордове был всего лишь один клуб регби.

Под давлением обеспокоенной здоровьем Че Селии Эрнесто-старший попросил своего родственника — президента клуба регби исключить сына из команды. Тэтэ был крайне рассержен, но со свойственным ему упорством не бросил спорт. Он просто перешел в другую команду. Эрнесто с друзьями издавали свою газету о регби «Тэкл» («Схватка»). Че писал заметки под псевдонимом Чан-Чу. Ничего китайского (как думали многие) здесь не было — просто это была вариация его клички Чанчо (Кабан). Кстати, отец страшно возмущался, когда друзья так называли сына, а вот сам Че с присущей ему самоиронией гордился прозвищем[20].

И большой теннис, и регби — очень тяжелые с точки зрения физической нагрузки виды спорта. Но именно поэтому они и привлекали Че — он каждый день боролся против астмы, стремясь игнорировать болезнь и тем самым победить ее. Во время игры в регби Че всегда просил кого-нибудь из друзей быть на кромке поля с ингалятором, чтобы быстро купировать начавшийся приступ, не прерывая состязания5.

Политическая жизнь в Аргентине бурлила. 4 июня 1943 года ГОУ совершил военный переворот, обвинив крайне непопулярного Кастильо в кумовстве и коррупции. Полковник Перон играл в этом перевороте ключевую роль, но на первых порах держался в тени. Формально власть взял генеральский триумвират — Артуро Росон, Педро Пабло Рамирес и Эльдемиро Фаррель. Перон стал заместителем военного министра Фарреля.

В семье Гевары, пропитанной духом антимилитаризма, военный переворот, естественно, резко осудили. Селию даже арестовали, когда во время одной демонстрации в Кордове она стала выкрикивать антиправительственные лозунги.

Неудивительно, что одним из первых шагов военной хунты был запрет «Аргентинского действия».

В доме Эрнесто-старшего и Селии проводились подпольные собрания либералов, обсуждавших формы и методы борьбы против военного режима. Причем разговорами собрания не ограничивались. Было решено, например, изготовить шумовые бомбы для защиты антиправительственных манифестаций от произвола полиции. Че без обиняков заявил, что если ему не разрешат участвовать в подпольной работе, то он с друзьями займется этим сам. Чтобы держать сына под контролем, Эрнесто-старший был вынужден дать свое согласие.

Как-то на уроке в колледже, когда учитель вяло пытался объяснить детям преимущества военного правления, Че в свойственной ему прямой и резкой манере сказал, что все это смешно. Армии не нужны образованные люди, ибо каждому образованному человеку понятна вся ущербность и идейная посредственность пришедших к власти генералов.

В 1943 году Миаль был арестован полицией за участие в демонстрации протеста против вторжения полиции на территорию Университета Кордовы[21]. Че с Томасом Гранадо пришли на свидание к арестованному Альберто. Миаль попросил организовать демонстрацию с требованием освобождения задержанных студентов. Реакция Че тогда его просто потрясла: «Что ты, Миаль, выйти на улицу, чтоб тебя просто огрели полицейской дубинкой по башке? Нет, дружочек, я выйду на улицу, только если мне дадут “буфосо”» (пистолет)6.

Таким образом, можно лишь еще раз отметить важное обстоятельство — Че любил риск, но риск осознанный, который мог привести к успеху.

Военные в Аргентине в духе своих идолов Гитлера и Муссолини старались заигрывать с бедными слоями населения, демагогически провозглашая войну толстосумам и опекая рабочих от произвола предпринимателей. К тому же военная хунта, не желая объявлять войну Германии, подчеркивала национальный суверенитет Аргентины и свое стремление противостоять нажиму США. Как-то раз в Кордове толпа сторонников военного режима (позднее их назовут перонистами) забросала камнями самый фешенебельный в городе жокей-клуб. Собравшиеся под звон разбитых витрин кричали, чтобы члены клуба убирались ко всем чертям в «свои Штаты». Пару камней в клуб с удовольствием запустил и Че, за что его потом ругал Альберто Гранадо — не надо было связываться с перонистами.

В 1943 году Перон занял пост министра труда и социального обеспечения и быстро подмял под себя профсоюзы. Он требовал от предпринимателей неукоснительного соблюдения трудового законодательства. Одновременно правящая военная хунта по-прежнему отказывалась объявлять войну Германии и активно душила в стране гражданские свободы. Особенно возмутило аргентинскую интеллигенцию (в том числе и семью Гевара) введение в школах обязательного изучения религии.

Но после окончания Второй мировой войны авторитаризм был не в моде, да еще и в исполнении явно прогермански настроенных персонажей[22]. В сентябре 1945 года военное правительство восстановило свободу печати, амнистировало политзаключенных и разрешило демонстрации.

19 мая 1945 года в Буэнос-Айрес прибыл новый посол США Брейден, совладелец меднорудной компании «Брейден коппер», действовавшей в том числе в соседней с Аргентиной Чили. Как вспоминал британский посол в Буэнос-Айресе, Брейден считал себя орудием Провидения, призванным свергнуть режим Фарреля — Перона. Именно Брейден фактически организовал и объединил антиперо-нистские силы. Как бизнесмен он был ярым противником профсоюзов, на которые тогда уже опирался Перон.

Перон почуял неладное и показал зубы — поддерживавшие его профсоюзы провели 12 июля 1945 года многодневные акции протеста под лозунгом «против капиталистической реакции». Американцы и их ставленники в среде аргентинской олигархии презрительно именовали сторонников Перона «безрубашечниками», намекая одновременно на бедность перонистов и на нацистские симпатии самого Перона.

19 сентября 1945 года на улицы Буэнос-Айреса вышли 200 тысяч человек — «марш конституции и свободы». Центром марша был престижный район аргентинской столицы Реколето. Оппозицию по разным соображениям поддерживал широкий политический спектр — от радикалов до коммунистов. 8 октября 1945 года на собрании ГОУ Перон был вынужден заявить о своей отставке. 11 октября американцы попросили Великобританию прекратить закупки аргентинских товаров на две недели, чтобы вызвать кризис и окончательное падение военного правительства. 12 октября Перон был арестован военными и отправлен на остров Мартин-Гарсиа. На его место в качестве военного министра вступил генерал Авалос, связанный с оппозицией.

Однако свергнутый диктатор не зря так долго заигрывал с профсоюзами. 17 октября 1945 года на улицы аргентинской столицы вышли десятки тысяч рабочих, потребовавших немедленного освобождения Перона. Маятник качнулся в другую сторону — пришлось уйти Авалосу, и в 23.00 17 октября освобожденный Перон уже приветствовал ликующую толпу с балкона Дома правительства. Он объявил, что уходит из армии и твердо становится на сторону трудящихся.

В ноябре 1945 года незадачливому Брейдену пришлось покинуть Аргентину, а 24 февраля 1946 года Хуан Перон был избран президентом, получив 1 487 866 голосов (52,84 процента). Оппозиция объединилась в Демократический союз, который поддерживали и в семье Гевара. Селия и Эрнесто-старший считали Перона скрытым нацистом и демагогом, обманывавшим рабочих, чтобы удержаться у власти.

В столь значимом для всего мира и Аргентины 1945 году Че окончил колледж и в 1946-м поступил на инженерно-строительный факультет Университета Буэнос-Айреса (пошел, что называется, по стопам отца), куда переехала вся семья.

Но, конечно, жизнь живого и любознательного юноши Эрнесто Гевары не ограничивалась политикой и учебой.

Че эпатировал всех в Кордове своим внешним видом, на который он, симпатичный мальчик из знатного семейства, не обращал никакого внимания. В Аргентине того времени трудно было себе это даже и представить.

На любые светские мероприятия он приходил в растоптанных нечищеных ботинках (часто даже непарных) и мятых брюках. Казалось, что он никогда не причесывался. Его любимой рубашкой была нейлоновая белая, которую стирали не чаще раза в неделю. Именно поэтому ее шутливо и называли «недельная» (la semanaria). Че нравилось то, что нейлон не мялся и рубашку не надо было гладить.

Именно за неряшливость Че в колледже называли Чанчо (Кабан). Свои привычки, касающиеся внешнего вида, Че не менял до конца жизни. Ничто не вызывало в нем большего протеста, чем костюм и галстук. Некоторые биографы команданте считают, что неприязнь к гигиене у Че объяснялась тем, что холодная или даже прохладная вода приводила к приступам астмы[23].

Но представляется, что нарочито небрежный внешний вид был сознательным вызовом Че по отношению к тому обществу, к которому принадлежал по рождению. В определенной мере это можно сравнить с молодежной модой конца 60-х — начала 70-х годов XX века. С самого детства в Че отмечали некое «пристрастие к бедности». Казалось, что ему было стыдно перед своими друзьями из бедных семей, для которых стоптанные ботинки были не эпатажем, а жестокой необходимостью. И он всем своим внешним видом демонстрировал библейскую истину — «Бедность — не порок». Да и родители Че — люди прогрессивные — считали, что поговорка «встречают по одежке» устарела и превратилась в знамя мещанского образа жизни. Главное — это мировоззрение. А его центром, как и у Селии и Эрнесто-старшего, так и у их сына была справедливость.

Несмотря на свой вечно затрапезный внешний вид, умный, начитанный и симпатичный Че нравился девушкам самых богатых семейств Кордовы — столицы аргентинских «коровьих баронов». В октябре 1950 года на одном светском мероприятии в доме уже упомянутого выше испанского республиканца Гонсалеса Агилара (тот выдавал замуж свою дочь Кармен) Че познакомился с девушкой, ставшей его первой большой любовью. Поначалу швейцар не хотел пускать в дом юношу в мятых брюках, странных белых ботинках и без галстука. Но тот пришел вместе с братом невесты Пепе, и недоразумение было улажено. Швейцар, конечно, и не догадывался, что странный визитер был страстно, но тайно влюблен в невесту.

На этом приеме Че познакомился с очаровательной шестнадцатилетней Марией дель Кармен Феррейро — Чи-чиной, как ее звали друзья. Чичина обладала огромными лучистыми глазами, и когда она смеялась, казалось, что смеются именно глаза. Мария дель Кармен была любимой дочерью богатого предпринимателя Орасио Феррейро. Отец вел «коровий» бизнес вместе со старшим сыном (тоже Орасио) и помимо дачи в горах (где отдыхали жарким летом) имел одно из самых больших состояний в провинции Кордова7. Красивая и богатая Чичина была одной из самых желанных невест в городе, и вокруг нее постоянно увивались потенциальные женихи.

Именно странный для ее круга потрепанный внешний вид Че и привлек к нему внимание. Парень был явно не такой, как все, и не старался, как другие, любой ценой попасться ей на глаза. Сработало известное пушкинское правило «чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей». Бывшая когда-то белой, но ставшая от постоянной носки серой любимая Че «недельная» нейлоновая рубашка поначалу вызвала у Чичины и ее подруг смешки. Однако Чичина и ее подруги быстро поняли, что такой странный для аргентинского молодого кабальеро внешний вид является отражением сильного характера, независимого от мнения окружающих. Это только подогрело интерес к новому знакомому.

Родители Чичины это знакомство поощряли. Для Орасио Феррейро такие знатные роды, как Линч и де ла Серна, были лучшей визитной карточкой. К тому же Эрнесто Гевара учился в столичном университете и имел все шансы на хорошую и безоблачную карьеру.

Но пока эта карьера развивалась неровно, и казалось, Че унаследовал от отца невезение во всех коммерческих делах.

Еще с детских лет Че не боялся никакой работы, понимая, что его семья, несмотря на принадлежность к знати, не такая уж и богатая.

Еще в детстве Эрнесто упросил отца и мать отпустить его с братом Роберто на сбор винограда. Отцу идея понравилась — он хотел, чтобы сын с самого начала знал, как живут простые люди. И знал не понаслышке. Да и заработанные 40 сентаво в день — деньги, конечно, небольшие — все же смогут укрепить в ребенке чувство собственного достоинства. Тем более что все друзья Че из бедных семей регулярно подрабатывали на сборе винограда. Совместными усилиями уломали мать (Селия постоянно тревожилась — каждый приступ астмы мог стать для ее любимого сына последним), и братьев отпустили на месяц. Правда, они вернулись домой уже через четыре дня — грязные и голодные. Опасения матери подтвердились. Эрнесто и Роберто вкалывали на землевладельца три дня. А потом у Че случился приступ астмы, и он, как ни старался, работать уже не смог. Хозяин приказал немедленно рассчитать юных работников и заплатил им только половину положенного жалованья8.

Как-то раз Че с другом Карлосом Фигероа выкупили на аукционе большую партию разношерстной обуви по дешевке с целью ее перепродать подороже. Однако с трудом собранных денег хватило только на лот поношенной обуви, большая часть которой была непарной. Друзья отобрали-таки парную обувь и с прибылью продали ее на улицах города. Но что было делать с разномастными туфлями? Тут Че доказал, что смекалка у него ничуть не хуже, чем у героев рассказов О. Генри. Он вспомнил, что видел на улице одноногого инвалида, вырезавшего для детей свистульки. Тот с удовольствием купил один ботинок — ведь раньше ему приходилось переплачивать за ненужный ему второй. Инвалид вывел юных предпринимателей на своих товарищей по несчастью, и некондиционную обувь удалось сбыть.

После этого Че устроил в гараже родительского дома целую химическую лабораторию. Эрнесто решил выпускать на базе запатентованного министерством сельского хозяйства средства «Гамексан» препарат против насекомых, смешивая 20 процентов «Гамексана» и 80 процентов обычной пудры. Отец помог начальным капиталом, и Че активно продавал свое изделие, расфасованное в стограммовые емкости. Причем поначалу Эрнесто никак не смущало исходившее от препарата невыносимое зловоние, хотя запах, казалось, намертво въелся в его одежду. Но потом нервы все-таки сдали, и он прикрыл свое предприятие.

Эрнесто-старший в юности увлекался модным в то время мотоциклом и считал себя гонщиком и мастером всевозможных пируэтов. Поэтому неудивительно, что он купил старенький мотоцикл (скорее его можно было назвать мопедом — двигатель был одноцилиндровый) своим сыновьям. Желая продемонстрировать высший класс, отец лихо разогнался, но не заметил на дороге кучу песка. Переднее колесо остановилось и Эрнесто-старший, перелетев через своего железного коня, рухнул на мостовую. Дети смеялись от души, и впоследствии, когда отец пытался докучать им примерами из своей жизни, они всегда вспоминали этот эпизод.

Че решил заработать на мотоцикле, заодно удовлетворив свою извечную тягу к путешествиям и приключениям. 1 января 1950 года он отправился на мотоцикле «Куччиоло» с двигателем фирмы «Микрон» в своего рода рекламное путешествие по Аргентине, проехав четыре тысячи километров по двенадцати провинциям страны. По пути он посетил своего верного Миаля, работавшего в лепрозории в городке Сан-Франсиско-дель-Чаньяр.

Путешествие было довольно опасным — Че предстояло в одиночку пересечь «аргентинскую Сахару» Салинас — солончаковую пустошь в 300 километров шириной. В путеводителях было написано, что ни жилья, ни колодцев в этой местности нет. Этот риск и привлекал Че.

Правда, оказалось, что наряду с барханами и кактусами в Салинас есть и неплохие дороги, колодцы и жилье, где без проблем можно разжиться едой. Путеводители явно устарели.

Целью Че был отнюдь не обычный туризм — он хотел своими глазами увидеть, как живут обычные люди в разных уголках его родины. Во время всех своих путешествий Эрнесто вел подробный дневник. В 1950 году он писал:

«Что я хочу узнать? В любом случае я не уподобляюсь туристам и лишь посмеиваюсь над достопримечательностями, что расписываются в проспектах… Нет, так народ не узнаешь, не обретешь понимания жизни людской. Собственной дороги в жизни так тоже не найдешь. Хваленые достопримечательности — не что иное, как роскошно-показушная оболочка, а душа, характер народа растворены в больных, в стариках, в путнике, с которым заговариваешь. Но как все это объяснить? Еще неизвестно, будешь ли ты понят. Посему я распрощался с друзьями и принялся колесить по всем городам, вдоль и поперек»9.

Один из поклонников с издевкой преподнес Чичине заметку в журнале «Эль Графико». Там было опубликовано письмо столь заинтересовавшего девушку Эрнесто Гевары:

«…Сеньоры, представители фирмы мопедов “Микрон”!

Посылаю вам на проверку мопед “Микрон”. На нем я совершил путешествие в четыре тысячи километров по двенадцати провинциям Аргентины. Мопед на протяжении всего путешествия функционировал безупречно, и я не обнаружил в нем ни малейшей неисправности. Надеюсь получить его обратно в таком же состоянии.

Эрнесто Гевара Серна»10.

Чичина, с которой Че к тому времени уже встречался, была потрясена. Зачем позорить древний род с вице-королями в родословной такими рекламными трюками, подобающими лишь босякам? Но Че спокойно ответил, что у мопеда износились поршни, а денег на ремонт любимого «железного друга» у него не было. Он просто-напросто по сути своей был лишен снобизма и не терпел этой черты в других.

А снобов среди окружения Чичины было предостаточно, и Че не мог утерпеть, чтобы не задеть их. Как-то на одном из вечеров дядя Чичины восторгался Черчиллем — еще бы, ведь и так любимая аргентинским «креативным» классом Англия только что одержала победу во Второй мировой войне. В самый разгар его импровизированного салонного выступления Че громко рассмеялся. Глядя прямо в глаза возмущенного «пикейного жилета», Эрнесто обозвал Черчилля английским бульдогом, которого интересовало лишь сохранение британской колониальной империи. Такой афронт (какой-то молокосос посмел ругать идола аргентинских либералов!) прекрасно дополняли поношенные брюки Че, в которых он пришел на светскую вечеринку.

Тем не менее отец Чичины был по-прежнему доволен знакомым дочери — ну кто не куролесил по молодости?

После окончания колледжа в 1946 году Эрнесто вместе с Альберто Гранадо устроились в дирекцию общественных работ провинции Кордова. Друзей послали в захолустье — местечко Вилья-Мария в ста километрах от Кордовы, где они участвовали в проектировании дороги. Эрнесто даже повысили до прораба.

У отца дела были плохи. В 1947 году разорилась его строительная компания. Селия, видимо, уже устала от постоянных неудач мужа, и супруги решили расстаться. Они переехали в Буэнос-Айрес и формально продолжали жить под одной крышей. Но как супругов их больше ничего не объединяло. Просто разводы в Аргентине в то время были запрещены, а на одинокую женщину смотрели почти как на проститутку.

Первый год в столице семья жила в престижном квартале Реколето (Северный квартал) в доме бабушки Че по отцовской линии, которую он очень любил. Именно смерть любимой бабушки, у постели которой Че провел 17 дней, побудила его сменить специальность в университете — он бросил строительный факультет и перевелся на медицинский.

Он хотел стать великим врачом, чтобы помогать простым людям. Пример работавшего в провинциальном лепрозории Альберто Гранадо был для него путеводной звездой. И учась в университете, Че продолжал работать. Он твердо отказывался от родительских денег и не изменил этому принципу и в будущем. Отец пристроил сына в отдел снабжения муниципалитета Буэнос-Айреса, и к тому же Че подрабатывал в университетской библиотеке. Ему всегда хотелось быть ближе к книгам.

С Чичиной Че продолжал встречаться, соблюдая (на людях) рамки приличия. До Кордовы от Буэнос-Айреса было целых 700 километров, но Че туда постоянно стремился и добирался за свой счет, не клянча денег у «предков». Один раз они с другом доехали на грузовике при условии, что помогут водителю демонтировать верх кузова, чтобы машина прошла под низким мостом. Работа длилась пять часов, но шофер был так доволен, что еще и покормил попутчиков в придорожном ресторане.

В другой раз друзья добрались до Росарио и оказались без единого песо в кармане. Чтобы продолжить путь, они предложили местному торговцу распродать его ананасы за процент от прибыли. Торговец-итальянец оставил парням свою тележку с фруктами, но из-за дерева скрытно наблюдал за столичными чужаками. Ребята быстро продали товар и смогли продолжить путь в Кордову.

Таким образом, ради свидания с Чичиной Че был готов на все. Хотя, возможно, свою роль играла и его прирожденная тяга к путешествиям и приключениям.

Че нравился и другим девушкам. Его пассией в Буэнос-Айресе была студентка медицинского факультета Берта Хильде Инфанте (Тита Инфанте). Она вспоминала, как однажды в 1947 году во время занятий по анатомии услышала сзади горячий и ироничный голос, от которого веяло каким-то мужеством. Голос принадлежал, по словам Титы, «красивому и бойкому пареньку»11. «Смесь застенчивости и гордости, возможно дерзости, маскировала глубокий ум и ненасытное желание познания, и где-то в глубине — бесконечную способность любить. Наши контакты всегда были индивидуальными[24]: на факультете, в разных кафе, в моем доме, редко — у него… Он никогда не пропускал свидания и был очень пунктуальным». Это было странное поведение для представителя богемной среды, за которого Че в то время многие принимали.

Че и Тита, как умные, начитанные и не любившие шумных компаний молодые люди, были на факультете своего рода чужаками: их интересы простирались гораздо дальше учебного материала и обычных молодежных развлечений. Они часто обменивались книгами и потом обсуждали их. Че, вспоминала Тита, всегда был с книгой и использовал каждую свободную минуту, чтобы читать.

Им очень нравились строки мексиканского поэта и хирурга Мануэля Гутьерреса:

Не пой гимна победы
В мрачный день битвы.
Позднее Тита думала, что на Кубе и в Боливии Че не раз повторяет про себя эти строки.

Хотя Эрнесто преклонялся перед нежностью женского характера до самого конца своей жизни (можно сказать, что он боготворил женщин — и самой лучшей женщиной была для него мать; он ласково звал ее «моя девочка»), Тита не могла отделаться от мысли, что она входит лишь в число друзей Че, а интимным отношениям с его стороны не придается почти никакого значения. В женщине он хотел видеть прежде всего преданного и верного друга. Он никогда и никому не говорил, что они с Титой любовники (возможно, они и не были ими). И вообще это был не тот человек, который хвастал победами над прекрасным полом, — репутацию знакомых женщин он оберегал пуще собственной.

Тита (как и многие другие друзья Че) вспоминала его кристальную честность. Как-то раз она дала ему почитать потрепанную, по случаю купленную у букиниста книжку. Че ее потерял, но, скопив денег, вернул девушке новый дорогостоящий экземпляр.

С Титой Че был, бесспорно, «на одной волне» — они интеллектуально оставались близки и продолжали переписываться уже после того, как Эрнесто Гевара навсегда покинул родную Аргентину.

Для окружающих Че имел только одну невесту — Чичи-ну (с Титой Че познакомился еще до встречи с ней). Че был явно влюблен в девушку и рвался в Кордову при малейшей возможности. Едва остановившись либо у Агиларов (где впервые встретился с Чичиной), либо у Альберто Гранадо, сразу следовал визит в особняк Феррейро, а на выходные молодежная компания Чичины и Че отправлялась на дачу Феррейро в горах (местечко Малагеньо). Жарили на огне мясо, играли в футбол (чистый горный воздух позволял на время забыть об астме).

После еды молодежь, гордо именовавшая себя «Группой Малагеньо», принималась спорить о политике, литературе или философии. Эрнесто увлекательно рассказывал о путешествиях на мотоцикле. Когда приезжал Орасио Феррейро, все робели и старались не говорить лишнего и не перечить взглядам «большого человека». Никто не хотел попасть к отцу Чичины в немилость. Никто, кроме Че. Эрнесто оставался таким же прямолинейным и бескомпромиссным, за что получил шутливо-уважительное прозвище Pitecanthropus Erectus (Питекантроп прямоходящий).

На первый взгляд и Че, и отец Чичины придерживались сходных политических взглядов — оба ненавидели Перона, однако совершенно по разным соображениям. Феррейро, член Радикальной партии, презирал президента за заигрывание с рабочим классом. Перон опирался на профсоюзы и нередко вставал на сторону рабочих, к тому же он вел независимую внешнюю политику с явным антиамериканским акцентом — аргентинской олигархии, к которой принадлежал клан Феррейро, все это казалось сродни преступлению.

Че в те годы начинал осваивать марксизм и уже понимал, что социальная демагогия Перона не принесет трудящимся реального освобождения: этого вообще не случится, пока в собственность пролетариата не перейдут заводы и фабрики. Таким образом, если Феррейро-старший критиковал Перона справа, то Гевара-младший — слева.

Скандал произошел во время одного из ужинов в Малагеньо, когда Орасио Феррейро восторгался Черчиллем (в Англии как раз проходили парламентские выборы) и критиковал национализацию здравоохранения в Англии лейбористами, которых он считал идейными братьями перонистов. Че, с присущей ему прямотой, напал на Черчилля за его консервативные взгляды. Возмущенный Феррейро резко поднялся из-за стола, гневно сказав: «Нет, этого больше нельзя выносить!» Он вышел из комнаты, резко хлопнув дверью. Довольный Че остался на месте и как ни в чем не бывало жевал куски лимона прямо с кожурой.

С тех пор в семье Феррейро Эрнесто Гевару стали считать коммунистом. Но идеалами Че тогда были не марксисты, а Махатма Ганди и Джавахарлал Неру (книгу последнего «Открытие Индии» он подарил Чичине).

Размолвка с отцом никак не сказалась на чувствах к Марии дель Кармен. Селия вспоминала, что, когда сын звонил в дверь родительского дома, первое, о чем он спрашивал, нет ли писем от Чичины.

Надо сказать, что Чичина, в отличие от Титы, была обычной девушкой своего круга. Чтение книг было отнюдь не ее главным занятием. Ее непременным занятием были наряды и светские сплетни. Именно поэтому и Селия, и Эрнесто-старший отговаривали сына от этого брака, понимая, что Мария и Эрнесто вряд ли станут духовно близкими людьми. А для Че это всегда было особенно важно.

Но Че был человеком упорным и вскоре предложил Чичине выйти за него замуж. Однако его представление о семейной жизни не очень понравилось в семье девушки: Эрнесто хотел оставить родительский дом и вместе с женой колесить по Западному полушарию. Для крупного бизнесмена Феррейро такая романтическая блажь казалась просто смешной. Тем более что Эрнесто Гевару ждала карьера врача, а врачи в Аргентине очень хорошо зарабатывали. В любом случае, когда Чичина рассказала о предложении Че своим родителям, те устроили ей скандал. Хотя Эрнесто после этого продолжал бывать в их доме, как будущего зятя его уже не рассматривали.

В феврале 1951 года Че нанялся на судно Аргентинской государственной нефтяной компании ассистентом врача. Он побывал во многих бразильских портах, а также в Тринидаде и Тобаго, Гайане, Венесуэле и на Нидерландских Антильских островах.

Учеба в университете позволяла такие продолжительные вояжи. Для получения диплома врача было достаточно в любое время успешно сдать экзамены по тридцати обязательным предметам.

В университете Локо-Че вроде как-то присмирел. Его не видели ни на митингах, ни на уличных демонстрациях. Студенты-коммунисты характеризовали его как погруженного в себя одиночку, не разделявшего их взглядов и предпочитавшего отвлеченную философию политической борьбе.

Однако именно в 1947–1952 годах, просиживая целыми днями в университетской библиотеке, Эрнесто сформировал свое политическое мировоззрение, превратившись в сознательного революционера. До этого юноша был бесспорным и горячим сторонником справедливости, но еще не представлял себе, как ее можно добиться в таком несправедливом мире. В Буэнос-Айресе он впервые внимательно прочел работы Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина. Причем это было совсем иное чтение, нежели раньше. Че скрупулезно выписывал понравившиеся или, наоборот, спорные цитаты и делал пометки политического характера, что-то из этого он обсуждал с Титой.

Тита вспоминала, что постепенно медицинская наука отошла для Че на второй план и уступила место истории, философии и социологии. Он уже хотел лечить не отдельных людей, а целое общество, понимая, что со стетоскопом или скальпелем этого не сделаешь. Позднее она говорила, что главной чертой характера Че в студенческие годы была ненасытная тяга к познанию мира. И именно эта тяга, а отнюдь не склонность к перемене мест и жажда приключений, и влекла его в путешествия. Он хотел проверить теорию переустройства мира на практике, узнав, как живут простые люди и почему их жизнь так тяжела. К тому же Че возмущало, что в Аргентине люди его «просвещенного» круга больше интересуются событиями в Европе, чем в соседних, братских по истории и культуре странах Латинской Америки.

Работавший в лепрозории Альберто Гранадо давно мечтал посетить другие, более бедные, чем Аргентина, страны Южной Америки. Он хотел посмотреть, как там обстоит дело с лечением проказы, и, если будет необходимость, помочь. По итогам поездки он планировал написать книгу. Эту идею Альберто обсуждал с Эрнесто, который летом подрабатывал в лепрозории медбратом. Че горячо одобрил начинание, но своему принципу не изменил — денег у родителей просить не стал. В сентябре 1951 года друзья окончательно решили отправиться в путь. Эрнесто тогда учился на последнем курсе медицинского факультета, и родители отпустили его при условии, что путешествие продлится не более года, чтобы Че смог получить диплом врача в установленный срок.

Было решено ехать на стареньком мотоцикле Альберто, который он постоянно чинил. Деньги на пропитание друзья намеревались доставать по дороге, выполняя подсобные работы или оказывая медицинскую помощь.

29 декабря 1951 года после тщательных приготовлений, в которых принимала участие и Чичина, друзья выехали из Кордовы с намерением сначала попасть в Чили. «Железный конь» Гранадо был перегружен всякой всячиной — одеялами, походной палаткой, посудой. У них были фотоаппарат и даже автоматический пистолет для защиты от диких зверей. Сначала друзья отправились в Буэнос-Айрес, чтобы проститься с родителями Че. Оттуда они прибыли в курортное местечко Мирамар, где на море отдыхала Чичина со своей семьей. Кстати, компанию семье Феррейро составляла Кармен де ла Серна — сестра Селии и жена упоминавшегося выше аргентинского поэта-коммуниста Каэтано Кордовы Итурбуру. В Аргентине часто родственные и дружеские связи были выше политических разногласий.

Феррейро вовсю потешались над сумасбродными планами Че и Альберто, что не помешало Чичине и Че провести на море несколько дней. Как оказалось, последних в их так и не начавшейся совместной жизни. Эрнесто писал отцу: «Это был непрерывный медовый месяц с привкусом горечи скорого расставания, который все продолжался и продолжался, пока не достиг восьми дней. С каждым днем мне нравилось все больше, и я еще сильнее любил мою суженую. Расставание было долгим и продолжалось два дня — почти идеал»12.

Чичина дала жениху 15 долларов (неплохие деньги по тем временам) и попросила привезти ей платок с кружевами ручной работы. В ответ Эрнесто 6 января 1952 года, на почитаемый в католической Аргентине праздник Богоявления, подарил невесте собачку (немецкую овчарку) с красноречивой кличкой Камбэк («Возвращение»). 14 января 1952 года они расстались. Как оказалось, навсегда.

Поначалу Альберто и Че поехали в аргентинскую провинцию Мендоса, откуда происходили предки клана Гевара. Там они посетили несколько поместий (асиенд) и понаблюдали за работой аргентинских мустангеров — гаучо. Ночевали, где придется: либо прямо в поле, либо в любом доме, куда сердобольные хозяева пускали на ночлег.

Потом путь лежал на юг вдоль неприступных Анд — путешественники пытались найти подходящий для их старенького мотоцикла (гордо нареченного «Мощный II») перевал.

В Чили друзья въехали через озеро с красноречивым названием «Все Святые». Возможно, именно они и помогли постоянно ломавшемуся мотоциклу преодолеть Анды.

Че со свойственным ему черным юмором вспоминал, что они не столько ехали на мотоцикле, сколько мотоцикл путешествовал на их спинах.

18 февраля 1952 года путешественники прибыли в первый чилийский город Темуко, и местная газета «Диарио де Аустраль» («Южный дневник»), проведя с молодыми аргентинцами интервью, немедленно откликнулась на это примечательное событие статьей под заголовком «Два аргентинских эксперта-лепролога путешествуют по Южной Америке на мотоцикле».

В статье, в частности, говорилось:

«Со вчерашнего дня находятся в Темуко доктор биохимии сеньор Альберто Гранадо и студент последнего курса медицинского факультета университета в Буэнос-Айресе сеньор Эрнесто Гевара Серна, которые совершают рейд на мотоцикле по главным латиноамериканским странам…

Ученые гости являются специалистами в области лепрологии и других болезней, сопутствующих проказе. Они хорошо знакомы с положением в этой области на их родине…

Кроме намерения ознакомиться с постановкой санитарного дела в разных странах Южной Америки, сеньоры Гранадо и Гевара, путешествующие на свои собственные средства, испытывают особое желание посетить чилийский лепрозорий в Рапа-Нуи (остров Пасхи на наречии самих островитян. — Н. П.). Наши врачи рассчитывают, прибыв в Вальпараисо, установить контакт с руководителями Общества друзей острова Пасхи с целью изучить возможность посетить этот далекий лепрозорий…

Путешествующие ученые планируют завершить свою экспедицию в Венесуэле…»13

Конечно, Че влекло на остров Пасхи не только и не столько из-за лепрозория. Он очень интересовался историей, особенно наследием древних цивилизаций. И таинственные истуканы («моаи») затерянного в центре Тихого океана островка не могли не привлекать его жгучего интереса.

Когда Альберто и Эрнесто добрались до чилийской столицы Сантьяго, мотоцикл «умер» окончательно и его торжественно «похоронили» в специально сооруженном для этих целей шалаше. Из Сантьяго до главного чилийского порта Вальпараисо (только оттуда ходили корабли на остров Пасхи) друзья добирались уже на попутках. Но в городе выяснилось, что ближайший пароход на вожделенный остров отбудет только через полгода. Таким образом, Че пришлось распрощаться со своей мечтой, и друзья двинулись на север Чили (иногда «зайцами» на поездах и кораблях), достигнув порта Антофагаста.

Как уже упоминалось, Че не был обычным туристом из богатой семьи. Он глубоко интересовался политической обстановкой в Чили, которая была, с его точки зрения, весьма интересной. В 1951 году левые силы Чили (главным образом социалисты и находившиеся де-юре в подполье коммунисты) объединились в единый избирательный блок — Фронт народа — и выдвинули кандидатом в президенты врача по специальности, но уже известного в стране политика-социалиста Сальвадора Альенде. Че приехал в Чили как раз тогда, когда в стране началась избирательная кампания. На президентских выборах левым противостоял бывший глава военной хунты, генерал-демагог Карлос Ибаньес, идолом которого был Перон[25].

Эрнесто хотел встретиться с Альенде, но в избирательном штабе ответили, что тот слишком занят. Никто не знал тогда, что Эрнесто Че Гевара и Сальвадор Альенде еще увидятся на Кубе, что Альенде поможет бойцам разбитого в Боливии партизанского отряда Че, что он в 1970 году с четвертого раза будет избран президентом Чили и погибнет на своем посту во дворце Ла-Монеда 11 сентября 1973 года.

Сальвадора Альенде и Эрнесто Гевару роднило то, что они стали социалистами во многом благодаря своей основной профессии. Они видели, что многие болезни носят социальный характер, то есть им подвержены униженные и обездоленные, те, кто не может хорошо питаться и жить в человеческих условиях. Да и на помощь врача эти люди ввиду нехватки средств рассчитывать не могут. Отсюда следовал логический вывод — победить многие болезни можно только перестроив все общество на основах социальной справедливости.

И тогда, и потом — на протяжении всей своей короткой жизни Че постоянно оказывал медицинскую помощь всем тем, кто не мог за нее заплатить. Даже если ему предлагали деньги, он обычно отказывался. Клятву Гиппократа он понимал буквально и никогда ее не нарушал.

Так, например, в Чили его пригласили к пожилой бедной женщине, страдавшей астмой. После этого Че, чувствовавший боль других острее собственной, записал в своем дневнике:

«Бедняга вызывала сострадание. В ее комнатенке стоял затхлый запах, перемешанный с пылью немногочисленной мягкой мебели. Кроме приступов астмы, у нее еще выявилось нарушение сердечной деятельности. Сталкиваясь с подобной картиной, врач осознает свое полное бессилие. Он требует изменить образ жизни, положить конец этой несправедливости. Ведь старуха еще месяц назад подавала в трактире, чтобы заработать на пропитание. Она металась между столиками, чтобы выстоять, не спасовать перед жизнью…

Именно на последних минутах существования тех, для кого каждый следующий день — предел мечтаний, особенно отчетливо постигается трагедия трудящихся всего мира. В этих затухающих глазах стынет раболепная просьба о прощении, отчаянная мольба о помиловании. Она повисает в пустоте…

До каких пор будет существовать такое положение, основанное на кастовом миропонимании? Я ответить на это не могу, но пришло время, когда властям предержащим следовало бы поменьше средств вкладывать в рекламу своих добродетелей, а побольше — гораздо больше — расходовать на создание лучших социальных условий.

Ну что особенного я могу сделать для больной? Прописал ей диету, каких-то порошков. У меня оставалось еще несколько таблеток драмамина — подарил их ей. Уходил, провожаемый благодарным старушечьим лепетом и равнодушными взглядами близких»14.

На фоне бедствий и страданий миллионов людей Че всегда стеснялся того, что вырос в благополучной семье. Он, чтобы астма немного отступила, мог себе позволить придерживаться диеты (в Буэнос-Айресе он не курил, не пил кофе и алкоголь, исключил из меню аллергенные продукты) и дышать хорошим горным воздухом Альта-Грасиа. Но этот молодой человек думал о себе меньше всего — страдание даже случайно встреченных на жизненном пути людей лишало его душевного покоя.

Между тем власти Чили, даже если и захотели бы, вряд ли могли бы себе позволить тратить больше денег на здравоохранение. Потенциально Чили была богаче Аргентины, так как обладала крупнейшими и самыми богатыми в мире месторождениями меди. Вот только все они вместе с доходами принадлежали в 1952 году американским компаниям. Только Альенде, став президентом, после единогласного решения парламента в июле 1971 года вернул «кошелек нации», национализировав всю медную промышленность. Этот день стал в Чили государственным праздником — Днем национального достоинства. И даже предательски убивший Альенде Пиночет не рискнул его отменить.

Когда с островом Пасхи ничего не вышло, Эрнесто и Альберто с помощью знакомого матроса тайком пробрались на корабль «Сан Антонио», шедший на север Чили. Пока берег не скрылся из вида, друзья прятались в туалете, и Альберто там вырвало. Когда аргентинцы явились с повинной к капитану, тот разрешил остаться на судне, но в качестве платы за проезд Эрнесто пришлось отмывать тот самый гальюн. В ту минуту, несмотря на дружбу, он сильно завидовал Альберто, которому поручили чистить картошку.

На севере Чили друзья заехали на медный рудник Чукикаматы, принадлежавший американской компании «Брейден коппер». А ее владельцем был упоминавшийся выше бывший посол США в Аргентине Спрюил Брейден. Неудача со смещением Перона осенью 1945 года[26] лишь благоприятно отразилась на его «дипломатической» карьере — он был назначен помощником госсекретаря по вопросам Западного полушария, то есть стал курировать в Госдепартаменте США всю Латинскую Америку, а заодно и свои бизнес-интересы в Чили.

Жизненные пути Че и Брейдена очень скоро пересекутся еще раз.

На рудниках Брейдена Че и Альберто были потрясены чудовищными условиями труда рабочих. Трудившиеся за гроши индейцы казались живыми скелетами от голода. Путешественники профессиональным взглядом медиков определили, что вряд ли кто-нибудь из них протянет до сорока лет. Эти коренные жители Америки заглушали усталость тем, что постоянно жевали листья коки. Они настолько боялись любых белых людей, что даже дружелюбные попытки Че и Альберто заговорить с ними наталкивались на робость, недоверие и отрешенные взгляды.

Молодых аргентинцев (как «образованных белых сеньоров») пустили переночевать в бараки охраны рудника. Начальник охраны хвалился, что «держит этот сброд» в повиновении, а если индейцы и мрут, как мухи, на их место всегда находится смена из такого же «сброда». Ну а профсоюзы держали в узде путем подкупа местных профбоссов.

А с теми рабочими, кто все же осмеливался бороться за свои права, не церемонились. Как-то ночью в горах Эрнесто и Альберто встретили на дороге продрогшую от холода супружескую пару, у которой не было ни плаща, ни одеяла, чтобы согреться. Мужчина оказался рабочим рудника и членом компартии. Он возвращался из тюрьмы, куда его упрятали за участие в забастовке. Теперь работа на руднике была для него заказана, и они с женой держали путь в горы на предприятие по добыче серы. Условия труда были там настолько чудовищными (даже по сравнению с медными копями), что брали всех, независимо от политических взглядов. Позднее Эрнесто отмечал: «Эта дрожащая от холода обнявшаяся пара была живым воплощением пролетариата этого мира… Я вряд ли когда-нибудь так мерз, как тогда, и одновременно я никогда не чувствовал себя более связанным с кем-либо, как с этими чужими для меня людьми»15.

В Чили Эрнесто впервые занялся социально-экономической темой, интересовавшей его всю жизнь. Он пытался понять, каким образом страны, зависящие от экспорта только одного товара (монокультурные), могут преодолеть душившую их зависимость от конъюнктуры мирового капиталистического рынка. В том, что касается Чили, он прекрасно сознавал, что именно американцы диктуют мировые цены на медь и могут, если захотят, обвалить эти цены и поставить чилийскую экономику на колени. Он записал в своем дневнике: «Она [Чили] должна приложить максимальные усилия, чтобы стряхнуть со своего горба этих неудобных янки. Однако, если учесть инвестированные ими доллары и ту легкость, с которой они могут оказать действенное экономическое давление, как только почувствуют угрозу своим интересам, эта задача, по крайней мере, сейчас, сродни задаче циклопа»16.

Прогноз Че насчет давления Вашингтона был верным. Как только Альенде национализировал меднорудную промышленность Чили в 1971 году, американцы объявили чилийской меди бойкот и попытались сбить мировые цены на красный металл. Когда это не помогло, они просто свергли и убили Альенде руками продажных чилийских военных.

Примерно через месяц после последнего свидания с Чичиной Эрнесто получил от нее письмо, потрясшее его до глубины души. Девушка написала его под давлением матери, что стоило ей горьких слез. Она сообщала, что между ними все кончено и Эрнесто ей больше не жених. Че читал послание любимой несколько раз и никак не мог поверить, что их медовый месяц в Мирамаре закончился так быстро. Но он понял, что настаивать на продолжении отношений бесполезно. Спустя десятилетия Альберто Гранадо рассказал Чичине, что никогда не видел Че таким расстроенным, как в тот день.

Тем временем с севера Чили друзья перебрались в Перу и в апреле 1952 года достигли города Куско — столицы империи инков. Че, очень интересовавшийся древними американскими цивилизациями, почти на месяц погрузился в местную библиотеку, где прочитал об инках почти все, что там было. Альберто не на шутку встревожился, что его друг забросит медицину и станет профессиональным археологом.

Конечно, Альберто и Эрнесто посетили затерянный город инков — Мачу-Пикчу, который испанцы после завоевания Перу обнаружить так и не смогли. Че восторженно декламировал стихи любимого им Пабло Неруды, посвященные этой неприступной твердыне славной индейской цивилизации:

И я взошел по лестнице земли
Меж костяками гибнущих лесов
к тебе, непостижимый Мачу-Пикчу,
заоблачный, на каменных ступенях,
последний город тех, кто суть земную
не скрыл в своих дремотных одеяньях.
И там, как две светящиеся параллели
Мерцают молнии и человек.
Ты — колыбель среди ночного вихря,
Праматерь камня, кондора корона,
Сияющий коралл зари вселенской,
Мотыга, погребенная в песке.
Перевод А. Голембы17

Путешественники разбили недалеко от Мачу-Пикчу палатку, выпили чаю и стали фантазировать. Че, любивший помечтать вслух, представлял, как он женится на принцессе из рода инкских императоров, поднимет восстание индейцев и изгонит из Перу испанских завоевателей. После этого он назначил бы Миаля премьер-министром, и они проводили бы социальные реформы. К этому Че вполне серьезно заметил, что настоящей революции без вооруженной борьбы не бывает. Такого взгляда он придерживался всю жизнь.

Про Мачу-Пикчу Эрнесто написал эссе, которое было опубликовано в декабре 1953 года в Панаме — это было его первое появление в печати под своим именем. В статье Че резко критиковал заполонивших великолепные индейские руины американских туристов, которым было наплевать на историю гордого народа инков. Возмущало автора и то, что главные сокровища этой цивилизации оказались в музеях США.

Из Мачу-Пикчу друзья отправились вглубь (точнее, в глушь) Перу, чтобы посетить лепрозорий, основанный, кстати говоря, членом перуанской компартии доктором Уго Песче[27] недалеко от городка Уамбо. По дороге они могли воочию убедиться, как в Перу относятся к потомкам инков. Они попросили у местного начальника лошадей, тот что-то приказал, и вскоре появился истощенный индеец с такими же истощенными кобылами. Когда путешественники проехали изрядный отрезок пути, они с удивлением обнаружили, что все это время за ними бежала индианка с ребенком. Оказалось, что начальник (естественно, белый) просто реквизировал у них лошадей, и они не смели даже заговорить с белыми сеньорами, которые на них ехали. Эрнесто и Альберто были крайне смущены, немедленно вернули лошадей, извинились и продолжили трудный путь пешком.

Лепрозорий в Уамбо оказался скопищем глинобитных хижин в кишащих москитами джунглях. Из-за проливных дождей Че стало плохо (вернулась астма) и «образованным сеньорам» из Аргентины предложил кров местный плантатор. За богато накрытым столом он хвалился своим «ноу-хау»: он притворно «передавал» участки джунглей индейцам, те тяжелейшим трудом выкорчевывали буйную тропическую растительность, а затем их угрозами сгоняли с земли. Таким образом, расходы на освоение новых участков были минимальными. Че по своему обыкновению не стал скрывать своего мнения и в глаза назвал плантатора негодяем. Тот «галантно» все же предложил аргентинцам переждать у него дождь, после чего убираться на все четыре стороны. Но Че заявил, что не останется в этом доме ни минуты и лучше переждет непогоду у индейцев.

Че пролежал два дня в местной больнице, а затем снабженные рекомендательными письмами путешественники отправились в лепрозорий под Лимой, где в то время практиковал Уго Песче. 1 мая 1952 года без единого песо в кармане друзья прибыли в Лиму. Когда-то это был самый роскошный город в испанской Южной Америке — столица богатого вице-королевства Перу. Теперь он поразил Эрнесто громадными социальными проблемами, прежде всего неравенством. Шикарные кварталы богачей соседствовали с трущобами бедняков.

Песче принял аргентинцев очень тепло, познакомил их со своими методами лечения проказы и дал рекомендательное письмо в другой крупный лепрозорий недалеко от перуанской столицы Лимы. Кстати, Песче дал тогда никому не известному Эрнесто Геваре ряд советов и укрепил его в мысли, что победить болезни можно, только кардинально преобразовав общество. Че почтительно называл Песче «учителем».

Став уже одним из лидеров кубинской революции и мировой знаменитостью, Че прислал Песче экземпляр своей книги «Партизанская война» со следующим посвящением:

«Доктору Уго Песче, который, возможно сам не зная того, вызвал большую перемену в моей позиции по отношению к жизни и обществу, соединив мой огромный энтузиазм приключений с путем, направленным на достижение целей, в наибольшей степени отвечающих интересам Америк»18.

Именно Песче побудил Че внимательно прочитать труды Маркса.

В лепрозории близ Лимы Эрнесто и Альберто прожили несколько недель, помогая уходу за больными. Там Че познакомился с социальной работницей Зораидой Буларте, с которой поддерживал переписку до 1955 года. Девушка готовила для аргентинцев и обстирывала их. Через несколько месяцев она получила от Че его фотографию со следующим посвящением:

«Зораиде с пожеланием, чтобы она всегда была готова принять пару бродяг, свалившихся из ниоткуда и держащих путь в неизвестность… и в надежде, что она никогда не потеряет склонность кормить бездельников»19.

Как и в письмах к Тите Инфанте, Че придерживался в переписке с Зораидой вежливого «Вы».

Из Лимы друзья двинулись во влажную перуанскую сельву, чтобы познакомиться с работой лепрозория Сан-Пабло, расположенного на Амазонке и тоже основанного Уго Песче. Но влажный климат перуанской сельвы и скудное питание опять превратили в пациента самого Че. Из-за острого приступа астмы ему пришлось лечь в больницу перуанского города Икитос, затерянного в Амазонии. Альберто постоянно кипятил воду, чтобы простерилизовать шприц, с помощью которого он несколько раз день вводил Че адреналин. Он даже боялся, что сердце его друга может не выдержать.

В лепрозории Сан-Пабло (там было 600 пациентов) Че и Альберто сформировали из больных футбольную команду и вообще старались как можно больше общаться с прокаженными (например, вместе охотились на обезьян), показывая им, что не считают их изгоями общества. Че даже питался вместе с прокаженными. При этом отметим, что он шел на этот риск, как обычно, осознанно — ранее они с Альберто провели тесты, выявившие невосприимчивость их организма к проказе. 14 июня — в честь дня рождения Эрнесто — персонал устроил для него вечеринку, на которой обильно текла рекой перуанская виноградная водка писко. Со свойственной ему самоиронией Эрнесто отметил в своем дневнике этот праздник как «День святого Гевары».

Когда аргентинцы собрались в путь, благодарные больные лепрозория своими руками построили для них большой плот и назвали его «Мамбо-Танго» в честь самых популярных в Перу и Аргентине танцев. Несмотря на затяжной типичный для джунглей дождь, проводить Эрнесто и Альберто в путь собрались все пациенты, выступившие с прощальными речами. Прокаженный с обрубками вместо пальцев играл на аккордеоне с помощью палочек, привязанных к рукам. Артист был к тому же слепым. Больные нагрузили плот лучшими припасами, которые у них были: сгущенка, печенье и две живые курицы. Для Че это было как нельзя кстати — обычная в тех местах рыба вызывала у него приступы астмы.

От Че потребовали сказать прощальную речь, и она получилась политической: «Мы верим после этого путешествия гораздо сильнее, чем до него, что разделение (Латинской) Америки на иллюзорные и неясные нации полностью фиктивно. Мы представляем собой единую расу метисов, которая от Мексики до Магелланова пролива являет собой общие этнографические черты. Поэтому, стремясь освободиться от любого налета провинционализма, я поднимаю тост за Перу и за Единую (Латинскую) Америку!»20

21 июля 1952 года «Мамбо-Танго» двинулся вниз по течению Амазонки по направлению к пограничному колумбийскому городу Летисии. Друзья наслаждались великолепной тропической природой и прозевали Летисию, несмотря на то, что каждую ночь кто-то должен был нести вахту, чтобы предотвратить возможное нападение крокодилов. Плот пристал к большому острову, и аргентинцы с удивлением выяснили, что они уже на территории Бразилии. Плыть на плоту обратно против течения великой Амазонки было невозможно. Пришлось обменять большой плот на лодку и еще доплатить за нее из скудных денежных запасов.

Аргентинские «сеньоры» добрались до Летисии в таком грязном виде, что немедленно были задержаны колумбийской полицией. С 1948 года в Колумбии шла гражданская война между левыми повстанцами и проамериканским правительством. Диктатура тогдашнего колумбийского президента Лауреано Гомеса[28] жестоко расправлялась со всеми подозрительными, особенно молодыми иностранцами, в каждом из которых видели скрытого коммуниста. В 1949 году в Колумбии была введена цензура и де-факто поставлены вне закона все партии, кроме правящей консервативной.

Когда начальник местной полиции узнал, что за решеткой оказались аргентинцы, он сменил гнев на милость. Будучи страстным футбольным болельщиком и благоговея перед аргентинским футболом, он предложил незваным гостям тренировать местную футбольную команду.

Два дня тренеры-гастролеры почти с утра до вечера натаскивали местных игроков. Че, подходивший ко всему скрупулезно, неумолимо настаивал, чтобы тренировались с пяти часов утра. Во время решающей игры он встал в ворота и зычно давал указания полевым игрокам, одним из которых (центрфорвардом) был Альберто. Основное время закончилось нулевой ничьей, но в серии пенальти Че отразил мощнейший удар и его команда победила. Хотя в итоге команда заняла лишь второе место, благодарные фанаты считали это крупным успехом и купили аргентинцам билеты на гидросамолет до столицы страны — Боготы.

Там (столица была на военном положении) какой-то полицейский попытался отнять у Че любимый нож (копия ножа аргентинского гаучо; Эрнесто рисовал им на песке карту маршрута). Но Че ловким ударом сбил солдата с ног и отобрал у него винтовку. Так путешественники опять оказались в колумбийской тюрьме и с юмором поинтересовались, не надо ли тренировать футбольную команду Боготы. Но шутка могла окончиться плохо — при режиме военного положения нападение на полицейского грозило обернуться солидным тюремным сроком. Кроме того, Че «шили» дело об оскорблении представителей власти. Дело в том, что при задержании полицейский обнаружил у него медикаменты против астмы, на что Че с притворным испугом закричал: «Осторожно, опасный яд!»

Положение спас вызванный в тюрьму аргентинский посол. Он добился освобождения соотечественников при условии, что те немедленно покинут Колумбию. Мол, полиция заимела на них большой зуб. Че, правда, не дал себя запугать и несколько раз ходил в полицейский участок, решительно требуя, чтобы ему вернули нож.

В целом Че описал Колумбию как самую несвободную страну Латинской Америки, подчеркнув «удушливый [политический] климат» местного диктаторского режима. Если колумбийцы готовы это терпеть — их дело, но ему хотелось уехать оттуда как можно быстрее.

Студенты местного университета (ненавидевшие диктатуру и проамериканскую армию) собрали друзьям деньги на автобус до пограничного с Венесуэлой городка Кукуты. Там они пешком по мосту пересекли границу и оказались уже в приграничном венесуэльском городе Сан-Кристобаль.

17 июля 1952 года Альберто и Эрнесто были уже в столице Венесуэлы Каракасе. Как раз в то время на Венесуэлу свалилась манна небесная, а точнее, подземная. Страна вышла на первые позиции в капиталистическом мире по добыче нефти. И даже при том, что львиная доля прибыли, как и в Чили, доставалась американцам, при чудовищной коррупции правящего военного режима Переса Хименеса, что-то из нефтяных доходов оседало в венесуэльской экономике.

Каракас застраивался небоскребами «а-ля Нью-Йорк», соседствовавшими с беднейшими лачугами тех, кто бросил деревню и искал в столице лучшей доли. Местная олигархия летала на шопинг в Майами, в то время как бедные предместья контролировали разного рода «авторитеты», кормившиеся от щедрой длани диктатуры.

Вообще-то друзья хотели ехать из Венесуэлы дальше в Центральную Америку или Мексику, а может, и в США. Но все решил случай. В Каракасе оказался деловой партнер дяди Эрнесто, он перевозил из Америки в Аргентину и обратно скаковых лошадей на специально зафрахтованном для этих целей самолете. Решили, что Эрнесто полетит, сопровождая живой груз в Майами, а оттуда в Буэнос-Айрес (надо было, как он обещал отцу и матери, получить диплом врача). Альберто за это время попытается найти работу в Венесуэле.

Знакомый журналист достал Эрнесто американскую визу, и таким образом Че впервые оказался в стране, которую уже сильно ненавидел. Журналист хвалился своими контактами в Америке и сильно сожалел, что «неразумные» аргентинцы в 1806 году отбили попытку Англии захватить Аргентину. Были бы сейчас цивилизованной англоязычной страной, а то и частью США. На это Че с негодованием ответил, что лучше станет безграмотным индейцем, чем американским миллионером.

Вдобавок выяснилось, что у самолета сломался двигатель, и Че застрял в Майами на целый месяц. Позднее он говорил об этом времени как о самом скверном периоде своей жизни. Здесь Эрнесто общался с двоюродным братом Чичины Хайме Рока, который учился в Майами на архитектора и на американский манер называл себя Джимми. Че получил его адрес от Чичины вместе с заданием купить в Америке кружевную шаль за 15 долларов. У Джимми с деньгами тоже было невесело (у Че их вообще не было), и он предложил потратить те самые 15 долларов на пропитание. Но Че в таких вопросах был очень щепетилен и, хотя Чичина была уже его «бывшей», купил ей кружевную шаль.

Че и Джимми, пользуясь знакомством с официантами, бесплатно ели в ресторанах быстрого питания картофель-фри и пили пиво. Эрнесто возмущался тем, как белые полицейские обращаются с неграми, их допрашивают, стараясь выяснить политические взгляды. В Майами Че окончательно решил, что жить в Аргентине не будет. Он намеревался после окончания университета отправиться в новое путешествие, может, в Европу, а может, в Индию или Китай.

Наконец двигатель самолета исправили, и 31 июля 1952 года Эрнесто Гевара приземлился в Буэнос-Айресе. Пассажир вновь намеревался как можно скорее покинуть этот город.

В своем дневнике Эрнесто отметил, что человек, написавший эти строки, умер, приземлившись на аргентинской земле. Он уже не тот, что раньше. Он изменился после поездки гораздо сильнее, чем сам ожидал.

К 1952 году Перон превратился из народного трибуна-популиста в «забронзовевшего» диктатора, главным советником которого была жена, бывшая актриса Эвита (Мария Эва Дуарте). Личный врач Эвиты стал председателем нижней палаты аргентинского парламента, а ее бывший охранник возглавил аргентинские профсоюзы. Брат Эвы «дорос» до личного секретаря президента. Мужья сестер «рулили» в Верховном суде и на таможне. При этом, чтобы не потерять симпатий «безрубашечников», супруга президента на людях скромно называла себя «товарищ Эвита». С помощью специально созданного фонда Эва занималась благотворительностью, и ее популярность среди бедняков сильно выросла. После победы Перона на президентских выборах 1952 года ей был присвоен официальный титул «Духовного лидера нации». Но за пару дней до возвращения Эрнесто Гевары на родину, 26 июля 1952 года, Эвита скончалась в возрасте тридцати трех лет от рака матки. Ее тело было забальзамировано и выставлено для всеобщего обозрения до 1955 года.

Че претили как сам Перон, так и раздутый культ личности его жены. Прибыв в Буэнос-Айрес, он уже знал, что уедет из Аргентины. И чем раньше, тем лучше.

Между первым (уже совершенным) и вторым (пока еще будущим) путешествиями лежали 16 экзаменов в университете. Че поселился в доме тети Беатрис и с присущим ему упорством засел за учебники. Он хотел скорее получить диплом, чтобы тут же уехать. Была и еще одна причина для спешки — политическая. С 1954 года во всех аргентинских университетах планировали ввести обязательный предмет — хустисиализм. Так называлась официальная доктрина перонистского режима[29]. Че оставался непримиримым противником Перона и изучать эту дисциплину не собирался.

К тому же ему предстоял призыв в армию — опору диктаторского режима. Че, по воспоминаниям матери, не желал убивать время, совершая после призыва покупки для жены какого-нибудь лейтенанта. Тем более что политическая роль армии в родной Аргентине его решительно не устраивала. Он спровоцировал тяжелый приступ астмы, приняв холодный душ. Военно-врачебная комиссия признала его негодным.

Не держали Эрнесто на родине и дела сердечные. Когда он вернулся, Чичина была уже обручена с другим. Они виделись в октябре 1952 года (Че отдал ей приобретенную в Штатах шаль), потом еще в ноябре или декабре в Буэнос-Айресе, куда она приезжала. Бывшая невеста держала себя холодно и отстраненно. Но ни он, ни она еще не могли забыть о своей любви. Во время последней встречи в Малагеньо в начале 1953 года Эрнесто и Чичина неоднократно обменивались долгими грустными взглядами.

В ноябре 1952 года Че успешно сдал три предмета, а в декабре все остальные экзамены в университете за исключением одного, намеченного на апрель 1953-го.

В это время он работал в лаборатории известного аргентинского врача-аллерголога Сальвадора Пизани[30]. Причем работал с таким энтузиазмом, что доктор предложил ему постоянное место в лаборатории. Он даже упомянул своего ассистента в одной из научных статей. Все друзья и знакомые (включая родителей) считали, что Эрнесто сильно повезло. К тому же он мог работать над главной медицинской проблемой, которая его интересовала, — как победить астму.

Работал Эрнесто так же, как и жил, — без остатка, невзирая на опасность. Он едва не умер, когда решил испытать новый прибор на инфицированной живой ткани без защитного оборудования (оно должно было прибыть вместе с прибором, но запоздало, а Че не мог ждать). Отец случайно навестил сына и застал его в постели с очень высокой температурой. Он быстро вызвал доктора Пизани (который был в курсе опытов Че) и медсестру. Получив необходимую инъекцию, крайне ослабленный, Че тем не менее на следующий день предстал перед экзаменационной комиссией. А вскоре в офисе Эрнесто Гевары-старшего раздался телефонный звонок. Знакомый ироничный голос сына с притворной напыщенной торжественностью произнес: «Говорит доктор Эрнесто Гевара де ла Серна». Причем ударение было сделано на слове «доктор».

Но друзья и знакомые в тот период все же отмечали, что Эрнесто Гевара говорил в основном уже не о медицине или отвлеченной философии, а о необходимости объединить силы всей Латинской Америки для борьбы против «империализма янки».

Тем не менее для родителей стало неожиданностью, когда сразу после получения диплома врача Че сообщил, что опять отправляется путешествовать по Латинской Америке, на сей раз с другом детства Карлосом Феррером (друзья звали его Калика). Дом семьи Гевара на время превратился в походный лагерь. Шли бесконечные сборы, приходили и уходили друзья и знакомые. Надо было еще и собрать денег — Калика в отличие от Миаля не желал путешествовать в спартанских условиях, предпочитая мотоциклу или попуткам более комфортные поезда и автобусы.

Друзья собрали примерно 700 долларов. Калику назначили казначеем, и мать сшила ему специальный карман для денег на нижнем белье. Ироничный Че не преминул окрестить такую кассу «поясом верности».

День отъезда Че и Калики — 7 июля 1953 года — в Буэнос-Айресе был пасмурным и прохладным. Таким же было настроение и у Селии. Она сказала невестке, что теряет любимого старшего сына навсегда. Эрнесто был одет в полувоенную зеленую форму, и когда поезд тронулся, он несколько раз крикнул: «Смотрите, уезжает солдат [Латинской] Америки!» Отец тогда подумал, что ироничный Че просто рисуется. Но мать поняла, что у ее сына на душе. Она бежала за уходящим поездом, пока не закончилась платформа. Селия еще встретится с сыном, но не в Аргентине, а на Кубе, когда о ее дорогом Тэтэ узнает весь мир.

