Переписка двух Иванов (1935 — 1946). Книга 2 [Иван Ильин] (fb2) читать онлайн

- Переписка двух Иванов (1935 — 1946). Книга 2 (и.с. Ильин И. А. Собрание сочинений-16) 2.38 Мб, 612с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Иван Александрович Ильин

Настройки текста:



Ильин И. А. ПЕРЕПИСКА ДВУХ ИВАНОВ (1935 — 1946)

ПИСЬМА

1935

226

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <4.I.1935>

Вот и 1934-й — 4 I — доколе, Господи?!..

Булонь на Соломе.

Дорогой друг, милый Иван Александрович,

Утешили п<исьмо>м, хотя оно малоутешительное. Портрет оч<ень> недурен, не надо с сантиметром подходить: все же Вы это, а не пономарь с Dead-Street, [1] как мой. Благодарю, уже повесил. Жаль: нет «изюминки» — Ваших глаз, а будто «один глазок у Аленушки спит, другой слушает»… или: «а ну-ка погожу, чего напишет!» или аскет 20-го века, вду-мчивый...! Ничего.

С Христовым Рождеством — Вас с Наталией Николаевной, с Новым (воистину чтобы!) Годом, не в пример прочим. Будьте здоровы — 1-ое, крепки, как лед крещенский, и такожде — хрустальны, 2-ое, и давайте поймаем судьбу, хоть за хвост! Я включил Вас, в 1/10 долю, — по дружбе, без всяк<их> с В<ашей> стор<оны> обязательств, — и без В<ашего> соизволения, — в принадлежащие мне билеты в Феатр Рока — tr. 6. и 7. (каково?!) за №№ 1) 643.468, и 2) 106.1882. [2] По кр<айней> мере будет у Вас антерес, ждать, как я развернусь на крупные, в полов<ине> генваря. Я вдрызг израсходовался на сей Феатр, но тщусь, покуда не истощусь. Есть же удачники! И я буду, уви-дите. Мню.

Мои (и общие) услов<ия> с Издат<ельской> Комисс<ией>, где Брянский, [3] таковы: 20% с номин<альной> цены книги, аванс 3000 дин<ар> (около 1000 фр<анков>) — и заговейся, ибо теперь книги идут скверно, а у нашего, с позв<оления> сказ<ать> — «дателя» и раньше, и всегда шли отвратительно. Пока еще ни разу сверх аванса ничего не получал, а мои книги шли получше прочих. «Лето Госп<одне>» все-таки и теперь идет (продано около 700 экз<емпляров>, а это по нын<ешним> врем<енам> — даже и для Париж<ских> изд<ательств> — ςa va[4]), в гл<авном> органе эмигр<антском>, «Возр<ождении>» — не было еще ни строчки. Обещал Карташев статью, тянул-тянул — и с «Возр<ождением>» размолвился, т<ак> ч<то> мож<ет> тянуть, пока не лопнет (то или вообще все). И все же «Лето» как-то находит, двигается само. Предположим, В<аша> книга б<удет> стоить 35 дин<ар> — 40. Ну тыс<ячи> 1 1/2 экз<емпляров> — 60 000 дин<ар>, возьмем для остор<ожности> 40 т<ысяч> д<инар>: 20% — 8 т<ысяч> дин<ар>. Аванс... ну... 3–4 т<ысячи> дин<ар> — т. е. 1000—1300 фр<анков>. Все зависит, как к Вам отнесутся (ру-ка!). Думаю, что у Мережков не только рука, но и нога, и даже сверхнога, [5] а посему... «Тайна сия велика есть». [6] Восхощет Бр<янский> или Белич (?) [7] — и натянут. Раньше, м<ожет> б<ыть> в зависимости от валюты, ее высоты — платили больше. За книжечку «На морск<ом> берегу» получил — 2) 1123 fr. в декабре 1929, за «Въезд в Париж» 1) 1789 fr. (в янв. 1929 г. — э-эхх!!!), за «Родное» — в сент. 1930 г. — 1125 fr. (увы!); за «Лето Госп<одне>» — 1114 fr. (2500 дин.) — (о, вой мыр! [8]) — июнь 1932, и за «Богомолье» — чек в 1000 fr. — в окт. 1933 г. — определ<енно> падение римск<ой> империи. Не знаю, сколько печатали, и ск<олько> платили, и как<ой> аванса к массе гонорара. Спасибо, хоть что-ниб<удь>. Здесь, в Париже, нет ничего. «Няню» читают и — о-череди в библ<иотеке> — успех у читателей определенный, спрашив<ают> в библ<иотеке> — когда издание книгой, у Куприна в библ<иотеке> (вчера узнал) трое на ночь пришли читать в библ<иотеку>, не пошли Нов<ый> Г<од> встречать, только бы поймать книгу. В Турген<евской> б<иблиотеке> — тоже, выписыв<ают> неск<олько> экз<емпляров> «Совр<еменных> Зап<исок>». Даже открыв<аются> новые подписчики, котор<ые> заказыв<ают> с кн<иги> 55-ой (начало этой вещи) — а поди найди издателя! Надо «С<олнце> Мер<твых>» издав<ать>, 4 года как все разошлось, есть спрос, и я хочу новые 3 главы ввести — но где издатель? Так что — хоть шерсти клок. Я должен до гол<овной> боли писать хорошие очерки, для газ<еты>, чтобы заплат<ить> за квартиру... где тут «великое» писать (величина!). Вот, только вчера отписался (для Рождества), осилил «День Ангела» (Михайл<ов> день) — чуть-чуть нашел заключительное, а то — растерялся: нет и нет у меня рассказа. 8 редакций было посл<едних> 1 1/2 страниц — и все же в 1 1/2 дня написал... — кончил уж<асной> головной болью. Су-дите... Напугался: неуж кон-чился?! Судите же, какие ро-зы... «я заготовил к Рождеству!» [9] Плохо, а? Но ведь я весь истощился: я уже 2 мес. не вздохнул, вот об исцелении от болезни еще написал (gratis [10]) для «Правосл<авной> Карп<атской> Руси». Еще в Илл<юстрированную> Рос<сию> дал (для 500 №-ра, юбилейного) расск<аз> ве-се-лый — «Как я покорил немца», — из гимназ<ических> лет. Каж<ется> — удача. И все — для дня сего.

Понимаю, друг, ох, понимаю все. И говорю — творите. Ибо — творя — Вы собираете... Вы — как мудрый, духовный Калита. У-чи-те, учитель. Читаю все, что вижу. И все — Вы, ясный, плодоносящий и добродеющий? Я уже писал Вам о В<ашей> статье — прекрасной! — «Пути Православия» — «Ответ» — рикошет из Курии — что это? — это бессильное — и «не в ту!» — царапканье заблудшего pere’a abbe, [11] влезшего по неразумию в сутану... Да, тоже спрошу — что это?! — внезапная кончина..? Случайность, сов-падение. О Метнере — мудро, но я... невежда в этом, ослиное ухо, бычий глаз. О монархе — именно так надо... Жду окончания. Надо бы повидать Вас, ох, к<а>к надо. Я бы много сказал, спросил... Лето... — не знаю, да и далеко еще. И что там будет?! Невесело, что слышу. Цензура убила начинавш<уюся> газету Союза писателей. В-вот! — последствия, первые. И сумасш<ествие> европ<ейское> продолжается. Но какова же морда будет у Европы, когда... и если...?… а?! Дожить бы. Нашлись бы тогда слова! — на все. И это — бу-дет неотвратимо, знаю верхним чутьем. Лишь бы видеть. А пока — надо если не строить, про Нее говорю, хоть собирать, беречь духовно. [12] Красный дьявол тщится копытами самые даже корни стереть цветиков родных. Вот и, вспоминая, храню, поскольку сил и возможностей. Все же пучок полевых цветов и я соберу — в анабиозе да ожидают дождя и солнышка. Скоро выходит «Богомолье», душевное мое. Его я посвятил нашему Радетелю-Рыцарю... [13] Совесть моя повелела. Это — чистое. Это — родное! Это мой пучок луговых цветов, в душе до сего дня цветущих и — мне — благоухающих. В трепет прихожу, к<а>к подумаю, что — выйдет книга, и как<ой>-ниб<удь> Мандель, Штам [14] и К° — возьмется за него... Богомолье. До «Лета» хоть Манд-Худосеич (химич<еский> поэт) не добрались... Вот я и дерзнул вчера повидать Ю. Ф. С<емено>ва (после 6-л<етней> разлуки) и сказал: да не коснется М<андель>-Шт<ам>-Худ<осеич> и К°! И просил его... — простите за дерзновение! — просить Вас, если во благовремении соблаговолите. Можете растрепать меня, указать, на-казать — приму со слезьми, но по кр<айней> мере это достойная рука (десница!) потрепала. А если — ох, не знаю! — есть что-ниб<удь> в книжке моей стоимого... (в ней нет недостойного Родины!) — то слово такого русского Человека — дойдет и до «сущих в море далече». Славы не добиваюсь (мое уже при мне, странно было бы на 7-м десятке добывать «славу»!), де-нег... (см. выше) — только — читали бы, и теплило душу. Я знаю: Богомолье жить будет в родной литературе. Имею данные. И — Ваши, главное. И — других. И — шёпот, доходящий — читательских уст сердца. Кульман взялся для «Совр<еменных> Зап<исок>» — жду книги. [15] С сент<ября> идет коррект<ура>!! Недели 2 тому отослал посл<едний> лист. Жду. Кульману дал экз<емпляр> «верстки». Если Вы скажете о Богомолье — не хвалы мне, о, Господи! — а — есть Богомолье — чи-тай! — я скажу себе — Ныне отпущаеши. На большее я не замахнусь. Я буду писать... но Богомолье — оно останется для меня — особым, моим, для меня неповторимым... да и ни для кого. Ибо я, знаю, уже положил заставу сюда — другому. Как и в «ресторанном»… Все загреб — и никаких. Горкина никто не даст уже (вже!) — капут. Все это — как человеч<еское> лицо — неповторимо. (Конечно, не о лице китайца говорю!).

Письмо Ваше меня укрепило, мои тревоги развеяло отчасти: в нем скользит (сквозит) Ваш былой юмор, Ваше неповторимое словцо, Ваш дух беседы издали... Но и... — грусть. Если бы нам встретиться на берегу моря! Я все же хочу проехаться и от Катарр’ального состояния меня уже лихорадит. Если бы...! Рад за Мавру-лавру, но разве сие Вам подобает?! Вам — трепет и плеск несметных толп... российской, великой толщи! И — гром, гром. И сие да будет, если будет... — бу-дет!

С Новым Годом, верные, милые друзья! Целуем Вас. Я повесил в кабинете (какая роскошь — кабинет!) Москву Юона [16] (изд. Кнебеля) — о, как хорошо, и как, взмывая, — щемит! И всегда — с Москвой — думаю о Вас!! Ассоциация, да. Будьте крепки, будем крепки и верим!

Что будете издавать в Изд<ательской> Ком<иссии>? Напрасно Вы не договорились, когда можно было это — осязательно. Ведь там — канцелярия, исходящие — № 80369-й......! ух! Вот как работают!

С подступающим ангелом! В сей Ваш день я читаю в пользу бедных Аньера (конечно весь в пользу и на пользу: Индийское Рождество (развитие одной гл<авы> из Няни, пребыв<ающей> в Эн-дии!) и — День Ангела... — благослови, Владыко! А — ?

Обнимаю.

Ваш, исцеленный Господом и пр. Серафимом, Вами утишенный — весь Ваш Ив. Шмелев с Олечкой — молитвенницей. Целуем.


227

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <19.1.1935>

19. I. 35., 10 ч. веч<ера>.

Булонь на С<ене>.

Дорогой Иван Александрович,

Схватил мал<енький> гриб, и меня на неделю сварило, все спуталось, забыл — сил не было приветствовать в срок Вас в День Ангела Вашего — Собор св. Предтечи и Крестителя Иоанна. Приветствую, восстав с одра, смотрю — заочно! — за Вас и вижу Ангелов: Его и Наталию Николаевну. С такими стражами не должны страждать, а в бодрости и здоровьи ожидать, творя, благ всемерных. Да будет сие, до скончания века нашего.

Испугала меня болезнь: ну, сорву назначенное на завтра чтение в пользу прихода в Аньере. Там о. Мефодий, [17] монах, — сын проф. Кульмана, — святой человек! Сколько добра творит, скольких утверждает в воле и вере! Подвижник, воистину. И хотелось мне приятное для него сделать, для его бедноты. И согласился, — сам вызвался, — читать. А болезнь чуть не сорвала. Завтра могу поехать, слава Богу.

Прислали мне с Карпат образ преп. Серафима, игумен прислал, с надписанием: «бытописателю русского благочестия»… Сделали мы с О<льгой> А<лександровной> и с помощью Ивика кивот, вызолотили сами, и теперь «свят угол» наш светится. Работа эта была радостна уди-ви-тельно! Обтачивали-полировали, до испарины. Образ делан на ст<аром> Афоне, поднесен какому-то о. Парфению, потом лежал ночь на камне Серафима Преп., в Сарове... потом попал на Пряшевскую Русь, [18] и вот — дар священный — у меня, в Булони. Он нас и доведет до... Сарова, — так с ним и поеду на родину. И это будет, будет, — хочу сего. И это будет. Сказалось во мне, «вдруг», прояснением. Терпеть недолго, самое большое 2 года.

Скоро дойдет «Няня из Москвы», посл<едняя> часть появится в 57 кн<иге>, [19] и гады будут меня шпынять, Гадомовичи и Худосеичи. А пока в библиотеках очереди. Врочем, и на Вербицкую очереди бывали... Жду Вашего суда. Не обольщаюсь я: не шедевр написал, а маленькую «одиссею», нашу, — смотр произвел, только не генералами, а умом скудным и сердцем неискушенным. Просто — опыт, сводка, «альбом иллюстраций». По секрету: довольный отдельными местами, целым — нет, недоволен... Одно облегчение: на что-то не задавался, честное слово. Та-ак, высказалось, выговорилось, выпелось в унынии. И теперь не знаю, что же хочу писать. Меня привлекает продолжать «очерки» — русского благочестия. Как Вы нашли «День Ангела», писанный мною уже с головной болью, перед болезнью, почти в болезни. Мучился очень, что не сведу концов, что не выйдет у меня рассказа. Т. е. — все знал, а сил уж не было... поставить посл<еднюю> точку. А надо было, по обещанию, посылать к празд<ничным> №№. Наконец, как-то сомкнул. И чем дальше пишу эти «оглядки» — столько приоткрывается...! Пишу их — как бы на побывку улетаю, к родимому... Жить материально трудней и скудней. Все обсекается, с переводами. А еще вот, томит... нет возможности помочь — кому надо бы... столько страшного узнаёшь. О. Мефодий пишет мне: «если бы писатели знали все, что приходит к нам, священникам...» И не довершает слова. Самоубийства, отчаяние, ужас... и — бессилие удержать. Когда все подорвано, всякая зуботычинка — удар, всякое дуновенье — буря, всякое ущемленье — сдиранье кожи... И — кончают. И это все достойные, отдававшие себя... Ничтожеством считаешь себя перед ними. Будь я Крезом... — занялся бы. Дело надо тут, а не слово. Скажут — тебе хорошо, кров над головой, обед, тепло... а ты бы вот... Страшные картины.

Приходит в голову порой — да не уехать ли «в немцы». Так порой затоскуешь по умному душевному слову... В своб<одный> час иду в Тург<еневскую> библ<иотеку>, роюсь — чего бы перечитать... не знаю... чего-то ищу, хочу... есть же книги, кот<орые> взяли бы и обогрели душу. Ни-чего нынешнего не могу... — плетенье. Посоветуйте, что бы это... Перечитал Шекспира... да что! Шопенгауэра.. — о, злой умница — болтушка. Гете не дал ни ч<ерта>. Одиссея, Иллиада... — чуть отвлекся. Платон — из 5 в 10, довольно. Очень томительное жеванье. Аксаков унял. Хочу старых путешественников читать, хочу простоты наивной.

Все нудно в пар<ижской> эмиграции. Похаживают в гости, бридж, почитывают доклады, Бердяевы разлагают молодежь, все пичкают вчерашним бульонцем жидким, с приправами, во имя имок и муасонов, с прожилкой из юдофильства, с эманацией всеприемлемости б-кой, с пропов<едью> «терпимости» — д<ома> т<ерпимо>сти. Неистребима эта вонь федотовщины, провонявшего либерализма и двухгрошевого вольнодумства, — все вольтеровские подметки продолжают отрыгаться.

Ублюдки убогие, все — те же!! С нетерпимостью к инакомысл<ию>, к национальному, к родному, к родовому... все с оглядкой на «запад». Истинные мракобесы, ненавижу! И... на сколько тут процентов... подделыванья, выплясыванья ради мзды и «руки дающей»! Знаю. Почему с них б шкуры не содрали?! почему — почему?! Род сей неистребим. Язык лопатою подгребает и все на головы старое помойное добришко — за полстолетие надоевшее! — вываливает... все то же гнуснейшее «богоискательство», все — с «евангелием»… Нет, довольно, расстроился — вспомнил.

«Монарха» [20] дочитал, — целый трактат, ясный, сильный. Но это же — идеал священный... где же ныне — нам-то!? Да, верно, надо, чтобы монарх сам зажег... был эна какой..! Для сего — 1: или великая простота душ нужна, или — 2 — великая утонченность оных... душевная гениальность, а от мо<нар>ха — тоже — тоже в энной степени. Эпоха вырабатывает новые формы, и мы выработаем... Вы дали блестящую концепцию, глубокую и, при углубленно-философски тонком обосновании, — очень воспринимаемую любым вдумчивым читателем. Свойство Вашего дарования, ныне почти не встречаемое.

Жду случая разбогатеть... улыбнется ли мне н<ациональная> л<отерея>? Зажал в кулаке, жду. Жду и «Богомолья»… а оно не приходит. Кунктаторы[21] там, в Белгр<аде>. Гора писем неотвеч<енных>. Отчаяние... хоть не получай. То на обеды приглашают, то — почитай-те..! — в «Русский Дом», автомобили присылают... а я отказ пишу с трудом... ибо и обидеть тяжело. А если отвечать всем — мне надо особую статью бюджета, в 200 фр. в месяц. Ибо и ру-ко-пи-си... шлют! Завел «безнадежный угол» и складываю. Что же делать?! Целы, а отослать нет средств, разоришься. А отвечать — тоже — и время, и на марки. Ругают, чай... Ох, не люблю, томлюсь... но что же делать?!

Поцелуйте от нас милую Наталию Николаевну. Какие В<аши> планы? как Вы живете, — боюсь, что в тяжелом настроении Вы, давно не пишете, я уж привык, <неразб.>, и сжимается сердце.

Нет дня, чтобы не думалось о Вас. Скоро и весна, и надо куда-то... Но раньше еще надо устраивать «вечер», иначе не вытянешь. И опять — сколько хлопот, и не только — мне, а гл<авным> обр<азом> добрым людям... чтобы добыть 2–2 1/2 т<ысячи> фр. А без вечера — и на кварт<иру> не соберешь. Вот какие дела.

Целуем Вас, милый друг, Господь над Вами.

Ваш Ив. Шмелев.


228

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <5.II.1935>

5 февраля 1935 г.

Мой милый и дорогой Иван Сергеевич!

Не браните, ох, не браните! Виноват, так что даже свиноват. Но Вы, аки некий благий проститель — просто простите!

У меня совсем не так, что я будто каждый день раз в день о Вас вспоминаю. А так: есть постоянный угол в душе, где Вы неизменно сидите, а я туда a) обращаюсь, b) покашиваюсь, c) подмигиваю, d) покашливаю, e) вскрикиваю, f) или просто ощущаю. А оттуда — излучается излучение. Поэтому если я не пишу, значит делаю все протчее. Конечно, Вам от этого развлечения пабоку; [22] но если не пишется? А почему не пишется — потому что всю душу в другое вписал и исписался. Вот.

Грустил я с Вами вокруг 22-го. И почему какой-то почтальон? или консьержка? Или другие всякие узуфрукты? [23] «Это маленькое словечко “почему” разлито во всей вселенной с самого первого дня миросоздания, сударыня, и вся природа ежеминутно кричит своему Творцу “почему?” и вот уже семь тысяч лет не получает ответа». [24] И не прав ли был Чехов: «не унывай, жандарм» и «лопай, что дают». Ло-па-ю. Сейчас у нас на ужин — ветчина и яичница глазунья. Но, бедный мой, дорогой, Вам дают поссссное!! Не унывайте! Лопайте, что дают! Был бы у Вас — поел бы Вашего по... — из люб(ви+опытства).

Ваш «Ангел» [25] в Возрождении был так хорош, что я еле дочитал его вслух — глаза не видели сквозь слезы, а голос увяз в спазм. Я остальную дрябь и читать не стал; ну их; кто писал, тот пускай сам и читает; а я им не «чтец», да и не образцовый. Семенову я написал, что буду писать сразу о двух томах Ваших. Чтобы соблюл. Он ответил. Что с Вами уже сговорился. Издат<ельская> Ком<иссия> пишет, что вышлет мне Богомолье немедленно по выходе. Инженер Орешков[26] (там такой ворочает) еще в Белграде говорил (а человек жесткий!), что это создание дивное, изумительное, что от него в глазах у него влага заводится при чтении. Так что жду. Но оставляю за собой священное право на кри-кри-ти-ти-ку-ку! Я Вам не кадило; я Вам не заранее придворный льстец; я Вам не подлипало. Срящу еже обрящу [27] — и буду произносить.

«Вольно-определяющий! Вы кажется позволяете?»

Дас. По-зво-ля-ю. Посягну на вас я, унтертютька от литературной кри-кри-ти-ти-ки-ки-хи-хи-ха-ха! К вящей ярости a) Худосеича, b) Гадо-мовича, c) Гипиусихи, d) Петра Пи-пильского, e) и протчих ти-ти-та-та-но-нов!

Словом: «будьте ппокойныс!»…

На днях в Возрождении выйдут мои два опузкула:

«Радости Общения» 1. Сплетня. 2. Сплетня (окончание).

Не может же сплетня окончиться сразу в одном клеветоне — ее всегда минимум на два клеветона хватит. [28]

А потом предполагается:

Радости Общения. 2. Клевета. 3. Донос (или Интрига?). [29]

Эх, не видаемся мы! Я бы Вам какую Хованщину с Борисом пыграл бы. У Вас сразу вся Россия взыграла бы... И еще я Вас угостил бы a) Анаксимандром b) Гераклитом c) Сократом и худ<ожественную> критику мы бы развили... Эх!

Очень редко меня печатают в Возр<ождении>. Больше одной темы в месяц — никак. Хоть тресни. И платят 25 сант<имов> строка. Да не в этом дело, а вот еще негде помещать этюдов. А из этюдов растут книги. А то — пост во весь рост.

Прелестный отрывок Няни был в Возрождении! [30]

Теперь к делу:

1) Бартельс больше не Eckart-Verlag, а Nibelungen-Verlag. Средства у него будут rebus sic stantibus, [31] Он просил меня сказать Вам:

a) Он просит Вас написать Eckart-Verlag’v (адрес прежний) (с которым он сам в расплеве [32]) — от себя, от Шмелева, что, мол, я, Шмелев, имею предложение издавать на нем<ецком> языке сборник рассказов, в кот<орый> должны войти и «Пеньки». Bericht eines ehemaligen Menschen. [33] То Вы, Экартцы, не будете ли так любезны дать мне, Шмелеву, на это согласие — мне это было бы очень важно.

Ответ их сообщите мне, Ильину.

Б<артельс> хочет издать (по моему совету) — сборник рассказов Шмелева в таком составе:

1) На пеньках

2) Про одну старуху (здесь Вы с Eck<art>/Verlag — не связаны, она была только в журнале)

3) Свет Разума

4) Железный дед

5) Блаженные

6) Свечка

Эти рассказы должен «освободить» и Ваш швейцарский издатель. Пожалуйста, снеситесь и с ним и ответьте мне. Переводчиком мыслится Лютер.

2) Наслышавшись от меня про Няню — Бартельс хочет взяться за нее и издать тоже отдельной книгой. Переводчиком мыслится тоже Лютер.

Б<артельс> просит a) послать русские оттиски из всех книг Совр<еменных> Зап<исок> — Лютеру, b) освободить Няню от Швейц<арского> издателя.

О сем Вам честь имею доложить для милостивого одобрения и устроения.

К величайшему нашему огорчению мы получили Няни только 1 оттиск из первой книги — а больше нет.

Дорогой мой! Каким чтением Вас угостить?!

Непременно:

1) Платона — Апология Сократа — там никакого томительного жеванья, а мировая трагедия.

2) Данилевского «Россия и Европа» (животрепяще!)

3) Вандаль. Возвышение Бонапарта (есть по-русски) изд. Пирожкова (дивно и по-французски Albert Vandal. L’avenement de Bonaparte).

4) В. Вересаев. Пушкин в жизни. Изд. «Недра». Москва, 1928. 4 выпуска (одни подлинные тексты!!)

Забелин Ив. Ег. История города Москвы (1905) (ах, как!!) (чисто паломничество!)

Если Вам это не «даст» — то уж извините!

Примечание.

Бердяев = Белибердяев.

Он вот кто: «иммкин сын», а с ним которые — «иммкины дети». [34]

Еще Терновцев говорил про него: «гримасы не даром — увидите — в нем дьявол».

А кто это такое — Сазанович? [35] В Возр<ождении> образовался. Узнайте, пожалуйста, и отпишите.

Мих<аил> Мих<айлович> [36] писал, что я выиграл гравюру Буше «Амуры». Я посла квиток Г. Г. Баху[37] — давно он обещал взять — посмотреть — оценить — м<ожет> б<ыть> продать. И целый месяц молчит. Я написал ему, что если его затрудняет, то прошу переслать квиток Вам. Дорогой — тогда уж Вы ее заберите у М<ихаила> М<ихайловича> и мне дайте знать — что за нещечко? [38]

М<ожет> б<ыть> ее можно продать и на эти монеты удвадцать-вториться?? Подумайте!

Душевно Вас обнимаю и — ликуюсь с Вами многажды! Издали можно, а изблизя нет: у меня грибббббббб! (завтра восьмой день). Гланды загноились — гриб поганка.

Книгу [39] пишу! Написал гл<авы> 1. О вере. 2. О свободе. 3. О совести.

Потом пойдут: семья, родина, правосознание, государство, собственность.

Мы оба душевно обнимаем Вас и Ольгу Александровну.

Ваш Иоанн.

<Приписка:> Внизу стр. 2 и 5 имеются некие «неприликия», дерзновенно произнесенные! Ольга Александровна, простите, Бога для!


229

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <20.II.35>

20 II 35

2, Boul-d de la République, Boulogne s/Seine

Дорогой друг, милый Иван Александрович,

Все ждал ответа от Eckart-Verlag’a, чтобы писать Вам «с дукументами в руках», да до сей поры так и не дождался, горе мое. Не могу больше ждать — пишу. Радостно стало мне от письма Вашего, — с таким юмором, с такой бодростью оно! Наслаждался-перечитывал, хоть и пришиблен я все эти недели. Все валится из рук, будто все ждешь чего-то... И нездоровье, след перенес<енного> гриппа, в ушах дрыганье, — сердце слабнет. И все ползет. Нет духу на рассказ для газеты, не могу брать пера, чтобы... только выписать ордер на кассу: надо и на газету тоже — перекрестясь. Да всякими благотворительностями задергали: то читаю (2 раза за merci — конечно), то воззвания писал... — растрепался. А тут Брянский засолил «Богомолье»! Уж в 57 кн<иге> «С<овременных> 3<аписок>» вышла рецензия Кульмана на «Бог<омолье>», по взятому у меня комплекту (верст<анных> листов), вышла 2 II, а книги нет! Скандал. А еще — вчера ничего не вышло из этой синей птицы — L. N. [40] — 3-х единичек не дотянуло до тыщи (на 1/10 б<ольше>), ни перышка, одно гуано[41] Надо, говор<ят>, ждать до след<ующего> налета прекрасной — 12 марта. Купил себе 2/10 на №, оканчив<ающийся> на 5550! Ну разве на такое что выжмешь?! Выйдет: опять-опять-опять — ноль! Вот как везет. С горя включаю Вас, по дружбе, в компанию, (не жалко!) — ноль-то делить. Все-таки приятней горе размыкать. Вы тут, конечно, ни при чем, ибо на сие моя воля. А у нас на базаре торговцы выпускают бо-ны! Купишь на 3 фр. мясца, а он — бон с «правом». А №… 988888. Ну, не сук<ины> сыны!! Так и я вот опять-опять-опять — ноль. Но я-то за это пла-чусь! Ладно. У меня старуха 40 000 на адресный билет выиграла. И я выиграю. Уви-дите!

Нет, я не совсем пощусь: ем и мясцо (cobelette de mouton [42]), grillée только. Не ем вот ни супов (9 мес.!), ни щей, не пью... чаю! и проч. — 9 мес. Но вот, сл<ава> Богу, 9 мес. не было даже болев<ых> ощущений, и вес мой уже прежний 54,5 — вместо майского 45. Но... посл<едние> дни вя-лость мыслей, чувств. Очев<идно>, надо впрыск<ивать> мышьяк. — Как бы ни была жестка критика Ваша на «Л<ето> Г<осподне>» и «Бого-м<олье>» — для меня радость, что Вы разберете книги, а не чумазые или злющие с короткой душонкой. Вот, жду, к<а>к завтра они — Гадомович и Худосеич — вопьются в Няньку... Да за «Богом<олье>» я спокоен. А «Няня» моя... нет, не вдалась... не то, м<ожет> б<ыть>, вышло. Она, знаю, очень нравится, даже неарийцы плачут... над ней. Но я боюсь, что ее «сказ» закроет что-то... следы того, что м<ожет> б<ыть> в ней есть — развеянность нашу по свету, метания наши, неправду жизни... и нашу веру-верность. Мы, наше — неопределенны, мы — искатели утраченного, чего не хранили... но мы никогда не примиримся с «корытом», даже с роскошным корытом, если оно на неправде, на подлости и лжи стоит. Няня... эх, какое ж «старье» взял я за мерило... Но я, — и не замахивался на «суд над миром». Это так вышло. Я хотел посм<отреть> на мир неискушенным, маленьким, незапорошенным глазком — простого человека, русской простой души. Это между прочим. Няня... — это выброшенная в мир и швыряемая в мире — правда наша, бедная, сиротливая правда, такая простая, такая неточная, — самая-то элементарная, т. е. основная. Она трется в мире, и через это ясней становится мировая пустота и метанье — мельканье экранное снима[43] Весь свет — как бы одна снима дурацкая, беспардонная, и все — «сумашедчии». Я не всерьез. Если бы всерьез брать, надо бы умного, мыслителя брать. А моя нянька... Впрочем, она бы, пожал<уй>, годилась в няни не только Катичке, а и... всему. Ибо нянькина правда — Божья правда, как она ни проста — она высокая Правда. Нет ласки в мире... и если бы понял мир, как бы он затосковал! Все — на мошенстве, на похоти, на алчбе, на гордыне. Я не знаю. Я посылаю Вам 2-ой оттиск, а посл<едний> пошлю на днях, к<а>к только получу. Ради Бога, скажите мне, как другу, о Няне: что она, чего стоит, чего я не одолел. Но я не мог иначе, лучше. Я ничем не задавался.

Само написалось. Мне лишь хотелось пожить в языке, понасладиться уже неслышимой родной речью. Я писал — и вслушивался, и порой услаждался, смеялся... Вы мне скажите, хоть самое жесткое, как умнейший, самый чуткий читатель-друг. И я положу на сердце. Когда я читаю вслух в залах Няню — все захвачены, я знаю. Но что понесут в душе читатели? В библ<иотеке> — наразрыв, но это не показатель. Алдан<ов> пишет мне — прекрасная вещь, спасибо!

Спасибо и за указания — что прочитать. Вот, возьму. Обещали года 2 тому прислать — Религ<иозный> см<ысл> философии — Ваше. Пришли-те! С б<ольшим> внутр<енним> юмором и тонким анализом дали о Сплетне. Много, слыхал, было разговоров об этом. Одних, видимо, задело (за дело!), другим явилось как откровение. Мне явилось глубоким раскрытием человеческой насущности. Это урок анатомии, горький и поучительный. Глядеть в пороки, так вскрываемые — жутко и душе знобно. На В<ашем> месте я бы (для себя) поставил в кавычки: «радости» — гадости. Вы показали в сем откровенное мужество. Эта статья должна иметь и профилактич<еское> значение, да. Жду дальше, дальше.

На днях, если овладею рассказцем (пуста душа!), буду в «Возр<ождении>» и побываю у Сем<енова>. Спрошу, почему так редко дают Ваши фельетоны. «Дохлые мухи» — уныло постылы всем. Вот уж именно прирожденная дерюга, жеванье мочалки, сухотка-то! Но я — ни-когда ни-чего «мушиного» тимошкинова не читаю, — сл<ава> Богу бессонницы пока нет.

Горячо благодарю за заботливость и дружбу Вашу. Сборник. Все свободно, Rotapfel-Veri<ag> от Няни отказ<ался>, а мелочей — не берет вообще. Eck<art> не ответил на мой запрос. Но вот есть в догов<оре> у меня с Eckart’oм пункт. § 2, в конце: «Dem Verfasser bleibt das Recht, die Novellen in eine später erscheinende Gesamtausgabe seiner Werke aufzunehmen, wobei aber eine Einzel-Sonder aufgabe derselben ausgeschlossen bleibt». [44] Из этого я вывожу, что в сборник повесть «Пеньки» могла бы пойти без особ<ого> разрешения. О перев<оде> «Няни»… Да Candr<eia> ее давно перевела! Но мечется, не мож<ет> устроить. Теперь многие пути ей заказаны...

Я ей написал, чтобы подогнать. Она предоставила мне свободу, т<а>к благородно! «Я счастлива была и тем, что получила, работая над В<ашим> шедевром...» Она рада, если я работаю. Я... я не могу принять этой жертвы... Я ей написал, что только около году она хлопочет, пусть еще хлопочет, не могу я, не вправе я лишать ее платы за труд. Она тщится устр<оить> роман в швейц<арской> газете. Но вряд ли удастся. Я был бы счастлив, если бы B<artels> издал перев<од> Лютера, но... я не могу пойти против внутр<еннего> голоса, кот<орый> говор<ит>: нельзя: Candr<eia> всегда была так предупред<ительна> ко мне, и я же ей разрешил перев<одить>. Она перевела полный текст! Труд великий. Пусть еще хлопочет.

Скажите мне адр. Г. Г. Баха, я напишу ему. И получу картинку. Спрошу у Мих<аила> Мих<айловича>, у Лол<лия> Львова. [45] И как звать Баха, и кто он?

Писали мне Вы, что болеете. Здоровы теперь? да? Книгу?! Дай Вам сил, а нам — радости. Если бы я жил возле Вас, милый! Это-счастье такое... — и вот, лишен. Если бы я знал, что мог бы жить в Б<ерлине>, я бы перебрался. Здесь — мне тяжело, очень. Воздух тяжелый, и все тяжелей.

Кто Сазанович? Не знаю. Спрошу у Сем<енова>. Вольно пишет. Но надо бы поглубже и не так фельетонно-полемически, с задиром. Надо бить в спокойствии и свысока, полным духом, а не как червя давят. И — всеоружно, а не выхватывая отдельные кусочки. Надо делать «портреты» — полней и неумолимей, полной кистью. Это было бы по руке только Вам. Вы — раздавили бы, навсегда, а не стали бы щипать-выщипывать. Но даровито берет, неглупо, с остротцой. Полезно.

Трудно-трудно живется. Ни-чего не вижу. Впрочем, чего-то жду... все жду, что вот, как-то так случится, что... старуха и выхватит 40 000! Что все мы выиграем как-то невзначай... — на пивной ярлык! Чудо такое случиться может. Потому-то жду и жду и с кажд<ым> днем все нервней открываю газеты...

Целую руку милой Наталии Николаевне. За нас поцелуйте. Милый Ив<ан> Ал<ександрович>! Как бы свидеться?!… Господь да поможет Вам. Сколько видел я от Вас радостного, ласкового, чудесного! Единственный свет мне в Европе: родной свет. Если бы не дружба Ваша — я был бы несчастней, о, куда же несчастней! — без просвета. Целую Вас.

Ваш навеки Ив. Шмелев.

<Приписка:> У меня над рабоч<им> столиком с машинкой, во всю длину стены, на 2 м. висит панорама Москвы. На днях я застеклил Ваш строгий б<ольшой> портрет, en face [46] окантовал и повесил над Москвой. Всегда Вы и Москва — перед глазами. И всегда — вздох, и болезн<енный> и радостный... — а-ах...!


230

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <21.II.1935>

21. II. 35, 12 ч. н<очи> на 22-ое

Булонь на Сене

Дорогой Иван Александрович,

Не могу не поделиться с Вами «подарками», полученными мной только что от заруб<ежной> критики: 1) от Г’адамовича из «П<оследних> Н<овостей>» (четв<ерг> 2 II «П<оследние> Н<овости>») — за мою «семипудовую» из Москвы, и 2) от Пипильского из «Вчера»-«3автра». «И вот, за подвиги награда!» Один не мог (остатки совести не позволили, д<олжно> б<ыть>) плюнуть, так — покачался на одной ножке и сплюнул — «Мм-да-с...» Другой, при всем желании, не мог прощупать и поставить диагноз, а «поиграл перстами». Мне смешно, но и с горечью. Да лучше бы — ни слова, либо умело разругали. А то что ж это! За работу-то мою, — за старушку обидно. Так-таки ничего и не ущупали. Ни души родимой, оглушенной и оскорбленной, затуканной... ни мотанья ее по свету, ни пу-сто-ты, ни хлада, ни окаянства жизни... ни боли-заботы и страха за дорогое-любимое, порученное (кем?!) оберечь, довести... ну, просто, тоски по святому в жизни, по Божьей правде, по «золотому зернышку», без коего вся жизнь, весь мир и все его богатства — «верчение сумашедчее». Так-таки и не учуяли... — одна шелуха, звуки да краски... да «лубочно-кустодиевская (??!!) оболочка»…! Что же это за «большая своеобразная сила»??

Г<осподин> критик — скажи! Не может? Нет, не смеет. Ибо тогда пришлось бы разворачивать все белье, что выпало Няне выстирать-разворотить. Ни слова, как будто пустое пространство. Что поймет из 18 строк читатель? А м<ожет> б<ыть> лучше: он, как умеет, сам, за критика, разберется. Лучше. Но на душе — ну, будто я «подсыщик ненужный», — в плату приявший — пинок.

Ни звука об отражении в романе — хождения-метанья нашего в вихре вселенной, разметанности нашей, «приманки» жадному миру — поглотить-смять... опоганить... ни намека на спасение наше единственно — стойкостью, единою любовью к родимому, которые сами же мы и упустили и чуть не погубили... ни чуянья якоря нашего и хранителя — простой основы жизни — душевной чистоты и правды, детской правды, первичной правды — чем жива няня, познающая мир через маленькое оконцо, свое, — через детскость и простоту свою. Не прочуяли и величин столкнувшихся: бедной, запуганной души русской — и безмерно-величественного мира, представившегося... кем, чем?!… Эх, вспомнили бы «критики»: чем и кем представлялся нам Мир — оттуда, когда-то?… И что нашли!… Ни замкнувшегося в себя, волевого, в себе носящего, без шума делавшего и делающего, молчаливого моего (правда, сознательно так данного!) Васеньку (именно, для мягкости — Ва-сень-ку — страдальца) — никак не взяли. Ни бесформенный дар наш, талант наш, «ame slave» [47] (ч<е>рт дери!), прелесть нашу, чем мир завлечен, (что проглотить хотел бы!) — изнасиловать (да и насилует), необъяснимость и неуяснимость нашу (очаровывающую) — огонь-порох наш, нежность и ласку, архангелоподобность нашу (призванность!), произвольность нашу, безудержность и — чуткость, и целомудренность, и истеричность, и ворожбу, и игру нашу и женственность нашу, и волю и твердость нашу... и лицедейство наше... (в хор<ошем> см<ысле>) — и своего рода «sexe-appeal» [48] (в шир<оком> см<ысле>) — и это не вняли. Но что главное — реальный образ Старухи накрыл их, критиков (да!), а за ним что такое — и не возьмут в толк. Я знаю: я сам себя урезал, подчинившись Голосу, давшему мне сразу тон и «Няню», а не какого-ниб<удь> умницу-профессора («Пеньки» дают!)… Я сузил себе «магический кристалл», но... дал же я хоть намеком — что-то? — то, что берет читателя?! Или — ничего не дал? Или «заговорила» няня глаза и зубы — и не куснут дальше, не распробуют, — зубы, — а глаза — все на её! Не мне судить, но я — спокоен: хоть на 3 с + решил задачку? Одно знаю: няня моя больше «докторов». Выговорился, хоть и не надо бы. Но мне надо было перед Вами как-то высказаться, как вот на молитву становятся. И мне не стыдно. Знаю, далека Няня от совершенства. И замахнулся-то больно... Хоть щеп-то нащипал?

Ваш Ив. Шмелев.

Писано ночью на 22-ое.

<Приписка:> Завтра посылаю оттиск 3-ий. Очень мне ску-у-у-шно-о-о... не могу записать. А надо, бьет кнутом завтр<ашний> день.

<Приписка:> Прилагаю вырезки о «Няне», при случае пожал<уйста> верните, но вот что на спинке-то, (п<ись>мо) любопытное совпадение — знамение русской печати. [49]


231

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <4.III.1935>

4 III 1935

2, Boul-d de la République, Boulogne s/ Seine

Дорогой, милый Иван Александрович,

Только что получил — наконец-то! — книги «Богомолье» и посылаю Вам одновременно (а в продаже нет и нет — !) с эт<им> письмом. Чухлома — Чухлома!.. Ка-ак уж по-дали, с таким еще посвящением: не догадались вклеить пустой листок, для надписания, перед траурным! Мыть — не отмыть серь нашу, коломенскую! А еще революцию делали. Де-латели!… — Эти недели я выбился из колеи: Ив заболел у нас, когда его мамаша (ис-казительница... Кутырина!) пробовала что-то добыть в Цюрихе «фольклором» (частушки, песенки, сказочки...)… пока летала туда, чтобы ухлопать последние франки, Ив заболел корью, — доктор, уход, О<льга> А<лександровна> сбилась с ног, мое гнездо занято, я без причала, все чувства-думы увяли, все запущено. Маленько выкарабкиваемся, t° — стала нормальной, а я за февр<аль> не добыл ни сантима, окромя расходов. Смотрю в испуге в итоги... — дрожат ноги. Будем ждать 9 III, когда... скажутся «пятерки», о кот<орых> я писал Вам.