Таким образом, 7 июля 1953 года в 16.00 Эрнесто Гевара навсегда покинул родину.

Ехали в Боливию в вагоне второго класса, который, собственно, не подобал людям из таких знатных и уважаемых семей. Но Че прекрасно чувствовал себя на жестком сиденье в битком набитом вагоне. Там ехали местные крестьяне и боливийские гастарбайтеры, работавшие в богатой Аргентине. Постоянно бренчали гитары, раздавались песни, люди с аппетитом поглощали нехитрую дорожную снедь. Кстати, для Че вагон второго класса был удобен еще и тем, что там разрешалось есть собственную еду, и таким образом можно было сэкономить на провизии.

Багажа у Эрнесто и Калики было порядочно — родные накидали им в вагон уйму подарков (всего набралось 14 сумок и чемоданов). На боливийской границе по настоятельной просьбе Калики друзья пересели в вагон первого класса, который и довез их до Ла-Паса — фактической столицы Боливии[31].

Когда-то Симон Боливар решил сделать из бывшего испанского Верхнего Перу образцовую просвещенную республику, которую и назвали его именем. Но к 1952 году эта страна была самой бедной в Южной Америке, хотя обладала крупнейшими в мире запасами олова. Но этим уникальность любимого детища Боливара не исчерпывалась. Боливия была еще и самым индейским по населению государством Южной Америки, при этом коренные жители не имели абсолютно никаких прав.

Но Эрнесто Гевара хотел повидать Боливию не только из этих соображений. Начиная с 1952 года за обстановкой в этой стране следили не только все латиноамериканцы, но и Госдепартамент США. Писали об этой стране и советские газеты. Дело в том, что в апреле 1952 года в Боливии произошла революция, причем именно такая, какой представлял ее себе Че. То есть революция вооруженная.

Кризис в Боливии назревал давно. Великая депрессия 1929 года обвалила мировые цены на олово, а его экспорт был главным источником дохода не только для государства, но и для местных (естественно, белых по цвету кожи) «оловянных баронов».

Казалось, для Боливии забрезжил лучик счастья, когда в южной части страны — Чако — нашли запасы нефти. Но на эту территорию предъявил свои права Парагвай (граница в этой пустынной, безводной и заросшей труднопроходимым кустарником местности не была демаркирована). Чакская война 1932–1935 годов закончилась позорным поражением Боливии, хотя она превосходила Парагвай по населению в три раза. Не помогли Боливии и немецкие военные советники, в том числе «вождь» СА и личный друг Гитлера Эрнст Рем. Поражение было тем более унизительно, если учесть, что Боливию поддерживала американская нефтяная корпорация «Стандард ойл» (британская «Шелл» спонсировала Парагвай).

В 1940 году в Боливии была основана радикальная (на словах) партия Националистическое революционное движение (НРД). Ее возглавил отпрыск богатой семьи, участник Чакской войны Виктор Пас Эстенссоро. Партия требовала национализации месторождений олова и аграрной реформы. Несмотря на свой словесный радикализм, Эстенссоро успел поработать министром финансов (1941–1942), а потом стал одним из организаторов военного переворота 19 декабря 1943 года. Пришедший к власти майор Гуальберто Вильяроэль был явным поклонником Перона. Майор слыл ярым националистом, хотя его, как и Перона, многие считали национал-социалистом, с восторгом смотревшим в сторону Третьего рейха. США и Англия несколько месяцев не признавали военную хунту, считая, что в ее составе есть откровенно профашистские элементы.

Действительно, НРД Виктора Пас Эстенссоро поддерживало негласные контакты с нацистской агентурой, но главным образом для того, чтобы использовать Германию в качестве противовеса США.

Пас Эстенссоро был великолепным оратором, и он смог представить дипломатический бойкот США как свидетельство ориентированности нового военного правительства исключительно на национальные интересы. Попытки американцев добиться свержения националистического режима вызывали (как и в 1945 году в Аргентине) мощные народные демонстрации в поддержку властей. Опорой НРД стали шахтеры оловянных копей. В одной из деклараций шахтеров говорилось: «Мы не понимаем политики Соединенных Штатов в защиту режима эксплуататоров. США затягивают признание правительства, которое действительно представляет боливийский народ»21.

Как и Перон в соседней Аргентине, военное правительство Боливии расширило права профсоюзов и провело пенсионную реформу. Рабочие быстро воспользовались своими политическими правами. В июне 1944 года прошел первый национальный конгресс шахтеров, на котором была создана Профсоюзная федерация горняков Боливии — ведущая организация боливийского пролетариата. В том же году состоялись второй съезд горняков, третий съезд железнодорожников, был создан профсоюз служащих банков. В марте 1946 года был созван третий съезд горняков. НРД заручилось и поддержкой индейского населения Боливии, которое требовало аграрной реформы.

Однако не дремала и олигархия, которая при поддержке американцев (опять-таки как в Аргентине) стала шумно выступать против «диктаторского» характера нового режима.

21 июля 1946 года толпа преподавателей, студентов и женщин (то есть «креативного» белого класса) окружила президентский дворец. Эти «спонтанные» демонстрации были организованы при помощи американской разведки, а финансировали все это действо «оловянные бароны».

Вильяроэль, находившийся внутри резиденции «Паласио кемадо»[32], объявил о своей отставке, однако разъяренные оппозиционеры-«демократы» захватили оружие в арсенале и ворвались во дворец. В результате были убиты сам президент и некоторые его помощники. Тело Вильяроэля сбросили с балкона на площадь, где толпа подхватила его и повесила на столбе. Возможно, людей вдохновила кинохроника смерти Муссолини, которую транслировали в стране незадолго до этого. Виктор Пас Эстенссоро эмигрировал в перонистскую Аргентину. Вильяроэля в стране стали называть «повешенным президентом», и он стал кумиром-мучеником народных масс.

Олигархия вернула себе власть, но ненадолго. В 1951 году НРД триумфально выиграло парламентские выборы. Однако «оловянные бароны» не хотели допускать к власти левых националистов. Была срочно сформирована очередная военная хунта. Но народ устал от господства олигархии. 11 апреля 1952 года в поддержку НРД выступили шахтеры, вооруженные охотничьими ружьями и динамитными шашками (благо динамита на оловянных шахтах было хоть отбавляй). В жестоких боях с армейскими подразделениями шахтеры одержали полную победу (погибли 490 человек). Это был первый случай в Латинской Америке (если не считать мексиканской революции 1910–1917 годов), когда вооруженный народ разгромил правительственную армию.

Победившие горняки сформировали временное правительство во главе с лидерами НРД Эрнаном Силесом Суасо и Хуаном Лечином, которое просто держало место для триумфального возвращения в политику Виктора Пас Эстенссоро. Люди простили ему, что в 1946 году он позорно укрылся в одном из посольств. Тогда на улицах Ла-Паса распевали песенку:

Движению конец —
Вильяроэль мертвец,
А Паса Эстенссоро
Тоже вздернут скоро.
В апреле 1952 года песенка была уже другой:

Кипит Движенье лавой,
Вильяроэлю слава,
А Пас Эстенссоро
У власти будет скоро.
Действительно Пас Эстенссоро стал президентом, и его правительство (называвшее себя «правительством национальной революции») провело в стране серьезные прогрессивные реформы. 21 июля 1952 года было введено всеобщее избирательное право (ранее избирательное право имели только грамотные граждане с доходом не менее 200 песо в год). Отныне к избирательным участкам могло прийти индейское большинство страны, а также женщины. Если в 1951 году избирательное право имели 205 тысяч боливийцев (6,6 процента населения), то в 1956 году — 1 125 000. Заметим, что аргентинские женщины получили право голоса в 1951 году, а мексиканские — лишь в 1955-м.

Опираясь на поддержку профсоюзов, НРД создало Государственную горнорудную компанию (КОМИБОЛ) и 31 октября 1952 года национализировало оловянные рудники, ранее принадлежавшие трем крупным «оловянным баронам», а также ввело рабочий контроль на шахтах с правом вето на любые решения администрации. Лидер профсоюза горняков Хуан Лечин стал одновременно министром горнорудной промышленности в правительстве Пас Эстенссоро (они вместе подписали декрет о национализации). Именно Боливийский рабочий центр (БРЦ, так называлась единая боливийская профсоюзная организация, созданная 17 апреля 1952 года) был самым радикальным оплотом революции и постоянно требовал от правительства углубления прогрессивных преобразований.

Армия была распущена, и единственной вооруженной силой в стране стали шахтеры. Позднее армию все же воссоздали, но вместо былых 20 тысяч военнослужащих в Боливии осталось пять тысяч. 300 наиболее реакционных офицеров уволили. Если до революции на армию тратили 20 процентов бюджета, то в 1957 году — всего 6,7 процента.

Олигархия не сдавалась, и в январе 1953 года в Боливии была подавлена попытка правого переворота.

Вот в такую Боливию летом 1953 года ехал Эрнесто Гевара. Причем ехал воевать, и в этом смысле его прощальные слова в Буэнос-Айресе о «солдате [Латинской] Америки» отнюдь не были пустой бравадой. Дело в том, что на 2 августа 1953 года в Боливии было намечено провозглашение аграрной реформы, и вся страна ожидала неминуемого вооруженного мятежа «оловянных баронов» и помещиков-латифундистов при поддержке США. Воевать против мятежников на стороне революционного правительства и ехал в Боливию Эрнесто Гевара.

Ла-Пас — самая высокогорная столица мира — молодым аргентинцам очень понравился (они прибыли туда 11 июля 1953 года). Че назвал его Шанхаем Латинской Америки. Приглянулась Эрнесто и архитектура города с узкими (непривычными для Буэнос-Айреса) улочками.

Но главное было, конечно, не в архитектуре. В боливийской столице прямо-таки ощущалась революционная атмосфера. То тут, то там проносились грузовики с вооруженными шахтерами в оранжевых касках. Пестро одетые индейцы требовали аграрной реформы, пикетируя правительственные учреждения.

На улице Ла-Паса Че и Калика случайно встретили молодого аргентинца Исайиса Ногуэса, который приехал в Боливию навестить своего отца — богатого сахарозаводчика из аргентинской провинции Тукуман. Как противник Перона, он был вынужден покинуть Аргентину. Правда, в отличие от Че Ногуэс оппонировал Перону не слева, а справа. Ногуэс, знавший семью Эрнесто (аргентинская аристократия была не очень многочисленной), пригласил молодых людей на ужин. Так Эрнесто и Калика стали вращаться в кругах богатой аргентинской антиперонистской эмиграции. Обычно молодые аргентинцы собирались в баре «Золотой петух» и оживленно обсуждали последние политические новости.

Вскоре Че и Калика близко сошлись с молодым и богатым аргентинским эмигрантом Рикардо Рохо. Тот уже обладал изрядным политическим опытом, будучи функционером оппозиционного Перону Гражданского радикального союза Аргентины. Этой же партии симпатизировали и родители Че. В Буэнос-Айресе Рохо арестовала полиция, и ему начали предъявлять обвинения в терроризме. Рохо грозил солидный тюремный срок, но он смог бежать и перебраться в Боливию.

Калика хотел как можно скорее покинуть скучную и бедную Боливию. Но Че уговорил его задержаться на месяц вместо запланированной недели. Он ждал контрреволюционного мятежа и был готов помочь революционному правительству даже с оружием в руках. Эрнесто постоянно встречался с боливийскими политиками, чтобы узнать побольше о том, что происходит в стране. Его даже видели стоящим в охране у президентского «Паласио кемадо».

Че встречался с лидером левого крыла НРД и вождем профсоюза шахтеров Хуаном Лечином. Лечин не только начинал свой путь с работы на шахте, но в молодости был довольно известным футболистом. Он стал лидером профсоюза в 1944 году и сохранял влияние на боливийское рабочее движение вплоть до 1987 года. В 1961–1964 годах занимал пост вице-президента Боливии.

Как вспоминал лидер боливийской компартии Марио Монхе, Че решил сам поработать на шахте по добыче олова. Его приняли на шахту «Больса негра» («Черный кошелек») недалеко от Ла-Паса. Таким образом, Че впервые столкнулся с тяжелым физическим трудом. Его поразила мизерная заработная плата — ведь шахтеры вроде были опорой революционного режима, причем опорой вооруженной. Долго Че на шахте не выдержал.

Поначалу Че был в восторге от боливийской революции. Он писал отцу 24 июля 1953 года: «…это интересная страна, которая как раз переживает очень непростое время. Второго августа будет начата аграрная реформа и ожидаются волнения и беспорядки во всей стране. Мы видели невероятные манифестации людей, вооруженных винтовками “маузер” и “пирипири”[33], которые палили в воздух просто от радости. Каждый день сообщают об убитых и раненых.

Правительство, кажется, почти не в состоянии удерживать в рамках порядка массы крестьян и горняков, хотя они до известной меры и слушаются властей предержащих. И нет никаких сомнений, что в случае вооруженного мятежа фаланги — оппозиционной партии — массы будут на стороне НРД. Человеческая жизнь стоит здесь не слишком дорого, и ее даруют или отнимают без излишних церемоний. Для нейтрального наблюдателя ситуация очень интересна»22.

Но нейтральным наблюдателем Че, конечно же, не был — в письмах он лишь хотел успокоить родителей, особенно мать. Эрнесто не скрывал презрения к боливийской оппозиции, обслуживавшей интересы пострадавшей от революции «оловянной» олигархии: «Так называемые “лучшие люди”, люди с образованием, удивляются происходящему и ругаются, что индейцам[34] и “чоло”[35] придается столько значения…»

Провозглашение аграрной реформы 2 августа 1953 года обошлось без попытки правого переворота. И только потому, что на защиту правительства в Ла-Пас прибыли грузовики с вооруженными шахтерами. Но уже в то время НРД старалось по возможности дистанцироваться от горняков (по принципу «мавр сделал свое дело — мавр может уйти») и наладить хорошие отношения с Вашингтоном. Настоящими революционерами лидеры НРД не были, и Че вскоре в этом убедился.

Благодаря непродолжительной работе на шахте Че понял, что, несмотря на национализацию, реальными хозяевами боливийского олова остаются американцы, диктовавшие мировые цены на олово, так же как на чилийскую медь. Эрнесто писал о шахте «Больса негра»: «Сегодня она одна поддерживает на плаву боливийскую экономику. И так как руду покупают американцы, правительство приказало нарастить добычу».

В июле 1953 года Боливию посетил специальный представитель президента США Милтон Эйзенхауэр, младший брат тогдашнего главы Белого дома. Лидеры НРД заверили эмиссара Вашингтона, что с радикализмом первого года революции покончено, а американским интересам в стране ничто не угрожает. В свою очередь, Милтон сообщил брату, что режим НРД надо поддерживать, иначе его свергнет народ, и в Ла-Пасе у власти окажутся настоящие левые. Именно такой подход был зафиксирован в американском документе «Оперативный план по отношению к Боливии»23.

Че мечтал хоть как-то помочь боливийской революции, а главной темой в то время была аграрная реформа. Для ее проведения НРД создало министерство сельского хозяйства, во главе которого встал один из лидеров партии Ньюфло Чавес (в 1956–1957 годах — вице-президент Боливии). Че с Каликой решили посетить Чавеса и предложить ему свои услуги. В министерстве толпились индейские делегации в национальных одеждах и во главе со своими вождями (касиками). Эрнесто был потрясен, когда увидел, как служащие «революционного» министерства методично опрыскивают индейцев дустом, а те спокойно это выносят. Че стал возмущаться, но чиновники объяснили ему, что защищают ковры и занавески своего ведомства от вшей, которые могут занести посетители. Когда аргентинцы вышли из министерства на улицу, они еще не раз видели индейцев, меланхолично бредущих по столице своей «революционной» страны с обсыпанными дустом головами.

Че невольно сопоставлял полные решимости лица шахтеров и апатичные, усталые, равнодушные лица крестьян-индейцев. Такие же лица он увидит и через 14 лет.

Калика воспринял весь этот ужас нормально, а Че записал: «Ну и что это за революция? Власти предержащие дезинфицируют людей дустом, чтобы избавить их временно от вшей, но не решают коренных проблем, которые и ведут к распространению насекомых-паразитов»24. Действительно, в чем же были виноваты индейцы, в селениях которых не было не то что горячей, но и вообще нормальной воды? Да и врачей они никогда в жизни не видели. «Эта революция, — пророчески писал Че, — неизбежно потерпит поражение, если она не пробьется к индейцам через стену духовной изоляции… и не вернет им их статус человеческой личности. А иначе зачем нужна такая революция?»

Но коренному населению Боливии пришлось ждать еще 50 лет, пока власти обратят на них внимание. И случится это лишь тогда, когда индеец впервые станет президентом Боливии — в 2005 году Эво Моралес, лидер партии «Движение к социализму» выиграл выборы. В 1967 году, когда Че погиб в Боливии, Эво было всего лишь восемь лет и в его семье постоянно недоедали. Глава государства так вспоминал о своем детстве: «В нашем доме единственное, что было, так это мешок кукурузы. Из нее моя мама готовила нам и завтрак, и обед, и ужин. По праздникам она давала нам немного вяленого мяса»25. На десерт у Эво были апельсиновые корки, которые кидали голодной детворе туристы с проезжавших мимо автобусов.

Че не знал, что Милтон Эйзенхауэр «разрешил» НРД провести аграрную реформу, заметив, что не считает эту меру «коммунистической». Наоборот, мол, прежняя феодальная система землевладения была якобы ближе коммунизму, чем то, что хотели сделать в деревне боливийские власти26.

Пока Милтон Эйзенхауэр вел с Пас Эстенссоро доверительные переговоры, боливийские горняки клялись лидерам НРД, что защитят их от американского вторжения.

В письме Тите Инфанте Че дал очень тонкий анализ боливийской правящей партии:

«Националистическое революционное движение — это конгломерат трех более или менее четко очерченных тенденций. Правая из них воплощается Силесом Суасо — это вице-президент и герой революции. Центр представлен Пас Эстенссоро — более скользким, но, вероятно, столь же правым. Левые — это Хуан Лечин, видимый вождь серьезного революционного движения, однако на личном уровне это выскочка, бабник и скандалист. Вероятно, что власть окажется в руках группы Лечина. У нее твердая поддержка вооруженных шахтеров, но сопротивление со стороны коллег по правительству серьезно, особенно сейчас, когда хотят воссоздать армию»27.

Конечно, Че еще не знал, ему не только будет суждено вернуться в Боливию, но и погибнуть в этой стране. Он чрезмерно переоценил революционный потенциал боливийского пролетариата, и эта ошибка стоила ему жизни. В письме Тите Инфанте из Лимы (от сентября 1953 года) он писал: «Боливия — это страна, которая являет собой действительно важный пример для [Латинской] Америки… Здешние революции делаются не так, как в Буэнос-Айресе[36]… правительство опирается на поддержку вооруженного народа, поэтому нет возможности свергнуть его вооруженным мятежом при поддержке из-за границы; революция может только рухнуть из-за внутренней борьбы»28.

Пока Че был в Боливии, в мире произошло много важных событий, некоторые из них коренным образом впоследствии изменят жизнь Эрнесто Гевары. 27 июля 1953 года окончилась кровопролитная корейская война, в которой участвовали и СССР, и США. Только советский атомный «зонтик» спас тогда Китай от американского ядерного удара, а мир — от третьей мировой войны. 12 августа 1953 года американцы были поражены известием об испытании советской водородной бомбы — они никак не ожидали, что «отсталые» русские смогут сделать ее так быстро.

Гораздо меньше внимания в мире уделили событиям, произошедшим 26 июля 1953 года на Кубе. Там группа молодых людей под руководством юриста Фиделя Кастро совершила нападение на казармы правительственных войск диктатора Батисты. Нападение было довольно легко отбито, много молодых людей погибли, а Фидель оказался в тюрьме, где начал отбывать пятнадцатилетний срок. Казалось, что эти события не будут иметь никакого значения не только для мира, но и для самой Кубы.

Тем временем Че с Каликой получили в Боливии венесуэльскую визу, и Че решил ехать в эту страну, куда его звал Альберто Гранадо. Он работал в Венесуэле врачом лепрозория и получал солидную зарплату 800 долларов в месяц. Похоже, что преданная боссами НРД боливийская революция в помощи молодого аргентинца пока не нуждалась.

Перед тем как в середине августа 1953 года отправиться в Перу, Че, не растерявший страстного увлечения археологией, уговорил Калику посетить старинные индейские храмы на озере Титикака. Храм Солнца — жемчужина древней цивилизации — находился на острове, и друзья наняли лодку с гребцом-индейцем. Неожиданно на озере поднялись сильные волны и обратно истощенный индеец грести уже не мог. Пришлось сесть за весла самим путешественникам. Они гребли без устали (волны становились все сильнее, лодка каждую минуту могла перевернуться) и пристали к берегу с кровавыми мозолями.

На перуанской границе (город Пуно) Че убедился, что попал из царства боливийской революции (во многом призрачной) в царство перуанской реакции (вполне настоящей).

В то время в Перу железной рукой правил типичный проамериканский диктатор (в Латинской Америке их прозвали «гориллами») генерал Мануэль Одриа. В Латинской Америке Одриа многие сравнивали с Пероном. Генерал давил все левые силы, но не брезговал и популизмом для привлечения симпатий со стороны наиболее обездоленных масс. Хорошая внешнеэкономическая конъюнктура[37] позволила диктатору развернуть целую систему общественных работ — строились школы, дороги и больницы (прежде всего в родном городе президента Тарма). Одриа полагал, что его социальные подачки вполне могут оправдать в глазах населения дикую коррупцию и ограничение политических прав и свобод.

На границе перуанские таможенники конфисковали у Эрнесто Гевары две «подозрительные» книги. Одна была информационной брошюрой боливийского министерства сельского хозяйства об аграрной реформе — а все, что шло из Боливии, уже само по себе было для режима Одриа очень подозрительно. Другая же книга не могла попасть в Перу просто исходя из названия — «Человек в Советском Союзе». Че начал громко протестовать, и пограничники вообще засомневались, стоит ли пускать его в страну. Да и вообще молодой человек с тяжеленным чемоданом, полным книг, вызывал подозрение. В конце концов бурная словесная перепалка привела к определенному компромиссу — таможенники обещали переслать книги в Лиму, и там их должны были вернуть хозяину.

В знак протеста Че заявил на вокзале, что хочет ехать дальше в Куско в вагоне второго класса. Клерк в билетной кассе решил, что сеньоры из Аргентины (не забудем, что Аргентина была тогда самой богатой страной Латинской Америки) чего-то не понимают в перуанской действительности. Это же опасно — ехать в одном вагоне с грязными индейцами! Тем более что и сам вагон был абсолютно таким же, как и для перевозки скота. К тому же служащие на станциях иногда забывают открывать вагон и проехавшим дальше не по своей воле пассажирам приходится возвращаться пешком обратно. Клерк продолжал настаивать (как он думал, из благих побуждений) на невозможности для уважающих себя белых людей ездить в вагоне, где путешествуют только коровы и «эти индейцы». На сторону клерка стали и некие «джентльмены», которые стояли рядом и тоже хотели приобрести билеты. Терпение Че, возмущенного таким свинским отношением к коренному населению и потомкам славных инков, иссякло и он закричал на служащего: «Черт подери, хватит! Мы хотим ехать именно так!»29 Вдруг один из стоявших рядом «доброжелателей» вытащил из кармана полицейское удостоверение. Че с Каликой сочли благоразумным больше не препираться (в Перу времен Одриа это могло плохо кончиться) и отказались от «подозрительной» поездки вторым классом. Полицейских удалось задобрить, пригласив их выпить пару стаканчиков в местном баре.

Всем своим поведением Че показывал, что ни в малейшей мере не хочет ставить себя выше обездоленного коренного населения. Был характерен следующий эпизод. К перуанской границе им с Каликой пришлось идти несколько километров пешком, и они наняли индейца-носильщика (истощенного, как и все его собратья), чтобы нести тяжелый чемодан с книгами. Индеец несколько раз ронял чемодан и с испугом посматривал на своего «работодателя». Но Че подхватывал чемодан и улыбался. Затем он начал так заразительно и искренне смеяться, что стал хохотать и носильщик. Ему было так весело, что он упал на землю и в прямом смысле покатывался со смеху. Калика вспоминал, что тогда они впервые видели веселого индейца.

Как-то, еще в Боливии, Че купил в придорожной забегаловке банку сардин. Когда ее открыли, оттуда фонтаном забило масло. Калика отказался есть такие потенциально ядовитые консервы, а Че вместе с индейцем-носильщиком с огромным аппетитом съели всю банку.

Вообще Че был в еде крайне непритязателен и ел все, что попадалось под руку. Если удавалось угоститься бесплатно, то он под смех окружающих жадно поглощал огромное количество еды «впрок». Себя в такие моменты он иронично сравнивал с верблюдом. Мол, этот «корабль пустыни» тоже напивается про запас. Если еды (или, точнее, денег) не было, Че мог несколько дней обходиться «подкожными запасами».

В Куско Че с восторгом погрузился в свои мечты времен первого путешествия с Альберто Гранадо — о восстании коренного населения и о социальной революции. Калика ко всему этому относился более чем прохладно и всякий раз ругался, наступая на улицах бывшей столицы империи инков на мусор. Че писал матери: «Вместо того чтобы смотреть на небо или на прекрасные соборы, он взирал на свои грязные ботинки. Вместо того чтобы впитывать в себя саму суть всего окружавшего нас и говорящую саму за себя драматическую историю [инков], он лишь унюхивает тухлятину и дерьмо; это вопрос философского восприятия»30.

О политических впечатлениях Че писал Тите Инфанте: «В целом мне кажется, что американское доминирование не принесло Перу даже такого фиктивного финансового благополучия, которое можно, например, заметить в Венесуэле»31.

После Куско Че посетил свой любимый затерянный Мачу-Пикчу (на Калику затерянный город столь мощного впечатления не произвел), и друзья отправились в Лиму. Там Че опять встретился со своим духовным учителем врачом-коммунистом Песче. В перуанской столице с будущим команданте произошел забавный эпизод. Аргентинцы познакомились с местным тореадором, и в день, когда тот готовился блистать на арене, Че шутки ради надел его шляпу. Тореадор закричал от ужаса и объявил, что теперь на схватку с быком не выйдет: ведь шляпа на чужой голове — плохая примета.

Из Лимы Че с Каликой (деньги у них были на исходе) двинулись на автобусе на север, в сторону Эквадора. Видимо, Че, разочаровавшийся в боливийской революции, был готов последовать совету Альберто Гранадо и начать работать в его лепрозории в Венесуэле. 2 октября 1953 года путешественники прибыли в эквадорский порт Гуаякиль, который показался им самым скучным городом на земле. Вся жизнь здесь начиналась с прибытием какого-нибудь корабля, вывозившего знаменитые эквадорские бананы. Тропический климат Гуаякиля вызвал у Че новые приступы астмы, и он мечтал как можно скорее двинуться дальше.

В Эквадоре Эрнесто с Каликой встретили своего боливийского знакомого Рикардо Рохо с тремя друзьями-аргентинцами. Вшестером они сняли дешевый пансион и проводили дни, споря и поглощая литрами любимый мате. Калика намеревался ехать в Венесуэлу, а Че под влиянием новых знакомых захотелось увидеть Гватемалу, где, как и в Боливии, разворачивалась масштабная революция. Это означало почти стопроцентную интервенцию США, и Эрнесто Гевара получал возможность скрестить шпаги с американским империализмом. 22 октября 1953 года Че написал матери (в письмах он ласково называл ее «моя старушка», как Есенин), что принял решение ехать в Гватемалу.

Очень вероятно, что помимо революции Че влекла в эту страну таинственная цивилизация майя, которая по уровню развития могла соперничать с инками. А страсть Эрнесто к древним американским цивилизациям отнюдь не угасла.

Попасть в Гватемалу легче всего было на попутном корабле, идущем в Панаму. Но для этого была нужна панамская виза, а чтобы ее получить, надо было предъявить билет на пароход. Разорвать этот заколдованный круг для Че было непросто — денег у него не осталось, и он начал продавать остатки своего некогда солидного багажа. Пришлось даже «толкнуть» костюм, подаренный по случаю получения диплома. Неприкосновенными были только книги. Эрнесто мучили приступы астмы, а долги молодых аргентинцев за проживание в пансионе постоянно росли, хотя хозяйка Мария Луиза проявляла к постояльцам поистине королевское великодушие.

К 24 октября панамскую визу все же удалось получить, а один из аргентинцев, Эндрю Эррера (Андро), вызвался остаться в пансионе в качестве заложника. Он будет работать, постепенно погасит долги и присоединится к друзьям в Гватемале. Последние же пришлют ему оттуда денег. Эрнесто на это ответил, что остаться должен он, так как он приехал в пансион последним. Но Андро стоял на своем: один из его знакомых, служащий солидного отеля, изъявил готовность погасить все долги, если тот станет на него работать.

Андро жил в Гуаякиле несколько месяцев, держась на плаву случайными заработками (например, выступая в цирке). Калика добрался до Венесуэлы, нашел там Альберто Гранадо и получил хорошее место, оставшись в этой стране почти на десять лет. Ни Андро, ни Калика больше никогда не встречались с Эрнесто Геварой.

31 октября 1953 года Эрнесто с аргентинцем Эдуардо Гарсиа (Гуало) на корабле американской банановой компании «Юнайтед фрут» отплыли из Эквадора. «Юнайтед фрут» именовали в Латинской Америке то «зеленым чудовищем» (или «спрутом), то «мамитой Юнай». Компания держала в своих руках не только Эквадор, но и почти все страны Центральной Америки, за которыми именно поэтому закрепилось обидное, но верное название «банановых республик». Если какое-нибудь правительство проявляло по отношению к «мамите» излишнюю самостоятельность, то к делу немедленно подключался Госдепартамент США. Ну а если и этого оказывалось мало (Че вскоре будет суждено убедиться в этом в Гватемале), то убеждать в неоспоримых преимуществах дружбы с «зеленым спрутом» начинала американская морская пехота.

Панама была еще более несчастной страной, даже по сравнению с «банановыми республиками». Ее создали американцы в 1903 году, оторвав кусок территории Колумбии. Просто в Вашингтоне очень хотели прорыть канал между Атлантическим и Тихим океанами именно в этом месте, а власти Колумбии оказались несговорчивыми. Даже первый флаг Панамы вышила собственными руками супруга американского консула. «Независимая» Панама немедленно передала США все права на зону канала, который торжественно открылся в 1914 году. Естественно, что для «защиты» канала США ввели в Панаму войска, превосходившие своей боевой мощью не только эмбриональную панамскую армию, но и все вместе взятые вооруженные силы «банановых республик».

Позднее в зоне Панамского канала разместилось командование вооруженных сил США в Латинской Америке. Там учили военных-посланцев от дружественных Вашингтону диктаторских режимов бороться с партизанами и коммунистами. Причем коммунистами считались все, кто по тем или иным соображениям не нравился американцам.

В Панаме Че и Гуало напрасно прождали своих друзей по Гуаякилю. Деньги и терпение закончились, и они отправились в соседнюю Коста-Рику.

Коста-Рика (в переводе с испанского «Богатый берег») была действительно самой богатой страной Центральной Америки, только источником ее доходов были не бананы, а более дорогостоящий кофе. Правда, монокультурность экономики Коста-Рики от этого не стала лучше, чем в «медной» Чили или «банановом» Эквадоре.

В политическом отношении в 1953 году Коста-Рика стояла в Латинской Америке особняком. Почти во всех странах Западного полушария царили жестокие проамериканские военные диктатуры, а Коста-Рика с 1948 года имела имидж оазиса демократии практически европейского образца.

В 1948 году президент Коста-Рики Рафаэль Анхель Кальдерон Гуардия отказался признать свое поражение на выборах, и против него вспыхнуло народное восстание. Его возглавил Хосе (Пепе) Фигерес. Началась настоящая гражданская война, в которую вмешались войска соседнего никарагуанского диктатора Анастасио Сомосы. Но при посредничестве Мексики удалось добиться прекращения кровопролития, и войска Фигереса вошли в столицу страны Сан-Хосе. За 44 дня войны погибли более двух тысяч костариканцев.

Фигерес распустил армию, ввел 10-процентный налог на частный капитал, направив полученные доходы на социальные нужды. Политические права впервые в истории получили женщины и чернокожие жители, родившиеся в Коста-Рике. Себя Фигерес позиционировал как «отца латиноамериканской демократии», предоставив политическое убежище эмигрантам из стран с реакционными диктаторскими режимами (например, из Доминиканской Республики и Венесуэлы).

В Вашингтоне на Пепе взирали с симпатией, несмотря на жалобы «американских сукиных сынов» вроде никарагуанского Сомосы или доминиканского Трухильо. Дело в том, что Фигерес был не только образцово-показательным «демократом», но и ярым антикоммунистом. Он разогнал левые профсоюзы и запретил компартию[38]. Многим коммунистам пришлось уехать в эмиграцию, чтобы не попасть в «демократической» Коста-Рике за решетку.

В стране «рулила» кофейная олигархия, кофейным бизнесом занимался и сам Фигерес (занимал пост президента с 1953 по 1958 год). Ему очень понравился оборотистый коста-риканский коммерсант Теодоро Кастро, обосновавшийся в Италии. Кастро ловко помогал сбывать в Европе партии кофе, и в 1952 году его сделали послом Коста-Рики в Италии (по совместительству в Ватикане и Югославии). Антикоммунист Пепе Фигерес, наверное, лишился бы чувств, если бы узнал, что под именем Теодоро Кастро скрывается советский разведчик-нелегал Иосиф Григулевич, участник покушения на Троцкого в 1940 году.

Американцы всячески пропагандировали «коста-риканскую модель» антикоммунистической, но одновременно вроде бы и демократической страны без всякого засилья реакционных генералов. При посредничестве Вашингтона Фигересу удалось договориться даже с «мамитой Юнай», которая милостиво решила уступить коста-риканскому правительству треть своей прибыли. В Коста-Рике была осуществлена национализация школ и больниц, принадлежащих этой компании. При Фигересе активно развивалось перерабатывающее производство: строились зернохранилища, мукомольные предприятия, заводы удобрений, морозильные установки для замораживания рыбы и мясокомбинаты. При этом оказывалось содействие притоку в Коста-Рику иностранного капитала.

А вот молодого аргентинца Эрнесто Гевару витрина «латиноамериканской демократии» (Коста-Рику в западных СМИ величали «латиноамериканской Швейцарией») не обманула. 10 декабря 1953 года он писал из Сан-Хосе тете: «…у меня была возможность пересечь владения “Юнайтед фрут”, и я еще раз убедился, насколько ужасны эти капиталисты. Я поклялся перед портретом старого и столь много оплакиваемого товарища Сталина, что я не успокоюсь до тех пор, пока не увижу крах этих капиталистов. Я улучшу свои навыки в Гватемале и добьюсь того, чего мне пока не хватает, чтобы стать настоящим революционером…» На плантациях «Юнайтед фрут» Че возмутило то, что зоны проживания американских менеджеров и местных рабочих были строго разделены. Причем гринго, ясное дело, жили намного комфортнее. Как врач Че посетил больницу компании: «Приятный дом, в котором можно получить хорошее медицинское обслуживание». Но удастся ли его получить, всецело зависит от классовой принадлежности работников компании. Как всегда, здесь тоже видно классовое мышление гринго.

Письмо тете, далекой от коммунистических убеждений, заканчивалось в привычном для Че ироничном тоне: «Прими объятия и поцелуй от племянника, человека с железным здоровьем, пустым желудком и светлой верой в социалистическое будущее»32.

Фигерес поначалу приютил в Коста-Рике эмигрантскую организацию «Карибский легион», объединяющую эмигрантов, пытавшихся вооруженным путем свергнуть диктаторские режимы Центральной Америки и Карибского бассейна, особенно диктатуру Рафаэля Трухильо в Доминиканской Республике. Американцам это не понравилось, и Пепе свернул деятельность легиона, превратившегося в Коста-Рике в безобидный кружок философствующих политэмигрантов.

В Сан-Хосе Эрнесто Гевара познакомился с одним из лидеров «Карибского легиона», вождем доминиканской эмиграции писателем Хуаном Бошем. Как и Фигерес, Бош считал себя левым реформатором и при этом твердым антикоммунистом. На Боша (человека в Латинской Америке очень известного) произвели большое впечатление знания молодого аргентинца и его искреннее стремление улучшить социально-экономическое положение миллионов униженных и оскорбленных в Латинской Америке.

Самому Бошу его показной антикоммунизм не помог. После убийства доминиканского диктатора Трухильо, организованного ЦРУ в мае 1961 года[39], Бош в декабре 1962 года был избран президентом Доминиканской Республики. Его робкие попытки реформ «а-ля Фигерес» вызвали недовольство никуда не девшейся трухильистской олигархии, и уже в сентябре 1963 года Бош был свергнут в результате военного переворота при поддержке все того же ЦРУ. Когда же демократически настроенные военные в апреле 1965 года произвели контрпереворот и провозгласили восстановление Боша на своем посту (повстанцы назвали свое движение «конституционалистским»), американцы просто не выпустили Боша из Пуэрто-Рико, где тот жил в эмиграции. Вместо Боша в Доминиканскую Республику прибыли 42 тысячи американских военных, раздавивших народное сопротивление.

Че описал Боша как «начитанного человека с ясными взглядами и левыми убеждениями», с которым можно говорить «только о политике, но никак не о литературе», который считает кубинского диктатора Батисту «гангстером, окружившим себя гангстерами».

Помимо Боша Че несколько раз встречался в Сан-Хосе с лидером венесуэльских реформистов Ромуло Бетанкуром. Тот одно время был членом венесуэльской компартии, но еще до Второй мировой войны сделался убежденным антикоммунистом. В 1941 году он основал левую националистическую партию «Демократическое действие», и в октябре 1945 года путем военного переворота «демократ» Бетанкур пришел к власти. Были проведены прогрессивные реформы, но, как и Фигерес, он лелеял в стране американские компании (нефтяные), всячески противясь требованиям национализировать их. Американцев, как и в Коста-Рике, просто пригласили поделиться прибылями. Однако тем это не понравилось, и в 1948 году Бетанкур потерял власть в результате военного переворота. Сначала «реформатор» обосновался в Нью-Йорке и постоянно (хотя и бесплодно) убеждал госдепартамент, что именно он и его партия смогут наилучшим способом оградить интересы американских нефтяных монополий в Венесуэле от коммунистов.

В 1950 году Бетанкур переехал на Кубу, но после переворота Фульхенсио Батисты в апреле 1952 года ему пришлось скрываться в гватемальском посольстве. Именно оттуда он и направился к своему другу Пепе Фигересу в Коста-Рику, где прожил до 1954 года. Позднее, как и Бош, Бетанкур жил в Пуэрто-Рико в доме с видом на пляж и пописывал мемуары.

Интересно, что, как и Че, Бетанкур в 1953 году посетил Боливию. Там он встречался с президентом Пас Эстенссоро, который ему симпатизировал.

Когда в Сан-Хосе известный всему миру Бетанкур встретился с никому еще не известным аргентинцем Эрнесто Геварой, он, конечно, не предполагал, что снова станет президентом Венесуэлы и уже известный всему миру команданте Че Гевара будет помогать венесуэльским левым партизанам его свергнуть.

В Сан-Хосе Че впервые в жизни познакомился с лидером коммунистической партии. Его принял Мануэль Мора Вальверде, который происходил из довольно обеспеченной семьи и смог выучиться на адвоката. Но, как и Эрнесто Гевара, он пренебрег карьерой ради защиты интересов неимущих. В 1931 году Мора стал одним из основателей коста-риканской Партии рабочих и крестьян[40] и спустя два года был избран от нее в парламент, занимая депутатское кресло до 1948 года. После «триумфа» демократии и запрета компартии в 1948 году Мора жил в эмиграции в Мексике до 1950 года. Забегая вперед, отметим, что в 1970 году генеральный секретарь партии «Народный авангард Коста-Рики» Мора Вальверде по просьбе производителей кофе Коста-Рики ездил в Москву, где добился выгодных условий для экспорта коста-риканского кофе в Советский Союз.

Под впечатлением личных встреч Че отмечал различия между коммунистом Мора Вальверде и антикоммунистом Ромуло Бетанкуром: «Мы встретились с Мануэлем Мора Вальверде. Это спокойный, очень серьезный человек. Он дал нам прекрасные разъяснения относительно нынешней политической ситуации в Коста-Рике. Наша встреча с Ромуло Бетанкуром никак не напоминала урок истории, преподанный нам Морой. Бетанкур произвел на нас впечатление политика с небольшим количеством солидных социальных идей в голове. В остальном он легко колеблется и поворачивается в зависимости от направления господствующего ветра»33.

Лучше, пожалуй, о Бетанкуре и не скажешь.

Особенно возмущали Че антисоветские и проамериканские взгляды «левого реформатора» Бетанкура. Молодой аргентинец прямо спросил маститого политика, на чьей стороне он будет в случае начала войны между СССР и США. Бетанкур «выбрал» Америку, после чего Че в глаза назвал его предателем. Для 25-летнего Эрнесто Гевары вопрос был ясен — он уже тогда считал Советский Союз своей идеологической родиной.

В Пепе Фигересе Че тоже не устраивала его сервильность по отношению к США. Эрнесто писал: «Если Фигерес излечится от своей веры в сочувствие американского Госдепартамента, то мы окажемся перед проблемой: будет он бороться или нет?»34

В Коста-Рике Че впервые встретился с кубинскими эмигрантами. Каликсто Гарсиа и Северино Россель участвовали в нападении на казармы Монкада 26 июля 1953 года. Они были полны оптимизма и уверены, что кубинская революция отнюдь не закончилась, а лишь вступила в решающую фазу. Поначалу Че отнесся ко всему услышанному скептически. Как мы помним, он любил риск, но только такой, который давал осязаемые шансы на победу. Кубинцев он счел романтиками, если не фантазерами. Ведь у кубинского диктатора Батисты была сорокатысячная прекрасно вооруженная американцами армия и очень неплохая с профессиональной точки зрения тайная полиция. Американцы активно инвестировали на Кубе и закупали кубинский сахар по ценам выше мировых. Это давало Батисте необходимые средства не только на поддержание репрессивного аппарата, но и на социальные подачки рабочим. Казалось, что кучка пусть и отчаянно храбрых молодых людей не может бросить Батисте серьезный вызов.

Однако оптимизм кубинцев и их настрой не на болтовню в кафе, а на решительные действия не могли не произвести на Че благоприятного впечатления. Тем более все это импонировало на фоне беззубого и осторожного реформизма в Коста-Рике времен Пепе Фигереса.

Из Коста-Рики Че с Гуало на перекладных отправились к никарагуанской границе, причем километров пятьдесят пришлось идти пешком. Так называемое Панамериканское шоссе на поверку оказалось существующим только на картах. Даже реки приходилось форсировать вброд. На никарагуанской границе друзья целый день ждали какую-нибудь попутную машину. Когда они уже потеряли надежду, возле них затормозила машина с номерами Бостонского университета, откуда высовывалась улыбающаяся физиономия Рикардо Рохо. Он ехал из Никарагуа в Коста-Рику с аргентинцами братьями Бебераджи Альенде. Они хотели продать свою машину где-нибудь в Южной Америке. Узнав, что дороги плохие, друзья отметили свою неожиданную встречу барбекю и решили ехать обратно. В конце концов, машину ведь можно было продать и в Гватемале.

Никарагуа Че презрительно называл «поместьем Тачо». Тачо («подонок», «ублюдок») называли в народе никарагуанского диктатора Анастасио Сомосу. Свое «почетное» прозвище диктатор заслужил после того, как приказал в 1934 году убить национального героя Никарагуа Аугусто Сандино, который был известен в мире под куда более добрым именем — «Генерал свободных людей». Под его руководством никарагуанские рабочие и крестьяне изгнали из страны американскую морскую пехоту.

Именно Сомосу, по некоторым данным, Рузвельт назвал «нашим сукиным сыном». Тачо действительно прибрал к рукам всю экономику Никарагуа, превратив страну в свое поместье. Уже в 1940-е годы он считался одним из самых богатых людей в мире. Но американцы прощали этому «голубому воришке» все шалости. Ведь Сомоса соперничал с доминиканским диктатором Трухильо за негласное звание первого антикоммуниста Западного полушария. Он даже запретил в Никарагуа сюрреализм как «коммунистическое искусство». Сомоса не только пытался в 1948 году подавить левые силы в Коста-Рике, но и охотно предоставил свою страну ЦРУ для организации вторжения в Гватемалу.

Неудивительно, что у Че не было никакого желания задерживаться в «поместье Тачо». Когда Эрнесто попал в никарагуанскую столицу Манагуа, он нашел там на свое имя «глупую» (по мнению Че) телеграмму отца, в которой предлагалось выслать ему денег. Че писал матери:

«Я думаю, вы должны знать, что, даже если я буду при смерти, я не попрошу у вас денег, и если вы не получите от меня письма, просто будьте терпеливы и ждите — иногда у меня нет денег даже на почтовые марки, но дела у меня все же идут хорошо, и я всегда выкарабкаюсь. Если же вы все-таки волнуетесь, то просто возьмите деньги, которые вы собирались потратить на телеграмму, и выпейте или устройте что-нибудь в этом духе, но с данного момента я не буду отвечать на телеграммы подобного толка»35.

С 20 долларами в кармане Че, Гуало и один из братьев Бебераджи выехали в Гватемалу, куда прибыли 24 декабря 1953 года.

Глава вторая СТАНОВЛЕНИЕ РЕВОЛЮЦИОНЕРА. ГВАТЕМАЛА (1953–1954)

А поверженный, ты видишь, не глядя, слышишь, не слушая, чувствуешь, не ощущая, разговариваешь безмолвно, осужденный на молчание, кровь твоих ран — твой вопль.

Мигель Анхель Астуриас
Когда Эрнесто Гевара в декабре 1953 года прибыл в столицу Гватемалы (город с таким же названием), у него в кармане было всего два доллара, но его это нисколько не смущало. Он писал родителям, что без проблем рассчитывает на место врача-аллерголога в революционной, но бедной Гватемале, где таких врачей нет вообще. Когда он начнет лечить бедных людей, то сбудется его высшее предназначение — конкретными делами хотя бы чуточку улучшать жизнь на земле.

Но главное, Че надеялся увидеть в Гватемале настоящую, а не половинчатую революцию типа боливийской. И если потребуется, он готов защищать эту революцию с оружием в руках. От кого — понятно, ведь американцы не могли терпеть в своем «мягком подбрюшье» никаких социальных экспериментов.

В конце 1953 года стало ясным, что удар США против гватемальской революции является лишь вопросом времени, причем не столь отдаленного.

Революция в Гватемале была вызвана отнюдь не происками мирового коммунизма, как твердили в Вашингтоне, а правлением в 1931–1944 годах жестокого диктатора Хорхе Убико. О его политическом кредо говорит хотя бы тот факт, что его называли «латиноамериканским Муссолини». Но этот деспот вполне устраивал американцев, так как в 1936 году бесплатно передал «Юнайтед фрут» гватемальскую землю и вообще не скупился на выделение концессий для компаний из США. Например, та же «Юнайтед фрут» получала концессии на 99 лет и полностью освобождалась на это время от налогов (!).

Американцам импонировало и то, что Убико разогнал все профсоюзы и запретил забастовки. Всем, кто самовольно покидал плантации той же «Юнайтед фрут», грозили принудительные работы сроком до 180 дней. В 1944 году диктатор разрешил частным собственникам расстреливать без суда любого, кто оказывался на их территории.

Убико был откровенным расистом и презирал коренное население собственной страны. Если «мамите Юнай» требовался очередной земельный участок, то с него просто сгоняли индейцев-майя. Сопротивляющихся убивали без всяких сантиментов.

Но победы антигитлеровской коалиции (в частности свержение Муссолини) разбудили застывшее от постоянного страха гватемальское общество. В мае и июне 1944 года против режима стали протестовать преподаватели и студенты. В ответ 25 июня была убита учительница Мария Чинчилья. Население ответило всеобщей забастовкой, и 1 июля Убико был вынужден сдать власть назначенной им же самим военной хунте. Но 20 октября 1944 года хунту свергло вооруженное народное восстание, давшее начало гватемальской революции. Убико нашел убежище в США.

Наследие Убико заключалось в том, что самая большая страна Центральной Америки стала одной из самых бедных в Западном полушарии. Хуже дела обстояли лишь в Боливии и на Гаити. Даже в 1960 году продолжительность жизни в Гватемале все еще оставалась самой низкой в регионе.

Первым президентом революционного времени стал Хосе Аревало, получивший на свободных выборах более 80 процентов голосов. Никаким коммунистом или даже социалистом Аревало не был, но сама ситуация в стране заставляла его проводить прогрессивные реформы. Впервые в истории Гватемалы был издан трудовой кодекс, ограничивающий свободу деятельности американских фирм, а также закон о социальном обеспечении. Рабочие получили право объединяться в профсоюзы и объявлять забастовки.

Была принята буржуазно-демократическая конституция, провозгласившая то, в чем больше всего нуждался народ (особенно коренное население), — аграрную реформу. Однако, опасаясь негативной реакции Вашингтона, Аревало с аграрной реформой не спешил. «Мамита Юнай» вместе с 163 крупными гватемальскими помещиками продолжали владеть более 50 процентами всей обрабатываемой земли. США казалось, что Аревало ничем не отличается от Пепе Фигереса или Пас Эстенссоро.

Тем не менее де-факто вышедшие из подполья (как и остальные партии) коммунисты заняли лидирующие позиции в профсоюзах, и те в 1948 году провели несколько забастовок против произвола «Юнайтед фрут».

На президентских выборах в 1950 году победил бывший полковник Хакобо Арбенс (набрал 65 процентов голосов), провозгласивший программу углубления революции 1944 года. Этого человека поддержали и коммунисты[41], которых в Гватемале было всего несколько сотен человек. Однако благодаря своему влиянию в профсоюзах компартия была довольно популярной и смогла получить в гватемальском парламенте четыре места из пятидесяти шести.

С точки зрения Вашингтона, Арбенс перешел Рубикон, когда распорядился национализировать земли и железные дороги «Юнайтед фрут». Американцам причиталась компенсация в 600 тысяч долларов, которая «мамиту» не устроила. При этом размер компенсации рассчитывался на основе стоимости земельных участков, которую сама же «Юнайтед фрут» ранее многократно занизила, чтобы «оптимизировать» налогообложение. Всего было экспроприировано 554 тысячи гектаров земли латифундистов, в том числе 160 тысяч гектаров у «Юнайтед фрут». Согласно принятому администрацией Арбенса закону, вдвое была увеличена заработная плата рабочих компании.

В 1952 году Арбенс совершил еще более опасное «преступление» — была официально легализована компартия. Тем не менее формально коммунисты в его правительство не входили.

Наконец, Арбенс, с точки зрения американцев, «обнаглел» до того, что отказался посылать гватемальских военнослужащих на корейскую войну.

На выборах в США в ноябре 1952 года победил кандидат Республиканской партии и бывший главком сил НАТО в Европе Дуайт Эйзенхауэр. Если его предшественники из демократической администрации Трумэна говорили о «сдерживании коммунизма», то Эйзенхауэр твердил уже об «отбрасывании». Этот чреватый третьей мировой войной слоган придумал Джон Фостер Даллес, ставший у Эйзенхауэра госсекретарем. ЦРУ возглавил брат Джона Фостера Аллен Даллес, взгляды которого были еще более реакционными.

В марте 1953 года правительство Гватемалы национализировало 219 159 акров необрабатываемых земель «Юнайтед фрут», выплатив компании компенсацию в размере 627 572 кетсалей, а в феврале 1954-го — еще 173 190 акров земель (компенсация 557 542 кетсаля). Таким образом, правительство осуществило выкуп земель компании по цене 2,86 доллара США за акр, в то время как согласно инвентарным книгам компании «Юнайтед фрут» их стоимость составляла только 1,48 доллара за акр. Низкая стоимость объяснялась тем, что согласно договору 1901 года земли были переданы в аренду на 99 лет на льготных условиях и освобождались почти от всех налогов.

«Юнайтед фрут» бросилась за помощью в Вашингтон, где как раз братья Даллесы искали предлог, чтобы «наказать» «красного» Арбенса. «Мамита» прекрасно знала, на какие рычаги надо жать в Вашингтоне. Когда директор ЦРУ (тоже бывший генерал) Беделл Смит покинул в 1953 году свою должность, чтобы уступить ее Аллену Даллесу, его сразу же ввели в совет директоров компании. Юридическая контора «Салливан энд Кромвелл», где Джон Фостер Даллес подвизался до перехода на пост госсекретаря, выступала официальным представителем интересов «Юнайтед фрут». Аллен Даллес был членом правления компании. Заместитель госсекретаря по межамериканским отношениям (отвечал за Латинскую Америку) Джон Мур Кабот владел большим пакетом акций «Юнайтед фрут». Наконец, личный секретарь Эйзенхауэра была замужем за пресс-секретарем «мамиты». Дополнительно «Юнайтед фрут» затратила примерно 500 тысяч долларов на лоббистскую работу в Вашингтоне по «гватемальскому вопросу».

Неудивительно, что, получив от «мамиты Юнай» «просьбу о помощи», ЦРУ сразу же взялось за дело. На роль борца с происками мирового коммунизма в Гватемале избрали бывшего полковника гватемальской армии Карлоса Кастильо Армаса.

Кастильо Армас был выпускником американского военного колледжа для офицеров генштаба в Форт-Левенсворт. В 1950 году правительство Гватемалы арестовало его за подготовку военного переворота, приговорив к смертной казни. Но ему удалось бежать из тюрьмы и пробраться в Гондурас, где будущий «спаситель Гватемалы» перебивался торговлей мебелью, пока его не завербовало ЦРУ.

Практически одновременно с Эрнесто Геварой в революционную Гватемалу прибыл еще один гость, правда, совсем с другими намерениями.

Джон Перифуа начал работу в Госдепартаменте США в 1938 году как рядовой клерк с окладом 200 долларов в год. В 1949 году он был уже заместителем госсекретаря по административным вопросам и активно чистил госдеп от «красных», большей частью мнимых. Когда сильно пьющий «охотник на ведьм» сенатор от Висконсина Маккарти в 1950 году «обнаружил» в госдепартаменте коммунистов, то Перифуа решил обойти его на этой разоблачительской ниве и «раскрыл» в американском внешнеполитическом ведомстве гнездо гомосексуалистов.

В 1950 году Перифуа был отправлен послом в Грецию, где курировал зачистку страны от разбитых в гражданской войне коммунистов. С тех пор в Греции называют «перифуа» любого иностранца, беспардонно вмешивающегося во внутренние дела суверенной страны.

В ноябре 1953 года Перифуа прибыл послом США в Гватемалу с четкой задачей свергнуть «красное правительство». Синхронно с появлением Перифуа США ввели против Гватемалы экономические санкции. Американские СМИ трубили о том, что в Гватемалу вот-вот прибудут советские войска. На ниве клеветы отличился уже упоминавшийся на страницах этой книги бывший посол США в Аргентине Брейден. У него была «абсолютно точная» информация, что Арбенс уже подготовил базы для русских подводных лодок. Ложь Брейдена была отнюдь не бескорыстной — он работал в «Юнайтед фрут» советником руководства.

Первую операцию ЦРУ по свержению Арбенса (PBFORTUNE[42]) одобрил в 1952 году еще президент Трумэн. Никарагуанский диктатор Сомоса приехал в Вашингтон и в беседе с Трумэном пообещал «очистить Гватемалу от красных», если ему выделят достаточно оружия. Трумэн дал Сомосе «зеленый свет», при этом даже не проинформировав своего госсекретаря Ачесона. Доминиканский диктатор Трухильо и его венесуэльский «коллега» Перес Хименес обещали профинансировать «Удачу». 9 сентября 1952 года план реализации «Удачи» был одобрен, включая список коммунистов, которых было бы «желательно ликвидировать» после свержения Арбенса. Конкретно предполагалось убить 58 гватемальцев. Участие вооруженных сил США не предусматривалось. Рассчитывали, что с делом справится Кастильо Армас вместе с гватемальскими эмигрантами-реакционерами. Его «армию освобождения» брался подготовить в Никарагуа Сомоса.

«Юнайтед фрут» предоставила ЦРУ корабль, который был загружен оружием (задекларированным как сельскохозяйственные машины) в Новом Орлеане. Пока судно плыло в Никарагуа, одному сотруднику ЦРУ почему-то пришло в голову получить визу заместителя госсекретаря по межамериканским отношениям Эдварда Миллера. Тот был изумлен и немедленно поставил в известность госсекретаря Ачесона. Глава американской дипломатии возмутился, что его даже не удосужились поставить в известность, и устроил Трумэну скандал. Президент уже был «хромой уткой» и досиживал в Белом доме последние месяцы. Он не стал «связываться» с Ачесоном и дал команду направить корабль в зону Панамского канала, где его и разгрузили.

Таким образом, «Удача» завершилась полной неудачей.

Едва придя к власти, Эйзенхауэр дал ЦРУ указание продолжить подготовку свержения Арбенса. В августе 1953 года «Удачу» сменила операция «Успех» (PBSUCCESS). Новый шеф ЦРУ Аллен Даллес только что действительно добился успеха, организовав свержение прогрессивного правительства Мохаммеда Моссадыка в Иране. На гватемальский «Успех» выделили примерно 7 миллионов долларов (в обход конгресса США), из которых 2,7 миллиона было решено потратить на пропагандистскую войну против Гватемалы. Штаб-квартира «Успеха» расположилась в местечке Опа-Лока (Флорида). На сей раз госдепартамент (включая Перифуа) был полностью в курсе. Перифуа сообщал Джону Фостеру Даллесу (как от него и требовалось), что если сам Арбенс и не коммунист, то он будет находиться у власти до тех пор, пока не передаст власть президенту-коммунисту.

30 марта 1953 года примерно сотня подготовленных ЦРУ боевиков на рассвете напала на гватемальский город Салама и соседнее местечко Сан-Херонимо. В Вашингтоне рассчитывали на то, что части гватемальской армии присоединятся к мятежникам, однако это оказалось неверным. Уже к 6 часам утра правительственные войска подавили мятеж. Несколько агентов ЦРУ оказались за решеткой.

Это был явный провал американской разведки, тем более что по данным ЦРУ сам мятеж был спровоцирован гватемальской контрразведкой с целью разгрома контрреволюционного подполья36. Тем не менее ЦРУ считало, что по-прежнему располагает в Гватемале примерно 50 тысячами сторонников, организованных в конспиративные пятерки.

Заметим, что начиная с 1944 года США прекратили поставки оружия в Гватемалу, а с 1951 года стали активно блокировать попытки Арбенса закупать оружие в других странах. В Вашингтоне надеялись, что, оставшись без запчастей и боеприпасов, гватемальская армия вскоре сама собой утратит боеспособность.

Кастильо Армас тренировал свою «армию освобождения» из 150 человек в двух лагерях, основанных ЦРУ в Никарагуа и Гондурасе. При этом штаб операции ЦРУ во Флориде насчитывал 480 сотрудников. «Армию» Кастильо Армаса завалили американским оружием, предоставив даже бомбардировщики (в Гватемале ВВС не было). ЦРУ специально не скрывало своих приготовлений: это было частью плана по устрашению гватемальского правительства и населения. Гватемальцы должны были свыкнуться с мыслью, что свержение Арбенса неизбежно и лучше покориться судьбе. Первыми такой «месседж» должны были усвоить гватемальские военные. Арбенс начал чистку офицерского состава армии, но не довел ее до конца. Будучи сам полковником, он наивно полагал, что его товарищи по оружию никогда его не предадут.

В такой напряженной обстановке в Гватемале появился Эрнесто Гевара. В столице страны он встретился с Рохо, который начал вводить друга в круг своих знакомых. Че хотел как можно больше узнать о гватемальской революции, чтобы помочь ей словом и делом. Одной из первых знакомых молодого аргентинца в Гватемале стала перуанка Ильда Гадеа. В целом следует отметить, что Гватемала времен Арбенса была средоточием латиноамериканской революционной эмиграции. Че писал домой, что Гватемала на сегодняшний день — самая свободная страна Латинской Америки.

Ильда Гадеа родилась 21 марта 1925 года в Лиме и в 1948 году окончила Главный национальный университет в перуанской столице по специальности «экономист». Уже в студенческие годы она активно занималась политикой и стала первой женщиной, избранной в руководство АПРА[43] — левореформистской партии типа боливийского НРД, претендовавшей на самобытную революционную идеологию. Ее идейным вождем-основателем был Виктор Рауль Айя де ла Торре, считавший, что для Латинской Америки не подходит ни западный капитализм, ни советский социализм. Поэтому основанный им АПРА (вообще отличавшийся склонностью к хлестким, но лишенным внятного содержания лозунгам) пользовался слоганом «Ни Вашингтон, ни Москва!». Да и сам термин «Латинская Америка» великому теоретику не нравился — он предпочитал «Индо-Америку», чтобы завоевать благосклонность коренного населения континента. В марксизме де ла Торре не устраивало упование на пролетариат. Он считал, что движущими силами социалистической революции должны быть прогрессивная интеллигенция и руководимое ею крестьянство. В этом смысле ему импонировал маоистский Китай, где «великий кормчий» тоже возвел политическую беспринципность и пустые лозунги в ранг государственной идеологии.

Как и Мао в КПК, де ла Торре правил АПРА, как своей вотчиной, исключая из партии всех несогласных с его смутной и крайне эклектичной «теорией». По примеру Мао де ла Торре пел дифирамбы революционной молодежи (в противовес «догматикам-старикам»), поэтому университеты были главной опорой его партии.

Айя де ла Торре привлекал внимание к своей личной жизни отсутствием каких-либо связей с женщинами, он никогда не был женат, и многие считали его гомосексуалистом. На одном из собраний АПРА на вопрос о женитьбе он произнес знаменитую фразу: «АПРА — моя жена, а вы [члены партии] — мои дети». Подозрения в гомосексуализме использовались оппонентами как инструмент политической борьбы в католическом Перу. Доподлинно неизвестно ни об одной его сексуальной связи с мужчиной или с женщиной.

До сих пор имя Виктор Рауль Айя де ла Торре является очень популярным в АПРА именем, и члены партии называют так своих детей.

На самом деле все претензии де ла Торре на самостоятельную «революционную теорию» были продуктом банальной зависти. Он сильно завидовал своему соотечественнику Хосе Карлосу Мариатеги, считавшемуся самым видным марксистом Латинской Америки.

Жестко (скорее громко) критикуя олигархию, апристы не менее жестко критиковали коммунистов. В 1948 году АПРА поднял в Перу восстание, но оно было легко подавлено, так как носило характер верхушечного военного переворота без всякой опоры на народ. Партия была запрещена, а после прихода к власти диктатора Одриа ее лидеры (в том числе и Ильда Гадеа) были вынуждены покинуть страну.

Ильда обосновалась в Гватемале, где, как видный экономист, получила место в основанной Арбенсом государственной организации, занимавшейся развитием производства в стране. Когда она только познакомилась с Че, он ей не понравился. Иронию и черный юмор молодого аргентинца она приняла за неглубокий ум и излишнюю самоуверенность. Но вскоре они стали часто встречаться и проводить время в длительных политических диспутах.

Политически Ильда была более подкована, чем Че. Он рассказывал ей о Сартре и Фрейде, которых она отвергала. Первый, с ее точки зрения, был «нытиком», а второй смотрел на все через призму сексуальности. Со своей стороны, Че критиковал АПРА за компромиссы, на которые партия шла в Перу с национальной буржуазией, а также за то, что де ла Торре начал явно сближаться на антикоммунистической почве с Вашингтоном, надеясь с помощью американцев получить власть в Перу (как Бетанкур в Венесуэле). Ильда оправдывалась: политические компромиссы АПРА лишь средство взятия власти, а уж потом партия в полной мере осуществит свою революционную программу.

Но особенно сильно Ильда и Че спорили о Советском Союзе. Для Эрнесто СССР был второй (а может быть, и первой) родиной, и он говорил, что обязательно назовет своего сына (если он появится) Владимиром в честь Ленина. Ильда считала, что для Латинской Америки советский социализм неприемлем, и снабжала Че произведениями Мао. По ее словам, со временем Че якобы сам уверовал в то, что китайский социализм является для Латинской Америки более близким, чем советский. Все это не вполне правдоподобно. Но в любом случае, молодому Эрнесто Геваре импонировали в «трудах» китайского лидера презрение к отвлеченной теории и нацеленность на практическую революцию (чего стоит знаменитое изречение Мао «Винтовка рождает власть!»). Че просто очень устал от бесконечного словоблудия латиноамериканских левых разного толка, горячо дебатировавших на самые разные темы за чашкой кофе или чего-нибудь покрепче. Ему хотелось наконец действовать, и именно ради этого он и приехал в Гватемалу.

Стоит заметить, что в те годы Че политику коммунистических партий Латинской Америки критиковал, хотя себя со времен пребывания в Гватемале считал идейным коммунистом. Тогда, находясь под впечатлением от дружбы Рузвельта и Сталина, многие компартии Западного полушария пропагандировали мирный путь построения социализма (например, чилийские коммунисты). Отсюда следовала тактика союза с мелкой буржуазией, так как только с помощью средних слоев (традиционно многочисленных в Латинской Америке) можно было завоевать большинство на парламентских или президентских выборах. Че считал, что всяческие компромиссы с буржуазией бессмысленны, так как любая буржуазия (мелкая или крупная) добровольно никогда не откажется от средств производства, а значит, будет постоянно настроена против социализма.

Че считал, что только революционным насилием, диктатурой пролетариата можно сломить сопротивление бывших господствующих классов. А в условиях Латинской Америки это насилие неизбежно примет не юридические, а «винтовочные» формы. Ведь на стороне правящей олигархии не только вышколенные американцами армии, но и сами американцы, которые в крайних случаях непременно применят насилие. Противостоять янки с помощью декретов и прокламаций Че считал делом бесполезным. И вся история Латинской Америки подтверждала это.

Именно на основании глубоких размышлений, а вовсе не по складу беспокойного характера Эрнесто Гевара был сторонником вооруженной борьбы за социализм в Латинской Америке и стремился принять в этой борьбе непосредственное участие.

Но пока дни в революционной Гватемале протекали для Че однообразно, если не считать оживленных дискуссий с Ильдой и другими новыми друзьями, особенно кубинцами. Эрнесто думал, что без проблем найдет в Гватемале место врача (ведь медиков здесь катастрофически не хватало, особенно в сельской местности). Однако право на осуществление врачебной деятельности предоставляла гватемальская врачебная палата, а местные доктора вовсе не горели желанием получить еще одного конкурента. Че писал домой, что столкнулся с замкнутым кругом гватемальской медицинской олигархии. Ему предложили еще год поучиться в местном университете, чтобы признать его аргентинский диплом. Это звучало как издевательство, ведь в то время Аргентина, бесспорно, была самой развитой и богатой страной Латинской Америки. Но именно поэтому к аргентинцам в большинстве других стран Западного полушария испытывали неприязнь и зависть; гватемальские врачи здесь не были исключением.

Революция не затронула гватемальских медиков. Они были выходцами из богатых белых семей и даже ради революции не желали лечить бедных бесплатно, тем более индейцев, которых они вообще не считали за людей. И хотя Эрнесто Гевара был готов ехать практиковать в самую что ни на есть глушь, в его услугах никто не нуждался.

Ильда познакомила Че с никарагуанским эмигрантом профессором Эдельберто Торресом. Его дочь Мирна год изучала англистику в Калифорнии, а теперь работала вместе с Ильдой в Государственном институте по развитию производства. Это учреждение выдавало крестьянам, получившим землю в ходе аграрной реформы, льготные кредиты. Брат Мирны Эдельберто Торрес-младший был генеральным секретарем молодежной организации «Альянс демократической молодежи» (Alianza de la Juventud Democratica). По данным американского посольства в Гватемале, альянс, как и гватемальские профсоюзы, был тесно связан с компартией37. Причем ЦРУ считало, что молодежь является главным кадровым резервом гватемальских коммунистов.

В доме семьи Торрес постоянно собирались революционно настроенные латиноамериканские эмигранты, нашедшие убежище в Гватемале. Естественно, что Че был завсегдатаем. Мирна вспоминала, что красивый аргентинец нравился ей и многим ее подругам. Все хотели с ним потанцевать, но Че танцами не интересовался.

Сам Че не раз подшучивал над полным отсутствием у него музыкального слуха. Когда играла музыка, он даже не понимал, что это за танец. Не различал он и свое «родное» аргентинское танго. Но, как любой аргентинец, танго танцевать он умел, и когда ставили пластинку, друзья просто говорили ему, что конкретно он сейчас должен изобразить.

Но в Гватемале Че не испытывал влечения к танцам вовсе не из-за отсутствия слуха. Мирна и ее подруги замечали, что Че любит дискутировать на политические темы и поэтому его и тянуло к некрасивой и «старой» (с точки зрения девушек) Ильде.

На одном из первых вечеров в доме Торресов Че познакомился с кубинцами, участниками нападения на казармы Монкада в 1953 году. Они по-прежнему с воодушевлением говорили о грядущей кубинской революции и не хотели слышать никаких «трезвых» возражений. Именно непосредственные и живые кубинцы дали Эрнесто Геваре его бессмертный псевдоним. Они называли его El Che Argentine (Аргентинец Че) или просто Че[44].

Че, как и ранее в Коста-Рике, поначалу относился к восторженной революционности кубинцев снисходительно, списывая это на особенности карибского темперамента. Ведь хотя он и был сторонником вооруженной борьбы, но ратовал за осмысленность и хорошую подготовку. У кубинцев же, как ему казалось, все держалось на голом энтузиазме. Но постепенно в процессе общения революционный пыл «монкадистов» захватил молодого аргентинца. Че писал, что может произнести речь гораздо более логичную и теоретически фундированную, чем его новые кубинские друзья. Но ему никогда не удастся зажечь такой речью аудиторию. А вот кубинцы, несмотря на отсутствие твердой революционной теории, могут это сделать, настолько сильна их вера в успех «своей» революции.

Че тесно общался с кубинцами, а некоторые из них стали его друзьями. Особенно сблизился Эрнесто с Антонио (Ньико) Лопесом.

Че всегда тянуло к бедным и обездоленным, а биография Ньико была как бы списана с персонажей «Отверженных». Он рос фактически на улице без родительской ласки и с детских лет зарабатывал себе на жизнь. Ньико учился только до десяти лет, окончив три класса начальной школы. Он был практически неграмотным и подрабатывал в Гаване, торгуя на местном рынке, когда познакомился с братьями Кастро. Время от времени Антонио Лопес торговал лотерейными билетами или просто работал уборщиком.

Говорили, что Фидель (книга «Отверженные» была одним из любимых его произведений) сам отобрал Ньико в свою подпольную организацию (они познакомились 1 мая 1952 года). Как и Че, Фидель больше доверял выходцам из низших слоев, чем образованным «сливкам общества». В сентябре 1952 года Фидель поручил Ньико организовать военную подготовку среди студентов, готовых принять участие в будущем штурме казарм Монкада. Хотя до 1955 года Че и Фидель были незнакомы, они имели очень важную общую политическую черту — с их точки зрения, вооруженное восстание должно быть тщательно подготовлено. Или, если вспомнить слова Ленина, надо относиться к восстанию как к искусству38. Интересно, что первым военным инструктором группы Фиделя был ветеран американской армии времен Второй мировой войны.

26 июля 1953 года Лопес должен был возглавлять атаку на казармы батистовских войск в Байямо. Когда атака сорвалась, Ньико смог скрыться и получить убежище в гватемальском посольстве, откуда он и попал в Гватемалу[45].

Ньико вспоминал, что именно он дал Эрнесто Геваре бессмертный псевдоним Че. Они тесно дружили. Как и у Че, у кубинцев было плохо с деньгами. Ньико и Че зарабатывали на жизнь тем, что продавали туристам на улицах открытки с прекрасными видами Гватемалы. Помимо этого, Че иногда «неофициально» помогал гватемальским врачам принимать пациентов. Тем не менее денег было мало, и долги Че за проживание в пансионе росли.

Любимая тетя Че Беатрис послала ему в письме деньги, но когда во втором письме она поинтересовалась, получил ли он их, племянник 12 февраля 1954 года с присущим ему сарказмом ответил: «…какой-то демократически настроенный почтовый служащий, видимо, позаботился о том, чтобы денежные средства были распределены более справедливо. Не присылай мне больше денег, ибо ты себе этого не можешь позволить, а здесь доллары практически лежат на улице. Тебе я могу довериться: у меня даже радикулит развился, так как мне постоянно приходится за ними нагибаться»39. Ирония Че заключалась в том, что как раз его тетя была дамой весьма состоятельной.

Борьба с гватемальской бюрократией по самым разным вопросам убедила Че в том, что никакой чистки госаппарата революционное правительство так и не предприняло. Все чиновники и клерки казались не только аполитичными, но подчас и не скрывали своих контрреволюционных настроений даже в разговорах со случайными собеседниками. Казалось, они только и ждали прихода американцев. Из своего пребывания в Гватемале Че сделал для себя важный вывод: любая революция, чтобы удержать власть, просто обязана коренным образом сменить государственный аппарат. Ведь еще Маркс считал главной ошибкой Парижской коммуны то, что она этого как раз не сделала. И этот вывод Маркса отлично усвоил Ленин.

Уже в январе 1953 года достоянием гласности стала переписка Сомосы, Трухильо и Кастильо Армаса. В ней речь шла о подготовке вторжения в Гватемалу «армии освобождения» с помощью «правительства на севере». Стало понятным, о каком правительстве размышляли диктаторы. Гватемала потребовала от США разъяснений. Госдепартамент отрицал любую причастность Вашингтона к подготовке вторжения в Гватемалу. А ЦРУ тем временем по-прежнему не скрывало своих приготовлений в Никарагуа и Гондурасе с целью деморализовать гватемальских военных.

Всем было ясно, что американцы и их марионетки скоро ударят. Че твердил всем, кто был готов его слушать, что Арбенсу надо немедленно вооружать народ, так как на офицерский корпус гватемальской армии надежда была слабой. Многие офицеры прошли «школу» Убико и различные курсы в США и не испытывали особых симпатий к революции. Коммунисты также предлагали Арбенсу создать народную милицию из членов профсоюзов и крестьянских организаций. Президент Гватемалы сам прекрасно понимал, что армия в любой момент может ударить ему в спину. Но если бы он отдал приказ о раздаче оружия населению, армейские круги воспользовались бы этим как предлогом для военного переворота. Тем более что и проплаченные ЦРУ гватемальские СМИ постоянно предрекали именно такой шаг «коммуниста» Арбенса.

Позднее с такой же дилеммой столкнулся президент Чили Сальвадор Альенде. И он не обманывался насчет реального отношения чилийских генералов к социализму. Но что он мог сделать? Стоило ему лишь заговорить о вооружении народа, как армия немедленно совершила бы переворот. Ведь Альенде обвинили бы в нарушении конституции и в диктаторских поползновениях, а он хотел решить вопрос миром.

Кстати, Че возмущало, с какой легкостью правые газеты в Гватемале вели разнузданную травлю против законно избранного правительства. 5 января 1954 года он писал тете Беатрис о Гватемале:

«Это страна, в которой можно с каждым глубоким вдохом дышать воздухом свободы. Здесь есть ежедневные газеты, которые находятся в собственности “Юнайтед фрут”, и на месте Арбенса я бы запретил их в пять минут. Ибо это позор, что они могут писать, что захотят, и вносят свой вклад в создание атмосферы, нужной североамериканцам, представляющим [Гватемалу] гнездом воров, предателей и коммунистов»40.

Этот гватемальский урок Че также усвоил на всю жизнь — победившая революция должна господствовать и в массовом сознании, и уж ни в коем случае не оставлять его на откуп врагам.

Ранней весной 1954 года Арбенс все еще надеялся, что американцы не решатся на открытую интервенцию. Так же считали и Ильда с Рохо, а Че с ними яростно спорил. Многие эмигранты (в том числе и товарищи Ильды по АПРА) явственно ощущали запах пороха и стали покидать Гватемалу. Эрнесто Гевара, напротив, был готов защищать гватемальскую революцию от американцев с оружием в руках.

Но казалось, что в Гватемале в его услугах по-прежнему никто не нуждается. Тогда Че доверился Ильде (она стала его самым близким другом, хотя их отношения, несмотря на насмешки знакомых, носили пока платонический характер) и рассказал, что решил написать книгу «Роль врача в Латинской Америке». Он предполагал, что сбор материала и сам процесс написания займут около двух лет. Как только Че заканчивал очередную пару страниц, он немедленно показывал их Ильде, и они как обычно горячо обсуждали и спорили.

Вывод будущего труда был для Че ясен с самого начала: большинство болезней в Западном полушарии носили социальный характер. Чудовищная бедность и неравенство обрекали миллионы людей на медленное угасание сразу же после рождения. Только социализм мог дать людям нормально оплачиваемую работу в достойных человека санитарных условиях. Но правящие в Латинской Америке диктаторские репрессивные режимы никогда добровольно не отдали бы власть. Тем более что они опирались на поддержку США. Поэтому путь к социализму лежит через вооруженную борьбу. А значит, настоящий латиноамериканский врач просто обязан быть революционером. И главным для него должен быть не гонорар, а признательность народа.

Работая над книгой, Че развивал и свое идейное марксистское мировоззрение. Он много и внимательно читал Маркса, Энгельса, Ленина и Мариатеги. Ильда же со своей стороны продолжала настойчиво «пичкать» своего друга трудами Мао.

Ильда убеждала Че, что китайские крестьяне в социальном отношении — то же самое, что американские индейцы. Этот аргумент был для Че важным. Он всегда (как европеец по происхождению) чувствовал вину за зверское истребление и порабощение коренного населения Америки пришельцами из Старого Света. Именно поэтому он так тянулся к изучению древних американских цивилизаций, горячо доказывая и себе и окружающим, что они отнюдь не были «отсталыми» и «недоразвитыми», как их представляют «просвещенные» европейцы и североамериканцы. Даже в Ильде как в женщине Че притягивали ярко выраженные индейские черты лица. При этом среди «белой» олигархии Латинской Америки индеец был символом физического уродства и моральной деградации.

Помимо трудов Мао, Ильда познакомила Че с работами Мичурина и Павлова, так как Эрнесто всегда интересовался психологией и проблемами творческого преобразования природы. К тому времени (весна 1954 года) Ильда уже считала Че марксистом «в принципе», работавшим над развитием и укреплением своего теоретического багажа.

Она полагала, что наибольшее влияние на Че в плане его марксистского воспитания оказал американец профессор Гарольд Уайт. Сам Че вспоминал Уайта как «странного гринго, пишущего о марксизме», которому он поначалу давал уроки испанского языка. С помощью Ильды Че спорил с Уайтом на странной смеси испанского и английского. Они втроем ходили на пикники, где опять-таки дискутировали на самые разные темы. Че как-то сказал Ильде, что Уайт «…хороший гринго. Он устал от капитализма и хочет начать новую жизнь». Уайт предложил снять дом на троих и даже был готов платить за него. Че воспринял идею с энтузиазмом, так как его долги за проживание в пансионе никак не уменьшались. Но Ильда была не в восторге — она прекрасно понимала, что все заботы по ведению хозяйства лягут на ее плечи, а она ведь целый день работала в важном учреждении.

После победы кубинской революции Че пригласил Уайта на Кубу, где он и жил до своей смерти в 1968 году.

В конце февраля 1954 года аргентинские друзья Че Рохо и Гуало уехали из Гватемалы. С этого времени Че тесно общался только с Ильдой Гадеа. Ильда относилась к нему сначала больше по-матерински, постоянно ссужая друга деньгами и пытаясь найти для него работу по специальности. Однажды она увидела Че во время очередного приступа астмы, когда он судорожно ловил ртом воздух, а из его груди вырывались вымученные хрипы. Ильда немедленно взяла над больным полноценное шефство, и, видимо, тогда ее привязанность и переросла в любовь. Че, наверное, не любил Ильду так сильно, как Чичину, но он был очень ей признателен за заботу: «Из-за астмы я не мог двинуться с места, хотя мне и казалось, что… самое худшее уже позади… Ильда Гадеа по-прежнему заботится обо мне; она постоянно навещает меня и всегда что-нибудь приносит»41.

Хотя Че ощущал, что он не безразличен для Ильды как мужчина, он вел себя очень достойно и не пытался добиться ее близости — ведь в его понимании это обязательно означало последующую женитьбу. О его порядочном поведении дает представление следующий эпизод. Однажды они втроем с Уайтом поехали в один живописный городок далеко от столицы. Когда было пора возвращаться, выяснилось, что из-за религиозного праздника все автобусы отменены. Практичный американец предложил снять в отеле одну комнату на троих. Ильда запротестовала, и Че немедленно встал на ее сторону. Он пообещал сделать все возможное, чтобы Ильда в тот же день вернулась в столицу, и свое слово сдержал.

Такое отношение Че очень нравилось Ильде, тем более что ее перуанские друзья пытались флиртовать с ней без всяких матримониальных обещаний. И здесь Че был на страже ее чести. Как-то он предупредил Ильду, что перуанец, который активно ухаживал за ней, уже женат. С точки зрения Эрнесто, такое поведение было для настоящего мужчины неприемлемым.

Ильда еще больше зауважала Че, когда, как ей казалось, наконец-то нашла для него достойную работу. С ней сотрудничал немец Герберт Цайсиг, член молодежной организации компартии Гватемалы. Он подыскал для Че хорошее место на госслужбе, но, чтобы получить его, Эрнесто должен был формально вступить в компартию. Ведь коммунисты ручались за него как за иностранца. Эрнесто был возмущен и попросил Ильду передать Цайсигу, что если он когда-нибудь и вступит в партию, то только по убеждению, а не из-за карьерных соображений. При этом он подчеркнул, что с коммунистической идеологией согласен.

В марте 1954 года Че сделал Ильде предложение стать его женой, причем он вручил ей написанное от руки стихотворение, в котором говорилось о его чувствах. Ильда ответила, что тоже любит его, но просит подождать. Ведь сейчас главное — это политическая борьба. Гватемала в опасности. Че настаивал — это, мол, все апристские предрассудки и настоящие революционеры вполне могут совмещать личное счастье с политической борьбой. Он привел примеры Маркса и Ленина — они ведь тоже были женаты, но это никак не помешало их революционной деятельности. Наоборот, и Женни Маркс, и Надежда Крупская всячески поддерживали своих мужей в тяжелой борьбе. И он видит в Ильде не просто женщину, а товарища и единомышленника.

Они стали любовниками, но Ильда все же считала, что главное сейчас — не устраивать супружеское гнездышко, а спасать Гватемалу от неминуемой американской интервенции.

А тучи над Гватемалой действительно сгущались с каждым днем.

В марте 1954 года США включили в повестку дня очередной встречи министров иностранных дел стран — членов Организации американских государств (ОАГ)[46] вопрос об «агрессии мирового коммунизма» в Западном полушарии. Антигватемальский подтекст этого предложения был всем ясен. На встрече ОАГ в Каракасе министр иностранных дел Гватемалы Гильермо Ториэльо решительно выступил против проекта американской резолюции, назвав этот документ «интернационализацией маккартизма». Но США столь же активно выкручивали руки латиноамериканским странам, обещая за «правильное» голосование экономическую помощь. В итоге против резолюции проголосовала лишь одна Гватемала, хотя Аргентина и Мексика — самые влиятельные страны Латинской Америки — воздержались.

Кстати, после этого Че коренным образом пересмотрел свое отношение к Перону. Он писал домой, что теперь президента Аргентины стоит всячески под держивать.

Между тем Арбенс изо всех сил пытался где-нибудь купить современное оружие, чтобы достойно встретить янки и их наемников. Но США смогли сорвать соответствующие переговоры гватемальцев с ФРГ, Канадой и Родезией.

Тогда президент Гватемалы тайно обратился с просьбой о продаже оружия к Чехословакии. В то время именно Чехословакия была окном социалистического лагеря в «третий мир». Если по политическим мотивам СССР не мог или не хотел оказывать военную помощь той или иной развивающейся стране (главным образом чтобы не давать американцам предлога для интервенции), то на арену выступала маленькая европейская Чехословакия, еще с довоенных времен обладавшая прекрасной военной промышленностью. Например, когда США отказали в продаже оружия президенту Египта Насеру, тот купил современное вооружение именно в Чехословакии. Естественно, Прага осуществляла такие поставки по согласованию с Москвой.

В ноябре 1953 года генеральный секретарь партии гватемальских коммунистов Хосе Мануэль Фортуни[47] тайно приехал в Прагу и встретился с лидером КПЧ Антонином Новотным. По просьбе Арбенса было решено направить в Гватемалу стрелковое и противотанковое оружие времен Второй мировой войны немецкого, чехословацкого и британского производства. Договор был подписан личным представителем Арбенса майором Альфонсо Мартинесом. Он выехал якобы в Швейцарию на лечение (из этой страны были предки Арбенса, так что ЦРУ ничего не заподозрило), а потом негласно прибыл в Прагу.

Две тысячи тонн «стальных труб, оптики и лабораторного оборудования» были доставлены в польский порт Щецин и там погружены на судно нейтральной Швеции «Альфхем». Агент ЦРУ в Польше сообщил об отплытии корабля, но в море американская разведка следы «Альфхема» потеряла. Потом американские супермены из ЦРУ вообще перепутали два шведских корабля и вместо «Альфхема» задержали и обыскали корабль «Вульфсбрук»[48]. А в это время «Альфхем» зигзагом (через Дакар) пересек Атлантику, «засветился» в Нидерландской Вест-Индии, а затем взял курс на вполне проамериканский Гондурас.

ЦРУ тем временем готовило провокацию, связанную с Гватемалой и советским оружием. Ведь после встречи стран — членов ОАГ в Каракасе следовало как-то доказать агрессию «мирового коммунизма». На побережье Никарагуа был оборудован «склад советского оружия» (специально закупленного американской разведкой), который следовало «обнаружить» в назначенное время. Оружие, по легенде, было доставлено противникам Сомосы советской подлодкой, тайно прибывшей в Гватемалу. Участие Гватемалы в «подрывной деятельности» против Никарагуа должна была подтвердить коробка гватемальских сигарет, «забытая» гватемальцами возле склада с оружием.

В начале мая 1954 года полиция Сомосы «обнаружила» склад, и никарагуанский диктатор, естественно, попросил США оказать помощь в борьбе против «гватемальской агрессии».

Тем временем Эрнесто Гевара все пытался получить в Гватемале место врача. Через знакомых ему предложили пост доктора в самой глуши в провинции Петен. Че был готов туда немедленно выехать, тем более что именно в этом районе находись величественные строения цивилизации майя. К тому же гватемальские врачи отнюдь не горели желанием лечить индейцев в этой Тмутаракани. Че записался на прием к президенту гватемальской врачебной палаты и зафиксировал результаты разговора следующим образом: «Это человек, стремящийся сохранить свой пост, по всей видимости, антикоммунист и интриган. Но вроде бы он хочет мне помочь»42.

Конечно, больница во влажных джунглях Петена была бы сильным ударом по здоровью Че, так как неизбежно вызвала бы обострение астмы. Но он привык каждый день преодолевать свою болезнь. И к тому же бескорыстная работа среди нищих индейцев полностью отвечала желанному образу врача-революционера.

В апреле 1954 года Эрнесто Геваре сообщили, что, для того чтобы получить место в Петене, ему надо иметь вид на жительство в Гватемале. Че уже порядком устал и от борьбы с гватемальским бюрократизмом, и от собственного бессилия. Он уже решил, что если не оформит вида на жительство в течение двух недель, то уедет из Гватемалы. Но тут неожиданно его пригласили в полицейский участок и сообщили (15 мая 1954 года), что для получения вожделенного документа ему следует выехать из Гватемалы, получить за границей новую гватемальскую визу, вернуться обратно, и тогда с видом на жительство проблем быть не должно. Че был рад, что лед, наконец, тронулся, и иронически сравнил этот первый скромный успех с недавней победой вьетнамской армии над французами при Дьенбьенфу.

Эрнесто даже и не помышлял о том, чтобы по примеру многих эмигрантов бросить Гватемалу, хотя ситуация в стране обострялась буквально с каждым днем.

В письме Тите Инфанте (от марта 1954 года) Че описывал положение в стране следующим образом:

«…1 марта президент Арбенс в своем ежегодном послании к конгрессу без обиняков провозгласил сотрудничество коммунистической партии с правительством и необходимость со стороны этого самого правительства защищать членов этой политической группы против любых санкций. В целом коммунисты выступают очень осторожно. И если бы не шумиха, поднятая национальной прессой против “вторжения экзотических доктрин”, партию никто бы и не замечал. Но это единственная политическая группировка в Гватемале, которая присоединилась к правительству, чтобы реализовать его программу, и где личные интересы не имеют значения… что находится в разительном контрасте с тремя другими (правительственными) партийными группировками… Каждая из них еще и расколота как минимум на два оппозиционных друг другу крыла, и они заходят так далеко, что заключают сделки с оппозицией… Влияние ГПТ (Гватемальская партия труда, коммунисты. — Н. П.) весьма велико во фракциях трех других партий благодаря элементам, которые сдвинулись там влево и готовы содействовать полной социализации Гватемалы — а это очень трудная задача, кроме всего прочего еще и потому, что человеческие качества тех, кто возглавляет революцию, невысоки (я, прежде всего, имею в виду качества интеллектуальные)…»43

Как и в случае с Чили или Боливией, Че отмечал монокультурный характер гватемальской экономики, делавший ее крайне зависимой от мировой конъюнктуры, а значит, от США, которые эту конъюнктуру определяли:

«Это страна с типично сельскохозяйственной экономикой, которая только сейчас прощается с остатками феодализма и у которой лишь один козырь международного масштаба в карточной колоде — кофе. Не впадая в излишний пессимизм, можно сказать, что сильный спад в производстве этого продукта может вызвать падение правительства, если не будут предприняты чрезвычайные меры, возможные лишь в том случае, если страна окажется перед лицом международного бойкота, благословленного гринго…»44

Че предполагал, что американцы попытаются задушить Гватемалу экономически[49], но не теперь же, а через три года, когда в Гватемале должны были пройти очередные президентские выборы. При всей своей вполне рационально обоснованной нелюбви к гринго Эрнесто все-таки не верил, что Вашингтон решится на прямое военное вторжение.

Операция ЦРУ «Успех» вступала в завершающую фазу. 9 апреля 1954 года было опубликовано пастырское послание католической церкви Гватемалы. Его текст ЦРУ предварительно отработало вместе с главой гватемальских католиков архиепископом Мариано Росельо Арельяно. В послании содержался прямой призыв к верующим подняться на борьбу против коммунистического режима. Священники зачитали послание во всех церквях. А над сельскими районами его текст сбросили в виде листовок с самолетов. Печатание листовок оплатила американская разведка.

Че был возмущен таким предательством клерикалов и бездействием Арбенса перед лицом откровенной пропаганды мятежа со стороны якобы «аполитичной» церкви. Будущий команданте сделал для себя еще один вывод на всю жизнь — католическая церковь всегда будет врагом любой настоящей революции и надеяться на ее честность и беспристрастность не стоит.

После демарша клерикалов Вашингтон картинно отозвал из Гватемалы своего посла Перифуа для «консультаций», после которых 26 апреля 1954 года в конгрессе выступил Эйзенхауэр, заявив, что «красные» взяли власть в Гватемале и тянут свои «щупальца» в сторону соседних стран. Именно после этого в Никарагуа и обнаружили «случайно» склад с советским оружием.

15 мая 1954 года (как раз когда Че одержал свою маленькую победу в антибюрократической борьбе) в главном гватемальском порту Пуэрто-Барриос ошвартовался после месячного плавания шведский «Альфхем». 15 тысяч ящиков с оружием и боеприпасами были погружены под контролем министра обороны Гватемалы в железнодорожные вагоны для доставки в столицу (до нее было 317 километров). Характерно, что эта самая важная для Гватемалы железнодорожная ветка была собственностью компании «Международные железные дороги Центральной Америки» (International Railways of Central America). А владельцем этой компании была все та же «мамита Юнай». Так что никаких секретов для ЦРУ (которое позорно «проворонило» «Альфхем») уже не было.

Агенты ЦРУ попытались подорвать под поездом железнодорожное полотно, но проливной дождь привел в негодность взрыватели. Тогда на состав было совершено вооруженное нападение, но оно было отбито охраной, причем один из нападавших погиб.

Глава управления подрывных операций ЦРУ Фрэнк Визнер поначалу был взбешен, что его подопечные, даже получив наводку из Польши, прозевали «Альфхем». Но потом он сообразил, что наконец-то появился желанный предлог для интервенции в Гватемалу. Ведь теперь связь гватемальских «красных» с «мировым коммунизмом» была налицо. То, что Гватемала, как суверенная страна, могла закупать оружие (тем более устаревшее и оборонительное) по своему усмотрению, в Вашингтоне уже никого не интересовало.

США немедленно подписали договор о взаимопомощи с диктаторским режимом Гондураса, которому якобы грозили «красные» из Гватемалы. В Никарагуа и Гондурас отправились корабли с американским оружием. На самом деле грузы предназначались для «армии освобождения» Карлоса Кастильо Армаса.

Кроме того, посол США в Гватемале Джон Перифуа к тому времени уже наладил прочные отношения с высшим командным составом гватемальской армии, в которой старшие офицеры и так были настроены антикоммунистически. По науськиванию американского посла офицеры явились к Арбенсу и потребовали, чтобы полученное из Чехословакии оружие было передано под контроль армии. Президент же хотел держать его при себе, чтобы в случае вторжения американцев и их наемников вооружить народ. Теперь же с таким трудом приобретенное вооружение фактически было выведено из боя еще до того, как этот бой начался.

На фоне этих грозных событий Че с 20 долларами в кармане отправился в Сальвадор, где намеревался получить новую гватемальскую визу. В пансионе он был должен за два месяца, но хозяин согласился отпустить его на время под долговую расписку. Сальвадорские пограничники не хотели пускать подозрительного молодого человека из «красной» Гватемалы, у которого к тому же нашли не менее подозрительные книги. Дело решила небольшая взятка: к тому времени Эрнесто поднаторел в общении с самыми различными латиноамериканскими блюстителями порядка.

В провинциальном сальвадорском центре городе Санта-Ана Че подал ходатайство на новую гватемальскую визу и сразу же отправился изучать руины цивилизации майя. Особенно его интересовали величественные постройки в гондурасском Копане. Но в гондурасской визе ему отказали, видимо, просто потому, что он прибыл из Гватемалы. Вместо всемирно известного Копана Че пришлось удовлетвориться изучением доколумбовой культуры индейцев пипили в самом Сальвадоре.

Наверное, гондурасские бюрократы были не столь уж и неправы — помимо руин майя Че очень хотелось понаблюдать за готовившейся в Гондурасе всеобщей забастовкой. В стране, где были запрещены и забастовки, и профсоюзы, стачка могла вылиться в серьезные беспорядки.

Че писал матери («дорогой старушке»), что ведет в Сальвадоре здоровую жизнь — спит на берегу океана в спальном мешке, диету не соблюдает и проводит «очень красную по цвету» пропаганду среди случайных знакомых. Немного выпив, он с друзьями спел пару революционных песен и немедленно оказался в местном полицейском участке. Тамошний начальник проявил сочувствие к бестолковым юнцам, отпустил их и впредь порекомендовал лучше воспевать розы на закате: «…Я предпочел сонет, обратился в дым и исчез»45.

Получив визу, Че вернулся в Гватемалу через тот самый Пуэрто-Барриос, где совсем недавно разгрузился шведский «Альфхем». Тут у него кончились все деньги и, чтобы заработать на железнодорожный билет до столицы, он нанялся на дорожное строительство. Причем Эрнесто досталась самая тяжелая работа — таскать бочки с битумом по 12 часов в сутки с 6 часов вечера до 6 утра. Вечером, вспоминал Че, он уставал настолько, что превращался в пошатывающегося робота («боло», или «пьяница», как называли таких трудяг местные жители), трудившегося скорее по инерции. К тому же рабочим досаждали тучи кусачих москитов. За две ночи каторжного труда Че заработал деньги на билет (ему платили 2,63 песо в день): «…Мои руки превратились в месиво, а о спине вообще лучше молчать, но признаюсь — я счастлив… Я превратился в настоящую свинью, вымазанную с ног до головы битумом, и все же я доволен. Мне выдали мой билет, а одна старая женщина, у которой я питался, сказала мне, что я должен передать доллар ее сыну в городе Гватемале. Я доказал, что могу преодолеть многое, с чем мне придется столкнуться, а если бы не моя астма, то гораздо больше»46. Естественно, что Че вернул доллар.

Что касается истории с «Альфхемом», то Че выразил в письме к матери свое мнение следующим образом: «Фруктовая компания неистовствует. И конечно, Даллес и компания хотят организовать интервенцию против Гватемалы, из-за того, что эта страна совершила ужасное преступление, закупив оружие там, где ей заблагорассудилось, особенно после того как США уже давно отказывались продать ей даже один патрон»47.

Хотя теперь у Че была новая гватемальская виза, дела с работой никак не продвигались. Он писал матери, что намерен повидать и другие страны и, наверное, скоро отправится на север, в Мексику. Однако в письме от апреля 1954 года, видимо, не желая сильно огорчать «дорогую старушку», он весьма туманно рассуждал о своем истинном предназначении: «…Наша [Латинская] Америка будет сценой моих приключений, причем в гораздо более значительном смысле, чем я мог себе представить. Я чувствую, что я уже научился реально понимать это и я ощущаю себя [латиноамериканцем…»48 В этом же письме он впервые сообщает об Ильде: «…Я пью мате, если он у меня есть, и веду непрерывные дискуссии с моим товарищем Ильдой Гадеа, девушкой-апристкой, которую я с характерной для меня мягкостью (здесь ирония: мягким спорщиком Че никогда не был. — Н. П.) пытаюсь убедить, чтобы она рассталась с этой дерьмовой партией. У нее как минимум сердце из чистой платины. Ее помощь ощущается во всех аспектах моей повседневной жизни (особенно в пансионе)»49.

Между тем американцы наращивали давление на Арбенса. Госсекретарь США Даллес заявил, что на предстоящей в июле 1954 года встрече ОАГ США призовут все страны Западного полушария ввести против Гватемалы санкции. Все эти угрозы вкупе с тайной работой ЦРУ и Перифуа преследовали одну цель: побудить гватемальскую армию совершить военный переворот. Американская разведка наводнила все СМИ США и Центральной Америки пропагандистскими брошюрами и фильмами о коммунистическом заговоре в Гватемале.

Арбенс из последних сил пытался каким-то образом договориться с Вашингтоном. Министр иностранных дел Гватемалы предложил Перифуа начать двусторонние переговоры об урегулировании всех спорных вопросов. Ответа из Вашингтона не последовало. Там уже считали, что дни Арбенса сочтены. 2 июня 1954 года последовала подготовленная ЦРУ попытка военного переворота, но она провалилась, и многие заговорщики были арестованы.

Агенты ЦРУ стали рассылать лидерам компартии открытки с соболезнованиями по случаю их скорой смерти. В подготовленном резидентурой ЦРУ в Гватемале специальном плане «войны нервов» предусматривалась также рассылка «красным» гробов и муляжей бомб. На домах сторонников Арбенса появились надписи типа «Здесь живет шпион» и «Жить тебе осталось пять дней!». Однако на запрос своей гватемальской агентуры ответственный за психологическую войну сотрудник резидентуры «ЛИНКОЛЬН» ответил, что физическое устранение адресатов подметных писем пока нецелесообразно, потому что может вызвать ответные репрессии правительства50.

Тем не менее еще 9 марта 1954 года ЦРУ в принципе утвердило план физической ликвидации пятнадцати — двадцати гватемальцев с помощью подготовленных доминиканским диктатором Трухильо пистолерос.

На следующий день после провала мятежа высшее армейское руководство потребовало от Арбенса прекратить любое сотрудничество с ГПТ и убрать всех коммунистов с государственных должностей. Президент отказался, заявив, что компартия работает под полным его контролем и никакой подрывной деятельностью не занимается.

6 июня 1954 года со ссылкой на готовящееся вторжение Хакобо Арбенс на месяц приостановил действие конституции.

14 июня 1954 года Эрнесто Гевара отмечал свой день рождения — ему стукнуло 26 лет, и этот свой возраст Че считал по-настоящему творческим. Но все его мысли занимало не собственное будущее, а будущее Гватемалы. Теперь Эрнесто Геваре стало ясно, что вторжение США произойдет со дня на день. Он рекомендовал всем, кто мог донести его мысли до Арбенса, что президент должен немедленно вооружить рабочих и крестьян, а в случае вполне предсказуемого военного перевеса янки уйти в горы и начать партизанскую борьбу.

Че добился встречи с видным членом ГПТ Марко Антонио Вилламаром и депутатом гватемальского конгресса Альфонсо Бауэром Паисом[50]. Вилламар был полностью согласен с молодым аргентинцем, но считал положение почти безнадежным ввиду практически явного предательства военных. Он сам лично с большой группой рабочих ходил в арсенал и требовал раздать оружие сторонникам Арбенса. В ответ армия пригрозила открыть огонь. В офицерских кругах поговаривали, что Арбенс уже принял принципиальное решение уйти в отставку.

Бауэр смог уделить молодому посетителю немного времени[51] — он был занят правительственными делами. Позднее он вспоминал, что, где бы случайно ни встречал Че, тот постоянно читал. Позднее, уже после успеха «Успеха», Бауэр укрылся в мексиканском посольстве и Че приносил ему сведения с «воли». После победы кубинской революции команданте Эрнесто Че Гевара пригласил Бауэра на Кубу на работу в свое министерство промышленности.

Че, конечно, не знал, что на следующий день после его дня рождения «армия освобождения» Кастильо Армаса четырьмя группами (от 60 до 198 человек) начала по территории Гондураса и Сальвадора выдвижение к гватемальской границе. Планировалось захватить основной порт страны Пуэрто-Барриос (чтобы отрезать Гватемалу от возможной помощи извне) и три небольших городка, в одном из которых Кастильо Армас должен был немедленно провозгласить свое «правительство» и попросить США о помощи.

Американцы переборщили с секретностью, и ничего не знавшие об «армии освобождения» сальвадорские пограничники просто арестовали одну группу (60 человек). Еще до вторжения десять подготовленных ЦРУ диверсантов тайно проникли в Гватемалу, чтобы подорвать мосты, железнодорожные и телеграфные линии.

18 июня в 8.20 Кастильо Армас лично повел самый большой отряд своей «армии» через границу. В это же время пилотируемые американцами самолеты обстреляли митинг сторонников Арбенса в столице. Затем самолеты стали бомбить и обстреливать из бортового оружия военные объекты и бедные кварталы города Гватемалы, чтобы деморализовать сторонников революции.

Че писал матери, что, к его «стыду», начавшаяся война доставляет ему радость. Наконец-то он чувствовал себя в центре реальной революционной борьбы против ненавистных гринго. Им владело чувство «магической неуязвимости». С присущим молодости оптимизмом он и мысли не допускал, что может погибнуть. Че возмущали американские бомбардировки, во время одной из них погибла двухлетняя девочка. Он считал, что теперь все гватемальцы сплотятся вокруг революционного правительства и Арбенс наконец даст рабочим и крестьянам оружие. Че писал матери: «Американцы полностью сбросили маску хорошего парня, которую им дал Рузвельт[52], и они творят здесь (в Гватемале. — Н. П.) настоящие бесчинства. Если дела дойдут до такого состояния, что придется бороться против самолетов и современных войск, посланных фруктовой компанией или США, то будет сражение…»51

Гватемальская армия не приняла боя на границе, чтобы заманить «освободителей» Кастильо Армаса глубже на гватемальскую территорию. Че был с такой тактикой вполне согласен. Он писал матери 20 июня 1954 года: «Правительство [Арбенса] действует очень осторожно, чтобы не дать Соединенным Штатам повода провозгласить Гватемалу агрессором, и ограничилось протестами в Тегусигальпе (столице Гондураса. — Н. П.) и направлением письма с описанием событий в Совет Безопасности ООН. Силам вторжения позволили проникнуть на достаточную глубину в страну, чтобы никто не мог представить все это как один из пограничных инцидентов. Полковник Арбенс — это мужественный человек, в этом нет никаких сомнений, и он готов погибнуть на своем посту, если надо… Опасность не в количестве войск, которые пересекли границу в настоящее время, так как их крайне мало, и не в самолетах, которые ничего не могут сделать кроме как бомбить дома мирных жителей и обстреливать их из пулеметов; опасность в том, как гринго будут управлять своими марионетками в ООН, ибо декларация ООН, какой бы туманной она ни была, очень поможет силам вторжения»52.

Наемники ЦРУ продвигались по Гватемале весьма неохотно, надеясь, что обещанный американцами переворот в столице избавит их от необходимости рисковать жизнью. Ставка делалась на то, что деморализованные террором с воздуха гватемальцы сами отправят Арбенса в отставку.

Первый же бой с гватемальскими вооруженными силами окончился для «освободителей» полным фиаско. 122 человека из «армии» Кастильо Армаса должны были взять главный опорный пункт армии на границе — городок Сакапу. Но гарнизон из тридцати человек обратил наемников в паническое бегство, причем были убиты или захвачены в плен 92 «освободителя». Группировка, наступавшая на Пуэрто-Барриос, была 21 июня рассеяна полицейскими и вооруженными докерами.

После начала вторжения Эрнесто Гевара немедленно записался добровольцем-медиком в молодежную бригаду левой партии «Демократический альянс». Так как в столице после начала налетов было введено затемнение, то в задачу бригады входило патрулирование улиц вечером и ночью — надо было отслеживать всех, кто нарушал режим затемнения. Ильда стала членом добровольческого женского отряда, который кормил и поил патрульных. Никакого оружия у членов молодежных бригад не было. Хотя у гватемальцев не было ни авиации, ни ПВО, ни бомбоубежищ, американцам все же не удалось вызвать в столице массовую панику.

Че предлагал силой захватить оружие в армейских арсеналах и уйти в горы. Но тут выяснилось, что радикалы — завсегдатаи кафе и дискуссионных клубов — по-настоящему воевать не хотели. Они верили, что все как-нибудь обойдется без большой крови.

Зафрахтованные ЦРУ самолеты летали из никарагуанской столицы Манагуа. Из-за относительно дальнего расстояния они не могли брать на борт много бомб. Поэтому бомбы заменялись динамитом и бутылками с горючей смесью. Надо было произвести как можно больше шума и пожаров, чтобы запугать обывателей.

22 июня американские пилоты «армии освобождения» по ошибке отбомбились по гондурасскому городку Сан-Педро-де-Копан. Госсекретарь Даллес немедленно обвинил в агрессии ВВС Гватемалы, хотя никаких ВВС у Гватемалы не было. 27 июня 1954 года американцы сбросили напалм на британский корабль «Спрингфьорд», который был нанят американской компанией для вывоза из Гватемалы кофе и хлопка. Позднее ЦРУ выплатило из своего бюджета миллион долларов компенсации за этот пиратский акт.

Гватемала потребовала срочного созыва чрезвычайного заседания Совета Безопасности ООН, чтобы добиться осуждения начатой против нее агрессии. Арбенс инициировал создание специальной комиссии ООН по расследованию событий в его стране и был готов немедленно принять ее представителей.

СССР, как постоянный член СБ ООН, сразу же поддержал требование Гватемалы. Американцы понимали, что даже при мобилизации всех своих марионеток в совете благоприятное для них решение маловероятно. Поэтому Эйзенхауэр поставил задачу постпреду США при ООН как можно дольше оттягивать созыв заседания. Предполагалось, что в течение выигранного дипломатами времени Кастильо Армас все же начнет наступление или Арбенса свергнет сама же гватемальская армия.

Вашингтону повезло — американский постпред при ООН Генри Кэбот Лодж председательствовал в Совете Безопасности в июне 1954 года. Хотя Генеральный секретарь ООН швед Даг Хаммаршёльд[53] согласно процедуре требовал немедленного созыва заседания, Кэботу Лоджу все же удалось отодвинуть его на 25 июня.

24 июня люди Кастильо Армаса добились первого успеха, заняв маленький город Чикимула. Как и предусматривал сценарий «Успеха», было образовано временное правительство. Радиостанция наемников «Голос освобождения» распространяла небылицы о тысячах до зубов вооруженных «повстанцах», которые-де вот-вот войдут в столицу.

Кэбот Лодж давил на союзников и сателлитов США, чтобы те проголосовали на заседании Совбеза ООН за передачу гватемальского вопроса на усмотрение послушной Вашингтону ОАГ. Этому сопротивлялись даже Париж и Лондон. Американцы грозили, что в случае неповиновения перестанут поддерживать Англию и Францию в их колониальных авантюрах на Кипре, в Индокитае и в отношении Суэцкого канала. 20 июня на заседании СБ ООН пять членов Совета Безопасности (против четырех) поддержали проект резолюции США, однако СССР наложил вето и заблокировал передачу «гватемальского досье» ОАГ. Англия и Франция воздержались. Американский представитель отрицал роль США во вторжении банд Кастильо Армаса на том основании, что Эйзенхауэр, как бывший главком союзных войск в Европе в годы Второй мировой войны, не может быть «империалистом».

24 июня США применили право вето против предложения Гватемалы о создании специальной комиссии Совета Безопасности по расследованию событий в Гватемале. Причем помимо СССР данную инициативу Гватемалы поддержали Англия и Франция. Впервые в истории ООН США таким образом заблокировали инициативу, поддержанную их же союзниками. Хаммаршёльд охарактеризовал позицию США как «самый серьезный удар, нанесенный по ООН» за всю историю организации53.

Арбенс отдал приказ контингенту гватемальской армии под командованием полковника Виктора Леона в местечке Сакапа нанести «армии освобождения» решающее поражение. Леона считали верным Арбенсу офицером, хотя на самом деле он был связан с заговорщиками и всячески оттягивал момент наступления, ссылаясь на трудности логистики. Но разгром Кастильо Армаса, уверял президента Леон, все равно дело ближайших дней.

Коммунисты подозревали измену, и ГПТ отправила генерального секретаря ЦК партии Альберто Монсона в Сакапу, чтобы выяснить реальное положение дел. Монсон вернулся 25 июня в столицу и сообщил Арбенсу, что армия не желает сражаться. Президент отрядил в Сакапу еще одного инспектора, но тот, подтвердив диагноз Монсона, привез еще и требование офицеров из Сакапы Арбенсу уйти в отставку. Военные считали, что американская поддержка «армии» Кастильо Армаса делает победу над ним невозможной. Если президент не уйдет, то армейский контингент в Сакапе объединится с «армией освобождения» и двинется на столицу.

Психологическое давление на Арбенса сопровождалось усилением воздушных налетов. Несмотря на то что гватемальцы смогли сбить несколько самолетов, Эйзенхауэр по просьбе ЦРУ лично распорядился передать для операции «Успех» еще несколько машин.

После взятия мятежниками Чукимулы (что оказалось единственным военным успехом Кастильо Армаса) Арбенс собрал ночью 25 июня экстренное совещание членов правительства, лидеров политических партий и профсоюзов. Президент объявил, что армейский контингент в Сакапе вышел из повиновения, и предложил срочно раздать оружие народу. Начальник генштаба Диас не возражал, а представители профсоюзов обещали выставить тысячи бойцов. Причем профсоюзы уже дрались на улицах столицы вместе с частями армии сначала против диктатуры Убико в 1944 году, а затем — отражая попытку государственного переворота в 1949 году.

Казалось, что Эрнесто Гевару наконец-то услышали.

Однако как только Диас покинул совещание, он с высшими армейскими офицерами отправился к американскому послу. Перифуа потребовал немедленной отставки Арбенса в обмен на перемирие с «армией освобождения». В противном случае США по-настоящему возьмутся за Гватемалу, причем с помощью соседних диктаторских режимов. Военные вернулись к Арбенсу и потребовали сдать власть, обещая сохранение основных завоеваний революции. Потрясенный предательством своих друзей-офицеров и измученный постоянным американским давлением Арбенс скрепя сердце дал свое согласие.

Проинформировав о своем решении правительство, теперь уже бывший президент 27 июня в 20.00 покинул президентский дворец, записав на пленку свое обращение к народу (его передали в эфир через час). Арбенс сообщил гватемальцам, что принял решение уйти, чтобы не дать США повода для полномасштабного вторжения и сохранить завоевания Октябрьской революции 1944 года. Пешком Арбенс отправился в расположенное неподалеку мексиканское посольство, где попросил политическое убежище[54].

После отставки Арбенса Диас объявил, что им сформировано военное правительство и оно намерено продолжать борьбу против Кастильо Армаса. Однако через два дня Перифуа потребовал от Диаса сложить полномочия, опять-таки грозя полномасштабным американским вмешательством. В вину Диасу Перифуа поставил то, что тот разрешил Арбенсу обратиться к народу, а в этом обращении прозвучала критика США. Чтобы Диас стал более сговорчивым, американские самолеты на службе «армии освобождения» разбомбили главный арсенал гватемальской армии.

Перифуа также передал Диасу список «красных» и потребовал расстрелять их на следующий день. Полковник отказался, и тогда по просьбе все того же Перифуа его в ходе бескровного переворота сверг другой, более сговорчивый полковник Эльфего Эрнан Монсон Агирре. Армейский контингент в Сакапе подписал соглашение с Кастильо Армасом, перейдя под его командование в обмен на амнистию.

Хотя Монсон Агирре и был ярым антикоммунистом и клялся в верности США, он все же не хотел передавать власть Кастильо Армасу. Тогда американцы «попросили» сальвадорского диктатора Осорио выступить посредником, и тот пригласил Монсона Агирре и Кастильо Армаса к себе 30 июня. Перифуа хотел поначалу остаться за кадром, но так как после первого дня переговоров они грозили обернуться полным провалом, ему также пришлось выехать в Сан-Сальвадор. Перифуа, по выражению Даллеса, «намылил головы» и Монсону Агирре, и Кастильо Армасу, и 2 июля было объявлено о «компромиссе». Кастильо Армас и его заместитель входили в военную хунту из трех человек под номинальным руководством Монсона Агирре. 7 июля все эту игру марионеток закончили — Монсон Агирре ушел в отставку и Кастильо Армас стал президентом хунты и фактическим главой государства.

В Гватемале были сразу же запрещены все политические партии, разогнаны профсоюзы и отменена аграрная реформа. Начался «белый» террор.

К моменту свержения Арбенса Че был врачом в бригаде имени Аугусто Сандино под командованием никарагуанца Родольфо Ромеро (Ромерито)[55]. В бригаду входили в основном молодые эмигранты из разных стран Латинской Америки. Ромеро вспоминал, что Че явился в бригаду 24 июня с рекомендательным письмом от одной чилийской коммунистки. Как только Че узнал, что Ромеро никарагуанец, он сразу же стал говорить о поэзии выдающегося никарагуанского поэта и мыслителя Рубена Дарио, которую хорошо знал.

Че сидел в штабе бригады и с нетерпением ждал, когда же наконец начнут раздавать оружие. Ромеро и правда выдал ему чешскую винтовку, показал, как с ней обращаться, и Че отправился на свое первое боевое задание. Он должен был с 12 часов ночи до 6 часов утра нести караульную службу на крыше высокого дома.

Эрнесто хотел на фронт, но вместо этого ему дали приказ прибыть в больницу и ждать дальнейших указаний. Их так и не последовало.

Неожиданная для всех отставка Арбенса и последующие игры гватемальских военных с американцами убедили Че в том, что профессиональные военные в Латинской Америке — предатели и в случае победы истинной революции старую армию надо немедленно распустить. Так и сделали на Кубе в 1959 году.

4 июля 1954 года Че писал матери: «Все прошло так, как в прекрасном сне, от которого не хочется отрываться, несмотря на то, что он уже кончился. Реальность стучится в двери, и винтовочные выстрелы, которые мы слышим, стали расплатой для многих неисправимых сторонников прежнего режима. Военные, по-видимому, — это предатели по самой своей сути, и еще раз подтверждается правильность афоризма, что предпосылкой любой истинной демократии является отмена армии (а если такого афоризма не существует, то я его, таким образом, придумал)…

Голая правда состоит в том, что Арбенс оказался не на высоте момента… Он не понял, что город (столица. — Н. П.) кишит реакционерами… Он не вспомнил, несмотря на примеры Кореи и Индокитая, что вооруженный народ — это непобедимая сила. Он мог бы вооружить народ, но решил этого не делать. Вот и результат»54.

Во время атаки против Гватемалы Че продиктовал Ильде свою первую политическую статью «Я видел падение Хакобо Арбенса». Из нее видно, насколько глубокими и устоявшимися были уже на тот момент революционные убеждения Эрнесто Гевары. Нет никаких сомнений, что автор являлся марксистом.

Статья начиналась анализом международной ситуации, которую Че видел как борьбу между социализмом и империализмом. Эта борьба началась с победы Октябрьской революции в России и продолжалась после китайской (1949) и алжирской[56] революций. Таким образом, революционная борьба в Латинской Америке — составная часть общемировых объективных процессов.

В свою очередь Гватемала — часть латиноамериканского революционного процесса.

На примере этой страны Че сформулировал мысль, ставшую для него определяющей в тактике всей его последующей революционной борьбы. Вся латиноамериканская буржуазия (и гватемальская в частности) настолько тесно связана экономически с США, что никогда не станет участвовать в борьбе за подлинную национальную независимость. Поэтому абсолютно бесполезно рассматривать ее даже и как временного союзника. Она всегда предаст ради долларов, что и продемонстрировала Гватемала.

Отсюда следовал логичный вывод о предательской сути политики таких икон латиноамериканского буржуазного реформизма, как Фигерес, Айя де ла Торре или Бетанкур. Если народ поднимется против эксплуатации со стороны американских компаний (типа «Юнайтед фрут» в Гватемале), то эти «националисты» всегда окажутся вместе с Вашингтоном.

Пример Гватемалы, писал Че, показывает всю тщетность попыток договориться с американцами о более честном распределении прибыли от эксплуатации их компаниями природных ресурсов Латинской Америки. Янки понимают только язык силы.

Статья заканчивалась более чем красноречивым и пророческим предложением: «Борьба только начинается»55.

Когда Арбенс ушел в отставку, Че предложил Ильде уехать вместе с ним в Мексику и выйти за него замуж. В его дальнейших планах были путешествие в Европу (включая СССР) и Китай. Но Ильда хотела вернуться в Перу, а потом обосноваться в Аргентине, где Перон в то время проводил довольно независимую внешнюю и весьма прогрессивную внутреннюю политику. По просьбе Ильды Эрнесто дал ей адрес своих родителей, чтобы помочь обзавестись связями. В то же время он усмехнулся и заявил, что все равно они встретятся в Мексике и все равно она станет его женой.

Несмотря на то что Че и его подругу достаточно хорошо знали в гватемальской столице как активных сторонников Арбенса, Че поначалу скрываться не желал — он был человеком гордым. Правда, по политическим мотивам его выгнали из больницы, и он нашел прибежище у двух сальвадорских женщин, которые сами опасались ареста и уже попросили политического убежища.

Когда Кастильо Армас стал единоличным правителем, то по требованию американцев примерно с середины июля 1954 года он начал массовые расправы над сторонниками революции. Сальвадорские женщины уехали, и Че пришлось искать себе новое убежище.

У Че был аргентинский паспорт, что давало ему определенную защиту от произвола «освободителей». В эти страшные для Гватемалы дни Эрнесто регулярно наведывался в аргентинское посольство, передавая прошения о предоставлении политического убежища от своих друзей и знакомых, находившихся на нелегальном положении. Но затем он узнал, что Ильда арестована и что полиция интересовалась им самим. Че не любил безрассудного и бесполезного риска, поэтому он попросил убежища в аргентинском посольстве, которое ему, как аргентинскому гражданину, естественно, было предоставлено. Однако его преисполняла решимость сдаться новым властям в обмен на освобождение Ильды. Его отговорили друзья, логично аргументируя тем, что его-то точно арестуют, а Ильду вряд ли выпустят.

Опасения за себя и за Ильду были отнюдь не беспочвенными, хотя Че, конечно, не знал, что госсекретарь США Даллес потребовал от Кастильо Армаса не выпускать из Гватемалы революционно настроенных иностранцев, ведь они могут собраться в какой-нибудь стране и продолжить свою «подрывную» деятельность. На сей раз и сам Даллес не предполагал, насколько он близок к истине.

ЦРУ собрало весьма внушительное досье на эмигрантов-революционеров в Гватемале. Возможно, было заведено дело и на аргентинца Эрнесто Гевару. Глава резидентуры американской разведки в Гватемале тех дней Дэвид Эттли Филипс вспоминал: «Один из аналитиков компании[57] через несколько дней после переворота дал мне листок бумаги, который содержал биографические данные на аргентинского врача двадцати пяти лет, попросившего убежища в мексиканском посольстве… “Думаю, нам стоит завести на него досье”, — сказал он. Хотя имя [аргентинца] мне тогда ничего не говорило, досье Эрнесто Гевары… в одно прекрасное время станет одним из самых пухлых в ЦРУ»56.

Конечно, Филипс мог и выдумать эту историю ради раздувания собственного имиджа «проницательного» оперативника. Такое за ним замечалось. Странно, что в своих воспоминаниях (к этому времени Че был фигурой мирового масштаба) Филипс перепутал, например, мексиканское посольство с аргентинским.

Филипс работал на ЦРУ с 1950 года, но полноценным сотрудником стал в 1954 году как раз в Гватемале. После этого он специализировался на Латинской Америке, занимаясь в том числе и подрывными операциями против Кубы.

В ЦРУ, по крайней мере, до сего дня отрицают, что досье на Эрнесто Гевару было заведено в 1954 году. Хотя американская разведка, как показало, например, дело Ли Харви Освальда, лихо уничтожала и подтасовывала собственные документы ради сокрытия правды. Кстати, сам Филипс, по некоторым данным, был связан с Освальдом и «подводил» его к участию в раскрытии заговора против Джона Кеннеди, хотя на самом деле в этом заговоре Освальду была отведена роль козла отпущения.

При аресте Ильду первым делом спросили, где находится Эрнесто Гевара. Полиция предъявила фото и просила ее указать на них Че (она его «не узнала»). Ее посадили в камеру с женщинами-убийцами и кормили отвратительным бобовым супом и тортильями. Ильда отказывалась есть баланду и питалась только чаем и яблоками. Сначала ее заставляли грузить дрова, потом она пекла тортильи на кухне. Храбрая женщина объявила голодовку, требуя освобождения (ведь ее никто не допрашивал и никакого обвинения не предъявлял), и попутно учила своих сокамерниц грамоте. Ее посетил посол Чили, сообщивший, что перуанские власти отказались выдать ей паспорт и у нее нет возможности выехать на родину.

Наконец Ильду доставили в прокуратуру, где обвинили в том, что она коммунистка. Основанием послужили найденные при обыске заметки об аграрной реформе в Латинской Америке. Такие обвинения в «освобожденной» Гватемале могли обернуться смертным приговором. 19 июля 1954 года Кастильо Армас учредил «Национальную комиссию по защите от коммунизма». Потом был принят новый уголовный кодекс, согласно которому за широкий и весьма неопределенный круг «преступлений» типа «политического саботажа» вводилась смертная казнь. Аграрная реформа Арбенса была немедленно отменена как «коммунистическая», а всех безграмотных крестьян-индейцев лишили избирательного права.

Поэтому Ильду могли расстрелять даже за найденный среди ее вещей текст трудового кодекса времен Арбенса — ведь этот документ тоже был признан «коммунистическим». Че изрядно повеселился бы, узнав, что его подругу обвинили еще и в связях с «опасным коммунистом» Бетанкуром. Кстати, от такого обвинения и сама Ильда едва сдержала смех, но, понимая дремучесть новой гватемальской юстиции, она лишь ответила, что профессионал-экономист должен читать любую литературу, включая марксистскую. Допрос закончился неожиданно — прокурор объявил, что Ильду хочет видеть Кастильо Армас. Тот был с ней знаком и, видимо, был не прочь проявить джентльменское великодушие. Ильда направила Кастильо Армасу телеграмму, требуя немедленного освобождения, угрожая в противном случае возобновить голодовку. Она была готова встретиться с Кастильо Армасом только в статусе свободного человека.

«Освободитель» в данном случае решил, видимо, соответствовать своему титулу, и 26 июля 1954 года (в национальный праздник Перу) Ильду действительно выпустили из тюрьмы. Она позвонила в аргентинское посольство, где ей сообщили, что Эрнесто очень хочет ее видеть. Ильда два раза пыталась попасть в тщательно охраняемое гватемальской полицией посольство[58], но безуспешно.