Посылаю откр<ытку> от Eckart’a, с разрешением. Не верится ни в какое «устроение». — Тупые упрямцы читают у нас доклады и все пужают, и никуда не ведут, — «быть на месте». Да еще в водители норовят. Небось читали в «Возр<ождении>», как их «амадисы» [50] разные шпыняют! Был на сем докладе — тишки выворачивало, будто в меня солд<атское> сукно впихивали. Не-умные люди у нас, ох, незадачливы мы. И подумать — такие-то во-дили, а им бы способней за курами ходить. — Сазонович... — это, узнал я, Ваш тезка — В. Н. Ильин [51] — «богослов», ту-пой, неуемный болтун. Писал, бывало, об... евхаристии! Во, каки самородки-то! За ноги хватает, когда надо в голову бить или за горло брать.. «сициластов»-то. Такое самоделочное, что... все только ругаются. А, скверно. — Кандрюшка моя совсем замолкла, — очевидно, нечем порадовать. И если так будет продолжаться, то через 1/2 года я, если б<уду> жив, пойду с ручкой. Что ж, не суждено: до-ве-ло! Вон, бывшие экс’ы наши и то «по блины» пошли! Видено ли когда?! Да, «Совр<еменные> Зап<иски>» 1-го III (не знаменательно ли!) — первого мар-та (ю-би-лей-то!) устроили в ресторане «блины», (им устроили!), черномазые буржуи блины с икрой жрали, под кабаретное, с музыкой, по 75 фр. с рыла, а серы с сумой стояли... насбирали, говорят, тысячи 4. Sic transit... [52] А, бывало-то, Обводной канал, рысаки, кибальчики, перовы-геси-гельфмы... а то Аптекарский проулок... — и вот, блины... для обжор-буржуев... «дабы поддержать литературу и культуру». Эх, Щедрин, небось, оттуда в дрожи глядит, желчью залился... какой пассаж! — А, м<ежду> проч<им>, на Сазановича-Ильина ополчились вумные и напечатали в распоследних [53] про-тест. Не читаете Вы — прилагаю. В защиту бедного языкоглота-полиглота. Общий труд 7 мудрецов (сионских). Списано с купленного на толкучке штампа. Даже «хватанье за пятки» раздражает слона. Ву-мные! Вот так-то у нас и все. Да разве можно так писать о «делателях»!? Надо... чтобы оглушало. А эти щипки — полосканье гнилых зубов.

Ах, надо писать-заработать, а нет настоя в душе. Или — старость это? мои 61 год и 5 мес.?! И должен заниматься самоедством! — У нас здесь люди в переполохе: дадут ли им право (только пра-во!) на труд и — жизнь?! Ка-ак история-то ворочает! И как все не лопнет от столькой неправды! Вот те и «вторая родина», вот те и — убежище всех «гонимых». Самое, по-моему, разумное теперь: всем сложиться грошами, купить слоновой бумаги и написать всемилостив<ейшее> прошение на имя г-на Дупиковского... — просить его в мин<истерство> финансов р<усской> эм<играции>. Тогда мы завоюем уважение у всех народов. Неужели ж мы так все и — изойдем — кто — чем?! Переселение в иной мир в таком состоянии — ну, что м<ожет> б<ыть> отчаянней?! С эт<им> мож<но> сравн<ить> разве только одно: у дверей ресторана — с сумой по блины! — былые властители дум (и Михайловский взирает, потрясая брадой!). Разве еще: на паперти rue Doru: [54] «благоде-тели, милостивцы... подайте былому бомбисту-террористу, веселому убивателю, ныне парижскому обывателю... что вашей милости будет... на пропитание... внучков баб<ушки> революции». И все — подумать! — на наших глазах было! И вознесение в небеса, и в помойку падение!

Ну, кончаю излияния из опасения разлития в прав<ом> боку, что мне вредно. Целуем и обнимаем Вас обоих. Все мысли обвисли, и уныл во мне дух. Аминь.

Ваш во веки веков — Иван Беспричальный.

На днях м<ожет> б<ыть> пойду в ред<акцию> и возьмусь за Семеона Глубокомысленного. Читаю историю религий О. Пфайпфера. За-чем??

<Приписка:> Устраиваю вечер чтения, да нечем удивить: про Толстого еще не написал... Перстень — давно было в «Соч<инениях>». [55] М<ожет> б<ыть> еще «Говенье»[56] напишу. В пр<ошлом> г<оду> собрал 3150 фр. Ныне — дай Бог, тыщу! И надо рассовывать... Н. Ив. Кульман все берет на себя, все устройства. Эх, хорошо у Вас, тихо, никак<их> «историй», и к<уда>-ниб<удь> улететь хочется.


232

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <9.III.1935>

Дорогой друг, Иван Сергеевич!

Спасибо Вам за письма, все дошли! Спасибо Вам за Богомолье! Спасибо за Няню! Няню поглотил, запоем! До Богомолья перечитываю Лето Господне. А о планах моих ниже.

1) Самое существенное. Бартельс уже пишет Кандрейе, чтобы выслала свой перевод Няни. Он будет дан, вероятно, на просмотр Лютеру. И если он будет отвергнут, то тогда он не сможет связывать долее и Вас. Нельзя же повиснуть на плохом переводе только потому, что он сделан. Таких нравов нет и не может быть. А переводить — Лютеру. Пусть покряхтит, педант.

2) К осени намечается сборник рассказов Ваших. Наметьте немедленно сами — какие. Пеньки. Старуха. Свет разума. А еще? — Блаженные? Сила? Железный дед? Свечка? Надо такие, чтобы революция изнутри освещалась. Вот и решайте. Скорее шлите мне твердые указания.

На Бартельса особенно не умиляйтесь: свое стряпает; коммерцию ведет. А ласково написать ему можно — пускай он умилится — польза будет. Главное, чтобы он считал себя не вашим «благодетелем» (какое там, даже сказать гадко), а «предметным прозорливцем» и «общественно-патриотическим влиятелем». Вввот — простите за цинизм. Только я всю эту ком-панию насквозь изучил. И никаких гвоздей.

Очень я замотан. С 26 янв<аря>. В температуре. Нат<алия> Ник<олаевна> еще слаба. Нужен уход. Матер<иальные> перспективы до жуткости проблематичны. Загадочны. И все свободное время третий месяц пишу за столом.

Написал: О вере. О любви. О свободе. О совести. О семье. О родине. О национализме. О правосознании. О государстве. И пишу о частной собственности. Всего около 15 печ<атных> листов. Из-не-могаю! Ы-ы-ы!

«Няня» превосходна. Никаких не 3+. Полная, великолепная 5+. Кого ни спросишь — делает ясно-углубленное лицо — и бормочет «плакал». То-то. Если Худосеич напишет в Возр<ождении> — то пускай! А я потом напишу отдельно, всетки (тоже в Возрождении — утритесь, собачка!). А о Лете-Богомолье тоже напишу. Как эти обе хороши!! Как благоуханны, как трогательны!

А у меня гной в гландах. Надо жечь — на след<ующей> неделе. Был у доктора. Сейчас который день — холодище — морозище — Nordost: [57] — бяда. И t° выше у меня. Ветер на окна.

Ваши письма по нескольку раз — смакую, как ликер тонкий — на языке. Дай Вам Господь успеха во всех делах! Помоги Вам все святые силы! И не давайте себя заматывать ни «любещим пасититилям» (как было написано у нас в Москве в дворовом ватере), ни абажающим письмописцам, ни бесплатным приглашателям. Народ такой — не дай Бог! На днях пошлю Вам мою книжку фил<ософскую>, которую Вы хотели иметь. Добыл неск<олько> экземпляров у «Имкиных детей».

Сазанович не пишет, а пипишет и какашит. Сегодняшний фельетон — сплошная белибердяевщина. И кто это его из яйца раздавил — неужели сам Абраша?

Отзыв Пипильского о «Няне» — дрепло; да он и сам дрепло. Отзыв Гадомовича — до скандальности ничтожен и беспомощен. Плюньте, дорогой, не рыагируйте. Рецензия Кульмана — жижишимпо, ничи-ничи.

История с Ивом меня очень огорчила. Ужасно это быть без пристанища и ствердоточия!

Ох, вопще — эта критика! Читали Вы фигу Кирилла Зайцева о Бунине. А? Нет, а?! Нет, а?!! «Религиозный мыслитель», «мистическая озаренность», «святость быта». Читаешь и не знаешь — зачем это в литературе все можно, все позволено!? Ведь человек брешет сплошную баздрухлопщину, рыздроглупство, переплюйную бесколесицу. Вот уж:

«Ах, душа моя — телега
Сани росс-пусс-ки...»
И не стыдно. И печатают. А мне дал эту фигу здешний Иеромонах Иоанн с сияющей улыбкой — говорит — «вот — почитайте» — «святость быта».

Это у холодного язычника; это — у горького бессвятца — Бунина! А?

А про Пушкина Кирюша сообщил такое мыслете:

«Представьте себе теперь человека еще более умного (мои комментарии: какой критерий ума?!), чем Тургенев..., человека, столь же, как он, образованного, обладавшего помимо (ска-жжи-те! По-мми-ммо!) таланта прозаического еще величайшим даром поэтическим — стихотворным (сти-хо-творр-ным!), который только знала Россия, и к тому же человека не скептического (а? не скептического!?), а верующего, обладателя той бесхитростной и простой веры (нашел какого Горкина!!), которая есть величайший дар Бога на Земле — и Вы получите представление о Пушкине (здрассыте, свино-пассы-те!)».

Есть мера банальности на свете?

нечуткости?

пустоболтству?

безвкусию?

религиозному кретинству? — Или нет?

Нет.

Вот тебе и: жидок Киря [58] — ум у него гиря,

а сам Зайцев — поехал навестить китайцев... Писали кот да кошка, дурак Ермошка — а остальное он сам, Россия и Славянство.

Нет, кладу перо — merci, merci, merci — если он критик, то я идиёт!

Бунина сравнил он с Бахом!
— ббах!
Почему не с Карабахом?
— трррах!
Уж валял бы одним махом:
С Галилеем, и с монахом...
Или с доктором Подпахом...
Или с доктором Магатом...
Пирогатым, творогатым...
Все равно — уж крыть — так матом!
Быть писателем — так фатом,
Пустозвоном, легкобрехом,
На смех всем клопам и блохам...
Сочинять — так гиперболу,
Издавать — так в «Параболу»,
Гонорар — так дубатолу,
Удивлять — так всю Европу,
Размышлять — так через ж...у! Тррр... (Pardon, merci!)
Простите, пожалуйста. Я конечно понимаю, что этот экспромт «глупее Тургенева» — но видит Бог, он не глупее зайцевской книги-фиги.

А за сим кончаю — зовут к чаю.

Обнимаю Вас от всей души, люблю Вас, горжусь Вами и утешаюсь Вашей дружбой. Ольге Александровне целую ручки. Наталия Николаевна шлет самые дружеские приветы.

Ваш Придворный естетик и критикутик. Мартобря 9. 1935.

Берлин.


233

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <14.III.1935>

14 III 1935

Boulogne s/Seine

Дорогой, милый-милый Иван Александрович,

Ваше письмо — всегда для меня праздник, редкий праздник! Будто «живой водой» вспрыснет. И целый день ходишь праздничный: в детстве так, когда знаешь, что вечером повезут в театр. Съездил в театр, и опять — дома, скушно, серо, все обыденное... Вот уж два месяца «душа вкушает хладный сон». Пора бы уж и очнуться от этого хлада-глада, навкушалась душа, и зубы скоро начнут стучать, ибо грозит глад. И ничего в волнах не видно. Опять вот «вечерять» собираюсь. Му-тит... непривычен рассовывать билеты. Все кажется — с ручкой хожу. Вот — итоги литерат<урной> деятельности. Да уж что уж... — все там будем, к тому идет. И как на грех — оторопь, боязно сесть писать (когда «надо»). Но мес<яц> не даю в газету. Оторопь... ножками сучу. Другие в таком положении заряжаются, а я — кверху пузом, вкушаю хладный сон. «В закромах ни зерна...» — и двора даже не имеется. Но это все беллетристика. К делу.

Спасибо Вам, Промысел Вы Божий, спасибочко. Лучше и составить нельзя, как Вы наметили: «Пеньки», «Старуха», «Свечка», «Свет Разума», «Блаженные», «Сила», «Жел<езный> Дед»… Может быть еще — «В ударном порядке»? Тут — хозяйственный разгром и оплевание труда, священного в хозяйств<енной> деят<ельности> человека, плачь — и равнодушная природа красою вечною сияет. Я люблю этот очерк, слезы лил — писал. Но трудный ритм — ударный, тревожный, и в этой спешке — скорбный. Для перевода — великая трудность. Тут — бесы хозяйствуют, над душой измываются, загнали хозяина... Все убито, до расстрела жеребенка на глазах матки — все зацеплено, в ударном порядке. Надо бы: да ведают «хозяева», что их ожидает. Как притча. Подумать, что от сего спасена — пока — Европа. Не в равной степени, и не вся. Адр<ес> Б<артель>са я не знаю и как его имячко святое-издательское. При случае — напишу.

Жажду «Религ<иозный> см<ысл> философии». [59] Кирилла 3<айцева> я не могу читать, вопче: скверный фиксатуар (5 к<опеек> баночка), в оклейке сусальной с розовым (через 2 минуты после помазки воняет ки-сло, с дохлятиной). Этот акафист написал, свез к Бунину ну и... издалось. Вы его сплюснули вдрызг (не верится — так о Пушкине!) Ужли?! Да, Гор-кин! воистину. А Ваша «эпиграмма»-экспромт — не в бровь, а... в кровь! Кипит в Вас ключом, а я радуюсь: знаю, работаете хорошо, в удовольствие. Хочу одолеть судьбу (или, вернее, применить), — посему мой след<ующий> заход кончается цыфирью... 991 (а зачем — первые?) Ну, для полноты скажу: 164991. По дружбе принимаю Вас в 1/10 (без всяк<их> обязат<ельств> — для Вас!) (сам — тоже 1/10), а остальное — сбор всех частей. Апофеоз — 26 III. И еще есть у меня «свистик» на лошадок на 17 IV. Участвую в 1/4, в кот<орую> вписал Ваше имячко, в уме, поп-Алам. Хотя все это — что удочку в ванну закидывать, но...! Выиграла же моя старушка на адр<есный> билет 40 т<ысяч>! Ничего другого не остается.

Мне горько, что бедн<ая> Саndereіа под угрозой лишения заработка. Она достойна лучшего. Я очень прошу Бартельса: если перевод, по Вашему мнению, слабоват (ее переводить, вообще, нельзя) и он не отважится издавать, пусть вернет С<аndereіа>, но не передает, почему. Я не могу. Пока пусть она устраивает. Иначе я сон утрачу. Я знаю, как она меня любит, — и сколько она потрудилась над моими книгами. Я ей нед<ели> 3 напис<ал> — не могу принять ее жертвы (она отказыв<алась> от перев<ода> и возвращала мне свободу), и она уступила: «ну, хорошо... я буду еще, скажем 1/2 года хлопотать». Дорогой друг, я не смею, не смею: я не в силах буду тогда хоть строчку написать ей. Пока подождем, что время скажет. Долж<ен> предупредить Вас: она переводила с основной рукописи (я для печати посжал последние 2/3). А 1) 1/3 — почти тождественна.

Спешу ответить Вам. Поцелуйте за нас добрую Наталию Николаевну, молюсь об ее здравии. И о Вас молюсь, — ох, слабый я, маловер я. Ив оправился. Много у нас семейств<енных> трудностей, — их доставл<яет> мать Ива, сумасбродка, со своим пьяницей и хамом-сожителем (вроде кучера в 10 пд (весу!), хама, очевидно, самозванца, назыв<ает> себя полковн<иком> и инжен<ером> (не знает сложения!), но безграмотного, и еще — хуже...). Мы его не пускаем. Отсюда — нытье, упреки. Но я не выношу хамов, дураков, пьяниц и — хуже. 3/4 всего обрушив<ается> — на душу и сердце, и здор<овье> О<льги> А<лександровны>. Ужасно. На днях его свезли за избиения на улице — в сумасш<едший> дом, но она его — таки выдрала! Ну, и порядки! Боимся за Ивика, — как бы не убил его или не отравил газом, ибо «кучер» или сумасш<ий> или... игр<ает> под сумасш<едшего>, чтобы создать себе alibi при случае... Темна вода. И этот хам б<ыл> сделан (мать Ивика) — редактором журн<ала> (бывш<его>) Огоньки. Ну, и баба. Ну, и ду-ра-истеричка! И сколько же она, играючи, кровки из нас повыпила! М<ожет> б<ыть> не желая того. А я дверь на цепи держу, да не ворвутся! Прямо, тип Горь<ко>ва. Громадина дикий сам. Огромный крючник с Поволжья. Значит, такого бабе надо. И со службы выгнали, и баба безо всего! Вот. А чест<ных> людей — indesirables! [60] Ох, целую.

Ваш Ив. Шмелев.


234

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <28.III.1935>

<Открытка>

28. III. 35.

Дорогой, милый наш Иван Александрович, тону в бездне мелк<их> общ<ественных> дел, благотвор<ительных> воззваний, приглашений — «читать в пользу... юбилеев!» — дергают! Заказы на рас-ска-зы к Пасхе! («на кул<ичи> и пасхи»!), рассылка книги и письма, письмо, присыл икон и митрополичьих благословений. Надо отвечать, трат<ить> посл<едние> деньжи — на марки. А т<у>т меня взяло рассказом, — нет времени спокойно вдуматься. Фу-у... Как я В<ам> благодар<ен> за «философию»! Впиваюсь, упиваюсь, глуб<окой> ночью. И такая жажда перечитать все, все нужное! До 20 неотвеч<енных> писем! Рассказ об исцелении (в Карпат<ской> Руси) — принес слезы рад<ости> и благодарн<ости>. Ваш оч<ерк> о «Клевете» — слышал — вызвал б<ольшой> интерес, к<а>к с одн<ой> стор<оны> «зеркало», где вид<имы> свои ужимки, с друг<ой> — как подкрепл<ение> позиции борящ<ихся> со злом. Ведь у нас об обществ<енной> психологии — кот наплакал. Продолжите, дорогой! Я — с трепетом всегда читаю-вбираю Ваше: по просьбе Ред<акционной> Ком<иссии> «Рус<ского> Инв<алида>» — ко Дню Инвалида, 9–22 V, день Св. Николая, обр<ащаюсь> к Вам: дайте Ваш бриллиант — хотя сам<ую> корот<кую> ст<атью> — в спец<иальный> № (6000 экз. по всему свету!), о том, что связ<ано> с любовью к героям, с обездоленн<остью> инвалида, забываемого, с Родиной... с жертвенностью... Вы знаете. Ваше слово — и вес, и блеск, и — повеление. Сколько у Вас — верных, влюбленных! На дн<ях> одна иконописица говорила со слезами — не пропуст<ила> ни одн<ой> В<ашей> лекции в Берл<ине> (в пр<ошлые> вр<емена>) и здесь, в Пар<иже> (в ее крови — кровь Анибала, предки Пушк<ина>) — светлая русск<ая> душа, ученица по древн<ей> иконописи — Сафронова (уч<еника> Фролова). Да, срок присыла — 10 апр. Пошлите по адр<есу> на имя Ник<олая> Ник<олаевича> Алексеева (г<е>н<е>р<ал>) 13, rue Pascal, Paris V-e. Я поручился, что «достану». Хотя бы 75–100 стр<ок>. Приглашаются — помочь — влить бодрость, полож<ение> невыносимое.

Отзовитесь хоть бы осколочком алмазным. Хотя бы «думами»-афоризмами в связи с инвалидами, с неблагодарностью и забвением. Позор. Ка-ак они влачатся... — Богу одному ведомо. Вчера певцы-казаки давали конц<ерт> для них. Было пол-но. Но это какая боль!! — без родины. — Кандр<ейя> тревожно пишет — затреб<овали> «Няню» в Nib<elungen>-V<erlag>. А у меня душа сжалась. Чтобы не слететь с кварт<иры>, надо работать обеими руками, а я устаю... гонор<ары — гроши. И этот вторник не порадовал — ми-мо!

Не знаю, куплю ли на 9 апр. Постараюсь, м<ожет> б<ыть> сегодня, хотя бы 1/10 — пополам. [61] Надо приветствовать Патр<иарха> Варнаву. [62] — Целуем Вас, милые, обоих. Господь с Вами. Мне подарили глубок<ое> кож<аное> кресло, и я теперь «плаваю» в мягкости. — Глубокий отдых — к глуб<окой> ночи!

Ваш всегда и присно Ив. Шмелев.


<Адрес И. С. Шмелева:>

Iv. Chmélov

2, B-d de la Republique,

Boulogne s/Seine


<Адрес И. A. Ильина:>

Herrn Professor Dr. — I. Ilyin

Sodener Str. 36 III

Berlin — Wilmersdorf

Allemagne

Deutschland

235

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <30.III.1935>

30, III, 1935.

Забулонь на Сене.

Ми-лый, дорогой, Иван Александры-ыч...!

Караул!! Погибаю, утонул, тащи-те, братцы...! За двенадцать дней я до-лжен написать два рассказа, да еще до Пасхи... два рассказа, да еще статейку, да еще... чего-то, сам не знаю! да пи-сем, да... «Пути Небесные» как-то продолжать, да самое ужасное — читать мне 13-го, а я «нового» рассказа не имею, а наобещал... билеты берут ску-по, 1000 и один концерт-вечер, живут собственными соками, голова кружится, и когда я буду отдыхать..?! И — где?! А тут еще эти «д’идантитэ», [63] хождение по мытарствам, конюшни, тыканье, да нансеновские пачпорта-налоги, да вот-вот эмпо, [64] да вот 15 терм [65]… какие все жупельные словно сны снятся страшные, «московские», та-щут меня... Ужас. А при сем я всегда топочу на месте, как дитенок, которого сейчас будут сечь, и он слышит, как розги ломают. Да еще анвалидам в календарь писать, да еще анвалидам сверх тех трех — надо хоть очерк дать, да еще... — ба-тюшки, погибаю, ради Господа, укройте меня... а мне в кресле хочется посидеть, мне уж 62-й в сердце стукнул, уж давно дерево срубили, из которого определено гроб мне делать, м<ожет> б<ыть> уж и доски готовы, и лак развели, и сургуч уже отлили, припечатывать, — тут сургучом полицейский припечатывает... Го-споди! Я будто уж и полицейско-комиссарскую физику зрю... этакой налитой, нос с горбинкой, спешит перед аперитивом стукануть по крышке — «готово к отправлению!» — можете отъезжать. А столько еще не дописано, недосмотрено, недодумано, недоахано, недо... плюнуто, столько в душе завязло, вилами надо, как навоз, с нату-гой... А как же Россия-то... так и скажется, не повеет ни весенним, ни зимним, не согреет, не освежит..? Да как же это так? Ночи надо не спать, дни не глядеть на свет, а все тук-тук-тук... для всеобщего употребления? — на машинке..? Да я же не машинка, я хочу немножко... «поме-ди-ти... ровать...» вдуматься, приготовиться к отъезду. Как же так? Я еще на ироплане не летывал, я десять месяцев чаю не пил, ни кофе, ни какавы, ни... во-дочки, ни селедочки. Я еще хотя бы 10 000 не выиграл в эту штуку, в Л. Н., [66] в Лез-Ненадо... а уж купил десятую долю, на Божью Волю. Я уж и Вас записал о здравии, под № 751730, в половинку — скоро дойду до двадцатки, падения римск<ой> империи, пол-ное. А тут мне приятель нашел кресло, из-под слона, «утоплое», сиди — как в ванне, сидя-спи... приволок на себе, чуть не погиб... и я не имею часика посидеть-подремать.

Да, написал ли я, что «золотое слово» Ваше для Инвалидов надо послать не поздней 10... в кр<айнем> сл<учае> — 12 — гн. Алексееву, 13, рю Паскаль. Не омрачите, хоть 50 строк, — у Вас не в строках соль, а что в за”строках.

Это самое важное. А вот, сегодня — языцы покоряются и поют «С нами Бог». Получил нежданно письмо от... Зинаиды Гип-пи-ус..!!!?? Даже руки затряслись не ответ ли на мое «таранное» от 25 дек. 1925 года?! И вот что... Хочу и Вас полакомить, а я облизнулся, как ворона с сыром на елке. Но тут, полагаю, — правда. Значит, есть еще она.

«Непередаваемым благоуханием России исполнена эта книга. Ее могла создать только такая душа, как ваша, [67] такая глубокая и проникновенная Любовь, как ваша. Мало знать, помнить, понимать, — со всем этим надо еще любить. Теперь, когда мы знаем, что не только «гордый взор иноплеменный» нашего «не поймет и не оценит», но и соплеменники уже перестают глубины правды нашей чувствовать, — ваша книга истинное сокровище. Не могу вам рассказать, какие живые чувства пробудила она в сердце, да не только в моем, а в сердце каждого из моих друзей, кому мне пожелалось дать ее прочесть. Хотя это не только «литература», а больше, — я жалею, что теперь не прежние для меня времена, и я не имею места, где могла бы написать об этой книге. Конечно, ее нельзя пересказывать, но отметить ее драгоценность, истинность лика России, который она дает, — для этого я, вероятно, могла бы найти нужные слова. Поэтому сегодня так особенно и сетую я, что негде больше сказать о том, о чем хочется... и, может быть, необходимо». «Крепко жму вашу руку, примите мой сердечный, искренний привет и сердечную благодарность за всю эту прелесть вашего Богомолья. Низкий поклон от нас обоих. Ваша Зинаида Гиппиус-Мережковская».

Не осудите, не из тщеславия, ей-ей; а... Вы все знаете из наших «боев», знаете и Г<иппиус>, и я не могу не пройтись эдаким кубарьком враскачку. Победа! На враги же победа и одоление. Книги я не посылал (10 лет строчки ей не писал), — им, по обычаю, Белград послал, как посылает всем участникам изд<ательст>ва все выходящие книги. Так что тут не «комплимент», не эквивалент... а знаменательный, викториальный, инци-Н-дент! Если «Богомолье» покоряет так, — а я уже и не сомневаюсь в этом, — значит, оно попоет русским сердцам, омолит, обогомолит, уведет... за-ведет! Значит — не холостой выстрел, значит — не даром страдал я, когда писал... страдал от другого... т. е. ото всего страдал, а Богомолье меня лечило, и я писал его, и оно «выписывало» меня — почти что с Канатчиковой... это только я один знаю... да Оля моя видела... Я чуть-чуть не оборвался в бездонность. Я уже метался, как мечутся перед пропастью... и оно, святое наше, повело меня — и увело, от-вело,... как Ангел на картинке удержало «дитя» от — бум! Так что я чуть взвинчен и ощущаю — плоды «трезвения» моего. Не будь тогда «Рос<сии> и Слав<янства>» Струвевских, кот<орое> могло мне платить, могло дать место, где печатать, я бы не отважился... — не было близкой цели, — об отдаленной не думал. А тут я, шаг за шагом, борясь с «тьмой», с ужасом, меня душившим, — это знать надо! — я низал и низал тропки-строки, я сказку былого себе сказывал, мурлыкал, — вЫ-мурлыкал себя! Бор. Зайцев — он оч<ень> редко высказывался... — слышу — взят тоже. Со сторон плывут отзвуки, и моя подоплека поигрывает, будто меня, ставшего ма-а-леньким... ласковая рука треплет по щеке, гладит по головке... Значит, не даром я выучился писать..?! А я пошепчу Вам: я ведь все, все, все в себе сомневаюсь, в ненужности ничего сего, т. е. — шаманства нашего словом. Можно уводить... Ну, ну... Но как же я устал!… Ах, Мэри, милая ты моя... в Ваксу уж превратилась, и пьяный водовоз бьет тебя сапожищем в брюхо... да, водовоз европейский, водовоз во фраке, водовоз-шулер, водовоз-промотавший последний «хозяйский» воз, последний грош из-за души вырвавший и пропивший. Бьет — и уже давно бьет сапожищем все, и н......л во все светлые источники... — да как же при таком спектакле, при котором ты не зритель только — освистал бы и билеты назад вернул! — а подневольный участник, хотя бы табуретка, на которую водовоз плюхается задом мандрилловым. Табуретка чувствующая, и — немая. Зри и глотай. Во всем разуверился, все — «летит»… и вот, как закатившегося света отображенье на небе... — еще искусство как-то укрывает, как-то замещает, — неужели «подменивает-обманывает»?! — промотавшуюся жизнь со всеми ее «зернами»?! И тут я вижу, как оно близко, как оно нежно-сиротливо жмется к религии... — и я начинаю верить в самобытие «идеи», в мир идеи, в Платоновские категории... — и нахожу упор, чтобы, топнув от боли, до сотрясения в затылке, пытаться что-то еще нашаривать, что-то еще шептать-шаманить.

Ах, милый, милый Иван Александрович... брат мой, друг мой... да неужто всё и все будут одинаково и одинаковы под сургучом полиц<ейского> удостоверения — и только? Отработанный, мятый пар?! Да не может этого быть! Да ведь страданьями, да ведь вглядываньем, вдумываньем, вчувствованьем... в конце концов Бог создастся! — если бы я и не верил в Него! Я пробую что-то бормотать, чего-то искать... ах, запутаюсь я в «путях небесных»… Но это я случайно, как-то наскочил, и из кусочка стал лепить. Долеплю ли? Ну, все же хоть расскажу историю одной чудесной жизни, жизни родного дяди Олиного, [68] что слыхал, что сам видал, что... снилось, из чего я сам для себя что-то добываю, как бобр хвостом жилище себе строю, чтобы не испариться мне, не стать «водовозом», опоганивающим источники.

Целую Вас и Наталию Николаевну. Боже, смилуйся, откройся, обласкай, хоть на грошик Себя дай — душе истомленной.

Потребность была аукнуться-крикнуть. А время-то идет, идет... а я все кручусь, а сроки нагоняют...

Ваш несуразный Ив. Шмелев.


236

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <5.IV.1935>

Мой милый и дорогой друг, Иван Сергеевич!

Огорчило меня Ваше последнее письмо. Ради Господа, не давайте себя так загруживать! Люди — варвары, им что? Пияют и мотают. Для меня нет ничего нерво- и душе-разрушительнее, как творить под погонялкою, жмать свое вдохновение, напирать и торопить! Вы просто не обещайте. А, обещав, бессовестно (т. е. тогда уже спокойно и не стыдясь) — обманывайте. А обманув — не сердитесь на тех, кого Вы обманули. Я на эти случаи даже поговорку сочинил: «обещал, да обнищал». Бери меня за рубль — за двадцать.

Надо делать только то, что кормит. А для воззваний о посещении вечеров — есть Алданов и Балданов, Лукаш и Хитряш.

Ради Бога, именно, вникните, — ра-ди Бо-га, не трепетайтесь и не замучивайтесь!…

Одновременно с этим письмом посылаю рабу Божию Иулию [69] — статью о «Лете Господнем». И прошу его напечатать ее дня за три перед Вашим вечером. Будете читать ее — помните! Я писал ее, как перед Истинным. Литературной критики я там не даю. А она у меня имеется. Я Вам пришлю ее интимно, на отдельной бумажке, чтобы, если бы Вы признали какое-нибудь из моих замечаний правильным — Вы могли бы при втором издании какие-нибудь ретушительные черточки чуть изменить. Все эти мои «критические заметки» говорят только о чисто внешней литературной поверхности, никак не касаясь не токмо «стиля», но тем более чего-нибудь более глубокого. Теперь буду писать о Богомолье.

Для Вас — только для Вас — постараюсь послать что-нибудь инвалидам. Ох, не люблю я этого жматия на вдохновение. Да и что я — инвалидам? Каждый раз как близится Ваш вечер, я грущу, что не могу прилететь и послушать. Нужно же для чего-то такое оудаление!

Барт<ельс> переезжал на другую квартиру, покупал себе автомобиль (sic! sic!) [70] — «замучался» — и получив кандрюшкину рукопись, еще не вчитался в нее. Говорит — что перевод первых трех страниц маловразумителен — но и за это не ручается. Я говорил ему о Вашем желании. Очень надеюсь, что дело будет двигаться дальше — если не с Няней, то со сборником.

Ваш рассказ о буйстве кучера — и о «визитах» его поверг нас в тихий ужас. Что только делается и что возле нас и вокруг нас!

Гиппиусиха-Корга — умилилась кочерга! Это случай, Вами предусмотренный в Праздниках: «стоит-стоит — кочерга — и вдруг — пое-едет»… Так вот — это с ней случилось. Но ничего. Атдобрить — по-своему даже просто вроде правды высказала, фараонова невеста. Молодец, старушенция. И честно так обратилась. А фараон [71] — промолчал? Невесте поручил? Гм.

Дорогой мой, что Вы мне шепчете о «сомнении» — то я этого никому не скажу, нельзя, не поймут... Разве в таких вещах, как «творения Шмелева», можно сомневаться — это разве если кто их не читал... В его творениях — Божии лучи, и ангельские слезы, и «золотинки» сердец человеческих. В таких вещах сомневаться непозволительно. А еще Божия травка и птицы.

О Боге и потустороннем я напишу Вам отдельно. Не хочу Вас сейчас отвлекать моими мыслями — Вы перегружены.

Вашу новую вещь — «Пути небесные» — читаем с волнением. Лепите себе, дорогой, неизвестно что из комочка. Господь Вам помогает!

Посылаю Вам квиточки почтовые. Непременно хочу вместе с Вами — продолжать Лезть куда Ненадо. Непременно. Непременно вместе с Вами — вроде стука в дверь! — «Если Вы, будучи злы, умеете даяния благие давать детям Вашим — то даст и Отец Небесный просящим у него». [72] Вот какой смысл я в это вкладываю. Итак, оба вместе — в два согнутых указательных пальчика — тук-тук-тук. Лезем, куда не надо. А Он, м<ожет> б<ыть>, услышит. Спросит: «кто там?» — блааагостно — а мы скажем: «два Ивана, российских сына, дозволь, Господи, покоя земного немножечко вкусить — грешны — измотались — прости!» [73]

Мы оба душевно и духовно обнимаем Вас и Ольгу Александровну.

Ваш, пока жив, Иоанн (имя ему).

1935. IV. 5.


237

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <15.IV.1935>

15. IV. 35 10 ч. веч<ера> и 25 м. понедельник.

Boulogne s/Seine

Дорогой, богоданный, незаменимый, неизменный, всеведущий, всеразумный, всепроникновенный и милый-милый Иван Александрович,

Вечер был... и — до-ждик ли-и-ил!.. А мне наплевать. Было. Прекрасно. Уложил в-лоск. Читал, как бог, с м<аленькой> буквы. Подписали: — «еще лучше, чем в пр<ошлом> году». Но для меня ху-же: выручка не 3 т., а 2. Обеднение. Кризис, канун терма, [74] опоздание: после снятых сливок. Но было почти полно, ибо вместо 10 fr. б<ольшей> ч<астью> пущено по 5, а вм<есто> 5 — 3 fr. Но было неск<олько> китов по 50 и акул по 25. Был Бунин и говорил приятное. Читал я: «У Креста» (Богом<олье>) с некоторыми> купюрами (на 25 м., ч<асть>) «Как я ходил к Толстому» (на 22 м.) — написанный в пятницу 12-го, в t°. Рассказ захватил всех. Не ожидал. О<льга> А<лександровна> все твердила — «не читай, чего ты там настукал, больной?» Я ей не читал, почти. Ладно. Обещал, на-до. И не промахнулся. Нежданно — потряс животики. Засыпали комплиментами. Ибо я всех ввел в заблужд<ение>. Ожидали — Толстого, а получили... мечту... и ком снега в морду. Но сие Вы имеете прочитать в газете, [75] когда закончатся — о-ох! — «Пути небесные». Как, а? — «Искушение»? [76] Писал в t°. Чую, что что-то д<олжно> быть из этого рассказа, выйтить. Должно, но это не значит, что выйдет. Получил 2 т., из коих 500 было съедено уже, остатки сладки ткнул в хайло кварт<ирному> хозяину, ибо сегодня terme. На 3 мес., знач<ит>, с квартиры не погонят. Было на вечере человек 300, весь и зал (мал<ый> Tubo [77]), — это мне очистилось чистых. Надо было мне делать вечер в феврале! А то всех обобрали. Теперь я начну ходить по «разовым», в розницу: пригласил «союз москов<ских> дворян» (а не дырян!), бе-дные — за 100 fr. на 1/2 часа. Все лучше, чем — с ручкой; (на вечере) 3 № был — «Няня», вариант 1-ой главки в Америке, как ехали по океяну... и как липортеры описали 40 сундуков звезды и все ее... комбизоны и эти еще... тьфу... все-то раскопали... вот чем, чтобы не стыдно сказать, — фасон-то подпирают... Слушатели веселились, и 4 № — «Как я покорил немца» (учит<еля> нем<ецкого> языка), из гимназ<ической> жизни. Это был ударный рассказ. Стон стоял! И я получил звание «несравн<енного> чтеца... артисты так не смо-гут!» Да, читал полубольной.

Жду с нетерп<ением> узнать В<ашу> статью о «Л<ете> Г<осподнем>». Благодарю Вас, милый друг. Сейчас узнал (12 дней не выход<ил> из дома до вечера), что, — говор<ит> секр<етарь> Дол<инский>, [78] — рукопись пришла... в четверг... (?) (Я думаю, врет.) Конечно, могли бы напечатать. Но... там что-то все в полу-панике, в ожид<ании> перемен. Много слухов... дов<ольно> даже диких. Все возможно. Ожид<аются> перемены. Назыв<ают> даже... Каз-бека... [79] Любимова... [80] Слиозберга [81] (берл.)…??! К юбилею газеты. А м<ожет> б<ыть> и вранье. Но С<еменов>, говор<ят>, буд<ет> извергнут. — ? Все это — гипотезы — анализы и силлогизмы. Из «носящейся пыли». Ваша ст<атья> пойдет в четверг.

Прошу — пришлите «бумажку с критикой». Я верю кажд<ому> Вашему слову-знаку. И — воспользуюсь. Одно замеч<ание> знаю сам: «Рожд<ество>» дано сов<сем> в ином тоне. Да, с него начал писать очерки и перешел на нов<ый> тон, а Рожд<ество> пожалел все же изменять, а другое написать — не удосужился. Молю — доверьте, наставьте. Поклонюсь. Буду ждать «Богомолье»(!) Много за него — хвалы. Вот говор<ят>: необыкновенная книга. Знаю: никто больше не станет давать в литературе — Богомолье, как никто не рискнул давать ресторана: ограбил. Но отметки себе ставить не могу. Б. Зайцев плакал-читал.

С<andreia> («Кандрюшка») просит скорей ответа от Nib<elungen>-V<erlag>. Лучше положит<ельного> (да, мол, хорошо), т. к. швейц<арский> издатель почти берет (прочит<ал> 1/2 и захвачен). Если отв<етит> Nib<elungen>-V<erlag> — да, она его (Nib<elungen>-V<erlag>) отклонит (ибо все равно прид<ется> отклонить, т. к. она из племени папуасов и посему неграмотная). Тогда швейц<арский> издат<ель> схватит, и я хоть немного, но получу в шв. фр. И не буд<ет> сообщ<ать> Nib<elungen>-V<erlag>, что она с Мадагаскара, а скажет — шв<ейцарский> изд<атель>, дает лучшие услов<ия> (чтобы разговорами о южном меридиане не повредить книге в северном!) Я ее ободрил, утешил и пропел ей: «Хр<истос> В<оскресе>, моя Ревекка» и т. д. Ну, она и воскресла. «А муж мой, пишет, природный католик». Инв<алиды> ждут с восторгом В<ашей> статьи, хоть в 50 строк. Но не позднее 20–21 апр.! Бога ради!!! (На вечере Инвалид<ов> генералы благодарили за Вас заранее.) А я написал «Мятный Пар».

Получил почтов<ые> квит<ки>. Напрасно-с, ей-ей. Завтра я жду улыбки судьбы. Ждите и Вы, купил (сегодня только) три билета по 1/10. 2 на 16 IV, 1 на 7 мая: втроем: пригласил еще для инвалид<ов> бедн<ого> человека (полусвятого, но... тоже фортунится). №№ завтра, чтобы Вы могли порадоваться на мое счастье: №№ 125429 и 983314. (а на 5-й fr. — 7 V: 879261) — Но 17 IV на свистик можете порадоваться, принимаю Вас в 1/8 удовольствия. — Что-то Вы не напис<али> адр<еса> Баха или Буха, и его имя-отчество, чтобы я мог взять у него Вашу картину — Купидона, что ли? У Мих<аила> Мих<айловича> все забываю спросить.

Весь вечер вынесла на плечах Нат<алия> Ив<ановна> Кульман, — как я ей обязан!! Столько хлопот. Без нее — полугибель. Она же меня укрепляла во вр<емя> болезни <в> пр<ошлом> году. Кажд<ый> вечер навещала, и потом добывала мне деньжат на лечение и отдых. У меня два таких хранителя, кроме «природного» (О<льги> А<лександровны> и Господня): Вы да Нат<алия> Ив<ановна> больная, она даже и распоряжалась на вечере, не говоря уже о том, что добывала у богачей. У меня ведь нет богачей среди друзей. Есть читатели... но меценатов нет. А наше время — средневековье, времена прохвостов Эразмов Роттердамских и проч. Даже Гете не мог без мецената. Хоть бы какого меценатишку, или хоть ценатишку, главн<ое>, чтобы был корень «цен». Ка-ак я уста-ал! А надо гнать «Пути Неб<есные>». Я их одноврем<енно> провожу в риж<ской> газ<ете>, [82] за кажд<ый> фел<ьетон> дают там — 125 фр. — Все же..! Иначе — «куда зайцу деться, куда схорониться»? «Искуш<ение>» не очень искусительно? Но из песни слова не выкинешь. Теперь м<ожет> б<ыть> будет... Грехопадение... Изгн<ание> из рая... «Возвратная горячка» (неверие)… Чудо — № 1. И — под гору — чудеса, смерть Даши и публ<ичное> покаяние (на мосту через реку Аму-Дарью(?!!), на носилках!!! И — Оптино. Уход инженера... Много всего. Надо постараться все это дать в 5 оч<ерках>, еще. Эх, не будь этой газеты, я бы расписался. А то еще Гусаков[83] скажет — гнать их... до-роги! Все возможно. Но я буду плестись, пока ноги держат. Глаза слипаются. Пришлите «Критику», умоляю. Благословляю. Благословляю Господа за то, что Вы есте. Послал Варнаве послание... Сколько же мне пришлось писать эти посл<едние> недели!! И я еще существую — ! — ??!