Пребывая в аргентинском посольстве, Эрнесто мучился приступами астмы, однажды он целый день ничего не ел, чтобы «очистить тело от шлаков». Ильда послала ему немного меда. Записи в дневнике показывают, что Че очень страдал от вынужденного бездействия и затворничества. Чтобы убить время, он помогал на кухне и составлял психологические портреты товарищей по несчастью. Ильда в письме заклинала его не покидать убежища без четких гарантий безопасности со стороны новых властей.

Сама Ильда получила телеграмму от нового гватемальского президента, в которой «освободитель» приглашал ее на личную встречу, собираясь на которую она нарочито надела красное «коммунистическое» платье. В приемной у нее отобрали сумочку — галантный кавалер опасался за свою жизнь. Он гордо восседал за президентским столом, но под рубашкой угадывался бронежилет. Кастильо Армас дружески вел себя — он извинился перед Ильдой за пребывание в тюрьме и дал гарантии личной безопасности. Ильда решила воспользоваться благоприятным настроением своего визави и попросила тех же гарантий для других латиноамериканцев (конечно же думая и о Че). Однако Кастильо Армас, видимо, вспомнил указания Джона Фостера Даллеса и ответил, что судьбы этих людей будут решаться отдельно в каждом конкретном случае. К тому же при беседе присутствовали два офицера, и Кастильо Армас понимал, что любое его неосторожное обещание станет известно американцам и может стоить ему президентского кресла.

В августе 1954 года Перон распорядился прислать в Гватемалу самолеты для вывоза всех политических эмигрантов из аргентинского посольства в Аргентину. Че по достоинству оценил этот великодушный жест и окончательно поменял доселе негативное отношение к президенту своей родины. Но, несмотря на уговоры посла, возвращаться в Аргентину Че не желал. При этом он охотно раздавал адреса своих родных и знакомых эмигрантам, чтобы помочь им обосноваться в чужой стране. С одним из самолетов семья передала Эрнесто деньги (120 долларов), одежду (два костюма) и столь любимый Че мате (4 килограмма). В ответном письме Эрнесто благодарил родных за подарки, но подчеркивал свой девиз путешественника: «…минимум багажа, сильные ноги и желудок как у факира»[59].

После того как в посольстве среди беженцев произошел конфликт на политической почве, их разделили на две группы: «демократов» и «коммунистов». Че, естественно, оказался среди последних (13 человек), которых признали зачинщиками «беспорядков» и отправили под домашний арест в посольский гараж.

В конце августа 1954 года 118 беженцев, находившихся на территории аргентинского посольства, вылетели в Буэнос-Айрес на пяти самолетах.

Че все же ушел из посольства, хотя никаких гарантий безопасности у него не было. Ильда прислала ему адрес ресторана, где обычно обедала, и в один прекрасный день там появился Че. В ресторане его многие узнали, но сделали вид, что понятия не имеют, кто это такой, предполагая, что за ним следит полиция. Зато владелец ресторана проявил гражданское мужество и бесплатно накормил знакомого аргентинца.

Че рассказал Ильде, что отнес паспорт в мексиканское посольство и ждет визы. Он вновь попытался уговорить ее ехать с ним в Мексику, но безуспешно. В ожидании визы Че прятаться не собирался и на три дня поехал на живописное озеро Атитлан, где жил среди индейцев, ночуя в спальном мешке: «Если бы я не был так расстроен тем, что произошло в Гватемале, то написал бы поэму. Там прямо-таки ощущаешь себя поэтом»57. При этом он не сомневался, что когда-нибудь эти забитые и неграмотные люди поднимутся на борьбу — они не простят американцам лето 1954 года.

Че еще раз предложил Ильде выйти за него замуж. Обрадовавшись, она все же испытывала к Эрнесто легкое недоверие. Тот с самым серьезным лицом шутил, что в Мексике собирается податься в кинобизнес и наконец-то стать актером. Ильда на какое-то мгновение подумала, что ее друг вправду подумывает о кинокарьере. Она принялась горячо убеждать его, что актеру с революционными взглядами не дадут пробиться на экран ни в одной капиталистической стране. Уж лучше подметать улицы, мыть тарелки или работать по специальности — врачом.

Че уговорил Ильду сопровождать его на поезде до гватемальско-мексиканской границы. По дороге он читал написанные для нее стихи, Ильда была тронута и едва не решилась ехать с ним в Мексику. Но у нее не было ни паспорта, ни мексиканской визы. Она дала ему адреса нескольких перуанцев в Мексике, и они расстались. Тогда Ильда подумала, что вряд ли снова увидит Че.

Но как только она вернулась в гватемальскую столицу, ее остановили полицейские и сообщили, что принято решение депортировать ее… в Мексику. Ильде позволили собрать вещи и доставили в женскую тюрьму. Правда, уже на следующий день на том же самом поезде, на котором они ехали вместе с Че, ее отправили на мексиканскую границу в сопровождении полицейского с лицом гангстера.

На границе Ильду снова поместили в тюрьму, так как разрешение на депортацию еще не пришло, и никто не знал, когда его ждать. Спать приходилось в одежде прямо на грязном полу, все туалетные принадлежности заменял тазик с водой. Кормить тоже никто не собирался — арестантов водили под конвоем в соседний ресторан, где они должны были питаться за свой счет. Ильда не раз опасалась за свою жизнь и честь — как-то ночью пьяный охранник с ружьем предложил ей поохотиться с ним на крокодилов.

Ильда написала письмо Че, сообщив, что, как только получит разрешение на выезд, присоединится к нему в Мексике. Заместитель начальника тюрьмы (он утверждал, что является племянником Кастильо Армаса) вызвался за деньги помочь нелегально переправить Ильду в Мексику. Но тут пришел личный приказ «освободителя» немедленно депортировать всех эмигрантов (включая Ильду) в Мексику. Так как мексиканской визы у Ильды не было, сами же тюремщики предложили ей за 50 кетцалей (денежная единица Гватемалы) нелегальный переход границы. Ночью она надела купальник, поместила вещи в пластиковый пакет и на маленьком плоту едва переплыла через разбухшую в сезон дождей пограничную речушку. В небольшом мексиканском приграничном городке Тапачула Ильда запросила политическое убежище и написала письмо Эрнесто с рассказом о своих злоключениях.

Гватемала стала решающим этапом в жизни Эрнесто Гевары. Он приехал в эту страну как любопытный путешественник, правда, имевший твердые революционные теоретические убеждения. Из Гватемалы в Мексику уже уезжал человек, нацеленный на реальную революционную борьбу против американского империализма. На основе гватемальского опыта Че понял, что американцы никогда не позволят латиноамериканским странам идти своим путем. Понял он и то, что идти на уступки Вашингтону ради спасения революционных достижений бесполезно. Отсюда следовал вывод: никаких компромиссов с янки, они отступят только перед решимостью народа, с оружием в руках защищающего свою свободу.

28 июля 1959 года резидентура ЦРУ в Гаване направила в штаб-квартиру американской разведки секретное донесение о политических взглядах одного из лидеров победоносной кубинской революции Эрнесто Че Гевары. В документе, составленном как бы от имени Че, говорилось: «США совершили большую ошибку в Гватемале. Хотя сам Арбенс и некоторые его последователи и были коммунистами, движение в Гватемале было по сути своей народным — народ против “Юнайтед фрут”. Гевару это трогает гораздо больше, чем американская помощь Батисте. Его тогдашнюю жену волокли по улицам люди Кастильо Армаса[60]. Гватемала тогда стала победой “Юнайтед фрут”, но превратила во врагов США целое поколение латиноамериканцев»58. Вернее не скажешь.

В письме Тите Инфанте из Мехико (от 29 сентября 1954 года) Че с горечью писал, что он и его единомышленники в Гватемале чувствовали себя как испанские республиканцы — преданными внутри страны и за ее пределами. Только в отличие от республиканцев, отмечал Че, им не удалось пасть на поле боя с тем же благородством59.

Но борьба для него не закончилась, она только начиналась.

Глава третья СУДЬБОНОСНЫЙ ВЫБОР. МЕКСИКА (1954–1956)

Я снова вспоминаю наших мертвых.

Той первой смерти нам не позабыть…

Октавио Пас
Когда в сентябре 1954 года Че Гевара прибыл в Мексику, он сразу же почувствовал разницу политической атмосферы в этой стране и в Гватемале.

В 1910–1917 годах Мексика пережила мощную народную антиимпериалистическую революцию, которую безуспешно пытались подавить американцы. Имена героев тех событий — Панчо Вильи и Эмилиано Сапаты стали широко известны в Латинской Америке. В 1930-е годы президент Мексики Ласаро Карденас провел радикальную аграрную реформу и национализировал имущество американских нефтяных компаний. На улицах многих мексиканских городов висели огромные портреты Ленина и Троцкого, и, несмотря на ожесточенное противодействие США, уже в 1924 году страна установила дипломатические отношения с СССР. Именно в Мехико появилось первое советское посольство в Латинской Америке.

Но в 1954 году все эти блестящие революционные достижения были уже изрядно подзабыты. Хотя страной по-прежнему правила основанная после победы революции Институционно-революционная партия (ИРП)[61], она твердо вела страну по пути зависимого капитализма, стараясь угождать американским интересам во всех сферах. Сбывались слова мексиканского президента Порфирио Диаса: «Бедная Мексика! Она так далека от Бога и так близка к США!»

Конечно, как и во всех странах Латинской Америки, американцев в Мексике, мягко говоря, недолюбливали. Но правящая элита, несмотря на свой «революционный» имидж, была связана с США экономическими интересами и благоговела перед американским образом жизни: виски вместо текилы и гамбургеры вместо тортильи.

Когда Че появился в Мехико, ему показалось, что он попал в столицу всемирной коррупции. Все только и говорили, где бы еще раздобыть денег. Причем желательно долларов. Че так и говорил, что вдыхает в Мексике «демократию доллара». Он писал тете Беатрис, что Мехико принял его с равнодушием старой шлюхи: «…она не ласкала меня и не показывала мне зубы»60. Экономическую ситуацию в Мексике Че описывал как «ужасную»: «…цены растут тревожными темпами, а растление таково, что все профсоюзные лидеры куплены и предают членов профсоюзов, подписывая несправедливые [трудовые] договоры с различными американскими компаниями… В Мексике практически нет независимой [от США] промышленности и еще меньше там свободной торговли. Эта страна идет по пути тотальной дезинтеграции, и я не преувеличиваю, что единственным способом здесь сделать деньги — это стать сутенером американцев…»61

Иммигрантам из Гватемалы в Мексике в целом сочувствовали, но все же искренне не могли понять: зачем надо было связываться с коммунистами и провоцировать американцев?

Поначалу Че просто хотел найти в Мексике работу, чтобы накопить денег на продолжение своего путешествия. Он хотел поездить по США, а затем отправиться в Европу. Впрочем, эти планы часто менялись. Ильда вспоминала, что ее друг одно время хотел отправиться в Африку, чтобы лечить там нищее население. Богемный образ жизни, противный любой дисциплине, давал себя знать. Себя Че называл «ленивой собакой», которую кто-то должен жестко наставлять на путь истинный.

30 сентября 1954 года Че написал отцу, что намерен ходатайствовать о получении американской визы. Матери он сообщил, что ни на йоту не утратил своей антипатии к США, но хотел бы «по крайней мере, увидеть Нью-Йорк»62.

Именно в силу своей недостаточной (по его же мнению) дисциплинированности Че не хотел вступать в коммунистическую партию, хотя еще с Гватемалы считал себя идейным коммунистом. Пока ему казалось, что он еще не готов полностью посвятить себя какой-либо организации, пусть и с самыми благородными целями. При этом после Гватемалы он восторгался коммунистами, о чем писал родным. Все сторонники Арбенса после переворота спасали собственную шкуру, и только коммунисты не были готовы поступиться принципами и были настроены на продолжение борьбы. В письмах он просил родственников помогать коммунистам, сумевшим вырваться из Гватемалы в Аргентину.

Ильда удивилась бы, но Че взаправду обратился к знакомому своей семьи Улисесу Пети де Мюрату, который писал сценарии для мексиканских киностудий. Ему казалось, что в кинобизнесе он быстрее заработает денег для своих странствий. Улисесу Эрнесто понравился, и он пригласил его жить к себе, обещая выхлопотать какой-нибудь грант. Но Че от такой помощи отказался — он хотел зарабатывать на жизнь своей головой и своими руками. К тому же Улисес явно усматривал в Че жениха своей дочери, а Эрнесто не собирался изменять Ильде.

На первых порах Че подрабатывал фотографом в аргентинском агентстве новостей «Ахенсиа Латина» (что давало 700 мексиканских песо в месяц). Одновременно он устроился аллергологом в Центральную больницу Мехико, время от времени трудился в детской больнице. Здесь он продолжал собирать материал для своей книги о роли врача в Латинской Америке.

В июле 1956 года, когда Че уже точно попал в разработку ЦРУ и ФБР, американская разведка утверждала, что два «врачебных» места работы приносят ему совокупно 2300 песо, что выглядит явным преувеличением. В донесении ЦРУ также утверждалось, что Эрнесто Гевара никогда не изучал медицину, а «синекуры» в больницах получил благодаря протекции известного мексиканского рабочего лидера Висенте Ломбардо Толедано63. Среди покровителей Че американская разведка упоминала и бывшего президента Ласаро Карденаса. Складывается впечатление, что такими «сведениями» американцы просто хотели опорочить Ломбардо Толедано и Карденаса, которые были непримиримыми противниками американского империализма и в то же время крайне популярными в Мексике политическими фигурами.

На самом деле Че познакомился с директором Центральной больницы доктором Салазаром Майеном через одну женщину-врача из Центральной Америки. Майен предоставил Че низкооплачиваемую должность ассистента в аллергологическом отделении, чтобы тот в свободное время продолжал изучение аллергических болезней, то есть занимался именно тем, что ранее изучал в университете.

Вместе со своим другом, молодым гватемальцем Хулио Роберто Касересем (Эль Патохо, «Коротышка», так его прозвали за небольшой рост) он ходил по улицам мексиканской столицы и фотографировал туристов, потом продавая им эти снимки. Вряд ли ему пришлось бы заниматься этим, если бы у него и правда были описанные американской разведкой «синекуры». Эль Патохо был членом Гватемальской партии труда, интеллигентным и очень застенчивым человеком. После победы кубинской революции Че взял друга на работу в свое министерство промышленности.

29 ноября 1954 года Че писал Тите Инфанте, что его финансовые дела плохи и ему с трудом удается даже месяц прожить без долгов. На него часто находят пессимизм и меланхолия, и он лечит их мате и сочинением стихов. Сам Че описывал свою «пролетарскую жизнь» в Мехико как череду надежд и разочарований.

Вскоре в эту жизнь вошла приехавшая в мексиканскую столицу Ильда. В Мехико она позвонила Че и, прикрыв трубку носовым платком, попросила к телефону «доктора Гевару». Тот сразу узнал подругу и уже через несколько минут был у нее в отеле. По словам Ильды, Че вновь предложил ей руку и сердце, но перуанка опять просила подождать. На сей раз Эрнесто, раздосадованный очередным отказом, предложил ей остаться друзьями. Ильда поспешила уверить его в своих чувствах — ей всего лишь надо осмотреться и найти работу.

Ильду потряс вопрос Че, который он задал ей при первой же встрече: должен ли истинный коммунист бороться в рядах сторонников народной революции? Ильда сразу же смекнула, что Че, возможно, опять встретился в Мехико со знакомыми по Гватемале «горячими» кубинцами64. Она ответила, что настоящий коммунист всегда должен быть в авангарде революционной борьбы. Че задумчиво произнес: «Да. Я тоже так думаю».

Насчет кубинцев Ильда угадала правильно.

Как-то раз, в октябре 1954 года, когда Че работал в Центральной больнице (причем бесплатно), на прием явился его гватемальский друг, кубинец Ньико Лопес. Он привел на осмотр знакомого, страдавшего от аллергии. Ньико и Че возобновили былую дружбу. Кубинец рассказал, что лидеров кубинской революции Фиделя и Рауля Кастро, возможно, скоро выпустят из тюрьмы.

В письмах в Аргентину Че предрекал скорую мировую войну между социализмом и империализмом, которая не может не затронуть Латинской Америки. В СССР после смерти Сталина идет формирование нового руководства, и американцы не хотят дать ему консолидироваться. Мексика полностью в руках США, причем как отмечал Че, «…гораздо более опасным, чем мексиканская полиция, является ФБР[62]. Оно ведет здесь себя, как дома, и арестовывает людей без всякого основания»65. А вот Аргентина еще может быть спасена от участи «пушечного мяса» для американской армии. Поэтому надо поддерживать независимый внешнеполитический курс Перона.

Ильда жила в пансионе вместе с венесуэльской поэтессой Лусилией Веласкес. Че регулярно звонил и заходил, чтобы идти с Ильдой в кино, музей или просто поужинать в каком-нибудь ресторанчике. Например, в ноябре 1954 года они смотрели блестящий советский фильм «Ромео и Джульетта» (с Галиной Улановой в главной роли), после чего по обыкновению спорили. На сей раз об универсальности творчества Шекспира. В деньгах Ильда в отличие от Че стеснена не была — богатые родители выслали ей солидную сумму.

Декабрь 1954 года Ильда вспоминала как гармоничное время в отношениях с Че. Часто он обедал у нее дома и развлекал Ильду и Лусилию рассказами о Центральной больнице или о «фотографических» похождениях с Эль Патохо по улицам Мехико. Как и раньше, шли оживленные политические дискуссии, в том числе и о мексиканской буржуазии, предавшей великие идеалы своей революции. На рождество Ильда и Лусилия пригласили на праздничный ужин Че с Эль Патохо, но последний работал ночным сторожем и прийти не смог. А опоздавший из-за встречи с кубинцами Че хотел уйти еще до полуночи, чтобы составить своему другу компанию. Ильда подарила Че коричневый свитер, но не смогла скрыть, что расстроена его ранним уходом. Че лишь рассмеялся в ответ: «И что у женщин за страсть отмечать праздники? Мне меньше всего нужна сцена с твоей стороны из-за того, что я не могу остаться»66. Но уже рано утром на следующий день Че пришел к Ильде, и они провели вместе прекрасный день в столичном парке Чапультепек. Правда, Эрнесто был без подарка, отговорившись, что у него не было времени забрать его из дома. На самом деле на тот момент у него просто не было денег.

Ильда была расстроена, когда вся история повторилась и на Новый год. Их пригласили на вечеринку к венесуэльским эмигрантам, но Че опять отказался: ему снова надо было идти к Эль Патохо, который работал. Ильда с вызовом сказала, что тогда пойдет на вечеринку одна. Че не возражал, и это еще больше ее разозлило. На вечеринке она познакомилась с очаровательным венесуэльцем и демонстративно танцевала только с ним. На завтра венесуэлец пригласил ее на свидание, и она почти согласилась.

Но уже 1 января 1955 года в 9 часов утра на пороге ее дома стоял Эрнесто. Досада мгновенно улетучилась, и венесуэлец был мгновенно забыт. Свой подарок — естественно книгу — Эрнесто преподнес Ильде лишь 20 января. Это был томик с поэмой «Мартин Фьерро» аргентинского поэта, политика и журналиста Хосе Эрнандеса. Они оба любили эту поэму о бедном гаучо, аргентинском Робин Гуде, вставшем на защиту справедливости. Но еще больше, чем сам подарок, Ильду тронуло написанное на титуле посвящение:

«Ильде

Если мы расстанемся, то часть моей надежды на будущее и предназначенной мне борьбы пусть останется с тобой навсегда.

Эрнесто. 20—1—55»67.

Ильда пыталась скрыть охватившие ее эмоции, но Че все заметил: он уже прекрасно знал характер Ильды, привыкшей в силу своего аристократического воспитания не давать волю чувствам. Эрнесто улыбнулся и признался, что присмотрел подарок давно, но только сейчас появились деньги, чтобы его приобрести.

С началом нового года Ильда (которая пока еще не получила от властей Мексики разрешение на работу) пошла в университет на курсы, посвященные истории мексиканской революции. Практически все профессора в один голос утверждали, что идеалы некогда великой революции в современной Мексике преданы или забыты. Как у них было заведено, Ильда каждый вечер обсуждала с Че то, что услышала. Они вместе прочли несколько книг о мексиканской революции, в том числе Джона Рида «Восставшая Мексика» и мемуары Панчо Вильи.

Время от времени Че заново поднимал вопрос о женитьбе. Когда не до конца уверенная в его чувствах Ильда спросила, зачем ему это, Эрнесто ответил, что брак станет логическим венцом их отношений, в которых так много нежности, товарищества, любви и интеллигентности. Наконец Ильда согласилась, но решила, что брак следует заключить именно в марте, ровно через год после того, как их начавшаяся в Гватемале дружба переросла в нечто большее. Че всегда подтрунивал над «буржуазными предрассудками» своей любимой. Не стал исключением и этот случай: «Вечно ты со своими памятными датами! Почему надо делать это ровно через год? Можно и в этом месяце. Почему именно март?» Ильда все же настояла на своем, не приведя никаких «разумных» доводов.

Вечно сомневающаяся в Че Ильда, казалось, искала подтверждения своей тревоге. Она к тому же сильно комплексовала по поводу своей не особо привлекательной внешности, а все подруги считали Эрнесто красавцем. Внутренне Ильда не могла отделаться от мысли, что своим предложением Че делает ей одолжение.

Как-то раз он забыл у нее книгу, и, перелистывая ее, она наткнулась на негатив фотографии с изображением молодой девушки в купальнике. Ильда немедленно отправила фото Эрнесто вместе с письмом, в котором она сообщала, что между ними все кончено. Че объявился в тот же вечер, хотя ранее говорил, что будет занят. Он объяснил, что на фото дочка знакомого их семьи (который работал в киноиндустрии) и что сам снимок был сделан еще до того, как он приехал в Мексику. Сама же Ильда, мол, только и ищет предлога, чтобы не выходить за него замуж и если это так, то он согласен на дружбу.

Они расстались, хотя Ильда и не думала, что все это всерьез. Она просто подспудно искала подтверждения глубины чувств Эрнесто.

Холодные ночи мексиканской столицы сильно досаждали теплолюбивой перуанке, она заболела гриппом, который дал осложнения на ухо. Пришлось даже сменить квартиру на более теплую. Лусилия сильно беспокоилась за здоровье подруги и нашла Эрнесто в больнице — он ведь все же был врачом. Эрнесто сразу приехал, обнаружил тонзиллит и прописал антибиотики, к которым сам же относился с некоторым предубеждением, считая, что в принципе организм должен побороть болезнь сам. Все рецепты оказались верными, и Ильда вскоре поправилась.

В тот день в доме Ильды Эрнесто познакомился с аргентинцем Альфонсо Пересом Бискайно, который был директором основанного Пероном информационного агентства[63]. В это время в Мексике проходили Панамериканские игры, и Перес решил дать подзаработать своему соотечественнику, который очень понравился ему интеллигентностью и зрелостью политических суждений. Так Эрнесто на время Игр стал фотографом агентства, совмещая это занятие с работой в больнице. Фотографии проявляли его друзья кубинцы, которым, таким образом, Че тоже дал возможность улучшить их материальное положение.

Именно в доме кубинцев и состоялось примирение Че и Ильды. Че опять спросил, когда они поженятся. По спокойному, но твердому тону Ильда почувствовала, что Эрнесто спрашивает ее последний раз. Она согласилась, но опять отодвинула церемонию бракосочетания, на сей раз на май. До этого надо было получить от мексиканских властей все бумаги, легализовывавшие ее положение в стране. Мексиканские чиновники были известны своей коррумпированностью и бюрократизмом, но давать взятки для ускорения дела Ильда и Че не хотели по принципиальным соображениям. В крайнем случае они решили больше не откладывать и оформить брак в аргентинском либо перуанском посольстве (каждый из них предпочитал дипломатическое представительство именно своей страны, но Че все же убедил Ильду в правильности «аргентинского» выбора).

Стало налаживаться и материальное положение Ильды. Хотя родители могли высылать ей сколько угодно денег, она, как эмансипированная и образованная женщина, хотела зарабатывать на жизнь сама. Ей подвернулась временная, но хорошо оплачиваемая работа: Экономическая комиссия ООН по Латинской Америке (ЭКЛА) поручила Ильде написать экономический обзор по индустрии выращивания кофе в Сальвадоре.

Че продолжал за копейки трудиться на своей «синекуре» в больнице. Ильда вспоминала, как он переживал за каждого пациента, особенно за бедных. Одно время он постоянно говорил ей о «старушке Марии». Это была рано состарившаяся от непосильного труда прачка, мучительно угасавшая от астмы. Че понимал, что вылечить ее уже невозможно, но старался каждую свободную минуту проводить у постели больной, чтобы как-то ободрить бедную женщину. Ильда даже стала ревновать — ведь как только Че приходил домой, он сразу же рассказывал о «старушке Марии». После того как она умерла, Ильда нашла в тетрадке стихов Че стихотворение, посвященное старой женщине.

Многие и тогда, и потом, и после смерти Эрнесто Гевары упрекали его в якобы излишне жестком отношении к людям. Но Че просто был прямолинейным и честным, и если человек ему не нравился, то он говорил об этом прямо в глаза. Правда, не понравиться ему можно было только по политическим или моральным соображениям. И напротив, если человек ему импонировал, он абсолютно не скрывал своих чувств и ради друга и единомышленника был готов на все. Но даже те, кому Че казался излишне суровым и принципиальным, не могли отрицать того, что по отношению к себе он применял еще более жесткие моральные нормы, чем к окружающим.

Как-то на адрес Ильды и Че (тогда они уже жили вместе) пришло странное письмо из Перу, и поначалу Ильда подумала, что оно адресовано именно ей. Но выяснилось, что Че писали благодарные пациенты лепрозория Сан-Пабло, с которыми он когда-то ел за одним столом и играл в футбол. Ильда боялась даже прикоснуться к письму, но Че с улыбкой заметил, что письмами проказа не передается. В конверте оказались фотографии радостных пациентов, лица многих из них были обезображены тяжкой болезнью. Они писали, что помнят Че и благодарны ему за то, что тот отнесся к ним как к людям, а не изгоям общества, к чему они привыкли. Ильда была потрясена до глубины души, не понимая, как они смогли раздобыть их новый адрес.

1 мая 1955 года Ильда, Че и приехавший в Мехико аргентинский друг Эрнесто Рикардо Рохо решили посмотреть на первомайскую демонстрацию. 1 Мая еще с революционных времен был государственным праздником Мексики. В прошлом году Ильда и Че участвовали в первомайской демонстрации в Гватемале, там их окружали улыбающиеся люди, гордящиеся своей революцией. Помпезный парад «трудящихся» в мексиканской столице их разочаровал. Согнанные на центральные улицы члены официальных профсоюзов и госслужащие без всякого энтузиазма шествовали с кислыми физиономиями и плакатами с проправительственными лозунгами.

Неожиданно они заметили в толпе лидера гватемальских коммунистов Хосе Мануэля Фортуни, с которым Че так хотелось увидеться в Гватемале.

Друзья подошли к нему и прямо в лоб спросили, почему же коммунисты отказались от вооруженной борьбы против «армии» Кастильо Армаса. Фортуни был явно не в восторге от такого вопроса и ответил, что партия не отказывается от вооруженной борьбы и будет делать все, чтобы развернуть в Гватемале партизанское движение[64]. Но Че был недоволен ответом и с присущей ему прямотой сказал: «Знаешь, товарищ, возможно, было бы лучше начать бороться, когда вы были у власти. Может, все обернулось бы по-другому»68. Фортуни недовольно (почти враждебно) спросил что конкретно Че имеет в виду. Но Че знал, о чем говорит, ведь он так долго пытался достучаться до властей предержащих в Гватемале и теперь имел возможность сказать все, что думает, одному из лидеров гватемальской революции: «Если бы президент Арбенс покинул столицу и ушел бы в горы с группой настоящих революционеров, исход мог бы быть совсем иным. Его статус конституционно избранного президента сделал бы его символом и наделил могучей моральной силой».

Фортуни промолчал. Возможно, Че излил справедливый гнев не по адресу. Ведь гватемальские коммунисты (и лично Фортуни) настаивали, чтобы Арбенс раздал людям оружие. Но армейское командование было против, и президент (бывший офицер) сделал выбор в пользу своих товарищей по оружию, которые его же и предали.

14 июня 1955 года Ильда и Че в компании друзей отмечали день рождения Эрнесто. Неожиданно один из знакомых предложил поехать в Китай, причем за поездку надо было заплатить относительно небольшую сумму. Увидеть революционный Китай, а возможно, и самого председателя Мао было давней мечтой Эрнесто. Однако денег хватило бы только на одного. Это сразу же решило дело. Че заявил, что если они не смогут поехать вместе, то, значит, не поедет и он.

В июне 1955 года Че привел домой молодого кубинца, который сразу же понравился Ильде. Вообще-то Ильда как человек научного (а значит, несколько скептического) склада ума относилась к кубинским знакомым своего жениха снисходительно. Она считала, что у большинства кубинских революционеров эмоции идут явно впереди разума. Много разговоров и жарких споров, но мало холодного расчета

и совсем нет представления о том, что же конкретно надо сделать на Кубе после свержения диктаторского режима Фульхенсио Батисты.

Новый знакомый Че (их познакомил Ньико Лопес) представился как Рауль Кастро. Хотя он выглядел даже моложе своих двадцати четырех лет, Ильду поразила спокойная, «взрослая» и явно хорошо и не раз продуманная ясность, с которой кубинец говорил о перспективах революции в своей стране. С самой первой встречи Че и Рауль стали видеться три-четыре раза в неделю. Рауль ждал приезда в Мексику своего брата Фиделя, и было уже само собой разумеющимся, что он познакомит его со своим аргентинским другом.

Рауль и Че сразу приглянулись друг другу именно потому, что в сравнении с другими членами формируемого Фиделем революционного «Движения 26 июля» обладали прочными марксистскими взглядами и хотели строить на Кубе (как и во всей Латинской Америке) социализм.

Фидель Кастро в то время считался как на Кубе, так и во всем мире всего лишь активистом молодежного крыла Партии кубинского народа («Ортодоксы»). Эту партию образовал в 1947 году популярный кубинский политический деятель Эдуардо Чибас. Он активно выступал против коррупции на Кубе и засилья американского капитала, чем привлек под свои знамена много прогрессивной молодежи, особенно студенческой. В августе 1951 года Чибас застрелился прямо во время прямого эфира на радио, так как, будучи сенатором, не смог выполнить многого из предвыборных обещаний. Естественно, что такой благородный поступок (особенно на фоне повального цинизма основной массы кубинских политиков того времени) не мог оставить равнодушными патриотически настроенных молодых людей, в том числе и братьев Кастро. Фидель считал себя политическим наследником Чибаса и готовился к выборам в парламент, намеченным на июнь 1952 года. Но переворот, совершенный Батистой в марте 1952 года, поставил крест на попытках мирным путем добиться очищения власти от коррумпированных элементов и ограничить влияние американского капитала на Кубе (основные требования «Ортодоксов»).

Именно после этого Фидель собрал группу прогрессивной молодежи для атаки на казармы Монкада, осуществленной 26 июля 1953 года. Тогда требования восставших сводились лишь к восстановлению отмененной Батистой конституции 1940 года и проведению свободных выборов.

Политическими идеалами Фиделя в то время были Боливар и Хосе Марти, но отнюдь не Маркс или Ленин.

Рауль Кастро, как и его брат, учился в Колледже иезуитов, а затем в Гаванском университете. Но уже будучи студентом, Рауль стал членом молодежной организации кубинской компартии[65] «Социалистическая молодежь». «Ортодоксов» ему было явно недостаточно.

У кубинской компартии были сложные отношения с Батистой. Когда тот в 1940 году был избран президентом, он проводил довольно прогрессивную политику и, как и Перон в Аргентине, опирался на профсоюзы, где у коммунистов в то время были главенствующие позиции. В феврале 1942 года Батиста назначил лидера кубинских коммунистов Хуана Маринельо министром без портфеля. В этом же году в правительстве Батисты появился еще один министр-коммунист — Карлос Рафаэль Родригес. В то время за пределами СССР компартия Кубы была единственной партией — членом Коминтерна, участвовавшей в правительстве.

Конечно, когда в марте 1952 года Батиста путем переворота пришел к власти, он был уже не тем прогрессивным сержантом-мулатом, которого в 1930—1940-е годы ненавидела кубинская креольская аристократия. Диктатор во всем ориентировался на США, и на коммунистов обрушились репрессии. Тем не менее компартия никак не могла отделаться от традиций мирной парламентской борьбы. Поэтому НСП осудила атаку молодежи на казармы Монкада как мелкобуржуазный путчизм, хотя и отметила героизм рядовых участников боя.

Рауль Кастро оставался твердым сторонником компартии и в марте 1953 года принял участие в работе организованной Всемирной федерацией демократической молодежи[66] Международной конференции по защите прав молодежи в Вене.

На обратном пути Рауль познакомился с молодым советским гражданином Николаем Леоновым. Тот окончил МГИМО, но из-за конфликта с тогдашним министром иностранных дел СССР Вышинским в МИД не попал. Его распределили переводчиком с испанского языка в Издательство иностранной литературы, что было равносильно ссылке. Тем не менее в апреле 1953 года Леонова направили на стажировку в Мексику[67] для «подтягивания» испанского языка. Знакомство Леонова с молодым кубинцем Раулем Кастро произошло на вышедшем из Генуи торговом судне «Антонио Григги». Рауль был твердым сторонником СССР, и неудивительно, что знакомство двух молодых людей переросло в дружбу. Леонов вспоминал: «Все мы были примерно одного возраста, говорили на одном языке, понимали друг друга с полуслова, горели желанием отдать свои жизни служению народу»69. 7 июня Рауль сошел на берег в Гаване, и вскоре его уже арестовала полиция.

В Мехико Леонов посещал курсы испанского языка в столичном университете. Он, конечно, и не подозревал, что вскоре некий молодой аргентинский врач сыграет в его судьбе важную роль.

Рауль вернулся на Кубу и после атаки на казармы Монкада вместе с братом был осужден на 13 лет тюрьмы. Заметим, что Коммунистический союз молодежи исключил Рауля из своих рядов именно за «путчистскую» атаку на Монкада.

Таким образом, ни у Рауля, ни у Че отношения с «официальными» компартиями никак не складывались, хотя оба, и не без оснований, считали себя убежденными коммунистами и марксистами.

В 1955 году Батиста счел свое положение на Кубе столь прочным, что в мае помиловал всех участников атаки на Монкада. Рауль и Фидель вышли из тюрьмы и сразу же включились в политическую борьбу. Фидель с головой окунулся в создание собственной политической организации — «Движение 26 июля». Цель не изменилась — свержение диктатуры Батисты путем вооруженной борьбы. Однако на сей раз Фидель хотел подготовить удар более тщательно, создав по всей стране ячейки подпольной организации. Эти ячейки должны были поддержать партизанскую борьбу восстаниями и саботажем в городах. Опиралось движение в основном на студенческую молодежь.

Заметим, что насильственные методы борьбы против диктатуры тогда уже поддерживали все оппозиционные партии и группы на Кубе. Ведь никакого иного пути отрешить Батисту от власти попросту не было. Выборы превратились в фикцию, и население дружно бойкотировало их.

На улицах кубинских городов, особенно Гаваны, почти каждый день проходили вооруженные стычки студентов с полицией. Рауля обвинили в нападении на полицейские участки, и против него был выписан ордер на арест. Фидель в ответ публично обвинил власти в подготовке покушения на себя и своего брата. В ответ ему запретили выступать в СМИ. После этого руководством «Движения 26 июля» было принято принципиальное решение — братья Кастро должны были перебазироваться в Мексику и оттуда готовить вооруженную высадку на Кубу. Часть лидеров и структур движения должна была, оставаясь в стране, готовить вооруженное восстание против диктатуры, синхронизировав его с высадкой отряда Кастро.

Так Рауль Кастро оказался в Мехико.

В начале июля 1955 года Рауль познакомил Фиделя с Че. Они проговорили с вечера до утра, и беседа окончилась тем, что Эрнесто Гевара стал членом «Движения 26 июля» и бойцом еще не сформированного отряда по высадке на Кубу. Конкретно Че должен был исполнять обязанности врача отряда.

Многие считают, что в июле 1955 года в Мексике познакомились настоящие антиподы. Мол, Фидель Кастро был человеком горячим, увлекающимся, умевшим убеждать. Че же представлял собой холодного, критически и иронически настроенного интеллектуала. Он якобы просто стал жертвой харизмы Фиделя.

На самом деле, как представляется, все обстояло совсем по-другому. Прежде всего стоит отметить, что Че надоела его роль стороннего наблюдателя — сторонника латиноамериканской революции. Он предложил свои услуги в революционной Боливии, но там сами лидеры революции уже сговорились с Вашингтоном и жаждали эту самую революцию как можно скорее свернуть. В Гватемале Че тоже был готов защищать революцию с оружием в руках, но революция была предана и задушена изнутри, прежде чем ее добили извне. Кастро же предложил Че стать участником настоящего революционного проекта на Кубе — свергнуть проамериканского диктатора именно с оружием в руках.

Этот проект отвечал воззрениям Че по двум соображениям. Во-первых, как уже отмечалось, Эрнесто Гевара был твердо убежден, что мирным путем революция в Латинской Америке не добьется успеха. Даже если (как в Гватемале) революционные силы победят на выборах, американцы и их марионетки все равно попытаются свергнуть их силой оружия. Во-вторых, первая беседа Фиделя Кастро и Эрнесто Гевары показала обоим, что они являются сторонниками именно латиноамериканской революции, что было очень важно для Че — «солдата [Латинской] Америки». Революционная Куба должна была, по его мнению, стать плацдармом, оплотом революционных сил всего Западного полушария. Точно так же считал и Фидель, идеалом которого был Симон Боливар, освободитель Латинской Америки от испанского колониального господства.

Этот второй момент особенно важен для понимания последующей биографии героя этой книги.

Когда в 1965 году Че тайно покинул Кубу, чтобы разжечь революционный пожар в других странах, на Западе объяснили это как борьбу за власть между Че Геварой и Фиделем Кастро. Мол, Че проиграл и был вынужден уехать. На самом деле еще в июле 1955 года в Мехико Че с Фиделем условились, что победа революции на Кубе станет всего лишь первым этапом революции латиноамериканской. Поэтому, когда после неудачной высадки наемников ЦРУ в заливе Свиней в апреле 1961 года и Карибского кризиса в октябре 1962 года за судьбу кубинской революции можно было не беспокоиться благодаря гарантиям со стороны СССР, Че при поддержке Фиделя в 1965 году начал реализацию второго, главного этапа их программы.

Таким образом, с самого начала у Че не было никаких властных амбиций применительно к Кубе. И в этом, кстати, его никогда не подозревал ни один из бойцов отряда, высадившегося на острове в декабре 1956 года.

Со своей стороны, принимая в свой отряд аргентинца, Фидель нарушил собственную установку на исключительно кубинский состав бойцов. Дело было отнюдь не в национализме Фиделя: он прекрасно понимал, что интернациональный состав его отряда позволит Батисте и его покровителям в Вашингтоне представить всю экспедицию как международный коммунистический заговор. А это, в свою очередь, может дать американцам желанный предлог для прямого военного вмешательства в кубинскую гражданскую войну. Не стоит забывать, что именно в районе предполагаемой высадки отряда Кастро находилась американская военная база в Гуантанамо. Уже ближайшее будущее показало, насколько Фидель был прав.

К 7 марта 1952 года США и Куба подписали двустороннее соглашение о военной помощи, по которому Батиста предоставлял в распоряжение США для «обеспечения безопасности» в Карибском бассейне пехотный батальон, эскадрилью штурмовиков и эскадрилью самолетов морской разведки. Все эти части (как, впрочем, и вся кубинская армия) вооружались и оснащались американцами70. Госдепартамент еще в феврале 1955 года отмечал, что «ослабление режима Батисты сделает его более подверженным революции и коммунистическому проникновению»71. Госдеп исходил из наличия на Кубе 25 тысяч активных коммунистов (имелись в виду члены Народно-социалистической партии Кубы, НСПК). Поэтому Вашингтон был намерен поддерживать Батисту, и Фидель Кастро это прекрасно понимал.

Американцы ошибались лишь в одном — они не воспринимали Кастро и его молодых сторонников всерьез. В их понимании это были сторонники восстановления конституционной системы образца 1940–1952 годов. Тогда в стране «рулила» Кубинская революционная партия («Аутентики»), Процветала повальная коррупция, и Куба превратилась в игорный дом и бордель для граждан США. Причем всеми крупными злачными заведениями на острове заправляла американская мафия, делившаяся доходами с правительственными чиновниками. В сфере внешней политики режимы президентов-«аутентиков» Рамона Грау Сан Мартина и Карлоса Прио Сокарраса послушно следовали за указаниями Вашингтона.

После переворота Батисты все лидеры и «ортодоксов», и «аутентиков» уехали в США и не переставали заверять американцев в своей преданности. Именно в то время Флорида стала центром кубинской эмиграции.

Исходя из этого, американцы поначалу не обращали особого внимания на группу Кастро, считая, что ее твердо контролируют лидеры «ортодоксов» и «аутентиков», а этих лидеров, в свою очередь, так же твердо контролирует госдепартамент. Американцы даже были не прочь задействовать кубинскую буржуазную эмиграцию, чтобы в случае необходимости заменить кем-нибудь из ее состава Батисту или просто использовать «своих» эмигрантов для давления на кубинского диктатора.

Главной опасностью на Кубе американцы в 1955 году считали «промосковскую» НСПК.

В мае 1955 года, когда братьев Кастро выпустили из тюрьмы, на Кубе под эгидой ЦРУ была создана специальная тайная служба для борьбы против коммунистов — Бюро по подавлению коммунистической деятельности (транслитерация испанской аббревиатуры — БРАК[68]). Это бюро было нацелено именно на борьбу против НСПК. Братьев Кастро всерьез пока не воспринимали.

Но уже 1 июля 1955 года кубинский посол в Вашингтоне Анхель де ла Кампа по указанию Батисты посетил госдепартамент и выразил озабоченность «революционной деятельностью» кубинской эмиграции в США. Батисту прежде всего возмущала активность бывшего президента Прио Сокарраса и его группы. Американцы сослались на невозможность для береговой охраны США контролировать все передвижения кубинцев в районе Флориды и туманно обещали впредь «серьезно» рассмотреть эту проблему72.

После встречи с Фиделем Че сказал Ильде: «Ньико в Гватемале был прав, когда сказал мне, что Куба не родила ничего хорошего со времен Марти кроме Фиделя Кастро. Он сделает революцию. Мы с ним во всем полностью согласны… Я могу лишь только полностью поддержать такого, как он»73.

Со своей стороны, Фидель был поражен глубокими теоретическими марксистскими взглядами молодого аргентинца. Позднее он признавал, что Че в июле 1955 года превосходил его в этом отношении. Если Фидель тогда был полностью сконцентрирован на практических аспектах организации высадки на Кубе, то Че размышлял о том, какой должна была быть политика революционного правительства после взятия власти.

Тогда он читал много экономической литературы, причем не только Маркса (Че иронично называл его «святым Карлом»), Ленина и Сталина, но и Джона Мейнарда Кейнса. Он понимал, что главным ключом к успеху любой революции является грамотная экономическая политика, которая может привлечь на сторону новой власти народные массы.

После первой встречи Че с Фиделем виделись по несколько раз в неделю. Че прекратил вести дневник, чтобы в случае ареста не скомпрометировать кубинцев. Как член «Движения 26 июля», он должен был соблюдать правила конспирации. Хотя Мексика не испытывала особо сильных дружественных чувств по отношению к кубинскому диктатору, в стране свободно работали агенты Батисты, следившие за каждым шагом братьев Кастро и их сторонников. К тому же мексиканская полиция работала под контролем ФБР и в случае соответствующей просьбы американских «друзей» могла при несоблюдении конспирации немедленно разгромить ячейки «Движения 26 июля».

Надо сказать, что за людьми Кастро в Мексике и в США следили еще и ищейки доминиканского диктатора Трухильо. Еще в 1949 году доминиканские эмигранты при поддержке (скорее попустительстве) тогдашних кубинских властей пытались высадиться на Санто-Доминго и свергнуть кровавую диктатуру Трухильо. Среди добровольцев был и никому не известный Фидель Кастро. Трухильо тогда угрожал объявить Кубе войну и подвергнуть Гавану бомбардировке с воздуха.

В последний момент американцы надавили на Кубу и вооруженная экспедиция сорвалась, так и не покинув остров. Но Трухильо этого не забыл. Если бы Кастро удалось свергнуть до зубов вооруженного Батисту, то несомненно, что доминиканские эмигранты попытались бы с опорой на революционную Кубу сделать то же самое и с ним. Кстати, забегая вперед отметим, что так и произошло. Поэтому агенты Трухильо внимательно следили за кубинскими эмигрантами как в Мексике, так и в США.

Вскоре Че привел Фиделя в дом, и Ильда была слегка удивлена — высокий человек с бледным лицом (что нехарактерно для кубинцев) и модными усиками скорее выглядел как иностранный буржуазный турист, чем как революционный лидер. Однако когда он стал говорить, все сомнения исчезли — шарм, естественность, убежденность в своей правоте и блестящие ораторские способности сомнений не оставили.

Беседа с Фиделем в какой-то мере успокоила Ильду, ведь она тогда считала кубинских друзей Эрнесто чрезмерно горячими, непрактичными и нерассудительными. После присоединения Че к «Движению 26 июля» Ильда уже не скрывала своей тревоги. Ей казалось, что Че ввязался в авантюру, которая окончится еще более плачевно, чем атака на казармы Монкада в июле 1953 года.

Но Фидель подробно разъяснил свой план, призванный как раз минимизировать возможные риски. Прежде всего предназначенный для высадки на Кубу отряд должен был пройти тщательную военную подготовку в Мексике. Саму высадку предполагалось осуществить на востоке Кубы рядом с единственным мощным горным массивом страны Сьерра-Маэстра. Армия Батисты концентрировалась в районе Гаваны (на западе Кубы), и переброска частей на восток заняла бы некоторое время, что позволило бы партизанам закрепиться в горах. Наконец, высадка должна была совпасть по времени с вооруженным восстанием «Движения 26 июля» во втором по величине городе страны Сантьяго-де-Куба (недалеко от горного массива). Там работала сильная ячейка движения во главе с Франком Паисом. Наконец, высадка намечалась в родной для Кастро провинции Орьенте, где он все знал.

Восстание вместе с высадкой должны были вызвать на Кубе всеобщую забастовку и привести к свержению диктатуры. То есть при реализации этого плана длительная вооруженная борьбы исключалась, а отряд из Мексики выполнял лишь роль катализатора хорошо подготовленных заранее народных выступлений.

Наконец, Фидель детально продумал и внешнеполитические аспекты своей акции. Средства на подготовку высадки он намеревался совершенно легально, путем публичных выступлений, собрать среди кубинской эмиграции в США. Это должно было успокоить американцев, считавших кубинскую буржуазную эмиграцию абсолютно «надежной».

Фидель без обиняков разъяснил Ильде, что его борьба на Кубе является частью латиноамериканского революционного движения против империализма янки, движения, начатого еще Боливаром и Марти.

Конечно, несмотря на глубокую продуманность плана Фиделя, Че считал свою миссию на Кубу крайне рискованной. Уж очень неравны были силы с чисто военной точки зрения. Примерно 40 тысяч солдат и офицеров хорошо вооруженной американцами кубинской армии (в которой, надо сказать, Батиста пользовался довольно прочной популярностью) против нескольких десятков вчерашних студентов, в армии в основном не служивших.

Через несколько дней после знакомства Ильды с Фиделем Че очень серьезно спросил свою жену: «Что ты думаешь об этой сумасшедшей идее кубинцев вторгнуться на остров, полностью защищенный береговой артиллерией?» Ответ Ильды был следующим: «Я знаю, это сумасшествие, но в нем надо участвовать». Че с облегчением обнял ее и произнес: «Согласен, но я хотел знать, что ты думаешь. Я решил вступить в экспедиционный отряд. Мы пока еще на стадии планирования, но скоро мы начнем тренироваться. Я буду там врачом»74.

Характерно, что позднее в своих записках о партизанской войне Че описывал начало знакомства с Фиделем именно с Гватемалы:

«И все же я хочу объяснить, как и почему я познакомился с нынешним главой правительства Кубы. Шел 1954 год — год, когда от власти отстранялись демократические правительства, год, когда последняя [латино]американская демократия, которая еще держалась в этом районе — правительство Хакобо Арбенса Гусмана — пала жертвой хладнокровно спланированной агрессии, организованной Соединенными Штатами Северной Америки[69] под дымовой завесой их континентальной пропаганды. Явным организатором этой агрессии был госсекретарь Фостер Даллес, который по странному совпадению являлся еще и юристом и акционером компании “Юнайтед фрут”, основного империалистического предприятия в Гватемале.

Из этой страны мы вернулись разбитыми, объединенными страданиями со всеми гватемальцами; мы надеялись и искали пути, чтобы вернуть этой скованной страхом стране будущее. И тут Фидель прибыл в Мексику, чтобы здесь, на нейтральной территории, подготовить своих людей к великому делу…»75

Таким образом, понятно, что Че хотел отомстить американцам за Гватемалу, создав на Кубе новый оплот латиноамериканской революции.

Между тем агенты Батисты в Мексике не спали. Как-то Ильда вернулась с работы домой и увидела, что квартира ограблена. Причем пропали в основном вещи Эрнесто — пишущая машинка, фотоаппарат и медицинские инструменты. Правда, воры, видимо для отвода глаз, похитили и несколько ее ювелирных украшений. Когда вечером появился Че, у него не было сомнений, кто стоит за всем этим: «…это работа ФБР. Нам нельзя ничего сообщать полиции…»76

К тому времени Че прекратил заниматься уличной фотографией, оставив этот небольшой бизнес Эль Патохо. Он сконцентрировался на работе в больнице, где готовился к защите диссертации по физиологии (которую он позднее успешно защитил). В сентябре 1955 года Че даже выступил с докладом об аллергических заболеваниях на медицинском конгрессе в Веракрусе и его статью отобрали для престижного «Journal of Alllergy». Ильда помогала печатать статью и подбирала к ней статистические данные.

26 июля 1955 года кубинцы вместе с другими латиноамериканскими эмигрантами отмечали в столичном парке Чапультепек годовщину штурма казарм Монкада. На праздничном ужине Фидель приготовил для собравшихся спагетти с морепродуктами («спагетти алле вонголе»). В компании радостных, воодушевленных и смеющихся кубинцев Че молча сидел рядом с Ильдой, и Фидель даже пошутил по этому поводу: «Эй, Че! Ты что-то очень молчалив. Может, потому что рядом с тобой твой контролер?» На самом деле Че просто не любил больших шумных компаний и обычно чувствовал там себя скованно. Он был любитель поговорить и поспорить только в узком кругу и по интересовавшим его вопросам, прежде всего политическим. Обычные развлечения (танцы, обеды, вечеринки) его мало интересовали. Он считал все это пустой тратой времени.

В начале августа 1955 года Ильда призналась Че, что беременна. Эрнесто обрадовался, обнял и расцеловал ее. На следующий день он явился с подарком для ребенка — небольшим серебряным браслетом, в который были вправлены черные камни. Он предложил немедленно ускорить процесс официального бракосочетания и, так как мексиканская бюрократия по-прежнему не торопилась с нужными для этого документами, решил обратиться в посольство Аргентины. Но в последний момент Эрнесто заручился поддержкой знакомого мексиканского врача, который по совместительству был мэром небольшого городка Тепоцотлан и согласился сочетать их законным браком только на основе предъявленных паспортов.

В церемонии, состоявшейся 18 августа 1955 года, принимал участие Рауль Кастро. Фидель старался как можно меньше «светиться» в общественных местах, но с удовольствием повеселился на семейном праздничном ужине. Че приготовил для всех свое любимое аргентинское блюдо — жаренное на углях мясо.

Потом Че написал письмо родителям Ильды (она его напечатала), в котором сообщал о своем аристократическом происхождении, но предупреждал, что «существует абсолютный идеологический барьер между мной и моими родителями»77. Ильда и Че сообщили родне о браке постфактум, никого не пригласив на свадебную церемонию. В этом опять проявилось стремление Че отмечать все важные события с единомышленниками.

Молодые условились, что если родится мальчик, то имя ему даст Ильда, а если девочка — ее назовет Че. Че пригрозил жене, что если на свет не появится «дон Эрнесто», то будут большие проблемы. Но на самом деле латиноамериканский мачизм был ему абсолютно чужд, как и все общественные предрассудки той эпохи. В письме родителям Ильды Че поиронизировал, что их дочь плохо готовит, но это его не остановило. В реальности Ильда готовила хорошо, но ее острые перуанские блюда вызывали у Че приступы астмы. Он, как истинный аргентинец, предпочитал всем кулинарным изыскам жареную говядину с салатом.

Своим родителям Че тоже сообщил о браке с иронией: «Не знаю, получили ли вы торжественное уведомление о моей женитьбе и о том, что наследник уже в пути… Если нет, сообщаю вам настоящим об этом официально, чтобы вы могли распространить эту весть. Я женился на Ильде Гадеа, и у нас будет ребенок…»78

Молодожены любили природу и уединение и с удовольствием бродили по парку Чапультепек. Ходили они и в кино, причем Че предпочитал комедии. Жили они впервые с момента знакомства в отдельной квартире на улице Наполес, 40.

Фидель готовился к поездке в США, чтобы собрать там средства для своего отряда среди кубинских эмигрантов. На прощальном ужине с семьей Гевара он порекомендовал молодым купить что-нибудь для дома и отправиться в свадебное путешествие. Че и Ильда так и поступили — они купили проигрыватель и уехали на юг Мексики, к руинам цивилизации майя.

Участие четы Гевара в революционной борьбе пока ограничилось тем, что Ильда получала для Фиделя почту на девичью фамилию.

Поездка Фиделя по США стала грандиозным успехом. Он не только собрал необходимые финансовые средства, но и набрал в отряд добровольцев. Примечательно, что 100 тысяч долларов Фиделю предоставил бывший президент Кубы Карлос Прио Сокаррас. Он наивно полагал, что свержение Батисты будет означать его автоматическое и триумфальное возвращение к власти. В некоторых городах США были основаны ячейки «Движения 26 июля». Фидель привез в Мексику и несколько добровольцев из числа кубинских эмигрантов. Правда, Че впоследствии считал, что качество этого «человеческого материала» оставляло желать лучшего.

Фидель публично заявил в Америке, что либо в 1956 году Куба станет свободной, либо он и его отряд станут мучениками. Для себя лидер кубинской революции решил тогда приурочить высадку своего отряда к третьей годовщине штурма казарм Монкада.

Эрнесто Гевару сильно расстроили пришедшие с его родины вести. Хотя Перон пытался не раздражать американцев, они все же не простили ему поддержку правительства Арбенса в 1954 году. Еще в марте 1954 года ЦРУ в секретном докладе о возможном развитии ситуации в Аргентине в 1955 году отмечало, что Перон полностью контролирует ситуацию в стране и армии, пользуясь поддержкой подавляющего большинства населения. Он отказался от антиамериканской пропаганды и набивается к США в союзники на почве совместной борьбы против коммунизма79.

Но Гватемала все изменила.

После легализации развода в Аргентине летом 1955 года католическая церковь предала анафеме главу государства. Заметим, что с пастырского послания католической церкви в Гватемале началась фактическая агрессия США в эту страну. Перон по обыкновению собрал грандиозный митинг в свою поддержку, но по нему отбомбились самолеты аргентинских ВВС (погибли 364 человека), прежде чем летчики улетели в соседний Уругвай. Как и в Гватемале, предательство зрело в рядах аргентинских вооруженных сил. Когда сторонники Перона в ответ на варварскую бомбардировку разгромили несколько католических церквей, 16 сентября 1955 года группа офицеров подняла мятеж в Кордове. Через три дня мятежники заняли столицу, назвав свой переворот по примеру Гватемалы «освободительной революцией». Перон едва спасся, бежав по реке в соседний Парагвай.

Че был сильно расстроен. Он предполагал, что тысячи сторонников Перона возьмутся за оружие и победят мятежников. К тому же профсоюзы обещали ответить на любую попытку переворота общенациональной забастовкой. Однако в Аргентине в 1955 году повторилась Гватемала образца 1954 года. Ильда так это и предсказывала. Че горячился, спорил, но жена оказалась права. Эрнесто не сомневался, что за свержением Перона стояли не только аргентинские клерикалы и богатые скотоводы, но и янки.

Особенно сильно поразило Че то, что Перон, как и Арбенс, не стал бороться. Он с горечью сказал Ильде: «Ты была права, он ушел в отставку. Он не стал сражаться. Но ведь народ так хотел бороться»80.

В письме к матери Че не скрывал своего возмущения политикой США в отношении его родины: «Еще одним ужасным доказательством против него [Перона] является торговое соглашение с СССР, которое показывает всю степень подхалимства страны, которая смеет отказываться (какая неблагодарность!) от такой прекрасной торговли с янки…»81

Домой к Ильде и Че приходили с выражением сочувствия их друзья-эмигранты из Венесуэлы и Перу. Для Че это и правда был серьезный удар, и даже не потому, что события разворачивались на его родине. На тот момент родиной для Эрнесто Гевары уже давно была вся Латинская Америка. Че потрясло повторение гватемальской трагедии. Янки опять победили, причем на сей раз не в маленькой отсталой Гватемале, а в самой развитой стране Латинской Америки.

В ноябре 1955 года, когда у Ильды был отпуск, молодые наконец-то отправились в свадебное путешествие. В Паленке они были очарованы величественностью построек майя, хотя в тропическом климате мексиканского юга Эрнесто опять стала мучить астма. Однако он отказался от укола Ильды, и она поняла, что он закаляет себя перед предстоящей высадкой на Кубу с ее жарким и влажным климатом. Ведь Че ничего не сказал Фиделю о своей болезни — он боялся, что тогда его не возьмут в отряд. Вот и уколы он теперь делал себе сам, чтобы потом никого в отряде не стеснять своим недугом.

Огромное впечатление произвели на Ильду и Че руины Чичен-Ицы. Эрнесто как ребенок обязательно хотел взобраться на вершину каждого храма. Он звал с собой Ильду, но та уже не хотела подвергать себя и будущего ребенка излишним физическим нагрузкам. В это время среди руин снимали какой-то фильм, многие принимали симпатичного аргентинца за киноактера и досаждали ему просьбами дать автограф. Че ухмылялся и отказывал, говоря, что очень занят.

В Чичен-Ице, как и ранее в Мачу-Пикчу, Че посмеивался над глупыми и необразованными американскими туристами, которые комментировали все увиденное только одним словом «вау!».

В конце своего путешествия супруги осмотрели величественный город майя Ушмаль. Че, ни на йоту не утративший своего живого интереса к древним цивилизациям Америки, даже решил по возвращении в Мехико немедленно купить самую свежую книгу о культуре майя.

Из Ушмаля Че и Ильда переехали в главный мексиканский порт Веракрус, сняли там номер в отеле и принялись осматривать окрестности. Че был счастлив, когда капитан пришвартовавшегося в порту аргентинского корабля подарил ему несколько пакетов любимого мате. Для аргентинца, как и для японца, пить чай — целая церемония. Позднее Че приучил к мате даже Фиделя, хотя тот поначалу, мягко говоря, не проявлял большого энтузиазма в отношении аргентинского национального напитка.

В Веракрусе Ильда еще раз убедилась, что ее муж — не только рафинированный интеллигент, увлекающийся Фрейдом и Кейнсом. Че принадлежал к тому редкому типу латиноамериканских революционеров, у которых любовь к дискуссиям в кафе прекрасно сочеталась с нацеленностью на черновую работу и самые что ни на есть практические действия.

Когда молодые зашли в небольшом приморском городке в ресторанчик, чтобы поесть свежей жареной рыбы (прихоть Ильды, Че рыбу не любил), к ним подошел подвыпивший моряк из-за соседнего столика и по мексиканскому обычаю предложил тост за Че и «его королеву». Че серьезно взглянул на него и сказал: «Что касается меня, то все нормально, но ее не трогай». Но моряк не отставал. Видно, он принял бледнолицего Эрнесто за гринго, а смуглую Ильду — за мексиканку. Американцев в Мексике (как, впрочем, и по всей Латинской Америке) не любили и презирали своих соотечественниц, если те уделяли янки излишнее внимание.

Поэтому неудивительно, что через некоторое время моряк опять появился у стола молодоженов с ехидным тостом за «королеву». Тут Че побагровел, вскочил и схватил непрошеного гостя за воротник: «Я же тебе сказал, оставь ее в покое!» Друзья моряка зашевелились за своим столиком, назревала неравная драка, и Ильда уже пожалела, что так некстати захотела полакомиться свежей рыбой. Она уже прикинула, что придет на помощь мужу в неравной борьбе с помощью пустой бутылки. Но обстановку разрядил хозяин кабачка, пригрозив морякам полицией82.

К рождеству 1955 года Фидель вернулся из США в Мексику. Теперь он и Рауль виделись с Че чуть ли не каждый день — ведь подготовка к высадке на Кубу вступила в практическую стадию. Че до минимума ограничил свои контакты и попросил Ильду, чтобы и ее друзья и знакомые никогда не пересекались с кубинцами. 24 декабря 1955 года Ильда и Че отмечали рождество с Фиделем и его друзьями. Фидель любил не только вкусно поесть, но и сам готовил с энтузиазмом. На сей раз он предложил собравшимся традиционное кубинское блюдо «мавры и христиане». Это была жареная свинина с гарниром из белого риса («христиане»), черных бобов («мавры»), кассавы и чесночного соуса. Десерт был тоже традиционным — миндальная выпечка турронес. Все эти лакомства обильно «обмывались» вином. Че, кстати, алкоголь не любил и употреблял его крайне умеренно.

За ужином Фидель подробно говорил о программе будущего революционного правительства, особенно в сфере экономики. На тот момент он еще считал, что можно воспользоваться услугами кубинских экономистов добатистовского периода[70]. Но влияние Че уже ощущалось — лидер «Движения 26 июля» выступал за национализацию основных отраслей промышленности и коммунального хозяйства. И Че, и Фидель с Раулем прекрасно понимали, что такого рода национализация неизбежно вызовет гнев Вашингтона — ведь самые прибыльные предприятия Кубы принадлежали американцам.

Неожиданно за столом возникла пауза, и Ильда (ученый-скептик) резонно заметила, что сначала надо попасть на Кубу. «Это правда», — очень серьезно ответил Фидель.

С началом 1956 года отряд Фиделя начал серьезно и планомерно готовиться к высадке.