Поцелуйте от нас милую Наталию Николаевну. Когда же мы свидимся?! Где я буду летом — мрак неизв<естности>. Обнимаю Вас. Снимали сегодня меня в кабин<ете> под Вашим портретом и Москвой. Так я потребовал. Буду печатать в Ил<люстрированной> Рос<сии> [84] и Риге, — к<а>к раб<отает> И<ван> Ш<мелев>.

Ваш Ив. Шмелев.

<Приписка:> Жажду читать (и многое надо), а нельзя. «Пишшши, с<уки>н с<ы>н!» — кричит жизнь.

<Приписка:> Есть ли Фрейд на рус<ском> яз<ыке>? Прочит<ал> Вашу Религ<иозный> см<ысл> филос<офии>. Еще буду. Читал больной и усталый, и мне было трудно все взять. Читал трепетно, к<а>к всегда. Надо о-чень сосредоточиться.


238

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <20.IV.1935>

<Открытка>

Милый и дорогой друг!

Спасибо Вам за письмо от 15. IV. Во все вник и прочувствовал. Вчера появилось мое о «Лете Господнем». Сегодня отправил Семенову о «Богомолье». Одновременно пишу ему запрос по делам редакции. Считаю (да и не я один, а все), что введение туда г. К. Б. [85] было бы очень тягостным непоправимым ударом по русскому делу и фронту. Это признают открыто даже честные идейные кириллисты. Какой мерзостный тон будет! Какой вред! — Бартельс пока молчит. На днях буду с ним говорить. «Критич<еские>» замечания к «Лету» уже написаны, вышлю на днях. Но все касается только органического заделывания швов разрозненного писания. Очень мы радовались успеху Вашего вечера! Ради Бога, пишите дальше «Пути Небесные», не оглядываясь ни на что. Что выйдет — то и будет хорошо. По стихотв<орению> Н. И. Гнедича:

Пушкин, Протей
Гибким твоим языком и волшебством твоих песнопений!
Уши закрой от похвал и сравнений добрых друзей;
Пой, как поешь ты, родной соловей!
Байрона гений, иль Гете, Шекспира,
Гений их неба, их нравов, их стран;
Ты же, постигнувший таинство русского духа и мира,
Пой нам по-своему, русский Баян!
Небом родным вдохновенный,
Ведь на Руси ты певец несравненный! [86]
Фрейд Вам совсем не нужен. Если встретимся в этом мире, то я расскажу Вам о нем в общих чертах. [87] А ковыряться Вам в нем ни к чему. Главное, берегите свое телесное здоровье. А остальное даст Господь.

Мы оба душевно обнимаем Вас. Сердечный привет Ольге Александровне. А Нат<алии> Ив<ановне> Кульман — скажите от меня земной поклон за заботу о Вас!

Ваш всегда И. А. И.

1935. апр. 20

<Адрес И. С. Шмелева:>

Mr. Iwane Chmélof

2. Bd. de la Republique Boulogne (Seine)

Frankreich. France.


<Адрес И. A. Ильина:>

Prof. Dr. I. Iljin

Berlin-Wilm<ersdorf>

Sodener Str. 36 III.


239

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <19.IV.1935>

19. IV. 35.

Булонь на С<ене>

Дорогой Иван Александрович, дай Вам Бог здоровья!

И насладился же, усладился же я великолепнейшей статьей-лаской Вашей о «Лете Господне» [88] и об авторе его — грешном рабе Иване! Так насладился-усладился, что целый день бегал по Парижу, отыскивая лампадку по сердцу, дабы затеплить ее и в кабинете, перед Богоматерью Херсонской, перед Богоматерью Сиэнской — Вашим даром от 23 дек<абря> 1930 года, и перед Св. Серафимом, полученным от почитательницы, собственной ее кисти. И нашел за 75 сант<имов> стаканчик «постный» с «остатками красного вина», чуть с розовинкой, но главное — с «ножкой» для подлампадника. И вышла из «французского выпивончика» лампадочка на-диво! И затеплил в подлампаднике, серебряном, на трех цепочках, лета 1841 г., как гласит проба-пробойка российская. Дар сей — от миланской почитательницы. И были гости: — Ив. Бунин с супругой и Галиной, [89] и Н. К. Кульман с супругой и ярый мой по-читатель и знаток, казак-поэт — тонкий, но нигде по гордости и строгости к себе не печатающийся — некий Вадим Никол<аевич> Родионов, посещающий по госпиталям одиноких, безвестно умирающих... — священный человек. И дивились, и ели солянку и кулебяку: было как бы благодарственное вкушание по окончании трудов «вечеровых», хотя Бунин положил только тот труд, что был на «вечере». Провожая Бунина в передней, услыхал от него «интимно сказанное»: «поздравляю Вас, дорогой, от души: прекрасно Ильин написал о «Лете», с нервом, с крепким словом, с подъемом, метко». А мой Родионов, как вошел, хотел начать с гимна Вам, но одумался, что ежели начнет с гимна, то... испортит аппетит и Б<унину>, и К<ульману>, по разным причинам. К<ульман> ревнив к критике, сам пишет. Но ина слава солнцу, ина слава луне... Так писать можно только Вам, выносившему, создавшему свою философию искусства, свою эстетику, и, главное, свою национальную, русскую, — и религиозную — основу критики произведений российского Искусства. Конечно, К<ульман> не может так. Ибо в нем нет основы, выношенной, созданной, а... — «как Бог на душу положит». Отчего я всегда равнодушен к его рецензиям, как бы они ни были хвалебны. Они всегда приличны, но и только: на них нет «печати дара Духа Святого». Я вчера пять №№ «Возр<ождения>» купил, чтобы посылать друзьям, и по мере надобности. Сердце мое горело, когда читал. Го-споди, достоин ли сего? Но если хоть чуть-чуть... — «ныне отпущаеши раба Твоего... яко видеста очи моя». [90] Одно знаю: — и Вы «ухватили» это, предвосхитили! — сколько народу писало мне, что держат «Лето Господне» рядом с Евангелием, что читают в полосы уныния, что ежегодно, в день оный, перечитывают, что это «книга из книг», что... Но я будто акафист себе пою. Но письма у меня сохраняются, как укрепление. А ныне Вы всенародно подвели такой фун-да-мент, так засваили, что... уже слышится — «Я памятник себе...» Пусть только «сквэрный» — это что вот в Париже по сквэрам ставят, для Готье, Коппэ... и пр<очих>! К черту все монументы, мне бы дотащиться до русской могилки на русской земле и получить «крест» из родимой березы! И пусть грачи по весне орут... — в деревне бы схорониться. А книжки мои... — написаны, еже писах — писах, а там — все трава забвенья. Но дорого мне сознавать, что Вы так внушительно и так «из сердца» написали «на всю вселенную». Кой-кого, небось, и покорчило. Земно кланяюсь за то еще, что великолепно покрыли — припечатали «13», именно — «13». Тут даже К<ульман> не выдержал: «вели-ко-ле-пно!» — сказал. Его О<льга> А<лександровна> простым сердцем довела до восклицания, а я и не шевелил, чтобы не дробить. Мне нисколько не стеснительно благодарить Вас за Вашу песнь о «Лете», — это пропето, для общей радости. Знаю, что многим-многим дали Вы испить воды живой, и они сердцем благодарны Вам. И теперь не одна тысяча читателей по-пьют! Покупать немногие пойдут, — не на что, — но все же ку-пят... а, главное — в библиотеках затребуют. А кои и обзаведутся.

Так — еще ни об одной русской — и иностр<анной>! — книге не говорилось, с такой смелостью-дерзновением и с таким правом. Теперь мои тихие читатели-почитатели... пра-зднуют! Вы с ними мной похристосовались. Во имя самого дорогого нам... И они испили благодарственно. М<ожет> б<ыть> и укрепились. Да наверное так. Ибо — «с тех пор, как существует русская литература, впервые художник показал эту чудесную встречу — мироосвящающего православия с разверстой и отзывчиво-нежной детской душой...» (И. А. И<льин>.) Веррно!!! При-ни-ма-ю. Благоговейно внимаю, и в душе моей ответно звучит — «верно, Господи... Ты мне даровал это, эту «встречу», а раб Твой, тобою помазанный в пророки, изрек сие!» Обнимаю Вас, милый, за такую священную, благословляющую дух мой — правду. Страданием создается... а я именно в таком был страдании, когда писал это, особенно — «Богомолье»! — я искал — уйти от своего ужаса и умиранья духовного. И — спасся, м<ожет> б<ыть>?!

И прошу Вас — пришлите мне «замечания», чтобы я внес исправления, если паче чаяния придется перепечатывать «Лето».

Не могу не говорить, — душа полна — уста глаголят: это не статья, нет: это откровение, это вскрывание, это художественно-критическая поэма: это огромной важности и огромного содержания этюд об искусстве, о душе народа, о душе писателя за народ свой... — это и мне наставление, да! — «Смо-три!!» И это молитва за Искусство. Вы учите, как надо приближаться к Нему. Ни-когда ничего подобного не читал. Уму-разуму учите ма-а-леньких... высокого роста. По властности, по лиризму, по цельности, по насыщенности... — никто, кроме Вас, и не смог бы, права не имел бы, дара не обрел бы... И не стыдно мне писать Вам все сие: ибо Вы — по праву пишете. А нам — слушать и принимать. Спасибо Вам, милый Учитель. За... правду и за... доверие ко мне. Дал бы Бог не постыдить Вас своим недостоинством. С нами Бог!

А пока — не капнуло 16-го. Что будет дальше?! Свистик, кажется, тоже свистнул и свиснул. Но еще не все знаю; прочитаем в тираже лошадином. [91]

На днях я получил прошение о содействии сведениями... от одного молодого будущего ученого из Кёнигсберга, от студиенреферендара Михаила Ашенбреннера, [92] который хочет писать диссертацию на ст<епень> доктора, изучает русский яз<ык> и берет темой по совету проф. Н. С. Арсеньева — мои произведения. Он родился в России, его отца расстреляли большевики, он с матерью добрался до Германии — давно, в 18–19 гг., трудами и лишениями добился бакалавреата, окончил Университет. Совет Арс<еньева> попал в точку: Ашенбреннер — пишет мне по-франц<узски> — «принял этот совет с тем большим удовольствием, что всегда восхищался моими книгами». Просит матерьялов, биограф<ических> сведений... Я позволил себе указать на Ваши труды о Шм<елеве>, на Ваши лекции, дал ему кое-что, что нашел — у меня в этом отнош<ении> ха-ос! — указал и на проф. Арт. Лютера, и еще советовал затребовать кое-что — биографию мою у Кандр<ейи>, которая благоговейно все собирает и хранит. Вы не откажете, если он обратится к Вам за указаниями?

И еще, вот что: в начале марта я послал Арт<уру> Лютеру «Богомолье», но не заказным, как и Вам. Вы получили, а он... до сих пор я не получил от него уведомления — письма, как обычно раньше... и боюсь теперь, дошла ли книга. Если будете ему писать — не откажите закинуть словечко, есть ли у него «Богом<олье>». А мне что-то стеснительно спросить, будто я хотел бы его слова — отзыва, благод<арственного> привета за книгу. Нет, я боюсь, как бы не почувствовал он себя обойденным вниманием. Письма я ему не посылал.

Надо бы отдохнуть, очень иссосан, а надо писать для Рожд<ественского> (Пасх<ального>) №. Да, IV очерк «Пут<ей> неб<есных>». А время осталось короткое, два-три дня. Одно утешение: про «Как я ходил к Толстому» я писал накануне вечера, в температуре, и — угодил! Да ка-ак! Самому странно: покатывались в зале, и Бунин гоготал, а его трудно тронуть... да еще он на эстраде сидел. После «Путей» напечатаю, нельзя раньше. Но это уже будет читаемое, не — «в исполнении артиста императорских театров». Иду на последних силах... у-стал.

На днях меня снимали в кабинете, а над «Москвой» — Вы, единственный. И я попросил, чтобы Вы были непременно взяты. Еще не видал, к<а>к вышло. Выйдет — пришлю Вам. Целуем, милые, родные обоих Вас. Поцелуйте Вашего Ангела-Хранителя Наталию Николаевну, с наступ<ающими> Святыми Днями. Возжигаем лампады (две у нас пока, а хочу бо-льше!). Все хочу старой обмоленой иконки Распятия, как у нас в передней висело, да-вно! Хотел бы вернуться в детство... ничего не понимать. М<ожет> б<ыть> и достигну... гаг’и...в (gagapp.), [93] не дай-то Бог! Обнимаю.

Ваш ныне и присно Ив. Шмелев.


240

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <26.IV.1935>

26 апреля 1935.

Boulogne s/S

Христос Воскресе, милые, родные, со-бродяги, со-безродники — внешне! — Наталия Николаевна, Иван Александрыч!! и — Воистину Воскресе!!! Ах, как я устал, едва пишу. Вчера говели, удостоились, и я как начал с 7 утра, так и мотался-говел — до 11 ночи, закончив на 12 еван<гелий> у Преп. Сергия на Подворьи, а начав с О<льгой> А<лександровной> и Ивестионом с 7 у<тра> — в Аньере, у иером<онаха> Мефодия — Кульмана. Ныне — как паровая севрюжка — вилочкой не возьмешь. Зато очистился, и хочется дремать, спать, ни о чем не помышлять. А помышлять необходимо... Не браните за «Грехопадение», IV очерк «Пут<ей> неб<есных>». Писал целое воскрес<енье> 21, а 22-го переписал и свез. Куда я занесусь..? В основе — голый факт, а надо его облечь ризами. Трудное «дерево», срублю ли. Помните «Купчиху» Кустодиева? Мне ее прислал недавно Сергей Горный. Она — это как

Дарье Ивановне исполнилось уже 25–27 годков. Я ее встретил уже лет 45 — ей, а В<иктору> И<ванови>чу [94] было тогда к 60, или ей — 40, ему — 54–<5>5. Надо вот теперь изображать, как тянули друг дружку и кто кого и куда вытянул. Страницы любопытные... такое-то «качание» было..! от Содома к Мадонне. Будут теперь стррашные падения, богохульства, кощунства, надрывы и взрывы, до «сапогом в икону», — и... чудеса, много чудесов. И — страдания. Но как-ниб<удь> — или сам доеду, или читателя доеду. Еще думаю, очерков на 7–8 хватит. Из «зернышка» родилось: решил написать про жизнь В<иктора> А<лексеевича> для «Прав<ославной> Руси»… стал крапать, нет, вижу... — не для монахов, и печатать им не перепечатать. Ах, буду же купаться..! — Шлю Вам себя, взятого врасплох, одним благочестивым фотографом. Вы, как изволите усмотреть, царите над «Москвой», и пишу под Вашим глазком строгим, памятуя, что...! и под Вашим благословением. Не я, а «одни брови»! Помните, у Маковского есть — «в 4 руки»? Так вот, жарюсь «тупыми глазами» — уперся во что-то. И на стенке — мальчик наш и Король. А рядом с Вами — «Московский дворик», у Григория Неокессарийского, на Полянке, где я в бабки играл. Все — при мне. И было сие 15 апр<еля> 35 г., что и удостоверяет кал<ендарь> инвал<идов>. А на пер<вом> плане, на уголку Ва-ше: развернутое при чтении — «Религ<иозный> см<ысл> философии». И еще шлю — светлолобого с плюшевым подбородком, ножницами бреюсь, по бедности. Хорошего — один нос только, да и то на любителя. И воротничок удался. Все же, думаю, лучше, чем дьячок американской церкви, за подсчетом выручки, каковой у Вас есть. Я-ма эта на щеке, но это потому, что у него нет ничего за... щекой! Милостиво примите сие «пасхальное яичко». Прилагаю и «Москву», писал один полковник, для «щеки», вохры не жалел.

Ваша поэма о «Лете Господнем» заставила и заставляет говорить о себе. От ско-льких слышал! «Это первый случай, когда про наше, национальное, так сильно и громко и славно сказано! а то все, бывало, если что хорошее... — ну, хорошо, так чего же об этом говорить!» — изрек Хрипунов [95] в «Унион Креди Мютюэл» [96], где я приобретаю «части». Карташев мне пишет: «Блестяще, ослепительно написал о Вас И. А. Ильин. Слава Вам и Ему — с б<ольшой> б<уквы>! Мне так не написать». И еще, дальше: «А какой срам — внутренний, извне невидимый, — для Вышеславцева и Бердяева, которые не захотели напечатать Вашего «Богомолья» — в «Имке», К<арташев> пытался хлопотать, я ему не давал рукописи, но у него был комплект очерков из Рос<сии> и Слав<янства>, и было для меня нежданным сие! — «Я, — пишет далее К<арташев>, — этого им никогда не забуду! Что значит пошленький лево-интеллигентский террор: «как бы не показалось им — кому??? — очень правым, черносотенным»!» А ведь преле-стно?! И как непроходимо глупо! Лишним комком д....а больше в «истории русской мысли и... словесности»! Бунин был у нас с В<ерой> Н<иколаевной> и, уходя, когда я провожал его, ин-тим-но, сказал, пожимая руку мне: «да, поздравляю Вас... Ильин нашел слова... сказал чудесно, из глубины; с нер-вом... прекрасно». С ним это редко бывает, с Б<униным>, за все время знакомства — м<ожет> б<ыть> 2–3 раза. Про-няло его. И чувствовалось в слов<ах> все же скрытое досадное... Многие, многие расшевелены.

После 1 ч. отдыха-сна... 5 ч. 20 м. веч<ера>. Однако, я чувствую, что переработал! Разбитость, изнеможение во всем теле. Хоть опять вались... у-стал. О<льга> А<лександровна> намесила куличей... и, повинуясь неодолимому «инстинкту», — для чего, собственно, кули-чи?! — как птичка, которая не может не вить гнезда, как пчелка, вылетающая при первом теплом весеннем дне, пое-ха-ла за тридевять земель... с этими тестами-куличами... в... Севр, в знакомую булочную, где эти куличи нам спекут и не сожгут! Подите вот... измучается влоск, но... бу-дут у нас куличи! Привычка: не может быть Пасхи без куличей! Я сколько доказывал, что легче ку-пить пусть даже несколько худшего кулича, чем убивать столько сил... — ку-да там! Ну, своего рода по-э-зия. Понимаю... Эх, утомился я... Ах, полетел бы на воздух, в горы!.. Но для сего надо иметь несколько потяжелей карманы. Имейте в виду, что для сего мною куплены еще, сверх «компанейского», в три слагаемых, билета на 5 транш, за № 379261, — еще, для нас с Вами, только: одна двадцатая ч<асть> бил<ета> № 118170, и одна десятая, № 233081. И кто знает, м<ожет> б<ыть> синяя птица клюнет и попадет в руки?! Свистик ухнул! И знаете что... мой билет был 28209, лит<ера> С. А выиграл «утешительный» — № 28205, лит<ера> С. И выиграл 10000! Ну, возьми я билет чуть пораньше, на полчаса, что ли, в той же конторе! И мы имели бы — я купил четверть б<илета> — по 1250 фр.! Тьфу!! Но это значит, что «вьется», с<укина> д<о>чь, хочет осчастливить.

Ох, не ругайте за «грехопадение». Так должно было быть. И так, конечно, было. Но... как же теперь несчастная девица переступит за монастырский порог, где покоится прах матушки-бабушки-А-гнии!? Но тут начинается «путь страдания», в... счастии... О сем начнется — в след<ующих> очерках. Я ввожу Вас в почти-кухню своих «куличей», без коих я тоже не могу жить. Лишь бы хватало сил ехать... в «Севры»…!

Жду Пасхи, когда, может быть, разговеюсь Вашей песнью о «Богомольи», и буду плясать веселыми ногами и воспевать: «приидите, пиво пием но-во-е-э...!» — «в нем бо утверждаемся». И-менно. Благодаря Вашему «утверждению» я дерзал, пребывал в атмосфере творчества... тлевшие искры раздувались... Но отчего же я так устал?!! Слава Богу, вот без месяца год, как не слышу болей... и даже недавно выпил пол стакана кр<асного> вина, с водой, и даже — Вам поведаю! — съел кусок кулебяки... но отчего же я так устал?!! Нет, конечно, переработал. За эти недели я написал 4–5 рассказов, помимо «вечера», масса писем, воззваний, приветов патриархам и прочим. И сколько ждет! Хочу забыться, опять читаю, взял Гофмана, но... мне скучно. И — работаю еще — в себе. «Пути» как-то пухнут, как куличи, даже «шепчутся». Знаете, как куличи... ше-пчутся? О-о... это шшш-тука! И как невинно-ви-нно пахнут! сырые... и как сладко-сытно-сдобно-одуряюще богато разливают свои скрытые недра в воздухе, когда их везут в автобусе из... Севра?! Все хранцузы навастривают носы... и уважительно устремляют очи на... «писательницу»… и думают о своих жалких «гато», круассанах и прочей дряни. А пока куличи пекутся — час! — О<льга> А<лександровна> ходит неприкаянная по Севру. Ведь это по-двиг! Тем более, что... я не могу, не смею есть кулича! Это — яд. Ибо там... жареное-печеное ма-сло. А как хорошо бывало, в России, на даче, при поздней Пасхе! Вечер, поет соловей, сирень валится через перила на террасу, кипит — даже — всхлипывает от восторга самовар, чай со сливками, 7–8 час.,! и... теплый кулич... нож то-нкий и остро-острый, и чуть смоченный... взрезает шафранную пучину, через которую можете видеть солнышко, сирень, соловьев, синь неба, через «дыханльца», через прозрачность лабиринтов-дырочек... и такой запах Пасхальный — весенний — свежий и божественный. Вы берете такую вот «пухлость», с кулак, вздрагивающую и дышащую, осторожно вмещаете в «антре» и... чуть языком пожали и чуть ароматным чаем облили, со сливками... !!???§§§№№№ [97] — и... растаяло, как облачко в лазури, как оборвавшаяся трель соловьиная...! А-а-а-а-а-а....!

Я... устал. Обнимаю, обнимаем, милые друзья, Вас пасхальным объятием. Спешу опустить в ящик, не испр<авляю> ошибок — 6 ч. 20 м. веч<ера>. О<льга> А<лександровна> привезла куличи. Го-споди! Погнала (сама) — за... творогом. Ну, за-чем?!

Христос Воскресе! (оба) Воистину Воскресе!

Да будет Вам Светлый День!

Ваш Ив. Шмелев.

<Пасхальная открытка с изображением праздничных колоколов на первом плане, видом Васильевского спуска и надписью, сделанной рукой И. С. Шмелева на обороте:> Христос Воскресе! Милые!

Ив. Шмелев 26 IV 1935 Париж.


241

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <3. V. 1935>

3. V. 1935.

Boulogne s/S

Дорогой друг, Иван Александрович!

«Се раба Господня: да будет ми по Глаголу Твоему» [98]

С трепетом — только и могу — кощунственно — повторить. Читал Вашу «Святую Русь», [99] — пока трижды читал, — и будто это не про меня, и потому как бы «свидетельски» внимал пению. Удивительно. Это не «критика», это — глагол, который зажигает сердца согревающим светом, и... бесы трепещут в преисподней. Как напр.: Кулишеры, Имки, Бердяевы, Нижеславцевы, [100] Литовцевы, [101] и проч. служители «князя тьмы» за... сребреники, за улыбку милостивца, за... будущую «трапезу». Осчастливлен, одарен, укреплен, благословлен. Спасавшая меня работа над «Л<етом> Г<осподним>» и «Богомольем», спасавшая от духовной смерти, (и от телесной, да, возможно!) спасшая, да... — вылилась в книги, и вот, Ваше величание и доносящиеся ко мне вздохи читающих — спасают снова от... уныния и безнадежного озирания вокруг... Господи, будто и не вовсе впустую жил... Господи, будто и я, раб ленивый и — ох — «усталый»,... — поклонился, как мог, Господину, и хоть немножко, да «преумножил» доверенное Им. Вы, так, свидетельствуете. А я Вам не смею не верить. И есть еще голос, внутри меня: «отдохни, устал... мо-жно». Да будет мне по Глаголу Твоему!

Вчера — я поехал в «Возр<ождение>» за платой — О<льга> А<лександровна> встретила Бор<иса> Зайцева. Сам сказал: «Ка-ак Ильин написа-ал!» Она ответила, святая простота: «да, Иван Александрович уме-ет написать». А я ей только что, перед уходом, читал «Святую Русь», весь в волнении и дрожи... не читал, а... как Апостола возглашают. И оба мы вкушали, «над горсткой», как просфору. А когда я вернулся к завтраку, перечитывал в углубленности — и в углублении креслица... — и уж едва поднялся, весь разбитый. В 7 ч. веч<ера> t° — около 38. Это все, с перерыв<ами>, моя болезнь, бронхит. Ско-лько дней! Опять банки, уротропин, аспирин (а это яд для кишечн<ика>). Сегодня утр<ом> 36,7, а сейчас 8 ч. в<ечера> — 37,7. Очень я устал. А надо в воскр<есенье> читать москов<ским> дворянам — за 100 fr. «Тираж» — ни-чего. Но я буду «стучаться» — 14 V. Надо достучаться! Вчера пришел простой челов<ек>, б<ывший> моск<овский> милл<ионер> Карпов [102] (сам инженер), женат<ый> на Морозовой. [103] «Ка-кой гениальный талант!» — про Вас. — «Вот кому бы потрясать, как публицисту (!!?)… всю Россию!» Я внес нек<оторые> дополн<ительные> поправки и разъяснения, и мы сошлись, что не только «потрясать», а «вести, нести, учить, творить Россию». — Ваши два Слова по пов<оду> моих двух книжек — знаменательные, ведущие Слова! Да что мне-то Вам говорить: Вы знаете, и все это понимают. И я счастлив, что мои книги дали Вам повод-зарядик — сказать, провещать их. Счастлив. Как и тогда, когда Ваши мысли и слова выбивают в сердце моем искру, и я — начинаю жить, т. е. ухватываюсь и влекусь к столу...

4 V — опять t°. Сейчас, полуразбитый, бегу опустить это недописанное письмо, чтобы сегодня пошло, а то в воскрес<енье>, завтра, не берут.

Слава Вам и — земной поклон, за Родное Слово, за русское дело. Каак это важно! Ваше слово — или не знаете Вы? — для многих-многих — водительство. Мои книги теперь легко услышатся! Обнимаем Вас и Наталию Николаевну.

Все Ваши — Ольга и Иван Шмелевы.


242

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <4.V.1935>

<Открытка>

Дорогой и милый друг!

Я сейчас в Бремене (несколько выступлений). [104] Пробуду здесь до 11-го мая утра. Н<аталия> Н<иколаевна> пишет, что от 2 мая напечатана «Святая Русь». Очень прошу Вас, пошлите мне немедленно два номера Возр<ождения> с этой статьей по адресу:

Bremen. Am Dobbon. 123.

Herrn Missionsdirector

Dr. A. W. Schreiber

für Prof. I<ljin>.

Они дойдут сюда, сегодня 4 мая. Надеюсь, статья Вас утешила. Писал ее огнем и духом. Господь да хранит Вас!

4. V. 1935. утро.

Ваш всегда Иоанн.


<Адрес И. С. Шмелева:>

Mr. Iwane Chmelof

2. Bd. de la Republique Boulogne (Seine)

Frankreich. France.


<Адрес И. A. Ильина:>

Prof. Dr. I. Iljin

Berlin-Wilm<ersdorf>

Sodener Str. 36 III.


243

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <6.V.1935>

6 V 35.

Дорогой друг Иван Александрович, прибежал в субботу к почт<овому> ящику — последняя выемка уже была! Отложил до понедельника, и вот, сейчас Ваша открытка, из Bremen’a. Отправляю Вам 2 №№ «Возр<ождения>» от 2 мая по нов<ому> адр<есу>. Вчера читал на «чашке чая» «Союза Рус<ских> Дворян», за 100 fr. Что-о бы-ы-ло! Ехал — погода в 22°, все в зелени, — ну, кому приятно в такую первую майскую погоду сидеть в собрании! И что же! — по-лно! Бывало на так<их> «чашках», — говорили мне, — 25–30 чел. А тут! Би-тком салон. Челов<ек> 150, и все цвет имен Росс<ийского> Двор<янст>ва! В 1-ю полов<ину> читал — «У Троицы на Посаде». — Взял! Плакали! А с чего тут-то плакать... про... тележку?! Оглушили всплесками, сдавили рукопожатиями. Имена — Трубецкие, Гагарины, Хомяковы (внучка славн<ого> Хомякова трогательно благодарила, — внучке за 50!), Ламедорфы, Волконские, Самарины, и... цветник прелестных русск<их> девушек... — какие лица! 2-ое отд<еление> — «Троицын день» — еще чище! Снова — Вы — «наш, истинный...» «Как мы счастливы, что у нас Вы...» Недостоин. И счастлив был — верьте! — не за себя... что мне-то от сего... я — поденка... «яко трава»… нет, а за то, что выпало мне на долю родным словом-образом вдувать душу, жизнь, смягчить как-то скорби, обвеять красотой родного, и — м<ожет> б<ыть> — ободрять. Но... дотого разбился — насилу добрался до дома — ляпнулся. Сегодня, с Вашим, письмо из Милана — низкий поклон за... «День Ангела» и за все. Многим (вчера говорили) по душе — «Пути неб<есные>». Но как я их буду дальше...? Я устал.

Да, статья Ваша — не статья, а порыв огня и духа, но какой полный, какой песнопевный! Земной поклон Вам! Вы меня раскрываете, Вы меня и — открываете мно-гим! Вчера я особ<енно> ясно ощутил, что я... да, свой, русский писатель! Никогда так не чувствовал. Это и благод<аря> Вам, и... остаткам в душах... — родного! Оно, д<олжно> б<ыть>, обновляется и пускает побеги: было много молодежи. И это несмотря на 1) День Русск<ой> Культ<уры> (организации молодежи), 2) Пушк<инский> 2-ой «вечер» в зале Рамо от Союза Писателей. Я уже не мог туда ехать.

Пришла книга от Н. С. Арсеньева — «Из жизни Духа». Ка-ка-я надпись авторская..! От этого я сжимаюсь и страшусь... да откуда мне сие?!

Обнимаю Вас, светлый друг, и — слов нет... Сколько Вы сделали для меня! Сколько сил давали Вы мне!.. Но... как хочется долго-долго спать! Как хочется воздуха! А надо вертеться, рваться, — надорваться?! Ну, что же...

Ваш Ив. Шмелев.


244

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <8.V.1935>

Мой милый и дорогой друг, Иван Сергеевич!

Получил два номера газеты и Ваше письмо чудесное. Спасибо. Но теперь главное — лечь и вылежать до конца бронхит, чтобы он не углубился и не перешел в воспаление легкого. Это самое главное. Поберегите себя! Аспирин совсем не надо принимать — он не лечит, а только понижает t°; а t° — если она естьнужна организму и искусственно ее не следует понижать. А вспотеть можно от липового кипяточку. Если аспирин Вам вреден для желудка — то не принимайте его совсемну его! Эти гриппы и бронхиты — лучше всего лечатся подкожным впрыскиванием omnadin'a. (Помогает замечательно!) Я применяю его при каждой простуде — и сам

и Н<аталия> Н<иколаевна> — вот уже лет 8. Уважается он здесь всеми врачами. Помогает замечательно! Это не вакцина бактериозная — a Reiz-Terapie: т. е. побуд организму справиться самому. Ни на сердце, ни на нервы, ни на пульс, ни на сон никак не действует. Посылаю бумажку. Впрыскиваю я себе сам — и шприц кипячу. Но Вам это кто-нибудь сделает.

Чтобы не забыть: как только получите это письмо — позвоните Кальн<ицкому>. [105] Там Вас ожидает какая-то посылочка спешная. Я не помню, кому я посылал статью для инв<алидов> — кажется ему. Так вот ему позвоните; а то в посылочке испортится что-нибудь. Там сами увидите и все поймете; и свое недоразумение поймете; это ничего. Только чтобы они поскорее доставили.

Очень любопытно слышать еще конкр<етные> отзывы о моей «Шмелевии». Пожалуйста — прочтите обе статьи подряд — это один опус, а не два. Такая статья — вроде лакмусовой бумажки — кто что несет о ней — поучительно.

Числа 27–28 апр<еля> я послал Вам простой бандеролью большой конверт с

1) главою о совести — машинопись,

2) выписки «критические» — к Лету Господню (карандашом).

Дошло ли это до Вас? Неужели нет?

Ради Бога, дорогой, не углубите свой бронхит! Лежать! Лежать! Не на постели, а в постели. И доктора!!

Я уеду отсюда 11-го утром. Не пишите мне больше сюда, а прямо в Берлин.

Если мои «статейки» Вас радуют, то я счастлив!

Обнимаю Вас и целую ручки Ольги Александровны.

Ваш Иоанн (имя ему).

1935. V. 8.

Завтра говорю здесь. И послезавтра. А 12-го в другом городе. 13-го — дома.

Радовался на Ваш «прием» у дворян!

Omnadin можно выслать отсюда как échantillon sans valeur. [106] Спросите своего доктора.

<Приписка:> Милый и дорогой друг!

Вы окажете мне величайшую услугу, если отправите прилагаемые письма заказными по адресатам. Поставьте, пожалуйста, свое имя и адрес в качестве отправителя (Exp<ress> [107]).

Очень тороплюсь и не пишу больше. Простите и помогите.

Сообщите мне расход во франках, я переведу Вам почтовыми бонами. Обнимаю.


245

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <11.V.1935>

11. 5. 35.

Boulogne s/Seine

Дорогой друг Иван Александрович,

Сперва о важном. Спасибо, милый, получил Вашу главу «О совести», в самый разгар работ и хлопот, и прочитал залпом, отбросив все. Так меня «унесло» ото всего, подняло и — открыло мне как бы новый мир, дало ключ к разгадке многого, для меня темного. Поражает — ясность и сила доводов и углубленность. Я буду читать вторично и еще-еще, т. к. тут каждая строка — «рука ведущая», а я сейчас, будто ослепленный, ищу, ищу... и посему на неск<олько> дней оставил «Пути небесные», бросаюсь от Вас к Вл. Соловьеву, к Ап. Павлу... — и во мне многое раздирается, многое я не могу внять, бунтую-барахтаюсь... Вцепился в «Чтения о богочеловечестве», Соловьева... Господи, сколько я проглядел или мельком только видел. Хочу «до дна» опуститься, весь «гад подводный ход» видеть, слышать и — добраться духом до «ангелов полета». — Лист с замечаниями на «Лето Господне» тоже получил и благодарю. Конечно, надо «связать», выкинуть объяснения и повторения, во всем правы. А главное — «Рождество» в другом ключе дано, меня режет... но все объясняется жадностью-тревогой — скорей выпустить «Лето Госп<одне>», боялся, что не выживу... не успею. От души отлегло: а я-то страшился «основного провала», какого-то... Ну, уфф... благодарю сердечно, исправлю, если прид<ется> переиздавать. А, пожалуй, что и придется: шумят книги, — во вс<яком> сл<учае>, шум идет. Ваши две статьи так, видимо, трахнули, [108] что... «Ирод-царь смятеся и вся Иерусалима с ним». Прищемили кощенке фост! Я ихней газеты не читаю, а случ<ается> «добрые люди» приносят. Вчера князь Волк<онский> принес из-под нас и говорит: «мож<ет> быть это Вам испортит сон нынче, но я счел долгом...» И вот, прилагаю хфельетон Гадамовича-Содомовича: «Россия, Русь, святость», № 9 мая, четв<ерг>. Уви-дите, как «дерет» кощенку! Да ведь теперь «зашумит-загудит», вай-мир! Заполошились гады и погадыши, засвистали... лапсердаки и пейсики, застучали копытцами бесы и бесики, заполошилась-загвалтела «Иерусалима» и вся масонина и все шепчут::: «Святая Русь... неужто еще ее не удавили, не источили... на-си..?!» [109] Точили, давили, сто годов наша интеллигентщина плевалась, мазала, клеветала, взрывала, бесовала... а Она — жива, воспеваема! Она еще не запрятана, не подменена, не оклеветана, не растлена! Ее все хотели в виде купца- бог’оды [110] представить, как, «награбив», купчина-бог’ода лампадки теплит, «пудовые» свечи ставит, — дались им эти «пудовые»! — и «бьет лбиной в пол», а потом в... перину пуховую, с отрыжкой водки и редьки с квасом, волосы у купчины лампадным маслом намазаны... — так вся эта гадь — до Блока-ха, — изображала-мазала нашу «святую Русь». Издание продолжается, Кулишеры-Содомовичи стараются до-мазать... — Замечали, как жидки-писаки и прожидь всякая, когда хотят «русскнуть», — всегда так: «эй, ты, бог’ода!» — визжат с усмешечкой поганенькой?.. Вот у них вся Русь — «бог’ода», купчина, пудовая свеча и проч. бутафория. И это все от грязного-чахоточного бельишка Белинско-Доброл-Писаре-Черныш<евского> идет до поганенького «бесенка», от их прокуренных туберкулезных душонок-легких, от всей их злой и злобствующей чахлости-дохлости, от прогнивших носков, годами несменяемых. Ото всех этих «социалистов» с чесноком и без оного всегда для меня воняло — ношеным бельем, всеобщей неопрятностью, сыпало перхотью, пеплом табачным и душонкиным, гнилыми зубенками тянуло, харкотиной, — и они, сволота (простите сэ мо!), [111] еще... имели, могли заполучать в свое немытое, прогнившее владение... чудесных Вер, Наташ, Елен... вплоть до... целой России нашей! Взята и растлена бесами и выдана Хаму..! — Ну, я занесся. Прочитайте. Я прочитал и — возликовал. Наступили бесенку на хвост, даже не закрестили, а он... ви-и-изг пущает! Уверен: надо было ему «пущать», наказано... о Вашем «выступлении» по всем, конечно, литерат<урным> и литерадным стогнам шумит-шепчет Иерусалима, и такая, и без «запаха». Удивлены, конечно, все мои «собратья», шепчутся и завиствуют и облизываются... Ка-ак же можно!» Так, всенародно, и объявить: вон кто — наследник-то «славных наших»! Не ихний... — вот что глав<ное>! Я вдохновенно рад и счастлив! Теперь моему «Богомолью» и «Лету» — дорога даже в самую «Русалиму» обеспечена. Теперь, уверен, выписывают Ваши №№ Возр<ождения>, теперь бодрей осматриваться будут и верные: «а что, под жабер взя-ло..?!» Мне вон Содомович припомнил — с какой давности! — и «Родное», как Кочин у Тестова сидел, и «Солдат», о коих изрыгался блевотиной Кулишер 4 года тому в «П<оследних> Н<овостях>». И «голубки-теремки», и... (см. Степуна-Типуна,) и все. Да не возьмешь, щука, ерша с хвоста! По-здно. Я всегда был — я, за ихними сребрениками не гонялся, лапсердаков не лобызал... а ныне — и подавно. Мне они «С<олнце> Мер<твых>» превратили в «овраг, куда сваливалось награбленное у помещиков добро», — правда, все те же «П<оследние> Н<овости>». Меня в «голоса из гроба» давно поместили — «П<оследние> Н<овости>» — но ныне расшаркиваются перед «глубоким художником...» Не возьмут ни хвалой, ни хулой.

Но... пуще вознесут! Вы им вставили «гусара», помазали скипидаром... а главное, Вы так непочтительно с Бло-хом... «Собаки лают — значит — едем», сказал перс<идский> поэт. Я от радости долго не мог заснуть. Думал: надо непременно издать Ваши статьи! Раскупят. Если еще добавить Вашим фундаментальным очерком о «критике», Вашими статьями о «Творчестве Ш<меле>ва» и об «Искусстве Ш<меле>ва» (почему бы Вам не издать этюды В<аши> о нас, вкупе?), м<ожет> б<ыть> еще чем добавить..? Это же будет та-кой приемчик касторки для «блох» и «ехидн», такая радость для истинных. Я надеюсь достать у друзей немного денег (постара-юсь!), — м<ожет> б<ыть> всего тыщонка-полторы и потребовалось бы, фр<анков> на 4–5 книжечка. Газету забудут, замызгают, а книжечка мозолила бы душонки бесам и давала радость — истинным. Им бы еще «Няню из Москвы» — она бешено спрашивается в библиотеках, как и «Лето» и «Богомолье», — «приходится покупать еще и еще, очень требуют», — сообщили мне в (недружеств<енной> мне) Турген<евской> библ<иотеке>!! Когда издадите «Няню»? О «Няне» веду разговор с «Возр<ождением>», составляется смета и решение воспоследует — какое? Не вемь. Но я издам. Еще кое-где забросил крючки. Получаю хвалебные письма, все больше. Вы так меня «хо-донули», правда. Вас о-чень чтут. Враги видят в Вас — си-ли-щу! И — страшатся. «Поддай пару, машинист!» Бить надо, во главу бить, до... помрачения. Тогда они «высказываются», «печонки» свои показывают и — страх. Ишь, про «реставрацию», про «имперскость» выболтались... — вот что им страшней всего. <«>Ну, пиши «Богомолье», промолчим-замолчим... но не смей писать о «Богомолье», профессор Ильин!» Ясно. Им мой «капитан» Бураев [112] страшен был, но... забыли. Им показался неприемлем бывший ихний Кочин («Родное», отрывок только!), возлюбивший-вспомнивший — свое. И вот — «слезы над «тестовским расстегайчиком»!» Теремки, голубки... — наплетут же, сволочи! «Оленя ранили стрелой!»? — «Плю-нули в... блоху!» — и вот истерика... и... бездарь-Осоргина, [113] хама из хамов, гада из гадов... осмеливаются сопоставлять с... «Богомольем»! Этот гниль-гадина что делает! Он будто бы роется в «архивных матерьялах» — эх, не видите Вы ни «П<оследних> Н<овостей>», ни «Сегодня»… — и выуживает «фактики», и все эти фактики наполняет своим гнилостным ядом пошлости и «смака»: все, что только было грязного и уродливого когда-то, в хронике дней-годов, он, гад, ставит под увелич<ительное> стекло, добавляет выдумкой, ехидничает и подносит: вот — «былая Россия!» Есть вид психоза: больной копается в нечистотах, смакует их, мажется ими и мажет... расковыривает помойки... — и все это его «космос» и eго «евхаристия». Так вот и квази-литераторский психоз бывает, за который платят. Нет такой гнусности, какой не напечатали бы с дрожью радости и зло-мести гг. «последние» и «сегодняшние». Что поделаешь! В России бы с ними на стран<ицах> печати разделались бы... а здесь — у нас руки связаны. И вот такого-то — и дочего беспомощно! — сопоставляют со мной! И кричат с визгом: вот где «святая Русь», насто-я-щая! Тьфу. Вот где — народный язык, по-длинный. Террористов возводят, — продолжают! — канонизировать. А святое наше — «бог’ода», «семипудовая свеча», «награбил», обвешивал, перины жаркие, обожрался, облевался... — святая Русь! Тут дело серьезнее. Тут — злая болезнь, тут — клевета, тут — пляска на костях мучеников, и продолжение большевизма, жидовщина, опоганение наглое на глазах, разложение в русской эмигр<антской> печати! Я не могу за себя отповедь давать, а мог бы плюнуть. Но надеюсь, что эта «тема» еще будет разрабатываться: Вы подняли важный вопрос и поставили ре-ши-тельно.

Эта подлая статейка — Ваша и моя победа, конечно, «Разумейте, языцы!» Лучшего, все же, не могло быть: зашумели, — заде-ло! — Кульман, из ревности, — да! знаю!! — ни слова не написал мне и при свидании не скажет, знаю. Вот, Карташев, искренно: «я так бы не сумел!» Я писал Вам его отзыв. Кстати: «получили ли Вы мое пасхальное б<ольшое> письмо, оплач<енное> даже 2 фр. 40, с двумя моими фотографиями, над одной из коих Вы — над Москвой?! Послал 26 апреля, с вложенной еще пасх<альной> откр<ыткой> — «колокола» московские? Непременно известите. Я знаю: точней, честней германской почты нет, все всегда аккуратно получаю, но... мало ли что могло случиться, затеряться..? Скажите. Я от Вас всегда все получал. Непрем<енно> известите, а то я буду терзаться.

Я получил от М. Н. Кальн<ицкого> посылочку и сейчас же ее съел, не испортилась снедь, хоть и жаркое время. Милому Сик<орско>му отослал письмецо, заказное, по личному делу. Хотел бы сам поехать в Италию, да по бедности ограничился почтой, но приходится посылать заказным, иначе боюсь неаккуратности, это тебе не немцы. В понедельник с горя пойду в знакомый мой креди-юнион, куплю две-три десятых, к 21 мая, хочу выиграть малу толику. Завтра приходится говорить на съезде инвалидов, не дают отдыха, просит Кальн<ицкий>. А мне надо спать, лежать. Бронхит прошел, нет темп<ературы>. Спасибо за проспект омнадина, выпишу из Герм<ании> это средство от гриппа. Кандрейся в раже от Ваш<их> статей — «Л<ето> Г<осподне>» и «Бог<омолье>». Да, я спрашивал Вас, получил ли проф. А. Лютер мою книгу «Бог<омолье>» — до сей поры ни звука от него, а я послал ему 7-го марта еще! Этого с ним не было еще. Я буду удручен, если книга пропала. Не думаю, чтобы она вызвала его отрицание. И хотелось бы мне знать-проверить его точн<ый> адрес.

Благодарю Вас за то, что дарите меня доверием, любовью, дружбой. Без Вас, милый И<ван> Александрович>, многого не познал бы я, и жизнь здесь была бы для меня беспросветной, не согретой... Ско-лько взрыто через общение с Вами! Да, поднятое Вами — о «Правосл<авии> и Святой Руси» не должно оборваться. Вне связи с моими книгами, Вы нравственно, перед светл<ым> русск<им> читателем, — и перед колеблющимися — совершаете светлый подвиг. (Необходимо развить, дать м<ожет> б<ыть> целую книгу. Так нельзя бросить.) Дайте же еще о «Св<ятой> Руси». Зуботычину «бесам». Верно у нас: всегда с ужимочкой интеллигентики говаривали-выплевывали: «Святая Русь». Увидят хама — «Св<ятая> Русь»! пьяного странника — «Св<ятая> Русь». Они не знают «церковн<ого> народа», крестноходного народа, тяги к святыням, этого благоговения перед подвигами святости — устремлений к благодати, глубин народной русской души! Сколько об этом есть у Ключевского даже, ехидника в общем. Какие подвижники! Сергий Радон<ежский>, Серафим Саров<ский>, Тих<он> Задон<ский>, Митроф<аний> Ворон<ежский>, — да сколько их! Вот — Крестн<ый> Ход напишу — «Донскую»… Расколюсь — продолжу. Из Милана читат<ель> — восторг<ается> особ<енно> «Днем Ангела»! Приветств<ует> «Пути неб<есные>» и радуется В<ашей> статье — «Прав<ославная> Русь» (еще не чит<ал> «Св<ятую> Русь» — выписыв<ает> «Богом<олье>» и молит меня дать автограф<)>. Старый литер<атор> Воротников из Ниццы радуется восторж<енно> Вашим статьям. Израэльсон из Ниццы повторяет — «ка-ак преподнес проф. Ильин Вас — читателям, ка-ак раскрыл, и какой огромн<ый> вопрос поставил вновь!» Это — крещ<еный> еврей, б<ывший> сотрудн<ик> ряда моск<овских> газет (Осип Волжанин). — Подумайте о книжечке. М<ожет> б<ыть> заработаете 350–400 фр. Я хочу проверить в кн<ижном> скл<аде> «Возр<ождения>» — сколько обойдется, на что можно рассчитывать.

Обнимаем и целуем Вас, милые Наталия Николаевна и Вас, друг добрый. Будьте здоровы! Да сбудутся самые светлые думы Ваши! Решительно говорю: Вы должны создать целую — и боевую! — книгу о Святой Руси. Как хочу напитаться благодатью! решить все, укрепиться в вере! И как бы хотел — свидеться с Вами, пожить рядом! Зд<ешний> возд<ух> — мне труден. Если бы перенестись к Вам! Я должен выиграть. А след<овательно> и Вы. Должен!!! Аминь.

Ваш, склоненный, Ив. Шмелев.

<Приписка:> Напишите о «чтениях», о чем говорили и где. Чувствую себя лучше, радужнее, только волнуют публ<ичные> выступления — не отмахнешься.

<Приписка:> NB Кандр<ейя> устроила в Швейцарии в Bund'e мой расск<аз> «Чудес<ный> билет». Что-то дадут?

<Приписка:> Статейку можете не возвр<ащать>: я достану. На 1 XII 1907 г. в России было:

650 муж. монаст<ырей>

448 женск. м<онастырей>

1098.

Монашествующих:

муж. 24 тыс.

жен. 66 тыс.

90 403 (!!!)

Из кн<иги> Л. И. Денисова «Правосл<авные> мон<асты>ри Росс<ийской> Империи» изд. А. Д. Ступина, Москва, 1908 г.


246

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <27.V.1935>

1935. V. 27

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Простите долгое молчание. Затрепался. Разрешите по пунктам пройти темы.

1. Письмо Ваше от 26. IV с фотографиями я получил перед самым отъездом, а уезжал я в другие города на две недели.

Первый портрет — большая фигура — хорошо передает Ваш лик. Именно лик. И лоб, и глаз, и нос, и борозды страдания, и озаренность мысли. Второй за машинкой — несколько каменный и чужой. Фотограф не владеет проблемой освещения и света. Чтобы взять Ваш лик художественно — нужен был бы почуявший Ваше творчество художник. Мысленно шлю к Вам такого. Спасибо Вам за портреты! А за мою рожу наверху даже совестно. Про «Маковского» это метко Вы сказали.

2. С Лютером я не в переписке по личным основаниям. Трудно мне его запросить. Но о нем ниже.

3. С волнением и умилением слежу за тем, как развертываются «Пути Небесные». Она доселе яснее, определительнее, скульптурнее, чем он[114]

4. Ваше описание «куличности, как таковой» во всей ее «куличавости» и «куличкиной пекомости» с духовно-духовым-духовкиным соблазном ароматов — смаковалось дома, а потом телефонно-Горно (т. е. оцупительно). [115]

5. [116]Клеветой Гадо-мовича — оказался подлинным клеветоном, исходящим от гада, мовящего гадости. «Блядуить» писун и сам знает, что гнуснословит. Горный прочел — говорит — «социальный заказ» от «начальства»; и говорит еще: «и было мне мои друзья — и кулишерственно, и тошно». [117]

Я бы ответил на это — да, барыня моя не велит: не имеешь, грит, права сообщаться с такими сосудами. Я ей говорю — «будь пкойны-с, — ведь я помойное ведро выношу и потом его, вонючее, собственной лапой мою, значит, мою самую помою, дак и тут то же, будь пкойны-с»; а она не дозволяет. Говорит — «пиши о ихнем духе — а о гадо-мовиче не смей». Оно действительно, и в несвященном писании сказано «да не наступиши в шпинат»; а тут шпинат не то что птичий или собаче-бараний, а как бы уже самый кошачий («барбон, экскюзе»). [118]

6. Того относительно, что мое слово «водительно» — этого не вижу! Для кого? Оно только для Вас «сопроводительно». Да еще повод для всевозможной сволочи раздразнительно и к лаю побудительно. А сволочь бывает разная; но всегда безобразная. И несет она разное, несу-разное. Право же, у меня такое чувство, что всякий мой опус — есть вроде побуда для надругаемости со стороны врагов и повод для друзей оказаться в «хате с краю». Только выставляешь себя в качестве уличной тумбы, которую всякая собачонка понюхает и потом (нехотя, через силу, все уж вылила, дура!) — обмочит («бардон! экскюзе!»).

7. Молодцы «дворяне». Радовался, что они Вас утешили! Тто-тто!

8. Спасибо Вам за исполнение моих двух просьб. Рахманинов говорит в таких случаях «огромное благодарствуйте»… Известили Вы меня о сем — изумительно.

9. В Бремене и Лемго [119] говорил 4 раза о религиозных преследованиях коммунистов и о победе православия; а также о мировых планах коминтерна.

Здесь 23-го читал публ<ичную> лекцию «Россия в русской поэзии» с бесчисленным множеством русских стихов. Прием был горячий, народу немного, доход ничтожный — на Ваши деньги 150 франков. А лекция была неплохая; и стихи я читал креко. [120]

Евреи говорят «у-битки»…

10. Ваши «эксцсы» [121] о радикальных словоблудах — великолепны до отврата, значит — художественны.

11. В одном месте хочут мне заказать книгу:

Шмелев—Бунин—Ремизов—Мережковский—Алданов—Краснов—Куприн.

Листов 10–12. Чтобы ее можно было потом на языки переводить. Откуда это, не скажу пока. Но кажется все на мази. За лето отработаю.

12. Думаю написать о Няне. Но — погодя. Пущай выйдет книгой.

13. Кто писал Вам из Милана?

14. На отдельной странице о Кандрюшке и Б<артельсе>. Т. е. о Няне.

Душевно Вас обнимаю и целую ручки Ольге Александровне.

Напишите!

Ваш Иоанн (имя ему).

О Няне.

Б<артельс> читал кандрюшкин перевод Няни. Говорит, язык ее перевода плохой. Она переводит на тот язык, который знает плохо и неверно, многое вымучено; в поток рассказа никак не попадешь; этот перевод, выпущенный на рынок, только навредит Шмелеву и распространению его книг.

Мне он кандрюшкиного перевода Няни не показывал и я его совсем не видал.

После этого он был у Лютера. Лютер о кандрюшкиных переводах дал тот же отзыв, что и я несколько лет тому назад (о переводе Форфрюлинга, т. е. Истории любовной). Она плохо понимает русский текст! Не поняв — или просто пропускает несколько фраз, или упрощает и оплощает непонятное место. Многое совсем не верно переведено. Художеств<енных> достоинств никаких. Немецкий текст плох. Словом — скверный перевод.

Б<артельс> написал Кандрюшке очень вежливый отказ; мне он был сообщен по отправлении и мною найден просто деликатно-элегантным.

Сегодня Б<артельс> звонит мне и читает по телефону заносчивый до наглости ответ Кандрюшки, совершенно в том роде, как она прислала мне письмо года три назад в ответ на мою критику. Она домогалась тогда от меня рецензии на перевод Истории Люб<овной> — а я ответил ей, что лгать в рецензии не могу, а хулить ее перевод не хочу, чтобы не повредить книге. Она ответила мне рвано-собачьей злобой, улично-базарным тоном сорвавшейся барахольщицы. Теперь то же самое с Б<артельсом>.

Б<артельс> пишет Вам одновременно. Он обсуждал с Лютером план — выпустить Шмелева вовсю. Фишер уже согласился уступить ему Солнце мертвых, а Л<ютер> согласился его отредактировать до лоска. Затем Б<артельс> хочет перенять Чашу и тоже обработать. Выпустить Няню и стать Вашим главным издателем при содействии Лютера. Если швейцарец возьмет сдуру перевод Кандрюшки — то это испортит здесь.

Да, еще. Письмо Кандрюшки к Б<артельсу> содержит злобные намеки на меня. «Я-де несколько лет тому назад уже получила такие же упреки за мой перевод, до странности совпадающий с тем, что Вы, г. Б<артельс>, мне теперь пишете. Поэтому я знаю, с кем Вы советуетесь и чего этот господин домогается». А между тем — советовался Б<артельс> на этот раз не со мною, а с Л<ютером>; и Л<ютер> сказал дословно то же, что и я. А чего я «домогаюсь», знает одна только злоба этой бессовестной ведьмы.

Вывод. Я советую: швейцарский издатель должен знать, что он, издавая перевод Кандрюшки, садится в лужу; скрыть это от него было бы равносильно подкладыванию свиньи:

а) Шмелеву,

в) издателю,

с) литературному человечеству.

Во имя чего? Во имя личных интересов злобной, истеричной литературно-бессовестной и заносчиво-безответственной карги.

d) Свинья будет и мне: ибо вся моя здешняя стряпня рушится примен<ительно> к Шмелеву.

Б<артельс> прав, говоря, что Шмелев не имеет права из снисхождения и жалости — вредить своему главному делу и всем, в том числе и

е) Бартельсу.

Надо прямо написать, что Вы, И. С. Ш<мелев>, требуете ответственного и компетентного в двух языках редактора для кандрюшкиной Няни, ибо текст Няни исключительно труден, бытово-специфичен и не терпит тяжести, он должен течь, играть, шутить, сверкать, сгущаться, болтать, стрелять, вздыхать, припечатывать, заноситься, обрываться и главное: сквозить, сквозить и сквозить.

Иначе все погублено.


247

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <15.VI.1935>

15. 6. 35

Бульон на сене.

Эх, неоценимый, чудесный Иван Александрович, — завертелся я, задурел в писаниях и рысканьях за коркой, а уже лето на двор через... забор. А я за забором, как издыхающая собака. Когда же — ныне отпущаеши? Си-ил нет... как ни тщусь — все пощусь. Навертел VII оч<ерк> «путей», беспутный, назыв<ается> «Отпу-ще-ние», потом будет «Соблазн», «Обольщение», а что дальше — не ведаю, м<ожет> б<ыть> «сгущение», «лущение», «угощение», и, наверное, — «пощение», если не будет «поощрения». И за что мне сие попуще-ние? Куча писем ждет «отпущения» и опущения, а я зеваю от отвращения к... сему беличьему коловращению. Ух! — испущаю дух. Посылаю Вам, на радость, приобретение квитков, со-юзно купаемся. Взято мной, а Вас примаю, «без оборота на меня»: одну десятую на 21 VI — № 0293944, а такожде двадцатку № 0298942, лот<ерея> нац<иональная> и... «лошадиное счастье» — «свипстик» одну десятую — 26 VI — литер. «ю», т. е. «ьу» — и № 219754, а там что Господь даст. Но пока можете уповать. Письмо В<аше> получил, и о «няне». И очень расстроен. И Б<артельсу> не могу отписать. Ка-ак обижу Кандрюшку?! Правы все, а я тоже прав. И пока не откажет ей и швейцар<ский> издат<ель> — я не могу отказать. А если не откажет, никаких эксп<ериментов> не стану требовать. Но возьму слово, что если откажет, то я буду няню солить у вас. Напечатала «Чуд<есный> билет» в Бунде, в Берне. Спасибо за заботы и участие, милый друг. Да у меня нет уверенности, что Б<артельс> что-то сделает и заплатит. А к<а>к я «заплатить-то» использую? Каж<ется>, придется ехать за грибками за ягодками в Юг<ославию>, тащить мою О<льгу> А<лександровну> побираться, — «в кусочки». И прощай работа на 3 мес.! Сам себя запутал: думал в 3–4 оч<ерка> «Пути» кончу, а они беспутно бродят и превращаются в рО-ман. Чую что-то, блестит в душе, а я не уразумею, как побреду дальше. Пойдут бега, Б<ольшой> Театр, с Конька Горб<унка>, листораны, цветы, вокзалы, гитара, стихи, «подходы» гусара, «жизнь», вбирающая ее... но не отдам на позор, клянусь! — не разочарую нравств<енного> читателя. Сам, ч<ерт> в<озьми>, влюбился в Дариньку! Не отдам!! Спасу!!! — и не чудом, а... м<ожет> б<ыть> даже... просвирней!!!??? И предвкушаю, как кощенка перед куском, как все развернется, как я их вывезу в Мценск, как я его буду морить, как доктор — Базаров!! — будет ходить... говорить... как он будет кощунствовать, ка-ак она будет трепетать и ка-ак... явится некто в черном, монашек из Оптиной... И сие только ведь первые три года жития ихнего! А что же я дальше-то с ими буду...?!!! Молчок. Я, просто, буду, пока терпеть... от очерка к очерку... ан — от кустика к кустику и выберусь на опушку. Но хочу купаться в «кусках», хочу все «пальчики» Даринькины перецеловать, не хочу, чтобы старелась... и посему... завезу ее, после монастырей, в Ташкент! И — на Аму-Дарью! Да сбудется реченное: — не скажу, что, а — хвакт. Ибо — основа — все хвакт. Читаю пока, между делом, о «старцах» — готовлюсь! и... черт меня дернул — Фрейда, жонглера. Прочитал Мердяева — О назнач<ении> человека. [122] Что т-такое?! Да это же — разжиженное проф. Несмелова [123] — «Наука о человеке» — не плагиат, а «своими словами». Так и кочую, от «путей» к чтению. И еще треплют по «общественности», всякой. И денег не платят. Караул, брюки — пардон — нужны, к жиду надо ехать покупать подержаные — !!! — это уж совсем крах, ежели оные да еще по-держа-ные! Нашли жида, дешево дает: сам поносит — и продаст. Да ведают потомки православных. Забыл — «дело в шляпе», твержу — «дело в брюках». Что же Вы не ответили на проект — книжечки о «Святой Руси». Карташев готов приложить и свою статью по сему вопросу. Напишите же в «В<озрождение>» еще о «Св<ятой> Р<уси>», принцыпыялько, на страх Кулишерам. Конечно, Наталия Николаевна крепко права: можно «ведро» мыть, но не... из-под Содомовича. А прислал я Вам тое ведро по Вашей воле: «что и враги пишут, знать хочу». Вот и — «ведрО». Напрасно такое самоуничижение, по поводу — «слово Ваше води-тельно». Или Вы знаете как читатели обращаются с В<ашим> словом? Я — знаю, и тысячу раз слышал. А если кто и визжит, так... помните мудреца — поэта «так Саади [124] некогда сказал»: «собаки лают, — значит — едем». Книгу о писателях — приветствую загодя. Была у меня по-читательница из Милана, говорили о Вас, — чтит! «Богомолье» шу-мит. Но мне от сего — только маральное удавлетворение, — бумагу мараю — письма! — и удавляю себя помаленьку. Вот, ежели доберусь до Белгр<ада> — погляжу счета. Не платят сверх аванса, получ<енного> еще 2 года тому — 1000 фр. И — только.

Б<артельс> вон и предположенной книжки еще не издал, а «Няню» вряд ли возьмет. Русское издание ее... не знаю, как и где устрою. Если в «Возр<ождении>» — все равно, придется ждать летнего снега — денег. Если не выиграю — сгонят меня с квартиры, не выдержу. Останется по франц<узским> кабакам рус<ские> песни играть. Сяду за столик, пригорюнюсь и «Лучина моя-а... да-эх, лу-у-чи-нушка... бе е е е ре-е... — Сиркюле, мсье! [125] <»> — С К<андрейей> сделалась истерика... после письма Б<артельса>, и она прислала мне мокрое письмо. О, люди — люди! дочего вы жестокИ! Лютер ни слова мне о «Богом<олье>» — д<олжно> б<ыть> или письмо пропало, или книги не получил. Напишу К<андрейе> вежливенько, установлю срок: если не устроит, тогда... Думаю — не устроит.

Очень слабо чувствую себя, хиреем с О<льгой> А<лександровной> — доездила жизнюшка.

«Виктор Алексеевич» [126] мой, кажется, человек «порыва», «швыряющийся» — идет туда — незнамо куда, «ищет того — незнамо чего». Таких и посейчас мно-го. И нужна ему милая женская рука. Она его возьмет за хохол-болтушку и приве-дет. «Горящая голова», и об этом я должон думать и по-мнить. Он у меня и с Толстым будет переписываться, и Пушкина открывать, и машины строить, и... «окунаться в пучину» и, понятно, «Бога искать». Метаться и «уюточки возжаждует». Эх, жалко мне матушки Виринеи... неуж я ее не «встречу» больше? Не-ет, я еще их ввергну в кашу... я еще их потаскаю по дорогам, по монастырям... я его должон отравить суетой, я еще его напорю на «вулкан», я ему обожгу хохол-то, я его... еще помытарю, я еще его заставлю перед Даринькой поползать... я еще его пррротащу через грохот, я еще повытяну у него язык... заставлю его по-петь читателю... я бы его ух-ты-ы... на томище растащил... да... — Понимаете — горячие глаза у него... Но... пощажу ее... а «гусарчика» заставлю повертеться... довертится у меня до турецкой пули! Вчера в Тург<еневской> библ<иотеке> — пересмотрел 2 журнала иллюстр<ированных> за конец 70-х годов... и взметнулся! Умчался бы в эти годы!… Увидал — че-го?!!! — Ледяной дом, в Зоологич<еском>… отец его построил, перед смертью... а я... я, семилетка, входил в него... вчера мне эта картинка в Ниве сердце пронзила! Но повидал и наряды... — для Дариньки!!! — надо для Б<ольшого> Театра. Так бы и ринулся писать «дальше», да... диван манит, да головушка утомилась — гудит. Не сплю. В VI оч<ерке> чЮдо со мной... довел их до предрождества и... в монастырь бы ее надо провести... но как?! к Анастасии Узорешит<ельнице> в календарь потянулся... Го-споди! — в душу ударило: 22 декабря... — Анастас<ии> Узореши<тельни>цы!!! Вввот!!! Это — наитие. Так надо. И вот, протащил и поиграл с Даринькиной душкой. Поплакал с нею. Поиграл сережками... подышал крымским яблочком. За-вер-тел ее на минутку... и еще поверчу... Я — в куколки играю-с... я в Москве бываю-с, в рядах пирожки ем-с, под березой в солнышке стою, матушку Виринею лобызаю? Счастье, когда так вот... можно. А тут — повестка от податн<ой инспекции> — налог за квартиру — 621 фр. Тьфу! А Виктора Ал<ексеевича> я еще заставлю приоткрыться, но я его меньше вижу, чем ее. Как ни странно, а этот «роман» как бы проба «внутр<енней> психологии», и я бреду ощупью. Я больше люблю Дариньку, и потому лучше, легче мне лепить ее. Ведь я по осколочку пытаюсь ее оживить, создать, мою Снегурку. Странный «переплет»: в «Чаше» у меня — Анастасия — Галатея, безмолвная почти, здесь тоже почти немая. А он — тут говорун. И вот, тут тоже «Анастасия», только отраженно. Узорешительница. Интересно, что она разрешит: очевидно, не «чресла»… — не эти ли, не земные ли узы, связывающие душу, порой — вы-ки-дывающие ее, как негодное, порой — рождающие прекрасную. Вечный вопрос — о душе и материи... Боюсь одного: слишком Д<аринька> проста, хоть и с «наследством», от какого-то «графа». Но... «будьте, как дети», сказано, а не как... «твердяевы». А, в общем, — ничего не знаю, боюсь, брюхо мое раздуло, а не случится ли «ложная беременность»? Писал Карт<ашев> после 2–3 очерка: «пишите о «путях небесных»! это исконные пути русского духа и русского писателя, Бог в помощь!» Это подбодряет, да как бы не оказаться «беспутным». Знаю, что и некоторые из моих читателей читают и терпеливо ждут. Но не все, думаю, внимут, — я и сам не все разумею внутренно. Ну, пойду, закрывши глаза, бродить, брести. Одному рад: что занял себя, отвел от ржи и тли житейской, мучительной, — забываюсь, сплю сном-виденьем, но здорового сна-отдыха давно не знаю. К<а>к хочется воздуха, лугов... посидеть бы на русской речке, под ветлами, под ольховыми кустами... окуни где берут со дна... и теплынь, и с лугов се-ном и — ты еще молод, полон сил и надежд, свеж, как трава в росе... а сейчас пойдешь светлыми лугами, к бору на горке, а там дача под соснами, и у тебя еще полная семья, и родные глаза встречают, и самовар еще дымит шишечками, и вот, горячий стакан густого, утреннего, укрепляющего чаю, со сливками — чего захотел! — и берешь «рыбьей» рукой ватрушку, и уже сует почтарь деревенский обандероленные шершавой бандеролькой «Русские Ведомости»… или «Рус<скую> Мысль»… и там твой первый рассказ... и тебе только еще 30 лет и еще важным считаешь, что на собрании Волоколамского Земства гласный П. громогласно сказал, что «так дольше не может продолжаться», — и ты согласен, препровождая застрявшую ватрушку в глотку полным глотком душистого, утреннего чайку... и смотришь радостно-молодо, как молодой и тоже радостный кардинальчик-дятлик долбит сухой сук на сосне, в такой же, как ты теперь... «О, моя молодость, о, моя свежесть!» — о, моя ни на что неразменная, невозвратная... невинность! Теперь все знаешь, вплоть до... беспричалья.

Милый друг, благодарю Вас за дружеские советы, за доводы о «Няне». Все верно, истинно... но... да к чему мне «имя в чужих землях»: мне нужно вот, чтобы К<андрейя> прислала «перевод» хоть на 500 шв. фр., — и тогда у меня будет имя, а то я буду стерт в человецех. «И будет стерто имя его во-век», когда придет персептёр [127] и опишет последнюю худобу мою, не четвероногую, а... какая есть, говорящую мне — ты еси, ибо можешь сидеть в кресле и лежать даже на софе. Плохо дело, когда уповаешь на «адресный билет», как старушка моя. Впрочем, чудеса бывают... Прощайте, дорогой, пока... никогда, д<олжно> б<ыть>, так и не свидимся и не поговорим, не послушаю я Вас. Оба целуем Вас и добрую душу — Наталию Николаевну. Молиться перестал — плохо, душа тревожна, а м<ожет> б<ыть> опять закаменела. О Ваших «Русях» — все поминают в разговорах, при встречах. Вчера проф. А. А. Титов [128] писал мне — «чудесно проф. И. А. Ильин схватил дух В<аших> книг». (А он — из левашей, нар<одных> соц<иалистов>! но — русский чел<овек>.)


248

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <18.VII.1935>

18. VII. 35.

Булонь на соломе.

Нота-бене: Пишу сие в тисках душевных, и все — черным-черно, но не могу не писать, ибо «надо же человеку хоть...» — размыкаться, — в скобках — постараться и друга наградить «переживаниями». Но... не прокляните меня на «всех соборах»! Аминь.

Два месяца от Вас, дорогой друг Иван Александрович, нет даже «обмылочка» (Ваше словечко) — письмеца. И посему полагаю: плохо. А я еще тут с «вороньим мылом духовным» — см. «Свет Разума». «Вертится и шипит».

Сперва — гадости, а дальше — все «радости». Можно сказать — уестествлен. Ни-куда не поедем. В Югосл<авию> — оборвалось, м<ожет> б<ыть> что и к лучшему: три к носу, все пройдет. Тру. И вообще — «тру», по-фр<анцузски>, тру-ба — по-русски. Урезана р<усская> акция — !! — пррямо из... русалима. Не могут окупить дорогу мне и О<льге> А<лександровне>. Пропустил все сроки, и дачка наша в Алемоне — уплыла... к Ден<икины>м, неумолимо. Единств<енная> дешевая и удобная. Был введен в заблуждение, сказано мне было — «все дачи посняты», это еще месяц назад, когда я ждал Югосл<авии> и потому не писал хозяину, а когда, 8-го VII, освободился, то... Д<еники>на заявила, что они «на днях» уже сняли, «думая, что Вы едете в Юг<ославию>». Это после того, к<а>к «все дачи сняты». Ну, облизнулся и пощелкал зубами. А в другое место не поеду. Буду издыхать в вони и грохоте на республ<иканском> бульв<аре>. Осерчала кума на рынок. Второе: Вы меня забыли. Я послал Вам бо-ольшое письмо, с гимном моей Дариньке (боюсь — не ндрав<ится> Вам она), но теперь я возненавидел «П<ути> Н<ебесные>», взявшие столько силы, стал на полпути и... бросил бы, если бы не «деньжи давай»! Ску-у-чно. И я заслаб. Всегда — после «горения». Третье: добился дотого, что остался без оных даже, и д<олжен> б<уду> ехать в гетто, чтобы за 20 фр. купить оные... из-под кого? — не знаю, но хоть бы из-под Ландрю... — из серой чертовой кожи, выстирали и выгладили, — щеголяю. А на башке на-лог в 622 фр. Ку-да же тут поедешь?! И вот, в таких оных встретил я 14-го, а по ст. ст. — 1-го июля мое 40-летие лит<ературной> каторги и нищеты. И почтен! Даже всегда добрый Н. К. Кульман не приехал и ни строки не прислал. А знал. Д<олжно> б<ыть> за мой язык и смелость в мыслях. Дернуло меня сказать, что нехорошо академ<ической> группе не отозваться на юбилей нац<иональной> газеты... Вот меня и юбилейнули. А в «Возр<ождении>» получаю гроши. С ужасом узнаю, что Ходас<евич> за свои копанья в сов<етской> «лит<ературной>» помойке и «подвалы» получает до 1800 фр. в мес., что Лукашу платят больше, чем Ш<меле>ву, да-да!! — а я едва выгребаю 400 фр. в мес<я>ц, на круг. Мне за подвал — в 300 с больш<им> лишком строк — 150 фр., а за два, за почти 600 стр. — 250 фр. — такой работы!! Что это?! И как мне требовать, когда скажут — не могим... а не хотите, так — «воздуху хватите»! Чуть не обанкротился с квартирой, насилу сумел заплатить «терм» (если бы не «чудо»!). Куда же тут уе-дешь?! И какие чувства будут обжигать душу?! Для «П<утей> Н<ебесных>» ожог нужен. А все дырья и ущемления. И вот — пью 40-летие, нищий, гонимый. Что мне, что читатели порой изъявляют радость и восторг, — они и Вербицкой изъявляли. Правда, у меня есть и веские «признания»; вон, вдруг, Алданов излил в письмеце признание — неожиданное — за «Богомолье»… но правда жизни та, что я скоро не буду знать, где главу преклонить. И в довершение — гадость нежданная, но другого характера — о писательской гнусности. Когда-то Мер<ежковский> с Бун<иным> устроили — я уже был в Париже — «акцию» для писат<елей> от фр<анцузо>в, в сумме 6 т. в год на брата. Взяли Купр<ина> с Бальм<онтом> и Гип<пиус>, а меня отстранили, д<олжно> б<ыть> за «строптивость», я тогда только что отодрал Гипп<иус> за «критику». И вот, узнаю, что Б<унин>, проглотив Кобеля, [129] не отказался от «акции»… — и — глотает, требуя даже от Мер<ежковского> телеграммой: высылайте скорей очередное, сижу без копейки! Тьфу! Ему на юбилеи и не-юбилеи сбирали по 60 тыс. фр. и не раз. И вот... особенно горько видеть такое... — ведь, ей-ей, скоро будем подыхать. Правда, я не свой для «неарийцев», а они гл<авным> обр<азом> дают. Так вот, что же мне было делать, когда получил из Швейц<арии> от Кандр<ейи> письмо, что Губер, стар<ое> изд<ательство> (Фраундфельд и Лейпциг) — берет ее перевод и дает аванс? и шлет договор? Ну, добивайте меня, — я согласился безоглядно. Я надеялся, что не возьмет, и давал последний срок, в полгода, но вот, договор, вот аванс... — а у меня ни-че-го... и терм! Я отлично помнил Ваше письмо, от 27 V, — у меня все Ваши письма, как драгоценности, хранятся в душевном «сейфе» и все перенумерованы — для будущих изыскателей и для умных любителей мысли и языка, — я только что получил от А. Лютера письмо и заявление, что «почтет за счастье перевести «Няню», и два письма от Барт<ельса>… — да, все это я, как ободрение и... как ущемление, держал в сердце, и все же... вопреки всему, Всему... я не мог, не имел права отклонить протянутый мне «шест спасения». Ибо тонул. Да, именно — тонул и уже захлебывался, — лавочники-термиты, терм, и отсюда та «термодинамика», что сжигала все существо мое! — и вот, протянули шест, и на шесте — спасение. Мог ли, смел ли я лепетать, уже наглотавшийся всякого текучего дерьма, — пардон, силь-вы плэ! [130] — хрипеть: не надо шеста, завтра корапь за мной придет в коврах и славе и вытащит? мог ли булькать — «шест-то... шест-то... неструганый, руки обдерет... на експертизу-у!…, батюшки, спа... си... те... на експер... ди-зу-у-у!… пусть... исследу... буль-буль... ют... пу-у-ф... не сломается ли... на експер...» Это был шест... с неба! Бывают и шесты с неба. Мне дали аванс в тыщу швейц<арских> франков... — и я принял, не раздумывая. Ибо наг и бос, и термиты гложут, и... оставалось немного, чтобы плакали крокодилы Худосеичи и Гадамовичи на тризне. И теперь у меня чистых осталось ровным счетом 144 фр. на покрытие термитных ущемлений, и я должен писать «Пути Н<ебесные>», дабы не погибнуть от голода... — где ты, тыща шв<ейцарских> фр<анков>?! Но зато по 15 окт<ября> меня не погонят с квартиры. Вот каково мое 40-летие. Двойное, ибо 27-го, 14 по ст. сти<лю> — еще 40-летие нашего венчания на царство и на... терзания. — Кстати, чтобы не забыть: статейчонка Гада-Мовича даже на гг. писателей — !!! — произвела отвратное впечатление своей подлой ложью. Нет, каково пи-шут?! Ка-ак пишут?! Сладкопевчую птичку Сирина... [131] полячок Худосеич — из злости! из желчной зависти и ненависти к «старым», которые его не терпят, из-за своей писат<ельской> незадачливости, — превознес, а всех расхулил — «жуют-пережевывают» — «самая свежая книга» «С<овременных> 3<аписок>»!

Сирина еще не опробовал я, но наперед знаю его «ребус». Не примаю никак. И протчих знаю. Не дадут ни-че-го. А С<ирин> останется со своими акробатич<ескими> упражнениями и жонглерством «все в том же классе», как бы ни лезли из кожи Х<одасевичи> и Гады. Сирин, к сожалению, ничего не дал и не даст нашей литературе, ибо наша литература акробатики не знает, а у С<ирина> только «ловкость рук» и «мускулов», — нет не только Бога во храме, но и простой часовенки нет, не из чего поставить. И вот, злой волей Зла-Рока, правят в газетах «бал» — Овичи и Евичи: одни про-советские, другие — гнуснички-завистнички. Польский жид получил право поплевывать — старательно сдерживаясь, чтобы, упаси Бог, не выгнали! — на русскую литературу. — Так вот: суди меня, судия грозный и праведный! Что ж, я прямо скажу и Лютеру, и Б<артельсу>, что погибал. Как и когда я мог что-нибудь получить от Б<артельса>? Они могли заработать, а я — жди спасительного корабля с мачтами и коврами? Вон и слуху нет о сборнике рассказов. И вот, страшусь, что «ближние мои отдалече мне станут»… ну, что же... «выпивать — так выпивать... до-пивать!» И вот почему, даже при таком «успехе», не могу выехать на отдых. Вынесут на отдых. Иду на последний «ход», кляча почтовая. «Фациант мелиора потентес». [132] Душа исписалась и не дождалась даже «алюминиева пера». Праздную! А посему.... на последнюю да на пятерку купил десятку в надежде парадного выноса на 20 число, за № 0838652, с дружеским участием единственного и неизменного! (Sic, и не отмахивайтесь от «чем ворота запирают».) Ло-ми-тесь — и отверзется вам, … чем ворота запирают. Читал о Вашем чтении стихов о России... — если бы издали! Получаю порой «изъяснения в любви». Вчера в одном доме встретила меня г-жа Гужон, изв<естная> моск<овская> персона, дочь стар<ой> артистки Медведевой... — ка-ак она меня при всех... «вы?!… яко видеста очи моя... и т. д... и вдруг: ка-ак посмели дать кобеля Б<унину>?! [133] Ложь, обман!! преступление!! по-чему?!» Что мог сказать?! «Им, говорю, это лучше известно». Смылся. А один доктор ей — «а что не хлопотали... при ваших-то связях? а те хлопотали во все лопатки». Да что... когда — «и вся иерусалима с ним». А он все еще жует «кусок нищему». Простите. О<льга> А<лександровна> вся выпита, достирывает... а я донашиваю. Помяните рабов Божиих. Странно: как только начал я печатать «П<ути> Неб<есные>» — Н. И. К<ульма>н лишила меня милости...?! Милые, целуем Вас, последние друзья наши. Но когда я и Вас утрачу — кончу разговор.

Ваш Ив. Шмелев.

Вот написал Вам — и смущен, что-то щемит на сердце. Зачем я выложил эту кучу текущего хлама-мусора, из которого ни-чего путного нельзя отвеять. Но Вам, чуткому, ведомо, почему становится человек «мусорщиком». Дикси — эт анимам левали. [134] Только, сознаю, что нечеловечно — приглашать друзей зерцать сие невеселое занятие и заставлять обонять «слежавшееся». Виноват. Но нет сил переписывать. Писать — так писать, ва-ляй! Куль<ма>ны, думаю, вот почему показывают — стараются не показывать, но выпирает! — охлаждение: им, чую, о-чень не по нутру чужие таланты: Ваши статьи-шедевры о «Л<ете> Г<осподнем>» и «Богомолье» — ошеломили их, и ревность сказалась тут. Даже Бунина прорвало, — думаю, что и Алданова. Вот его письмо, от 30 VI: «Как ни странно, я только теперь прочитал «Богомолье». Какая превосходная в чисто-художественном отношении книга! Ваше мастерство поразительно, — пишу Вам только для того, чтобы Вам это сказать и сердечно поблагодарить за доставленное мне наслаждение». Ну, форма-то не совсем удачна, — «за доставленное мне наслаждение»… как будто я старался доставить ему наслаждение. Замечу, что книги я ему не посылал. Ну, и на том спасибо. Так вот, от милого Зейлера, генер<ального> секрет<аря> нашего писат<ельского> союза — и сотрудн<ика> «Посл<едних> Н<овостей>», — слышал, что ст<атья> Гада вызвала отвращение даже у сих: все-таки правду и сии чуют.

И еще: меня тревожит, как я даю «П<ути> Н<ебесные>». В чем погрешаю? Боюсь, — не выпишется у меня, занесся очень дале-ко, м<ожет> б<ыть> потерял «ногу»? Да и может ли быть такое интересно? Все сложней становится путина, и как бы не спутаться мне на ней. Ведь пишу кусками, как бы «в поте лица добываю хлеб». Читатель<ни>цы спрашивают: «ах, да когда же дальше... не томите!» Не топчусь ли? Но как же иначе? В женской душе путаюсь, — и страшусь... Лучше бы мне это «смахнуть» было в 4–5 главках? А самое главное — впереди. Лучше бы было — сперва все написать, — так мне Оля все стучала, — да... надо сейчас же реализовать... и я осмелел. И попал в мед мухой. Обсахарюсь — обомру. Надо вот теперь бега писать... — всякие «искушения», вижу, как слаба моя Даринька... слаба... и не ее сила может ее спасти от лап жизни... а лишь — Промысел... но тогда — какая же ее-то ценность. Если она уже перед «блеском» млеет и тлеет, что же будет, если он (гусар) ей «огонькю» даст?! Она слаба, а он (В<иктор> А<лексеевич>) — совсем тютя. И какое дело Промыслу таких «тютек» вести? Подумаешь... Но... не учить кого собираюсь, а описывать бывальщину, восстановляя ее по... теням. Больше всего боюсь Вам с Наталией Николаевной не потрафить. Вы, ведь, особенные, у Вас аршин стро-гий, точный, искушенный... а у меня — искусанный, заторканный, скоробленный оторопью моей и торопящей жизнью.

Нота-бэнэ: для Вас, м<ожет> б<ыть>, смущение, что я так бесцеремонно включил Вас в мой «счастливый» квиток (в 1/10), но это мое право «поклониться» дружески тем (твор<ительный> пад<еж>), чего... увы, я не имею... — возможностью «счастья». Но Вас-то, милый друг, это ни к чему не обязывает, разве только к... терпению перед моей назойливостью к (перед) моему (<мо>им) (что за оборотик) приставанию (<приставани>ям) к судьбе: «Сезам, отворись!» А он вдруг и отворится, и скажет: «выкуси!» Все-таки — в компании веселей, а?

И черт дернул эту Кандрейю соваться к Бартельсу со своим переводом?! Это ее неожиданная маневра. Я ей потом отпел — куда вас понесло?! Сказалась тут она во всей «ерусалиме» своей. Да не дай же Боже с ней по грибы — по ягоды ходить: найдешь «местечко», а и она тут как тут... И среди всех этих «амбрэ» — Ивка наш неожиданно взял и получил че-ты-ре награды! Перешел в 3 кл., старший. Говорит — разлакомился — на буд<ущий> год — шесть получу. И так из 55 — в первой шестерке. Но при этом ходит к соколам и к разведчикам [135] — вдыхает русскость. По гимнастике — пер-вый, и вот надо его послать на летний отдых — ни пап, ни мам, не заботятся, — в лагери в Капбретон, а для сего надо... дальше! пиши, с<укин> с<ын>. Пишу Но как же я устал...! А О<льга> А<лександровна> — как же она истомлена!! И хочется в голос кричать — нет Правды! Но душа не смеет — помалкивает.

Ваш Обмоклый И. Ш.


249

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <5.VIII.1935>

5. VIII. 1935

Chez M-me Arnaud, La Pernière, С-ne d'Allemont, Isère.