Собственно, спонтанная и нерегулярная работа в этом направлении велась с августа 1955 года. Кубинцы и Че с целью повышения физической выносливости совершали восхождения на покрытые снегом мексиканские вулканы Истаксиуатль и Попокатепетль. Причем Че делал все возможное, чтобы его друзья не заметили, что он мучается астмой. Эрнесто прекратил есть свои любимые стейки на завтрак, ограничиваясь бутербродами, овощами и фруктами — хотел похудеть. И именно для того, чтобы очистить тело от шлаков и купировать возможные приступы астмы.

Под руководством мексиканского борца индейского происхождения Арсасио Ванегаса (по кличке Малыш) будущие партизаны посещали спортзал и практиковались в борьбе, карате и дзюдо. Малыш показывал кубинцам, как можно вывести человека из строя одним ударом. Ванегас также заставлял своих подопечных совершать восхождения на горы спиной или боком вперед для укрепления мышц ног. Однажды во время одного из таких восхождений Ванегас заметил у Че ингалятор, но не сказал никому ни слова: Че очень просил его об этом. Возможно, товарищи Че и знали о его болезни, но не подавали вида.

После того как поездка Фиделя в США обеспечила достаточное финансирование, в Мехико были сняты 24 конспиративные квартиры. Туда время от времени прибывали добровольцы и связные с Кубы. В частности, Фидель получил с острова карты предполагаемого района высадки.

Военную подготовку отряда Фидель доверил легендарному человеку в Центральной Америке — Альберто Байо.

Байо родился на Кубе в 1892 году в семье испанского офицера. После обретения Кубой независимости в 1898 году семья перебралась на Канарские острова. В 1915 году Байо окончил военную академию в Толедо — лучшее военноучебное заведение Испании — и стал одним из первых военных летчиков страны. С 1919 года он воевал против повстанцев в Испанском Марокко, но после кровавой дуэли с одним капитаном (будущим министром ВВС при Франко) ему в 1923 году пришлось перейти в Испанский легион. Это был своего рода элитный антипартизанский спецназ испанской армии, который задействовали в самых опасных операциях. Одним из его командиров был подполковник Франсиско Франко.

После начала гражданской войны в Испании Байо остался верен республике и командовал высадкой на Балеарские острова, сумев освободить некоторые из них от франкистов. Однако в битве за Майорку 6 тысяч его бойцов потерпели поражение, и Байо освободили от командования. С тех пор он в звании подполковника занимался подготовкой партизан, которых забрасывали в тыл к мятежникам. С 1937 года Байо публиковал статьи, посвященные тактике партизанской борьбы.

Во время битвы за Брунете летом 1937 года Байо был вторым начальником штаба 5-го корпуса и не поладил с его командующим, коммунистом Модесто.

После поражения республики Байо три года жил на Кубе, а потом обосновался в Мексике. Там он преподавал в Академии ВВС в Гвадалахаре математику, аэродинамику и навигацию. В 1948 году он был военным советником Карибского легиона, который из Коста-Рики должен был вторгнуться в Никарагуа с целью свержения диктатуры Сомосы. Из затеи ничего не вышло, и Байо вернулся в Мексику.

Лучшего теоретика и практика партизанской борьбы, имевшего к тому же опыт высадки на занимаемый противником остров, Фидель не мог себе и представить.

В феврале 1956 года группа Кастро (тогда примерно 25 человек) начала тренировочные стрельбы на стрельбище Лос-Камитос. С хозяином удалось договориться, и он иногда предоставлял кубинцам стрельбище на целый день, исключая прочих посетителей. Подчас стреляли и по живым мишеням — индюкам, которых потом с удовольствием готовили на ужин.

При этом Эрнесто продолжал активно работать над своим экономическим образованием. Он понимал, что именно экономическая политика будущего революционного правительства станет залогом успеха всего революционного эксперимента. Вместе с Ильдой (экономистом по основному образованию) они читали и обсуждали труды Адама Смита, Дэвида Рикардо, Джона Мейнарда Кейнса и Элвина Хансена. Ильда была поражена, с какой быстротой Че «проглатывал» это весьма «сухое» чтиво. Причем так же быстро он схватывал и суть таких понятий, как накопления, инвестиции, теория процента и т. д. Эрнесто был убежден, что все эти знания крайне необходимы и вскоре пригодятся.

Вообще Че неоднократно говорил, что в жизни обязательно пригодятся любые знания и практические навыки. В то время он научился печатать на машинке и стричь волосы. Ведь в партизанском лагере не предполагалось ни секретарей (ранее все статьи Че печатала Ильда), ни парикмахеров.

С конца 1955 года Че стал изучать русский язык в Мексикано-советском институте культурного обмена. В Советском Союзе после смерти Сталина происходили большие перемены, о которых писали самые разные небылицы. Че, будучи давним горячим другом и защитником СССР, хотел читать советские книги и газеты в оригинале.

Правда, это его стремление едва не погубило всю операцию по высадке на Кубу. В то время (и это было довольно широко известно) все советские учреждения в Мексике (посольство, упомянутый институт, корпункт «Правды», отделения ТАСС и Интуриста) находились под постоянным наблюдением мексиканской полиции и ФБР. Нет никаких сомнений, что среди посетителей «засекли» и аргентинца Эрнесто Гевару, который на тот момент фактически находился в Мексике нелегально (его вид на жительство мексиканская бюрократия еще не «родила»).

Возможно, посещением Мексикано-советского института Че хотел всем назло продемонстрировать свою приверженность СССР. Шаг, без сомнения, благородный, но с точки зрения конспирации весьма опасный. Ведь если до той поры спецслужбы США относились к группе Кастро весьма снисходительно (чего Фидель и желал), то любые связи члена этой группы с Советами могли их насторожить. Хорошо, что на тот момент американцы не догадывались о том, что неприметный аргентинский врач-эмигрант является бойцом отряда Кастро.

Летом 1956 года в Мехико совершенно случайно встретились на улице старые знакомые — Николай Леонов и Рауль Кастро. Дружба возобновилась, и Леонов стал бывать в неформальной штаб-квартире кубинцев-эмигрантов — доме Марии Антонии Гонсалес (улица Эмпаран, 49), кубинки, вышедшей замуж за мексиканца[71]. Как-то раз, уже в 1956 году, Леонов встретил в этом доме Эрнесто Гевару. Тот сразу же стал расспрашивать первого увиденного им советского человека о событиях в СССР, особенно о XX съезде КПСС. По разговору Леонов сразу понял, что Че — искренний друг его страны. Причем он уже поразительно много знал о советской жизни — для Латинской Америки того периода это было крайней редкостью.

Правда, Леонов пришел к не совсем верному выводу, что его собеседника не интересуют конкретные вопросы, типа решений последнего пленума ЦК КПСС, о которых он как советский представитель был просто обязан информировать иностранцев.

На самом деле Че, мягко говоря, неоднозначно относился к критике Сталина, которая широко развернулась в Советском Союзе после февраля 1956 года. К тому времени он уже прочитал основную теоретическую работу Сталина «Вопросы ленинизма» и считал советского лидера прекрасным и глубоким марксистом. К тому же антисталинский доклад Хрущева на XX съезде был тайным. Американцам удалось получить его текст через Польшу, и они стали распространять его через свои СМИ. В том числе и поэтому Че поначалу считал этот доклад фальшивкой, выдуманной американскими пропагандистами.

Кстати, Че был не так уж и далек от истины. После XX съезда КПСС при межведомственной группе Совета национальной безопасности (СНБ) США по подрыву социалистических стран (Operations Coordinating Board) была создана «Специальная рабочая группа по сталинизму», которая должна была использовать критику культа личности для подрыва социалистических стран. Возглавил рабочую группу заместитель госсекретаря США Бим. Именно эта рабочая группа приняла решение опубликовать и размножить в соцстранах доклад Хрущева на XX съезде.

Позднее Че полностью поддержал ввод советских войск в Венгрию в октябре — ноябре 1956 года, охарактеризовав тамошнее восстание как реакционный фашистский путч.

Скорее всего, на фоне таких своих взглядов Че не очень хотел спорить с официальным советским представителем, который, естественно, стал бы защищать борьбу с культом личности.

В конце беседы с Леоновым Че попросил его помочь с советской литературой и выразил желание зайти за книгами к нему домой. Аргентинца интересовали «Чапаев», «Как закалялась сталь», «Повесть о настоящем человеке». Леонов, естественно, согласился помочь и дал Эрнесто свою обычную визитную карточку. Эта карточка позднее едва не сорвала всю кубинскую революцию.

Через пять-шесть дней Че Гевара «в стареньком пиджачке и странно выглядевшей в Мексике серенькой кепке с длинным козырьком, отчего походил на нашего рабфаковца 20-х годов»83, без предупреждения зашел к Леонову в посольство и забрал уже подготовленные книги. От предложения зайти в гости аргентинец отказался, сославшись на то, что очень спешит84.

В тот период Че интересовался и другими книгами, стремясь найти что-нибудь об успешных примерах национально-освободительной войны, в частности о Китае. Его интерес к Китаю и Мао вырос после того, как китайская компартия отказалась присоединиться к начатой Хрущевым кампании по критике Сталина.

Кстати, Че внимательно прочитал и книгу Байо «Шторм на Карибах». После этого он пришел к выводу, что именно партизанская война является наиболее пригодной для Латинской Америки формой революционной борьбы.

Ильда и Че ожидали рождения своего первенца в марте 1956 года, но дочка появилась на свет уже 15 февраля в семь часов вечера. Че дал ей двойное имя Ильда Беатрис — в честь супруги и любимой тети. Счастью Эрнесто не было предела — он постоянно играл с девочкой. Будучи врачом, Че убедил Ильду кормить ребенка понемногу, но регулярно. Он очень боялся, что дочка унаследует его аллергию, и специально консультировался по этому вопросу с педиатром. Когда через 10 дней после рождения ребенка Ильда сильно простудилась, Че забрал Ильдиту в другую комнату, чтобы ребенок не заразился, и полностью взял на себя все хлопоты по уходу за младенцем. Он даже сделал Ильде укол антибиотика (хотя в целом относился к такому лечению негативно), чтобы быстрее подавить инфекцию, опасную для новорожденной.

Через 40 дней после рождения ребенка по мексиканским законам Ильда вышла на работу, и в уходе за малышкой помогала няня. При этом и Ильда, и Че настояли, чтобы их молодая няня еще и посещала школу.

Первым, кто увидел только что прибывшую из госпиталя маленькую Ильдиту, помимо отца и матери, был Фидель. Он взглянул на ребенка и убежденно сказал, что эта девочка будет воспитываться на Кубе. 13 апреля 1956 года Че с присущей ему иронией писал матери, что дочка напоминает ему Мао Цзэдуна: «Мое коммунистическое сердце радуется: она выглядит точно как Мао Цзэдун. Уже сейчас можно различить круглую лысину в центре головы, сочувствующие глаза вождя и выдающиеся вперед скулы; хотя она сейчас весит гораздо меньше его, пять килограммов, но со временем она, конечно, нагонит»[72]15.

Как-то Ильда подобрала на улице котенка, мяукавшего от голода, и принесла его домой. Че очень привязался к новому члену семьи.

Военная подготовка становилась все более насыщенной, и Че, человек до той поры всецело гражданский, относился к ней крайне серьезно. 17 марта 1956 года Мигель Санчес[72], военный инструктор, которого Фидель нашел в Майами, следующим образом охарактеризовал успехи Аргентинца (так все в отряде называли Че): «Эрнесто Гевара получил 20 часов уроков стрельбы; он прекрасный стрелок и произвел примерно 650 выстрелов. Показал превосходную дисциплину, прекрасные лидерские качества, завидную физическую выносливость. Был наказан несколькими отжиманиями за слишком вольное толкование приказов и за легкую ухмылку»86.

В конце апреля 1956 года Фиделю удалось купить ранчо Сан-Мигель в местечке Санта-Роза недалеко от городка Чалко под Мехико (60 километров восточнее столицы). Че пришлось окончательно оставить работу в больнице (единственным источником дохода семьи стал неплохой заработок Ильды), и он вместе с другими бойцами переселился в импровизированный военный лагерь. Там была введена жесткая дисциплина, причем отвечал за нее Че, которого Фидель назначил ответственным за поведение личного состава. Увольнительные в Мехико строго регламентировались, и бойцам было запрещено посещать шумные публичные (тем более злачные) места, где могли возникнуть нежелательные инциденты.

Не все поначалу полюбили Аргентинца, который не давал никаких поблажек, да к тому же еще и был иностранцем[73]. Но выбор Фиделя был абсолютно логичным — Байо охарактеризовал Че как лучшего бойца отряда.

В свою очередь Че на протяжении всей жизни испытывал симпатии к испанским республиканцам, которые первыми бросили вызов фашизму и были преданы западными демократиями. Байо он очень уважал, почтительно называя «мой старик». Точно так же он именовал отца. Они отчаянно резались в шахматы, и Че говорил Ильде, что первый раз встретил такого достойного партнера.

Оружие для отряда приобреталось на черном рынке в Мексике и США — в деньгах после поездки Кастро в США особого недостатка не было.

В марте 1956 года Фидель порвал с «ортодоксами», справедливо обвинив эту партию в нежелании добиваться реальных революционных перемен на Кубе. С одной стороны, это был давно назревший шаг, ибо программы «Движения 26 июля» и «ортодоксов» уже сильно различались. Но с другой стороны, разрыв с проамериканскими по сути «ортодоксами» должен был неизбежно насторожить американские спецслужбы — ведь в глазах американской разведки группа Фиделя отныне становилась неподконтрольной.

29 апреля 1956 года на Кубе вооруженными студентами были атакованы армейские казармы недалеко от города Матансас. Нападение было отбито, но «почерк» позволил батистовской охранке связать эту акцию с «Движением 26 июля». Политическая полиция Батисты произвела массовые аресты сторонников движения.

Но на самом деле за атакой стояли «аутентики» — эта партия не хотела отставать по методам борьбы от Кастро, популярность которого на острове все время росла.

Выживших участников нападения безжалостно расстреляли из пулеметов, но Батиста занервничал. Ведь еще до атаки в Матансасе был раскрыт заговор в кубинских вооруженных силах — оплоте режима. 13 человек предали суду военного трибунала, еще сотню офицеров и сержантов выгнали из армии. Батиста на 45 суток ввел чрезвычайное положение и закрыл все университеты, где против него перманентно выступали студенты. Все эти события диктатор пока еще связывал с подрывной деятельностью бывшего президента Карлоса Прио Сокарраса. Но так как тот выделил Кастро крупную сумму денег, батистовская охранка усилила наблюдение за кубинской эмиграцией в Мексике.

Американское посольство в Гаване было не склонно драматизировать ситуацию — 8 мая 1956 года заместитель госсекретаря по межамериканским делам Холланд (отвечал за Латинскую Америку) сообщал своему шефу Джону Фостеру Даллесу: «…Президент (Батиста. — Н. П.) сохраняет полный контроль… Хотя коммунисты попытались ассоциировать себя с этими антиправительственными акциями, они практически не добились успеха за исключением некоторого проникновения в ряды студенчества»87.

Основными факторами стабильности диктатуры Батисты Холланд считал хорошую экономическую ситуацию, апатию населения по отношению к политике, распри в лагере оппозиции, поддержку режима вооруженными силами, стремление лидеров профсоюзов решать все спорные вопросы путем переговоров.

Батиста, в отличие от американцев, не был так уж уверен в прочности своего режима и насчет опасности со стороны Фиделя Кастро тоже не обманывался. Поэтому в Мексику были направлены дополнительные сотрудники военной разведки[74]. Их задачей было любыми путями пресечь готовящуюся высадку отряда Кастро на Кубе, которую все ждали примерно 23 июля. В случае необходимости агенты имели полномочия устранить братьев Кастро физически.

В мае 1956 года Че окончательно обосновался в военном лагере, сообщив жене, что, возможно, прямо оттуда отряд отправится на Кубу. В США уже присмотрели списанный катер береговой охраны, который вот-вот должны были перегнать в Мексику. В том же самом мае Фидель попросил всех бойцов отряда дать друг другу характеристики. Че единогласно признали наиболее пригодным для занятия командирских должностей. Байо сказал Фиделю, что у него еще никогда не было такого способного и целеустремленного ученика.

Будущие партизаны жили в импровизированных лагерях под открытым небом, совершали ночные продолжительные марши. Воду и пищу рационировали, чтобы приучить людей к их недостатку.

Но агенты Батисты успешно справились с поставленной перед ними задачей. 20–24 июня 1956 года мексиканская полиция по просьбе кубинских властей арестовала Фиделя Кастро и четверых его сторонников. Им предъявили обвинения в нарушении иммиграционного законодательства, незаконном хранении оружия и участии в заговоре против иностранного правительства. В течение нескольких дней были разгромлены практически все конспиративные квартиры «Движения 26 июля» в столице.

Командование в лагере взял на себя Че — Байо и Рауль Кастро с отрядом бойцов как раз совершали очередной марш на местности.

Как только Ильда узнала из газет об аресте Фиделя, она немедленно собрала все бумаги политического характера и отдала их на хранение своей знакомой. На следующее утро в ее дверь уже стучала полиция. Оказалось, что полицейские были информированы о том, что Ильда получает на свое имя подозрительную корреспонденцию. Но женщина твердила, что ей приходят только письма от родных из Перу и Аргентины. Полиция не нашла ничего подозрительного, но уже в 7 часов вечера двое полицейских препроводили Ильду вместе с ребенком в помещение федеральной полиции, по иронии судьбы находившееся на площади Революции. Там ей показали телеграмму с Кубы, в которой говорилось, что некто скоро приедет повидать Алехандро. Ильда знала, что Алехандро — псевдоним Фиделя, о чем она, конечно же, умолчала.

На вопрос о муже она, как и было условлено, ответила, что он проводит отпуск в Веракрусе. Ей устроили очную ставку с кубинцем, который признался, что отправил на ее имя злополучную телеграмму для Алехандро. Она все отрицала.

Затем Ильду привели в темную комнату, где ей прямо в глаз бил свет яркой лампы. Таким образом, она не могла видеть тех, кто ее допрашивал. И это было не случайно. Ильда все же заметила, что кто-то в комнате тихо говорил по-английски. Весь допрос вертелся вокруг одного вопроса — связана ли она и ее муж с коммунистами, особенно иностранными. Именно эта тема и интересовала американцев.

Ильда не ошиблась. Материалы ее допроса оказались в досье ЦРУ: «2 июля Ильда Гадеа де Гевара отрицала, что она и ее аргентинский муж врач Эрнесто Гевара де ла Серна являются коммунистами. Она заявила, что была вынуждена покинуть Перу не из-за коммунистической деятельности, а потому что являлась секретарем-статистиком АПРА. Ни у нее, ни у ее мужа никогда не было симпатии к коммунистам. Далее она опровергла слухи о том, что она сама и ее муж прибыли в Мексику из Гватемалы вместе с Рохелио Крус Вером и Хайме Розенбери (правильно: Розенбергом. — И. Л.), соответственно командующими Гражданской гвардией и Гвардией юстиции во время правления Арбенса. Она заявила, что ни она, ни ее муж не знали никого из этих людей во время их пребывания в Гватемале»88.

Ильда твердо держалась своих показаний, несмотря на угрозы упрятать ее за решетку на долгое время. Она постоянно требовала вызова адвоката и угрожала своими знакомствами среди мексиканских сенаторов. В 11 часов вечера ее препроводили для «отдыха» домой. Полицейские остались в ее доме — это была засада, на случай, если Че вернется домой.

На следующее утро ее опять доставили в полицию и опять допрашивали, перемежая угрозы с посулами. В три часа ей устроили очную ставку с Фиделем. Женщина была готова отрицать факт их личного знакомства, но Фидель демонстративно сердечно ее поприветствовал и назвал по имени. Он с самого ареста решил не злить мексиканцев, признаваясь в том, что они и так могли легко выяснить. Кастро правильно рассудил, что мексиканцы действуют по просьбе Батисты и своей собственной заинтересованности в этом деле у них нет. Поэтому, как только уляжется шум в прессе, можно будет попробовать уговорами и взятками освободить всех арестованных.

Фидель уговорил Ильду сознаться в том, что она получала корреспонденцию на его имя, так как у него самого постоянного адреса в Мехико не было. Все это было чистой правдой и никакого нарушения законов не представляло. Ильда подписала соответствующее заявление, отметив, что полиция обращается с Фиделем подчеркнуто уважительно. Тактика Фиделя явно уже начинала давать свои плоды.

К тому же в это время в его защиту уже выступил бывший президент Мексики Ласаро Карденас, по-прежнему очень популярный в стране.

Фидель разыгрывал из себя законопослушного по отношению к Мексике иммигранта и согласился привести полицию к ранчо и уговорить своих сторонников сдаться, чтобы избежать кровопролития. Он не сомневался, что в скором времени их всех освободят и они смогут продолжить подготовку к высадке на Кубу.

24 июня 1956 года Че как раз стоял в карауле, когда к ранчо подъехали джипы мексиканской полиции. Партизаны уже было собрались оказать сопротивление, когда из одной машины вышел Фидель и попросил своих друзей сдаться. 12 бойцов были арестованы, другая группа во главе с Раулем тренировалась в окрестных горах и избежала этой участи.

На следующий день Ильда узнала из газет об аресте мужа. Причем пресса уделяла повышенное внимание именно ей и Че. Заголовки сообщали о раскрытии международного коммунистического заговора, в котором замешаны перуанские апристы и аргентинские коммунисты89. Когда среди вещей Че нашли визитную карточку Леонова, то к делу попробовали пришить еще и «руку Москвы». По указанию советского посла ни в чем не виноватый Леонов «во избежание осложнений» был вынужден срочно покинуть Мексику.

Так как принадлежность к коммунистической партии, а тем более приверженность коммунистическим идеалам никаким преступлением согласно мексиканским законам не являлись, Че обвинили в нарушении иммиграционного законодательства — его въездная виза была просрочена.

На допросах Че не только сознался в том, что является убежденным коммунистом, но и пытался дискутировать на эти темы со следователем. На первый взгляд это была странная тактика — Че сам давал пищу для утверждений о международном коммунистическом заговоре против Батисты.

Но на самом деле Че признался лишь в том, что полиция могла легко установить и без него. Было бы глупо, например, отрицать пребывание в Гватемале и симпатии к правительству Арбенса. Тем более что в Мексике многие (в том числе и в госорганах) тоже относились к Арбенсу с симпатией, да и сам бывший президент Гватемалы, как и множество его сторонников, легально получил политическое убежище в Мексике. С другой стороны, Че действительно никогда не состоял ни в каких коммунистических организациях, а марксистской или советской литературой в то время увлекались многие.

Наступательная и открытая тактика Че убедила мексиканскую полицию, что перед ними очередной левый интеллигент, который любит поговорить, и поэтому вряд ли может быть тайным агентом Москвы.

Что касается Кубы, то Че сказал, что присоединился к группе Кастро в качестве врача и был посредником при приобретении ранчо. Но ничего об оружии или количестве находившихся на ранчо людей он не сказал. И тем самым спас Рауля и его отряд от ареста. Политическая деятельность Фиделя в Мексике (да и во всей Латинской Америке, а также в США) была хорошо известна, и он не делал из своих намерений относительно Батисты никакого секрета.

Тем не менее поначалу мексиканская федеральная полиция безопасности[75] все же попыталась представить Эрнесто Гевару де ла Серна в качестве связующего звена между «кубинскими заговорщиками и некоторыми коммунистическими организациями, действующими в мировом масштабе…»90. Все это фабриковалось на том основании, что Че посещал Мексикано-советский институт культурного обмена и «засветился» в Доминиканской Республике и Панаме.

В июле 1956 года (Че еще был под стражей) материалы допроса аргентинского врача-коммуниста уже появились в штаб-квартире ЦРУ. В документе, как уже упоминалось, утверждалось, что Эрнесто Гевара — это протеже Ласаро Карденаса и Ломбардо Толедано91. Но примечательно, что ни о каких связях с русскими или прочими коммунистами в материале не было ни слова. Видимо, к тому времени от этой версии отказались ввиду ее полной несостоятельности.

Сразу после ареста мужа Ильда немедленно обратилась за помощью в аргентинское посольство, торговый атташе которого был дальним родственником семьи Гевара. Тот поначалу испугался всей этой «красной» истории, но потом все же выяснил, что Че содержится в изоляторе для лиц, нарушивших иммиграционное законодательство. К тому времени это уже знали и кубинцы.

Тактика Фиделя принесла успех, и 2 июля 1956 года мексиканский суд постановил, что его надо освободить. Однако это решение заблокировало МВД. Но все же было отказано в выдаче Фиделя и его товарищей Батисте. Кубинцы объявили голодовку, и в их защиту выступил Ласаро Карденас. Давление общественности дало свои плоды, и 9 июля на свободу вышел 21 кубинец, а через пару дней и все остальные. Правда, самого Фиделя, а также Че оставили за решеткой.

Только в письме от 6 июля 1956 года Че проинформировал обеспокоенных его арестом родителей, что он присоединился к отряду Фиделя, который с оружием в руках намерен освободить Кубу. Если его депортируют из Мексики (а это было единственным наказанием, которое по закону он «заслужил»), то Че был намерен направиться в какую-нибудь соседнюю страну и ожидать там указаний Фиделя.

Мать пыталась отговорить сына от опасной кубинской затеи со ссылкой на человеколюбие и христианские ценности. Ответ сына (датированный 15 июля 1956 года) был если не резким, то очень четким: «Я не Христос и не филантроп, я как раз прямая противоположность Христу… ибо за те ценности, в которые я верю, я борюсь всем оружием, которое мне доступно, и я стараюсь увидеть своего оппонента распростертым на полу, вместо того, чтобы позволить ему прибить меня к кресту или к другому месту…»92

Понимая, что его могут продержать в тюрьме долго, Че сообщил Фиделю, чтобы он не отвлекался от своей великой задачи и предоставил его, Че, своей судьбе. Однако Фидель ответил, что не оставит друга в беде. Че был очень тронут, и его вера в товарища сильно выросла. В тюрьме он написал стихотворение «Песнь Фиделю», в котором клялся, что будет вместе с ним до победы либо до смерти. При этом самому Фиделю стихотворения он не показал — хотел прочесть его только после того, как они отплывут из Мексики на Кубу.

Мексиканская полиция все еще не оставляла надежды выбить из Че какие-нибудь показания относительно мирового «красного заговора». Ему угрожали пытками, даже говорили, что будут пытать жену и дочь. После этих угроз Че вообще прекратил отвечать на любые вопросы и объявил голодовку.

В беседах на свиданиях с Ильдой в тюрьме Че не сомневался, что все аресты были инициированы ФБР, чтобы защитить американского ставленника Батисту: «Он контролирует для них сахарную промышленность и торговлю. Мексиканцы не могут быть так заинтересованы в преследовании кубинских революционеров. Мало того, они же делали свою революцию и знают, что такое подняться против властей с оружием в руках. Это все янки, сукины сыны»93.

Здесь следует отметить, что до событий в Гватемале мексиканский президент Адольфо Руис Кортинес проводил по отношению к США достаточно самостоятельную политику (и именно так это и расценивали в Вашингтоне)94. Как уже упоминалось, на встрече ОАГ в Каракасе в марте 1954 года Мексика отказалась поддержать инициированную американцами антигватемальскую резолюцию. Однако американцы использовали против Мексики меры экономического нажима, например, угрожали отказом принимать мексиканских сезонных рабочих (брасеро). Мексиканский бизнес стал давить на правительство, и Руис Кортинес «исправился». Как отмечали в госдепартаменте, мексиканский президент «сформировал более реалистический взгляд на опасность коммунизма не только в Гватемале, но и в Мексике, а также попросил о более тесном сотрудничестве с посольством (США) с целью принятия меры по борьбе с коммунизмом» в Мексике95. Правда, Руис Кортинес все же говорил американскому послу в Мехико Уайту, что никакой реальной опасности коммунизма в Мексике нет.

Посольство США в Мехико в секретных депешах признавало, что так оно и есть. После победы революции в Мексике была фактически только одна правительственная партия — Институционно-революционная партия (ИРП). Всех остальных правдами и неправдами к власти не подпускали. В компартии Мексики было всего пять тысяч членов, и на основании малочисленности ей отказывали в регистрации для участия в выборах. Однако, по мнению посольства США, Народная партия Висенте Ломбардо Толедано (100 тысяч членов), формально не будучи коммунистической, «служила интересам мирового коммунизма». Видимо, поэтому Че и пытались связать с Ломбардо Толедано.

Руис Кортинес заверял американцев, что такая католическая страна, как Мексика, по определению не может стать коммунистической. Американцы, правда, считали, что Мексика подвержена опасности коммунизма потому, что в этой стране есть посольство СССР, а также в силу своего революционного и не столь уж отдаленного прошлого. Отсюда попытка связать советского гражданина Леонова с аргентинцем Эрнесто Геварой. В сообщении посольства США в Мехико в госдепартамент огульно утверждалось, что все советские учреждения в Мексике (в том числе и Мексикано-советский институт культурного обмена) замешаны в разведывательной деятельности96.

В марте 1956 года Эйзенхауэр встретился с Руисом Кортинесом в Западной Вирджинии и заявил, что «американский народ обеспокоен угрозой коммунистического проникновения в правительства» латиноамериканских стран. Очень часто советские посольства представляют собой шпионские гнезда и «должны быть поставлены под наблюдение». Согласно американской записи беседы, президент Мексики «ответил, что знает это и согласен с президентом» США97.

28 мая 1956 года посол США в Мехико Уайт был принят Руисом Кортинесом и тот обещал назначить специального уполномоченного для сотрудничества с США по борьбе с коммунизмом. Очень важным с точки зрения последующих событий вокруг кубинцев и Че Гевары представляется следующее обстоятельство: Уайт считал противодействие коммунизму в Мексике неэффективным до тех пор, пока «Карденас не исчезнет с политической арены».

С одной стороны, непрекращающееся давление США на Мексику по теме «мирового коммунизма» объясняет настойчивые попытки мексиканской полиции сконструировать для своих американских друзей хотя бы некое подобие коммунистического заговора вокруг арестованного аргентинца Эрнесто Гевары.

С другой стороны, в Вашингтоне понимали, что никакой реальной угрозы «мирового коммунизма» в Мексике нет, и поэтому воспринимали шумиху в мексиканских газетах вокруг коммуниста Че благосклонно, но не очень серьезно: мексиканцы демонстрировали тем самым свою благонадежность, и США этого было на тот момент вполне достаточно.

Американцев по-настоящему беспокоили в Мексике Ласаро Карденас и Ломбардо Толедано, но эти крайне популярные в стране политики были им пока не по зубам.

Между тем адвокаты Фиделя подключили к борьбе за освобождение Че и самого Фиделя именно Ласаро Карденаса. Тот немедленно обратился к Руису Кортинесу, и 24 июля 1956 года Фиделя выпустили из тюрьмы при условии, что он в течение ближайших двух недель покинет Мексику.

В тюрьме остались только Че и кубинец Каликсто Гарсиа.

Ильда навещала мужа каждый четверг и субботу, приносила еду, до тех пор пока Че не объявил голодовку. Она хотела надавить на мексиканские власти через аргентинского посла в Гаване (еще одного родственника семьи Гевара). Фидель идею одобрил, но Че категорически отказался, заявив, что хочет такого же отношения со стороны властей, какому подвергаются и его остальные товарищи по несчастью.

Праздником для Че был приход на свидание Ильды с малышкой Ильдитой. Он очень любил дочь и не мог на нее нарадоваться. Во внутреннем тюремном дворе расстилали одеяло, и Че играл с дочкой до тех пор, пока она сладко не засыпала. После этого он внимательно разглядывал спящего ребенка, радуясь каждому непроизвольному движению дремавшей дочурки. Очень осторожно Че брал Ильдиту на руки и гордо разгуливал с ней по тюремному двору.

Фидель сдержал слово, что не оставит Че в беде. Когда были исчерпаны все легальные способы вызволить Аргентинца из тюрьмы, Фидель просто дал взятку, и в середине августа 1956 года Че и Каликсто Гарсия вышли на свободу после 57-дневного тюремного заключения. Че сказал Ильде, что ради него Фидель даже поступился своими революционными принципами, согласившись скрепя сердце заплатить деньги.

Как и Фиделю, Че было предписано покинуть Мексику, но ни тот ни другой делать этого пока не собирались. Всем членам «Движения 26 июля» было предписано перейти на нелегальное положение, рассеяться по стране и ждать сигнала начала экспедиции.

Че (под именем сеньора Гонсалеса) и Каликсто сначала жили в отеле курортного местечка Истапан-де-ла-Саль, где мужа время от времени навещали Ильда с дочкой. Иногда в Мехико тайно приезжал и сам Че, стараясь каждую свободную минуту провести с дочерью. Однажды, взяв ее на руки, он произнес своеобразное напутствие: «Моя дорогая дочь, мой маленький Мао, ты еще не знаешь, насколько сложен мир, в котором тебе предстоит жить. Когда ты вырастишь, то весь этот континент, а может и весь мир, будет бороться против злейшего врага, империализма янки. И тебе придется бороться. Меня уже, возможно, не будет, но борьба воспламенит континент»98. Ильда была потрясена этими словами и молча обняла мужа.

Че сочинил стихотворение «Взрослой Ильде Беатрис», что поразило Ильду, так как Че не любил смотреть в будущее. К тому же стихи были написаны так, чтобы рассказать дочери о ее отце, которого уже нет рядом. В поэме говорилось о человеке, который бесцельно странствовал по Америке, пока в Гватемале не встретил верного друга (Ильду), с которым они вместе защищали гватемальскую революцию против американского империализма. А потом, в Мексике, этот человек решил помочь небольшой стране добиться свободы и построить лучший мир для Ильдиты. В конце выражалась надежда, что Ильдита пойдет по стопам отца и будет бороться за справедливость не только своей страны, но и всей Латинской Америки.

Когда Че проводил субботы и воскресенья в Мехико, они с Ильдой продолжали читать и обсуждать книги по экономике, особенно Кейнса. Ильда мечтала где-нибудь отдохнуть с любимым мужем, и они строили планы насчет пляжей Акапулько, хотя Че и считал этот мексиканский курорт слишком американизированным.

В начале сентября 1956 года после тяжелого приступа астмы Че перебрался в город Толуку с более сухим климатом. Потом Фидель направил его на встречу с товарищами по отряду в Веракрус, а оттуда Че переехал на конспиративную квартиру в Мехико. Ильда знала, что время отплытия отряда на Кубу приближается, так как Фидель уже попросил каждого бойца назвать родственника, которому можно было бы сообщить о смерти.

Фидель проявлял чудеса политической тактики. Он встретился в Мексике с представителями кубинской компартии (НСП), и была достигнута договоренность, что коммунисты поддержат партизан Кастро забастовками и компанией гражданского неповиновения в городах. Встречу сохранили в тайне (и весьма успешно), чтобы не дать повода американцам и их мексиканским марионеткам опять вспомнить о «коммунистическом заговоре».

Сложнее протекали переговоры Фиделя с представителями кубинской студенческой организации «Революционный директорат». В отличие от коммунистов «Директорат», как и «Движение 26 июля», предпочитал вооруженные методы борьбы против диктатуры. Студенты нападали на полицейские участки и подкладывали бомбы в правительственные учреждения. В конце августа 1956 года лидер «Директората» Хосе Антонио Эчеверрия приехал в Мексику и подписал с Фиделем «Хартию Мехико», в которой обе организации обязались сотрудничать с целью свержения Батисты.

В сентябре 1956 года Фидель тайно выехал в Техас, где встретился с бывшим президентом Кубы Карлосом Прио Сокаррасом. Тот был готов свергнуть Батисту (который ранее сверг его) любыми путями, считая, что благодарный кубинский народ вновь призовет его к кормилу власти. Прио даже хотел заручиться для этой цели поддержкой доминиканского тирана Трухильо. Фиделя он считал наивным простачком, пешкой на шахматной доске, на которой он самому себе отводил роль ферзя. В свою очередь Фидель прекрасно помнил пронизанное коррупцией правление Прио Сокарраса и не собирался таскать для него каштаны из огня. Но, используя честолюбие бывшего президента и его ненависть к Батисте, Кастро легко выбил из Прио Сокарраса 50 тысяч долларов, которые предполагалось потратить на покупку судна для высадки на Кубу.

Тактический союз с Прио был важен еще и потому, что бывший президент слыл проамериканским и все свои шаги он координировал с Госдепартаментом США. Фидель, которого Прио Сокаррас считал союзником, был, таким образом, временно застрахован от излишнего внимания американских спецслужб. В Вашингтоне же решили пока не мешать антибатистовской эмиграции под руководством Прио Сокарраса — ведь если бы кубинский народ сверг Батисту, на его место можно было посадить верного человека в лице Карлоса Прио Сокарраса.

23 июля 1956 года в Панаме встретились Эйзенхауэр и Батиста. Кубинский диктатор излучал уверенность в своих силах и просил президента США лишь не уменьшать квоту на закупку кубинского сахара (этого настойчиво требовали сенаторы от сахаропроизводящих штатов). Батиста обещал, как и прежде, защищать американские инвестиции на Кубе — 400 миллионов долларов”. Эйзенхауэр в ответ тоже обещал (хотя и очень туманно) учитывать торговые интересы «братской республики». Оба президента сфотографировались на ступеньках американского посольства в Панаме.

Начиная с осени вся Куба ждала революционных событий, о чем 16 октября 1956 года сообщил в госдепартамент посол США в Гаване Гарднер100. Правительство Батисты утверждало, что находится наготове и любая попытка высадки из Центральной Америки или Доминиканской Республики будет отбита. Посольство США считало главными оппозиционными элементами группу Кастро и «Революционный директорат». Коммунисты, действующие независимо, готовы поддержать революцию всеобщей забастовкой, отмечало посольство США.

Тем не менее посольство США считало, что народ на Кубе «наслаждается» хорошей экономической ситуацией, армия верна Батисте, профсоюзы «присмирели», а оппозиция расколота. Гарднер ожидал, что радикальная оппозиция в ближайшее время предпримет что-нибудь типа атаки на Монкаду, однако без поддержки армии любая высадка на Кубу не даст никакого результата.

28 октября «Революционный директорат» провел успешное покушение на главу военной полиции Батисты полковника Мануэля Бланко Рико в одном из ночных клубов Гаваны. Кастро публично осудил покушение как террористический акт, неприемлемый с революционной точки зрения.

В конце сентября Фидель договорился с американцем Робертом Эриксоном о покупке за 15 тысяч долларов его 18-метровой моторной яхты «Гранма» («Бабушка»), Причем Эриксон навязал в «нагрузку» к яхте и свой дом в портовом городе Туспан.

Яхта полностью оправдывала свое имя и, казалось, дышала на ладан. Ее спустили на воду в 1943 году. К тому же она была явно маленькой для отряда из восьмидесяти человек с запасами оружия и продовольствия (судно было рассчитано на 12 человек). Но выбирать уже не приходилось. С лидером «Движения 26 июля» в провинции Орьен-те Франком Паисом уже была достигнута договоренность о восстании 30 ноября 1956 года. Для того чтобы успеть к этой дате, «Гранма» должна была отплыть из Мексики 25 ноября.

10 октября 1956 года покупка «Гранмы» была оформлена, и в доме Эриксона стали постепенно собираться бойцы экспедиционного отряда.

23 ноября 1956 года Фидель приказал всем бойцам отряда на следующий день прибыть в городок Посо-Рико южнее Туспана.

25 ноября перед рассветом партизаны поднялись на борт «Гранмы» и перегруженная яхта вышла в Мексиканский залив.

Глава четвертая ПАРТИЗАНСКИЙ КОМАНДИР. КУБА (1956–1958)

Армия народа, тебя приветствуют все матери мира, все школы, все старые плотники. Тебя приветствуют колосьями, картошкой, молоком, лимоном, лавром, всем, что дает земля.

Пабло Неруда
Перед отплытием яхты «Гранма» Че писал матери:

«А теперь настала тяжелая часть жизни, старая дама; та часть, от которой я никогда не бежал и которая мне всегда нравилась. Небо не потемнело, и планеты не сошли со своих орбит, не было ни потопа, ни очень уж бесстыдных ураганов; знамения благоприятны. Они указывают на победу. Но если я их неправильно истолковал — ведь и богам иногда свойственно ошибаться, — тогда я могу сказать, как один неизвестный тебе поэт: “Я возьму с собой в могилу только тоску неоконченной песни”. Целую тебя еще раз со всей любовью прощания, которое, надеюсь, не окончательное.

Твой сын»101.

Фидель планировал высадиться 30 ноября на пляже Лас Колорадас в провинции Орьенте. Помимо стратегических и тактических преимуществ самой восточной провинции Кубы место высадки имело еще и важное для кубинцев символическое значение — 61 год тому назад там для борьбы против испанских колониальных властей высадился национальный герой Кубы Хосе Марти.

На расположенном рядом с пляжем маяке партизан должна была ждать большая группа членов «Движения 26 июля» на грузовиках и с оружием. Предполагалось, что к этому времени повстанцы Франка Паиса уже овладеют Сантьяго-де-Куба и к ним на помощь и выдвинутся партизаны Кастро. В свою очередь, освобождение Сантьяго должно было привести к общенациональной забастовке и массовым акциям гражданского неповиновения по всей Кубе. При этом сценарии падение диктатуры Батисты было бы неизбежным (или, по крайней мере, очень вероятным) в течение нескольких дней.

Как и у любого толкового командира, у Фиделя, конечно, были и запасные варианты действий на случай несрабатывания основного плана. Если бы старенькая яхта по каким-либо причинам не добралась до Кубы, то в Мексике было припрятано 15 винтовок с боеприпасами на случай высадки небольшого отряда с самолета102. При поражении во время высадки и разгроме восстания в Сантьяго-деКуба (именно так и произошло) партизаны должны были укрыться в горах Сьерра-Маэстра, прийти в себя и наладить контакт с ячейками «Движения 26 июля», чтобы получить провиант, оружие и новых добровольцев.

Надо отметить, что «Движение 26 июля» проделало прекрасную работу по обеспечению высадки отряда. В горах Сьерра-Маэстра и на прилегающей к ним территории из крестьян (гуахиро) была создана надежная сеть поддержки повстанцев. Они должны были снабжать отряд Кастро продовольствием, служить проводниками и разведчиками.

Вообще местные гуахиро были, пожалуй, самыми бедными и самыми непокорными людьми на Кубе. Они работали за гроши на прилегающих равнинах четыре месяца в году на уборке сахарного тростника (сафре). Плантации принадлежали либо американцам, либо кубинским олигархам (связанным с американцами), которых они страстно ненавидели. Большую же часть года крестьяне Сьерра-Маэстры перебивались случайными заработками: работали на лесопилках, заготавливали древесный уголь, иногда выращивали коноплю.

Многие гуахиро захватили земельные участки в горной плохо проходимой местности без оформления прав собственности. Поэтому они вели постоянную войну (в прямом смысле этого слова) с местными латифундистами, которые пытались согнать их оттуда.

Правда, сами латифундисты в этой богом забытой местности предпочитали не показываться: они весело проводили время в ночных клубах и казино Гаваны. Главными врагами крестьян были управляющие имениями (майоралес). Они нанимали банды и сжигали «незаконные» крестьянские дома. Крестьяне в ответ тоже собирались в отряды и сжигали имения. Борьба, конечно, была неравной — ведь на стороне майоралес были армия, полиция и отряды сельской гвардии, набранные из полууголовных и откровенно преступных элементов.

Такая ситуация была на руку повстанцам — большинство крестьян видели в них реальную защиту против произвола майоралес и сельской гвардии.

На борту «Гранмы» находилось 82 человека, 20 из которых участвовали в штурме казарм Монкада. Это была внушительная сила, если учесть, что армейские гарнизоны в районе Сьерра-Маэстры были небольшими (примерно 20–30 человек) и не имели тяжелого вооружения.

Когда яхта вышла в море, в Мексиканском заливе сильно штормило (6,5 балла). Почти все партизаны (включая Че) очень страдали от морской болезни. Кто-то обнаружил пробоину в днище. Че вспоминал: «Мы начали как сумасшедшие искать медикаменты против морской болезни, но они куда-то запропастились; мы стали петь кубинский гимн и гимн “Движения 26 июля”, но это продлилось не более пяти минут, и после этого весь корабль представлял собой трагикомическое зрелище: мужчины, на лицах которых отражался страх и которые держались за животы. Одни засунули головы в ведра, другие неподвижно лежали в странных позах на палубе, и их одежда была испачкана рвотой… Но на четвертый или пятый день положение немного улучшилось. Мы выяснили, что предполагаемой пробоины на самом деле не оказалось, просто в туалете был открыт кран…»103

Из-за шторма (и из-за пробоины, которой на самом деле и не существовало) пришлось выбросить за борт почти все снаряжение за исключением оружия и боеприпасов (яхта угрожала перевернуться). Но нет худа без добра — в такую погоду и местные рыбаки, и береговая охрана предпочитали не покидать берега, и яхту не перехватили в мексиканских территориальных водах.

Батиста ждал высадки — ведь сам Фидель публично заявил, что она состоится в 1956 году. Правда, до последнего момента были неизвестны точное время и место.

На пресс-конференции в октябре 1956 года Батиста заявил: «Организация, которую они (люди Кастро. — Н. П.) имеют и которая нам хорошо известна, не только не может осуществить обещанные ими наступательные планы псевдовоенного характера, но даже неспособна устроить какую-нибудь серьезную засаду»104. Начальник генерального штаба Табернилья[76] был еще более категоричен: «Исключена всякая возможность высадки, объявленной Фиделем Кастро. С технической точки зрения какая-либо перспектива высадки этих групп, состоящих из людей экзальтированных, недисциплинированных, лишенных военных знаний и средств ведения боя, нереальна»105.

Кубинские вооруженные силы на тот момент были, пожалуй, лучшими во всей Центральной Америке, и американцы щедро оснащали их якобы для защиты Западного полушария от коммунистической угрозы. В 1956 году военная помощь США диктатуре Батисты составила 94 миллиона долларов.

В сухопутных войсках числилось 21 307 военнослужащих, в том числе 76 генералов. ВМС (5946 человек) имели на вооружении 29 боевых кораблей (в том числе один крейсер, три фрегата и 15 сторожевых кораблей). Военновоздушные силы располагали 78 самолетами (20 бомбардировщиков, 25 истребителей и 33 транспортных самолета). Кроме того, примерно 7,6 тысячи человек служили в полиции. Армейские гарнизоны в провинции Орьенте располагались в восьмидесяти четырех населенных пунктах.

Силы на первый взгляд были очень неравными, и можно было подумать, что Табернилья прав. Правда, многие офицеры и солдаты кубинской армии без всякого энтузиазма относились к своему главнокомандующему, и боевой дух большинство подразделений нельзя было назвать высоким.

Однако поначалу казалось, что Че и вправду неверно истолковал «знамения», упомянутые в письме к матери.

Организация «Движение 26 июля» в Сантьяго-де-Куба должна была поднять восстание одновременно с высадкой отряда Кастро. Предполагалось, как и в 1953 году, напасть на казармы Монкада[77], вооружить дополнительные силы, захватить аэропорт и привлечь на сторону восставших военных моряков. После установления контроля над городом группы восставших на грузовиках (уже с помощью партизан Кастро) должны были быстро освободить прилегающие населенные пункты в Орьенте.

В качестве программы-минимум предполагалось оттянуть на Сантьяго-де-Куба основные силы Батисты в Орьенте, чтобы высадка отряда Кастро прошла беспрепятственно.

Поначалу все шло неплохо. Удалось договориться с капитаном стоявшего на рейде в Сантьяго-де-Куба фрегата «Антонио Масео», и тот обещал присоединиться к восстанию в случае его успеха в городе. В случае поражения вылазки фрегат обязался сохранить нейтралитет.

27 ноября Паис получил закодированную телеграмму из Мексики, сообщавшую, что «Гранма» прибудет на Кубу 30 ноября. Но штурман сбился с курса, о чем ни на Кубе, ни в Мексике никто не знал. 28 ноября на собрании боевых групп «Движения 26 июля» в Сантьяго-де-Куба было торжественно зачитано обращение Эрнста Тельмана к коммунистам Гамбурга[78]. 29 ноября было отпечатано 10 тысяч листовок, которые, правда, так и не успели распространить среди населения.

Утром 30 ноября вооруженные группы атаковали все полицейские участки Сантьяго-де-Куба. Несмотря на крайнюю скудность в вооружении повстанцев (56 винтовок и пистолетов, один пулемет и один миномет), внезапность удара сделала свое дело, и город фактически перешел под контроль Паиса. Но всего лишь на пару часов. Скоординировать все акции не удалось, так как некоторых участников восстания арестовали еще до его начала. Казармы Монкада планировалось обстрелять из единственного миномета, но и этого не получилось (расчет миномета также был арестован). Полиция быстро подтянула подкрепление, и уже в 11 часов утра восставшие получили приказ отступить.

А «Гранма» была еще в трех днях пути от места высадки. 30 ноября экипаж по радио узнал о восстании и на следующий день взял прямой курс на Кубу. Кастро был очень раздосадован преждевременным началом восстания (а скорее своим собственным опозданием) и произнес: «Как бы я хотел уметь летать!» Медлить было нельзя, и люди напряженно всматривались в море, пытаясь уловить очертания маяка Кабо-Крус, где их должны были ждать люди Паиса. Один из партизан (бывший лейтенант ВМС Кубы) даже упал за борт. Запасы воды и пищи подошли к концу, приходилось экономить и топливо для двигателя. Только днем 2 декабря экипаж увидел очертания кубинского берега.

Яхта села на мель, и на берег пришлось высаживаться по пояс в воде. Из-за этого большую часть боеприпасов пока оставили на корабле. Тут еще выяснилось, что берег представляет собой мангровое болото протяженностью два километра, которое было очень сложно форсировать. На тот момент «Гранму» уже засек сторожевой корабль, и вскоре место высадки стали бомбить правительственные ВВС. Правда, в этом смысле мангровые заросли как раз очень помогли — в их чаще партизаны были абсолютно незаметны.

Че так описал высадку: «Заплетающейся походкой мы ступили на твердую землю, являя собой армию теней, армию призраков, которая шла, подчиняясь импульсу какого-то скрытого психического механизма»106.

А до Сьерра-Маэстры было еще около 40 километров. Ослабленные морской болезнью и тяжелым маршем через болото, 5 декабря бойцы остановились на отдых в местечке Алегрио-дель-Пио и стали жадно поглощать побеги сахарного тростника. Они не знали, что к месту высадки стянуто уже более тысячи солдат и офицеров правительственных войск. Примерно в 16.15 на лагерь повстанцев напали солдаты. Партизаны были застигнуты врасплох, и боя не получилось. Отряд рассеялся, хотя прямые потери были невелики (погибли четыре бойца), что свидетельствовало о плохой боевой подготовке батистовской армии.

Че схватил ящик с боеприпасами, в который сразу же попала пуля. Вторая пуля угодила ему в шею, и Че счел ранение смертельным. Он неподвижно лежал на земле, стараясь умереть достойно. Его вывел из прострации Хуан Альмейда — он стал трясти Че, и они смогли добежать до леса. На поверку ранение оказалось касательным и совершенно не опасным. Рядом падали замертво боевые товарищи, кто-то кричал, что надо сдаваться. Ему отвечал отчаянный рев Камило Сьенфуэгоса: «Здесь никто не сдается!»

Поражение партизан было полным. Отряд Кастро рассеялся на мелкие группы, которые сами по себе пробивались в горы. Большая часть оружия и боеприпасов была потеряна. Часть отряда (22 человека) батистовцы захватили в плен. Их осудили на шесть лет тюрьмы. Многих пленных расстреляли без всякого суда. Кубинский диктатор поспешил объявить о полном разгроме партизан и смерти Фиделя Кастро. В бою погиб всего один солдат правительственной армии и двое были ранены.

6 декабря 1956 года в госдепартамент зашел кубинский посол Кампа. Он описал Кастро как опасного фанатика, но заверил американцев, что кубинский народ его не поддержит107. Ведь экономика Кубы процветает. Батисту-де, напротив, поддерживают не только офицеры, но и солдаты. А в народе президента любят еще больше, чем в 1952 году, когда он пришел к власти. Американцев Кастро вообще не интересовал (они его явно недооценивали), и в госдепартаменте поинтересовались только, не вовлечены ли коммунисты в происходящие на Кубе события. Кампа, подобострастно напомнив, что Куба разорвала дипломатические отношения с СССР, сказал, что нет никаких сомнений — «элементы коммунистической партии Кубы, действующей в подполье, поддерживают “Движение 26 июля” как только могут»108.

Американцы не зря интересовались кубинскими коммунистами — НСП оказалась единственной крупной политической силой Кубы, поддержавшей Кастро в специальных заявлениях 6 и 11 декабря. Правда, коммунисты, как и раньше, выражали свое несогласие с методами борьбы «Движения 26 июля».

Группа партизан (пять человек), в которой был и Че, продвигалась к горам практически без воды. Из еды осталась банка сгущенного молока. Да и с ней случилась незадача — один из партизан сунул банку в карман дыркой вниз, и когда все захотели есть, оказалось, что молока-то и нет. На берегу моря партизаны ночью поймали несколько крабов и съели их сырыми — разводить огонь они не решались.

Вокруг время от времени звучали выстрелы — местность прочесывали армейские патрули. Че ориентировался, как ему казалось, по Полярной звезде и вел товарищей на восток по направлению к Сьерра-Маэстре. Только потом он узнал, что его звезда-ориентир отнюдь не была Полярной, и группа чисто случайно действительно пробиралась к горам.

12 декабря 1956 года группа увидела крестьянскую хижину, но зайти не решилась — было слышно, что кто-то произносит тост за товарищей по оружию. Вероятно, в хижине находились солдаты. На следующий день партизаны были уже на исходе сил, некоторые отказывались идти дальше. Дождевую воду с помощью ингалятора Че высасывали из каменистых впадин.

Но тут на дороге попался еще один крестьянский дом и, несмотря на предостережения Че, партизаны постучали в дверь. Им повезло — оказалось, что хозяин принадлежит к подпольной сети поддержки «Движения 26 июля».

Партизаны решили переодеться в крестьянскую одежду и рассредоточиться по окрестным хижинам. Оружие и боеприпасы спрятали в одном доме. Только Че, как фактический командир этого маленького подразделения, оставил себе пистолет. Выдвинувшись в разведку, партизаны узнали, что армия захватила только что оставленный ими поселок и обнаружила оружие. Тут впервые Че понял, что среди крестьян Сьерры были не только друзья, но и шпики полиции (чибатос), которые еще не раз станут досаждать повстанцам.

От Гильермо Гарсиа, одного из лидеров крестьян, поддерживающих «Движение 26 июля», Че и его товарищи узнали, что Фидель жив и с двумя товарищами пробился в горы. Он и направил Гарсиа на разведку, чтобы тот обнаружил оставшихся в живых членов экипажа яхты «Гранма» и привел их в лагерь. Наконец 21 декабря группа Че достигла кофейной плантации, где их ждал Фидель.

К рождеству 1956 года на ферме «Эль Пуриаль» собрались всего 22 человека. С таким маленьким отрядом было бесполезно атаковать батистовские гарнизоны в горах, даже самые незначительные. Но больше всего Фидель был расстроен тем, что его отряд лишился автоматического оружия. Че получил строгий выговор от командира за то, что он и его группа оставили в поселке свои винтовки.

В этих условиях было принято решение забраться в самую непроходимую часть Сьерра-Маэстры, в район высшей точки Кубы пика Туркино (1972 метра). Там точно не было правительственных войск.

Батиста тем временем праздновал в Гаване разгром партизан. 15 декабря он даже заявил, что Фидель Кастро в последний момент струсил и вообще не прибыл на Кубу. Это была его реакция на требования общественности предъявить пленного или мертвого Кастро. Чтобы успокоить умы, Батиста объявил о выводе из Орьенте большей части направленных туда для борьбы против партизан войск.

23 декабря лидеры «Движения 26 июля» на востоке Кубы Франк Паис и Армандо Харт узнали, наконец, что Кастро и часть его отряда уцелели. К 5 января 1957 года обессиленные, но все же закаленные маршем по горной местности партизаны оказались неподалеку от пика Каракас — в центральной, самой высокой части массива Сьерра-Маэстра. К ним присоединились несколько добровольцев.

Фидель принял решение дать первый бой, захватив казарму в местечке, где речка Рио-Плата (Серебряная) впадала в море. Надо было поднять боевой дух бойцов, а главное, доказать Кубе и всему миру, что партизаны не только не разбиты, но и готовы к наступательным боям. В распоряжении отряда было девять винтовок с оптическим прицелом, пять самозарядных винтовок, две автоматические винтовки «томпсон», два автомата и пять устаревших винтовок. Боеприпасов было в обрез. Фидель решил дать себе и Че (как хорошим стрелкам) по 70 патронов, а остальным оставить по 15–30.

Казарму взяли под наблюдение и через одного из местных крестьян выяснили, что в ней дислоцируются 15 солдат. К тому же на пути в казарму находился один из местных майоралес Чико Осорио, особенно жестоко обращавшийся с крестьянами. Через некоторое время в руки партизан действительно попал ехавший на муле и сильно пьяный Осорио. Фидель представился ему полковником сельской гвардии, посланным на поимку «этого проклятого Кастро». Мол, он инспектирует гарнизоны, утратившие бдительность. Осорио был счастлив услужить офицеру и рассказал о системе караулов Ла-Платы. Похвалился он и тем, скольких крестьян убил и жестоко пытал, не подозревая, что тем самым подписал себе смертный приговор. Пьяного майоралес отправили в арьергард с приказом убить, как только начнется нападение на казарму.

Следует отметить, что Фидель стремился отпускать всех пленных, а тем более раненых солдат противника. Щадил он и собственных дезертиров, а также тех бойцов, кто иногда отказывался выполнять приказ. Принципиальный Че поначалу был с этим не согласен, но Фидель все же был прав. Гуманность партизан на фоне начавшихся в Сьерре массовых репрессий со стороны армии и сельской гвардии создавала к повстанцам благосклонное отношение.

Осорио приговорили к казни именно за его зверства, а не потому, что он был враг.

17 января партизаны тремя группами подобрались к казарме на расстояние 40 метров, и в 2.40 ночи Фидель дал сигнал к атаке выстрелом в воздух. После первых залпов солдатам предложили сдаться, но те ответили ураганным огнем. Бой затягивался, и Фидель приказал поджечь стоящий рядом с казармой дом майоралес. С первых двух попыток это сделать не удалось, но затем Че и Креспо все же подожгли примыкавший к казарме склад кокосовых орехов. Это решило исход боя. Солдаты не захотели сгореть заживо и сдались. Умирать за Батисту никто не собирался. Помимо пленных в руки партизан попали восемь винтовок «Спрингфилд», пулемет, тысяча единиц боеприпасов, продукты, каски, ножи и даже ром. Сами партизаны израсходовали при нападении примерно 500 патронов. Были убиты двое солдат правительственной армии, пятеро ранены, у партизан же, как отмечал Че, не осталось ни единой царапины.

Отойдя в горы, партизаны отпустили всех раненых и пленных. Фидель и Рауль предложили солдатам присоединиться к отряду, но те ответили, что верны присяге. Фидель ответил: «Поздравляю вас, вы достойно вели себя и сделали все, что было в ваших силах. Мы не покушаемся на вашу жизнь. Можете быть свободны…»109

Несмотря на возражения Че, Фидель приказал оставить солдатам медикаменты. Че так вспоминал об этом: «С болью в сердце я, врач, обязанный иметь запас медикаментов для наших войск, отдавал по приказу Фиделя все имевшиеся в нашем распоряжении медикаменты пленным, чтобы они смогли оказать помощь своим товарищам»"0.

В ответ на этот гуманный акт ВВС Батисты разбомбили всю местность, уничтожив дома окрестных крестьян.

Фидель предположил, что армия пустится за ними в погоню, и решил устроить засаду. Несколько дней партизаны прождали напрасно, но 22 января перед рассветом раздались выстрелы, возвестившие приближение погони. Когда силуэты врагов стали ясно видны на лесной просеке, по ним был открыт огонь. В этом бою Че убил своего первого врага. Он снял с солдата винтовку и пояс с патронташем и осмотрел его: «Пуля попала ему чуть ниже сердца и вышла с правой стороны. Он был мертв»111.

Первые победы партизан (пусть и небольшие по военным меркам) имели колоссальный отзвук на Кубе. Батиста совершил ошибку, отреагировав на это полицейскими репрессиями не только в Сьерре, но по всей стране. В горах армия сжигала крестьянские дома и расстреливала всех, кто подозревался в симпатиях к партизанам, в городах полиция тайно убивала на улицах реальных и потенциальных оппозиционеров. Рядом с изрешеченными пулями телами обычно находили неразорвавшимися динамитные шашки (которые должны были продемонстрировать, что погибшие были террористами). Эти убийства пытались представить как разборки внутри оппозиции, но такая версия не убедила даже благожелательно настроенного по отношению к Батисте посла США в Гаване Гарднера.

15 февраля 1957 года в депеше в Вашингтон Гарднер предложил прямо указать Батисте, что США не приемлют его версию репрессий112. Хотя госсекретарь Даллес отказал Гарднеру — мол, такого рода демарш будет воспринят как вмешательство во внутренние дела Кубы, — американцы все же решили постепенно дистанцироваться от Батисты, который излишне компрометировал их своими зверствами.

Че блестяще проявил себя в первых боях, и его семья могла бы им гордиться, если бы знала об этом.

2 декабря 1956 года, когда Ильда пришла на работу, она заметила, что сослуживцы смотрят на нее с грустью и сочувствием. Ей передали свежую газету, и первый же прочитанный заголовок едва не лишил женщину сознания: «Вторжение на Кубу с моря — Фидель Кастро, Эрнесто Гевара, Рауль Кастро и все другие члены экспедиции мертвы»113. Ее даже отпустили домой, где Ильду принялись утешать друзья.

Ильда, конечно, не знала русской приметы, что тот, о чьей смерти сообщили зря, будет жить долго. После звонка из Буэнос-Айреса отца Эрнесто, ссылавшегося на посла Аргентины в Гаване, ей стало известно, что Че не найден ни среди мертвых, ни среди раненых и пленных. Это давало некоторую надежду.

Как было условлено заранее, после отплытия Че из Мексики Ильда 17 декабря 1956 года уехала с десятимесячным ребенком к родителям в Перу. Самолет совершил промежуточную посадку в столице Гватемалы, где за Ильдой пристально наблюдали полицейские. Отец Ильды был страшно горд, что его зять принял участие в таком благородном деле, как освобождение Кубы.

Раздался звонок из Аргентины. Эрнесто-старший сообщил, что получил весточку от Чанчо[79]: «Я истратил две жизни, у меня осталось еще пять. Верьте, что Господь Бог — аргентинец»114. Записку передали через третьи руки, но родители легко узнали почерк сына.

6 января 1957 года, получив от отца Че авиабилеты, счастливая Ильда вылетела в Буэнос-Айрес, где впервые познакомилась с семьей мужа. Конечно, Эрнесто-старший и Селия обрадовались внучке и приняли Ильду очень сердечно. Она убедилась, что Че по-прежнему был в семье любимым ребенком и его величали не иначе как «Эрнестито». И отец, и особенно мать очень беспокоились за сына.

Ильда и Селия подолгу беседовали о дорогом их сердцам человеке. Как-то раз, чтобы подбодрить свекровь, Ильда рассказала, что видела во сне улыбающегося Эрнесто, сообщившего, что с ним все в порядке. Конечно, образованная Ильда в сны не верила, но именно в этот день пришло письмо от родственника из США, которого навестил один из членов «Движения 26 июля». Теперь стало окончательно ясно, что Эрнесто жив и здоров. Правда, пуля слегка задела шею, но рана уже зажила.

Дома начался праздник. Эрнесто-старший, как настоящий кабальеро, торжественно объявил, что если его сына захватят в плен, он сам отправится на Кубу и освободит его.

Летом, спасаясь от дикой жары в Буэнос-Айресе, Ильда с дочкой уехала на дачу семьи в городок Портела. Чтобы угодить родне, Ильда даже согласилась на крещение Ильдиты, хотя прекрасно знала, что Че этого бы не одобрил.

17 февраля 1957 года Фидель выиграл крупнейшее сражение «без ни единого выстрела со стороны партизан» (эту фразу придумал Эрнесто Гевара). Задолго до начала мировых информационных войн лидер кубинской революции полностью осознавал важность СМИ, способных влиять на исход любой революции или войны. Поэтому усилиями руководства «Движения 26 июля» было организовано интервью Фиделя Кастро с Гербертом Мэтьюзом — известным прогрессивным американским журналистом из «Нью-Йорк тайме». Мэтьюз работал в газете с 1922 года и когда-то брал интервью у самого Сталина.

Фидель мастерски провел интервью, не забывая ни о содержании беседы, ни о «пиаре». Встречу с журналистом устроили прямо на живописном пике Туркино, так как планировалась фотосъемка. В разгар беседы по заранее намеченному (и неизвестному Мэтьюзу) сценарию к Фиделю подбежал запыхавшийся партизан и радостно сообщил о прибытии «второй колонны», конечно же, вымышленной. Но известие о подкреплении должно было убедить корреспондента (а через него и Батисту), что партизан много.

Фидель принял меры, чтобы один из ближайших его соратников — Че — не попался на глаза американцу. Со времен событий лета 1956 года в Мексике мировое сообщество, а главное, американские спецслужбы знали, что Че — коммунист. Кастро же хотел нарисовать Мэтьюзу иную политическую «картинку», что в полной мере ему удалось.

Че вспоминал: «Во время беседы, на которой мне не пришлось присутствовать, Мэтьюз, по словам Фиделя, не задавал каверзных вопросов, и было похоже, что он симпатизирует революции. Когда корреспондент спросил, является ли Фидель противником империализма, последний ответил утвердительно и осудил снабжение Батисты оружием (со стороны США. — Н. П.), указав при этом, что такая политика служит не делу защиты континента[80], а лишь угнетению его народов»115.

25, 26, 27 февраля «Нью-Йорк таймс» опубликовала три статьи Мэтьюза о встрече с Кастро. Фидель и его сторонники были представлены прогрессивными молодыми идеалистами-демократами и… антикоммунистами. Американский журналист даже сравнил их программу с «новым курсом» Рузвельта. Напротив, Батиста под пером Мэтьюза выходил диктатором-клептократом, попирающим демократические права и свободы своего народа. И этому попирателю американских ценностей США поставляли оружие!

28 февраля в депеше госдепартаменту посол США в Гаване Гарднер подтвердил многие выводы Мэтьюза, однако все же считал, что журналистом подана весьма односторонняя картина и Батиста держит страну под контролем"6. Журналист, мол, излишне преувеличил силу и влияние «кастровского движения».

Однако после интервью Мэтьюза общественное мнение США стало склоняться именно в сторону Кастро. В госдепартаменте крепло стремление дистанцироваться от Батисты, тем более что в случае поражения диктатора к власти все равно придут прогрессивные, но антикоммунисты. Впервые возникла мысль об ограничении или полном эмбарго на поставки на Кубу американского оружия. Таким образом, встреча в горах Сьерра-Маэстра не только предотвратила возможную американскую интервенцию на остров в пользу Батисты, но и обеспечила нейтралитет США в разворачивающейся на Кубе гражданской войне.

Реакция диктатора на интервью была настолько неуклюжей и бестолковой, что только усилила веру в правдивость статей Мэтьюза. Батиста сначала утверждал, что никакого интервью вообще не было. Когда появились фотографии с Фиделем, он объявил их фальшивыми. Тем самым кубинский диктатор сильно испортил отношения с американскими СМИ, фактически обвинив их в подлоге.

Сразу после отъезда корреспондента на долю Че выпала крайне неприятная, но необходимая задача. В лагере находился разоблаченный предатель Эутимио Герра, во всем сознавшийся. Его приговорили к смертной казни. Герра, как отмечал Че, выслушал приговор с большим достоинством. Он не возражал, упал на колени перед Фиделем и попросил, чтобы его расстреляли. Последним желанием приговоренного было, чтобы революция позаботилась о его детях[81]. Как раз в этот момент над лагерем собралась огромная черная туча. Повисла пауза, неприятная для Фиделя, так как никто не хотел исполнять приговор. Че достал пистолет 32-го калибра и выстрелил Герре в правый висок. Казалось, что предатель умер, но когда Че попытался снять прикрепленные цепочкой к ремню часы Герры, тот очнулся и прохрипел: «Сорви ее, сынок, какая теперь уж разница»117.

После казни, вспоминал Че, начался один из самых тяжелых для него периодов партизанской войны. Отряд численностью всего 20 человек бродил по горам, избегая столкновения с армейскими подразделениями. 22 февраля Че почувствовал приближение приступа астмы, но никаких лекарств у него не было.

Еще 16 февраля 1957 года Фидель провел встречу с руководством «Движения 26 июля» (Франком Паисом, Селией Санчес, Вильмой Эспин, Айди Сантамария, Армандо Хартом и Фаустино Пересом). До этого момента движение «на равнине» считало отряд Фиделя лишь одним из звеньев революционной борьбы, основную тяжесть которой, как и раньше, испытывали подпольщики в городах. После совещания все изменилось — в ходе жарких дискуссий по инициативе Фиделя было принято решение направить все силы движения на поддержку партизанского очага в Сьерра-Маэстре. Накопленные в Сантьяго-де-Куба запасы оружия следовало переправить в горы. Туда же 5 марта должны были прибыть и добровольцы, изначально готовившиеся к вооруженной подпольной борьбе в самом Сантьяго-де-Куба.

Че благоразумно не вмешивался в трудные переговоры Фиделя с руководством движения. Уже по неформальным беседам в лагере ему стало ясно, что некоторые члены руководства (например, Армандо Харт) являются довольно убежденными антикоммунистами. Че решил, что сейчас нет смысла спорить с ними, но постепенно можно будет убедить товарищей в своей правоте.

Со своей стороны Фидель тоже проявил тактическую гибкость. Ему давно уже предлагали назначить Че политическим комиссаром отряда, ответственным за моральное воспитание бойцов и особенно прибывающего пополнения. Такая работа, бесспорно, требовалась. Че писал, что многие новобранцы, выходцы из состоятельных семей среднего класса, рассматривали партизанскую войну как веселое приключение без глубокого идейного смысла. Любые тяготы походной жизни немедленно вызывали в них желание вернуться к папе-маме. Например, они возмущались тем, что приходится есть один раз в день, да и еда не очень-то вкусная. Некоторые новобранцы под разными предлогами уходили из отряда, и Фиделю скрепя сердце приходилось их отпускать, что вызывало необходимость срочно менять место дислокации.

Хотя на должность «замполита», кроме Че, подходящих кандидатов не было, Фидель не стал назначать явного коммуниста. Это могло сорвать тщательно выверенную политическую тактику временного союза со всеми антибатистовскими силами, в том числе с национальной буржуазией. Ведь отряд в Сьерре был ничтожно мал, чтобы претендовать на руководящую роль в революции.

Пока эту роль приходилось завоевывать больше пропагандистскими методами.

20 февраля 1957 года Фидель написал манифест «За кого же мы проливаем кровь, как не за бедняков Кубы!». В нем давалась краткая история боевой деятельности отряда (который Батиста несколько раз объявил уничтоженным) и содержались очень мудрые слова, обращенные к правительственной армии: «…дети Батисты не направляются в горы, не едут туда и дети Табернильи, а также дети министров, сенаторов и миллионеров, использующих власть для своего обогащения за счет солдатской крови. Поэтому мы не чувствуем ненависти к солдатам, поэтому пленных после каждого боя выпускаем на свободу, поэтому раненые получают от нас первую помощь, несмотря на наши скудные запасы медикаментов… Когда же от наших выстрелов падает солдат, в нас больше грусти, чем удовлетворения, и мы сожалеем, что перед нашими прицелами не стоят настоящие преступники, те, кто никогда не был в Сьерре, — сенаторы, министры, политиканы, посылающие солдат на смерть…»118

Манифест заканчивался призывом к кубинскому народу осуществлять всеобщий саботаж в экономике и мстить — фактически ликвидировать всех «прислужников тирании, истязающих и убивающих революционеров». Кульминацией компании гражданского неповиновения должна была стать всеобщая забастовка.

Некоторые члены руководства «Движения 26 июля», равно как и вся буржуазная оппозиция, коротавшая время на пляжах Майами, были возмущены содержавшимся в манифесте призывом поджигать плантации сахарного тростника, чтобы «лишить тиранию финансовых поступлений». Позднее это требование было выражено в слогане: «Или Батиста с урожаем, или урожай без Батисты!»

Оппозиционные буржуазные политики в Майами были озабочены тем, что поджоги принадлежащих американцам на Кубе плантаций могут резко изменить отношение США к разворачивающемуся на Кубе противостоянию. К тому же многие из них и сами были в этом бизнесе.

Но Фидель опять все рассчитал правильно, и именно с точки зрения реакции США. Когда поджоги действительно начались (это произошло уже в 1958 году), американские компании стали убеждать власти США отказаться от поддержки Батисты (который не смог организовать эффективной защиты их собственности) и наладить контакт с оппозицией. Многие бизнесмены даже стали платить налоги партизанам, чтобы защитить себя от гражданской войны. Че был очень доволен, когда в кассу Повстанческой армии стали поступать деньги от «Юнайтед фрут» — «зеленого монстра», задушившего революцию в Гватемале.

Наконец, призыв к поджогам сахарных плантаций имел и непосредственное военное значение — Батисте пришлось задействовать силы армии и полиции по всей стране и таким образом оттянуть их от Сьерры.

Кстати, Фидель постоянно напоминал, что к поджиганию плантаций призывали и лидеры антииспанского восстания в 1895–1898 годах — национальные герои Кубы Максимо Гомес и Хосе Марти, признанные даже Батистой. Гомес тогда воскликнул: «И вы мне будете еще говорить о каком-то тростнике, когда течет столько крови!»119

И все же весной 1957 года тема кубинского сахарного тростника сильно насторожила американцев, хотя и не в связи с манифестом Кастро.

В 1955–1956 годах кубинские власти безуспешно пытались убедить США повысить квоту на закупку кубинского сахара. Эйзенхауэру гораздо дороже какой-то Кубы были отношения с сенаторами и конгрессменами от сахаропроизводящих штатов. У Батисты лопнуло терпение, и, чтобы позлить своих надменных покровителей, он объявил о готовности продать 150 тысяч тонн сахара… Советскому Союзу по 6,12 цента за фунт с поставкой в апреле — июле 1957 года120. Причем Москва получила от Гаваны еще и опцион на дополнительные 50 тысяч тонн.

Американцы были возмущены таким «предательством» Батисты, и это еще больше усилило их подозрения в отношении диктатора. Батиста ехидно отвечал, что цены на американском рынке упали ниже мировых, а Советы готовы закупать кубинский сахар именно по мировым ценам. Так что бизнес — и ничего личного. На самом деле заигрыванием с Москвой Батиста хотел отомстить американцам за намечавшийся поворот в сторону кубинской оппозиции.

Между тем интервью Мэтьюзу и манифест Фиделя имели и другое важное последствие — иные оппозиционные силы усилили борьбу против диктатуры, чтобы «перещеголять» Фиделя и его партизан, уже овеянных ореолом героизма.

«Революционный директорат» во главе с Хосе Антонио Эчеверрия не хотел отставать от «Движения 26 июля». 12 марта 1957 года объединенная в «Директорате» молодежь (в основном студенческая) решила ни больше ни меньше убить Батисту и таким образом положить конец диктатуре.

Отрядом из пятидесяти человек предполагалось захватить президентский дворец и ликвидировать диктатора. Вспомогательный отряд из ста бойцов в это время должен был не допустить подхода к дворцу правительственных войск. Третья небольшая группа должна была занять радиостанцию «Радио Релох», сообщить о смерти Батисты и призвать народ к восстанию.

В целом план[82] был отнюдь не плох, так как на Кубе того времени почти вся диктатура действительно держалась на одиозной личности Батисты. Вполне вероятно, что, оставшись без лидера, армейская верхушка пошла бы на раздел власти с буржуазной оппозицией и на досрочные выборы.

В последний момент операцию перенесли на 13 марта, но еще 11 марта некто, как вспоминал Батиста, во время детского праздника шепотом сообщил ему о предстоящем покушении.

13 марта 1957 года в 15.30 перед президентским дворцом остановился грузовик «быстрой доставки пакетов». Шофер поднял капот и стал копаться в моторе. Затем он открыл двери кузова и закричал: «Вперед, ребята! Да здравствует свободная Куба!» Обомлевшая от внезапности охрана дворца фактически без боя уступила первый этаж, а через 10 минут — и второй. У бойцов «Директората» были планы дворца, и они считали, что кабинет Батисты расположен именно на втором этаже. Так оно и было, но нападавшие не знали точного распорядка дня диктатора. В момент атаки Батиста, по своему обыкновению, обедал на третьем этаже. Услышав выстрелы (поначалу их приняли за хлопнувшие автомобильные покрышки), он быстро позвонил в генштаб, и ему на подмогу выслали пехоту и танки. Отряд, страховавший нападение, растерялся и не оказал помощи товарищам.

На радиостанции все развивалось без помех (группой руководил лидер «Революционного директората» Эчеверрия). Бойцы заставили диктора зачитать их обращение к народу, в котором говорилось, что с Батистой покончено. Правда, станцию отключили и в эфир попало не все обращение. Группа благополучно покинула здание радиостанции, но по дороге попала в «пробку». Пришлось пойти на таран полицейской машины. Революционеры выскочили из автомобиля и открыли огонь, но силы были слишком неравны. Вся группа 24-летнего Хосе Антонио Эчеверрии погибла в бою.

Всего во время событий 13 марта были убиты 42 патриота и один американский турист. Улыбающийся Батиста обвинил в покушении Прио Сокарраса и «красных».

Фиделя попытались обвинить в том, что он якобы осудил атаку на президентский дворец как авантюрную акцию. Однако отношение лидера партизан Сьерры было иным: «Хотя наше движение и не имело отношения к этой акции, мы от всего сердца поддерживаем героев, которые, принося в жертву свои жизни, пытались положить конец диктатуре»121.

Кстати, командир отряда, напавшего на дворец, — Фауре Чомон, — стал после победы революции послом Кубы в СССР.

«Революционный директорат 13 марта» (так стала называться эта организация) смог сохранить запасы оружия, и его было решено переправить в Сьерру. 20 апреля полиция Батисты разгромила практически все оставшееся в живых руководство «Директората». По распоряжению диктатора на неопределенное время был закрыт Гаванский университет[83].

Тем временем во влажных горах Кубы Че ужасно страдал от астмы и вколол себе последнюю ампулу адреналина. Больше всего его страшила мысль, что он может стать обузой для товарищей. Но Фидель все же распорядился оставить совсем обессиленного Че в доме дружественно настроенного крестьянина и немедленно послал в город за антиастматическими медикаментами. Курьер вернулся через два дня и смог принести только одну ампулу. 3 марта Че кое-как собрался с силами и двинулся на соединение с отрядом. Ему понадобилось на это целых семь дней.

Отряд Фиделя подвергался бомбежкам вражеской авиации, хотя они и не приносили прямых боевых потерь — обнаружить с воздуха маленький отряд в горных джунглях было почти невозможно. Хуже было с продуктами — их постоянно не хватало.

Обещанное «равнинным» «Движением 26 июля» подкрепление все не приходило. 50 бойцов, измученных тяжелым маршем по горам, появились в отряде лишь 16 марта. Только 30 человек были хоть как-то вооружены. Фидель поручил Че встретить новобранцев и привести их в партизанский лагерь. Че обрадовало, что к огневой мощи отряда прибавились два легких пулемета и два автомата.

Фидель разделил свой сильно выросший отряд на три взвода (колонны), которые возглавили Рауль Кастро, Хуан Альмейда и Хорхе Сотус (последний отвечал за новичков, на марше он был их командиром). Че пока не сделали командиром, потому что он был иностранец и коммунист. Именно в этот момент Рауль предложил назначить Че политическим комиссаром, но, как уже упоминалось выше, предложение не прошло. Че принимал постоянное участие в заседаниях неформального военного совета отряда, где и решались основные вопросы тактики и стратегии борьбы. На первом военном совете Фидель раскритиковал Че за то, что во время марша новичков на соединение с отрядом он передал командование Сотусу.

Формально Че оставался в должности врача отряда.

Пока не было боев, Фидель изо всех сил пытался пополнить запасы оружия, боеприпасов и продовольствия. Лидер «Движения 26 июля» в провинции Орьенте Франк Паис к тому времени уже был арестован полицией, но даже из тюрьмы ухитрялся поддерживать связь со Сьеррой. Покупать продукты у дружественно настроенных крестьян стало тяжело. Они уже не могли пригласить на кофе 70 с лишним человек. С крестьянами договорились, что они будут передавать отряду часть урожая. Однако с едой все равно было очень трудно. Тем не менее мародерство жестко пресекалось — за него полагалась смертная казнь.

Пришлось даже есть конину, что вызвало крайнее недовольство примкнувших к отряду крестьян. Те считали, что лошадь — друг человека и съесть ее сродни каннибализму.

На марше впереди отряда обычно шел авангард под командованием Камило Сьенфуэгоса (которого Че считал лучшим партизанским командиром), затем следовал взвод Рауля Кастро, а потом штаб во главе с Фиделем, к которому был причислен Че. Ему в подчинение дали молодого парня, который помогал нести медикаменты.

Для повышения авторитета партизан среди окрестного населения Че стал проводить приемы местных крестьян прямо под открытым небом. У него почти не было лекарств, и помочь он мог только словом, в основном профилактическими советами. Как и в Чили или Гватемале, беззубые кубинские бедняки и их рахитичные дети страдали от одних и тех же болезней, вызванных тяжелым трудом и постоянным недоеданием. Че постоянно говорил им, что только справедливая аграрная реформа, за которую и борются партизаны, сможет превратить их безрадостное существование в полноценную, достойную человека жизнь.

15 апреля повстанцы получили письмо от члена руководства «Движения 26 июля» Селии Санчес, в котором было 500 долларов. Было получено и письмо Армандо Харта, сидевшего в тюрьме. У Че вызвало крайнее неудовольствие предложение Харта наладить плотный контакт с американцами через посольство США в Гаване.

28 апреля 1957 года партизаны достигли высшей точки Кубы пика Туркино и водрузили на нем национальный флаг[84], провозгласив этот район «свободной территорией Кубы».

Марши марта — апреля 1957 года в достаточной степени закалили новобранцев, и с середины мая отряд был готов дать армии серьезный бой. Тем более что 20 мая из Сантьяго-де-Куба были получены 19 винтовок и 4 пулемета. Кстати, часть оружия ячейки «Движения 26 июля» получали с американской базы в Гуантанамо через симпатизировавших революции кубинских служащих базы.

28 мая 1957 года отряд Фиделя, в котором, как и 2 декабря 1956 года, насчитывалось 83 человека, атаковал военный лагерь Уверо (70 солдат).

Перед этим серьезным боем Фидель предложил всем сомневающимся покинуть отряд. Ушли девять человек. Че было поручено возглавить расчет пулемета «мадсен», смонтированного на треноге.

Партизанам сразу удалось вывести из строя радиостанцию гарнизона, и он уже не мог запросить подкрепления. Затем повстанцы под прикрытием пулеметного огня подобрались к казармам на 60 шагов, но еще до начала решающей атаки солдаты сдались. Мягкость Фиделя по отношению к пленным уже давала свои плоды. Весь бой продолжался 2 часа 45 минут.

Победа была полной. Противник потерял 47 человек убитыми и ранеными, 14 солдат сдались в плен, еще 6 смогли убежать. Среди повстанцев было 7 убитых и 4 раненых. Весь июнь 1957 года Че посвятил уходу за ранеными, в то время как за партизанами непрерывно охотилась вражеская авиация.

Че высоко оценил достигнутые результаты: «Для нас этот бой явился переломным моментом. После него боевой дух отряда окреп, еще сильнее стала вера в победу. И хотя последующие месяцы были временем суровых испытаний, мы уже владели секретом побеждать врага»122.

К этому времени Фидель стал настолько популярной фигурой на Кубе, что остальные оппозиционные силы старались копировать его действия.

25 мая 1957 года из Бискейн-Бэй (Флорида) в направлении Кубы отплыла «вторая “Гранма”» — на борту зарегистрированной в США яхты «Коринтия» находились 27 бойцов — членов партии «аутентики» во главе с бывшим пилотом гаванского аэропорта Каликсто Санчесом. Эту экспедицию тоже подготовил Байо, а всю акцию финансировал Прио Сокаррас. Люди Санчеса должны были открыть против Батисты второй фронт в той же самой провинции Орьенте, в горном массиве Сьерра-Кристаль.

Вскоре после высадки (23 мая) недалеко от городка Майори отряд встретился с группой солдат, переодетых в крестьянскую одежду. «Крестьяне» кричали: «Да здравствует Фидель Кастро!» После братания солдаты обнажили оружие и заявили, что место высадки окружено тысячами военных. Экспедиция была предана еще перед отплытием — у полиции Батисты на руках был точный список всех, кто находился на борту «Коринтии».

Крах «Коринтии» заставил буржуазную оппозицию в Майами искать новых контактов с Кастро: Фиделя все же надеялись удержать под контролем. В Сьерра-Маэстре появились Фелипе Пасос (который все еще рассчитывал после свержения Батисты стать премьер-министром) и Рауль Чибас. Выбор второй фигуры был не случайным: Рауль был братом застрелившегося лидера «ортодоксов», которым ранее так восхищался Фидель. Че отмечал, что Рауль Чибас не унаследовал никаких выдающихся качеств своего знаменитого брата — «он не был ни хорошим оратором, ни проницательным и ни слишком умным человеком»123. Пасос был известен не столько как толковый экономист, сколько как не запятнанный коррупцией человек. Че саркастически заметил, что в те времена на Кубе это было выдающимся качеством.

Пасос и Чибас передали обеспокоенность кубинской буржуазной эмиграции слишком революционными призывами Фиделя типа поджогов плантаций сахарного тростника. Фидель проявил политическую гибкость и вроде бы немного отыграл назад. Хотя под его командованием было уже 200 неплохо вооруженных партизан, этого все же было слишком мало, чтобы бросать американцам открытый вызов. Ведь было понятно, что люди типа Прио, Пасоса и Чибаса контролируются Вашингтоном.

После тяжелых переговоров (Че в них не участвовал, но заметил, что тогда «нам было не до болтовни») 12 июля 1957 года на свет появился «Манифест Сьерра-Маэстры» — весьма умеренного содержания. В нем излагались требования свержения диктатуры и (для чего, собственно, и приезжали эмиссары из Майами) назначения кандидата на пост главы Временного правительства. Ясно, что эту должность «столпы кубинской политики» типа Прио или Пасоса мысленно зарезервировали за собой.

Партизаны внесли в манифест требование не допускать посредничества иностранных держав во внутрикубинском конфликте (явный антиамериканский пассаж). Прозорливость Фиделя проявилась и в том, что в документе категорически отвергался вариант замены диктатуры Батисты военной хунтой. Именно такой сценарий — батистовская политика без самого Батисты — американцы и попытались «провернуть» на Кубе в конце 1958 года.

Из экономических требований в манифесте содержалась только разработка основных принципов довольно умеренной аграрной реформы. Предполагалось распределять среди нуждающихся крестьян только пустующие государственные и частные земли, причем частникам полагалось возмещение.

Че был, конечно, не слишком доволен содержанием манифеста, но понимал, что на этом этапе необходим временный тактический союз с кубинской буржуазией:

«Конечно, мы не были удовлетворены содержанием декларации, но, несмотря на это, она была необходима, так как в целом носила прогрессивный характер. Мы понимали, что эта декларация могла служить лишь до определенного момента, после которого она стала бы тормозом для дальнейшего развития революционного процесса. Но в тех условиях мы были готовы выполнить эти требования.

Для нас было понятно, что это программа-минимум, которая по существу ограничивает наши возможности. Но мы также понимали, что, находясь в горах, практически невозможно оказывать наше влияние в той мере, в какой нам хотелось. Поэтому в течение какого-то периода времени мы должны были уживаться с целым сонмом так называемых “друзей народа”, которые в действительности хотели использовать нашу военную силу, а также огромную веру народа в Фиделя Кастро для своих темных махинаций и прежде всего для того, чтобы сохранить на Кубе господство империализма, опираясь на компрадорскую буржуазию, тесно связанную со своими североамериканскими хозяевами»124.

17 июля 1957 года Фидель отдал приказ об образовании второй колонны своего отряда, уже именовавшегося Повстанческой армией, командиром колонны был назначен Эрнесто Гевара в звании капитана[85]. Колонна номер 2 насчитывала 75 человек, и ее вооружили за счет трофеев, захваченных в Уверо.

Таким образом, Че фактически стал вторым человеком в Повстанческой армии. Несмотря на то что Эрнесто Гевара был иностранцем, да еще и «красным», его назначение воспринималось всеми бойцами как давно заслуженное. Он был смел, но не безрассуден, суров, но справедлив. Все тяготы походной жизни этот больной астмой человек делил с товарищами поровну. С присущим ему юмором Че говорил, что порох для него — лучшее лекарство от астмы.

Предполагалось, что колонна Че будет действовать самостоятельно. Аргентинец немедленно вывел свое подразделение на позиции на холме между двумя речками — Пальма-Моча и Рио-Плата. Там бойцы три дня просидели в засаде, но 22 июля один из партизан случайно выстрелил и сорвал всю операцию. Фидель приговорил этого партизана к расстрелу, но благодаря вмешательству Че его помиловали.

К осени 1957 года партизаны контролировали в горах Сьерра-Маэстра примерно 4 тысячи квадратных километров. В некоторой степени этому поспособствовала тактика батистовской армии. После ощутимого поражения при Уверо все мелкие гарнизоны были выведены из горной местности. Правительство стало выселять из Сьерры и крестьян, якобы для их защиты. На самом деле Повстанческую армию просто хотели задушить голодом и заставить выйти на равнину. При тогдашнем соотношении сил (а особенно тяжелого вооружения) это было бы равносильно самоубийству.

Серьезным ударом по делу революции стало убийство лидера «Движения 26 июля» Франка Паиса. 30 июля 1957 года полиция выследила дом в Сантьяго-де-Куба, где прятался Паис[86]. Он и его друг Рауль Пухоль пытались уйти незамеченными, но были выданы доносчиком из числа студентов. Оба были расстреляны. На похороны собралось много людей, траурная процессия прошла через весь город. Толпа кричала: «Убийцы! Убийцы!» В Сантьяго-де-Куба началась всеобщая забастовка. Забастовки солидарности прокатились и по другим кубинским городам.

Всю страну охватила серия акций протеста. После свержения Батисты 30 июля отмечается на Кубе как День мучеников революции. Именем Паиса назван аэропорт в городе Ольгин.

После смерти Паиса национальным координатором «Движения 26 июля» «на равнине» стал Армандо Харт.

Еще до гибели Франка Паиса был убит его брат, и Фидель предоставил на подпись своим офицерам письмо с соболезнованиями. При этом он огласил новое назначение — Эрнесто Гевара был повышен в звании до команданте — высшего чина Повстанческой армии. С тех пор всему миру стал известен «команданте Че Гевара».

Че гордился назначением: «В каждом из нас есть искра тщеславия. В этот день я был горд как ни один человек в этом мире»125.

Че прилагал большие усилия, чтобы сделать из своей колонны закаленную воинскую часть. Он занял позицию в долине Эль Омбрито[87], имея задачу не допустить прорыва армейских частей вглубь Сьерры — «Свободной территории Кубы».

В ночь на 29 августа один дружественно настроенный крестьянин предупредил о приближении колонны правительственных войск, которая хотела прорваться через долину Эль Омбрито. Че уже привык к тому, что армия подсылает к партизанам дезинформаторов и шпионов. Поэтому он приказал взять крестьянина в заложники и угрожал ему всяческими карами, советуя сознаться во лжи. Но человек стоял на своем.

Че разделил колонну на три группы. Одна с самым плохим вооружением должна была имитировать бой, отвлекая противника. Другая (с пулеметами) заняла позицию на фланге возможного маршрута движения противника. Сам Че с главными силами собирался вступить с батистовцами в бой на выгодном рубеже (куда их должна была завлечь первая группа повстанцев) и подставить наступавших под огонь фланговой группы. Также был выделен специальный ударный отряд для преследования разбитого противника.

Пока колонна врага, выбиваясь из сил, поднималась на горный склон, наблюдавший за ней Че играл пальцем на спусковом крючке своего пулемета «браунинг», который еще не побывал в бою. Он хотел пропустить первых 12 солдат и ударить по центру колонны, чтобы рассечь боевые порядки батистовцев надвое. Но те что-то заметили, раздался крик, и Че выпустил очередь по шестому человеку в колонне. Партизаны начали контратаку, поливая врага очередями с обоих флангов. Солдаты (это была рота под командованием майора Мероба Сосы) оправились от первоначального замешательства и стали обстреливать колонну Че из базук.

У партизан же неожиданно вышел из строя второй пулемет — «максим». Больше пулеметов в колонне не было. Че отдал команду отступить, прикрываясь арьергардом. В это время подоспела присланная Фиделем колонна номер 1 имени Хосе Марти. Партизаны отошли примерно на километр и приготовили новую засаду. Че наблюдал, как ба-тистовцы заняли место предыдущего боя и демонстративно сожгли тело единственного павшего в бою партизана.

Че оценил результаты боевого крещения своей колонны самокритично: «Этот бой показал нам недостаточный боевой опыт нашей группы, которая оказалась не в состоянии взять врага под прицельный огонь врага, который двигался мимо на столь небольшом расстоянии десяти или двадцати метров… Но несмотря ни на что, для нас это была большая победа, мы остановили колонну Мероба Сосы; она отошла с наступлением ночи, и мы достигли очень скромного успеха, захватив одну единицу стрелкового оружия, которая, к сожалению, стоила нам жизни ценного бойца»126.

Че не снимал и с себя ответственности за не совсем удачный бой. Именно он открыл стрельбу слишком рано, решив, что враги заметили партизан. На самом деле солдат лишь крикнул, что вершина близка.

Фидель и «Движение 26 июля» предпринимали усилия, чтобы создать на Кубе другие очаги вооруженной борьбы против диктатуры. Еще в июне 1957 года члены движения вошли в контакт с патриотически настроенными военными в городе Сьенфуэгос. Там было намечено захватить арсенал с оружием и уйти в соседние горы Эскамбрай. Однако полиция Батисты работала неплохо: ей удалось напасть на след повстанцев и арестовать 35 человек. Выступление было решено отложить.

5 сентября 1957 года «Движение 26 июля» решило провести синхронизированные по времени вооруженные вылазки в Гаване, Сьенфуэгосе, Мариэле, Сантьяго-де-Куба и других городах. В Гаване предполагалось захватить радиостанцию и призвать к всеобщей забастовке. Однако 2 сентября на экстренном совещании руководства движения было решено отложить акции на более поздний срок. Но в Сьенфуэгос сообщить об этом не успели.

На рассвете 5 сентября вооруженные группы «Движения 26 июля» при содействии отдельных моряков местной базы ВМС «Кайо Локо» проникли на базу и овладели ею без боя. Повстанцев вел командир артиллерии базы лейтенант Сан Роман. Революционеры стали раздавать оружие местному населению. Была атакована префектура полиции, сдавшаяся после ожесточенного сопротивления.

Практически весь Сьенфуэгос оказался во власти восставших. На улицах звучали здравицы в честь Фиделя и Повстанческой армии. Но уже к полудню из Санта-Клары подошли танки, а над городом появилась военная авиация Батисты[88]. Революционеры героически сопротивлялись, но к полуночи у них закончились боеприпасы.

В городе начались пытки и казни. Примкнувших к восстанию моряков расстреливали прямо на улице.

Не исключено, что попытка восстания сорвалась в том числе и из-за того, что Батисту вовремя предупредили американцы. 5 августа 1957 года адмирал Рэдфорд, председатель Объединенного комитета начальников штабов (ОКНШ) США[89], получил детальную информацию о подготовке военного переворота против Батисты127. Американское посольство на Кубе якобы проинформировал об этом неназванный источник, заявивший, что «является секретным лидером движения Фиделя Кастро в Гаване».

Посол США в Гаване признавал в телеграмме в госдепартамент от 13 сентября 1957 года, что ключевым фактором в подавлении восстания в Сьенфуэгосе были американские самолеты Б-26 и Ф-47128. Причем Б-26 были переданы Батисте якобы для обороны Западного полушария от мирового коммунизма.

Американцев факт использования Батистой этого вооружения против собственного народа сильно раздражал, так как подрывал в Латинской Америке и так небольшую веру в честность внешней политики США. Примечательно, что посол США не обнаружил никаких видимых следов участия коммунистов в восстании в Сьенфуэгосе, о чем и сообщил в Вашингтон. Посол отмечал: «Нас критикуют на Кубе за поставки оружия кубинскому правительству. У Кубы нет внешних врагов. Поэтому ббльшая часть поставленного оружия используется для поддержания внутренней безопасности и сохранения власти нынешним режимом. Нам ясно, что если кубинское правительство намеревалось использовать переданное нами вооружение против мятежников в Сантьяго-де-Куба, то оно должно было запросить у [госдепартамента на это разрешение и с учетом сложившихся обстоятельств такого разрешения никто бы не дал…»129

Посол всего лишь рекомендовал подумать над этой щекотливой темой, подчеркнув при этом, что «любые действия США в плане критики кубинского правительства за ненадлежащее использование переданного нами военного имущества могут серьезно ослабить режим Батисты…».

Американская разведка еще в августе 1957 года считала, что ввиду непрекращающихся забастовок и роста влияния оппозиции шансы Батисты дотянуть до назначенных им на июнь 1958 года президентских выборов[90] небольшие.

Поэтому уже с лета 1957 года американцы постепенно начинают реализовывать вариант возможной замены одиозного Батисты «демократическим» проамериканским правительством. Первым шагом стало назначение нового посла в Гаване вместо Артура Гарднера, который в отношении местного населения Кубы демонстрировал почти карикатурный снобизм.

Эрл Эдвард Тейлор Смит родился в 1903 году, окончил престижный Йельский университет и до войны работал брокером на Уолл-стрит (самая блестящая рекомендация в глазах братьев Даллесов, подвизавшихся там же). Рузвельт назначил Смита в Управление военного производства, а потом он служил в армии США и к концу войны «дорос» до подполковника. Когда в июне 1957 года Смит стал послом в Гаване, он не имел никакого дипломатического опыта и не говорил по-испански.

Задачей Смита (бизнесмена по своей сути) было наладить плотный контакт с респектабельной оппозицией и местными предпринимательскими кругами и несколько дистанцироваться от слишком одиозного Батисты.

Смит был потрясен двухсоттысячной демонстрацией в Сантьяго-де-Куба, которой сопровождались похороны Франка Паиса. С тех пор он постоянно предостерегал Вашингтон от недооценки Кастро и «Движения 26 июля». Недопущение этого движения к власти делало, по мнению Смита, задачу замены Батисты на более презентабельного лидера насущнее.

16 сентября 1957 года Смит сообщил в Вашингтон, что, несмотря на попытки Батисты представить Кастро несерьезной силой, «реальность совсем другая. Посольство получило информацию от целого ряда оцениваемых как надежные источников, что Фидель Кастро и его вооруженные сторонники в Сьерра-Маэстре в настоящее время адекватно вооружены легким стрелковым оружием и легкими пулеметами. У них нет тяжелого вооружения и весьма мало шансов на его приобретение… Некоторые оппозиционные силы считают, что повстанческие силы сейчас способны захватить и удерживать некоторое время какой-нибудь небольшой городок в Орьенте недалеко от гор…».

Смит ожидал, что партизаны вскоре перейдут от небольших засад и стычек к более крупным акциям, и делал вывод, что «кубинское правительство оказалось не в состоянии ликвидировать повстанческое движение в Сьерра-Маэстре, вероятность того, что оно это сделает в ближайшем будущем, мала, и эта операция будет продолжать ослаблять кубинские вооруженные силы с возможным серьезным воздействием на их боевой дух»130.

В отличие от Гарднера, который предлагал Батисте заслать к партизанам агента, чтобы убить Кастро, Смит всего лишь предложил директору ЦРУ Аллену Даллесу внедрить в ряды партизан осведомителя.

В начале сентября 1957 года, как бы подтверждая прогнозы Смита, колонны Фиделя и Че решили дать бой каскитос[91] в районе лесопилки Пино-дель-Агуа.

Лесопилка принадлежала испанцу, там постоянно жили несколько рабочих. Гарнизона батистовцев в Пино-дель-Агуа, по данным разведки, не было. Колонны Фиделя и Че 10 сентября вошли в поселок, где их радушно приветствовали местные жители. Партизаны распустили слух, что они уходят дальше в направлении Сантьяго-де-Куба, и колонна Фиделя отправилась именно этим маршрутом в роли «живца» для запланированной партизанами засады. Отряд Че тоже вышел из поселка, но той же ночью вернулся в окрестности Пино-дель-Агуа и замаскировался. Ждать пришлось целую неделю, пока на подъеме в гору не показалось пять натужно ревущих армейских грузовиков.

Планировалось огнем из автоматического оружия остановить машины на узкой дороге и перебить экипажи. Но группы недостаточно обученного отряда вновь не смогли действовать скоординированно. Когда началась стрельба, бойцы смогли остановить только один грузовик. Потом кто-то дал неправильный приказ отступать, и Че пришлось самому восстанавливать положение прямо на поле боя. Партизанам досаждал стрельбой укрывшийся под грузовиком солдат. Один из партизан с вызовом сказал Че, что вот шанс для командира проявить себя в настоящем деле. Че тон бойца, конечно, не понравился, но он как настоящий командир привык поступать по принципу «делай, как я».



Селия де ла Серна с маленьким Эрнесто. 1928 г.


В семье Эрнесто Гевары Линча и Селии де ла Серна, помимо Че, было еще четверо детей: дочери — Селия (слева) и Анна Мария, сыновья — Роберто и Хуан Мартин (на руках у отца). Около 1945 г.


Че-планерист. 1946 г.


Юный Че. 1943 г.


Эрнесто — студент медицинского факультета Университета Буэнос-Айреса


Че со своей первой любовью Мининой — Марией дель Кармен Феррейра



По воде и по суше с Миалем — Альберто Гранадо. Около 1952 г.



Президент Гватемалы Хакобо Арбенс, свергнутый ЦРУ в 1954 году. Именно в Гватемале Че стал настоящим революционером


Кубинский диктатор Фульхенсио Батиста


Президент Аргентины Хуан Доминго Перон с супругой Эвитой


Ильда Гадеа и Че на Юкатане. 1956 г.


Супруги Гевара с дочерью Ильдитой. Мехико. 1956 г.


Повстанцы во главе с Фиделем Кастро в горах Сьерра-Маэстра. 1958 г.


Именно со знакомства с Раулем Кастро (слева) начался путь Эрнесто Че Гевары к славе и бессмертию


Команданте на отдыхе


Пристрелка


Верхом на муле в лесах под Санта-Кларой. 1958 г.


После битвы за Санта-Клару. 1 января 1959 г.


Победа! Гавана. Январь 1959 г.


Че Гевара, кубинский президент Мануэль Уррутия (в темных очках) и Камило Сьенфуэгос (справа) встречаются с журналистами. Гавана. 1959 г.


Че со своей помощницей Алейдой Марч


Свадьба Эрнесто Гевары и Алейды Марч.2 июня 1959 г.


Два команданте на рыбалке: Фидель и Че. 1960 г.


С родителями в Гаване. 1959 г.


Че в Пакистане. 1959 г.


Рукопожатие с «великим кормчим» Мао. 1960 г.


В Корейской Народно-Демократической Республике. 1960 г.


Властители дум: Жан Поль Сартр и Эрнесто Че Гевара. 1960 г.


Че учился всю жизнь, его лучшим другом была книга


Он постоянно находился в центре внимания, хотя всегда оставался скромным и даже застенчивым


«Я собрал все свое мужество, в глубине души будучи обиженным такими словами, которыми выражалось сомнение в моих качествах. Но как только мы попытались приблизиться к этому невидимому нам солдату, стрелявшему по нам из-под грузовика из автоматической винтовки, мы были вынуждены признать, что цена, которой мы хотели продемонстрировать свою бесшабашность, может оказаться слишком высокой; ни тот, кто усомнился во мне, ни я сам не выдержали этого испытания. Солдат со своей автоматической винтовкой отполз назад и спасся…»131

Наверное, далеко не каждый военный так напишет о себе в мемуарах, особенно после победы в войне.

Все же солдаты в беспорядке бежали на двух грузовиках, бросив часть оружия и снаряжения. Прямо на поле боя к бойцам Че перебежал ранее попавший в плен партизан Хильберто Кардера. Батистовцы готовили его к отравлению Фиделя Кастро, вручив пузырек с ядом.

В одном из грузовиков обнаружили тяжелораненого солдата, и один из партизан пристрелил его, чтобы избавить от лишних мучений. Че был возмущен тем, что солдату сначала не предложили сдаться, и стал громко отчитывать подчиненного (хотя у того батистовцы убили всю семью). Тут неожиданно из-под одеял на дне кузова выбрался еще один раненый солдат и попросил не убивать его. Ему оказали медицинскую помощь, и каждый раз, когда мимо проходил кто-либо из партизан, пленный кричал: «Не убивайте меня! Не убивайте меня! Че сказал, что пленных убивать нельзя».

На поле боя были захвачены одна автоматическая винтовка, пять самозарядных винтовок и пулемет на треноге. Противник потерял трех человек убитыми, партизаны — одного.

Бой закончился победой партизан, но Че, как обычно, был весьма критичен: «Оценка боя выявила, что, хотя это был военный и политический успех, у нас все еще были большие недостатки. Мы должны были лучше использовать момент внезапности, чтобы полностью уничтожить экипажи всех трех первых грузовиков… Все это говорило о том, что было срочно необходимо улучшить боевую готовность и дисциплину наших сил. Это была та задача, которой мы и посвятили себя в последующие дни»132.

О характере Че как командира и как человека дают представление еще два эпизода того периода.

В его отряде воевал некто Роберто Родригес, экзальтированный городской юноша. У него было плохо с дисциплиной, и командир группы приказал ему на время сдать оружие. Родригес вспылил, выхватил у одного из бойцов пистолет и застрелился. Че распорядился похоронить его без воинских почестей, расценив самоубийство в трудное время как дезертирство. Возник спор с товарищами, и в конце концов был достигнут компромисс — воинские почести свели к почетному караулу у могилы.

Таким образом, Че не боялся отступать от своего первоначального решения, если чувствовал, что не совсем прав.

Второму эпизоду Че посвятил отдельный раздел своих воспоминаний, что говорит о том, насколько сильно он его впечатлил.

К отряду привязался маленький щенок (ему было всего несколько недель), ставший любимцем всех партизан. Че и Камило Сьенфуэгос в то время преследовали колонну врага во главе с особенно жестоким командиром Санчесом Москеррой, на совести которого было много убитых крестьян и сожженных домов. Щенка оставили в лагере вместе с поварами, но тот незаметно увязался за выдвинувшимися на боевую позицию партизанами. В самый ответственный момент — в засаде — собачонка радостно залаяла, увидев своих друзей.

Че не мог рисковать успехом операции и скрепя сердце приказал одному из партизан задушить щенка: «Феликс посмотрел на меня пустыми глазами. В кругу обессиленных партизан он с щенком, естественно, оказался в центре внимания. Очень медленно он взял веревку, обмотал ее вокруг шеи собачонки и начал затягивать петлю. Так любимое нами подрагивание хвостиком вдруг перешло в судороги, чтобы постепенно затихнуть вместе с последним жалобным звуком… Я не знаю, сколько времени все это продлилось, но всем нам это показалось бесконечно долгим…»133

Че страшно переживал, тем более что засада сорвалась и смерть беззащитного любимца оказалась напрасной.

На обратном пути отряд сделал привал в одном из поселков, где Феликс играл на гитаре грустные песни. Во время ужина он бросил на пол небольшую кость. Че вспоминал: «Какая-то собака из дома доверчиво подошла ближе и подняла ее. Феликс положил ей руку на голову, и собака посмотрела на него. Феликс тоже взглянул на нее, и потом наши с ним взгляды, в которых отражалось чувство вины, встретились. Мы вдруг затихли. На нас нахлынули одни и те же чувства. Перед нами как будто возник удавленный щенок с его доверчивым, ребячьим и немного укоризненным взглядом. Это был он, хотя и смотрел сейчас на нас глазами другой собаки»134.

Как командиру, Че и тогда, и позднее приходилось принимать сложные, порой жестокие решения. Но принимал он их только для того, чтобы сберечь жизни вверенных ему людей. Никакого желания упиваться властью или утверждать такими методами свой авторитет у него никогда не было. Ни в малейшей степени.

В своей колонне Че организовал «дисциплинарную комиссию», которая должна была при участии всего личного состава разбирать проступки партизан. Вскоре в его отряде едва не вспыхнул бунт.

Пока Че находился в лагере Фиделя, один из самых опытных офицеров его колонны Лало Сардиньяс приставил пистолет к голове одного из партизан, проявивших непослушание. Как потом объяснял Сардиньяс, пистолет сработал самопроизвольно, и боец был убит на месте. Партизаны требовали расстрела Сардиньяса, и Че не смог их переубедить. Пришлось держать речь самому Фиделю, и только после этого большинством голосов (76 против 70) смертную казнь заменили понижением в звании.

Конец 1957 года ознаменовался неким необъявленным перемирием между Батистой и партизанами Сьерры. Армейские подразделения прекратили вылазки в горы, партизаны пока не спускались на равнину. Че отмечал, что закончился «кочевой период» Повстанческой армии. Теперь она занимала определенную территорию (фактически весь массив Сьерра-Маэстра) и была готова ее защищать.

Четвертая колонна под командованием Че[92] действовала восточнее пика Туркино, основная, первая колонна под командованием Фиделя — западнее.

Фидель поручил Че создать базовый партизанский лагерь Повстанческой армии. Решили обосноваться во все том же каньоне Эль Омбрито, куда и выдвинулась колонна Эрнесто Гевары.

Че проявил себя не только толковым и рассудительным командиром, но и прекрасным хозяйственником, заботившимся о благополучии вверенного ему личного состава. Он договорился с крестьянами, и те посадили для снабжения колонны овощи. Погонщики мулов и лошадей должны были доставлять в лагерь провизию. Вокруг лагеря создали систему постов наблюдения и оповещения. В лагере появились пекарня, сапожная мастерская и небольшой госпиталь.

Неподалеку от лагеря действовали правительственные войска под командованием Санчеса Москерры (из-за которого погиб бедный щенок). Москерра взял на вооружение тактику самих партизан. Утром небольшие группы солдат выдвигались из укрепленного лагеря и нападали на партизанские дозоры и окрестных крестьян. Когда Че высылал на помощь своих бойцов, солдаты отходили в лагерь. Штурмовать его было делом самоубийственным — у партизан не было тяжелого оружия, в то время как у каскитос были хотя бы ручные гранатометы.

Правда, партизаны обстреливали солдат своими «спутниками»[93] — жестянками (иногда просто консервными банками из-под молока), начиненными тротилом, полученным из неразорвавшихся авиабомб. Забрасывали их поначалу с помощью катапульты, сделанной из ружья для подводной охоты. Но батистовцы просто натянули поверх лагеря прочную сетку («антиспутник»). Жестянки пружинили и взрывались в воздухе. Так что партизанские «спутники» (названные так в честь первого советского искусственного спутника Земли) были скорее психологическим оружием.

В конце ноября 1957 года терпение Че лопнуло. Поступили сведения, что Санчес Москерра покинул лагерь и двигается в долину Мар-Верде (Зеленое Море), сжигая на своем пути крестьянские дома. Че отправил лучших бойцов во главе с Камило Сьенфуэгосом наперехват. Авангард должен был вступить в бой, в то время как основные силы колонны Че ударили бы по Санчесу Москерре с тыла. Но перехватить солдат не удалось, и когда партизаны в темноте прибыли в поселок Мар-Верде, жители уже в спешке покинули его.

На следующий день поступили сведения, что лагерь Санчеса Москерры находится всего в двух километрах. Группа Камило Сьенфуэгоса уже заняла позиции неподалеку и ожидала прибытия основных сил во главе с Че. Че быстро повел отряд на соединение с Камило. 29 ноября партизаны заняли позиции, отрезавшие солдатам пути отхода, и были готовы к бою.

Вооруженный только пистолетом «люгер», Че вместе с одним из бойцов занял позицию возле дерева и увидел, как прямо на него движутся несколько солдат. Нервы не выдержали, и он выстрелил. Слишком рано. Солдаты укрылись в зарослях, и началась всеобщая стрельба. Часть отряда взяла под обстрел крестьянский дом, где базировались главные силы Санчеса Москерры. В конце дня сквозь окружение партизан прорвалось подкрепление правительственных войск, и отряду Че пришлось отступить. Партизаны потеряли двух человек убитыми, причем один из них попал в плен и был хладнокровно убит выстрелом в голову. Пять бойцов получили ранения.

Пока колонна Че отдыхала в лагере Эль Омбрито, Санчес Москерра решил потревожить партизан на их главной базе. Чтобы задержать приближение противника, Че распорядился заминировать дороги самодельными минами. Но они не сработали, и авангард партизан покинул передовые позиции, открыв врагу путь к лагерю. Колонна Че отступила из долины и устроила врагу засаду. План боя был весьма простым. Камило должен был с максимально короткой дистанции убить первого появившегося солдата, после чего огонь открывали расположенные вдоль пути движения противника наиболее меткие стрелки-партизаны. Че с несколькими бойцами находился на запасной позиции примерно в 20 метрах от предполагаемого поля боя. Однако позиция командира была не слишком хорошей — он только частично был скрыт деревом.

Ждать пришлось три дня. Как только появился первый осторожно озиравшийся по сторонам «каскито», весь лес наполнился гулом выстрелов. Санчес Москерра применил гранатометы, но так как бой шел на близкой дистанции, мины разрывались далеко в тылу партизан. Че был ранен в правую ногу, и к нему приближались враги. Огонь по его позиции был настолько плотным, что он даже не мог перевернуться, чтобы перезарядить пистолет. Тут к нему подбежал боец, у которого заело пулемет. Че правильно вставил ленту и отослал молодого партизана обратно в бой. Того сразу же ранило в левую лопатку — такова была плотность огня правительственных войск, которые в отличие от партизан не экономили боеприпасы.

Ползком Че и его товарищ с трудом добрались до своих. Отряд начал отступать. Несмотря на рану, Че большую часть пути прошел пешком и лишь потом согласился сесть верхом на мула.

Таким образом, в Эль Омбрито партизанам закрепиться не удалось, и к концу 1957 года колонна ушла в ущелье Ла-Меса. Там возник новый постоянный лагерь, который Че опять обустроил по-хозяйски. Он организовал даже небольшую табачную фабрику, столярные и шорные мастерские. Для подачи тока на все эти объекты достали дизельный генератор.

Гордостью команданте Че Гевары стала оружейная мастерская его колонны. Там стали ремонтировать винтовки, хотя из инструментов поначалу были только отвертка, напильник и молоток. Позднее достали токарный станок и приладили к нему бензиновый моторчик. Из неразорвавшихся авиационных бомб стали делать гранаты. В мастерской с удовольствием работал и сам Че. По его предложению укоротили ствол охотничьего ружья 16-го калибра, поставили его на сошки, и получился импровизированный гранатомет. Выпущенная из него граната пролетала 150–200 метров.

Че уделял большое значение пропаганде. В конце 1957 года по его инициативе партизаны стали издавать газету «Куба либре» («Свободная Куба»). Типографское оборудование для газеты «Движение 26 июля» смогло тайно доставить в Сьерру из Гаваны.

В первом же номере газеты подробно рассказывалось о важности всеобщей забастовки для свержения диктатуры: «Нет сомнений в том, что в городах и селах надо самым тщательным образом готовить всеобщую забастовку, соединяя интересы различных классов с великой революционной истиной: нет ничего хуже Батисты и все должны объединиться, чтобы свергнуть его…»135

Что касается политики по отношению к крестьянам и буржуазии, то Че говорил, что надо помогать бедным и «как можно меньше мешать богатым на первом этапе войны. Но по мере развития последней противоречия будут обостряться. Придет время, когда те, кто с известной симпатией относился к революции, займут диаметрально противоположную позицию и сделают первый шаг, направленный против народных сил. В этот момент партизан должен действовать, защищая интересы народа, карать любое предательство»136.

Фактически очистив к концу 1957 года Сьерру от правительственной армии, Повстанческая армия приступила к наведению порядка, в том числе и с помощью жестокой борьбы против бандитизма. Банды уголовных элементов (например, шайка некоего китайца Чана) под прикрытием принадлежности к повстанцам убивали и грабили крестьян, насиловали женщин. И Фидель, и Че проявляли по отношению к таким главарям максимальную жесткость — их казнили.

Что касается мирной жизни на освобожденной территории, то среди местных крестьян было распределено несколько тысяч коров, конфискованных у богатых землевладельцев, поддерживавших Батисту. Крестьян (вместе с партизанами) учили грамоте, а также оказывали бесплатную медицинскую помощь. Да и вообще местных жителей (самых бедных на Кубе) поражало уважительное к ним обращение со стороны образованных горожан. Ведь большинство так называемых средних слоев в городах восхищались американским образом жизни, а кубинских крестьян считали по интеллекту сродни мулам.

21 февраля 1958 года повстанцы приняли судебный кодекс, призванный защитить права населения освобожденной зоны. Особенно сурово каралось мародерство.

Началось проведение аграрной реформы. Пока землю конфисковывали только у предателей и сторонников Батисты и раздавали крестьянским семьям по числу едоков.

Все эти меры, естественно, повысили популярность Повстанческой армии среди местного населения, особенно на фоне грабежей и насилий со стороны правительственных войск.

Если в военных делах положение партизан к концу 1957 года стабилизировалось, то в политических — до стабильности было еще далеко.

Буржуазная кубинская эмиграция в Майами, уже уловившая отход Вашингтона от Батисты, решила создать правительство в изгнании, естественно без учета мнения Фиделя Кастро. У партизан готовились украсть их возможную военную победу. 1 ноября 1957 года в Майами была образована «Хунта освобождения Кубы». В нее вошли все кубинские оппозиционные силы за исключением коммунистов, которых специально оставили за бортом с оглядкой на США. Фактически «Хунту» возглавил Фелипе Пасос, который выдавал себя за представителя «Движения 26 июля».

«Хунта» опубликовала «Майамский пакт», в котором кубинская революция сводилась только к свержению Батисты, восстановлению конституции 1940 года и проведению выборов. Все вооруженные партизанские силы должны были просто влиться в существовавшую правительственную армию.

«Движение 26 июля» «на равнине» в лице Армандо Харта, по-видимому, дало Пасосу некие полномочия. Потом Харт оправдывался перед Фиделем, что Пасос все же не был им уполномочен, но в целом «Хунту» можно было бы и поддержать.

Че был возмущен тем, что явно антикоммунистическая и проамериканская хунта действовала от имени «Движения 26 июля». В то же время он понимал, что многие руководители самого «Движения 26 июля» «на равнине» — убежденные антикоммунисты. Че недолюбливал их, и ему платили той же монетой, считая его опасным коммунистом и советской марионеткой. Че не раз жаловался Фиделю, что его колонну «товарищи с равнины» умышленно плохо снабжают оружием и боеприпасами.

Сам Фидель тоже был не восторге от политики «Движения 26 июля» за пределами Сьерры. Но партизаны были блокированы в горах и полностью зависели от своих единомышленников «на равнине» в плане снабжения оружием и боеприпасами. А оружие это приобреталось в том числе и на деньги кубинской диаспоры в США. Поэтому Фидель терпел самоуправство «товарищей с равнины», хотя и его терпение подходило к концу.

Армандо Харт (на тот момент убежденный антикоммунист) и другие члены «равнинного» руководства движения считали партизанский очаг в Сьерра-Маэстре одним, но далеко не главным фактором антибатистовского сопротивления, полагая, что диктатура будет свергнута не маленьким отрядом в далеких горах, а акциями гражданского неповиновения и всеобщей забастовкой в городах. Отряд Фиделя одним своим существованием должен лишь отвлекать на себя часть правительственных войск. Как и американцы, «равнинное» руководство «Движения 26 июля» даже представить себе не могло, что партизаны Фиделя разгромят в открытых боях основные силы армии Батисты.

Че вспоминал: «Внутри нашего движения существовало две довольно ясно выраженных тенденции, которые мы уже тогда определили наименованиями “Сьерра” и “равнина”. Нас разделяли различия в стратегии. “Сьерра” была уже твердо убеждена в том, что она может и дальше развивать партизанскую борьбу, она хотела перенести ее в другие районы и, опираясь на сельскую местность, окружить контролируемые тиранией города, чтобы войной на истощение развалить весь государственный аппарат режима. “Равнина” придерживалась на первый взгляд революционной позиции, а именно вооруженной борьбы в городах, которая должна была вылиться во всеобщую забастовку, следствием которой стало бы свержение Батисты и захват власти в максимально короткий срок.

Но эта позиция была революционной лишь на первый взгляд, так как политическое развитие товарищей “на равнине” на тот момент было еще не завершенным, а их взгляд на всеобщую забастовку — еще слишком узким»137.

Че имел в виду то, что многие лидеры движения «на равнине» (выходцы из средних городских слоев) были антикоммунистами. Поэтому они так и не смогли наладить контакты с рабочими организациями, без которых говорить о всеобщей забастовке было бы просто смешно.

До конца 1940-х годов компартия Кубы (НСП) имела преобладающее влияние в главном кубинском профцентре — Конфедерации трудящихся Кубы (КТК). Однако после начала мировой холодной войны по требованию американцев власти путем подтасованных выборов зачистили КТК, и его новый лидер Эусебио Мухаль был верным слугой диктатуры. Тем не менее к 1958 году именно НСП все еще пользовалась максимальной поддержкой среди рядовых членов профсоюзов. Только в союзе с этой партией можно было бы организовать всеобщую забастовку, против которой как таковой «Сьерра», естественно, не возражала. Однако зараженная антикоммунизмом «равнина» от всех контактов с НСП бежала как черт от ладана. «Равнинное» руководство «Движения 26 июля» решило в пику компартии создать собственную рабочую организацию — Национальный рабочий фронт (НРФ). Собственно, рабочих в этой малочисленной подпольной структуре было немного, но «равнина» убеждала «Сьерру», что этой боевой организации вполне по силам начать всеобщую забастовку.

В декабре 1957 года Че решил, что пора указать буржуазной кубинской оппозиции ее истинное место, а заодно приструнить слишком заигравшихся с американцами лидеров «Движения 26 июля».

9 декабря 1957 года Че написал Фиделю письмо, в котором прямо обвинил руководство «Движения 26 июля» в откровенном саботаже в отношении возглавляемой им колонны. Че фактически требовал от Фиделя навести порядок, угрожая в противном случае своей отставкой. Фиделю предстоял трудный выбор между «равниной» и Че, и он сделал его уже через пять дней.

14 декабря 1957 года на свет появился подписанный Фиделем Кастро «Манифест Сьерры», означавший фактический разрыв с «Хунтой» в Майами, да и со всей кубинской буржуазной эмиграцией в целом.

Этот документ явно родился не без влияния Че. Прежде всего, в нем говорилось, что «Майамский пакт» был принят без всякой консультации с партизанами Сьерры и поэтому они не могут его одобрить. По существу партизаны были не согласны с тем, что в пакте не упоминалось о недопустимости вмешательства иностранных держав во внутрикубинский конфликт. Хотя США прямо не упоминались, Фидель упрекал эмиграцию в пресмыкательстве и подхалимстве. Было и так ясно, перед кем.

«Ибо мы кубинцы — и как кубинцы не останемся равнодушными, если в любой другой стране Латинской Америки развернется борьба за свободу… Как же так получается, что находятся кубинцы, которые сейчас, когда в их собственном отечестве идет жестокая борьба против тирании, живут в эмиграции… и отказывают в помощи кубинцам, ведущим эту борьбу? Или они хотят выдвинуть нам односторонние и несправедливые условия этой помощи? Может, нам для получения этой помощи надо предложить нашу республику как трофей?»138

Вторым принципиальным моментом для партизан было недопущение замены Батисты какой-либо «прогрессивной» военной хунтой (как это собственно и планировали в Вашингтоне). Наконец, полностью отвергался тезис о вхождении партизан в ряды правительственной армии.

Чтобы отрезвить уже грезивших о высоких постах лидеров эмиграции, Фидель жестко предложил согласиться с кандидатурой Мануэля Уррутии в качестве временного президента Кубы после свержения Батисты. Уррутия был обычным судьей (то есть в политике «не засветился»), В марте 1957 года он председательствовал на судебном процессе против членов «Движения 26 июля» и счел, что они действовали в рамках защиты своих гражданских прав. Его имя стало широко известно и против его кандидатуры трудно было возразить.