Родной Иван Александрович,

Неужто Вы осерчали на меня? Не могу думать, а тревожусь. Но да будет и тут воля Вышняя. Чудом вырвались из грохота на Булони, из духоты-вони, поездом «для бедн<ых> сродственников» в горы, пониже прошлогоднего, забились под ферму, в 2 клм. от деревни, сидим у ручья, как ободр<анные> Робинзоны, и — дышим. Так одуревшая пчела, вылетев впервые из зимнего улья, сидит и водит лапками — оживает на пустой былинке — чт-то-о т-такое? Чешет под брюшком, вытянула усик... м-да-а... — и сомлела на солнышке... — аллилуйя-а! Вот. «Лениво дышит полдень мглистый...» Это нас «Ня-ня» дотянула. Забились в глухое ущелье, и никакие «абиссинии» не слышны. Из гостей — ящерки, петух, собачка, которой привязал к хвосту жестянку какой-то болван. Всего и шуму. Хожу за молоком в 7 у<тра> на ферму, за версту. Пчелы, коровы, влекущие ноги, дети в громыхающих ботах — bonjour, m-r! [136] Всего и разговору. Друг, живущий неподалеку, дал мне велос<ипед>, и я могу ездить в городишко за провизией. Здесь л<и>тр чуд<есного> молока — 75 с., т. е. 13 пф. Яйца (вот она сейчас снесет!) — 3 ф. 75 с. — дюжина — т. е. 62 пф. Мед — 8 фр. кило. Хлеб — сельский. Сыты. Пойду за черникой в горы, вот только «поотойду». Что-то случилось с моим «посвящением» «Богом<олья>». Только 3-го дня получил от Двора — поклон. Оказыв<ается>, проф. Белич 4 1/2 мес<яца> держал у себя мой посыл, и только после моего (через других) нажима — д<олжен> был расстаться с моими письмами Е<е> К<оролевскому> Вел<ичест>ву Кор<олеве> Марии, [137] Принцу и 3 кн. — (мотив: все хотел... переплести книги!) Ка-ко-во?! Эту историю я еще разберу. Думаю, что и моя «поездка» в Белград как-то «засорилась». Уж не... масоны ли? Он — масон, знаю. Это же преступл<ение>: задержать на 4 1/2 м<есяца> подношение по Выс<очайшему> назначению! Пишу Штрандтману. Из п<ись>ма П. Б. С<труве> чую, что что-то непр<авдою> пахнет. Так раз — теперь знаю — задержал Б<елич> книгу, пос<ланную> мной Королю — года 3 тому. Через него имел глупость послать. Не запросить, ли мне теперь проф. Бел<ича> — как скажете? Почему имел дерзость — задержать у себя — мои письма: франц<узское> — Королеве — и на рус<ском> яз<ыке> — Наместнику? А мне так указано б<ыло> сделать — из Београда, — т. е. послать Бел<ичу> — для дальн<ейшего> направления. И я послал... через миссию, дипломат<ическим> курьером. Спалайков<ский> тоже оказался свиньей: ни словом мне не ответил на мое подношение «Богом<олья>». Евр<опей>цы куда вежливей были (говорю о «Сол<нце> Мертв<ых>» — посылал ради рус<ского> дела). И получ<ал> ответы от особ. А тут вон — хотели скрыть, обокрасть и автора и адресата. Проф., академик!! Тьфу!

Между нами: Ал<ександр> Авд<еевич> [138] просил меня, не могу ли устроить в Шв<ей>ц<а>р<ии> перевод его сборника, сост<авленного> Арт<уром> Лют<ером>? Это — я-то — могу? Да меня самого чуть «устроила» С<andreia>. И что бы было, если бы я отказался от нее и предался Nib<elungen>-Verl<ag>. Сидел бы в Бул<они> (если бы не лежал!). Ведь я уже тонул в долгах и рвался, как муха с клейкой ленты. Сам Бог, по мол<ению> няни, устроил. И Вы не огорчайтесь моим непослушанием: я предался воле Б<ожьей>. И на некот<орое> время — аз есмь.

Отравился Сирином (58 кн. «С<овременных> 3<аписок>») «При-гла-шение на казнь»! Что этт-о?! ! Что этт-о?! Наелся тухлятины. А это... «мальчик (с бородой) ножки кривит». Ребусит, «устрашает буржуа», с<укин> с<ын>, ибо ни гроша за душой. Всё надумывает. Это — словесн<ое> рукоблудие. (Оно и не словесное там дано) и до — простите — изображения «до-ветру». И — кучки. Какое-то — испражнение, простите. Семилеткой был я в Москве на Новинском — в паноптикуме и видел (случайно): сидит нечто гнусно-восковое и завинчивает штопор себе в …! — доныне отвращение живет. Вот и С<ирин> только не Ефрем и не вещая птица. Хоть и надумал себе хвамилию. Лучше бы был просто свой — Набоков. Весь — ломака, весь — без души, весь — сноб вонький. [139] Это позор для нас, по-зор и — похабнейший. И вот «критики»… — «самое све-же-е»! Уж на что свежей: далёко слышно. Эх, бедняжка Эммочка... не уйтить ей от... Сирина. «Ляшечная» ретирадура. А Берберова — вся на бел<ых> нитках, труженица бессильная. Вот это так докати-лись!

Меня тревожит В<аше> молчание: и за себя, и за Вас. Где Вы? или — куда Вы? Мы с О<льгой> А<лександровной> отметили и отмели два юбилея: литерат<урное> и брачное 40-летие. Допразднуем в хибарке у ручья. Я так истомлен, что не могу продолжать «Пути». А надо, попал в хомут. И еще не знаю, как и куда поведу Дариньку... Т. е. вообще-то знаю, а на бумаге — как? А надо хоть гроши выбивать. И мне больно, что так приходится. Надо бы все сперва завершить... — тяну.

Господь с Вами, милые. Ка-ак же я устал! Но — отхожу, только на душе смутно, вяло, сонно. О будущем отучился думать. Мир закутывается тужей. Ясно. «Пир» продолжается, и главная чаша еще не поднята. Я все же антересуюсь: допустят ли гнусность в Абис<синии>?… Каж<ется>, что «умоют руки»: уж такая-то «ляго-нация»!… [140] Все лягнут! — пока не пособьют все копыта.

Господь с Вами.

Ваш Ив. Шмелев.

«Открытка с изображением горного пейзажа Аллемонта, на которой стрелками указаны определенные места>

5. VIII. 35.

Видите внизу белую полоску — дорогу? к горе? Вот, надо по ней свернуть направо в ущелье, — где стрелка, — и в самом низу, за поворотом, с версту, — мы у одинокой фермы (невидно). А в пр<ошлом> году — см. стр<елку> и линию от нее, повыше аллемонтской церкви.

Как опусти-лись-то! на 100 метров — 650 вм<есто> 750.

Прокатиться куда — нет средств, а пешком — нет сил. Проживаем в день 12–15 фр. — и это Сл<ава> Богу, (не считая, конечно, дачки и... париж<ской> квартиры). Но пока болей нет — и Сл<ава> Богу. А лечиться все же лечусь, глотаю висмут, <неразб.>, а спермин Поля, выпис<анный> через Горного — дорог. Напишу Полю самому, докт<ора> говор<ят>, что он посыл<ает> образцы за 8 фр. флакон. Велят.

Ваш Ив. Шмелев.


250

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <10.VIII.1935>

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Нет, я Вас никак не забыл; неосуществимо это. Всегда помню. Вашими радостями радуюсь, Вашими затруднениями болею, Вашими созданиями наслаждаюсь, Ваше светлое имя распространяю. — А молчу давно — от молчанки. Заткнулась говорилка. Что я с нею поделаю?

Разрешите пунктир устроить.

1) Могу ли я роптать, что отдали немецкую Няню кандрюшкиному издателю? Не могу. Я жмал на Б<артельса>, но Б<артельс> лакей судьбы, начальства и ихней партии. Он не свободный издатель. А если бы Вы узнали, какого бездонного предателя его начальство со мною сломало, то Вы бы скверно плюнули и послали бы им свое трансцендентальное «фэ»… Я продолжал варить и жмать. Но уверенности в царстве лакеев нет и быть не может! А это царство лакеев, и клеветников, и карьеристов.

А тут живые франки! И я стал бы сердиться? И тем не менее, если Б<артельс> будет еще переговариваться, не отказывайте — пусть варит. Если еще каждому издателишке в моральную душу заглядывать — не «пался ли он с мравием» — то на свете и дыхнуть нельзя будет.

2) Очень меня огорчил провал с Югославией — в смысле Вашей поездки. Я попробую наладить это иначе — через союз журналистов. Не знаю, что выйдет; но надо попытаться. Мы выехали туда в прошлом году в нач<але> сентября — сентябрь провели на море, в Рагузе, а октябрь и ноябрь в Белграде. 3 лекции мои дали мне 9000 динар = 3000 фр<анков>, и союз журн<алистов> положил чистого в карман 3000 динар = 1000 фр<анков>. На пропиток мне пришли и другие ассигнования — но сентябрь-октябрь — (он там тоже теплый) можно было и на это прожить. Сюда же вошла и дорога Б<ерлин>–Белград–Б<ерлин>.

Эх — если бы был я меценатом!…

3) От Путей Небесных я оторвался. Два номера пропали вследствие переездов — а читать опять из середины больно и горько. Не знаю, как быть!…

4) Возрождение, т. е. Гукасов, всегда был на низком уровне. Кулак-скаред платит, сколько кому хочет. Мне — вот уже год скоро 25 сант<имов> за строку. И притом 1 августа был год, что реально они не уплатили мне ни гроша. Под разными валютными предлогами, угощая меня заведомо для них безнадежными ордерами на Боголепова в Б<ерлине> — они задолжали 1600 франков — и в ответ на все мои письма продолжают вести ту же линию, которую Ю. Ф. Сем<енов>, уже вмешавшийся в это дело, называет «преступным бездействием». Теперь конец. Пока не заплатят, я больше не пошлю ни строки. Пожалуйста, не вмешивайтесь в это дело, я его нарочно скрывал от Вас. Поверьте, я добьюсь своего — не так, дак эдак.

Напишите мне только — где Семенов: в отпуску ли он и когда вернется? А с ним самим разговора об этом не поднимайте и армянину тоже ничего не говорите.

Возрождение падает, опускается. Кто этот новый писака Тонио? [141] Али-Баба [142] и Амадис [143] — ввели в газету вульгарно-развязный, личный тон — безответственной брехни. Роман Шишмарева [144]ужа-сен! Вульгарное пустозвонство Сазановича [145] — пошло, убого, противно. Я не слышал о нем ни одного одобрительного отзыва. Одна брань. Ландау [146] ушел. Я умолкаю. Воспоминания Чебышева [147] и старика Любимова [148] — теплая вода, вызывающая тошноту. Татаринов [149] пишет научные вздоры — мне говорили специалисты. Худо-сеев [150] продолжает худо сеять.

Но Вы должны украшать и вывозить газету. Газета необходима. Пишите и печатайте, ради Господа!!

5) С 2 июня по 10 июля я увозил Наталию Николаевну в горы, в Тюрингию. Доктор нашел у нее катар в правом легком. Лечу ее изо всех сил. Т° нет. Вес хороший. Хрипота. Кашля нет.

С 15 июля мы здесь, в Латвии. 100 верст от Риги, у друзей. Одиноко, тихо, заботливо. Не дорого. Здесь царит культ Шмелева. После ужина — вслух (я читаю). Днем — они читают порознь, а я читаю Н<аталии> Н<иколаевн>е вслух Богомолье (в пятый раз, с неиссякающим умилением).

6) Попали сюда на таких условиях.

Мне заказана книга: худож<ественная> критическая. Шмелев, Бунин, Ремизов, Мережковский, Куприн, Краснов, Алданов. Гонорар на стол (небольшой) — проживать здесь по дешевке. Книга уже пишется. Для нее мне необходимо иметь все четыре мои фельетона о Шмелеве. Они у меня пропали (покража! украли портфель в дороге — не рассказывайте об этом другим!).

Дорогой мой! Пришлите мне их на по-держание. Клянусь: верну! Заказным пришлю! Не-обходимо. Шмелев идет первым. Отложил его — вырабатываю Мажесте-из-Мажестик, Иоанна Бунийского. Милый, пришлите! При-шли-те! Верно верну! Верну.

Адрес: Prof. I. Iljin. Latvija. Koknese. Riteri Pakuli.

7) Запоздало торжествуем Ваше великолепное сорокалетие!

Перечитал: Человека, Солнце Мертвых, Чашу; читаю Богомолье, Историю Люб<овную>; перечитал Росстани — как чудесно, какое пенье!

Тут все живут люди, у которых при слове «Шмелев» — лицо начинает лучиться.

8) О Дариньке молчу — ибо сие есть творческое святилище. А для меня молчалище.

Назад к себе — не ранее октября.

Нежно Вас обнимаю. На Кульманов не огорчайтесь. Посердишься — перестанешь, а любить начнешь и конца не найдешь.

Целую ручки Ольги Александровны.

Неужели Вы все лето в Париже?! Господи. Мы так провели прошлое лето в Берлине.

Нат<алия> Ник<олаевна> шлет душевные приветы.

Ваш завсегдашний Иоанн (имя ему).

1935. VIII. 10

Latvija. Koknese. Riteri Pakuli.


251

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <22.VIII.1935>

22. VIII. 35.

La Perniere, Commune d’Allemont, (Isere)

Дорогой друг Иван Александрович,

Осчастливили! Спасибо. Мы здесь с 28 VII (я писал уже Вам отсюда, — открытка? …), пониже прошлогоднего на 100 м, в тишине, у фермы, в долине. Можно отдохнуть, да не отдыхается. И не пишется. Маракую XII главу «Путей» — с ленцой. Надо скорей покончить с этими беспутными «путями». Трудно. То горел, а вот — отгорел, перегорел... — скорей бы точка. Чую — не ндравится Вам. И мне стало как бы не ндравиться... — нет заряда во мне, перекипел. Хочу в Париж, в «холодок», укрыться. Никуда не хожу. Читаю, что найдется. Будущее невесело. Тоска по родному. Хотел бы к Вам, да кишка тонка, даль. Небось по грибы ходите? Половил бы я рыбки, на тихой речке, под лозняком, послушал бы по базарам речь. Все-таки — русская у Вас там природа. Ряпушка и корюшка. И — брусника. Куда бы мне укрыться — от чужого? В Югославию не придется. Нет, не хлопочите, дорогой, не поеду, после неудачи. Там что-то — против меня. Проф. Белич задержал у себя посланные мною через югосл<авскую> миссию 3 книги «Бог<омолья>» и письма на имя Королевы, Принца. (Продержал... 4 с 1/2 мес., с 7-го III по 18 июля!) Только после хлопот Штрандт<мана> книги были вручены, и я получил от Маршала Двора бумагу — отписку — «благоволение». Какая-то «тайна» — не пойму. А посылал в адр<ес> Б<елича> — как мне было указано из Белгр<ада> Бр<янски>м. Думаю, что Белич имеет против меня, оттого и поездка моя не вышла. Так он д<олжно> б<ыть> «засолил» и «Въезд в Париж», три года тому посл<анный> для Короля в его адрес; (Белича). Тогда я ни-чего не получил, т. е. — отзвука не было: «украл» Б<елич> мое подношение. Не то Мер<ежковс>кие нагадили к<ак>-ниб<удь>, не то... — ничего не понимаю. Знаю: чтениями своими я бы окупил расходы. Да, не пришли мне издат<ельство> Губер и К° за «Няню», не мог бы и подышать тут. Надежд никаких, ждать нечего, нечего. И вообще — довольно, отписал.

Только что мне прислали из Парижа, по заказу, статьи Ваши, все 4. Посылаю их заказной бандеролью, одновременно. Если не нужны Вам, как-ниб<удь> возвратите.

Благодарю Вас за все, с такой любовью, с таким блеском сказанное обо мне — скудном и недостойном. Сейчас, впрочем, получил от Бор. Зайцева п<ись>мо из Финляндии, пишет: на Валааме какой-то монах о. Иулиан просил передать привет мне за «Бог<омолье>» и «Л<ето> Г<осподне>» — «читал с превеликим удовол<ьствием>». Далее пишет: «справедливые похвалы этим книгам я слышал в Финл<яндии> и от монахов, и от «мирских». Слава Богу. Эна, куда докатилось. На славу Божию».

Да, в «Возр<ождении>» — кустарничество, и плохое! Горько мне, что не приходится Вас читать... горько. Возмущен всем, по-дло! Если не выйдет у Вас, разрешите мне переговорить с Г<укасовым>. Семенов, полагаю, в отпуску. Запросил газету, но ответа нет: д<олжно> б<ыть> все — «в отпуску». Уверен, что С<еменов> воротится к концу авг<уста>, т. к. Долинский мне давно говорил, что поедет — Д<олинский> — в отпуск в начале сентября. А где С<еменов> — этого он никому не говорит, чтобы его не донимали на отдыхе. Приеду — возьму десятую долю для нас с Вами, на десятый тр<анш>. А вот, что имею: на 9 тр<анш> — 27 авг<уста>, Вы участвуете в двадцатой части в № 1003915. Мои знакомые выиграли недавно — сто т<ысяч>! Бы-ва-ет. Напишите: хорошо ли в Л<атвии>, дешево ли? В Финл<яндии>, — пиш<ет> 3<айцев>, — очень дешево: 10 фр<анцузских> фр. с человека за полный и прекрасный пансион, с большой комнатой на каждого! — пансион отличный! «У нас две хороших комнаты!» Это — за шестьсот-то фр. в мес<яц> на двоих!!! — все?!! Не знаю, в какой стороне Вы — в русской? Газету «С<егодня>» не могу читать — все празднуют.

Простите за скучное письмо, — нет подъема. Вообще-то — здоров, болей пока, — спаси, Господи, — не было уже 15 мес. и ем пошире. Бога не гневлю: живем пока, нужды-то не видим, едим вволю. Но... не о хлебе едином... Получил от иером. Иоанна Шахов<ского> — его книжечки — Вы знаете его? Я сегодня из выгоды приехал на отдых с одной «тросточкой», могу ск<азать>, и ни-каких кн<иг> при мне, ни словарей, ни-чего... — скучно. Целуем Вас, милые, обоих, и дай Вам, Господи, сил, здоровья, терпения и удачи, — радостного труда!

Весь Ваш, онемевший Ив. Шмелев.

<Открытка с изображением горного пейзажа Аллемонта, стрелкой указано место проживания Шмелевых и рядом написано:> мы обитаем в этом ущелье.

Ольга Александровна шлет Вам обоим — милой Наталии Николаевне и Вам, дорогие, милые, — родной поцелуй.

Она всегда счастлива, когда приходит от Вас письмецо: знает, какая это мне радость. Без Вас, без Вашей дружбы — мно-гого не написал бы я! Знаю.

Ваш довеку Ив. Шмелев.

22. VIII. 35.

Lа Реrnіеrе.

252

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <30.VIII.1935>

30 августа 1935 г.

Милый и дорогой друг Иван Сергеевич!

Вот пришел час, прошу Вашей помощи. Не откажите, помогите! Посылаю Вам:

1) Копию с удостоверения, выданного мне профессором А. А. Боголеповым. [151] Он представляет контору Возрождения на Германии. Прочтите его, и Вы увидите, в чем дело.

Эта сумма 1688,70 фр<анков> есть гонорар, заработанный мною статьями в Возрождении с 1 авг<уста> 1934 г. по 1 авг<уста> 1935 г. За год они не уплатили мне ничего. Контора все угощала меня безнадежными ордерами на Боголепова. Мы писали конторе (и Боголепов, и я) — что ордера эти неосуществимы под страхом уголовного наказания для Боголепова. Контора предлагала Боголепову хлопотать о разрешении. Эти хлопоты длились с декабря по июнь; и в июне закончились полным отказом. Контора была извещена нами об этом, и я просил ее не снабжать меня больше этими безнадежными ордерами, ибо они равносильны векселю без покрытия. После этого контора все-таки прислала мне ордер за июнь и в августе ордер за июль. С 1 января она вычитает с меня «import retenu à la source», [152] о чем y меня есть ее квитанции.

25 июля я отправил в заказном письме к Семенову — письмо на контору, в котором просил контору — принципиально отцепить вопрос о моем гонораре от вопроса о Clearing [153] с Германией и от их расчетов с Боголеповым. Гонорар, причитающийся мне, нисколько не связан с моим пребыванием в Германии. Германские суммы Возрождения не являются источником «моего кормления», и Возрождение, приглашая меня сотрудничать, не обуславливало моего гонорара своими доходами в Германии. Этих доходов могло и не быть. А мои статьи писались и печатались независимо от моего местонахождения. Ныне я не живу в Германии и неизвестно, вернусь ли туда, и если вернусь, то когда именно.

Ввиду этого я просил контору раз навсегда отделить ее расчеты со мною от ее расчетов с Германией и с Боголеповым — и перевести следующую мне сумму в Швейцарию по адресу: Suisse. Zürich. Schmelzberg Str. 28. Dr. Hans Trüb für Prof. I. Iljin.

Письмо это я нарочно послал через Семенова 25 июня. Заказным. На его частную квартиру.

На это письмо Семенов не ответил вовсе.

Тогда 20 августа, почти через месяц, я послал Семенову второе письмо, тоже заказное, с просьбою известить меня, передал ли он мое то письмо в контору и что ответила контора. И с вопросом — что же мне теперь делать? — списать эти деньги как безнадежные? или обратиться к общественному мнению? или к адвокату? Я не могу по фин<ансовому> положению моему терять эту сумму! Но что делать?

На это письмо Семенов тоже не ответил совсем. А я между прочим спрашивал его — нет ли во всем этом поведении Возрождения по отн<ошению> ко мне личного элемента? мне же надо решать все эти дела по существу! И под эти деньги я уже наделал долгов, по коим уже давно плачу проценты! Что делать?

Ответа не было.

И вот, дорогой друг, я очень прошу Вас, переговорите спокойно с Семеновым и Гукасовым о необходимости уплатить мне заработанную сумму. Не гневайтесь, не огорчайтесь и ради Бога не терроризуйте их ни от моего, ни от своего лица. Попробуем еще раз миролюбиво выяснить вопрос и получить деньги. Для этого посылаю Вам удостоверение Боголепова и мою доверенность на получение денег. Оригинальные уведомления конторы я сохраняю у себя.

Это первая просьба.

2) А вот вторая.

Я написал десять политических сказок, под названием «невинные сказки» — и хотел их печатать под псевдонимом «Петр Стрешнев». Предупредил об этом Семенова. 1 июля послал ему на дом (не заказным) две первые сказки «Вонючая гора» и «Пылесос». [154] За июль-август-сентябрь — он не напечатал их, не ответил мне о них ни слова и не вернул их мне. Я в обоих заказных письмах запрашивал его о них! Молчит — и печатает невыносимые пошлости и безвкусицы Горянского о какой-то идиотской «улитке».

Очень прошу: прочтите прилагаемую мною сказочку «Жертвенная Овца» и напишите мне, стоит ли такое печатать. Может быть, это глупо, пошло и бездарно?

Если Вам это не покажется, то спросите Семенова в упор: получил ли он первые две сказки, что намерен с ними делать, и если он не желает их печатать, то пусть вернет их Вам. —

Ох, дорогой, простите за докуку! Простите за беспокойство! Но я никого ближе Вас и влиятельнее Вас не имею!

Все последние месяцы провел за новым изучением Ваших творений. Книги Ваши были все время нарасхват. Очень хорошие люди читали их запоем и славословили. Я сам многое читал вслух (и «Няню», и «Историю любовную»). Пишу главу о Вас, для книги. Наново. И глубже, и любовнее; и подробнее; с разбором отдельных произведений.

Вот мой адрес здешний до 10 окт<ября>: Riga. Elizabethes iclâ.  dz. 4 pricks Bosse. Мне.

Душевно Вас обнимаю. Постоянно думаю о Вас и тревожусь о том, что Вам трудно живется.

Ваш И. И.

Фельетоны получил, спасибо, верну.

Приложения:

1) письмо Боголепова

2) доверенность на получение денег

3) сказка

4) письмо от Марии Александровны Климовой, [155] прелестной русской старушки здешней, с сыновьями коей (музыкант, живописец и антиквар) я здесь в дружбе.

Если деньги удастся получить, то известите меня, пожалуйста, поскорее. Из них задержите у себя 88 фр. 70 сант., 1600 фр. отправьте по указанному цюрихскому адресу.

В Югославии с Вами поступили типично по-мас<он>ски. Со мною — аналогично. Не наш — и крышка. О Путях Небесных я еще не имею суждения. Боюсь читать их по кусочкам. А то, что читал, было очень хорошо.

Книжечки Иоанна Шаховского [156] производят на меня впечатление искренних, но слабых и неумных созданий. Ни духовного опыта, ни глубины, ни мудрости я в них не вижу.


253

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <20.IХ.1935>

<Открытка>

20. 9. 35.

Милые, дорогие! Отлетаем на республ<иканский> бульв<ар> 23-го понед<ельник>.

Бу-дя. Стосковался по столу, — здесь локти даже негде положить.

Поотдохнули малость, а работалось вяло. Примусь, вот. Я Вам все послал, получили ли — не знаю. В Le Monde Slave, juiller вышли о Ш<меле>ве две статьи, Кульмана и J. Legras (фр. проф.) — к юбилею! [157] Любопытно: по-французски! по-чтили. Скучаю — не вижу строки Вашей. О житии — нечего писать: зябнем во вс<ех> см<ыслах>. В мире — выколачивание пыли. Будут очев<идно> банки на воловью шею Ляксандре Макед<онско>му... Общая неразбериха. Но... приближ<ается> реш<ение> Горд<иева> Узла. Целуем.

Ваши Шмелевы-самоеды.

<Адрес И. А. Ильина:>

Monsier la Professeur

D-r I. Ilyin

Riteri Pakuli

Koknese

Lettonie

Latvija


254

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <25.IX.1935>

25. 9. 35. 10 ч. веч<ера>

2, Boul-d de la Republique, Boulogne s/Seine

Дорогой друг Иван Александрович,

Вчерашнего дня т<олько> ч<то> ввалился на республ<иканскую> квартиру, к<а>к подали В<аше> зак<азное> п<ись>мо. Сегодня поехал в «Возр<ождение>» и возродил, а что — следуют пункты.

1) Вся канитель — от формализма и волокиты конторы (слова С<емено>ва). С<емено>в все время старался «возродить», да все волокита, ждали чего-то от М<инистерст>ва Ин<остранных> д<ел>. Канитель. Теперь все устроено. Я получил для Вас 1151 fr. 45 с. (пока), дилехтор к<онто>ры M-r Lorain или Lorent сказал твердо, что остальные получу через 10 дней. Будьте покойны — добуду. Деньги у меня в столе, и завтра я, справившись, к<а>к выгодней послать в Швейц<арию> Dr. Hans Trüb’y для Вас, — чеком ли, пакетом с фр<анцузскими> деньгами или — иностр<анным> переводом, — отправлю, будьте благонадежны-с. Было колебание — не кутнуть ли, но совесть стала давить (зазрила!). Ладно, отправлю завтра же. Остальные, — сколько — не знаю еще — через 10 дней. Вот, прилагаю какую-то выписку, данную мне мисой-англичанкой в конторе, с авг<уста> 1934 по март 1935 — inclus<if>. [158] Чего-то она нацарапала. Я буду биться за полную В<ашу> сумму — 1688 fr. 70 с. Значит — подавай еще 537 фр. 25 с.

2) Карандашом царапаю, бо чернила за лето иссохли и перо заржавело, — не обзавелся, и ничего у меня не разобрано.

3) «Сказки» С<еменовы>м получены, а не печатал их, боясь Вас, — деньги Вы не получили, — что же, говорит, м<ожет> б<ыть> И<ван> А<лександрович> ругаться будет, что долг наращиваете. Ленивая такая мякоть! Теперь — отдает печатать, — и чтобы Вы не беспокоились. Так мы и установили.

4) С игривым любопытством стал читать про «Жертв<енную> овцу» — и съел ее за 2 минуты, косточки только хрустнули. Ма-ло! Шпарьте их и в хвост, и в гриву! Здорово. Не жалейте подливки! Вы може-те, и зле-й. Ах, про наших антелиэнтов бы! Про... все! Погодите, разведусь с Даринькой, уйду в вольную жись, и примусь за все, — к<а>к говор<ится> — «во все тяжки». Эх, про ли-гу бы... на-сих..! А я, годите, про «мусалину» изображу, — жду болезни печени.

5) Возрождаю себя. Возродил, — не сглазить — набрал за лето еще 2 кило — и теперь во мне 55 к. с хвостом (а 24 мая 1934, в америк<анском> госп<итале> было... 45). Подай, Господи!

6) Скоро я аменинник.

7) Заболел гн. Деник<ин> — заразил занозой руку... В посл<едний> раз видел его в Allemont’e — суб<бота> 21-го. Что теперь — не знаю. Бо-ли... белок... опять нарывает рука (нарыв не вскрылся!) — помощи нет, отъезд почему-то откладывают..? Жена его говор<ит> — в воскрес<енье> едем (29-го). Ну, и ба-ба........! Порассказал бы я..! Я дал знать в Пар<иже> его адъютанту. Оч<ень> Д<еникин> пожелтел, и говорил мне: ну, к<а>к я двинусь... смерт<ельные> бо-ли... (все лежал). Жду известий. М<ожет> б<ыть> и обойдется. Докт<ор> деревенский (фр<анцузский>) пья-ный, и взял 100 фр. А если после 7 ч. веч<ера> — 200!!! Франц<узский> — «Пирогов». Сволочи.

8) Ваше п<ись>мо обрадовало.

9) За-чем Вы наказыв<аете> оставлять 88 фр. 70 с.? За хлопоты? Нне жжелаю.

10) Целую ручку Наталии Николаевне и винюсь: с прош<едшим> днем Ангела милого друга нашего, и Вас — с минувшей именинницей!

11) Привет душевн<ый> и признательность за доброе п<ись>мо — г-же Климовой: приобщил к стопе.

И 12) Обнимаем Вас обоих и жаждем увидеть на Республ<иканском> бульваре. О-чень я устал. Сплю. О<льга> А<лександровна> поставила мне — ночную еду — компот из персов.

Ввесь Ваш, до издыхания Ив. Шмелев.

Дополнительно: в 11 ч. утра 26-го сентября.

Говорят, — по справкам — что лучше всего послать в Швейц<арию> чек на 1151 fr. 45 с., что и делаю сейчас же. Чек на солидный банк, мой-c. Там у меня были когда-то остатки-сладки. Внес на тек<ущий> счет (утек-с!) и написал чек, (без покрытия!) на имя Hans Trüb’a, и посылаю ему, для Вас, сегодня же, в заказ<ном> п<ись>ме. Через неделю он получит деньги, т<ак> к<ак> у него есть как<ой>-ниб<удь> б<анк> в

Цюр<ихе> знакомый. А если послать переводом, то, при тверд<ых> ценах валюты ну-ка меньше Вам выйдет? Представьте, что 100 шв. фр. стоят на почте — 495 фр.? Тогда меньше Вам выйдет шв. фр., сравн<ительно> с нею, если 100 шв. фр. на бирже стоят — 493 фр.? А черрт их поймет. Говорят — лучше чеком, все умные так делают. Ладно. Значит, пишу Dr. Трюбу — фр<анцузское> письмо и приложу чек на 1151 фр. 45 с. По смыслу В<ашего> письма вижу, что Вы доверяете Dr. Tr<üb’y> получить для В<ас> деньги, а посему чек, для ускорения, выписываю на его имя. Спешу.

Ввввашшшшш Ив. Шмелев.

Иду купить чернил, пёрьев и бумаги.

Чек в s<omme> 1151 fr. 45 с., на имя D-r Hans Trüb

(Comptoir National d’Escompte de Paris, le 26 sept. 1935, payable a l’Agonce A. H., 47-bis, Av. Bosquet, Paris, № 171494.<)>

И. Ш.

Не знаю, успею ли купить 1/10 10-го tranche’a L. N., чтобы выиграть хотя бы миллион: 10. Попытаюсь.

<Приписка:> Никак<их> неприятностев не было и ничего ни у кого супротив Вас, конечно, нет, а с Гукас<овым> я и не говорил, пока. И. Ш.

<Приписка:> Ох, надо за Дариньку браться. Публика теребит! Известите открыткой, куда высылать через 10 дней? <неразб.> Куплю Вам по 1/10 на 10 fr. — спецеяльно. Ну — милиён?!!


255

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <3.X.1935>

Дорогой друг, Иван Сергеевич!

Ваше письмо доставило мне большую радость. Чую, что Вы, несмотря на все, отдохнули, подправились-подкрепились, и творческие пузырьки скачут из Вашего нарзана. Так радостно сделалось на душе — слава тебе, Господи! Нарзаньте, мой милый! Чего Бог пошлет — все хорошо. И Пути кончайте, и новые Дороги прокладывайте, и Непутевое вышаливайте! — А у меня два privatissime [159] по русской литературе (из писомой книги). Как до Вас дошло — все набито было. В одном месте хочут еще раз про Вас. В 1931 г. я предлагал — о Шм<елеве> публичную лекцию — ответили — «у нас его не читают»; а в 1935 — любимый автор. Вот какие «достижения». — — Спасибо Вам, что развязали два узла — редакционный и конторский. Есть два способа выжить человека — не печатать его и вследствие этого не платить; или же: не платить и под этим предлогом не печатать. Уж не знаю, право, в каком способе я последние месяцы «возрождался». Однако своего они добились: желание видеть свое имя на страницах сей «гатцуки» — у меня угасло, и вдохновение ушло в другое место. Однако сказки — пусть идут псевдонимно. У С<еменова> лежат две; у Вас третья. Очень прошу Вас — в дружбу — перещелкайте «овцу» на машинке, и когда первые две выйдут — отдайте ее С<еменов>у лично под № 3. Следующие же номера — я хотел бы в уже переписанном виде прислать Вам — для очередной передачи по мере надобности С<еменов>у лично. Не хочу, чтобы моим почерком сдавалось в редакцию. Поставьте, пожалуйста: Невинные Сказки. 3. Жертвенная овца. А внизу машинкой же: Петр Стрешнев. Заранее кланяюсь благодарственно!

Прилагаю Вам точный счет, чего с них требовать. В первом подсчете (до 1 апреля) они обсчитались: сумма янв+февр+март составляет 553 франка — а на «мисином» клочкотворстве % налога исчисляется с 653 франков. Посему «миса» вычла 62 франка, что неверно. Надо 53.08. Это подтверждается прилагаемым ихним счетом от 10 мая. След<овательно> сумма первой получки должна была быть не «1151.45», а «1160.37». След<овательно> за ними недополученного 8.92 фр. На добавочном листке остальной подсчет. Я просил и прошу Вас удержать 80 fr. — хочу шансов: прошу Вас, по-прежнему соединяя наши судьбы, на 80 fr. брать однодесятые пополам. В расчете хоть на «лимон» — десдолю — попу-лам. Не смейте мне в этом отказывать! Хочу — ды и фсё! А Вы, как верный bonus frater familias, [160] так и поступите. Имейте в виду — один мудрый старец подарил мне на счастье безотказное (год тому назад) монету динар. С тех пор мне везет. Вот срисовываю Вам его — и передаю на сей предмет временно и частично его силу. [161]

А на другой стороне лик чудесного Короля и подпись. Сим мы и победим!

Еще посылаю Вам письмо Георгия Евгеньевича Климова; [162] это сын Марии Александровны, от коей я препровождал Вам письмо. Их 4 брата. Трое здесь, Ваш Portrait [163] с начертанием руки — повесит на светло-радостном месте в жилище. И если у Вас есть — то пришлите, пожалуйста, — какой поглазастее — чтобы мои эксцессы о Вашем Творчестве подтверждались из Portrait. Им нужна как бы «икона» Шмелевизма.

Пишу: а) Книгу — о коей Вы знаете, в) Поток «малых видений» — на туземном языке под строгим псевдонимом (таковы, увы, условия моей жизни в оной стране: — я — одиозен. Почему? — потому что отказался антисемитничать среди эмиграции и за это объявлен (sic!) масоном, несмотря на то, что люди знают достоверно, что это неправда<)>.

Каждый кусок не более 50–70 строчек газетных. Сконденсировано, «афористично», отточено; с направлением — вглубь, до Предметного луча. Вся серия носит заглавие «Утешительные очерки». Доселе написано: Скука. Любопытство. Бессонница. Шум. Забота. Неудача. Дурное расп<оложение> духа. Будни. Болезнь. Солн<ечный> луч. Одиночество. Бедность. Одаренный. Зависть. Гроза. Опоздание. Самомнение. Путешествие. Юмор. Теперь будут писаться: Осень. Спор. Очки. Предметность. Чернь. Облако и т. д. (тем 80 пока). Это меня кормит. Восемь штук в месяц — 3/4 бюджета покрыто. Потом думаю написать все по-русски — шире, интимнее, свободнее. И добавить: Кремль. Икона. Петр. Пушкин. Юродивый. Мороз. Метель. И — книгу. Благослови Влады-ко! {1}

С прошедшим днем Ангела поздравляем и в духе обнимаем, ликуясь! Собираюсь читать здесь лекции, выстукиваем прошения-разрешения... Откликнитесь поскорее. Ольге Александровне целую ручки. Свидеться бы! Свидеться бы!!!

1935. Х. 3.

Ваш Иоанн (имя ему).

<Приписка:> Пробую создать или по крайней мере подготовить здесь конъюнктуру для «Няни». Напишите мне прямо, какой Вы хотите гонорар с листа?


256

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <16.Х.1935>

16. X. 35.

Булонь

Дорогой друг, Иван Александрович,

Вчера получил остаток Вашего гонорара — 534 фр. 47 см. Прилагаю записку конторы. По приказу В<ашему> оставляю 80 фр., для «судьбы», и дам отчет. Деньги пошлю, когда Вы напишете, куда и как переслать: я не получил до сих пор извещения, получен ли др-м Тр<юбом> мой чек на 1151 фр., и получены ли по чеку деньги. Ответьте. Опять говорил с С<еменовым>. Был и Гукасов. С<емено>ву, видимо, не улыбаются сказочки, особенно потому, что идут не под В<ашим> именем. Я настаивал. Г<укасо>в заявил, что нельзя «обижать» И<вана> А<лександровича>, — он может обидеться. Семенов сказал, что напечатает, распорядится. Я говорил решительно. Им очень хотелось бы получить о «безбожии», — я читал в «Сегодня» о В<ашем> триумфе. И показал. Интересуются и В<ашими> «этюдами», о чем Вы мне писали — 80 эт. — «утешит<ельные> оч<ерки>». Меня очень подбивает — что это такое? Почему Вы не даете газете? Пушкин, Кремль, Икона, Юродивый... — чую, но неясно. Вас очень ценят, неверно Вы говорите — о «выжимании». Что поделаешь — газетчики, требуют «боевого», вот отсюда и «опусы» Саз<анови>ча. Вполне согласен с Вами. Но что бы Вы могли дать и как бы — о «русской культуре»! Не раз писал я Вам, скудоумный, — дайте — о «рус<ской> культуре», не Милюкову же затыкать брешь, — другого труда нет у нас, увы! Ну, вот, Вы не пишете, — Саз<анови>чи зато пишут, «дробят» подкаретио. — «Тонио» Вас интересует? почему? Это Чебыш<евские> [164] все кустарики-пустобрехи. Нет талантов, <зачеркнуто: мало. — Ю. Л.>. А Вы — манкируете. Кому же давать? Ну, вот и... — дерьмуют. Я эти дни изнемог в работе, надо было набивать для «терма». Имп. Кирилл послал адьютанта «достать роман Ш<мелева> «Пути Неб<есные>» — по книжным магазинам». Так-с. «Должен быть!» И странно: литерат<урное> бюро в Париже — некие Кагански и Коган — просят «прав» на перевод «во все языки», — «читаем в «Возр<ождении>» и считаем, что «авантажеземан». [165] Кому что. А у меня еще и конца не видать. Да и разбился душой, письма не могу одолеть. Чувствуете, как вяло? <зачеркнуто: пишу? — Ю. Л.> Радуюсь триумфу Вашему и горюю, что не здесь Вы. <зачеркнуто: Охота Вам зарываться. — Ю. Л> (глупо!) Правда, здесь тоже не сладко. Вы лишаете ядро эмиграции истинной силы и света: слишком здесь уныло, и — вразброд. А рядом с газетой Вы много могли бы сделать! Я хожу в «Возр<ождение>» раз-два в месяц, отнесу рукоп<ись> и уйду. (К нам, писателям, вообще, по-хамски, здесь относятся: бедны мы, надоели, раздроблены. Быв<ают> миги, когда думаешь — не довольно ли, не лучше ли — уйти? Спасает работа. И остатки веры.) Одинок я. Так, влачусь. Одно укрепление — болей пока нет, да вот, получишь письмецо от друга-читателя. — О «Няне» не хлопочите, благодарю Вас, милый. Издаст «Возр<ождение>». Гонорар... — когда окупится издание. (?!) Все равно. Издам с некот<орыми> добавками.

Горячо благодарю Вас за Вашу любовь ко мне, за ободрение, за все, что Вы сделали для меня, за влиятельнейший Ваш зов к моим скромным книжкам. Не совсем правду сказали Вам те люди в Риге, в 31 г., что меня «у них» не читают. Я из тех мест — Риги, Эстонии и Финляндии, — получал много писем от читателей. Это — из иудейских кругов говорили Вам, из масонских, из скрыто-левых. Слава Богу, меня с «Человека из ресторана» читали и читают. Лимитрофная [166] эмиграция меня хорошо знала и за «Солнце Мертвых», и за другое. Ну, теперь, знают больше. Свидетельство привез Б. Зайцев из Финляндии. «Вас знают и шлют привет с Валаама, монахи... и вся эмиграция, с кем я встречался... а вот Бунина знают, гл<авным> обр<азом>, по Нобелю, получил-де премию<»>. И еще любопытно: в Финл<яндии>, — а, каж<ется>, и в лимитрофах, «Посл<едние> Нов<ости>» не видал он, а читают, гл<авным> обр<азом>, выписывая в складчину, т. к. дорого, — «Возр<ождение>». Конечно, мне очень вредило, что я пять лет не писал в газетах. А м<ожет> б<ыть> и не читают. Значит — не надобен.

«Овцу» напечатаю на машинке и передам в свое время, будьте покойны. И все, что скажете, исполню. Нет, решительно я чем-то сегодня разбит, едва клею мысли. Бывает это... — вдруг нападет неизбывная тоска. Я счастлив, когда пишу. Вернее — не счастлив, — а забываюсь. Но сейчас я 2–3 дня передыхаю, — и скорбь. Много надо справок и книг для романа. Он будет в 2 ч. План ширится. Попал я нежданно в петлю. Во вс<яком> сл<учае> он не похож ни на что у меня. Увидим... если выживу.

Сердечный привет-поклон от нас с О<льгой> А<лександровной> — дорогой Наталии Николаевне и Вам, милые.

Ваш Ив. Шмелев.

<Приписка:> Как ни работай — все нищий, на лекарства не хватает. Ни одной-то фотогр<афии> нет у меня: я так беден, что не на что сняться.

<Приписка:> Пожал<уйста>, хоть открыткой известите, получил ли D. Trüb мой чек: я, по нищете, послал ему чек в простом письме. И тревожусь. Чек не барирован.

NB Что я напутал! Нет, конечно: я послал Dr. Trüb’y чек в заказном п<ись>ме, — сейчас разыскал квитанцию: Paris, 100. (№ du burсau de poste) 18-30 26 IX, 1935, rue Claude-Terrasse.

Квит<анция> y меня сохраняется, a также при мне и Ваши остальные деньги: 534 fr. 47 cm. за вычетом — 80 fr. на «пустяки» — что-то будет? — останется для пересылки — кому прикажете — 454 fr. 47 cm. Сколько бы Вы еще добыли, если бы не забывали мно-гих читателей! От десятков читат<елей> слыхал: Ваши оды Руси (апр<ель>-май) вдохновляли, воспламеняли истинных, и вызвали шип и испуг (!) у гадов.

— Почему Вы не захотели писать о Святой Руси?! о нашем интеллиг<ентском> неверии, об издевательствах и дешевом атеизме?!! Ну, Сазановичи за Вас пописывают — и те все же что-то делают. А главное — не страшатся — и это о-чень ценится. «Звездиане» — стало «словечком».


257

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <2.ХI.1935>

Дорогой Иван Сергеевич!

Величайшее Вам спасибо за одолжение и услугу. Тр<юб> получил тогда же беспрепятственно; он друг верный и крепкий. Буду Вам бесконечно благодарен, если перешлете ему туда же и остаток минус 80. Почтовые расходы, ради Бога, покройте из минус 80. А прочее пур бонёр. [167]

Написал Вам только что длинное, грустное, горькое, гневное письмо, но порвал его, чтобы не расстраивать Вас. Уж очень мало предметно противопоставление храброго Сазановича «главное не страшащегося, что очень ценится» и «все же что-то делающего» — явно страшащемуся, «манкирующему» и по-видимому ничего не делающему мне. Что на это можно возразить? Что ответить? О, многое! Но только все будет горькое и гневное.

Одно только примечание. Я вот уже несколько месяцев делаю большие усилия воли, чтобы не допустить себя до горячего поступка. Отношение Вырождения [168] — и конторы, и редакции — ко мне до такой степени неприлично, что я только вследствие волевой выдержки не послал еще им уведомления о полном разрыве. Мне не страшно умолкнуть в газетном смысле. Пути эмиграции меня интересуют все меньше. К литературному аскезу я привык от молодых ногтей. Мое служение России решительно возможно помимо фельетонов в Вырождении. Газета же сия идет неуклонно вниз. Об этом сейчас трудно найти два мнения; так же как нет двух мнений о Сазановиче, Али Бабе и Тимашеве, главных «идеологах» этой группы-труппы.

Немало огорчился я и на то, что Вы сообщили им о моих эскизах; это было решительно не для них; а Вам я написал об этом доверительно и лично.

О себе писать не хочется. Что было — то было; что есть — то есть. Пусть цветут Сазановичи и пускают свои «словечки»…

Душевно Вас обнимаю и еще раз благодарю.

Ваш Робкий Грузин («бежали робкие грузины»).

К середине ноября буду наверное в прежнем городе на старой квартире.

1935. XI. 2.

Рига.


258

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <2.ХI.1935>

2. XI. 35.

Булонь на С<ене>

Дорогой друг Иван Александрович,

Был удручен, получив от Вас рукописи, а письма-то и нет! Шарил, смотрел во-внутрь, — нет. Это — за что?! — мне «опала»? Приму смиренно. Ибо что же я могу, как не принять? а к смирению приучила жизнь-копейка. Но... «к порядку дня». Существование с газетой у меня — отравлено, едва терплю. Пока... — должен же кончить «Пути Неб<есные>». А там — не знаю. Да и кончу ли... — сил нет. Сами постигаете. Неумны наши «дуроломы», пошлы, грубы, — хамы и хамы. Недаром я когда-то не выдержал и уходил на 5 лет! Сознаюсь: то, что Вы там стали писать, меня подтолкнуло, и я согласился снова начать. Да и... — захирел от тоски по читателю. Теперь — хоть опять давай задний ход. Гнусная компания Ходас<еви>ча, вылившего на старш<их> писателей ушат клеветы и злобы, — несмотря на мой протест, решит<ельный> разговор с С<еменовым> и Г<укасовым> — последствием имела «попустительство и поощрение» — жар! И вторично окатил нас слюной своей. Плюнул — смирение, пока... хватит. «Сказочки» некоего Стр<ешнева> были-таки напечатаны, по моему решит<ельному> настоянию, причем я — вернее, после чего, — получил «укор» от Гук<асова>. Сем<енов> же не хотел печатать. После чего я вручил 3-ю сказ<ку> «Овцу» — и умыл руки — надо умывать, надо, после таких «бесед»! И не знаю, что будет дальше. Ныне — с избранием в представители рус<ской> эм<играции> в Нансен. Офф. Р. [169] — такая пошла «волконалия», [170] что... унеси ты мое горе, и в итоге в другой газете, «в возмещение» — вчера появилось интервью с соц<иалистическим> депут<атом> Мутз., [171] котор<ый> бывало, хлопотал за высылаемых, а теперь предостерегает... — можете «все испортить такой кампанией», т. е., де, — может испортить один «русский орган печати»! Наши болваны не понимают, что на трясине нельзя крепко стоять. И теперь нам всем мож<ет> б<ыть> плохо. Но вся ругань «П<оследних> Нов<остей>» — это интервью-монтаж. Сами дали к нему повод. Не политики, а — брёвна. Я морально всем этим разбит. Нашим «головотяпством». Т. е. не «нашим», а... «за-нашим». «Хвать друг друга камнем в лоб»! Противно — все. Все трясется — везде. Гангрена-рак дал такие отростки... — близится крушение, и я его ощущаю. И хочется куда-нибудь уехать, но...!

Еще мне нац<иональный> орг<ан> поднес! Одному доброму другу пришло в голову дать в другую газету статейку по поводу моего 40-летия: потом объяснил — стыдно, де, франц<узский> журнал напечатал 2 ст. — «Ле Монд Слав», в июл<ьской> кн<ижке>, вышедшей в сентябре, — а в рус<ских> о Ш<мелеве> ни звука. Та напечатала на днях, в четв<ерг> 28 нояб<ря> «Папаша» милостиво разрешил — М-в. [172] И — ни одной буквы не выхерил, хотя были фразы — не в тонах и взглядах газеты. И вот, этим самым мне же и устроили «свинью»: газета, где я работаю, — ни слова. Получился и перед читат<елями> конфуз. «Враги» — так, а мы те ни словечка! Скушал, невольно. И «все» дивятся и все — в кулачок — хихикают. «Братья-то! Так ему и надоть, не пиши 40 лет!» И при всем том — из последних сил тяну... а «Путям» конца не видать. Все «углубляется», во мне, но наружу «глубина» пока не кажется. Покажется ли? Я почему-то в «трагедию» заглянул и читаю «Софокла», тома Зелинского. Нужно для каких-то ассоц<иаций>-антитез. Там — Рок, а тут — Про-мысел! Там — ги-бель, а тут — искушение и — спасение им, страданием. И — не дилемма, а три-лемма. Надо уловить борьбу, надо постичь и проявить — не «виявить»! — показать, как темные силы тянут Дар<иньку> и она — как бы в трагическом споре с собой и чувствами... Всего не скажешь. Боюсь, не успею кончить. Только 1-ю часть могу закончить через 3–4 главы, до переезда в Мценск, откуда пойдет «новое», полное томлений и трепета, и «упований». Д<олжно> б<ыть>, несоразмерно получится... но так меня Москва увлекла 70-х годов. А там, м<ожет> б<ыть> — Божья природа и тихость обителей... увлечет? Дарин<ька> для меня теперь — все. Но мно-го прид<ется> возиться с инженером... кот<орый> теперь пока «гуляет», и — падает. Увидим. Сегод<ня> получил от некоего Эдвина Эриха Двингера — ? — ни доктор, ни проф. — главные труды которого якобы переведены на 12 яз<ыков>, б<ольшое> п<ись>мо с трактатом о страшной угрозе б<ольшевиз>ма и предложение дать в сборник что-нибудь. Знаете Вы его? кто-то дал ему мой адр<ес>. Я не могу сейчас ни-чего, я весь в ром<ане>, я что мог — все дал. Душа испепелилась, и чтобы собрать ее — я стал строить «келью» и вот — спасаюсь в тишине благолепной — «Лета Госп<одня>» и «Богомолья»… и — «Путей». Ну, что я могу дать... «очерк», — пишет — «афоризм», статью,... — да ничего я не могу! Кто он? И почему он мне целый трактат прислал на 6 б<ольших> стр. машинкой — по-немецки, перевели уж мне, — когда я — а он должен бы это знать! — сверх-все в этой язве и чуме знаю-перезнаю! И никогда не слыхал такого имени... а — на 12 язык! Впрочем, я многого не знаю об ученых, политиках... — кто он?! 12 яз<ыков> — это уже знаменитость. ! Разъясните поскорей, если можете. ! Я должен отвечать, а у меня наводнение на столе, куча неотвеченных, и я, написав главу, должен склонить главу и — недвижимо! У-стал.

Будет горько мне, если Вы отворотитесь от газеты. Клянусь, Вы меня подтолкнули — не чуя, — и вдруг я — сирота?! Знаете, лучше давайте «вместе», в оно время. Но для меня уход равносилен — бременам неудобоносимым. О<льга> А<лександровна> совсем захиреет. А ведь нам уже — о-го-го! — мне 63-й, а ей — 61-й. И все — чего-то ждем... и все — в душах наших — трясение боли. А телеса... — просятся на задворки.

Куда бы уехать?! Мне то-шно, невыносимо... я не могу... насмотрелся, наглотался, «изшел» не ис, а из!! «Дайте мне атмосферы!» Да тут еще — вот-вот — начнется чехарда, — грозится... Проедаю последние крохи аванса за «Няню». Да, Гук<асов> взялся ее издать — в 600 экз. И мне — ноль, — да только 10 экз. авторских. Впервые в жизни. И я — закрыл лицо плащом. Это — ко-нец. Книг не покупают, да... но все же... ведь возьмет же барыш, хоть бы поделился, с нищим-то! Нет. Иначе сами издавайте. Подписал себе приговор. Горько. Итоги 40 лет... в см<ысле> «закромов». Очевидно — так надо, по «плану». Принимаю. Не оставь, Господи, помоги «кончить» начатое — в том же счете и невеселую жизнишку. Да, надежда есть, — есть у меня — имейте в виду, про Вас помню, а потому и пишу, купил я себе — а Вы по формуле: «я каждый день чувствую себя во вс<ех> отношениях все лучше и лучше», — приговаривайте: пошли ему, Господи, сироте казанскому-калужскому, — выиграть миллион! Тогда я поделюсь с Вами пополам, Вам с десятой отчислю половину за ноль восемьсот шесть тыщ шестьсот пятьдесят, — нарочно пишу буквами, чтобы хоть тут, на этот раз, произошло для меня «обновление». Вот тогда, имея полсотни тыщ, на себя, о ста пятидесяти — не помышляю, — я отдохну, — уйду, куда глаза не глядят.

Милый друг, «ты грамотой свой разум просветил», все философии тебе ведомы... — поймите страдания и терзания всяческие... и отзовитесь, что, де, по-прежнему благоволю. За что — бесписьменный конверт? Но «Печоры» в снегу имею, и радуюсь, и плачу... Порадовала меня милая Раиса З<еммеринг>. Она — милая? ведь — да?! да???! Я чую, что — да. Скажите, милые, вы оба — чуткие. Какие она трогательные письма пишет. Кто она? Чувствуется в ней — какой-то родственный мне «воздух»… не может же она пахнуть Западом. Она — вся «от Востока».

Целуем любовно-душевно Вас и добрую душу — хранителя Вашего — мне из Риги писали! — Наталию Николаевну.

Да хранит Вас Господь.

Идем ко всенощной — завтра Введение Пр<есвятой> Бог<ородицы> — и опущу письмо, пойдет завтра.

Жду, жду — милосердия...

Ваш всегда Ив. Шмелев.


259

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <5.ХI.1935>

5. XI. 35.

Булонь на С<ене>

Дорогой, милый друг Иван Александрович,

Сегодня получил Ваше письмо и сейчас же пойду на почту и отправлю д-ру Гансу Трюбу чек на сумму 484 фр. 47 сант. 80 фр., согласно Вашему велению мною оставлены для покупки бонёра -ов, [173] о чем и будете своевременно извещаться: брал на посл<едние> — и — хорошо еще — с оконч<анием> на 2 — получил назад, поплатившись 1 фр.

Хорошо сделали, что не послали гневного письма мне: и это, крохотное, достаточно меня укусило — и не по «заслугам». Какое же «сопоставление» несуществующего «сазановича» — В. Ильина плюс Г. Мейера — с Вами?!!! Мое выражение — уж не помню теперь точно — «что очень ценится» — это мое замечание о «ценителях» — очевидно — издателя-редактора и — «массы», которые могут выносить такое — ругань, плеванье, дерганье, «продергиванье и промыванье». Мог ли я держать мысль, которую Вы во мне провидите?! — сопоставлять??! Что эти «сазановичи» что-то делают... — Да, конечно, «что-то остается», что-то делают, скверно, вонюче, но кустарнически что-то «взрывают». Только и есть. Ругаются, портят кровь М-ву [174] и присным, но... что общего у Бетховена с... «комарём»?! А Вы — «предметное противоставление»… Господь с Вами. И разве когда вставал в моей душе вопрос о Вашем жертвенном — да! — служении России путем... фельетонов в «Возр<ождении>»? Слишком Вы — Вы, чтобы как-то соединять Вас и газету, где допускают, помимо всего, о чем говорить не хочется, печатание гнусных доносов и клевет на группу писателей старшего поколения, как напр. — и не впервые! — подлая и вонючая статейка Хамосевича, [175] от 17 окт<ября>, четв<ерг>, по поводу смерти поэта Попл<авского>. [176] Я себе за эти дни крови испорти-ил... Ездил объясняться с Гук<асовым> и Сем<еновым>: как могли напечатать то, чему место в «Изв<естиях>» и «Правде» большев<истских>? Остальные «братья» испуганно промолчали, внутренно возмущаясь и... страшась Х<одасеви>ча! даже Бунин. Я потребовал — сдержите «молодца», я укорил и показал и доказал всю гнусность статейки, — доноса. Все — клевета, из-за того, что Х<одасеви>чу сербы не помогали. Не могу писать больше. Свое я сделал. Ваши сказочки С<еменов> — д<олжно> б<ыть>: по заключению Долинского-секретаря — долго держал, чего-то выжидал... Я много волновался, ездил и напоминал. Завтра повезу Вашу «Овцу». Нет, не уходите, погодите. Я подожду... по-жду... — вместе уж уйдем, — я в полную нищету уйду, в полное молчание. Мне надо закончить «Пути». М<ожет> б<ыть> они и «без пути», но надо отсчитаться перед читателями. Сейчас в «Возр<ождении>» очевидно, ведется кампания — скрытая? — как-то совсем обескровить и опоганить газету, чтобы мало-мальски разборчивым стало невмоготу дышать. И посему — надо до посл<едней> жилки держаться. А Вы, милый друг, раздражаетесь, мучитесь на радость той шайчонки, которая, м<ожет> б<ыть>, желает — и старается — совсем прихлопнуть газету. Раздражить И<льи>на и заставить его уйти, раздр<ажить> Ш<меле>ва и заставить его уйти. На шпане не выстоять. Не смешивайте же меня с ними. — Взял выдержки из статеек П<ильско>го о Ваших 2-х выступл<ениях> в Риге [177] и напечатал в «Возр<ождении>». Надо было видеть лик секретаря, который, конечно, ни-чего не мог возразить, кроме: «я должен — конфузливо! — предупредить Вас, И<ван> С<ергеевич>, что у нас за это гонорар не полагается...» Ду-рак! Не стал я, конечно, говорить сему хвату — «а... хроникером... полагаются?» Ду-рак! Я... — за гонорар...! Скотина. И Сем<енов> и Гук<асов> Вас, конечно, очень ценят... но С<еменов> — мямля и клуха — не сообразил, что если бы он не напечатал этих сказочек, Вы ушли бы! И если я говорил о печатании Ваших «вдохновенных слов» — я прежде всего думал о читателях, которые не слышат «живого слова». Сказочки — это Ваше отдохновение и «щипок», — конечно, будь я редактором, Вы получили бы всю газету — на все Ваше. Но кто — или я, например? — виноват, что люди — люди, и мелкие, и дурные, и не понимают, что газета не трактир, а — трибуна высокая?! И завели грызню, свалку, потасовку, «бочки». Нет, не давайте повода торжествовать подлецам! И еще раз повторю: зачем выступаете под псевдонимом? Меня это волновало.

Простите меня, что я, не запросив Вас, сказал к слову, — о Ваших, так меня заинтересовавших эскизах... Я этим хотел сказать, что вот, смотрите, мимо вас, гг. хорошие, проходит творчество... — я хотел Вам добра, говорить и думать о Вас хотел, урекать их хотел, и не подумал, что это Вам доставит неприятное. Простите — и забудьте. Не браните. Эх, и не предполагаете Вы, как трудно в газете мне, как гнусно туда ездить за... грошами, лопотать, что-то стараться сделать, одергивать, направлять бессильно. О<льга> А<лександровна> боялась за меня, и я чуть не заболел опять. Жить тихо — и то не дают. Работать не дают. Скверно. Еще: то Гук<асов> обещал «Няню» издавать, а теперь, кажется, — даром хочет... Т. е. в такой хомут забираюсь, что... пользуясь тем, что негде будет писать, не пойдет-де Ш<мелев> в «П<оследние> Н<овости>». Там все же с писателями обращаются корректней и М<илюко>в дает место письму В. Ф. Зеелера по поводу гнусной статьи Х<одасеви>ча. Каж<ется>, там будет и статья Зеелера о 40 л. моем литературном — дебюта моего. Да, все замечательно, все знаменательно. Но знайте, что Вас — ценят даже эти... господа! — Гукасов и К°. Вам, конечно, наплевать, а нам не наплевать. И ско-лько же народцу руга-ет «Возр<ождение>»! Горе наше: нет денег, — нет у «национальных русских» — насилу язык повернулся! — смысла. В драку лезут, если неопасно, а хоть бы грошом поступились... тьфу! И топчут побеги, душат последний вздох. Боюсь, как бы опять не началась болезнь моя, что-то «позывает»… — и все от мелких расстройств, вот что обидно. Соломинкой валят...

Последнее мое слово — просьба к Вам: не уходи-те из газеты, все же!

Прочитал с большим удовлетворением Ваши две сказочки. Как все у Вас — и этот род творчества — талант, но это для Вас — шутка, «отдохновение», и, не сомневаюсь, масса прочла с большим интересом. На днях мне один знакомый говорил: «смотрите, вот вам и новое бесспорное дарование, «Воскрешение Щедрина»». Я мог только подтвердить, что мне и не было трудно: «о, бесспорное и <р>едкое дарование».

Сейчас перестукаю Вашу «Овцу» и завтра повезу.

О себе писать нечего, и — самому надоело терзать себя и... Вас, милый.

Какое светлое письмо написала мне Р. И. Земмеринг! Родные цветы прислала. Пошлю ей книжечку. А на фотографии у меня нет денег, жду, когда снимут — даром, «из уважения».

Сердечный наш привет дорогой Наталии Николаевне. Земм<еринг> пишет, что я всегда знал, — Ангел-Хранитель Ваш светлая Наталия... как у меня бедная моя Ольга... Да, работает — рук не покладая, вся больная. Обокрали меня: Туржанский поставил фильм — «Очи черные» — сюжет изменен, но взято — основной фон и детали даже — из «Человека». [178] Судиться? Плюнул, скользкий процесс, и денег нет. Есть предложение для фильма — «Пути Неб<есные>», но эта вещь далеко не кончена, и кончу ли... — сам в петлю попал, копнул, как бы лопата не хрустнула... И кружиться стала голова, а иод принимать, вижу, нельзя... подействует на мою «язву», пока уснувшую... — надо поговорить с умным доктором.

Целуем Вас обоих, милые. Нет, не серчайте на меня: у меня из всех здесь самое дорогое — Вы, самое близкое — Вы, духовная моя опора — Вы, всегда Вы. И как я жду Ваших «эскизов»! Если бы хоть один-два прислали!

Спешу на почту — и потому не читаю п<ись>ма, не правлю возм<ожных> описок.

Ваш довека Ив. Шмелев.


260

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <9.ХI.1935>

<Открытка>

Дорогой Иван Сергеевич!

Шлем Вам самый нежно-духовный привет из Псковского Печерского монастыря, до Псковского озера 20 км, от Юрьева 80 км, от Изборска 22, от границы 28 км. Вот мы где! Дух Иоанна, Петра, Анны — Пещеры. Стены крепостные. Иконы! Завтра в Изборске. Ходим и о Вас помышляем.

И. А. Ильин Н. Ильина Г. Климов Конст. Климов

1935. XI. 9.

<Адрес И. С. Шмелева:>

Mr. Iwane Chmélof

2. Bd. de la Republique Boulogne (près Paris)

France


261

И. A. Ильин — И. С. Шмелеву <8.XII.1935>

Мой милый и дорогой Иван Сергеевич!

Ради Бога, никогда не сомневайтесь в моей любви и верности. Вы только зря огорчаете этим себя и потом меня. Если я на что-нибудь поворчу — так уж выворчу; и все; и мне легче — и Вы на меня не сердитесь. А в прочем — я Ваш всегда.

Послал Вам открыточку из Печерского Монастыря — мы там были 8–10 ноября. От Изборска ездили на самую границу — до проволоки колючей; подымались на Эстонскую вышку и видели Псковский Собор — 20 верст. Было туманно. Он предстал, как видение — прошептал: «верьте и надейтесь». А я через загородку нарвал русской травки на память!

Посылаю Вам еще две открыточки из Печерского Монастыря.

Июль 15 — Сентябрь 17 — мы отдыхаем в деревне за 100 верст от Риги. С 17 сент<ября> по 18 ноября — была рабочая страда в Риге. Я выступал 25 раз. 7 раз публично и 18 раз закрыто.

Публично: 1 Кризис Безбожия. 2) Учение о Совести. 3) Священный смысл искусства. 4) Цель оправдывает ли средства. 5) Критерий художественности. 6) В русской гимназии — Путь к Богу. 7) В латвийской академии художеств повторял третью лекцию.

Закрыто. Три цикла, каждый для 10-30 человек.

5 вечеров — о Философии Религии.

5 вечеров — 1. О художеств<енной> критике. 2. Бунин. 3. Шмелев. 4. Ремизов. 5. Мережковский.

5 вечеров — тот же цикл для другого состава.

3 вечера — по особому желанию — добавочно о Шмелеве.

1. Железный Дед и Блаженные.

2. Лето Господне.

3. История Любовная.

Создался форменный культ Шмелева. Теперь есть мечтатели — мечтают Вас заполучить на лето в Изборск — в среду чудесного, чудесного, трогательного подлинно-русского населения (это Эстония) — и с дальнейшими лекциями в Эстонии и в Риге. Жизнь в Эстонии очень дешева. Что сказали бы Вы о сем принципиально?

Раисой Земмеринг не очень увлекайтесь издали. Не стоит. Очень тщеславна, «почвенна» больше на словах, неумна, истерична, с левинкой.

Сказки отправлял не я. В последнюю минуту перед отъездом просил одного из друзей. А приписать не успел, замотался. У меня просто была потребность — чтобы Вы их прочли и решили, стоит ли с ними что-нибудь делать или нет. Мало ли я писал и в стол клал?! В Вырождение их не давать! Мало того, я был бы просто счастлив, если бы Вы забрали у Сем<енова> «Овцу» и прислали мне ее.

Для нее уже есть другое место; она коротенькая. Скажите ему просто: «И<ван> А<лександрович> известил меня, что она уже принята в другом издании».

18-го приехали сюда. Оба полу-здоровые, похудевшие и крайне усталые от двухмесячной трепки. С 22 — я слег в гриппе. Загноились гланды. Еще не поправился, а завтра надо ехать на цикл лекций в провинцию к пасторам. Молю Бога, чтобы вернуться «с ним», а не «на нем». [179]

Оттуда вернусь 18-го дек<абря> утром. Ради Бога, не браните, что пока не пишу о главном, о Вашем настроении. Из Возрождения не уходите! Я тоже не уйду — только писать не буду. А Вы пишите!! Надо жить коечно-коморочно: соседняя статья плоха — а «моя» хороша! Что же сделаешь?!

Душевно Вас обнимаю. Уезжаю завтра очень неспокойный — и за себя и за Наталию Николаевну. Она все недомогает.

От нас обоих сердечный привет Ольге Александровне.

Господи, увидеться бы!

1935. ХII. 8.

Ваш Иоанн.


1936

262

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <5.I.1936>

5. I. 1936.

Булонь на С<ене>

Дорогой Иван Александрович,

Что за история, два письма порвал, все такая чернота пишется, страшно стало — да как же я такое удручение свое, да Вам, к Празднику Светлого Рождества пошлю! И разорвал. Тре-тий день все принимаюсь, — не сброшу! Решил — о своем «мраке» душевном не писать, не копаться, пыли не выбивать. Аминь.

Перекрестясь: с Праздником Господним — белого Рождества! И Наталию Николаевну, и Вас, милые друзья, дай Вам Господи сил и крепости к продолжению... учения сего. А «мыслете» откину, по случаю Рождества. И вообще надо «мыслете» откидывать, и, вообще, откинуть. Без-мыслете. Так легче, кожей жить, как живут некоторые особи зверей и насекомых. А-а, опять прорывается темное, так вот и просачивается, как вода в кулаке, — не зажмешь. С Новым Годом! Урр-ра-а, с... новым... того... ну, скорей, храбрей... — щастьем, ввваше бблагородие! Выдрал-таки «счастье»! Но... в душе самое светлое желание таится, забилось в уголышек и — боится, но — есть. Милые друзья, пошли Вам Господи какого-нибудь бо-ольшого счастья, на сей земле, в сии времена доступного. Во-первых — извольте выиграть на мой билет, — по случаю своего — немого — убилея — 40-летия, — сороко-летия, ибо сорокой полетываю и сокочу, — траурная птичка! — принимаю дружески в компанию — да разделите со мной ща-стие... — а вдруг?! — и выиграете одну десятую на удивительный мой «номер», — в январе, м<ожет> б<ыть>, объявится! — 14 тр<анш>, 0820394, и вдруг я Вам да и переведу... — ур-ра-а! — сто тыщ!? Видел во снях номер, на хвосте 293. Не нашел! И еще видал... — шел по улице, задумался — 62! — как вылезет из-под мозгов... и вдруг — через 2 шага — на доме — 62?! Вот докуда докатился, в чаянии-отчаянии. Опять прорывается... Вообще — едва терплю. Тошно, моркотно. [180] «Пути небесные» надо 22 главу писать. Четыре главы еще — и кончу 1-ю часть, первый этап, а там — на проселок поволоку У-дариньку, в «уюточку». Успе-эх... — невообразимый. Особливо дамы... па-чками просят — ах, что дальше?! Насчитал по сие число 42 дамы, девицы, старушки... попы, монахи, офицеры... — и даже... идолопоклонники. Но — каково рожать младенца кусками... — и как я жив!? И куда заеду?! Но — повлекусь и повлеку. — Поражен Вашей силой проповеди! Восхищен и мысленно рукоплещу. И... ско-лько же Вы сотворили, неповторимый, для раба грешного, отчаянного а-за! Знаете... — даже Георгий Содомович, [181] в лехциях о совр<еменной> рус<ской> литературе... — говорили мне слышавшие, — дойдя до «а-за», изрек, врах мой, что... «после Дост<оевского> в рус<ской> лит<ературе> никто еще не давал так человеческого страдания, как «аз»». И, считаю, что это Вы его, рикошетом как-то про-няли! Остался один поляченок — сеич, [182] который всех старш<их> пис<ателей> поливает, но сие во–1-х, для соб<ственной> услады, гад незадавшийся, а во–2-х, для услужения хозяину, ибо велия радость Гуксе, [183] как примадонов расчесывают: «вы, дескать, не очень-то, не заноситесь, не требуйте прибавок, ходите веселей за пятак, ибо сам мой сеич вас посадил на настоящее место, хлам вы эдакий!» Но... долго ли я все сие выдержу?! Но, не надо. Потрясен Вашей энергией и духовной силой, — о даре уж и не говорю. 25 вечеров! Конечно, «моим культом» в Риге и Эст<онии> только Вам обязан! И это единств<енное> светлое, ободряющее, что увидал здесь, в Европах. Спасибо, милый. Когда буду помирать — вспомню — не забываю никогда, но тогда можно и забыть, «при отходе», но... вспомню — и улыбнусь с миром, и отойду. Была и радость, и дружба, и ласка. Нет, куда мне двинуться! Разве это осуществимо, в Эст<онию> или Ригу. Климов [184] запрашивает... да где же мне двинуться! Да и не пустят. Говорят — нельзя получить разрешение. Бунин говорил. Скоро выйдет бесплатная «Няня». Продаст Гукса 600 экз. — получит 2 с полов<иной> тыс. Слизнет, а я — проглочу что-то. Бедность наша, где же самому издать! Работаем на других. Изворачиваюсь и не знаю — хватит ли сил дописать «Пути»… А будто надо. Потяну. «Овцу» пришлю. Сем<енов> сказал, что писал Вам в Ригу еще, д<олжно> б<ыть> Вы только что уехали домой. А м<ожет> б<ыть> и солгал... Мне горько, что не читаю Вас. И читателю горько. За-чем так?! Сам знаю, что едва терплю... но — надо до-терпеть. Я в конце концов выкину что-то... Знаю: Х<одасеви>ч всем гадит, нашептывает. Ему невтерпеж видеть, как Вы в критике — художник, (а он злая жевака [185] с прописей) — и он га-дит.

И, Вы его еще не знаете. Это — злой-больной. Цель его — таит! — разва-ливать! Да.

Обнимаю сердечно, бессильно.

Ваш Ив. Шмелев.

<Приписка:> Напишите о Наталии Николаевне, как она себя чувствует, Вы в посл<еднем> п<ись>ме писали, тревожились за ее здоровье. Как Вы?! Милый, если бы я собрал силы и рискнул с О<льгой> А<лександровной> — в Эстонию или Ригу, и Вас бы повидать там?! Ах, да это несбыточно.

<Приписка:> Пильский написал по пов<оду> моего «юбилея» — ст<атью>, шлю. Это — Ваше влияние, он Вам — слушал и внял. Так он раньше не часто писал.


263

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <15.I.1936>

15. I. 1936.

Дорогой друг Иван Александрович,

1. Поздравляем Вас, милый-милый, с наступающим днем Ангела-Хранителя Вашего, да оберегает душу и тело Ваше от стрел вражеских, — и от глада, и от губительства и от тряса и труса, от потопа и прочих прелестей земных и даже воздушных. Наталию Николаевну милую — с прекрасным и доблестным Именинником. В день оный выпью за «Ваши здоровья» (к<а>к говаривали москов<ские> извозчики) — рюмку «Muscat vieux». [186] Мо-гу, одну-у...

На днях шлю «на вечную память» — «Няню из Москвы» — знак ограбления моего. Неужели Вы и ради «Няни» — ни слова не дадите в «Возрождение». Я говорил хозяину — не желаю, чтобы до моей русской няньки касались Мандельштамы и прочие Худосевичи. Он мне заявил, что — хорошо-с. Но... что-кто — «хорошо-с» — не ведаю. Махнул рукой. Умыл руки. Все равно, режьте! Не я издавал. Мне от сего — 10 экз. только.

2. Что Вы скажете, если мне придется невтерпеж — и я уйду? — и, м<ожет> б<ыть> даже — в «П<оследние> Нов<ости>» (тоже — мердышка, но там хоть прилично относ<ятся> к сотрудн<икам>). Что же, погано, конечно, знаю, многое претит, но мне и в Совр<еменных> Зап<исках> претит и претило многое. Впрочем, о сем еще нет пока и речи — ни с моей стороны, ни со стор<оны> «П<оследних> Нов<остей>». Но В Возр<ождении> — ду-ушно.

3.  Узнал, что издат<ельст>во поручило Амфитеатрову написать о «Няне». На мое замеч<ание> Сем<ено>ву и Гук<асову> — почему не просили проф. И. А. Ильина, отвечено: «он не отзывается давно, не дает нам своего... но мы, конечно, будем очень рады напечатать его статью о «Няне». Он, конечно, как мыслитель, даст по-другому, чем Амфит<еатров>». Я ни слова на это. И Вам — ни слова. Мне только больно, что Вы не пишете. Это для меня лишний толчок к уходу.

4. Дорогой, ответьте, кто же этот Эдвин Эр. Двингер, (письмо), о нем я запрашивал Вас, — безответно. Он добивался от меня в Сборник статьи. Но я не пишу статей. Кто он и что за дело его?

Обнимаю Вас, целую ручку Н<аталии> Николаевны.

О<льга> Александр<овна> — целует Вас обоих. У меня не ладится с работой.

Ваш Ив. Шмелев.

<Приписка:> — Но 22 глава не выходит! А надо — к воскрес<енью>! И. Ш.

Осталось 3–4 главы, и 4-ая ч<асть> — кончена будет.

2/15 I. 36. Вдогон к утрешнему письму!

P. S. Вот оттого-то мы и прогораем помаленьку, что ворон считаем. Забыл написать — вот и трачусь. Впрочем, каж<ется>, п<ись>мо от жены А. В. Карташева пришло после. Вот о чем. Она просит написать Вам (адр<еса> В<ашего> не знает), что А<нтон> В<ладимирович> 13-го выехал в Бухарест на духовный съезд. М<ожет> б<ыть> Вы напишете (известите) А<нтону> В<ладимировичу> по адр<есу:> Hotel S-t Anescu Bucareste, Roumanie. Очевидно, Павла Полиевктовна разумеет возможность повидаться, что ли, при обратном следовании А<нтона> В<ладимировича> через Берлин. Пробудет он в Бухар<есте> до 19–20-го. Посему спешу сообщить.

Одновременно шлю Вам обоим, милые, книжку мою — «Няню». Читайте неспеша, во благовремении. А выигрывать я буду к<ак> раз в день Вашего Ангела, с чем Вас и проздравляю. Прилагаю «Овцу» — обретенную. Хотел оставить на память, но Вы велели вернуть. А я дохну на 22 гл<аве>. Отложил до вечера, а сейчас на почту!

Ваш (хоть и весь вышел) Ив. Шмелев.

Сегодня терм — и я едва наскреб, сейчас — бери меня голого.


264

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <8.II.1936>

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Простите мне, что не ответил Вам сразу по получении Вашего письма и драгоценной Няни. Трудно было, тревожно. Наталии Николаевне делали операцию: вынимали из горла полип. Полип оказался доброкачественный, она теперь совсем оправилась, и голос восстановился в полной мере. Потом мне жгли гланды. И все это в напряженной работе. Теперь разрешите по пунктам.

1. Появление Няни у меня — не обрадовало меня, а огорчило. То, как и на каких условиях она вышла — режет мне сердце, и я смотрю на нее с грустью. Я ее так знаю и так люблю! Я три раза читал ее вслух; и два раза про себя. И вот — мы все ничего не смогли сделать, чтобы она вышла в свет, как надо. Я уже варил Вам в Риге гонорарную комбинацию; Горный варил ее здесь у Петрополиса. [187] Но Вы почему-то не вняли нам и отдали ее этому бесстыдному армянину. Я и до сих пор не понимаю, почему и зачем Вы это сделали?

При всем моем нарастающем отвращении к Вырождению, [188] я согласен снестись с Семеновым о моей статье о Няне. Но для этого надо, чтобы пошлое чавкание Амфитеатрова отошло несколько в прошлое и забылось. Как мерзки его клеветоны в защиту Италии!

2. Спасибо Вам за то, что вспомнили мой именинный день. Душевно Вас обнимаю за это.

3. О Двингере ничего не могу сказать и узнать ничего не удается. Бог с ним совсем; не отвечайте ему. Мало ли их тут предприятелей слоняется!

4. Ваше письмо пришло, когда с А. В. Карташевым сноситься было уже поздно. Он сюда не заезжал.

5. С Вами списывается из Риги Георг<ий> Евгеньевич Климов. То Вы ему верьте. Прекрасный, энергичный человек; с горячей и преданной душой. Я его поощряю. Они будут звать Вас к концу апреля, началу мая, с тем, чтобы Вы остались там на все лето. Будут звать к выступлению на Дне Русской Культуры. Это м<ожет> б<ыть> способ оплатить дорогу «взад и назад». Во всяком случае там Вас любят, ценят, гордятся Вами. {2} Я им пишу, чтобы устроили Вам ряд открытых и закрытых выступлений. С визами и разрешениями все пройдет гладко. Не беспокойтесь. За осень там установлены достаточные нити и симпатии. Там Вы найдете русских художников, русскую деревню, церкви и мн<огое> др<угое>. Отдохнете духом. Но чур ехать туда через Берлин! И повидаться с нами! Может быть тогда и тут чтеньице устроим. Тут без разрешений — простой заявкой!

6. Погодите, не уходите из Вырождения.

7. Пишу книгу листов в шесть: «О художестве». [189] Введение в философию искусства. Издание обеспечено в Риге.

8. Езжу по стране, вместе с правосл<авным> русским хором, [190] говорю с кафедр о гонениях на церковь в СССР. Организация называется «Русская Братская помощь». [191] Организация немецкая.

Душевно Вас и Ольгу Александровну обнимаю; и за Наталию Николаевну. Посылаю с благодарностью мои–Ваши–Ваши–мои фельетоны.

Помоги Вам Господь в работе и вдохновении!

1936. II. 8.

Ваш Иоанн.

Вот с 12 по 20 уеду — 8 дней подряд буду говорить.


265

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <16.II.1936>

<Открытка> [192]

16. II. 36. 8 ч. веч<ера>

Дорогие, пишу спешно, примаю В<ас> в св<ой> бил<ет> (в одну десят<ую> долю), т. е. по одн<ой> 20-ой. Завтра я б<уду> осыпан<ным> милостью нольшесть четырепятьшестьдесят один, ошибся, после четыре надо еще четыре. Душа запела, — В<аше> п<ись>мо! А то сник.

Замаялся, еще надо пять–6 гл<ав> до конца 1-ой ч<асти> Пут<ей> Неб<есных>. Но это буд<ет> все же роман цельный, можно издать. «Няни» остается — 60 экз. Идиот я, болваны — те. Гадамович «уделил» мне место — непоср<едственно> за Бун<иным>. Дур<ак> — у кажд<ого> — свое место.

Я и не смею мечтать о Вашем «слове» Няне. Меня подавляет, что Вы не печат<аетесь> в «В<озрождении>». Я едва т<е>рплю. Работаю к<а>к в<о>л. И не слышу дней. Не хват<ает>, чтобы нач<а>лось с «блюмы» — здес<ь> атмосф<ера> к<а>л<е>ная. Ушшусь в обл. заочны. Ч<и>таю «Ж<и>тия». Чудо з<а>хв<а>т<и>ло простотой, непосред<ственностью>. К<а>кия обр<а>зы! х<у>д<о>жнички! Все выпью! слова! и все мне — нужно! Ж<а>дн<о>сть. Пишу «Ст<а>р<ый> Валаам» для «Прав<ославной> Руси». Буд<ут> из<дава>ть книжку. Шлю «Гадам<овича>». Бл<а>г<о>д<а>ря В<ашему> слову — стал призн<а>в<а>ть даров<ание>! тьфу! в<е>рните. [193]

Не смею послать, ибо на обороте — гнусность, нельзя.

Целуем Вас и светлую Наталию Никол<аевну>. Господь да исцелит ее и укрепит Вас обоих. Целуем. М<ожет> б<ыть> летом увидимся.

Ваш Ив. Шмелев.


266

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <9.III.1936>

<Открытка>

9. III. 36.

Дорогой друг Иван Александрович, дарю Вам на завтра одну десятую долю в моем счастье нуль, пять, семь, один, пять, три, восемь. Уповаю. Пары выходят, кручусь к<а>к берьета. [194] Весь в работе. «Няня» вся вышла! Идиоты, издали лишь 600, мне ни гроша, а издавать снова нет смысла. Вчера читал для бездольных, вдали от Парижа, собрал 800 фр. — полно было, и — трогательно: гл<авным> обр<азом> — трудовой народ. Акции мои оч<ень> высоки, — и сколько тут Вы помогли! О Риге уж и не говорю. Есть трогательные читатели. Один вчера принес... 12 разн<ых> моих книг — для подписи от бедноты. Д<олжно> б<ыть> поеду в Ригу читать. Климов трогателен. Жду Вашей книги! Поцелуйте Н<аталию> Н<иколаевну>. Обнимаем Вас.

Ив. Шмелев.

<Приписка:> Ох, напишите о себе и Н<аталии> Н<иколаевне>!

<Адрес И. А. Ильина:>

Herrn Professor Dr. — I. Ilyin

Sodener Str. 36 III

Berlin — Wilmersdorf

Allemagne


267

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <22.III.1936>

22. 03. 36

Boulogne/S.

Дорогой Иван Александрович, милый Друг!