В «Манифесте Сьерры», наконец, говорилось, что если остальные оппозиционные партии не примут эти условия, то партизаны самостоятельно добьются победы революции.

На первый взгляд «Манифест Сьерры» был довольно радикальным и должен был взволновать Вашингтон. Однако в то время американцы по-прежнему не считали партизан Кастро серьезной силой. Пентагон оперировал цифрами, упуская из виду политику. Как могут 200 плохо вооруженных и считающих каждый патрон «гражданских» победить 20-тысячную до зубов вооруженную армию? С военной точки зрения это немыслимо, да ведь партизаны так и не решились за год покинуть спасительные горы. Поэтому в ОКНШ США, опираясь на данные военной разведки, полагали, что Батисте ничто не угрожает и он сможет спокойно передать власть своему преемнику в ходе президентских выборов 1958 года.

ЦРУ и госдепартамент с военными были не совсем согласны. Там считали, что режим на Кубе непрочен, но не столько благодаря действиям отряда Кастро, сколько из-за повсеместного неприятия диктатуры всеми слоями населения. Как и «равнинное» руководство «Движения 26 июля», посольство США в Гаване предполагало, что Батисту может свергнуть компания гражданского неповиновения в городах, поддержанная военным переворотом недовольных Батистой офицеров.

Что касается Кастро, то посольство США на Кубе и ЦРУ, конечно, относились к нему с некой опаской как к агрессивному радикалу, но никак не могли обнаружить в его отряде «коммунистического» влияния. А влияние это (пока теоретическое) было, и имя ему — Эрнесто Гевара. Но Фидель так тщательно скрывал Че от глаз «публики», что американские спецслужбы после Мексики потеряли его из виду.

Сам Фидель, как уже упоминалось, установил контакты с НСП еще в Мексике перед отплытием яхты «Гранма». В отличие от коллег по руководству «Движением 26 июля» антикоммунистом он не был. НСП обещала содействие в свержении диктатуры, хотя и считала метод партизанской войны в горах неподходящим для такой развитой и «городской» страны, как Куба. Парадоксально, но в своей тактике борьбы против Батисты коммунисты были схожи с антикоммунистической «равниной» — гражданское неповиновение и всеобщая забастовка в городах.

Первоначальные успехи партизан привели к смене тактики (пока еще не стратегии) НСП: коммунисты решили укрепить сотрудничество со Сьеррой. Уже летом 1957 года по указанию руководства НСП молодой коммунист из Гаваны Пабло Рибальта присоединился к колонне Че.

Сам Че своих убеждений от партизан не скрывал, хотя никому из бойцов их не навязывал. Для многих крестьян слово «коммунизм» было ругательным, хотя они абсолютно не понимали его значения. Но их поражало, что такой авторитетный и опытный партизанский командир, как Че, таскает за собой по горам странные книги о каком-то Ленине. Когда один из бойцов набрался мужества и спросил, кто такой Ленин, Че улыбнулся и ответил, что, как и Хосе Марти, Ленин сражался за народ, поэтому это хороший человек.

Увидев в Рибальте единомышленника, Че сначала поручил ему организовать запись в партизаны местных коммунистов из Орьенте (там их было немного — НСП тоже была «городской» партией). Через несколько месяцев Че уже использовал Рибальту как своего рода «комиссара», отвечавшего за политическое воспитание прибывавших в его колонну новобранцев. Только Фидель, Че и еще несколько высших командиров знали о членстве Рибальты в НСП — этот факт тщательно скрывали, так как в то время члены руководства «равнины» поддерживали контакты с посольством США, и такого рода информация могла всполошить американцев.

В октябре 1957 года Фидель встретился с членом НСП и бывшим руководителем профсоюза рабочих сахарной промышленности Урсино Рохасом139. Обсуждалось взаимодействие между «Движением 26 июля» и НСП при организации всеобщей забастовки. Рохас убеждал Фиделя, что организованный «равниной» антикоммунистический рабочий фронт только вносит раскол и поэтому на руку диктатуре. Но тогда Фидель все еще был не готов к разрыву со своими соратниками на «равнине».

В свободное время Че учил бойцов своей колонны грамоте, а с более образованными вел беседы о марксизме. Этим пока коммунистическое влияние в Сьерре и ограничивалось. Поэтому неудивительно, что о нем не знали ни ЦРУ, ни госдепартамент.

Но в январе 1958 года полиция Батисты арестовала Армандо Харта после его встречи с Фиделем. У Харта нашли письмо, в котором говорилось о марксистских взглядах Че и Рауля Кастро, также о разногласиях между «равниной» и Сьеррой. Письмо было зачитано на правительственном радио, но большого пропагандистского эффекта эта акция не возымела — население уже не верило диктатуре, даже если говорилась правда.

И это отнюдь не было удивительно, если учесть, что методы Батисты в борьбе с оппозицией все больше и больше раздражали даже американцев. Сразу же после ареста Харта полиция тайком вывезла из тюрьмы в Сантьяго-де-Куба 23 оппозиционера. Их доставили в предгорье Сьерра-Маэстры и хладнокровно убили. Правительственные СМИ потом показывали трупы как свидетельство блестящей победы армии, отразившей вылазку партизан с гор.

Посла США в Гаване Смита сильно обеспокоило найденное у Харта письмо. Во время своего визита в госдепартамент в январе 1958 года он выступил в поддержку Батисты. На встрече с журналистами Смит заявил, что не может представить себе Кастро в качестве партнера правительства США.

Корреспондент «Нью-Йорк тайме» Гомер Бигарт посетил посла после того, как наведался в Сьерра-Маэстру. Едва он начал рассказывать о своих впечатлениях, как Смит перебил его: «Да как вы могли поехать в Сьерру и разговаривать с этими коммунистами? Фидель Кастро — это коммунист и возглавляет небольшую банду преступников, которые грабят и убивают в Сьерре»140. Журналист после этой беседы записал в своем дневнике: «Если США будут продолжать свою нынешнюю политику на Кубе, то у них там останется только один друг — диктатор Фульхенсио Батиста».

В начале 1958 года на Кубе продолжала работать военная миссия США (14 офицеров плюс вспомогательный персонал), в задачу которой входило администрирование поставок оружия и боеприпасов кубинской армии. Вместе с членами этой миссии посол США считал, например, что варварские бомбардировки Сьенфуэгоса во время восстания 1957 года с поставленных американцами самолетов представляют собой «легитимную оборону со стороны законного правительства Кубы, которое признано Соединенными Штатами. Если и были допущены эксцессы, то они не меняют этого основополагающего вывода…»141.

К концу 1956 года ВВС Батисты состояли из эскадрильи бомбардировщиков Б-26 (20 самолетов), эскадрильи штурмовиков (Ф-47 — 17 и Т-33 — 8) и эскадрильи транспортной авиации (33 самолета различных типов). Численность армии к моменту победы революции достигла 40 тысяч человек, и вся она была оснащена американским оружием.

Американцы тесно сотрудничали с военной разведкой Батисты СИМ (Servicio de Inteligencia Militar, SIM), учрежденной еще в 1934 году. Штаб-квартира СИМ в апреле 1958 года располагалась в военном городке под Гаваной (казарма имени полковника Бланко Рико). В каждом армейском полку имелись полковые разведотделы СИР (Servicio de Inteligencia Regimental, SIR). Интересно, что в официальных документах некоторых офицеров военной разведки в качестве домашнего адреса был указан адрес посольства США в Гаване. Военная разведка занималась не только выявлением неблагонадежных в армии, но и убийствами оппозиционеров среди гражданских лиц.

Национальная полиция (Policia National) имела по стране 19 региональных штаб-квартир и насчитывала в конце 1956 года 7665 человек. В ее структуре были созданы секретная полиция (Policia Secreta) и специальная служба охраны Батисты (Servicio Secreto de Palacio — Секретная служба президентского дворца).

По американскому образцу было создано Бюро расследований (Вuro de Investigations), занимавшееся пытками и убийствами оппозиционеров. Именно этот орган ведал государственной безопасностью и борьбой против шпионов. Агенты именно этой структуры следили за Фиделем и его соратниками в Мехико, причем сотрудник Бюро Николас Картайо Гомес (работал под «крышей» военно-морского атташе Кубы в Мехико) пытался заслать агента в «Движение 26 июля» с целью ликвидировать Фиделя Кастро.

Президент США Дуайт Эйзенхауэр (бывший генерал) высоко ценил главного батистовского генерала — начальника Объединенного штаба Франсиско Табернилью. Еще в 1954 году он вручил ему медаль ордена Почетного легиона (степень кавалера), а после назначения на пост начальника Объединенного штаба направил личные поздравления.

По просьбе госдепартамента Батиста на время отменил в стране цензуру[94], чтобы показать, насколько серьезно он готовится к свободным выборам, намеченным на лето 1958 года. Фидель решил воспользоваться «оттепелью» для начала нового наступления — были шансы, что успехи партизан на сей раз найдут отражение в кубинских газетах и на радио. Тем более что правительство чуть ли не каждый день сообщало о вымышленных боях, в которых «гибли» десятки повстанцев.

9 января 1958 года вернувшийся из рождественского отпуска кубинский посол в Вашингтоне Кампа посетил помощника госсекретаря по латиноамериканским вопросам Роя Руботтома и в ответ на вопрос последнего о здоровье Батисты заверил, что оно хорошее. Правда, Батисту обеспокоили задержки с поставками небольших партий американского оружия. Но в целом в Гаване все спокойно, а об активности партизан на востоке Кубы ничего не слышно142.

В том же самом году Батиста направил в США 18 запросов на поставки оружия, 11 из которых были быстро удовлетворены, а семь еще рассматривались по состоянию на январь 1958 года143. Из этих семи посольство США в Гаване рекомендовало удовлетворить как минимум четыре, в том числе 100 тысяч снарядов калибра 20 миллиметров для кубинских ВМС. Причем американцы отмечали, что эти снаряды нужны Батисте для предотвращения поставок оружия партизанам Фиделя Кастро по морю. Дополнительно посольство одобрило поставки 10 тысяч ручных гранат, подчеркивая, что они будут применяться «преимущественно в провинции Орьенте». «Возможно, — сообщало посольство, — что там же будут использованы запрошенные кубинскими властями 3 тысячи 75-миллиметровых гаубичных снарядов». На тот момент на каждого бойца Повстанческой армии пришлось бы по 10 таких снарядов и по 30 ручных гранат.

11 января 1958 года посол США на Кубе Смит просил госдепартамент «срочно» удовлетворить соответствующую просьбу Батисты и передать ему 20 бронетранспортеров144. Бронетранспортеры были запрошены диктатором еще в июне 1957 года. Диктатор обещал в качестве «жеста доброй воли» не продлевать чрезвычайное положение, срок которого заканчивался 27 января 1958 года. Госсекретарь Даллес обещал передать машины между 4 марта и 4 июня 1958 года.

С мая 1957 года полностью экипированный американцами согласно договору о взаимной помощи элитный батальон кубинской армии (1-й батальон 1-го пехотного полка) в составе восьмисот человек в нарушение этого самого договора был переброшен на борьбу против партизан. 75–90 процентов офицеров батальона были подготовлены американскими инструкторами. Посол Смит в своей депеше в госдепартамент от февраля 1958 года утверждал, что, несмотря на данные оппозиции о варварских бомбардировках населенных пунктах в Орьенте, у посольства нет этому никаких подтверждений. Примерно в это же время Объединенный штаб кубинских вооруженных сил рекомендовал расширить бомбардировки, так как «крестьяне очень боятся авиации».

Таким образом, американцы усиленно накачивали Батисту оружием, уже без всякой ссылки на защиту Западного полушария «от коммунизма», полагая, что его вполне хватит, чтобы покончить с Кастро, военный потенциал которого посол Смит по-прежнему оценивал как незначительный.

Партизаны решили немного изменить мнение чересчур самоуверенного посла. Комбинированный удар обеих колонн вновь решили нанести по поселку Пино-дель-Агуа. Это был самый выдвинутый в горы опорный пункт армии, затруднявший маневры партизан в Сьерре.

В начале февраля 1958 года партизаны провели разведку местности и подготовили запас «спутников». На лесопилке была расквартирована целая рота, и Фидель даже не рассчитывал взять этот опорный пункт штурмом. Предполагалось незаметно подойти к гарнизону, снять часовых и приступить к демонстративной осаде. Военные по своему обыкновению должны были запросить по рации подкрепление, и вот оно-то и должно было попасть в заранее подготовленную засаду.

Утром 16 февраля партизанский «спецназ» Камило Сьенфуэгоса выдвинулся в окрестности лесопилки, чтобы снять передовую охрану противника. Однако разведка не проинформировала о том, что ночью часовые отходят почти к стенам казармы. Поэтому люди Камило долго и безуспешно прочесывали местность. Чтобы проверить 500 метров между позициями, Камило и его двадцати бойцам понадобился целый час. Потом партизанам немного повезло. Батистовцы устроили вокруг гарнизона примитивную, но оправдавшую себя еще в годы Второй мировой войны сигнализацию — подвешенные к проволоке пустые консервные банки. Они зазвенели, потревоженные партизанским авангардом, но рядом паслись армейские лошади и их ржание заглушило подозрительные звуки.

Расположенные с другой стороны гарнизона и не имевшие с авангардом никакой связи главные силы партизан стали уже беспокоиться, когда наконец раздался первый выстрел. По врагу выпустили шесть «спутников», как вспоминал Че, с «весьма посредственным результатом».

Бойцы Камило быстро сломили сопротивление охраны, захватив 11 единиц столь ценного для партизан стрелкового оружия (в том числе два пулемета). Семь человек из рядов неприятеля были убиты, трое взяты в плен. Однако засевшие в казарме солдаты оказали ожесточенное сопротивление, и у партизан вскоре появились первые потери. Сам Камило был ранен, когда безуспешно попытался подобрать брошенный одним из бойцов пулемет. Пулемет вместе с головным убором Сьенфуэгоса (на нем было помечено имя владельца) достался врагам, и те открыли огонь, насмешливо крича: «Ну как вам пулемет, Камило?»145

Между тем, как и предполагал Фидель, на помощь гарнизону Пино-дель-Агуа на грузовиках выдвинулась целая рота. Ее передовой отряд попал в засаду и был практически полностью уничтожен — погибли 11 солдат и пять были ранены. Повстанцы захватили 12 винтовок и легкий пулемет.

Отступившая подмога, в свою очередь, запросила подкрепление, выслав вперед двух разведчиков, переодетых крестьянами. Партизаны «купились» на эту хитрость, и лазутчики выявили их позиции. Повстанцев стали обстреливать с самолета Б-26, а основной удар был нанесен по участку, который прикрывал отряд Рауля Кастро. Положение стало настолько отчаянным, что Че и другие командиры написали «ребяческое» (по выражению самого Че) письмо Фиделю, в котором просили его больше не принимать непосредственного участия в боях, опасаясь за жизнь командующего Повстанческой армией.

Ночью Че предложил провести внезапную атаку гарнизона в Пино-дель-Агуа и забросать деревянную казарму бутылками с горючей смесью. Пожар, по его мнению, быстро заставил бы солдат сдаться. Фидель долго противился, потом неохотно согласился — он считал, что риск неудачи и больших потерь был очень велик.

Когда бойцы Че выдвинулись на позиции для решающего штурма, ему доставили записку Фиделя:

«16 февраля 1958 года.

Че! Если все зависит от успеха нападения с твоей стороны без всякой возможности помощи от Камило и Гильермо, то я не думаю, что надо предпринимать самоубийственные действия, так как они могут привести к многочисленным потерям и все равно не достигнуть цели. Поэтому я очень рекомендую тебе быть осторожным. Я решительно приказываю тебе не принимать личного участия в бою. Позаботься лучше о том, чтобы хорошо командовать своими людьми, ибо сейчас необходимо именно это»146.

Конечно, Че был очень тронут такой заботой командующего. Но он не хотел бросать своих бойцов в опасный бой и оставаться в тылу. Подумав, Че решил полностью отказаться от своей затеи — он не мог бы смотреть в глаза своим людям, часть из которых вряд ли вернулась бы живыми с этой именно им задуманной операции.

На следующий день под непрерывными бомбежками был дан приказ отхода всех партизанских сил.

В целом этот тяжелый бой оказался весьма успешным для Повстанческой армии — были убиты 18–25 солдат противника и захвачено много оружия (33 винтовки, 5 пулеметов и много боеприпасов). Правительственные газеты, естественно, сообщили о полном разгроме партизан, которые якобы потеряли 16 человек убитыми. Собственные потери правительственная армия оценила в пять человек. Несколько туманно говорилось о ранении «известного аргентинского коммуниста» Че Гевары, правда, этому еще требовалось подтверждение.

Фидель пришел к выводу, что бой против сильного отряда правительственной армии в целом продемонстрировал неплохую боевую выучку партизан. Поэтому было принято стратегическое решение о расширении района вооруженной борьбы.

Основную, 1-ю колонну Фиделя разделили на три. Сам главнокомандующий Повстанческой армией так и остался в Сьерра-Маэстре. Отпочковавшаяся колонна номер 3 во главе с капитаном Альмейдой выдвинулась в район севернее Сантьяго-де-Куба (Третий фронт). Еще дальше на восток в район горного массива Сьерра-Кристаль ушла колонна номер 6 имени Франка Паиса во главе с капитаном Раулем Кастро. Район действий 6-й колонны официально стал называться Вторым фронтом. Капитанов Альмейду и Рауля Кастро повысили до команданте.

Небольшая рейдовая группа Камило Сьенфуэгоса была выслана на равнину в предгорья Сьерры. Ей предстояло совершать налеты на города и мешать транспортным коммуникациям противника.

Таким образом, партизанская война охватила практически всю провинцию Орьенте.

Че был освобожден от командования 4-й колонной. Ему предстояла самая трудная задача. Он должен был подготовить новый отряд и, возглавив его, выдвинуться в самый центр Кубы — провинцию Лас-Вильяс. Это был марш в несколько сотен километров по практически открытой равнинной местности. Там Че должен был обосноваться в горах Эскамбрай и полностью перерезать все пути снабжения правительственных войск между Гаваной и Орьенте.

К решающему удару против повстанцев готовилась и диктатура. Батиста поставил задачу ликвидировать партизанский очаг еще до президентских выборов. В Объединенном генеральном штабе правительственных вооруженных сил рассматривалось три варианта боевых действий:

«План населенных пунктов»: требовалось ввести крупные гарнизоны в 33 ключевых населенных пункта района Сьерра-Маэстры, чтобы связать маневренность повстанцев на их же территории. Места возможной дислокации партизан надо было бомбить беспрерывно, хотя бы и из чисто психологических соображений;

«План секторов»: Сьерра-Маэстру предполагалось разделить на три сектора — восточный, центральный и западный. Группировки армии в каждом из секторов не должны были давать партизанам покоя, сжимая кольцо окружения и опять-таки лишая Повстанческую армию маневра;

«План демобилизации»: вывод войск из Сьерра-Маэстры при сопровождении этой «демобилизации» мощной пропагандистской кампанией о разгроме основных сил партизан. Бомбежки Сьерра-Маэстры планировалось не прекращать, а самые боеспособные части сконцентрировать рядом с Сьеррой и, когда удастся выманить партизан на равнину, разбить их.

Хотя наиболее результативным явно был «План секторов», Батиста по политическим соображениям выбрал третий вариант. И вроде бы даже угадал — ведь Фидель как раз собирался вынести боевые действия за пределы Сьерра-Маэстры. Однако партизаны не собирались штурмовать крупные города, на что так рассчитывал Батиста. Наоборот, их цель состояла в том, чтобы, оперируя в сельской местности, отрезать городские гарнизоны друг от друга.

Выгоды от реализации третьего варианта контрпартизанской борьбы в штабе вооруженных сил Батисты суммировали следующим образом:

«а) сразу же упадет значение личности Ф. К. [Фиделя Кастро] в народе, который сделает логичный вывод: если правительство демобилизует такое количество солдат, то значение повстанцев падает;

б) это сократит до минимума экономические расходы и сохранит жизнь солдат…

в) при умелом выполнении этого плана, возможно, Ф. К. потеряет терпение и подталкиваемый обстоятельствами, которые будут диктовать вооруженные силы, ради поддержания ореола вокруг своей личности или начнет рисковать сам или рискнет послать большую группу на равнину, где повстанцы никогда не смогут победить наши войска…»147

Анализ был неплох, но в нем содержался и главный недостаток всего плана — отступление армии из Сьерры даст партизанам возможность установить более плотный контакт с другими провинциями Кубы.

Высылка в марте 1958 года отрядов Повстанческой армии в другие части провинции Орьенте была, конечно, обусловлена не тем, что Фидель потерял терпение или был озабочен своим «ореолом». Тем более что два новых фронта оперировали отнюдь не «на равнине» и в бои с превосходящими силами противника не ввязывались. Просто на тот момент руководство «равнинного» «Движения 26 июля» сделало неправильный вывод, что диктатура на краю гибели и ее стоит только подтолкнуть.

На первый взгляд так оно и было. Даже посольство США в Гаване отмечало, что вся Куба находится в состоянии каждодневного восстания. Кубинский журнал «Боэ-мия» в феврале 1958 года писал: «В городах, поселках, на фермах и хуторах идет непрерывная борьба. Используется любое оружие: динамит, бензин, дробь охотничьих ружей, веревка, свинец…»148

На железных дорогах саботаж достиг такой степени, что поезда опаздывали на 18–20 часов. Когда на них посадили вооруженную охрану, рабочие поездных бригад со ссылкой на безопасность отказывались выходить в рейс. 19 февраля группа «равнины», сняв с поезда охрану, устроила крупную железнодорожную катастрофу, ущерб от которой оценили в 100 тысяч долларов.

Все пассажирские автобусы в Орьенте тоже стали сопровождать солдаты. Это создавало среди населения обстановку нервозности.

21 февраля оппозиционеры проникли в Национальный банк и сожгли архивы и ценные бумаги на сумму 16 миллионов долларов.

В феврале — марте 1958 года объявили политическую забастовку студенты и ученики старших классов.

Городская милиция «равнины» (в ней насчитывалось около двух тысяч, правда, очень плохо вооруженных людей), «Революционный директорат 13 марта» и другие оппозиционные группы прибегали и к покушениям на наиболее одиозных функционеров режима. В середине марта в своем собственном ресторане был убит почетный майор, близкий друг начальника национальной полиции Борис Колманович, который возглавлял большую сеть полицейских осведомителей. Колманович был агентом Бюро расследований и, по некоторым данным, работал еще и на израильскую разведку149.

Гаванская организация «Движения 26 июля» похитила известного аргентинского автогонщика, чемпиона мира Хуана Фанхо. Ему сказали, что, несмотря на все восхищение его спортивными результатами, Кубе сейчас не до праздников. Аргентинца отпустили сразу же после окончания соревнований, и он отнесся с пониманием к своему непродолжительному плену.

В начале 1958 года набрал силу саботаж на промышленных предприятиях Кубы. 20 февраля 1958 года в Сантьяго-де-Куба было взорвано химическое предприятие американской компании «Эйр редакшн К Инк». Ущерб превысил 100 тысяч долларов. В марте были отмечены взрывы на бензохранилище компании «Синклер» в Сантьяго-де-Куба и заводе «Эссо» в Гаване. 25 марта гигантский пожар возник на сахарном заводе «Элья» в провинции Камагуэй (граничила на западе с провинцией Орьенте). Сгорело 20 тысяч мешков сахара по 250 фунтов каждый. Ущерб превысил 2 миллиона долларов.

Скоординированные по всей стране акции по поджогу плантаций сахарного тростника привели к сокращению урожая главного экспортного товара Кубы на 1,8 миллиона тонн. Причем Фидель приказал начать эту кампанию с поджога плантации собственной матери.

Ширилось недовольство диктатором и в вооруженных силах — единственной опоре режима. В январе 1958 года был раскрыт заговор во главе с капитаном Олмо Кабрерой в военном лагере «Ла-Кабанья» под Гаваной — главном арсенале Кубы.

Американское посольство в Гаване сообщало в Вашингтон, что «Движение 26 июля» поддерживает даже кубинская католическая церковь.

Столь массовые акции гражданского неповиновения и повседневный саботаж заставили Батисту перенести намеченные на 1 июня президентские выборы на ноябрь 1958 года. Официально это мотивировалось слабой работой избирательных комиссий, которые якобы еще не до конца зарегистрировали всех кубинцев, имеющих право голоса. Но на самом деле Батиста решил весной — летом с помощью генерального наступления покончить с повстанцами Кастро, чтобы к осени Куба была уже «умиротворена».

23 января 1958 года посол США в Гаване Смит встретился с Батистой и обещал ему продолжение поставок оружия в обмен на некие «умиротворяющие жесты» типа отмены чрезвычайного положения. Батиста повиновался, и 25 января чрезвычайное положение было отменено во всех провинциях, за исключением Орьенте. Госдепартамент обещал Смиту (а через него и Батисте) поработать с американской прессой, чтобы она перестала благоприятно писать о Кастро. Кроме того, послу рекомендовали задействовать американских бизнесменов на Кубе, чтобы они давили на конгресс США, где тоже стали раздаваться голоса в поддержку Кастро150.

В феврале — марте 1958 года буржуазная оппозиция (как на Кубе, так и в эмиграции) с подачи американцев попыталась продвинуть идею прекращения «братоубийственного кровопролития» и создания некоего правительства национального примирения. По радио выступил известный журналист, бывший сокурсник Фиделя по Гаванскому университету Конте Агуэро. Обращаясь к Фиделю как к «брату», он говорил: «Ты не можешь ликвидировать режим, а режим не может ликвидировать тебя». На стороне Батисты сила власти, а у Кастро, де, — лавры идола. В этой патовой ситуации надо создать единый правительственный «кабинет мира».

В марте 1958 года с предложением создания «правительства национального единства» выступил глава католической церкви Кубы кардинал Мануэль Артега. Несколько лидеров легальной буржуазной оппозиции после этого образовали Комиссию национального единства и встретились с Батистой. По результатам переговоров Батиста и принял решение о перенесении президентских выборов на ноябрь. Мол, за это время будет объявлена амнистия, партизаны смогут спуститься с гор и принять участие в голосовании.

10 марта 1958 года, ко всеобщему удивлению, диктор программы телевидения в Сантьяго-де-Куба зачитал на всю страну ответ Фиделя Кастро на все эти «мирные» предложения (эту смелую акцию осуществили бойцы милиции «равнины»). Фидель говорил, что ни один порядочный кубинец не должен принимать участия в этих маневрах продажных политиканов. Командующий Повстанческой армией призвал кубинский народ «быть начеку» и готовиться к решающему сражению с диктатурой. Это говорил человек, за голову которого на тот момент была назначена награда в 100 тысяч песо[95].

Посол Смит 10 февраля радостно сообщал в госдепартамент, что после отмены Батистой чрезвычайного положения Фидель Кастро теряет престиж. Все больше и больше кубинцев сомневаются в успехе «Движения 26 июля», «…революционные элементы дезорганизованы, расколоты, не имеют политической программы и тесной связи с населением. Если Батиста станет жертвой покушения, то не найдется ни одной ответственной группы, способной образовать правительство»151.

Посол США уже в который раз явно выдавал желаемое за действительное.

24 февраля 1958 года партизаны окончательно прорвали информационную блокаду — начала свои передачи радиостанция Повстанческой армии «Радио Ребельде» («Повстанческое радио»). Че вспоминал: «Когда начала работать наша радиостанция, о существовании Повстанческой армии и ее боевой решимости стало известно по всей стране. Наши связи с населением стали обширными и сложными; они простирались на западе страны до Гаваны и Камагуэя (эти города были для нас важными центрами снабжения), а на востоке — до Сантьяго-де-Куба. Мы располагали надежной сетью оповещения. Многие крестьяне немедленно предупреждали нас о приближении не только солдат противника, но и о появлении в горах любого постороннего человека с тем, чтобы повстанцы могли быстро захватить его и выяснить, чем он занимается. Таким образом, были обезврежены многие вражеские агенты и шпионы, проникшие в расположение нашей армии для ведения разведки».

21 февраля 1958 года генеральное консульство США в Сантьяго-де-Куба, подытоживая свои трехлетние наблюдения за Кастро и «Движением 26 июля», сообщало в Вашингтон: «События в стране диктуются двумя кубинцами, лютыми врагами по отношению друг к другу, которые, по всей видимости, полны желания ликвидировать друг друга в смертельной борьбе, если потребуется. Эти два человека — президент Фульхенсио Батиста и Фидель Кастро… Кастро, надо сказать, самый любимый, самый ненавидимый и самый противоречивый персонаж на кубинской политической сцене…»152

Американские дипломаты отмечали, что при одном только упоминании братьев Кастро армейские офицеры приходили в бешенство. Они постоянно твердили американцам, что и Фидель, и Рауль — коммунисты. Эта тема Вашингтон, конечно, очень интересовала: «Сотрудник консульства, подготовивший данный доклад, попросил кубинцев прокомментировать сведения о том, что один из самых доверенных помощников Кастро, доктор Эрнесто Гевара, аргентинец, является коммунистом или сочувствующим. Все они взволнованно это опровергали, но признавали, что ничего не знают о его прошлом, и предпочитали окончить беседу утверждением, что доктор Гевара — идеалист и искатель приключений».

Таким образом, Че и Фиделю удавалось блестяще скрывать до поры до времени убеждения «доктора Эрнесто Гевары». Само консульство США при всем желании госдепартамента ничего не могло высосать из пальца насчет коммунистического проникновения в Повстанческую армию, ограничившись лишь откровенно вымученным и бредовым предположением: «Люди Фиделя Кастро, вероятно, устали, они одиноки, живут на природе и каждый день смотрят смерти в лицо. Следовательно, они должны быть очень плохо настроены по отношению к обществу и при таком состоянии ума они могут с готовностью принять русских агентов».

Консульство США в Сантьяго-де-Куба считало, что на конец 1957 года под командованием Кастро находилось 500—1000 хорошо вооруженных бойцов.

На самом деле в марте 1958 года Повстанческая армия насчитывала примерно 300 партизан, вооруженных легким стрелковым оружием. «Русские агенты» жить на природе явно не торопились и в Сьерра-Маэстре не показывались. В колонне Рауля Кастро (Второй фронт) на момент ее создания было 67 человек, у Хуана Альмейды (Третий фронт) — 62.

1 марта 1958 года, пользуясь отступлением батистовской армии из Сьерры, колонны покинули базовый лагерь и до 7 марта продвигались на восток провинции Орьенте совместно. Затем отряд Рауля Кастро пошел дальше и смог на реквизированных грузовиках 10 марта незаметно пересечь главную транспортную магистраль Кубы — Центральное шоссе[96].

31 марта из Сьерры к реке Кауто вышла группа Сьенфуэгоса (8—10 человек), начавшая активно беспокоить правительственные войска «на равнине». 15 апреля Сьенфуэ-госу было присвоено звание команданте.

12 марта 1958 года в Сьерре было проведено совещание командования Повстанческой армии Сьерры и Национального руководства «Движения 26 июля» «на равнине». «Равнина» убедила Фиделя, что саботаж и акции гражданского неповиновения в городах уже изрядно подточили диктатуру, и настало время нанести по ней завершающий удар. Че так не считал, но его натянутые отношения с «равниной» были известны, и члены руководства «Движения 26 июля» считали этого «красного» предвзятым критиком.

По итогам совещания был принят «Манифест к народу», представлявший собой главную ошибку революционного движения. В документе абсолютно неверно был констатирован «саморазвал диктаторского режима», вследствие чего борьба против диктатуры якобы «вступила в решающую фазу»: «Стратегия решающего удара основывается на всеобщей революционной забастовке, поддержанной вооруженными действиями».

«Равнина» заверила Фиделя, что сил «Движения 26 июля» вполне хватит на то, чтобы организовать на Кубе всеобщую забастовку, да еще и захватить ключевые объекты в городах. Исходя из этого, было отвергнуто не только сотрудничество с коммунистами (по некоторыми оценкам, за ними шло 25 процентов членов профсоюзов), но и со всеми другими революционными организациями. Поэтому в манифесте боевые действия поручили вести Повстанческой армии и милиции «Движения 26 июля», а всеобщую забастовку должен был организовать Национальный рабочий фронт — малочисленная, глубоко законспирированная часть «равнинного» «Движения 26 июля». Причем возглавлял этот фронт ярый антикоммунист, ранее исключенный из НСП Давид Сальвадор. У него постоянно возникали стычки с Че, который справедливо считал Сальвадора сектантом[97].

Манифест запрещал с 1 апреля 1958 года любое передвижение транспортных средств в провинции Орьенте. С этой же даты запрещалось платить любые налоги государству: «…налоги, заплаченные вопреки этому решению в казну диктатора, будут аннулированы и вновь взысканы Революционным правительством». С 1 апреля квалифицировалось как предательство пребывание на любом посту исполнительной власти. Каждого офицера и солдата армии и полиции угрожали в будущем лишить звания и права служить в вооруженных силах, если он останется в их рядах после 5 апреля. То же самое касалось и судей.

Манифест заканчивался следующими словами: «Начиная с этого момента вся страна объявляется в состоянии тотальной войны против тирании… Народ будет вынужден уничтожать солдат регулярной армии, где бы они ни находились. Вся нация готова стать свободной или умереть!»153

Вся эта стратегия комбинирования гражданского неповиновения, всеобщей забастовки и вооруженной борьбы в городах была бы абсолютно верной, если бы верным был анализ ситуации в стране, на котором все это базировалось.

Но диктатура отнюдь не находилась в состоянии «саморазвала». Многие горожане и правда верили в то, что Батиста покинет свой пост после выборов. Так уж лучше тогда их скорее провести, чем оттягивать их бессмысленной вооруженной борьбой и тем самым продлевать пребывание диктатора у власти. Наконец, «равнинное» «Движение 26 июля» на тот момент не обладало ни силой, ни авторитетом в народе (и особенно в профсоюзах), чтобы провести в жизнь все обозначенные в манифесте меры.

Определенную роль в неправильной оценке революционерами ситуации сыграли и действия правительства США. 14 марта 1958 года американцы неожиданно объявили о прекращении с 31 марта поставок оружия Батисте. Многие кубинские оппозиционеры (в том числе и лидеры «равнины») расценили это как полное прекращение поддержки Вашингтоном диктаторского режима. На самом деле американцы уже одобрили основные поставки на 1958 год и теперь стремились подыграть Батисте в его «миролюбивой политике», которую сами же инициировали. Мол, если теперь партизаны, в свою очередь, не сложат оружие, то вся ответственность за продолжение кровопролития падет исключительно на них.

Батиста немедленно воспользовался манифестом, чтобы прекратить навязанную американцами игру в демократию, и опять ввел в стране чрезвычайное положение. 12 марта в посольство США в Гаване прибыл кубинский премьер Гел и сообщил, что положение на Кубе столь серьезно, что придется опять отменить конституционные гарантии прав человека. Американцы выразили «разочарование»154. Госдепартамент на всякий случай рекомендовал посольству освежить в памяти подготовленный еще в 1956 году план эвакуации с Кубы американского диппредставительства.

На следующий день Батиста встретился с послом США и заверил, что полностью контролирует ситуацию и увеличил численность армии, в том числе и для «защиты американских жизней и собственности» на Кубе. Батиста стращал посла, что коммунизм наращивает влияние вокруг Кубы — в Мексике, Гватемале, Венесуэле и т. д. — и «что правительство Кубы абсолютно уверено в том, что коммунисты содействуют попыткам свержения кубинского правительства»155. Посол сообщил в Вашингтон о своей уверенности в том, что Батиста проведет честные выборы и готов после них уйти в отставку.

17 марта глава центральноамериканского отдела госдепартамента Виланд принимал Мануэля Уррутию, «кандидата Кастро на пост временного президента». Уррутия, заметив, что лично с Кастро не знаком, просил американцев окончательно прекратить поставки оружия Батисте. Ему ответили с характерным цинизмом: вот ведь народ Венесуэлы смог свергнуть диктатуру, опирающуюся на хорошо вооруженную армию, пусть и кубинцы попробуют.

Чтобы показать, что власти не боятся никаких повстанцев, 3 апреля Батистой была объявлена амнистия. Над Сьеррой сбрасывали листовки следующего содержания:

«Соотечественник!

Если ты оказался замешанным в антиправительственном заговоре и в настоящее время продолжаешь находиться в лесах или горах, у тебя есть возможность одуматься и вернуться в лоно своей семьи. Правительство обещает с уважением относиться к твоей жизни и вернуть тебя к домашнему очагу, если ты сложишь оружие и будешь действовать согласно закону…»156

Ответ повстанцев не заставил себя ждать.

9 апреля в 11 часов утра группы «Движения 26 июля» захватили главные национальные радиостанции в Гаване и передали призыв немедленно начать всеобщую забастовку:

«Внимание, кубинцы!

“26 июля” призывает ко всеобщей революционной забастовке… Сегодня — день освобождения, день всеобщей революционной забастовки. С этого момента начинается по всей Кубе последний этап борьбы, который закончится только поражением диктатуры»157.

Все кубинские профсоюзы на тот момент были объединены в единую Конфедерацию трудящихся Кубы (КТК), насчитывавшую более миллиона членов. Еще со времен господства в КТК НСП (1930—1940-е годы) члены профсоюзов привыкли не только к легальности, но и к тому, что власти в принципе готовы удовлетворять экономические требования трудящихся. Кубинские квалифицированные рабочие принадлежали к числу самых высокооплачиваемых в Латинской Америке. К забастовкам кубинцы прибегали редко — обычно хватало переговоров с предпринимателями.

Лидером КТК в 1958 году был соглашатель Эусебио Мухаль, который в духе британских тред-юнионов считал, что бороться рабочим следует лишь за экономические требования. С помощью «аутентиков» Мухаль (бывший в юности марксистом) в 1947 году узурпировал руководство КТК, изгнал оттуда коммунистов и с тех пор проводил линию на невмешательство профсоюзов в политику. Эта его линия щедро вознаграждалась властями. «Борец за интересы рабочего класса» владел только в провинции Гавана 132 ка-бальериями[98] земли. У него были доли в животноводческих компаниях, выращивали для Мухаля еще свиней и помидоры. Всего поместья профбосса оценивались в 4 миллиона кубинских песо.

В своей речи незадолго до объявления «равниной» революционной (то есть политической) забастовки Мухаль увещевал и грозил членам КТК: «Никто не должен покидать своего рабочего места. Военный закон[99] определяет забастовку как преступление против родины. Тот, кто оставит свое рабочее место, будет приговорен к смерти… Пока я жив[100], на Кубе не состоится всеобщей забастовки, а Фидель Кастро не вступит в Гавану»158.

Время объявления забастовки было выбрано крайне неудачно. К 11 часов утра все уже находились на рабочих местах и многие рабочие вообще не услышали никакого призыва. Так как никакой подготовительной работы в профсоюзах «равнина» не провела, воззвание стало полной неожиданностью. Многие вообще восприняли все это как провокацию режима, направленную на то, чтобы вычислить оппозиционеров среди деятелей профсоюзов.

Хотя милиция «равнины» провела многочисленные акции саботажа (особенно в Гаване и Сантьяго-де-Куба), забастовка провалилась. В Гаване разбросали листовки и частично нарушили автобусное сообщение и телефонную связь. Но этого оказалось мало. Полиция сорвала попытку захватить столичный арсенал. У «равнины» якобы была договоренность с молодыми офицерами из столичного военного городка «Колумбия» о том, что они присоединятся к восстанию, если оно наберет обороты и правительство задействует для подавления армию. Но этого не случилось. Полиция также сорвала попытку оповестить о начале забастовки звоном церковных колоколов. Характерно, что наибольшего успеха в пропаганде забастовки «равнина» добилась не среди рабочих, а среди банковских служащих.

Посол США Смит постоянно держал связь с госсекретарем Даллесом по телефону. Примерно в 6 вечера 9 апреля американское посольство в шифровке в Вашингтон с облегчением констатировало, что нет никаких видимых признаков успеха всеобщей забастовки159.

Анализируя причины провала забастовки, посольство писало в госдепартамент, что «Движение 26 июля» сделало практически все ошибки, которые можно было сделать, в то время как правительство не допустило никаких промахов. Столь слабое влияние «равнины» в городах стало для американцев приятным сюрпризом.

Фидель Кастро так оценивал события 9 апреля: «Поражение 9 апреля было самым тяжелым… потому, что никогда прежде народ не имел столько надежд, сколько связывал с этим днем. Никогда у нас не было столько иллюзий, как в тот день. Я могу сказать, что был самый тяжелый удар, который понесла наша революция»160.

Бюро разведки Госдепартамента США оценивало события на Кубе следующим образом: «9 апреля была предпринята попытка забастовки, но она не получила поддержки во всей стране и была быстро сорвана контрмерами правительства»161.

Уже в марте 1958 года посольство США на Кубе стало уделять пристальное внимание Эрнесто Геваре де ла Серна.

3 марта оно сообщило в Вашингтон впечатления упоминавшегося выше корреспондента «Нью-Йорк таймс» Бигарта, который побывал в Сьерре и долго (хотя и через переводчика) беседовал с Че.

Че развеял распространяемые батистовскими СМИ «сведения», что он учился во Франции, где мог «нахвататься» коммунистических идей. Рассказав Бигарту свою биографию, Че заметил, что он не коммунист, а просто человек левых взглядов и либерал162.

Тем не менее заискивать перед американцами Че не собирался, откровенно поведав о своей поддержке режима Арбенса в Гватемале. Со слов Бигарта посольство сообщало в госдепартамент: «Гевара выразил довольно сильные антиамериканские чувства. Он считает, что Соединенные Штаты постоянно вмешиваются в латиноамериканские дела, проводят империалистическую политику, поддерживают диктаторские режимы и часто пытаются действовать против воли граждан латиноамериканских наций…

Бигарт сообщил, что Гевара на вид в добром здравии и у него не заметно следов ранений».

Американский корреспондент попытался выяснить характер отношений между Фиделем и Че, спросив у первого, зачем ему нужен этот аргентинец. Бигарт прямо-таки донес Фиделю, что Гевара — радикальный левак, а то и коммунист. Потом он попробовал применить лесть. Мол, как-то странно, что столь популярная на Кубе личность, как Фидель, зависит от помощи какого-то аргентинца. Фидель честно рассказал, что, встретив Че в Мексике, поначалу использовал его как врача, но Эрнесто Гевара «оказался очень способным бойцом и военным руководителем». Фидель «успокоил» Бигарта: только он как главнокомандующий определяет политическую линию Повстанческой армии, поэтому политические взгляды Че не имеют значения.

Бигарт сообщил в посольство, что многие члены руководства «Движения 26 июля» в отличие от Фиделя обеспокоены взглядами Че. В свою очередь они заверили Бигарта, что Фидель — всего лишь один из членов Национального руководства движения и не определяет его политическую линию. Бигарт все же понял, по словам посольства, что «Кастро в реальности руководит всем шоу».

Само посольство дополнило рассказ Бигарта тем, что родственник Эрнесто Гевары — нынешний посол Аргентины на Кубе. Якобы отец Эрнесто Гевары несколько месяцев тому назад запрашивал своего родственника, предоставит ли он в случае чего его сыну убежище в посольстве Аргентины, и получил резкий отказ.

Провал забастовки 9 апреля позволил, наконец, Фиделю и его Сьерре навести порядок в «Движении 26 июля». «Равнина» была полностью дискредитирована провалом предложенной ею стратегии городского восстания. Оказался прав и Че, резко упрекавший «равнину» в антикоммунизме и сектантстве.

Неудивительно, что на состоявшемся в Сьерре в начале мая 1958 года совещании Национального руководства «Движения 26 июля» Фидель был избран его генеральным секретарем. Он уже не был только первым среди равных. Отныне и все национальное руководство находилось не в Гаване или Сантьяго-де-Куба, а в горах при штабе Повстанческой армии.

Организационные перемены привели и к смене стратегии революционной борьбы. Отныне основная ставка делалась на партизанскую войну, акции в городах должны были ей способствовать.

Довольный такой сменой приоритетов Че так описывал итоги совещания: «Во-первых, нам удалось добиться согласия, что военное и политическое руководство борьбой будет осуществлять Фидель, выполняя функции одновременно главнокомандующего всеми вооруженными повстанческими силами и генерального секретаря нашей организации. Во-вторых, было решено, что и впредь будет проводиться курс на всеобщую вооруженную борьбу, предложенный повстанцами из Сьерра-Маэстры. Было покончено с наивными иллюзиями тех, кто верил в успех всеобщей революционной забастовки в то время, когда условия для ее проведения еще недостаточно созрели и не была проведена соответствующая подготовка. Кроме того, фактическое руководство движением находилось в Сьерра-Маэстре и в связи с этим возникали определенные трудности практического характера. Сама жизнь показала, что у бойцов из Сьерра-Маэстры была более высокая политическая сознательность, подтвердилась правильность их позиции и оценки происходящих событий»163.

Че прямо сказал Фиделю, что антикоммунизм Давида Сальвадора был главной причиной срыва забастовки, и потребовал его отставки. После горячих дебатов Фидель поставил предложение Че на голосование, и оно было принято. Отныне Фиделю подчинялась и вооруженная милиция «равнины» в городах.

В то же время, взяв на себя всю ответственность за ход дальнейшей борьбы, Фидель сильно рисковал. После провала забастовки 9 апреля, в городах среди оппозиционеров всех мастей широко распространились апатия и неверие в собственные силы. Диктатура, как казалось, была на пике своего могущества и теперь могла бросить все силы на подавление партизанского очага в горах.

Близилась решающая схватка, в которой Сьерре трудно было уже рассчитывать на какую-либо серьезную помощь из других районов Кубы.

Второй и третий повстанческие фронты в апреле — мае 1958 года накапливали силы и переходили к партизанским набегам против гарнизонов противника. 12 апреля командующий Вторым фронтом Рауль Кастро отдал приказ об образовании военно-воздушных сил фронта. Все ВВС пока состояли лишь из одной захваченной авиетки.

В ночь с 20 на 21 апреля бойцы Камило Сьенфуэгоса совершили дерзкий налет на электростанцию города Бая-мо. Именно в Баямо находился штаб частей батистовской армии, блокировавших Сьерру. Убив несколько солдат противника и нанеся серьезный ущерб электростанции, группа Сьенфуэгоса на заранее подготовленных грузовиках покинула город.

Колонна номер 1 активно готовилась к отражению решающего наступления батистовской армии на Сьерру. Впервые партизаны переходили от маневренной к позиционной войне. Ставилась задача измотать наступавшего противника в горных боях и нанести ему поражение. Были прорыты десятки километров траншей, налажена телефонная связь между различными позициями, что впервые позволило активно маневрировать силами внутри единого укрепленного района. Организованная Че оружейная мастерская не только приводила в порядок оружие, но и начала набивать новые патроны из стреляных гильз (хотя и не всех калибров).

Сам Че в конце апреля подыскивал место для взлетнопосадочной полосы, на которую маленькими самолетами можно было бы доставлять в блокированную Сьерру оружие и боеприпасы. Кроме этого, он продолжал курировать работу школы подготовки новобранцев в местечке Минас-дель-Фрио.

Противник сразу же после провала забастовки усилил бомбежки Сьерры, причем бомбили в основном поселки мирных жителей, чтобы лишить партизан поддержки гражданского населения. Уже 10 апреля правительственные ВВС (в том числе три американских Б-26) фактически стерли с лица земли деревню Кайо-Эспино. Повстанцам ничего не оставалось, как призвать всех крестьян Сьерры строить бомбоубежища.

Объединенный штаб батистовской армии наметил на конец мая 1958 года решающее наступление в Сьерра-Маэстре с целью полного уничтожения партизанского очага. План назвали «ФФ» (Fuse Final — «финальная фаза» или, как шутили батистовцы, — Fin de Fidel — «конец Фиделя»). Ничего сложного в этом оперативном плане не было. Усиленные отряды армии при поддержке авиации со всех сторон должны были вторгнуться в горы. Подавляющее превосходство в людях и вооружении должно было решить исход борьбы.

Посол Смит в то же самое время «бомбардировал» госдепартамент депешами, требуя отмены эмбарго на поставки оружия Батисте (диктатор запросил, в частности, американские винтовки М-1). Смит писал, что решением не поставлять оружие ни одной из воюющих на Кубе сторон Вашингтон ставит на одну доску кубинское правительство и мятежников Кастро164. И теперь у бедных батистовцев даже нет оружия, чтобы защищать американскую собственность на Кубе.

14 апреля 1958 года на заседании СНБ США с анализом обстановки на Кубе выступил директор ЦРУ Аллен Даллес. Отметив провал забастовки 9 апреля, глава американской разведки совершенно правильно предсказал, что Кастро отныне полностью сконцентрируется на партизанской войне в Сьерре, откуда его будет очень сложно выбить165. По оценкам ЦРУ, ядро сил Повстанческой армии состояло из 1200 хорошо вооруженных бойцов (это было сильным преувеличением). Однако правительственная армия лояльна Батисте, и Кастро придется нелегко. Даллес подчеркнул, что ЦРУ не удалось найти сведения, подкреплявшие бы версию о коммунистическом проникновении или поддержке «мятежа Кастро».

Американцы размышляли над вариантом убрать с политической сцены Кубы как Батисту, так и Кастро. Мол, после поражения стачки 9 апреля Батиста уже не находится под давлением Кастро и надо попытаться уговорить его провести максимально честные выборы, после которых ему надо бы как «патриоту» подать в отставку.

Таким образом, как это ни парадоксально, поражение 9 апреля сыграло на руку повстанцам, хотя бы и во внешнеполитическом отношении. В Вашингтоне успокоились и не стали возобновлять продажу оружия Батисте — мол, он может победить и имеющимися силами. На самого Батисту стали давить, чтобы он быстро провел респектабельные выборы и ушел в отставку. Батиста в принципе не возражал — он неоднократно говорил американцам, что уверен в победе на президентских выборах правительственного кандидата. Но в то же время для проведения выборов было необходимо, полагал Батиста, предварительно решить «проблему Кастро».

15 апреля 1958 года ЦРУ подготовило обширную биографическую справку об Эрнесто Геваре Серна («Че»), явно на основе бесед Че с американскими корреспондентами, скорее всего с Бингамом166. Че стал интересен американской разведке потому, что, как отмечалось в документе, возглавлял самую сильную из партизанских колонн.

В документе довольно подробно излагалась биография Че, включая Гватемалу.

Затем ЦРУ отмечало: «Гевара решительно заявляет, что он не коммунист и никогда им не был. Он самодовольный индивидуалист, нонконформист и ультранационалист в латиноамериканском смысле. Он отвергает обвинения в том, что он коммунист, и обвиняет Соединенные Штаты и американскую прессу в распространении подобных утверждений… Гевара обладает хорошими манерами, говорит спокойно, в беседе обдумывает свои слова. Он очень популярен в “Движении 26 июля”, причем как среди гражданских, так и военных его членов. Несмотря на свои вежливые манеры, он, по-видимому, является самым способным военным командиром среди руководства движения. Он энергичен, атлетичен и участвует в любой деятельности в лагере, будь то игра в софтбол, отдых или уход за животными. Его люди уважают его, потому что он смел в бою и никогда боя не избегает…

Гевара ростом примерно в 5 футов 11 дюймов, весит около 170 фунтов, среднего телосложения. Сейчас он очень загорел, но обычно кожа у него белая. Волосы грубо постриженные, темно-коричневые, коричневые глаза и довольно высокий лоб, редкая борода. Обычно он носит форму оливкового цвета и черный свитер-водолазку. Карманы его формы обычно забиты документами.

Гевара страдает от хронической астмы и вынужден пользоваться ингалятором ночью и во время маршей. Фидель Кастро приказал ему по возможности ездить верхом во время походов…»

Таким образом, Че, похоже, пока удалось ввести американскую разведку в заблуждение относительно своих политических взглядов. Для этого американцам пришлось правдиво рассказать почти всю биографию. Они могли ее проверить и убедиться в искренности Че. Эта искренность, в свою очередь, видимо, рассеяла сомнения ЦРУ и в отношении его политического кредо.

2 мая 1958 года в госдепартаменте состоялось совещание с участием представителей ОКНШ. Американские военные были крайне недовольны тем, что решение о приостановке поставок оружия Батисте было принято без предварительных консультаций с Пентагоном, а также тем, что эмбарго нарушало действующие контракты со «свободно избранным правительством» Кубы. Госдепартамент успокоил — под эмбарго попали всего лишь 1950 винтовок М-1 «гаранд»[101] из пяти тысяч, заказанных Батистой. Батиста — диктатор, и США не могут позволить себе быть слишком тесно с ним связанными, так как время диктаторов в Латинской Америке уходит. Вот, мол, и Перона свергли в Аргентине. Адмирал Берк (начальник штаба ВМС США) ответил, что диктаторов много, но к ним надо подходить дифференцированно.

Когда посол США на Кубе Смит в начале мая находился на консультациях в госдепартаменте, ему дали указание избегать любых шагов, которые каждая из противоборствующих сторон на Кубе могла бы истолковать в свою пользу. Смит вновь и вновь требовал возобновить поставки оружия, иначе, мол, ему будет сложно убедить Батисту в необходимости политического компромисса с умеренной оппозицией.

24 мая 1958 года войска Батисты (14 батальонов под общим командованием генерала Эулохио Кантильо) с разных сторон перешли в генеральное наступление на Сьерру. Атаковавших (в разное время 7—10 тысяч человек) поддерживали авиация, горная артиллерия и танки. Боевой дух батистовской армии был слабым, к тому же треть контингента состояла из необстрелянных новобранцев. В отличие от партизанских командиров, офицеры правительственной армии относились к своим солдатам как к пушечному мясу: они бездумно бросали их в бой, сами же обычно отсиживались на тыловых позициях.

Вся «свободная территория» Кубы на тот момент не превышала нескольких десятков квадратных километров. Штаб Фиделя находился в 12 километрах от северного участка фронта. На полпути между штабом и фронтом располагалась школа новобранцев, созданная Че. С юга (там на побережье располагались гарнизоны ВМС и морской пехоты) до ставки Фиделя было всего 7 километров. Вся партизанская армия в Сьерре насчитывала 280 бойцов, на каждого из которых приходилось по 50 патронов. В резерве командования насчитывалось не более пяти тысяч патронов.

На восточный сектор Сьерры, которым командовал Че, наступал его «старый знакомый» — повышенный до звания подполковник Санчес Москерра. Затем Фидель приказал Че принять командовании партизанами в районе Лас-Мерседес на Северном фронте, откуда противник наносил главный удар в направлении штаба Повстанческой армии. Невооруженные новобранцы из школы Че лихорадочно рыли окопы. Некоторые не выдерживали напряжения и дезертировали. Но Че был против расстрелов пойманных дезертиров, так как понимал, насколько тяжело совсем еще молодым ребятам участвовать в жестоких боях с превосходящим в силах жестоким противником. Многие новобранцы панически боялись авиации. После налета на школу 4 июня двух штурмовиков, выпустивших шесть ракет, десять человек попросили отпустить их домой.

Офицерам же, допускавшим грубость и рукоприкладство по отношению к подчиненным, Че грозил смертной казнью.

Тем временем противник прорвался на юге, под угрозой оказалась партизанская школа, и Че посылал своих бойцов закрывать брешь.

Батистовцы все же захватили на северном участке фронта Лас-Мерседес, который обороняли всего 14 партизан. Но для этого правительственной армии понадобилось 30 часов. Ни солдаты, ни офицеры армии не желали подставлять свои головы под партизанские пули, поэтому за 15 дней наступления ударный батальон Санчеса Москерры продвинулся всего на 10 километров. И все же кольцо вокруг партизанского очага неуклонно сжималось.

28 мая батистовцы атаковали позиции Второго фронта, но к концу первой недели июня Раулю Кастро удалось стабилизировать фронт. В начале июня правительственные войска с моря высадились на побережье Сьерра-Маэстры и начали наступление на север.

3 июня 1958 года светившийся от уверенности в своих силах Батиста принял американского посла и сообщил Смиту, что отдал приказ захватить Фиделя Кастро живьем167. По мнению диктатора, этот приказ будет выполнен в течение максимум двух месяцев.

Американцев беспокоило лишь то, что против повстанцев воюют оснащенные и подготовленные военной миссией США части. При раскрытии этого факта могли возникнуть неприятные отклики в американском общественном мнении и в конгрессе, так как такого рода участие представляло собой нарушение кубино-американского договора о военном сотрудничестве. 13 июня Смиту было дано указание просить Батисту передислоцировать подготовленные американцами части в район Гаваны. Смит продолжал гнуть свою линию —16 июня он писал в госдепартамент, что любая напряженность в отношениях между Батистой и США на руку только коммунистам. Тем более что 75 процентов пилотов кубинских ВВС подготовлено американцами и их вывод из боя фактически лишит правительственные войска поддержки с воздуха.

Своей кульминации наступление правительственной армии достигло 19 июня, когда было захвачено местечко Лас-Вегас-де-Хибакоа и до ставки Фиделя оставалось четыре часа обычного марша. Между войсками, атаковавшими с обеих сторон, расстояние сократилось до 7 километров. Однако батистовцы были уже крайне измотаны, в то время как партизаны даже еще не израсходовали свой резерв боеприпасов.

В этот критический момент на помощь прибыла вторая колонна (40 человек) под командованием Камило Сьенфуэгоса, который попросил Фиделя направить его людей на самый трудный участок обороны. Фидель вспоминал, что хотя было мало боеприпасов, но «моральный дух на всю тысячу процентов»168.

Партизаны слышали, как офицеры армии Батисты подбадривают своих подчиненных, обещая разрешить им грабить и насиловать в захваченных населенных пунктах. 29 июня они одержали свою первую победу, причем над очень сильным и опытным противником. Был успешно контратакован батальон Санчеса Москерры, и 22 солдата сдались в плен. Партизаны захватили много оружия, а также коротковолновую рацию с секретным шифром, что позволило повстанцам слушать переговоры отдельных отрядов правительственных войск.

Батисте было уже не до прежней самоуверенности, и 23 июня он потребовал от начальника генштаба Табернильи объяснить причины фактического провала «решающего наступления». Табернилья просил еще 1800 солдат и 90 офицеров и сетовал на слабое снабжение боеприпасами, которые, мол, сложно транспортировать в горной местности. При этом на вооружении наступавших сил, по данным самого же генштаба, находилось более 8 миллионов патронов.

Партизанам, и особенно мирному населению, очень сильно досаждали непрерывные бомбежки правительственных ВВС. Каждый день «Радио Ребельде» обращалось к кубинским медикам с просьбой прибыть в горы и помочь раненым: «Пожалуйста… просим всех врачей, которые могут прибыть в Сьерра-Маэстру, пусть не преминут сделать это. Нам нужны хирурги, кровь, плазма… есть тысячи раненых крестьян, обреченных на смерть из-за невозможности оказания им медицинской помощи…»169

А госдепартамент все это время продолжал препирательства с ОКНШ — американские военные требовали снять эмбарго на поставки оружия Батисте, хотя понимали, что мирное население в провинции Орьенте уничтожают с воздуха на американских самолетах подготовленные США летчики.

Госдепартамент отмечал наличие определенной дилеммы во внешней политике США по отношению к Кубе: «С одной стороны, появляется все больше доказательств того, что режим Батисты из-за ограничения свободы прессы и растущих военных и полицейских репрессий теряет популярность. С другой стороны, есть все основания предполагать, что нынешнее [кубинское] правительство, имеющее историю дружественного сотрудничества с США, сохранит власть и проведет выборы в ноябре, чтобы избрать преемника. Правительство проводит полномасштабное наступление против сил повстанческого лидера Фиделя Кастро в горах на востоке Кубы. Тот факт, что поставленное США военное снаряжение и подготовленные США военные используются в этом наступлении против повстанцев, навлекло на нас сильную критику со стороны оппозиционно настроенных по отношению к действующему правительству кубинцев, а также со стороны части американской прессы, общественности и конгресса»170.

Таким образом, повстанцы продолжали одерживать верх над Батистой не только в Сьерра-Маэстре, но и в общественном мнении США.

2 июня 1958 года Рауль Кастро, чтобы заставить США прекратить бомбардировки, отдал приказ о проведении «противовоздушной операции». 26 июня бойцами Второго фронта были захвачены 11 служащих американской никелевой компании «Моа бэй майнинг». 27 июня на Центральном шоссе был задержан автобус с американскими военными моряками (24 человека[102] и еще 20 граждан США), следовавшими на базу Гуантанамо. Партизаны потребовали от американцев в обмен на освобождение заложников прекратить снабжать ВВС Батисты горючим с базы в Гуантанамо.

«Противовоздушная операция» не была согласована с Фиделем, и поначалу он был в ярости. Акция Второго фронта грозила развернуть общественное мнение США против повстанцев и могла даже привести к отмене эмбарго на поставки оружия Батисте. В самом пиковом для повстанцев варианте американцы могли бы решиться и на прямую военную интервенцию под уже не раз опробованным в Латинской Америке предлогом защиты своих граждан.

Положение было действительно угрожающим, тем более что американские военные давно жаждали предлога прийти на помощь кубинской диктатуре. Командующий Атлантическим флотом США адмирал Урайт провел экстренное совещание на базе Гуантанамо. Оживилось лобби Батисты в конгрессе США. Адмирал Берк из ОКНШ опять прибыл в госдепартамент и потребовал возобновить поставки оружия Батисте, так как полностью разделял мнение посла США в Гаване Смита, что «кубинская армия борется против элементов, связанных с коммунистами»171.

1 июля 1958 года посол США Смит предложил предъявить партизанам ультиматум: если в течение 48 часов американцы не будут освобождены, США сами освободят их любыми доступными средствами. Однако командующий базой в Гуантанамо Эллис просил свое начальство в Вашингтоне категорически исключить использование военной силы. Он лишь предлагал в качестве жеста устрашения доставить на базу по воздуху 200 морских пехотинцев.

Против военного вмешательства США выступил и… директор ЦРУ Аллен Даллес. Парадоксально, но многоопытный шеф американской разведки рассудил, что повстанцы специально захватили моряков, чтобы вовлечь США в гражданскую войну на Кубе (!)172.

В течение трех недель на территории Второго фронта шли переговоры между Раулем Кастро и генеральным консулом США в Сантьяго-де-Куба Уолламом. Рауль вполне добился поставленных противовоздушной операцией целей — на время переговоров правительственные войска прекратили бомбардировки и наступление на Сьерра-Кристаль. Рауль добился даже успеха, которого от операции никто не ожидал —2 июля госдепартамент прекратил поставки на Кубу самолетов-штурмовиков Т-28[103]. Американцы даже пытались уговорить Батисту пропустить Фиделя из Сьерра-Маэстры, чтобы он мог встретиться с братом и отдать ему приказ об освобождении американцев.