1. Союз Инвалидов просит: прислать к 15 IV — самое позднее — к 17 IV — (Вам с походом!) «словечко». Для ежегодного парадного № Рус<ского> Инв<алида>. О чем угодно. Вам только взять карандаш — и одарите. Зажжете. Обновите. Возродите. Оживите. Уведете. Зачаруете. Хоть 30–40 стр<о>к! Все дают, но... дадут ли? У Вас сотни этюдов! Вы мне обещали дать читнуть... Если бы Вы знали, ка-кие есть страдальцы! Ох, дайте о Страдании — во-имя! Или — из цикла — Кремль, Пушкин, Зима, Царь, Звезды, гнезда, седла... Вы даже о «торичелл<иевой> пустоте» подарите богатую кошницу! Адр<ес> посыла: Ген. М. Кальницкому, 3, rue Adolphe Cheri-oux, Issy-les-Monlineux, Seine, Union des Inv. Rus. О цыфире, в которую я Вас примаю, будет своевременно. Живу на иголках. Поглядываю на — эст. [195] Бьет для р<усского> вопр<оса> 12-й час. Пою Осанну. Скулю. Весь в работе. Никогда столько не писал, сталось 4–5 глав Дариньки, которая Вам не по сердцу. И все же везу ее в маскарад. Не я: меня везет. Будет: Вразумление, Крестный сон, Покаяние, Голубые письма и еще что — не знаю. И — закончится 1-ая часть Путей неб<есных>. Уже подписан для издания (с очередн<ым> ограблением). «Няня» вся распродана. Устыдился Г<укасов> и без просьбы дал мне 550 fr. — слезы. Спрос продолж<ается>, но «Няня» вышла вся. Идиоты. П<ути> Неб<есные> спрашив<ают> в лавках. Много выписыв<ают> №№ газет с ней. И эти №№ (многие из них) разошлись. Каж<ется>, дам подзаголовок к П<утям> Неб<есным>: «Даринькин роман», а дальше будет...? Но чую, что дам русского антилигента-мигилиста-врача в Мценске. Начнутся... чудеса. А пока напитываюсь Минеями и проч. Пишу одновр<еменно> «Старый Валаам» и по рассказу в мес<яц> для «Илл<юстрированной> Рос<сии>». Напечатал в посл<еднем> № — Крест. Сдал еще для апреля Стенька Рыбак. Есть много. Платит Ил<люстрированная> Рос<сия> по 333 fr. за расск<аз> не менее 300 строк. На год! А то — пропадай. Бун<ин>, Мер<ежковский>, Зайц<ев>, Гиппиус и я — Гип<пиус> и Мер<ежковский> чередуются. На нас 3-х 1000 fr. в мес<яц>. Бун<ину> — за приз — 500. Если не дадим как<ой> мес<яц> — вычит<ают> 200 fr., и все же получим 133 fr. Зато «вошли как бы в редакцию», но это для блезиру так.

Чи-тать меня ста-ли-и... ух! А все Вы это, показываете меня. Знаете, слышу — иные нянины словечки становятся ходячими. Чудеса! Читал в Аньере для бездомных — все было сверхполно, все бил<еты> проданы. Собрали 1000 fr. и за мои 2 книги 100 fr. Я-то только читал, для спас<ения> души. Очень о. Мефодий славный (сын Кульм<ана>) самоотверж<енный> пастырь. Есть люди! Он меня и взял. Он же меня и исповедов<ал> перед «операцией». И знаю — молится. Когда же Вы что-ниб<удь> дадите Возр<ождению>? Не будьте жестоким. Ведь бедн<ых> рус<ских> людей лишаете хлеба! Если бы поговорить по душам! М<ожет> б<ыть> поеду в Ригу. А разрешат мне остановиться на 2–3 дня в Б<ерлине>? Мне бы глазком поглядеть на

Вас, милые. Сердцем прислониться. Обнимаю Вас. Целую руку Н<аталии> Н<иколаевне>. Оля — такожде.

Ваш утлый Ив. Шмелев.


268

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <13.IV.1936>

13. IV. 36.

Boulogne s/S.

С запозданием по непредв<иденным> обстоят<ельствам> — умопомрачился.

Только Вам и пишу. Нет сил.

Дорогой друг Иван Александрович,

Славной и нежной, русской родной душе, — Наталии Николаевне и Вам, чудесный, — Христос Воскресе! — кричим помыслом чистым по сердечным волнам душерадия нашего, из темного леса европейского, — я и Оля. Оба убогие, задерганные, в пустом кипеньи варящиеся — и уже готовые. Из последних сил. Я не видал и не вкушал сладости ни постных, ни страстных дней, и теперь, как оглушенный, не видящий Дня Светлого, вопию: Христос Воскресе..! Вопию и — валюсь в изнеможении. Додергали, доработали, доработался, изработался. И все — по какой-то инерции, трепеща, надеясь, что... вот, Россия воскреснет, — воскресят Ее! — для чего-то еще скриплю пером, и все куда-то летит — и для чего летит, и для чего все это здесь — не слышу, не чувствую. Я устал. Меня замучили письма, на кот<орые> я не в силах ответить, «срочные» работы, тревоги о грошах, о ненужной жизни. Затворился бы, но нет затвора. Сесть бы на месяцы и пить, пить из чистого источника... — нет часа забыться, почитать. И вот, в этом кипеньи, когда выдохся, еще — соблазн. Одно солидное синематогр<афическое> предприятие, русское... — схватило меня: дай ему в 3 дня eхроsе [196] для фильма — Петерб<ург>-Кавказ, (история покорения, Шамиль, [197] кавк<азская> же-нщи-на, любовь, пропасти, бои, балы, игры, байрамы,...) — зацепились, вцепились... — «заработаете на все лето!» — и я, как дурак, отмахиваюсь и тщусь. Ну, как я с «Путей» да — на Кавказ!? Да в 3 дня?! И упал во мне дух... — и я, каж<ется>, должен решит<ельно> сказать — нет. А открыв<аются> перспективы... потом мог бы закатить им та-а-кой свой фильм — на всю вселенную! И эти посл<едние> дни — меня терзали, убеждали... искуша-ли! И я — вместо погребения Христа — д<олжен> был отбиваться... А посл<едний> их фильм — стоил 8 мил. и бешеный успех! А главное — свои, русские, и хозяин, с огромным размахом, с одного разговора в меня уверовал, да та-ак.... И — откажусь, увы. Где же я им выдумаю до среды, когда не могу никуда укрыться?! Визитеры, «полотеры», кредиторы, пустотеры... и требуют и на День Рус<ской> Культ<уры>! и на Бальмонта, и на Инвалида, и на детей, и на... За март я навалял 2 рассказа в Ил<люстрированную> Рос<сию> (договор), три двуподв<альные> главы «Путей», 2 подвала о Валааме, речь для Риги о Рус<ской> Культ<уре>, десяток «воззваний», письма.... — умер. Нет спасения. Помолитесь за гр<ешного> раба. Дамы и девицы (особенно дамы!) — шлют письма и при встречах допытыв<аются> (ужас?!) — что дальше с... Вагаев<ым>, с Дар<инькой>..! Хотят одне и одни, чтобы сдалась (большинство!), другие — о, сохраните ее!… И я не знаю, что же все это?! Я не думал писать авантюр<но>-бульв<арного> романа. Митр<ополит> Анаст<асий> приветств<овал>, что я — «об искушениях» — ?! Генералы и военные вообще одобряли Вагаева, требуют, чтобы я скорей дотащил Д<аринь>ку до... Черт знает! А я им — старцев! Все это меня нервит. И я каж<ется>, обанкрочусь. У меня в голове — жужжит жук, пью бром. В отчаянии как никогда! Господь над Вами! Жду чего-то — в мире. Жду России — судорожно на 10 мин., хватаюсь за Пушкина.

Ваш Ив. Шмелев.

<Приписка:> Билеты провалились. Но думаю посл<еднюю> попытку — на 24 апр<еля>. Приму Вас. Извещу. Я дни путаю, и вижу во сне митр<ополита> Евлогия. К чему бы?!…

<Приписка:> Восхищен Вашей песнью о дух<овном> выступл<ении> с хором. Читал в газ<ете> За Церковь. — Ка-ак чудесно!


269

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <13.IV.1936>

Христос Воскресе, дорогой и милый Иван Сергеевич!

Вас и Ольгу Александровну поздравляем со светлым праздником и христосуемся трижды. Пошли Вам Господь радости, монет и творческих эрупций! [198] Не браните меня за молчание! Я не забыл, но замолк. Что делать! Корову передоили, титьки оттянули, они воспалились, забухли и молоко створожилось и задним ходом пошло. Нельзя. День, когда можно не писать — я счастлив и отдыхаю. И почти все пустяки. Вот, в троеклятое Вырождение послал три подвала больших о митроп<олите> Елевферии: [199] «Учение о богоустановленности советской власти». [200] Две недели работал: его мерзости, Послания, Каноны... А Вы думаете, что у меня есть уверенность в помещении, несмотря на заранее письменно взятое согласие безмордого Семенчука? [201] Ни какой уверенности. Не пресса, а какая-то глухая стена двусмысленной интриги. Пожалуйста, как увидите старуху Семёниху [202] — спросите у нее покатегоричнее в плоский лоб: «что, бухча безмордая, получила? будешь печатать, двусмысленная?» А я в подтверждение — вот Вам ее пи-пи-сьмо. Я-то написал ему: «много-уважаемый» — вот его ответствие люэтическое. [203]

Я не пришлю ничего инвалидам. Не могу. Разве в последнюю минуту титьки согласятся. Но это уж не от меня будет, а вопреки мне и через меня.

Счастлив, что налаживается Ваша Латвия. Известите меня, пожалуйста, обо всем. Главное, когда Вы можете проходить через здесь? Это необходимо, чтобы лекции не увели меня вон из города. Я должен резервировать время для Вашего проезда заранее. Это первое.

Второе — спросите теперь же консульство, дадут ли Вам остановку на несколько дней здесь? И сообщите мне ответ. Я сумею принять меры. Особенно, если они скажут, что должны запросить сюда. Я тогда направлю кого надо куда надо. Это во-вторых.

В-третьих — никакая приватная остановка здесь Вас не устроит. Я найду Вам пансион на особых условиях, где будут Вас кормить, как надо, и возьмут недорого; и где Вы будете спокойны и независимы, никому не обязаны и покойны.

В-четвертых — если Вы согласитесь, то я немедленно после Вашего извещения, что остановку на несколько дней дают, организую здесь под моим руководством малолюдный комитет для устроения. Согласны ли Вы здесь прочесть? Один вечер, не больше; чтобы не утомлять Вас. Если захотите два, то сообщите. Никому никаких «бесплатных» или «блудотворительных» выступков не обещайте; отсылайте всех ко мне. Закройтесь мною. Вечер обсудим и подготовим. Платный, но доступный; приятный. В программу непременно включите один номер крепко антисоветский. Остальное — по вдохновению Вашему. Ради Господа, обещайте меня слушаться; мне надо все взвесить и подготовить.

Вот, мой дорогой. Известите меня по всем пунктам точно! Спасибо Вам, что помните меня с номерочками! За Латвию я не боюсь. Друзья мои — Ваши почитатели — испытанные. Не подведут. И я еще пишу, кому надо. Словом — верьте. Обнимаю Вас и целую ручки Ольге Александровне.

Радуюсь и печалюсь за Няню. Добуду себе Илл<юстрированную> Россию. О Няне не напишу, пока титьки не отбухнут. Нужно вдохновение! Ох, и сарьтир это Вырождение! Ну, да увидимся — тогда душу отведем.

Ваш как всегда Иоанн (имя ему).

1936. IV. 13.

<Приписка:> Семенчуткину письму [204] пришлите мне (по Зощенко) «взад». Страшно счастлив, что русские сердца на Вас совсюду откликаются. И нечего мне приписывать! Вы думаете, что если бы я начал расхваливать Гришина, [205] Рощина [206] или Бэзайцева [207] — то их всех полюбили бы? Тройка Ваша, езда Ваша, а я только раза два собакой под коренником взвился, всхрипывая от лая...


270

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <31.V.36>

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Из Риги вести: виза Вам уже обеспечена. Верьте, что связи друзей там достаточны. И Георгий Евгеньевич радостно ждет Вас.

Но я не имею известий от Вас. И на этом может сорваться наше свидание с Вами. Ибо если у меня будут лекции в других городах во время Вашего проезда — то мы не увидимся. Я изо всех сил зажал все — и мне обещал мой менеджер постараться перегруппировать мои выезды в зависимости от Вашего приезда и проезда. Но долго это нельзя тянуть. Поэтому умоляю Вас, напишите мне как можно скорее, в каких числах приблизительно может состояться Ваш проезд. Напр<имер>, 15–20, или 25–30 etc. Я писал Вам 14 апр<еля> (целая вечность!), а от Вас ничего нет уже 2 1/2 вечности. Почему? Тревожимся о Вас и очень просим вестей.

Ваш душою, духом, флюидами и аурами

Иоанн (имя ему).

1936. V. 31. Троица.


271

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <9.VI.1936>

9. VI. 36.

Булонь на Сене, — о, если бы... на се-не!

Друг дорогой и — неуловимый!

Иван Александрович!!!…

Так меня замотала работа, увязила и ослабила, что..! — боюсь глянуть на письма, ждущие разбора. Ваши — в первой очереди. Но есть даже и из... Австралии. Только на днях закончил пе-рвый том «Дариньки», заключит<ельная> глава; ввиду задержки с газетами, перенесена на 14 VI. Но я еще д<олжен> был написать 4-й рассказ для «Илл<юстрированной> Рос<сии>» — «Ентрыга». — и написал!! из крымских. Да еще послал 5-ю главу «Старого Валаама» в «Прав<ославную> Русь», на Карпаты. Да вот, еще должен и б<уду> готовить «речь» для «Дня Р<усской> Культ<уры>», который тоже отсрочен. За эту зиму написано... голова кружится. И весь я на исходе, посему так последняя гл<ава> «Пут<ей> Неб<есных>» и названа — «Исход». — Простите, но не было минуты воздохнуть, а — еще приходится ходить за пачпортом в префектуру, и сказали — па лон! [208] Как хочешь, так и понимай: не то — скоро, не то — «скоро сказка сказывается, нескоро д<ело> д<елается>». Хлопочем. Если на днях узнаю, что еще долго, то придется просить «сов-кондюи», [209] это можно будто бы дней в 5–6. Пойду справл<юсь>, дадут ли остановку в столице, для пожатия Вам — и поцелуя! — чудесной Вашей лапки. Возил О<льгу> А<лександровну> вчера к доктору, у ней боли в груди, вроде «жабы», как только выйдет на воздух. Говорит — сердце хорошее, дал что-то против спазм. Но это продолжается другой год. — Поезжайте, говорит, ничего опасного не усматриваю. Хорошо им говорить. Сам спешу, спешу, только бы вздохнуть немножко. Вижу, что раньше 25–28 VI и не выбраться. Так что известите меня; стоит ли мне задержаться у Вас, для оправдания расходов, ибо при недельной-бездельной — остановке дают скидку в 40 проц. На ж. д. билет. Не знал я, что такая канитель с нанс<еновским> пасп<ортом> — с января стал бы хлопотать. Вообще, все прекрасно, одно удовольствие. Будь подсолнушки — совсем было бы хорошо. Дам знать, как только назначим день уезда. Благодарю Вас, друг светлый, за Ваши заботы обо мне. Ну, не удастся свидеться «туда», свидимся «оттуда». Если будет еще — «оттуда». Надо дожить, пожить, пережить. Скажите, нужно ли нам брать сундук, отдаваемый за багаж? м<ожет> б<ыть> скидка у вас дается по ж. д.? Здесь дается, по 30 клгр. с билета. Тогда как-ниб<удь> ручным обойдемся. Ведь ехать-то до... конца октября! Надо теплое взять, вот что. Теперь я уж и киснуть стал: да надо ли ехать, да не лучше ли куда в глушь заткнуться, благо одна по-читательница прискакала на днях и упрашивала — ехать к ней, в Пиренеи, где спят с откр<ытыми> окнами — и никаких беспокойств, только кукушки и соловьи. Да так родных лугов захотелось! и боюсь, что к приезду все луга прейдут, «осень поздняя несет» и — пойдут бронхиты, а «меду» июньского не услышим! Ах, луга-луга... пчелы, зной, травный, мягкий, и шепот рощи березовой... нет, такого нигде нет... Но, к черту кислоту, надо бодрей и — действовать. И — буду. Завтра побегу узнавать, дадут ли остановку на 7 дней. Но, не получив паспорта, не могу сообщить его № Георгию Евг<еньевичу>. И не знаю, как с билетом, ведь де-нег надобно! Пришлют ли мне билеты оттуда, как обещали, или там мне возместят: ведь я бедный. Найду, займу здесь. Погода здесь невеселая, и нас все тревожит. Тихо, но трудно будет жить, будет дороже жизнь, а заработки... ка-кие заработки! А посему решил снова пытать судьбу и приглашаю Вас разделить мою удачу, надеясь на Ваше счастье. С Вас не возьму ни сантима, а — по дружбе приглашаю в гости, вот, запомните: Вы и я в половинке моей десятой дольки на «лошадиное счастье», к 28 июня, — ноль четыре шесть два один восемь, серия одиннадцатая. И еще — с отчаяния купил целый и выделил другу десятую на шестой транш, когда будет — не знаю, скоро, д<олжно> б<ыть> и номер ваш — ноль три четыре два два три девять, знайте, что я вас приглашаю как друг, а потому угоща-ю. А письмо Семы [210] возвращаю. Моего вмешат<ельства> не по-требовалось. Ваша отповедь Елевсерию — метка, крепка, сильна, но зачем Вы с ним, как с па-стырем?! Он не пастырь, а лукавый пастух Савка, овечек лопает, ему место уготовано, не го-рнее! Как здоровье Наталии Николаевны? вы так тревожились. Слава Богу? да? а Ваше, друг? Писал мне Ал<ександр> Авд<еевич>, [211] что кипите — в работах. Радуюсь. Только не выкипайте. Я тоже «кипел» все эти месяцы и перекипел, ушел. Одно утешение, что читатель бодрит. Одна студентка — «арт. студент», из Сиднея прислала заказное на «Совр<еменные> Зап<иски>» — я заплакал. Зовет — «любимый»… все книги мои читала и чи-та-ет... особ<енно> за Россию благодарит: «вы ее мне показали...» Да что... растет мой пакет — слезы доброты читательской. Это хорошая доплата к нищенск<ому> гонорару. С фильмой меня та-ак обернули... заплатили две тыс., остались должны столько же — и не дают. Русское жулье! Использовали, взяли — сюжет и план — линию... и — пшел! Буду опытен, не стану верить в благородство, а — желаешь... — аванс и договор! Сосали меня ровно три недели. А обещали... 30 тыс.!! Ну, теперь я с Холливуд<ом> попробую. Как еще я успел все закончить, по текущему!

Если придется читать, то, конечно, о-дин вечер, только... куда уж..! Думаю, что скучать не будут, читаю я, говорят, ничего себе. Повеселю.

Благодарю Вас, дорогой Иван Александрович, свет во тьме! Вы много сделали для Ш<меле>ва, о-чень много. Хоть Вы и дали удивительно образно, о собачке под коренником... просто — гениально дали, как образ, но это не о Вас писано Вами. Вы, уж если пошло на образы... — обер-полицмейстер, мчится впереди, все — внимание и страх, и вот... катит за ним коляска, и везут царскую собачку... с лакеем в Нескучный, и при ней царские деточки... только. Я уж за деточку и сойду... если не за собачку. Вы — плюнули? Знаю, что неудачно дал, но Вашего образа, с коренником и собачкой... — переплюнуть нельзя, ибо это — единственный в своем роде! И сколько перлов, подлинных, раскидано щедро в ваших письмах! Вы этого и не усчитываете, для Вас это — так просто.

Каак я жду того дня, когда увижу Вас, и мы пойдем в какой-нибудь парк, посидеть, поговорить, повздыхать! Как я был бы вознагражден за все мытарства пути трудного, если услышу Вас, ныне, не как тогда, в Севре, когда боли разрывали внутренняя моя, а я терпел и зажимал их, цедил сквозь зубы! и нервы мои были — о-бу!.. Теперь я, слава Богу, могу улыбаться солнышку, а Вы и есть это солнышко, божье, бо-гатое теплом и силой огня-света. Говорил мне Семенуха, [212] что ждет от Вас письма в ред<акцию>. Я читал гнусные строчки в «П<оследних> Н<овостях>» — ка-ак от них отдает конюшней сыскного отделения и — с чесноком прогорклым! Воню-чие же там паршивцы. Правда, и в «вырождении» не фиалки с ландышами, стойла мно-го, половика мно-го, сери всякой мно-го... что за уроды мы, что за незадачники! Мартышкин квартет в пивной и в публ<ичном> доме, тьфу. Но... хоть и маленькое, а на-до «возрождение», без него совсем могила. Предвижу мно-гое... предчувствую еще бо-льшее... и как ни черно в небе, а... солнце выйдет! И уже ария Сусанина слышится — «чуют правду».

Отпишите, когда уезжаете из града. Будет ударом, если встреча с Вами не состоится, отодвинется на неопределенное далекое...

Обнимаем и целуем Вас обоих, милые, да будьте благополучны, здравы, бо-гаты милостью Божией! До свиданья хочу сказать, верить, надеяться. Это была бы оздоровляющая поездка, во всех отношениях.

Крепко Ваш Ив. Шмелев.


272

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <9.VI.1936>

<Открытка>

Дорогой Иван Сергеевич!

Напрасно жду от Вас известий. Тревожусь и огорчаюсь! Мне нужно знать срок Вашего возм<ожного> приезда, чтобы устроить свои лекции выездные... В Риге все устроено, виза обеспечена. Если есть еще как<ие>-н<ибудь> затруднения — известите! Иначе не знаю, что и думать, и как поступать.

Ваш И.

1936. VI. 9.

<Адрес И. С. Шмелева:>

Mr. Iwane Chmelof

2. Bd. De la Republique

Boulogne (Seine)

Frankreich. France.


273

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <10.VI.1936>

10. VI. 36.

Булонь на С<ене>

Дорогой, милый Иван Александрович,

Раз уж я выдвигаюсь — значит, что... будет перемен большой. Так мне на роду писано. 14-й год не выдвигался. А тут еще с зимы стало свербить в моих «подвалах», и я стал, как таракан... по-о-лзу. О сем прочтете в посл<едней> гл<аве> «Пут<ей> Неб<есных>» — там тоже Даринька моя поползла... Сегодня опять стал получать газету правильно, а то приходилось ездить за ней в Елис<ейские> Поля — вон куда-а! И Вы получите. Только один четверг 4-го не выходила.

А я вот к чему, вдогон понедельн<икову> п<ись>му. Был сегодня в казне и узнал, что нансена получу завтра-послезавтра, и пришла еще бумага — об этом же. Ныне отпущаеши. Следуя В<ашему> совету, побывал в ген<еральном> конс<ульстве>. Обнадежили, я все сказал, что мне скоро надо выезжать, дней через 12. Показал, кто я, человек неподозрительный, самостоятельный, прошусь на недельку — друзей повидать, себя показать, по Тиргартену погулять. Ведь зимой 22–23-го мы как очумелые ходили, пришибленные. Теперь тоже немножко как бы онемелые, но с опытом заграничной выдержки, культу-ры, равенства, братства, свобо-ды... — одно удовольствие. Выучился с носовым платком обращаться, а то ведь прямо Ванюха был, а теперь я свободный гражданин вселенной. И думаю: да как же это я только с одним светом в окошке сижу, когда кругом такое просвещение. Надо поехать, статья подходящая и... «слышится в этом нужда настоящая» — цитирую из Некрасова. Вот пальто хочу купить, где подешевле, в Риге, где же. Думаю от Пуары взять, что в Тампль... выворачивают там здорово. Спрашиваю Вас, какие сведения практич<еские> надо иметь, чтобы мне не обессилить себя. Могу ли взять несколько валюты? Увы — только не-сколько. Могу ли туземной, нашей? Еду в Латвию, до осени. Пожалуй, окунями буду там держаться, а в случае неустойки — ахну обратно в нашу теплую Булонь, где теперь чудесное хоровое пение, и мы, так сказать, под высокой рукой плялиталиата. Но высокая рука, см. физику Краевича, «о падении тела», — закон незыблемый. Но... может б<ыть> попробую ухитриться, чтобы меня пригласили в Лондон — читать в доме О<бщест>ва Рус<ских> Северян — есть и такие, дом стоил 4 мил. фр., а вот соберу ли чего в миллионном доме — ? Полечу на ероплане даже, лишь бы читнуть — и защеку. В-вот. Отсюда Вам все понятно. Георгий Евг<еньевич> обнадеживает. Да я не боюсь, я вроде с О<льгой> А<лександровной> — улитки, ссыхаюсь и рассыхаюсь. Только вот лекарства меня разоряют... чуть было не заболел, опять. Не писал Вам, а ка-ак напугался! Стало... позывать, с начала мая... Перекурил, работой передурил. Беру машинку. Скажите, что надо сделать, чтобы мою машинку не обложили при въезде? Ведь это мое орудие перепроизводства. Взять какую-нибудь грамотку, от кого? Посоветуйте, и я спрошу здесь. Ежели скрипач едет со скрипкой на гастроли, неужто пла-тить? Тогда не возьму. Но тогда как же, напрокат? Ладно, устроится. Если будет задержка, пришлю депешу, одно слово — затрудняюсь ехать, т. е. — надо поручиться, что ли, за меня. Но думаю, что затруднений не встретится, я подробно объяснил о себе в генер<альном> конс<ульстве>, что только на 8 дней, проездом, ибо еще к тому же и скидка на жел<езной> дор<оге> делается. И все-таки я же турист, т. е. полезный член общества, а не пенсионер нежелательный, объедать никого не собираюсь. Предполагаю выехать, если не будет задержек, 24-го, самое позднее 26-го. Пожалуйста, Вы много ездили, дайте благие указания практич<еского> свойства. Сколько могу марок взять — какие-то туристич<еские> есть? Ничего я не понимаю, ведь — все сиднем сидел.

Кажется, все. Если можно устроить чтение — похлопочите, если нельзя — то м<ожет> б<ыть> мне лучше и не заезжать? Боюсь прогореть. Да так хочется заехать! Все равно, потрачусь, как-нибудь обернусь с латв<ийским> житьем. Буду писать в «Возр<ождение>», чего-нибудь заработаю. Боязно ехать: сейчас О<льга> А<лександровна> вернулась от доктора Серова: в разрез с Аитовым [213] он нашел склероз аорты или сосудов около аорты, очевидно, они расширены и давят на нервы, оттого боли в груди, при ходьбе. И я страшусь, Господи, да что это я надумал выдвигаться? Хотя м<ожет> б<ыть> О<льга> А<лександровна> на воздухе, без работы, отдохнет... Она никогда не отдыхала, бедная моя. М<ожет> б<ыть> в Берл<ине> посовет<уемся> с доктором важным для О<льги> А<лександровны>? Целую-ем [214] Вас обоих.

Ваш Иван Помнящий.


274

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <16.VI.1936>

Дорогой Иван Сергеевич!

Наконец-то весть от Вас. Слава Богу! Г<еоргий> [215] написал уже Вам. Подтверждаю и добавляю.

1) «Машинку с собою» — не таможнюют. Разве совсем новая, не употребленная. Но таковой нет. Будьте покойны. {3}

2) Валюты можете взять с собою — не немецкой — сколько хотите. Однако: чтобы иметь право не только ввезти ее, но и вывезти — надо ее предъявить на границе опрашивающему чиновнику. Он даст квитанцию: ввез столько-то, такой-то валюты. По ней же при выезде из страны можно столько же (или меньше) вывезти. Это просто.

3) Марок немецких можно ввезти серебром (Hartgeld) [216] по 30 марок на человека. И предъявить их. Делать это ненужно. Вы за них переплатите. Если хотите в дороге от Аахена до Берлина иметь тело немецких денег для спокойствия, то купите марок десять. Вы ведь можете в кр<айнем> случае на любой станции любому ж<елезно->д<орожному> кондуктору сказать: «ich habe nur ausländisches Geld». [217] Но это все фантазии.

4) Туристические марки покупаются в Париже у Cook (Opera) или American Express — но в виде Тревелер-чека, по коему Вы можете в Берлине брать у Cook’а или American’-а реальные марки, но не более 50 марок в день. Куда Вам столько?

Если Вы купите 10 серебром и возьмете чек на 50 марок, то и за глаза. Тут будет выступление; тут есть два друга, могущие ссудить в любой момент. Не покупайте лишнего.

5) Вы поедете третьим классом? Тогда спросите в рейзебюро [218] — какой поезд имеет от Кельна третий класс спальный. И закажите два спальных места третьего класса; оплатите их там. Вечером, приехав в Кельн, придя к поезду, отыщите красный вагон Митропа (Mitropa) [219] (прошу без игривых звуковых ассоциаций!) и предъявите Ваш квиток. Немедленно корректнейший проводник отведет Вам Ваше купе. Но спросите себе, покупая билет, два нижних места; третье место, верхнее под потолком, будет душное и жаркое. Оно хорошо только зимой. Устроившись в купе, немедленно отведите проводника в сторону и скажите ему: «viel Reisende? Nein? Wir möchten allein bleiben — ich bin krank». [220] Если он начнет не соглашаться (много едущих!), умолкните и примиритесь. А если он начнет лукаво мигать и успокаивать, дайте ему одну марку. И Вы приедете сюда выспавшимися королями. Прекрасные тюфяки, чистое белье, подушка, полотенце.

Эти спальные добавки стоят по 8 марок с человека, но в смысле нервов, отдыха etc. окупаются 200%.

6) При пребывании здесь семь дней Вы получите колоссальную скидку на жел<елезно->дор<ожный> билет — скидка 60% цены.

Километр здесь стоит в III классе 4 пфеннига. От Аахена до Тильзита сквозь 1443 километра. Это 57 марок 72 пф. за билет. 2 билета 115.44; и вот вместо 115 марок билеты III кл<асса> через всю Германию будут стоить (оба) 45 марок. Из-за одного этого стоит здесь побыть.

7) Вечер Ваш устраивает Союз журналистов (Председатель А. А. Боголепов). {4} Вчера у них было заседание правления. Бурно радуются, что я передал им. Я дал им директивы: расходов, чтобы минимум; продажа билетов — главное с рук; в виду позднего летнего времени напрячь все связи для организационной работы; опростать чистый доход в пользу автора:

Намечен для вечера день 29 июня, понедельник (в воскресенье народ попрет за город). В тяжелые дни мы не верим. Если Вы этот день принимаете, то ответьте обычным письмом. Если нет — то телеграфируйте без подписи одно число: Trente, un, deux. [221]

Этот авион прилетит к Вам завтра утром; 17-го в среду. Если к 5 часам дня не будет телеграммы, то 29-е будет считаться закрепленным числом.

8) Немедленно напишите мне, какая у Вас диета, точно и строго. Всем, кто захочет угощать Вас обедом, будет строго объявлено, чего нельзя. Незапрещенное будет считаться позволенным. В разговор с пансионом эти данные будут строго включены. Пансион постараюсь устроить русский — с гарантией хорошего тона и абсолютным вниманием к каждому желанию. Я бы считал более правильным обедать дома (для отдыха после обеда, а ужинать не дома). Попробую так обусловить с хозяйкой. Приглашающим будет сказано, что вечер длится до 10 1/2, а потом спать. Если Вы захотите пересидеть это время — Ваша власть; а чтобы задерживать не задерживали.

Из Риги мне пишут — все в порядке. Пансион, любовная, бережная встреча, рыболовство etc. Когда познакомитесь с Георгием Евгеньевичем Климовым — увидите себя в руках у умеющего беззаветно любить человека, полюбившего Вас заочно, цельно, по-русски, за Ваш дух. Вы потом просто и дружески говорите ему обо всем — хотелось бы то-то, нельзя ли так-то? Поймите, что у него в городской квартире Ваше письмо на стене висит обрамленное! Все Академическое Общество, возглавляемое им и Романом Мартыновичем Зиле [222] — это гнездо друзей, очень окрепшее за последний год по всей линии. Словом, ббудь-п-койны-с! Сделают все возможное. А невозможноетоже сделают! В прошлом году за сентябрь-ноябрь я их уже научил тому, что невозможное осуществимо. Теперь они этому поверили. Расспросите Георгия, как мы вели борьбу — за мою визу, за мои лекции. И чем все это кончилось. Словом — ббудь-п-койны-с!

До свидания, дорогой! Я и тут принимаю все возможные меры. Увидимся — наговоримся!

Ну вот и все.

1936. VI. 16

Ваш душою и духом И.


275

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <20.VI.1936>

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

1) После моего авиона известий от Вас не было. Зал на 29 снят, билеты печатаются. Распоряжения даны по всей линии. Очень надеюсь, что все пройдет хорошо.

2) Пожалуйста известите меня лаконично, что у Вас все идет гладко и что билеты взяты Вами на такое-то число. С тревогой жду этого известия. Само собой разумеется, что мы встретим Вас на перроне вокзала.

3) Если есть какая-нибудь возможность, то умолятельски умоляю Вас — загребите в Возрождении сию гонорарную сумму и привезите ее сюда, отметив на границе, как я Вам писал. Само собой разумеется, что я немедленно обращу ее здесь в немецкие марки. На мне долг, который очень тяготит меня, ибо кредитор — хам.

Жду, жду, жду вестей. В июле напишу в Возр<ождение> о Няне. [223]

Обнимаю.

20/VI/1936

Ваш ИАИ.

<Приписка:> Одновременно написал о том же Семенову, прося его содействия.

<Приложение:> В контору газеты Возрождение

Милостивые Государи!

Письмом от 4 мая Вы известили меня, что мне причитается гонорар в сумме 285.25 франков и что эта сумма одновременно переводится мне почтой. С тех <пор> прошло семь недель, и я не получил ничего. Ваш представитель здесь проф. А. А. Боголепов уже доводил об этом до Вашего сведения по моей просьбе.

Ныне покорнейше прошу Вас выплатить эту сумму Вашему сотруднику Ивану Сергеевичу Шмелеву, который передаст Вам настоящее мое письмо. Это письмо в его руках прошу рассматривать как доверенность от меня на получение этих денег. Подпись его в расписке о получении мною признается и подтверждается заранее.

С совершенным уважением

1936. VI. 20.

Профессор Иван Александрович Ильин

Берлин. Berlin Sodener Str. 36. III


276

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <21.VI.1936>

21. VI. 36

Булонь на С<ене>

Родной, милый Иван Александрович,

Оба Ваши «по воздуху» получил, первое — как по сухопутью, на 3-й д<ень>. Все сделаю, постараюсь, если не удастся спешно, все равно я привезу! — а после получу. Благодарю Вас за все, что сделали и делаете для меня, у меня нет слов, а внутри. Сегодня О<льге> А<лександровне> хуже, вернулась с улицы, не могла дойти до рынка, — бо-ли, боли в груди. Два доктора противоречат, сегодня буд<ет> 3-й. Но это все кустари, надо ее показать знатоку. Вот, напрягши все силы, довезу ее до Берлина. Поездка моя, при этих невзгодах, ломается. Мне теперь не до Латвии, не до монастырей... — ведь у меня все в О<льге> А<лександровне>. Она меня всю жизнь нянчила, я посл<еднее> время бился, не хотел позволять ей работать, но... что поделаешь, когда это еще больше ее волнует! Не знаю, что будет. Вчера не было болей, мы ожили чуть, а сегодня... И я мечтал, что она в Латвии может три мес<яца> отдохнуть, ни-чего не делать... — дышать. А теперь и дышать больно, над сердцем точка, и от нее в руку, левую, в спину, — она говор<ит> — д<олжно> б<ыть> ревмат<изм>. Все так говорят, больные грудн<ой> ангиной. Давление крови — около 16. Есть же средства лечения?! Чего бы ни стоило, я добьюсь диагноза у специалистов и возможного лечения. Здесь не медики, а черт их... Правда, франц<узским> спец<иалистам> не показывалась она, сопротивлялась. Че-го мне стоило упросить ее поехать к Аитову, который... соверш<енно> ошибся, заявив, что сердце и все здорово, и дал лекарство, которое сейчас же другой докт<ор> — с ужасом отменил. Нашел, что арт<ерио>-склер<оз>, прописал иод... и только! Собак нынче лечат внимательней. У меня голова отваливается, много надо еще сделать. Виза из Латв<ии> пришла по телеграфу. В герм<анском> конс<ульстве> сказали — не задержим, завтра еду. Приедем, — во всяк<ом> случае, я должен хоть один приехать, хоть на два дня, чтобы не сорвать вечера, Бог с ним. Так все сложилось, как испытание. 14 л<ет> не выдвигались. Выдвинуться задумали — на, тебе! Вернулась Оля с воздуха, пока я бегал на рынок и к доктору, она уже отдышалась, о-пять — у печки, боли, говорит, кончились, только слабость. Уложить себя не дозволяет, а доказывает что — расстроится. А надо еще ехать — пальто ей купить, не в чем в люди показаться... все-таки — парижа-не, ч<е>рт возьми! И теперь для нас, с неврастенией нашей лихой, всякое дело — страх и гора великая. А я-то думал хоть отдых короткий заработать на двоих, и люди так нежно отозвались. И Вы, и милый Климов, и Земмеринг, [224] и Рихард Берзинь... [225] многие.

Перерыв... Был докт<ор> Чекунов. Всё боли. Нашел, что несомн<енно> признаки гр<удной> ж<а>б<ы>, дал особый иод, германский, дал еще «тринитрит», от болей. Говор<ит>, что это мож<ет> годами длиться. Но у ней уж и то го-ды... и все хуже. После доктора — уже нестерпимые боли. Я дал ей шарик «тринитрита», насилу приняла, сжевала... — через 6–7 мин. боли постеп<енно> кончились. Теперь, прошло часа три, — нет бол<ей>. Я уж ей объявил — пошлю телегр<амму> И<вану> А<лександровичу> — ведь нельзя ехать, ну, что мы в чужих краях, да боли будут — это ад. Нет, нельзя так, мы должны поехать! Ну, что я сделаю... а волновать страшусь. По мне — ни-куда бы не поехал, умолял бы простить меня за эту хлопотню впустую. Она говорит: а здесь-то... все то же, жара, духота, работа... и тебе надо вздохнуть. А я так устал, а эти дни надо везде бегать, покупать, да заблудишься в дороге, без языка, да не на тот поезд попадешь... а если опять припадок болей...! Еду, как на голгофу. И сам-то — как на комариных ножках. Ни-чего не знаю, кааак доберемся, что с нами станется. Если в Берл<ине> будет плохо, взяв совет у доктора-специалиста, вернусь домой. Пусть все пропадает, все эти траты, — так уж на роду написано — мытариться. Виноват перед Вами. — «Возр<ождение>» сегодня не появилось — ? Д<олжно> б<ыть> нажимают, не знаю толком, что «П<оследние> Новости>» вышли. Очев<идно>, рабочие не хот<ят> набирать. Чья-то работа тут. До-жимают. Завтра м<ожет> б<ыть> удастся зайти в газету.

Боюсь, что придется пересаживаться в пути, из — Ваш<его> письма вижу, что надо где-то «подходить к друг<ому> поезду», для спанья. А это нам зарез. Мы потеряемся. И не до спанья нам. И ка-ак я буду читать... это казнь! Я весь разбит. Если не случится ничего, д<олжны> выехать самое позднее — субботу. Но найду ли билеты? Простите: я совс<ем> расстроен, нет сил писать. Обнимаю. Поцелуйте от нас горевых Н<аталию> Н<иколаевну>.

Ваш Ив. Шмелев.

А как я мечтал о лете и об отдыхе для О<льги> А<лександровны>! Пора кончаться обоим.

<Приписка:> Какая еда моя! Яйцо свежее всм<ятку>, молоко кипяч<еное> — мясо grille, только, сметана, творог, овсянка на молоке, ничего с прожар<енным> маслом, яд! Ни копч<еного>, ни соли... совсем! Ни вина, ни кофе, бискоты, мягк<ий> хлеб запрещен. Вар<еное> картоф<ельное> пюре.


277

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <22.VI.1936>

<Телеграмма>

22. 06. 36.

EPOUSE GRAVEMENT MALADE IMPOSSIBLE PARTIR CHMELEFF [226] =

<Адрес И. А. Ильина:>

ILYIN 36 SODENERSTRASS BERLIN =

<Открытка>

22. 06. 36.

Дорогие, не могу не известить Вас.

Оля умерла сегодня в 1 1/2 ч. дня, после приступа сердца (грудной жабы).

Помолитесь за нее. Мне больно, но я постараюсь додержаться до конца.

Ваш Ив. Шмелев.


278

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <24.VI.1936>

24 июня 1936

Милый и дорогой друг!

Мы оба сражены вестью о кончине Ольги Александровны. Господи, мы все в руке Твоей! Каждым мигом, каждым дыханием, каждым намерением нашим! Милый мой! Мы всей душой с Вами. Делим Ваше горе и Ваши слезы. Обнимаем Вас. Молимся за Вас. Да пошлет Вам Господь силы и веры, ведения и видения Своего в эти часы земной, не духовной, но сколь же горькой, сиротеющей разлуки!

С самого мига, как прочел Ваши строки, потрясенный дух мой залит слезами.

Ваши в любви, братстве и горе

Н. Ильина И. А. Ильин. [227]

Не заботьтесь о здешней лекции. Мы все уладили и отменили. Ради Господа, не оставляйте нас без известий! Деньги из Возрождения только что пришли, простите, не беспокойтесь!


279

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <3.VII.1936>

3. VII. 36.

Boulogne /Seine

Дорогой, милый Иван Александрович,

Дорогая Наталия Николаевна,

Нет у меня сил писать все, это первое письмо Вам пишу. М<ожет> б<ыть> Бог даст — свидимся, и я расскажу Вам все, — всего не напишешь.

Болезнь Олечки давно сказывалась, и я во всем виноват: давно надо было, со всей настойчивостью, отнять у ней работу по хозяйству, свозить ее к лучшему доктору, профессору, а не довольствоваться нашими кустарями, кот<орые> забыли свое ремесло, ничему не учились здесь. Еще 3-и года тому Олечка жаловалась, что у ней — на воздухе! — сжимает грудь, боль над сердцем. Обычные доктора — в том числе и франц<узский> д<окто>р в Capbreton’е, — не придали значения — возм<ожно>, что это от гланд (ожог от смазыв<ания> горла крепк<им> иодом!) — пройдет. Наш друг, др. Серов, говорил в пр<ошлом> году (и просвечивал!), что есть небольшое расширение аорты, что надо иодистое лечение. Принимала иоды, но бронхит часто прерывал это лечение. Я, захваченный работой, — будь она проклята! — только порывался и бессильно умолял лечиться, отдавать белье прачке, отдыхать днем... Она не позволяла мне даже посуду мыть, и я делал это украдкой, — правда, редко. Наконец мес<яца> 4–5 тому, боли стали повторяться и дома. Собираясь за границу, я настоял поехать к докт. Аитову (его хвалили). Олечка и тут сопротивлялась, но я уже сговорился с dr., и 8-го июля мы поехали. И что же сказал этот докт<ор>! — а он им<еет> все права франц<узского> врача, получил свое образов<ание> в Париже! — Никакого артериосклероза, а ему был показан рисунок расширен<ной> аорты! — никакой грудной жабы, давление — 16, «сердце молодой женщины 35–40 л.»! Никакого иодист<ого> лечения не требуется, ехать можно... это, просто, «нервные спазмы» — и дал средство против спазм. Жена не хотела принимать этого ср<едства>. Я настаивал. Два дня принимала — и стало хуже. Через 2 дня (10 VI) я обратился к Серову. Тот решительно отменил и сказал, что сам позвонит Аитову. Нашел, что сердце слабовато, повез Олечку в рус<скую> клинику, опять просвечивал и нашел, что и в пр<ошлом> году: т. е., явления артер<ио>-склер<отического> ослабл<ения> мускулов сердца, но... угрожающего нет, надо иодистое лечение (Олечка опять уже недели три принимала иод), а для укрепления сердца... ка-пли валер<иановые> + ландышев<ые> и что-то еще (Сиротининский рецепт) — слов<ом>, пустяки дал. Никто из них не прописал хотя бы trinitrine, для расшир<ения> сосудов.