Таким образом, «противовоздушная операция» завершилась успешно и по приказу Фиделя все захваченные американцы были освобождены (гражданских лиц освободили к 9 июля).

Прямо посреди тяжелейших боев Че отметил в горах свое тридцатилетие. Ранее он связался с матерью по радио, и она прислала ему к юбилею письмо:

«Милый Тэтэ,

я была так счастлива услышать твой голос после столь длительной разлуки. Я тебя даже не узнала — ты стал, видимо, совсем другим. Может, связь была плохой, может, ты сильно изменился. Но когда ты назвал меня “старой дамой”, голос твой звучал, как раньше. Какие прекрасные новости ты мне сообщил! И как жаль, что связь прервалась, прежде чем я смогла сообщить тебе здешние новости»173.

Переписывался Че и с Ильдой, хотя письма с оказиями шли по нескольку недель, а то и месяцев. Ильда жила с дочкой в Перу и возглавляла там Комитет солидарности с кубинскими повстанцами. В январе 1958 года она предложила Че приехать к нему в горы — Ильдита стала уже достаточно взрослой, чтобы можно было препоручить ее заботам бабушки и дедушки. Через несколько месяцев (уже в мае) пришел ответ — Че писал, что предстоит генеральное наступление правительственных войск и Ильде в горах угрожала бы смертельная опасность.

В письме была чистая правда без всяких задних мыслей. Вообще Че поражал своих бойцов не только тем, что читал Ленина, но и тем, что был абсолютно равнодушен к женщинам, хотя на прославленного и образованного командира заглядывались многие местные крестьянки. Че в этом отношении отнюдь не был аскетом, но верность жене (причем жене-товарищу по борьбе), так же как и верность революции были для него понятиями морального долга, а значит, вещами незыблемыми.

В июле 1958 года Батиста по просьбе Табернильи увеличил численность правительственных войск в Орьенте до 10 тысяч (половина всей кубинской армии) и вся группировка была поставлена под командование генерала Кантильо, чтобы улучшить координацию действий между отдельными батальонами.

Между тем в Сьерра-Маэстре для правительственных войск назревал настоящий «кубинский Сталинград».

Еще 10 июня 18-й батальон под командованием майора Хосе Кеведо получил приказ прочесать местность в районе населенных пунктов Альто-де-ла-Каридад, Эль-Наранхаль и Хигуэй и закрепиться там. Почти месяц батальон медленно продвигался вглубь Сьерра-Маэстры, проведя 14 боев с партизанами.

В район Хигуэя отправился лично Фидель, поручив Че оборону главного лагеря и школы новобранцев. 3 июля партизаны окружили батальон со всех сторон, и через неделю у Кеведо закончились продукты. С 11 по 14 июля Кеведо несколько раз пытался вырваться из кольца, но безуспешно. Батистовское командование в Баямо обещало подкрепление, но оно явно запаздывало. 15 июля авиация пыталась сбросить Кеведо продукты, но все они достались партизанам. Не помогла и бомбардировка — позиции сторон были настолько близки, что летчики боялись задеть своих.

16 июля, исходя из гуманных соображений, повстанцы объявили трехчасовое прекращение огня и предложили окруженным сдаться. Кеведо отклонил ультиматум. С помощью захваченной радиостанции партизаны знали, что к 18-му батальону направлены подкрепления. 17 июля в 6 часов утра с берега моря вышла пехотная рота, но ее уже ждали 50 партизанских автоматов и два пулемета. Только за первые 15 минут боя противник потерял почти два взвода пехоты: 12 человек были убиты, 24 — взяты в плен. В качестве трофеев были захвачены 32 винтовки и автомата, один пулемет, 18 тысяч патронов и 48 гранат.

Партизаны были в своей стихии — теперь охотились не на них, они сами стали охотниками.

Командование в Баямо сообщило по рации Кеведо, что солдаты посланной на помощь роты — «трусы и дерьмо» и что скоро подойдет более многочисленное подкрепление. Если же и эти солдаты струсят, то их расстреляют с самолетов.

19 июля в Хигуэй попытался прорваться уже целый батальон, поддержанный авиацией и береговой артиллерией. Бой шел целые сутки, но контратака Фиделя вынудила батистовцев отойти обратно на берег моря. Партизаны потеряли четырех человек убитыми, противник —17. 21 солдат сдался в плен. Уже стало ясно, что большинство каскитос не собираются рисковать своей жизнью ради диктатора. Тем более что партизаны, как обычно, относились к пленным хорошо, и это стало широко известно в батистовской армии.

Тем временем кольцо окружения вокруг Кеведо сжималось до тех пор, пока партизаны подошли на 50 метров и отрезали солдатам доступ к ручью, лишив их таким образом пресной воды.

Используя захваченную рацию, один из партизан вышел в эфир от имени одного из офицеров Кеведо и сообщил о сдаче его батальона. Разгневанное командование батистовской армии подвергло позиции «струсившего» батальона бомбардировке, что еще больше деморализовало окруженных174.

20 июля повстанцы опять на четыре часа прекратили огонь и снова предложили врагу сдаться. Солдаты находились в полуобморочном состоянии, и партизаны делились с ними хлебом. Возникли стихийные братания.

Когда Фидель узнал, что батальоном командует Кеведо, с которым они когда-то вместе изучали в Гаванском университете юриспруденцию, он под влиянием нахлынувших добрых воспоминаний написал майору письмо:

«Вот это сюрприз, ты здесь! Как бы ни была сложна ситуация, я всегда рад услышать о ком-нибудь из вас. Я пишу тебе совершенно спонтанно, без всяких предложений и требований. Настоящим хочу передать тебе привет и от всего сердца пожелать счастья»175.

Кстати, Кеведо был нетипичным офицером батистовской армии — он жалел солдат и они искренне любили своего командира.

20 июля, в 9 часов вечера, Кеведо встретился с Фиделем. Бывшие университетские товарищи обнялись.

Момент истины наступил 21 июля, когда в час ночи весь 18-й батальон в количестве 170 человек сложил оружие. Это была уже не просто очередная победа в очередном бою — наступил перелом в ходе всего сражения за Сьерру. В ходе десятидневных боев в районе Хигуэя был убит 41 солдат, 241 попал в плен. Арсенал Повстанческой армии пополнился 249 единицами оружия. Кеведо — один из самых способных офицеров кубинской армии — после нескольких недель плена присоединился к повстанцам[104]. Остальных пленных отправили по домам и не только потому, что у партизан элементарно не хватало продуктов, чтобы их прокормить. Фидель вспоминал: «…пленный на свободе представлял собой самое убедительное опровержение фальшивой пропаганды тирании, неустанно твердившей о том, что “партизанские банды убивают пленных кубинских солдат”»176.

Батиста противился передаче пленных солдат через Красный Крест. Но она все же состоялась 24 июля. Свободу обрели 253 человека (в том числе 57 раненых).

Фидель по-прежнему был на голову выше и Батисты, и американцев в информационной войне.

Победа под Хигуэем совпала с не менее блестящей политической победой Повстанческой армии. 20 июля был опубликован «Каракасский манифест» кубинской оппозиции. Помимо «Движения 26 июля» документ подписали «аутентики» Карлоса Прио, «Революционный директорат», баркинисты[105] и движение «Монтекристи»[106] под руководством Хусто Каррильо. Коммунистов опять оставили за бортом любых соглашений.

«Каракасский манифест» был полной победой Сьерры (не случайно, что в отличие от предыдущего «Майамского пакта» он был принят не на территории США). Он провозглашал вооруженную борьбу против диктатуры единственным путем развития революции и назначал Фиделя Кастро главнокомандующим всеми вооруженными силами оппозиции. Единым кандидатом оппозиции на пост временного президента республики после свержения Батисты назначался кандидат Повстанческой армии Мануэль Уррутия.

Батиста, потерпев оглушительное поражение в Сьерре, пытался подвигнуть США к вмешательству (естественно, на его стороне) в кубинскую гражданскую войну, в чем диктатора полностью поддерживал посол Смит. Главным аргументом по-прежнему была «коммунистическая опасность».

24 июля Смит направил в Вашингтон меморандум о росте коммунистического влияния на Кубе. В нем приводились данные самого Батисты о том, что на Кубе якобы более 100 тысяч членов НСП177. Когда Смит напомнил диктатору, что тот оценивал численность компартии шестью тысячами человек в начале 1957 года, Батиста ответил, что не помнит этого. Прихвостень диктатуры и лидер КТК Мухаль на обеде в посольстве говорил Смиту о 50 тысячах членов НСП и еще о 100 тысячах сторонниках партии. Из 1833 профсоюзов НСП контролировала 30, а всего коммунистов в КТК примерно 30 тысяч.

Смит был склонен верить Мухалю и Батисте хотя бы потому, что на последних свободных выборах в 1948 году НСП получила 150 тысяч голосов. К тому же, мол, Мухаль сам бывший коммунист и знает, что говорит. Посол США, правда без всяких оснований, пытался в депеше приписать коммунистам похищение граждан США и хотя бы так как-то связать НСП с «Движением 26 июля». Смит с сожалением констатировал, что, так как компартия работает в подполье, ее лидеры неизвестны.

На самом деле Второй фронт Рауля Кастро действительно установил самые плотные контакты с НСП, причем Фидель был в курсе этих связей. Члены НСП не только сами вливались в ряды Второго фронта, но и организовывали крестьян, снабжавших повстанцев продовольствием. Хотя Рауля в свое время и исключили из молодежной организации НСП, это никак не отразилось на его коммунистических убеждениях.

Сам Фидель имел в Сьерре обстоятельную беседу с одним из руководителей НСП Карлосом Рафаэлем Родригесом (бывшим министром в правительстве Батисты в 1940-е годы). Была достигнута полная договоренность о совместной борьбе против диктатуры, чего не смогли, а точнее не захотели, достичь антикоммунисты с «равнины». Позднее Карлос Рафаэль Родригес вообще остался при штабе Фиделя как представитель партии.

В школе новобранцев Че продолжал работать в качестве главного политического руководителя коммунист Рибальта.

Но ни одного из этих фактов ни Смит, ни представитель ФБР (работал в должности атташе посольства по правовым вопросам), ни резидент ЦРУ не знали, что свидетельствует о блестящей конспирации повстанцев и о плохой работе американских спецслужб. Посол США оценивал количество членов НСП в 12 тысяч, и еще 25 тысяч кубинцев он причислил к сторонникам партии. Такая информация Вашингтон скорее успокоила, чем встревожила.

Надо сказать, что в госдепартаменте не разделяли про-батистовских взглядов Смита, и вовсе не потому, что симпатизировали Фиделю, да и вообще кубинской оппозиции. Просто после провала наступления кубинской армии в Сьерре в Вашингтоне пришли к выводу, что удержать диктатора у власти уже невозможно и надо думать уже о том, чтобы обеспечить проамериканскую линию нового правительства Кубы.

Для окончательного формулирования нового курса в отношении Кубы на остров был послан заместитель начальника отдела Центральной Америки госдепартамента Стюарт, который суммировал свои выводы в пространной депеше в Вашингтон от 24 июля 1958 года. Со ссылкой на консула США в Сантьяго-де-Куба и освобожденных Раулем Кастро американских военных Стюарт выражал сомнение в том, что кубинская армия сможет победить повстанцев.

Специальный посланник госдепартамента пришел к следующему заключению:

«1. Режим Батисты непопулярен и не смог убедить общественность в том, что может обеспечить честные выборы.

2. Вооруженное восстание под руководством Фиделя Кастро набирает силу с тревожащей скоростью.

3. Хотя подозрения (по отношению к США. — Я. П.) не исчезли полностью, наша политика по приостановлению поставок боевого снаряжения Батисте в целом одобрена антибатистовской оппозицией.

4. Изменение в политике по продаже оружия может привести к дальнейшим похищениям и репрессиям в отношении американских граждан и собственности не только в провинции Орьенте, но и в других районах [Кубы]…

6. Если ситуация не улучшится, то оппозиция по отношению к Батисте будет продолжаться и со временем Кастро будет становиться все сильнее и сильнее.

7. Полномасштабная поддержка [США] Батисты только продлит противостояние и будет непопулярна не только среди большинства кубинского народа, но и вызовет сильную критику из других частей мира.

8. Необходимо серьезно продумать альтернативный курс действий… для того чтобы разрешить кубинскую ситуацию еще до того, как Кастро станет настолько силен, что будет диктовать тип будущего правительства. Если честно, то мы не знаем, что на уме у Кастро…»178

Таким образом, Рауль Кастро не только напугал американцев своей «противовоздушной операцией», но и фактически заставил их еще больше дистанцироваться от Батисты.

Разгром при Хигуэе еще больше подорвал и так невысокий боевой дух батистовской армии. Во время перемирия с целью передачи пленных Че со своими бойцами выдвинулся на блокирование и уничтожение гарнизона противника в местечке Лас-Вегас. В течение дня лагерь врага был полностью окружен, и Че предложил солдатам сдаться. 25 июля его посетили два парламентера и предложили выпустить гарнизон с оружием при условии, что войска оставят партизанам продовольствие. Че ответил категорическим отказом, хотя и не предполагал, что парламентеры пришли только для отвода глаз. Пока шли переговоры, окруженная рота на грузовиках под флагом Красного Креста попыталась просто уехать из Лас-Вегаса. Узнав о недостойной уловке противника, Че немедленно приказал открыть огонь и организовал преследование.

Разрозненные батистовские батальоны, которые так и не смогли наладить оперативного взаимодействия, после Хигуэя стали без всякой координации отступать в предгорья. Партизаны пытались брать их в кольцо по образцу Хигуэя.

Фидель поручил Че окружить и уничтожить 17-й батальон, окопавшийся в местечке Лас-Мерседес на северном участке фронта. Под командование Че передали 250 партизан, и Фидель был уверен, что фронтальная атака и взятие Лас-Мерседеса будет означать полный разгром правительственной армии, а то и конец диктатуры. Че был более осторожен в оценках — он считал, что после Хигуэя правительственная армия хотя и надломлена психологически, но далеко еще не побеждена.

31 июля колонна Че обрушилась на Лас-Мерседес с юго-востока, и партизаны даже смогли подбить танк из трофейной базуки. Остальные отряды ударили с севера, а группа Камило Сьенфуэгоса находилась в засаде, чтобы предотвратить возможный подход подкреплений. К концу дня после ожесточенных боев повстанцы вплотную приблизились к Лас-Мерседесу, и Фидель во избежание потерь отдал приказ прекратить наступление в надежде на сдачу противника179.

Но прогнозы Че оказались верными — враг пока и не думал сдаваться. Главнокомандующий операцией в Сьерре генерал Кантильо решил подготовить партизанам ловушку именно у Лас-Мерседеса. 5 августа против окружавших 17-й батальон партизан были брошены три батальона (тысяча солдат) при поддержке пяти танков. Четыре партизанских отряда оказались между Лас-Мерседесом и наступавшим с севера противником. Теперь уже им самим угрожало окружение. К середине дня противник прорвал фронт.

Фиделю пришлось прибегнуть к военной хитрости — он запросил у Кантильо перемирия. С этим согласился и Батиста, и 6 августа в штаб Кастро прибыл подполковник Фернандо Нойгарт, думая, что партизаны будут обсуждать с ним условия сдачи. Фидель прочитал ему пространную политическую лекцию (Че сидел в уголке и помалкивал) и предложил вернуться на следующий день. 7 августа все повторилось — Фидель почти десять часов убеждал Нойгарта в близости конца диктатуры.

На третий день Нойгарт сам предложил немедленное прекращение огня, формирование военно-гражданской хунты и проведение выборов (то есть фактически озвучил американский план). Он отбыл из штаба 8 августа с контрпредложением Фиделя, неприемлемым для диктатора. Пока шли эти переговоры, партизаны спокойно отошли из грозившего им кольца и заняли хорошо укрепленные позиции. Теперь они могли уже не опасаться возобновления наступления Кантильо.

Фактически этим закончилось решающее наступление батистовской армии, начатое 25 мая. Стороны провели более тридцати мелких стычек и шесть боев. Повстанцы полностью взяли в плен один батальон (18-й) и нанесли тяжелые потери еще трем (11, 12 и 17-му). Были убиты 231 солдат и офицеров (примерно столько же, сколько правительственные войска потеряли в боях за весь период до начала генерального наступления) и еще 422 человека попали в плен. Партизаны захватили много оружия, включая один танк с 37-миллиметровой пушкой. Повстанцы потеряли убитыми 25 бойцов (48 человек были ранены).

18 августа 1958 года Фидель по «Радио Ребельде» объявил о полной победе: «После 76 дней непрерывных боев Повстанческая армия разбила и фактически уничтожила лучшие силы тирании»180.

Даже в генштабе Батисты признавали, что наступление провалилось прежде всего из-за низкого боевого духа армии, в то время как мотивация партизан была очень высокой.

К тому же планирование операции было бестолковым. Десять батальонов так и не вступили в бой, их непонятно зачем держали в резерве. В горы вошли только четыре батальона, не имевшие постоянной связи. В то время как один батальон сдался, остальные три отступили после первых же боестолкновений с партизанами. Главнокомандующий Кантильо, видимо, не доверял собственным солдатам, поэтому и держал 75 процентов вверенных ему войск в резерве. Больше всего он не хотел повторения позора при Хигуэе. Солдаты уже были хорошо осведомлены, что партизаны отпускают пленных, поэтому предпочитали без нужды не рисковать жизнью.

Еще 30 июля адмирал Хосе Родригес Кальдерон предложил прекратить прочесывание Сьерры мелкими силами и единовременно бросить все 11 батальонов в район пика Туркино, где предполагали дислокацию ставки Повстанческой армии («План N»). Самое интересное заключалось в том, что именно так и планировали поступить в мае 1958 года при начале наступления. Но Кантильо так и не решился задействовать все силы.

Не исключено, что на тот момент Кантильо уже лелеял мысль о свержении Батисты и достижении компромисса с повстанцами. В идеале Батиста сам должен был передать ему власть, и уж он, Кантильо, мог вполне договориться с оппозицией. Этот план устроил бы и США. При таком раскладе Повстанческая армия была нужна генералу как средство давления на Батисту.

12 августа у Кантильо был шанс не просто убить Фиделя, но захватить его живым. В этот день Фидель и Че встречались с полковником армии для передачи ему сотни пленных. Они мирно пили кофе, и тут полковник предложил главным партизанским командирам полетать на его вертолете. Оба команданте охотно согласились, и полковник 15 минут «катал» Фиделя (за голову которого на тот момент было обещано 500 тысяч песо) и Че над Сьеррой. На прощание он признался, что и сам уже не верит в победу правительственной армии.

31 июля, пока Че атаковал солдат правительственной армии у Лас-Мерседеса, Батиста принимал посла США Смита и обещал ему выделить 200 солдат для охраны принадлежавших американцам никелевых рудников в Моа и Никаро (провинция Орьенте)181. И это в то время, когда этих самых солдат так не хватало в Сьерре. Правда, в качестве условия Батиста требовал от американцев срочной поставки двух тысяч винтовок. Истребители-штурмовики типа «Си фьюри» Батиста закупил в Англии.

8 августа 1958 года в специальном меморандуме о ситуации на Кубе посольство США было вынуждено констатировать пат между армией и повстанцами в Орьенте.

«Армии, которая относительно хорошо вооружена, не хватает дисциплины и боевого духа для наступления… Попытки разбить Фиделя Кастро, предпринятые армией за последние три недели в Сьерра-Маэстре, по-видимому, обернулись тяжелыми потерями для армии и ее возвращением на равнину…

Войска “Движения 26 июля”, как представляется, имеют высокий боевой дух, но в настоящее время у них нет оружия, чтобы бороться с армией за контроль над городами и равнинами Орьенте…»182

Посольство пришло к абсолютно ложному выводу о том, что повстанцев поддерживают только в Орьенте, в то время как население остальных провинций не видит в «Движении 26 июля» альтернативы правительству Батисты.

Смит и не знал, что совсем скоро Фиделю и Че предстояло убедить американцев в обратном.

В целом посольство рекомендовало продолжать политику строгого нейтралитета во внутрикубинском конфликте. Хотя Смит не удержался и написал, что с точки зрения «морали» следовало бы до конца поддерживать дружественное США правительство Батисты.

Как только наступление правительственной армии окончательно захлебнулось, Фидель и Че сразу же вернулись к своим планам, которые они начали осуществлять еще в апреле — мае. Школа новобранцев, которой руководил Че, была изначально задумана для формирования новых партизанских колонн с целью перенесения войны за пределы провинции Орьенте.

Че должен был пробиться со своей вновь сформированной колонной номер 8 имени Сиро Редондо в провинцию Лас-Вильяс (столица город Санта-Клара) в самом центре острова. Там предполагалось создать партизанский очаг в горах Эскамбрай и полностью перерезать все коммуникации между Гаваной и Орьенте.

У Че была и важнейшая политическая задача — в горах Эскамбрай уже действовали несколько вооруженных отрядов различных оппозиционных групп. Всех их следовало либо аккуратно разоружить, либо (в идеале) влить в ряды Повстанческой армии. Дело было сложное, если учесть, что эти отряды были не только антикоммунистическими, но и враждовали друг с другом. В Эскамбрае оперировали и просто полууголовные группы, под политическими лозунгами обиравшие местных крестьян.

Наконец, в провинции Лас-Вильяс организацию «Движение 26 июля» возглавляли антикоммунисты, что заранее программировало конфликт с Че.

Вместе с Че на запад Кубы должна была выдвинуться и колонна имени Антонио Масео под командованием Камило Сьенфуэгоса. Тот должен был прорваться на крайний запад острова, в провинцию Пинар-дель-Рио (где когда-то и действовали бойцы Антонио Масео). Оттуда партизаны должны были угрожать самой Гаване.

И Камило, и Че, равно как и уже существовавшие партизанские фронты в Орьенте, в районах своей дислокации должны были сорвать намеченные на 3 ноября «выборы».

Че решил поначалу набрать в колонну добровольцев из своей школы в Минас-дель-Фрио. Он честно сказал, что в живых останется не более половины — ведь предстояло пройти по равнине около 600 километров. После таких слов добровольцев набралось не так уж и много. К делу подключился Фидель, и вскоре примерно 140 партизан были готовы к броску.

Предполагался именно бросок. На реквизированных грузовиках с запасом бензина партизаны должны были быстро выбраться из Орьенте, проследовать через провинцию Камагуэй и добраться до Эскамбрая. Боев с противником следовало по возможности избегать.

В случае успеха операции повстанческая война должна была охватить всю Кубу. В Сьерра-Маэстре оставались довольно ослабленные партизанские силы, но Фидель абсолютно верно рассудил, что после провала «генерального наступления» правительственные войска уже ни на какое другое наступление не способны и предпочтут отсиживаться в городах.

15 августа 1958 года Бюро разведки госдепартамента подготовило аналитическую записку о положении «Движения 26 июля» после провала всеобщей забастовки 9 апреля183. Среди факторов, которые позволили движению воспрянуть после такой серьезной неудачи, Бюро выделило открытие Второго фронта под командованием Рауля Кастро, в рядах которого насчитывается якобы четыре тысячи бойцов (дикое преувеличение со стороны американцев). Хотя в записке признавалась антиамериканская линия «Движения 26 июля», выразившаяся, в частности, в захвате американских граждан партизанами Рауля Кастро, аналитики госдепартамента приходили к старому, комфортному для них выводу: «Несмотря на то, что кубинское правительство неоднократно заявляло, что “Движение 26 июля” подвержено коммунистическому проникновению и влиянию, существует мало доказательств, подтверждающих эти обвинения, хотя постоянно появляются сообщения о том, что несколько коммунистов проникли в рядовой состав повстанческих сил».

Главного коммуниста Повстанческой армии — Эрнесто Че Гевару — американцы так и не выявили, несмотря на то, что материалы о нем в ФБР и ЦРУ имелись как минимум с лета 1956 года.

21 августа 1958 года Фидель отдал Че приказ выдвигаться в Лас-Вильяс. Он назначался командующими всеми повстанческими силами провинции, получив права судопроизводства и проведения аграрной реформы по образцу Сьерра-Маэстры.

Сьерру по-прежнему окружали 14 батальонов правительственной армии, а «свободную территорию Кубы» беспощадно бомбили. Только 23 августа на повстанческий лагерь было совершено 12 налетов. Фидель опасался, что самолеты заметят выдвижение колонны Че и рассеют ее ударами с воздуха.

Че решил обойти северное кольцо окружения Сьерры с запада и двигаться в Лас-Вильяс по берегу моря, вдали от Центрального шоссе. Своим заместителем он назначил ветерана колонны номер 4 Рамиро Вальдеса, «политкомиссаром» оставался член НСП Пабло Рибальта.

28 августа Че выступил перед бойцами колонны номер 8, сказав, что их миссия настолько опасна, что шансы на ее успех не превышают 15 к одному. Поэтому он еще раз заявил: нужны только добровольцы. 150 человек решились последовать за ним в неизвестность.

Противник не собирался сидеть сложа руки и ждать партизанского контрнаступления. В тот же день 28 августа бомбежке подвергся партизанский аэродром, на который только что доставили оружие и боеприпасы для колонны Че. Причем на аэродром начали наступать и по земле, и Че пришлось отдать приказ уничтожить повстанческий самолет, чтобы он не достался врагу.

Но беда, как известно, не приходит одна — батистовцы смогли уничтожить приготовленные для броска на запад грузовики вместе с запасом бензина. Это означало, что 600 километров в сезон дождей придется преодолеть пешком в условиях безраздельного господства врага в воздухе и без всякой надежды на помощь. 30 августа Че собрал командиров колонны и строго-настрого запретил есть и курить во время прорыва. Он намеревался выскользнуть из Сьерры и в районе Баямо (штаб-квартира батистовских войск, окружавших Сьерра-Маэстру) все же захватить три грузовика для броска на запад.

Но счастье явно отвернулось от повстанцев. 1 сентября на Орьенте обрушились мощные проливные дожди, и все дороги за исключением Центрального шоссе стали непроходимыми для любого колесного транспорта. Пришлось идти пешком — только Че, Рамиро Вальдес и еще несколько командиров ехали на мулах[107].

В течение недели колонна номер 8 успешно обошла армейские посты вокруг Баямо и двинулась в провинцию Камагуэй. Колонна Камило Сьенфуэгоса (82 бойца) двигалась параллельным курсом. Из-за постоянных дождей партизаны обеих колонн шли почти по колено в воде или в грязи. Чтобы ускользнуть от внимания вражеской авиации, двигались в основном ночью.

Камило докладывал Фиделю: «31 день мы шли по провинции Камагуэй. За это время ели только 11 раз… После четырех дней полного голодания мы вынуждены были пожертвовать лучшей лошадью из нашей жалкой кавалерии. Почти все продукты остались в болотах»184.

В провинции Камагуэй обе колонны соединились и два дня шли вместе.

Первый раз колонна Че попала в засаду в местечке Ла-Федераль западнее реки Хобабо, но быстро отогнала противника, убив трех солдат и четверых захватив в плен. 14 сентября в местечке Куатро-Компаньерос колонна Че фактически попала в окружение, когда пыталась пересечь железнодорожные пути. Колонна пошла на прорыв, и бой длился более двух часов, что позволило противнику подтянуть авиацию. Че дал приказ на отход, причем партизаны бросили часть имущества.

Врагу достался, в частности, ранец Рибальты с документами НСП. Батистовская пропаганда немедленно стала трубить, что наконец-то доказаны связи Кастро с коммунистами через известного аргентинского коммуниста Эрнесто Гевару. Правительственные газеты сообщили также, что в бою при Куатро-Компаньерос колонна Че была рассеяна, а сам он убит.

20 сентября Батиста принял Смита, который отметил, что их двухчасовая беседа прошла в «откровенной, сердечной и дружественной атмосфере». Диктатор рассуждал о ситуации в мире, причем именно так, как это хотел услышать посол США. Мировой коммунизм — общий враг Кубы и США, а Хрущев — «змея, которая хочет уничтожить США и другие западные державы»185. Коммунисты проникли почти во все страны Латинской Америки. На Кубе коммунисты используют революционеров (то есть «Движение 26 июля») для достижения своих собственных целей, а именно для подрыва правительства с помощью распространения ненависти и насилия.

Диктатор заметил (довольно точно), что из Сьерра-Маэстры на запад вышли две колонны повстанцев общей численностью 230 человек. Что касается Че Гевары, то его колонна разгромлена и рассеялась на мелкие группы (здесь Батиста выдавал желаемое за действительное). Захвачены материалы, свидетельствующие о коммунистическом проникновении в «Движение 26 июля», и он, Батиста, передаст копии Смиту186.

Вывод Батисты был прежним — США должны срочно возобновить поставки оружия, особенно самолетов. Смит, как бы оправдываясь, сказал, что уже отправил на сей счет сообщение в госдепартамент и ждет ответа.

Посол США Смит немедленно ухватился за информацию о коммунистах в колонне Че и собрал 20 сентября экстренное совещание руководства посольства на тему о «коммунистических связях» Повстанческой армии. Однако резидент ЦРУ заявил, что не может ни подтвердить, ни опровергнуть эти самые связи187. Смит потерял терпение и закричал: «Да я сам знаю, что Гевара коммунист, даже если вы этого не знаете! Я заставлю телефонные провода в Вашингтон накалиться, я сообщу им, что коммунисты маршируют через всю Кубу, как когда-то генерал Шерман к морю»[108].

Правда, в отличие от Шермана Че упорно двигался на запад, уклоняясь по возможности от любых боев. Его преследовал лейтенант Армандо Суарес Сукет, громогласно возвещавший, что столь опасный партизанский командир-коммунист Эрнесто Гевара оказался обыкновенным трусом. Сукет явно пытался спровоцировать Че на бой, но тот на провокацию не поддался. Сам Сукет в то же время постоянно запрашивал подкреплений. Особенно ему нужны были портативные рации для установления немедленного контакта с авиацией.

25 сентября заместитель директора ЦРУ Чарлз Кейбелл докладывал на заседании СНБ США о ситуации на Кубе. Он отметил рост силы и влияния «Движения 26 июля», но ничего уж очень опасного в этом не усмотрел. Правда, Бюро разведки госдепартамента выразило глубокую озабоченность недостаточностью сведений о политических взглядах руководства «Движения 26 июля»: «На самом деле это было бы очень серьезно, если бы наше правительство предположило, что в этом движении не доминируют коммунисты, а позднее выяснилось бы, что это так и есть. И было бы несчастьем предположить, что в движении доминируют коммунисты, если бы это предположение оказалось ошибочным. Самые точные сведения, которые у нас есть, поддерживают тезис, что Фидель Кастро не коммунист и коммунисты не играют лидирующей роли в “Движении 26 июля”. Однако наша информация не столь однозначна, какой бы мы хотели ее видеть»188.

29 сентября колонну Че на болотистом берегу моря блокировали примерно 200 солдат. Че не стал повторять ошибку и вместо лобовой атаки приказал дождаться ночи, чтобы в темноте все же проскользнуть через боевые порядки врага. Батистовцы подтянули авиацию, активно бомбившую пролесок, пока партизаны Че прятались в соседнем болоте. Один из молодых лейтенантов Рохелио Асеведо обнаружил относительно безопасный путь через лагуну, которую батистовцы, видимо, считали непроходимой. 140 смертельно уставших бойцов (у многих к тому времени не было обуви) прошли через лагуну в какой-нибудь сотне метров от вражеских позиций. Че полагал, что враг их все же заметил, но побоялся ночного боя — низкий боевой дух армии был главным союзником партизан.

7 октября, несмотря на постоянные бомбежки, колонна Че пересекла реку Хабонитико, отделявшую провинцию Камагуэй от провинции Лас-Вильяс.

Люди мучились от постоянного голода и усталости, не говоря о бомбежках и стычках с врагом. Че вспоминал: «Уныние постепенно овладевало бойцами. Голод и жажда, усталость и чувство бессилия перед силами противника, который с каждым днем все крепче брал нас в окружение, и, главным образом, ужасная болезнь ног, известная крестьянам под названием “масаморра” и превращавшая каждый шаг бойца в невообразимую пытку, сделали из нас бродячие тени. Нам было трудно, очень трудно продвигаться вперед. С каждым днем ухудшалось физическое состояние бойцов, и скудная еда не способствовала улучшению их плачевного состояния… С воздуха нас постоянно атаковала авиация. У нас не было ни одной лошади, чтобы перевозить по неприветливым горам ослабевших товарищей. Ботинки совсем развалились от грязной морской воды. Наше положение было действительно катастрофическим…»189

Несколько партизан ушли из колонны, и Че не стал их преследовать.

Во время продвижения по Камагуэю Че потерял свое любимое старое засаленное военное кепи, принадлежавшее его погибшему другу Сиро Редондо[109]. Он был потрясен, бойцы еще никогда не видели своего командира таким грустным. Именно с того дня Че стал носить черный берет, ставший неотъемлемой частью его образа.

Силы колонны уже были на пределе, «…усталость овладевала бойцами, настроение их становилось все более мрачным. Однако, когда положение казалось безвыходным, когда только оскорблениями, руганью или мольбой можно было заставить выдохшихся бойцов продолжать поход, вдали мы узрели нечто, что оживило нас и придало новые силы партизанам: на западе засверкало голубое пятно горного массива Лас-Вильяс»190.

Еще по дороге в горы к Че прибыли представители «Движения 26 июля» в провинции Лас-Вильяс и пожаловались на Элоя Гутьерреса Менойо.

Менойо был членом «Революционного директората 13 марта» и участвовал в нападении на президентский дворец Батисты в марте 1957 года. Во время боя там погиб его брат Карлос. С ноября 1957 года Менойо партизанил в горах Эскамбрая, возглавляя «Второй национальный фронт»[110]. Правда, воевал он не столько против правительственных войск, сколько против других партизанских групп, в том числе и против «равнины». Менойо был ярым антикоммунистом, хотя в этом не сильно отличался от руководителей «Движения 26 июля» в Лас-Вильясе. Его заместителем был американец Уильям Морган, поэтому из США Менойо получал оружие и добровольцев.

Менойо арестовал Виктора Бордона — лидера вооруженных групп «равнины» в Лас-Вильясе, и со дня на день все это грозило вылиться в открытые вооруженные столкновения между «вторым фронтом» и «равниной»[111].

С точки зрения Че, и Менойо, и Бордон были мелкобуржуазными антикоммунистами, а Че без оговорок доверял только одной политической силе — НСП.

Точно такую же позицию занимал и Камило Сьенфуэгос. Его колонна на пути на запад тоже страдала от голода и вражеской авиации, но 7 октября с минимальными потерями (трое убитых и один дезертир) его отряд вошел в провинцию Лас-Вильяс. Командование Повстанческой армии приняло решение оставить здесь колонну Камило под общим командованием Че. Люди были слишком обессилены, чтобы проделать еще несколько сотен километров до Пинар-дель-Рио. Отряд Че должен был действовать на юге провинции, отряд Камило — на севере.

8 октября 1958 года в местечке Хокобо-Росадо колонна Камило встретилась с партизанским отрядом НСП под командованием Феликса Торреса. У коммунистов было 75 бойцов, но вооружены они были лишь охотничьими ружьями и револьверами. Люди Торреса угостили голодных бойцов Камило горячим шоколадом, оказали медицинскую помощь; коммунисты даже мыли больным партизанам ноги. Не возникло никаких проблем относительно стратегии будущей борьбы — Торрес изъявил желание воевать вместе с Камило.

В то же время командующий вооруженными силами «Движения 26 июля» в этом районе Виктор Панеке (Майор Диего) был антикоммунистом и раскритиковал сотрудничество Сьенфуэгоса с отрядом Торреса.

Уже в начале октября 1958 года НСП направила своих связных к Че, которые выделили колонне проводников и деньги. Коммунисты обещали также предоставить коротковолновый радиопередатчик. 15 октября уже в горах Эскамбрай Че встретился с представителем НСП Овидио Диасом. Коммунисты обещали колонне номер 8 всяческое содействие. Че вспоминал: «На официальных встречах с членами НСП коммунисты искренне стремились к единству и отдавали в распоряжение этого единства свою организацию на равнине и своих партизан в Ягуахае»[112].

На Диаса Че также произвел самое благоприятное впечатление тем, что очень заботился о своих бойцах: он не только знал их по именам, но и мог рассказать биографию каждого партизана (семья, социальное происхождение, политические взгляды).

Встреча с координатором «Движения 26 июля» в Лас-Вильяс Энрике Олтуски[113] (псевдоним Сьерра) прошла отнюдь не столь конструктивно. Олтуски (потомок польских эмигрантов) был типичным представителем средних слоев («мелким буржуа», как сказал бы Че) и убежденным антикоммунистом.

Че и Олтуски всю ночь напролет горячо проспорили об аграрной реформе. Сьерра был против немедленной передачи земли крестьянам — он хотел продавать земельные участки и так нищим крестьянам, что вызвало ярость Че191. Он уже привык к тому, что образованные лидеры «равнины» свысока поглядывали на «тупых» крестьян и смеялись над Че, что он, признанный интеллектуал, окружал себя бестолковыми неграми и гуахиро[114]. Какого черта, вопрошал в ответ Че, вы все, мелкобуржуазные горожане, так относитесь к людям, которые вас кормят? Потому что вы грамотные, а селяне — нет?

Отношения между Олтуски и Че немного нормализовались, лишь когда Сьерра подогнал измученным партизанам колонны номер 8 грузовик с продовольствием.

Ждали Че и батистовцы. Командующий Вторым округом (провинция Лас-Вильяс) полковник Перес Коухиль заявил: «Наша миссия ясна — захватить живым или мертвым Че Гевару и всех преступников, которые его сопровождают… Считаю, что в течение 24 часов напряженной работы без сентиментальностей мы выполним эту задачу. Второй военный округ или покроет себя славой, или мы докажем, что ни на что не годны»192.

Между тем Фидель провозгласил в Сьерра-Маэстре закон номер 1 об аграрной реформе, и Че теперь уже мог ссылаться на авторитет командующего Повстанческой армией. Но у него сразу возникли новые разногласия с антикоммунистической «равниной». Согласно приказу Фиделя Че, как командующий всеми повстанческими силами в провинции Лас-Вильяс, имел право вводить и собирать налоги для финансирования революционной борьбы. Но времени у Эрнесто Гевары было мало — он должен был сорвать намеченные на 3 ноября выборы, хотя и прибыл в Эскамбрай почти на месяц позже запланированного срока. Поэтому Че предложил лидерам «равнины» приступить к экспроприации банков. Олтуски, Панеке и иже с ними были возмущены таким неуважением к частной собственности — ведь они сами либо происходили из деловой среды, либо занимались бизнесом.

Сам Че считал бизнес, как и любую буржуазию, своими врагами и понимал, что при строительстве нового общества ему с ними не по пути. О взглядах Че дает представление следующий эпизод. Еще по пути в Лас-Вильяс он встретился на одной из рисовых плантаций с ее управляющим, американцем. Когда один из партизан спросил его, какое впечатление произвела на него встреча, Че ответил: «Я с удовольствием пал бы в борьбе против таких людей»193.

Пока же Че пытался наладить хотя бы какое-нибудь взаимодействие между своей колонной, «равниной», Менойо и «Революционным директоратом 13 марта». Каждая из группировок была не прочь иметь в союзниках уже легендарного партизанского командира, но между собой эти люди никак не хотели столковаться. Не встретило понимания и логичное предложение Че о создании единого штаба — личные амбиции «вождей» и «командиров» были им важнее.

22 октября 1958 года Че посетил один из командиров «второго фронта» Пенья, о котором было известно, что он отбирает у крестьян скот. Естественно, что Че и Пенья расстались как ярые противники. Пенья предостерег Че от боевых действий на «его» территории, на что Че было совершенно наплевать. Но Че был крайне возмущен, когда узнал, что направленная его разутой колонне партия обуви была перехвачена и присвоена «вторым фронтом».

Один раз дело вообще чуть не дошло до рукопашной Че с заместителем Менойо Хесусом Каррерой, который не хотел пропускать отряд через «свою» территорию без пароля.

Че решил ковать единство различных оппозиционных групп на поле боя и предложил совместно атаковать армейский гарнизон в городке Гуиниа-де-Миранда. Однако «Революционный директорат 13 марта», «равнина» и «второй фронт» уклонились от операции. Пришлось действовать своими силами. 26 октября партизаны колонны номер 8 подошли к казарме и выстрелили по ней из базуки, но промахнулись. В ответ раздалась ожесточенная стрельба. По казарме еще три раза стреляли из базуки — и опять мимо. Че был раздосадован, но как настоящий командир решил действовать личным примером. Его выстрел из базуки оказался точным, и гарнизон (14 солдат) сразу же сдался.

Че, правда, был недоволен итогом боя. Было потрачено много боеприпасов, а захваченных оказалось меньше, чем ожидалось. То есть трофеи не восполнили истраченного боезапаса, и, как отмечал Че, «сальдо боя» оказалось в этом смысле отрицательным. В бою погибли двое партизан (семеро были ранены) — большие потери для боя с маленьким вражеским гарнизоном. Че справедливо винил в таком исходе боя своих незадачливых союзников. Он демонстративно подарил отряду «Директората» один из захваченных армейских джипов, чтобы они помнили о бое, участвовать в котором отказались.

Затем было еще несколько мелких стычек: Че создавал в Лас-Вильяс нервозность, ибо главная цель пока заключалась в срыве выборов 3 ноября. Попутно продолжались споры с «равниной». Олтуски угрожал отставкой координаторов движения в городах, если Че не откажется от своих планов экспроприаций банков и от аграрной реформы. Че ответил, что против отставки не возражает и никакого сопротивления своим приказам терпеть не намерен: «Мне ясно, что опять воскресала старая, казалось, давно преодоленная вражда, которую я связываю со словом “равнина”. Ваши лидеры потеряли контакт с массами, но утверждают, что знают, чего хочет народ»194.

22 октября посол Смит встретился с одним из кандидатов на пост президента Карлосом Маркесом Стерлингом[115], бывшим профессором Гаванского университета. Стерлинг ничтоже сумняшеся заявил, что 80–85 процентов членов «Движения 26 июля» — коммунисты, а братья Кастро (которых он учил в университете) — ментально нестабильны. Рауль еще и к тому же, по всей видимости, гомосексуалист. Смит, естественно, передал весь этот бред в Вашингтон.

30 октября 1958 года на заседании СНБ США директор ЦРУ Аллен Даллес сообщил, что в провинции Орьенте и в некоторых других провинциях выборы, скорее всего, будут сорваны195. Фидель Кастро объявил, что все, кто выступит кандидатами на выборах, — предатели кубинского народа и будут уничтожены. Госсекретарь Джон Фостер Даллес в шутку заметил, что это — прекрасная идея. Все засмеялись. Понятно, продолжал Аллен Даллес, что победит правительственный кандидат, но повстанцы, естественно, этого результата не признают. Эйзенхауэр спросил директора ЦРУ, почему Батиста всерьез не пытался подавить повстанцев, ведь их, по данным ЦРУ, всего-то 3–5 тысяч человек (и эти данные были преувеличенными. — Н. П.). Даллес совершенно справедливо ответил, что Батиста-то пытался, но у него ничего не вышло. Эйзенхауэр не унимался — есть ли у Батисты флот, и если есть, то почему ВМС Кубы не блокируют Орьенте с моря? Шеф американской разведки терпеливо разъяснил, что выполнить эту задачу кубинские ВМС тоже не способны.

Эта дискуссия ясно показала, что Эйзенхауэр, как и многие генералы (например, белые времен Гражданской войны в России), ничего не смыслил в гражданской войне. Здесь все решала не численность враждующих армий или их вооружение, а симпатии населения. А они, даже по оценкам ЦРУ, были отнюдь не на стороне Батисты.

В день выборов Че решил с трех сторон атаковать более крупный город Кабайгуан. Планировалось использовать хорошо зарекомендовавшую себя базуку. Однако в 4 утра командовавший нападением капитан колонны Анхель Фриас доложил, что атака невозможна из-за сильного охранения правительственной армии. Че заподозрил Фриаса в элементарной трусости, но дал возможность реабилитироваться: ему приказали атаковать другой гарнизон в городке Хикима. Но и тут ничего не произошло — Фриас доложил, что не смог найти подходящей позиции для атаки.

Тем не менее в целом действия колонн Че и Камило Сьенфуэгоса достигли поставленной цели — 3 ноября провинция Лас-Вильяс была практически парализована. Того же добились партизанские фронты в Орьенте. Консульство США в Сантьяго-де-Куба сообщало, что по его данным в выборах приняли участие не более 5 процентов электората города. Зато Смит сообщал из Гаваны, что выборы достойно прошли в мирной атмосфере, но наверняка, мол, скоро появятся сведения о фальсификациях.

Большинство кубинцев сочли выборы фарсом, и явка составила не более 30 процентов. Не помогли приставленная ко всем кандидатам (в парламент, провинциальные и местные органы власти) охрана, а также сниженная в день выборов на 50 процентов плата за проезд в общественном транспорте. Конечно, «победил» ставленник Батисты Риверо Агуэро[116], который должен был вступить в должность 24 февраля 1959 года. Батиста сообщил американцам, что после передачи власти Агуэро намерен до конца дней жить на Кубе.

4 ноября Смит отправил в Вашингтон паническую депешу, требуя от правительства США выявить связи «Движения 26 июля» с коммунистами: «Наша информация на данную тему опасно неоднозначна»196.

В целом США признали результаты выборов, хотя в документах для внутреннего пользования госдепартамент отмечал практически двухлетнюю цензуру на Кубе, которая делает эти выборы как минимум спорными.

После выборов Че некоторое время занимался обустройством своего базового лагеря, причем как обычно делал это толково и тщательно: рылись траншеи, возводились укрепленные позиции, строились временные жилища из глины. Скоро у партизан появились больница, собственная электростанция, небольшая табачная фабрика[117] и различные мастерские.

Коммунисты, как и обещали, прислали радиопередатчик и специалистов по его обслуживанию. По образцу Сьерра-Маэстры была учреждена школа для новобранцев. На полученном опять-таки от НСП мимеографе с ноября стали печатать газету «Милисиано» — Че всегда придавал большое значение пропаганде.

Успешно проведенные колонной Че бои сделали его главным авторитетом для местных жителей среди дотоле многочисленных «фронтов» и «колонн». К тому же бойцы Че уважали гражданское население и не занимались мародерством. Были налажены плотные контакты не только с крестьянами, но и с рабочими-транспортниками провинциального центра Санта-Клары, которые обеспечили партизан картами города и обещали помощь в борьбе за столицу провинции.

На различные угрозы и ультиматумы «второго фронта» Че не реагировал — он был готов, в крайнем случае, силой разоружить раскольников. Его бойцы так и поступили, когда узнали, что «революционеры» «второго фронта» отбирают у крестьян деньги. Че выступил перед разоруженным отрядом и строго предупредил, что такого второго случая он не потерпит. После его слов некоторые бойцы Менойо спонтанно присоединились к его колонне. Вскоре «второй фронт» получил от Че «приказ номер 1», в котором содержалось обещание преследовать любые нарушения законности и правопорядка (в том числе и распитие алкогольных напитков в общественных местах) по «законам революционной армии».

Почувствовав, что шутки закончились, под командование Че перешли отряды «Революционного директората 13 марта» под руководством его лидера Фауре Чомона, хотя последний продолжал настаивать на недопустимости любого взаимодействия с коммунистами.

1 декабря 1958 года «Движение 26 июля» и «Революционный директорат 13 марта» подписали в населенном пункте Педреро совместное обращение ко всем другим оппозиционным Батисте силам («Пакт Педреро») с призывом объединить усилия для нанесения решающего удара по диктатуре. Обращение сразу же получило поддержку НСП: «Мы придерживались и придерживаемся той точки зрения, что одним из главных факторов, способствующих существованию тирании, является разобщенность оппозиции, отсутствие единства и координации действий всех революционных и демократических сил страны»197.

«Второй фронт» «Пакт Педреро» поддержать отказался, оставшись, таким образом, в гордом одиночестве. Че терпеливо, но настойчиво все же объединил практически все революционные силы провинции Лас-Вильяс под своим руководством. «Равнина» покорилась ему неохотно — ее лидеры все-таки считали Че опасным авантюристом и «красным».

Че с Камило Сьенфуэгосом ни на один день не выпускали из поля зрения политическую работу и, несмотря на недовольство «равнины», пытались проводить социальноэкономические преобразования на контролируемых ими территориях.

16 ноября при колонне Сьенфуэгоса была учреждена рабочая комиссия. Она занялась проведением в профсоюзах свободных выборов и выработкой требования по улучшению положения рабочих, прежде всего тех, кто должен был быть занят на предстоящей сафре. И Камило, и Че проводили собрания и съезды рабочих и крестьянских организаций, стараясь пробудить активность масс. Так, 15–20 декабря 1958 года на севере провинции Лас-Вильяс прошел общенациональный съезд рабочих-сахарников. На него прибыли более семисот делегатов из пяти провинций страны. По случаю открытия съезда была проведена массовая демонстрация, в которой приняли участие более трех тысяч человек. Партизаны смогли опубликовать материалы съезда тиражом 10 тысяч экземпляров.

Точно такую же линию проводили Фидель и Рауль Кастро в Орьенте, где повстанцы к началу декабря контролировали 36 из 41 предприятия по выработке сахара (сентралей).

12 ноября 1958 года Фидель отдал приказ Че, в котором стратегической целью Повстанческой армии в провинции Лас-Вильяс объявлялось взятие провинциальной столицы и важного транспортного узла Кубы — города Санта-Клары.

Но еще до выполнения этой задачи произошла встреча, коренным образом поменявшая личную жизнь команданте Че Гевары.

Алейда Марч родилась в марте 1936 года в провинции Лас-Вильяс в имении своих родителей — некогда богатых, но затем обедневших землевладельцев (у родителей Алейды было 20 гектаров земли). На первый взгляд такое происхождение роднило ее с Че — ведь он тоже был отпрыском славного рода, чьи блестящие дни остались далеко в прошлом. Но если родители Че были людьми прогрессивными, выбивавшимися всем образом жизни из «своего» класса, то в семье Алейды почитались традиции прошлого.

В провинции Лас-Вильяс вообще было много мелких землевладельцев, считавших себя, однако, средним классом, особенно на фоне бесправного и дискриминируемого негритянского населения. Расистские предрассудки (которые даже нельзя было себе представить в семье Эрнесто Гевары-старшего) процветали в семье Алейды Марч, как и в большинстве «хороших» семей провинции Лас-Вильяс. Принадлежность к среднему классу родители Алейды, в частности, обосновывали тем, что в их доме был цементный пол — у соседей полы были земляными.

Алейда была младшей дочерью, в семье было еще пятеро детей.

Девушка мечтала стать учительницей и окончила педагогический факультет Университета Санта-Клары. После атаки группы Фиделя Кастро на казармы Монкада она всерьез заинтересовалась политикой и уже в 1956 году вступила в «Движение 26 июля». Алейда была очень красива и хорошо сложена — парней особенно сводил с ума редкий для Кубы цвет ее волос — она была блондинкой.

Алейда стала связной руководства «Движения 26 июля» в Санта-Кларе, и полиция Батисты не только не могла напасть на ее след, но долго не знала даже истинного имени девушки. По данным осведомителей, Алейда проходила в полицейском досье как «Лицо со шрамом» или «Грудь с пятном»[118]. Как и Че, Алейда была искренне предана делу революции и поэтому выполняла все задания не только с удивительной смелостью, но и с не менее удивительной для молодой девушки основательностью. Она участвовала в восстании в Сьенфуэгосе в сентябре 1957 года и в вооруженных акциях «равнины» по время неудачной всеобщей забастовки апреля 1958 года. В круг ее обязанностей входила и помощь тем, кто скрывался от полиции.

Как и многие члены «городского» «Движения 26 июля», Алейда была невысокого мнения о коммунистах. В университете преподавал профессор-коммунист, который (как и вся НСП в то время) осуждал авантюристические и безрассудные попытки молодежи поднять вооруженное восстание против Батисты.

После того как в Лас-Вильяс появилась колонна Че, Алейда несколько раз переправляла ему в горы сообщения от руководителей «Движения 26 июля» в Санта-Кларе.

Поначалу Че не понравился девушке из хорошей семьи — он казался тощим, оборванным и даже грязным. Однако его авторитет как прославленного партизанского командира был для нее непререкаемым.

Че поручил девушке важную миссию — помочь в сборе революционного налога с производителей сахара. Бизнесмены, видимо, «настучали» в полицию, и в доме Алейды был произведен обыск. Ей было крайне опасно возвращаться в Санта-Клару, и она попросила Че разрешить ей остаться в лагере. Че был недоволен — он принципиально не допускал присутствия в лагере женщин. Однако и рисковать жизнью

такой опытной связной он, естественно, не хотел и скрепя сердце дал согласие.

В конце ноября 1958 года армия начала наступление на партизанскую штаб-квартиру Че в Педреро. С трех сторон на лагерь надвигались несколько рот хорошо вооруженных солдат при поддержке авиации и танков. Положение колонны номер 8 было довольно тяжелым, но тут на помощь прибыл Камило Сьенфуэгос с частью своего отряда. Через шесть дней ожесточенных боев, 4 декабря 1958 года, противник отступил. В руки партизан наряду с прочими трофеями попал танк с 37-миллиметровой пушкой.

Че пришел к выводу, что коллапс диктатуры — дело самого ближайшего времени, если Батисту не спасет прямая вооруженная интервенция США198. Ключом к военной победе была Санта-Клара — третий по значению город Кубы. С его занятием снабжение войск Батисты на востоке Кубы было бы возможно только по воздуху. Основные силы Повстанческой армии во главе с Фиделем и так к началу декабря 1958 года контролировали практически всю сельскую местность провинции Орьенте и готовились к броску на Сантьяго-де-Куба. Занятие колонной Че Санта-Клары делало сопротивление войск Батисты вопросом даже не недель, а дней.

Взятие Санта-Клары с населением 150 тысяч человек и с мощным гарнизоном было, мягко говоря, нелегкой задачей, и Че подошел к ее решению основательно.

Сначала партизаны взорвали в провинции несколько мостов и тем самым изолировали гарнизоны правительственных войск в крупных городах друг от друга. Че хотел перед штурмом Санта-Клары освободить несколько более мелких городов, чтобы приобрести опыт уличных боев, а также поднять победами боевой дух своих войск и ослабить настрой противника. В отличие от профессионального военного Эйзенхауэра он прекрасно понимал, что именно моральное состояние противоборствующих сил, а не калибр и численность орудий решат исход битвы.

После этого Че планировал отрезать Санта-Клару от других городов и лишить гарнизон снабжения. Он знал, что батистовские солдаты были очень чувствительны к малейшим перебоям в снабжении. Это сразу же отражалось на их и так невысокой готовности сражаться.

Учитывая численное превосходство правительственной армии в Санта-Кларе, Че предполагал атаковать город с разных сторон, чтобы не дать противнику сконцентрировать силы в один кулак. При финальном наступлении на Санта-Клару отряды «Революционного директората 13 марта» должны были атаковать с юга, а колонна Че — с севера и востока.

Как и раньше, Че не упускал из вида свою теоретическую подготовку. В горах Эскамбрай он прочел классический труд Гиббона о падении Римской империи. Ведь, как известно, хорошо вооруженная и на голову превосходящая варваров тактически римская армия была этими самыми варварами разбита. Аналогии с борьбой плохо вооруженных партизан против Батисты были налицо.

Че начал осуществлять свою тщательно продуманную стратегию 14 декабря 1958 года атакой на город Фоменто (юго-восточнее Санта-Клары) с населением восемь тысяч человек. Взяв под контроль ведущее в город шоссе, Че позвонил по телефону командиру гарнизона Фоменто и предложил сдаться. Тот гордо отказался, и Че, бросив трубку, приказал отрезать город от водоснабжения. Он хотел избежать лишних потерь, хотя самих партизан постоянно бомбила вражеская авиация. Через три дня гарнизон сдался, причем часть солдат пополнила ряды повстанцев. Были захвачены богатые трофеи оружия и боеприпасов.

16 декабря, взорвав мост на Центральном шоссе и выведя из строя часть полотна железной дороги, партизаны Че прервали сообщение между Гаваной и Сантьяго-де-Куба.

Камило Сьенфуэгос зачищал от врага прилегающие к Центральному шоссе с севера города. Че, в свою очередь, 21 декабря атаковал город Гуайос к югу от шоссе и взял его за два часа. После этого колонна Че соединилась с отрядами «Директората» для атаки на город Кабайгуан.

Во время боев на подступах к Кабайгуану правительственные Б-26 бомбили и обстреливали партизан практически с бреющего полета. Скрываясь перебежками от бомбежки, Че упал со стены и сломал правую руку. На счастье, под рукой оказался доктор, быстро наложивший шину. Это было уже третье ранение Эрнесто Гевары за время партизанской войны на Кубе.

23 декабря Кабайгуан сдался без боя, и Че с рукой на черной повязке двинулся дальше на город Пласетас (30 тысяч жителей), расположенный менее чем в 30 милях от Санта-Клары. Армия испугалась уличных боев и укрылась в казармах. Хватило несколько предупредительных выстрелов, чтобы солдаты сдались.

Во время этой решающей битвы Алейда сумела завоевать сердце Че, и они стали жить вместе.

Сама она вспоминала, что как-то ночью ей не спалось, и она вышла погулять. Было три или четыре часа ночи, и девушке никто не мешал. Неожиданно подъехал джип, за рулем сидел Че. Алейда пожаловалась командиру, что не может заснуть. Че ответил, что едет в Кабайгуан, партизаны скоро приступят к атаке на город, и он может взять ее с собой. Алейда к тому времени была уже влюблена в Че и отказываться не стала.

С той самой ночи они были вместе, и это сразу же заметили партизаны: Алейда не отходила от Че ни на шаг, готовила и стирала ему.

Че был не только честным и прямым человеком, но и очень щепетильно относился к долгу настоящего мужчины по отношению к любящей его женщине. Ему и в голову не могло прийти завести от жены интрижку на стороне. Он полюбил Алейду, но сохранил безмерное уважение к Ильде как к товарищу по борьбе и матери его ребенка. И он был намерен сделать выбор в пользу одной из женщин, сообщив о своем решении другой.

Но пока все его душевные и физические силы были поглощены боями, от которых во многом зависели судьбы революции в целом.

Когда пал Пласетас (самый крупный город, доселе взятый повстанцами), уже ничто не мешало решающему наступлению на Санта-Клару. Че выслал отряд западнее города, чтобы заблокировать возможное прибытие подкреплений из Гаваны. Затем он отрезал Санта-Клару от Атлантического океана. Для этого надо было взять город Ремедиос. После небольшой перестрелки на улицах города оборонявшие его полицейские и солдаты 25 декабря согласились сложить оружие, и их отпустили в Гавану199.

Примерно в это же время партизаны освободили портовый город Кайбарьен.

Но Че все эти легкие победы не успокоили. Он знал, что гарнизон Санта-Клары силен, недавно получил подкрепление из Гаваны и будет драться ожесточенно, по крайней мере на первых порах.

Фактический развал сопротивления в центре Кубы активизировал генералов, стремившихся сохранить власть путем отстранения Батисты. Начальник генштаба Табер-нилья предлагал образовать хунту во главе с генералом Кантильо, который раньше, по данным консульства США, в Сантьяго-де-Куба пытался наладить тайные контакты с Фиделем Кастро.

17 декабря Смит сообщил Батисте, что США уже не поддерживают ни его, ни любого другого политика, которого сам Батиста назначит своим преемником. Посол США предложил кубинскому диктатору как можно быстрее уехать в Испанию под крылышко другого диктатора, «генералиссимуса» Франко. Американцы, таким образом, первыми побежали с тонущего корабля, и упреки Батисты в предательстве их не волновали. В Вашингтоне срочно думали над вариантом переворота на Кубе, с тем чтобы не дать Повстанческой армии вступить в Гавану.

24 декабря Кантильо предложил Кастро заключить перемирие в провинции Орьенте, где повстанцы, как и в провинции Лас-Вильяс, каждый день занимали все новые города. С помощью этого маневра американцы и их марионетки в армии пытались выиграть время. Но Фидель на уловку не поддался и предложение о перемирии отверг. Повстанческую армию устраивала только полная капитуляция противника.

25 декабря предложение о перемирии последовало уже в адрес Че от полковника Флорентино Россела, командующего мощным бронепоездом, направленным из Гаваны в Санта-Клару. Че твердо ответил, что революция делалась не ради таких вот сиюминутных компромиссов. Тем более что Фидель приказал атаковать Санта-Клару, указав Че на решающее политическое значение взятия этого города. После освобождения Санта-Клары Че и Камило Сьенфуэгос должны были ускоренным маршем идти на Гавану, чтобы не допустить создания там проамериканской военногражданской или военной хунты. В авангарде, как обычно, должны были двигаться бойцы Камило Сьенфуэгоса.

Один из лидеров «Движения 26 июля» в Санта-Кларе Исмаэль Суарес почти 30 часов вел переговоры с полковником Росселом. Они окончились ничем, но Суарес смог выявить расположение основных частей трехтысячного гарнизона города и сообщил об этом Че 27 декабря. Россел расположил свою главную ударную силу — бронепоезд — на северной окраине Санта-Клары рядом с укрепленной позицией на холме Капиро. Экипаж бронепоезда состоял из четырехсот солдат с большим количеством оружия и боеприпасов. Чтобы войти в город, надо было или блокировать, или захватить бронепоезд.

29 декабря 1958 года началась битва за Санта-Клару.

Че приказал одному из своих лейтенантов Рохелио Асеведо тихо занять университетский городок в северной части города, где Че был намерен устроить свой командный пункт. Все прошло по плану, и на рассвете 29-го Че был уже в университетском городке. Он приказал Асеведо немедленно атаковать центр города, но тот колебался, предлагая дождаться ночи — ведь у него было только 400 бойцов против трех тысяч у Россела. Но Че был непреклонен, и партизаны двинулись в город, укрываясь в сточных канавах вдоль дорог. На железнодорожной линии нападавшие натолкнулись на сопротивление колонны противника, усиленной двумя танками. Однако повстанцы выдержали шквальный огонь и отбросили солдат к центру города.

В это же время отряды «Революционного директората 13 марта» атаковали казармы номер 31 на юго-востоке Санта-Клары. Партизаны Че в то время концентрировались на северной и западной окраинах города.

Однако бронепоезд, окруженный траншеями, блокировал любое продвижение в город с севера. Че приказал к