Стали собираться к отъезду. Но я страшился. Я умолял Олечку меньше работать, но она не могла... продолжала. Я, проклятый, весь был в работе и хлопотах отъезда: «там отдохнем». 18-го был у нас в гостях др. Серов с семьей и арт. Кайдановская, приехали около 10 веч. и сидели до 12! И доктор это позволил себе, зная сердце Олечки! Она угощала, хлопотала. В пятницу 19-го — были боли, приходящие, давал ей капли и уже уговаривал пока отложить отъезд. (Я Вам писал, к<а>к Олечка устала). Я умолял ее не ходить на базар, (сколько раз я умолял!) я просил дать мне эту работу, это же для меня только прогулка. Она меня оберегала; она все на себя взвалила! В субботу 20-го она пошла на базар, я поехал в герм<анское> конс<ульство>, поспешил встретить ее у базара, нашел, отнял у нее сумку. В это день она совс<ем> не чув<ствовала> болей. Я нашел сам<ый> лучший иод<истый> препарат, рекоменд<ованный> швейц<арскими> и франц<узскими> профессорами (higiodine dr. Martinet) на малаге, и сам вместе с ней принимал. Она себя изматывала работой по дому (чистота!), стряпней и — стиркой! Она таяла, а я... попускал. Я не смел, боялся настаивать: это ее только расстраивало. И я в отчаянии махал рукой и — окунался в работу, забывался. Ждал — вот уедем — и отдохнет она 4 мес. И страшился. Раза два за эти 2 года она говорила мне: «Я тебе не доставлю мучений, хлопот, ухода за мной: я буду недолго болеть, и умру сразу». И еще, месяца за 2 до конца: «я чувствую, что скоро умру». Я плакал, только. В себе плакал. Много сил положила она и на Ива, — обшивала его, готовила пищу (ибо для меня особ<ая> пища, режим), сама ела мало, скудно. Я просил ее — да посиди, поешь спокойно, ляг после еды, хоть на час... Нет, она с утра до 5 ч. дня — на ногах. Посидит часок с газетой в креслице в кухне — и снова, до 12 ч. ночи! А я... писал... — В воскрес<енье> 21-го с утра ушла на базар. Ив д<олжен> б<ыл> через 1/2 ч. пойти к ней, чтобы нести покупки. Через 1/2 ч. она вернулась... с пустой сумкой! Дорогой схватил приступ болей и до слюны. Она посидела в лавке, и... и тут не села в tram, [228] а пришла пешком... Я поехал за доктором... Чекуновым (будь он проклят!). В 2 ч. был Чек<унов>. Нашел: давл<ение> 15, признаки гр<удной> жабы, артер-склероза. Дал горошину trinitrine’а. Через 10 м. боли утихли. Обещал завтра (22-го) приехать, оставил 3 пилюльки trinitr<ine’а>. В 5 ч. я дал ей одну. Боли опять прошли. Весь остаток дня — не было. Олечка напис<ала> письмо племяннице и отправила его с Ив, кот<орый> уход<ил> домой к матери. Писала: вот, отдохну 3 мес. в Латвии, и вернусь прежней тёть-Олечкой. Легли хорошо, без болей, в 1-ом часу (!). Я умолял ее, на коленях, лаская и плача, чтобы она разрешила телеграф<ировать> Вам об отмене чтения. Говорил — погодим 3–4 нед<ели>, полечись, полежи, и тогда, когда боли пройдут, поедем, иначе я не могу, я не поеду, это — безумие. Она, наконец, сдалась: ну, завтра посмотрим. Ночь спала хорошо. Встала в 8 ч. Боли. Съела пилюлю. Я побежал за Чек<уновым>. Тут начин<ается> преступление. Я потерял голову. Чекунов, чтобы погасить боли, впрыснул Олечке 2 раза «пантонон» (это что-то от морфия). Я не знал, что это. С одного впрыскив<ания> она не задремала. Он — 2-ой раз! И — на 2 1/2 часа уехал, велев вызвать сес<тру> мил<осердия>. И, кажется, (темное дело) наказал ей еще... впрыснуть! Она увер<яет,> что не впрыснула, а впрысн<ула> камфору. — Я помчался за лекарствами. В 12 ч. дня — были вызв<аны> плем<янница> и друзья — у Ол<ечки> стали холодеть руки и ноги, страшн<ый> хол<одный> пот. За 1/2 ч. она говор<ит> племя<нни>це: Ваня ничего еще не ел, накормите его, а то он опять заболеет. И еще: мне дышать не трудно, но после впрыскиваний мне стало хуже, я как одурманенная.. Была рвота. Надо сказать, что она не выносила наркотиков. От Даверова порошка — еще в молодости — с ней был обморок, и я насилу привел в чувство. Dr. не спросил, как она выносит морфий. Я не знал, пантонон — что-то от морфия. Она впала в бесчувствие. Прикладывали бутылки... сестра мил<осердия> растерялась... доктора, скорей доктора... Найденный фр<анцузский> доктор сказал — умерла. Чекун<ов> явился через час после кончины. Сказал — закупорка серд<ечного> сос<уда>. Он ее убил. Так я чувствую. Сердце уснуло. Сердце не выдержало. Ее можно было спасти...

Я не могу писать. Тут надо говорить, часы. И я все расскажу вам. Я б<ыл> к<а>к окаменевший. Потом... много, много. Я добился, чтобы не запечатывали до среды, утра. Молился, целовал ее. Смотрел, запоминал. Просил — в перв<ый> же день — снять портрет уснувшей. Она была — чудесна. В гробу, в венчике, в лилиях, она была — царица. Все это сказали. Читали псалтырь. Читал и я над ней — и всю ночь глядел и целовал хол<одный> лобик. Не могу. Ее хоронили за городом, в St. Genev<ieve> de Bois [229] Четыре раза я был там. Завтра иду. Горят лампадки. Я не могу бросить кварт<иру>. Все — ее. Не трону. До — конца дней, что сил будет. Сколько мне надо сказать Вам! Сколько было знаменательного! чудесного! Она — святая. Это знают — все. Откройте к Римл. XIV гл. 7–18 ст. Это читается 17–30 VI на 9-ый. Так мне ответилось. И на это обр<атил> вним<ание> — священник на могиле, на панихиде. Я плакал эти дни, я каменел. И теперь я — несу. Этого нельзя написать. Когда увидимся, я поплачу и скажу все, все Вам. Не знаю, что буд<ет> дальше. Пис<ать> не могу. Жить... не знаю, как я б<уду> жить. Я несу. Она со мной. Всегда. Навсегда. До конца. Пусто, каменею. Иногда — осияет светом, я чувствую — она. Но не снится, пока. Жду. Помолитесь. Нет сил дальше писать. Все ее, что было на ней — на моей подушке. Со мной. Целую.

Ив. Шмелев.

<Приписка:> Поеду ли — и куда — и когда — не знаю. Климову не писал. Известите его открыткой. Пока при мне Ивик. Он очень хорош. Но скоро должен ехать в Прагу к отцу.

<Приписка:> Не забывайте меня, напишите мне. «Левые» отнеслись ко мне братски трогательно, а наши... ну, Господь с ними.


280

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <16.VII.1936>

1936 VII 16

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Я получил Ваше долго-жданное письмо с запозданием. Мне переслали его сюда, в Баварию, но почему-то не сразу. К седьмому июля мне удалось, наконец, получить часть заработанных денег, и мы уехали на несколько недель отдохнуть (Gauting bei München, Gartenpromenade 15 bei Durnowo).

Я читал и перечитывал Ваше письмо со слезами на глазах. И, Боже мой, чего бы я не дал, чтобы тогда, в мучительные часы, быть с Вами... Но пространство и время — страшные, неумолимые вещи. И только дух должен и может сказать Вам, до какой степени мы Вас любим и разделяем Ваше горе.

Каждый день, как я мысленно с Вами, я вспоминаю чудесное стихотворение Жуковского, коего шиллеровский «оригинал» не достигает и половины совершенства «перевода». Вы помните «Голос с того света».

«Не узнавай, куда я путь склонила,
В какой предел из мира перешла...
О друг, я все земное совершила,
Я на земле любила и жила.

Нашла ли их? Сбылись ли ожиданья?
Без страха верь: обмана сердцу нет.
Сбылося все. Я в стороне свиданья.
И знаю здесь, сколь ваш прекрасен свет.

Друг! На земле великое не тщетно.
Будь тверд, а здесь тебе не изменят!
О, милый, здесь не будет безответно
Ничто, ничто — ни мысль, ни вздох, ни взгляд.

Не унывай! Минувшее с тобою.
Незрима я, но в мире мы одном.
Будь верен мне прекрасною душою,
Сверши один начатое вдвоем<»>.

Я цитирую на память; может быть что-нибудь не точно. Но лучше, утешительнее, проникновеннее и подлиннее кто скажет?

Мы оба в этом году как-то особенно утомлены. И отдых мой еще не начинался. Сегодня 16-е, а я все погоняю, пишу и не могу распрячься...

Дорогой мой! Если решите ехать в Латвию, то бросьте нам хоть открыточку. Я не думаю, чтобы мы появились в Берлине ранее сентября.

Возрождение? Неужели окончило дни совсем!? Это неизмеримый удар по русскому национальному делу.

Мы оба душевно Вас обнимаем и с светлой горестью думаем об Ольге Александровне. Господи, как чудесны, как духовно благоуханны, как прекрасны и утешительны в своем жертвенном смирении следы, оставленные ею в мире!

Да утешит Вас Господь. Пришлите весточку.

Ваш И. Ильин.

Кто ходит за Вами? Кто бережет и кормит Вас?

1936. VII. 16.

Gauting bei München.

Gartenpromenade 15 bei Durnovo.

РS. Дорогой мой!

Пожалуйста, исправьте безобразные опечатки в статье «Св<ятая> Русь».

Столбец 1. — это не преувеличение

2. — лишний раз «слова»

3. — не приказать — а показать

не благородной — а благодарной

5. к богомыслию

6. верующему

Но потому, что в ней.

7. приближаться

жаждою

богомольи

8. над скворешней

9. после «прелесть его молитвы» — пропущена целая строка о Боге {5}) — восстановить смогу только в Берлине

10. поведанного — вздор — надо справиться!

Что это за перепищики и наборштчики?!

Примечания к Лету Господню:

1) стр. 22 вверху — строка сверху шестая — «от Горкина» — от не нужно — в предложении оно второе «от» — по стилю и смыслу понятно и без него «Тень Горкина».

2) стр. 28 — почему же это атрибут «поокиванья» передался Василию Васильевичу Косому? Это привилегия Горкина — и я предлагаю лишить Косого этой привилегии. То же самое попадается еще на стр. 175 вверху.

3) стр. 57 «боятся, что срежет барки» — барки были уже срезаны на стр. 53 и сл. сл. в предшествующей главе — здесь это сухое напоминание чуть-чуть расхолаживает и зря дразнит. Остаток фельетонной разрозненности.

4) стр. 59. Сверху — о Горкине — Горкин не нуждается в этой рекомендации — мы его все уже знаем — это остаточек фельетонной разрозненности.

5) стр. 66 — а где же медаль у Горкина на шее? Хочется видеть любимца во всей красе!

6) стр. 68 и 76 дважды Христосованье —

а) с гармошками

в) без гармошек

и разгавливанье рабочих — два раза — не координировано в смысле расположения событий и материала, а потому у читателя постепенно распадается строй симфонического последования.

7) стр. 69 вверху — срв. 65 — два яичка от отца — золотое и фарфоровое — это так и надо?

8) стр. 77 — вверху — «старший приказчик» — Вас<иль> Вас<илич> — помилуйте, да мы его наизусть знаем, что же Вы нас опять знакомите?

9) 107. Опять два ознакомления с Горкиным — да он у нас давно уж запазушный, родной!

10) Рождество — тон, о коем Вы писали, иной — огорчает, шокирует; это писано на века — не надо нас ставить на точку зрения милого эмигрантика — это не симфонично в смысле структуры художеств<енного> акта.

verte [230]

11) стр. 139 — не Вухохоль, а Выхухоль — опечатка.


281

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <31.VII.1936>

<Открытка>

1 1/2 ночи на 31-ое — VII

Boulogne/S.

Дорогие, завтра 40-ой день. Все слилось, я в пустоте, кручусь, ищу опоры. Оля со мной, я это к<ак> б<удто> слышу. Живу — ?! В пустоте. Но она — при мне. Только — для чего это длится? Ведь — один, здесь-то. Пробую попасть в Латвию. Остановлюсь на 2 дня у Горного. Вас не увижу. М<ожет> б<ыть> что-то найду — в монастырях, в людях — что-то говорит — поезжай. М<ожет> б<ыть> Оля говорит мне? Без — нее-то! Мне страшно, мне больно. Друзья — немногие — не покидают. Часто вижу притчу о милосердн<ом> Самарянине! Да!! Все еще — учим жизнь. Для чего я остался? Все, все — ненужно. — Ваше письмо, какие слова Жук<овского>?!! Не знал. Один, в пустой квартире. Это мне кара послана. Все испей! Пью. Требую — зачем, за что все э-то?! Нет сил писать п<ись>ма. А как же продолжать все незавершенное. Господи, за что?! Ведь ни-кого. Соберусь с духом и все сожгу. Не-кому, не для кого. Ив пробыл со мной неделю, с неделю уехал к отцу в Прагу. Кидаюсь от книги к книге — ничего не нахожу. Вот, к Клим<ову> приедет Теодорович, [231] с ним увижусь. Монастыри увижу. Ищу старца. Найду ли?

Прощайте, целую Вас обоих, милые. Господи, скорей бы за ней. Одно утешение: могилка для двоих. Завтра еду к ней.

Ваш Ив. Шмелев.

<Приписка:> Мне не легче. Полное опустошение, тупость, отчаяние. Вчера — выл, зверем выл в пустой квартире. Молитва облегчает, как-то отупляет. Вера — я силой ее тяну, — не поднимает душу. Все — рухнуло. Страшно за читателей моих, не смею, а то бы... — самовольно ушел. В этом — ужас: привязал себя, сам! Не смею!..

Выеду, каж<ется>, числа 6–7-го III. [232]

<Адрес И. С. Шмелева:>

Mr. Iwane Chmelof

2. Bd. De la Republique

Boulogne (Seine)

Frankreich. France.

<Адрес И. А. Ильина:>

Herr Professor Dr. I. Ilyin,

Gauting bei Munchen.

Gartenpromenade, 15

bei Herrn Durnowo.

Allemagne


282

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <13.VIII.1936>

13. VIII. 36.

Inčukalns и т. д.

Дорогой Иван Александрович,

Святая моя Оля довела меня сюда, — да, я это знаю. Я чувствовал это все эти недели, когда безвольно преодолел все трудности сборов, визы, хождений, мытарств, движений, препон, бессонных ночей. Как во сне — Берлин, Горный, ласка, — как товар везли меня, и вот я здесь, в лесах Латвии, у друзей, в холе, ласковости... Но зачем мне все это — теперь?! Не знаю. Скучно, больно мне быть вдали от ее могилки. Там я метался от квартиры на кладбище, захаживал, заглушал себя. Здесь... — будто под Серпуховом, у Владычного Моря, когда мы жили, юные в 1898 году — 38 лет тому! — на даче, Сереже было 2 1/2 года. Так похоже — и так больно. Тогда все было полно, — здесь так пусто. Тогда — вся жизнь впереди. Здесь — все ушло, все. Нет цели, нет воли жить. Работа — не могу думать, — для чего, кого? Я опустошен, и во мне все рассыпалось. Я теряю Бога. Ищу опоры, упора — нет его. Я — в пространстве, в бесцельности. Что буду делать — не знаю. Сегодня 53-й день — все то же. Я не могу поверить, что ее уже нет, что она так и не вернется. Я заматывал себя обманными, призрачными беганьями. Здесь — тишина, и я — на месте, и не могу заматываться. На самообмане долго не удержишься. Есть, чтобы опять есть завтра... — что это? Бессмыслие. Как, как мне найти веру и цель? Не знаю, и все, что я писал, опустело для меня. М<ожет> б<ыть> съезжу в Печ<ерский> мон<астырь>. Но всюду визы, всюду деньги, напряжение воли, а я — бессилен. Не знаю. Климовы — чудесны, нежны. И все ласковые, трогательные. Но теперь, без Оли, мне это в тягость, в укор, в боль. Она имела все права на это, она и только она. Где, где Она, моя вечная Оля? Иногда я ее чувствую. Но я ни разу (!) не видел Ее во сне! Почему? Мне Фондам<инс>кий [233] говорил (он потерял любимую жену), что он 1/2 года не видал, а теперь видит почти кажд<ую> ночь. Я — в тоске. — У Горного был 2 дня, здесь с вечера 10-го. Поеду ли в Печоры — не знаю. Хочу домой, к ее могилке. Я все устроил, она — в цветах. Много было «знаков», и порой мне чувствовалось, что она со мной... Вы замолкли, а как нужен был мне Ваш голос! И знаете, в эти недели я часто видел притчу о милос<ердном> Самарянине. Меня утешали чужие, да, чужие, многие. Вы утешали меня, да — и Вы чувствовали себя в этом — бессильным. Да чем же, да как же в отдалении можно утешить? Чужие меня тщились утешить взглядом, слезами. Да, М. Вишняк — плакал со мной. И Фондам<инский> — плакал. А Сем<енов> и Гук<асов> даже не почтили память Светлой моей. Но... не от таких же — почитание памяти. Но — сухость, жесткость наших национ<альных> — даже в беспамятстве моем — мне кололи сердце. Как я — дальше — не знаю. Зачем я здесь — не знаю. Я автоматич<ески> к<ак> б<удто> завершаю задуманное когда-то с Ней вместе. К<ак> б<удто> так надо. Погляжу, что дальше. Если бы не опасение, что зачеркну все мое, соблазню многих добрых, моих читателей — я бы... все кончил, ушел. Этого я не смею. Этим я оскорбил, надругался бы над Ней, над моей Олей, которая отдала всю жизнь — на это, на мое... самообманыванье?

Вы все поймете. Обнимаю Вас, целую Вас и добрую Наталию Николаевну. Здесь — воистину благоговение перед Вами обоими, — культ — благоговение.

Ив. Шмелев.

<Приписка:> Я — в ветре пушинка.


283

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <27.VIII.1936>

27. 8. 36 (четверг)

Inčukalns, у Климовых

Дорогие, милые, родные,

Наталия Николаевна и Иван Александрович,

Что забыли? Здоровы ли Вы? Нет часа, когда бы не вспоминали мы все здесь о Вас, — и особенно грустно мне, что какой-то... рок? — не хочет как бы, и всячески мешает встрече и даже обмену письменному. Мне здесь хорошо, поскольку мож<ет> б<ыть> «хорошо» человеку без опоры, без души, ибо вынута из меня душа. Все режет укором, болью, всякая ласковость, всякое слово приветное. Нет Ее — единственной, незаменимой, вечной. Каждый глоток укор: без Оли! Почти родная природа, горестное воспоминание и боль, и укор: не уберег, не удумал! За все эти 20 лет отдыха не дал. И вот — отнята, ушла, и улыбка горести так и осталась на ее истомленном лице, — и ты один, один, до конца — скорей бы! И вот, особенно горько, — и как бы укор и укол: в прошл<ом> году, когда была Она, — мне родная как будто Югославия не смогла устроить поездку-отдых. А теперь — маленькая — и не славянская Латвия — дарит вниманием, радушны и просты ее писатели и лица официальные (не говорю уже о читателях, о своих) братски облегчают пребывание. Что же это значит? Нет пророка во отечестве своем?! И как же часто с горечью — и радостн<ым> содроганием — вспом<инаю> притчу о милосердн<ом> Самарянине.

Здесь все трогательны, природа, люди. Неужели будет разочарование? «Возр<ождение>» показало мне себя, — вот тебе за твое, «национальное»! А те, кто был хладен ко мне, когда меня еще не ударило, ныне — (и какая им от сего выгода!) чутки и ласковы.

Директ<ор> Латв<ийского> Тел<еграфного> Аг<ентства> Р. Берзинь во многом облегчает пребывание: бесплатн<ые> визы, поездки, предупредительность, со-братство. Я радуюсь здешнему порядку, труду, культурности. Лат<вийские> писатели — по глазам вижу, по тону, — друзья, почти друзья, с первой встречи! Правда, все доброе ныне как бы скользит по душе, молчит душа, полумертвая... — но — всякая мал<енькая> боль ныне — рана, добавка к ране незаживаемой. Здесь я не найду отдыха, его и никогда не будет, но вертишься, дергаешься — и немеет в душе, закруживается, тупеет боль, к<а>к во сне. Я хочу сказать Вам: к<а>к многим обязан я Вам, Вашему вниманию и чуткости ко мне! Вы, Вы открыли мне здесь доброту, притянули сердца. И еще хочу сказать! Дорожите, дорожите каждым мигом Вашей совместной, Вашей светлой жизни с Наталией Николаевной! Глядите непрестанно в глаза друг другу, цените каждый вздох ласковый, каждое движение сердца! Вот, только слабый отсвет Ее у меня — портрет. Да, Она — во мне, но это такое слабое...

тепла-то Ее, живой Ее нет и не будет... и никогда не будет.

Все во мне остановилось, и все, кажущееся еще живущим, самообман. Лелейте друг друга, от счастья плачьте. А мне радость даже, что березка у Ее креста на Ее могилке — еще жива. И вот, уехал — и далеко могилка. Уехал — обманывая себя, зачем уехал? Выполнить решенное вместе? Из ложного сомнения, страха, что обману людей, устроивших мне (нам!) поездку. Лучше бы там, мотаться между кварт<ирой> временной и вечной.

Я — в пустоте, как пылинка в ветре. Нет, ничего я не высказал Вам, милые, письмом этим. Не выскажешь. Но Вы поймете. К<а>к одинок я! Еще: цените каждый миг Вашей любви, дружбы, неразделимости. Цените — и будьте радостны.

Ив. Шмелев.

<Приписка:> Каж<ется>, я пробуду здесь до 10–15 окт<ября>. Не знаю... ничего не знаю. Без воли я, без планов.


284

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <28.VIII.1936>

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Спасибо Вам за Ваши письма. Я постоянно думаю о Вас сердцем и чуется мне, что Божий Промысел по-прежнему над Вами и ведет Вас.

Не кончается наша жизнь здесь. Уходит туда. И «там» реальнее здешнего. Это «там» — земному глазу не видно. Есть особое внутреннее, нечувственное видение, видение сердца; то самое, которым мы воспринимаем и постигаем все лучи Божии и все Его веяния. Нам не следует хотеть видеть эти лучи и веяния — земными чувствами; это неверно, это была бы галлюцинация. Но мы должны учиться видеть сердцем, — уже здесь, и Господа, и тех светлых, которых Он отозвал к Себе. Из этого видения, которое столь дивно и славно известно Вам в искусстве, — родится единственное и великое утешение; родится созерцание, ради которого можно и должно жить на свете. Чуется мне, что Вам дано и предстоит выработать его в себе еще в большей степени, чем это Вам уже присуще. И для этого уведена Ольга Александровна в тот мир, чтобы Вам это открылось. Но не только для духовного общения с ней, а и для молитвы и для творчества. Но не в экстазе, а в трезвении и покое.

Простите мне, дорогой, что пишу Вам это и так. Но не могу не сообщить Вам о том, что думает о Вас мое сердечное чутье.

А после этого, как ни слабо я это выразил, ни о чем больше писать не хочется.

Господь всегда с Вами. Будьте покойны, утешены и обрадованы.

И не давайте себя очень трепать.

Дружеский привет от нас обоих.

1936. VIII. 28

Ваш И. А. Ильин

До 5 сент<ября>: Gauting bei München. Bei Durnovo.

После — в Берлин.


285

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <1.IХ.1936>

<Открытка>

11 ч. ночи, 1 сент<ября> 36.

Милые, дивно хорошо! Чего я не повидал! Здесь — Она, ка-ак я Ее внял, как ни-когда! [234] Все, все взрыла. И сладко, и больно, до слез. И она (Олечка) со мной в этой сладкой боли. Будто сон спутались эпохи. Были в доме древнем (300 л.), были на ярмарке — вековой, и сердце взмывало.

— Слушали рус<ские> песни — сапожников-балалаечников. Служили панихиду в ночном соборе древнем. Господи, я осязал Русь. И как же она вошла в меня! Завтра — Изборск. Целую.

Ив. Шмелев.

Дорогие и любимые! Вон где мы! Не писал, не мог. На даче, не было своего угла, не мог уйти в одиночество. 7-го будем уже в городе, — так хочется Вам о многом написать. Ваш Ш.

<Приписка:> Мы — двое, со мной славный Георг<ий> Евген<ьевич>.


286

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <17.IХ.1936>

4/17 сент. 1936

Pulkv. Brieža iela, 4. dz. 2. Riga.

Милый — и неуловимый, увы! —

Иван Александрович,

Я подытожен, выпит, изнеможен, — влоск. После трех дней в Печерах и проч. — 4 дня в пути (в Рюрицу — проч.) заболел и в t° меня 300 килом<етров> швыряло в автомоб<иле> и дошвырнуло досюда. 3 дня, с понед<ельника>, лежал, ослабел. Сегодня только норм<альная> t° утром, но силы мои слабы-слабы, не чаю, когда доеду до Парижа. А еще публ<ичное> чт<ение> 29-го, и что-то еще.

Нет, не рассчитал сил. Конечно, ни о как<ом> там заработке и думать нечего, ибо я не умею выколачивать, умею лишь себя выколачивать. Сейчас решил не ехать в Либаву, (за 50 лат!) — боюсь слечь. О впечатл<ениях> будет рассказ в Берлине, если доберусь. Много, всего. Сейчас в голове ботвинья, с мусором. Решил — если Бог соизволит — выехать из Риги 3-го часа в 2. Хочу свидеться с Вами, — м<ожет> б<ыть> это будет последнее (3-ье в жизни) свидание. Душ<евная> потреб<ность> услышать Вас, родной, дорогой, единственный. Все концы, каж<ется>, приближаются. Испугался, что свалюсь в Риге... Остановлюсь в Берлине. Если помогут мне добрые люди устроить литер<атурный> веч<ер> и сколько-ниб<удь> заработать (только бы оплатить эти 7 дней жизни (нужные мне для встречи с Вами (для прощания с Вами)). Я буду хлопотать об остановке на 7 дней. Тогда получу скидку с билета. Остановиться хочу, чтобы не стеснять Ал<ександра> Авд<еевича> в пансионе, но не знаю — где удобней. Посоветуйте. Прошу о сем и Ал<ександра> Авд<еевича>. Меня придавила тоска. Не чаю, когда выплачусь на могилке. Без Оли мне нет жизни. Все равно, сную, кручусь эти месяцы — без дыхания, без мысли, бесчувственно. Никчемный и пустой. Теперь вижу ясно — нет жизни, не хочу, нет сил. Поездка моя — бессмысленная, и я заканчиваю эту бессмысленность. Единств<енным> оправданием моего верченья будет встреча с Вами, если будет. Вы меня этого не лишите. Поцелую Вас и Наталию Николаевну — и домой, в пустоту мою, в покинутость. Там я буду ближе к Ней и, чтобы скоро-скоро — м<ожет> б<ыть> — найти ее или — провалиться в ничто, кончить трагикомедию. С меня довольно. Уплатил сполна за житие — ко-му? (и — во имя чего?!) Не знаю. Дотого замучен, что не знаю, ничего не знаю. Каков же итог! Самому стыдно — перед всем написанным мной. Таю в себе, с болью. Кто украл веру, смысл, — равновесие хотя бы? Бездна хаоса — во Всем — открылась мне... и я еще занимаюсь такими делами — в Берлин заехать!! Но, очев<идно>, это надо. Или — к<ак> б<удто> надо. Притворюсь, что это к<ак> б<удто> о-чень надо. Пожалуйста, ответьте мне поскорей. Если не будет Вас в Берл<ине> в мой проезд, я просто не остановлюсь, а — сквозняком в Париж. С милым Ал<ександром> Авд<еевичем> я свиделся. Меня гонит скорей, скорей — в St. Genevieve, скорей в комнаты, где Оля моя страдала. Ибо она не эти годы только томилась. Не могу, весь разбит, не могу писать. Досвиданья или — прощайте. Поцелуйте, милый, Нат<алию> Ник<олаевну>. [235] Я забыл, не послал привета ко дню Ангела ее, 26-го (8 сент.) — к<ак> р<аз> был в верчении дорожном. Много читал (gratis [236]) для увеселения публики. Не заработал ни сантима. Но отдам студ<енческой> корпор<ации> книгу — и расквитаюсь за верчение. Целую.

Ив. Шмелев.

Георгий Евгеньевич очень добрый, очень. Трогательно добр.

<Приписка:> Страх у меня, что не выеду, свалюсь. Но... посл<едние> силы соберу. Увидите — скелет.


287

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <19.IХ.1936>

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Очень огорчены и расстроены Вашим письмом от 17 сент<ября>. И зачем это надо было в эту проклятую режицу ехать. «Режица — кто поедет, зарежется». Эх, не уберегли Вас; слава Богу, что в Либаву не едете! Бог с ними совсем.

Ради Бога, берегите себя! До 10 октября я не двинусь из Берлина, буду ждать Вас и видаться с Вами. Постараюсь подготовить здесь для Вас все, как надо. О чтении переговорю с Боголеповым теперь же. Как только наверное определится день отъезда и срок пребывания здесь, так бросьте открытку.

Всею душою с Вами. Всех утомляющих гоните вон!

Прилагаемое письмо передайте Георгию Евгеньевичу.

1936. IX. 19.

Ваш И.


288

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <25.IX.936>

<Открытка>

25. 9. 36. Рига.

Дорогой, милый Иван Александрович,

Выезжаю 3-го — в 2 ч. д<ня>. Написал проф. А. А. Боголепову о 6 окт<ября> — да. Благодарю. Был бы безмерно счастлив, если бы Вы, могучий, ввели меня к слушателям, и я послушал бы Вас, — но не о себе, а просто — о русск<ой> литературе. Если бы Вы назначили свой доклад — по как<ому>-л<ибо> важному вопросу. Я думаю остановиться на неделю. Буду сидеть, смотреть на Вас, слушать. Здесь, в Р<иге> — поразительная молодежь, девушки — чудо! И это все Ваши ученики — о Вас говор<ят> к<а>к о Пророке и Учителе. Как ждут Вас! Обнимаю Вас обоих, милые. Я — жив, взвинчен. Еще 3 выступления, а сколько было. Старообрядцы удивительны. Много нов<ых> друзей. Бездна читателей. Не ожидал. Это все Вы, Вы, Вы!!!

Все, сл<ава> Богу, хорошо. Все оч<ень> трогательны. Билеты на вечер — хорошо! Всего было! Сл<ава> Богу жив, взвинчен.


289

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <30.IХ.1936>

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Пишу Вам последнее перед нашим свиданием. Вашу открыточку получил, спасибо. Пансион Вам найден. Вы будете очень близко от Авдеича, на Bayarischer Platz. Будет чисто, уютно, со всем комфортом (горячая и хол<одная> вода, телефон в комнате). Пансион русский, люди мне хорошо знакомые. Хозяйка русская, Ваша «почитательница»; при первом же Вашем желании берется готовить по Вашим рецептам (кот<орые> ей уже известны) все нужное. К тому же делу приставлены три мои скаутки, хорошие девочки, мои ученицы. Цена дешевая: за комнату с прислугой и завтраком 3.75. Еда — по себестоимости. Это все очень хорошо. Дама русская, замужем за русским эмигрантом. Взрослый сын — студент, скаут.

Мы уговорились с А<лександром> А<вдеевичем>, что он Вас встретит на вокзале, прямо в авто, и к Вам, в пансион. А я обнаружусь уже прямо к Вам. Причем, Вы только скажите Авдеичу, ляжете ли спать по приезде и сколько проспите. Или еще лучше: после 8 ч. утра позвоните прямо ко мне из Вашей комнаты. Н.9.56–79. (ха, девять). И мы все решим.

Кушать Вы можете, след<овательно>, где захотите. И я думаю, что самое удобное — это определять с утра — «сегодня» — завтракаю дома, обедаю там-то, чай там-то, ужин дома — или mutatis mutandis. [237]

Счастлив, что Рига Вас любит и чествует.

Обнимаю Вас.

Ваш ИАИ.

1936. IХ. 30 вечером

Прилагаемое письмо передайте, пожалуйста, Георгию Евгеньевичу.


290

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <15.Х.1936>

15. X. 36.

2, Boul. и т. д. [238]

Милые, чудесные, далекие мои Наталия Николаевна, Иван Александрович,

Ваша роза «Дагмара» посажена в понедельник 12-го X — перед Крестом. Оля за Вас молится, она нежна к Вам. Доехал вполне хорошо, встретили меня. Вошел — и боль, острая, вошла в меня — и не уйдет. Мне очень трудно. 2 мес<яца> вертелся, к<а>к во сне был, — проснулся. Париж — невмоготу, Вы поймете. Все в квартире болью-скорбью напитано, и я — в этом. И так будет всегда. И приходит на сердце — уехать на окраину и взять с собой милый прах родной моей. Не знаю, что будет. Не могу мысли собрать. Метался эти дни, отдал оксидировать фонарик, вызолотить крестик. На той неделе поставлю Крест постоянный, с образком, дощечкой дат и имени Усопшей и с фонариком-лампадой. Убивает хозяйство, не справляюсь с квартирой, а жить не могу с чужими. Мог бы только — у Климовых или нашли бы мне комнату у близких душе людей. Одиночество нестерпимо. — Как я ценю ласку, которой окружили меня и в Риге, и в Берлине! Спасибо, друзья, спасибо Вам, нежные. Я был приподнят там, — тут — упал, весь, раздавлен. Здесь я ничего не могу писать, письма едва-едва могу. Дочего я дойду — не разумею. Как я был тихо счастлив, когда сидел у Вас и слушал Вас, как я чувствовал светлый покой, лившийся на меня, в душу мою, от тихой, светлой Наталии Николаевны. Какая у Вас милая, умная тишина! Художественная атмосфера — трудовая, согревающая душу! Тут, у меня — пустота, неуют душевный, оброшенность. [239] Бездонность разделяет нас — Ее и меня, непроходимость. Скучен мир этот, пуст до ужаса. Простите, больно делаю Вам. Не буду.

Благодарю за заботы, ласку, дружбу, за все, за все, родные. Как мало я Вас слышал, как мало спрашивал! Как бы хотел быть близко от Вас! Успокаивающая шла от Вас сила на мою душу. Милым девушкам — привет мой, скажите им, что оч<ень> трудно заставить себя писать. Благодарю.

Столько хлопот терзает, стольким надо написать, послать то, се, — не соображусь. Мольба к Вам, друг И<ван> Александрович>! Кроме Вас — некому дать новому поколению «Историю русской культуры». Ныне это самое важное для него — и это, конечно, подвиг. Вы, и только Вы предназначены к сему. Не отклоняйте: для сего Вы жили, творили, учили, — надо свести все, завершить здание Ваше — наше — российской души и мысли.

От Климова никак<их> вестей. Вчера я кратко писал ему — нет сил все высказать, послать привет рижанам. Сколько там любили меня! как внимали, как нежно брали! Это все будто по внушению Родной моей, Оли моей. Я знаю, что был под ее охраной, уходом. Жду от нее — ответа, укрепы, — разрешения, благословения терпеть — недолго. Все во мне Ею ставилось, все, все, все... — и теперь — нечем дышать. Как страшно, к<а>к жестоко — переживать любимую, вечную! Нет, я стожильный, я еще живу, терплю. Не могу уйти, покрыть себя и память Ее позором, замазать все, что писал, сбежать. Но если бы болезнь смертная, скорая! Нет, хочу умереть хотя бы под отсветом Родины. И меня тянет на окраину. Но один не могу. Ведь эти 2 мес<яца> меня в родную стихию опустили, почти — и вырвали, и бросили — в пустоту.

Если бы Она была со мной — осталась бы она, решили бы переехать, знаю. — Ивик сегодня у меня, но он — не мой — и — далекий. Хороший, да, но ему не так понятно. Если бы Сережа был!

Говорили Вы — надо жить! Нечем, изжито все. Мне стыдно, что я еще ем, сплю. Простите за все это уныние. Меня Господь покинул. Я зову Олю — нет ее, близко нет. Не может? Не знаю. Если бы была тут — было бы легко.

Целую, милые, простите.

Ив. Шмелев.

<Приписка:> Утром (16-го) перечитал письмо — нечего прибавить. Одно: не могу в Париже, страшно давит, адская пустота, что Вы скажете — уехать, перевезти Олю — туда?! Оставить в этой пустоте не могу, не хочу!


291

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <18.ХI.1936>

<Открытка>

18. XI. 36

Дорогой Иван Александрович, едва заставил себя написать Вам — нет воли, охоты, все делаю через великое усилие, нет повода быть, а о «жить» и говорить не могу. Тоска смертная, живу — обманываю себя, кручусь, да еще люди дергают, — все что-то не доделано (смотрите и что напис<ано> опрокинуто [240]). Такие часы-дни бывают — вот он, ад-то на земле. И молитва редко-редко дает облегчение. Я Вам писал б<ольшое> письмо, по приезде, ждал — ответите. Но понимаю — заняты Вы, как никто.

Вот, надо мне в Ригу, книжку какую-то дать, составить, расквитаться. «Пути» Возр<ождение> зацепило, не смогу отбить, мал<енькое> изменение внесли в договор, будут платить не с 401, а с 301 экз. Сегодня пришла нем<ецко>-швейц<арская> «Няня», — никак не отозвался, будто и не мое, ненужное. Изжит я, насыщен, satis! [241] — Да, вот о чем. Пожалуйста, пришлите мне те листы с наметками и оттиски, кот<орые> я оставил Вам: Панорама, Туман, Зеркальце и проч., из Илл<юстрированной> Рос<сии> также. М<ожет> б<ыть> что составлю для Риги, — заставлю себя, надо выполнить обещание. Работать нет воли. Деть себя не знаю куда. Милый, не забывайте, один, совс<ем> один на земле. И Олечку не вижу во сне, недостоин я видеть ее — д<олжно> б<ыть>. Поцелуйте Нат<алию> Ник<олаевну>. Роза В<аша> посажена на мог<иле>. Лампада.

Ваш И. Ш.

<Приписка:> Поду-мать! И уход, был при няне-друге, а вот брошен на пустыре, будто младенец, брошен в холод и ночь.

Обнимаю Вас, милые! Ив. Шмелев.

<Адрес И. А. Ильина:>

Herrn Professor Dr. — I. Ilyin

Sodener Str. 36 III

Berlin — Wilmersdorf

Allemagne

<Адрес И. С. Шмелева:>

Mr. Iwane Chmelof

2. Bd. de la Republique

Boulogne (Seine)


292

И. A. Ильин — И. С. Шмелеву <20.XI.1936>

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Только что пришла Ваша открытка — укором для меня. Я не только перегружен спешною работою, но я еще растериваюсь, как ребенок, перед Вашим горем. Я знаю, что утешить не могу; и не могу писать Вам от беспомощности — не умею найти слов, достаточно крылатых, чтобы окрылить Вас, и достаточно светлых, чтобы прожечь навалившуюся на Вас тьму тоски. Вот и молчу. Корю себя и молчу.

Ваши чудесные рассказы постараюсь выслать Вам завтра заказным.

От Георгия Евгеньевича получил глубоко удрученное письмо. Он проиграл свой процесс в сенате, все планы, его на выправление крена лопнули, и он не знает, что начать. По этому поводу я хотел шепнуть Вам следующее. Вы хотели ему подарок сделать за всю его заботу. Не посылайте ему ничего вещного. Напишите ему лучше, чтобы он сам себе «купил» что-нибудь на «вот такую-то сумму денег» из оставшихся у него на хранении Ваших. Я чую издали, что это будет вероятно лучший «подарок» ему (именно подарок, а не гонорар) — в его крутой беде.

Очень тревожимся о том, как слагается Ваша внешняя жизнь: еда, уборка комнат, уход при недомогании. Есть ли кто-нибудь у Вас? Как все это образуется?

А еще у меня такое чувство, что Ольга Александровна очень тяжело несет Ваше душевное состояние. Поминать ее надо светом, бодростью, благодарностью, творчеством, а не мраком. Подумайте об этом, дорогой, — из глубины в глубину.

Мы оба шлем Вам братский, дружеский привет.

Обнимаю Вас.

Ваш душою И. И.

1936. XI. 20.


1937

293

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <10.I.1937>

10 янв. 1937.

Boulogne/Seine

Милые, дорогие, Наталия Николаевна и Иван Александрович,

Давно не писал Вам, очень замучен, всячески. Один я, и надо все делать одному. Так складывается, да и не могу изменить жизнь, будто все продолжается, а Оля отлучилась. Не хочу иначе. Сам себе добываю как-то, готовлю, заматываю себя. Трудно. Испытание это, и я его принял, пока силы есть последние. Дни — кошмарны. Рвусь, мечусь. Урывками читаю, пишу, лечусь, т<ак> к<ак> начиналось, было, прежнее, испугался — слягу, один, ничего не закончено, не обдумано. И когда я подумал — надо опять уколы (laristin’a, как делала Оля мне), нежданно вечером в 10 ч. приехал докт. Серов (а никогда сам не приезжал), не застал меня (я был у кн. Волкон<ских> в т<ом> же доме) и все же: наутро опять..! — приехал. Зачем Вы? — Да... так... что-то подумалось... надо навестить. — Ну, вот, к<ак> раз. И он сделал 1-ое впрыскивание. Теперь я езжу к нему, он велит еще лечение — серум антиневрастеник. (Бывало, то же Олечка делала). И еще: когда началось напряжение в больн<ом> месте, не было у меня bismuth Tulasu’a. Потом — купил (дорог). И... в тот же вечер получил нежданно, не прося, — от друга-докторши (при Олечке иногда привозила нам лекарства, но висмут почти никогда, он дорогой)… коробку — bism<uth> Tulasu!! — Если бы во дню было 36 час. — все бы ушли на мое метанье. Сплю 5–6 ч. — меньше. Не хват<ает> времени. На п<ись>ма не могу отвечать, а их мно-го! Требуют «Слов» о Пушкине. А у меня душа изнемогает. Через силу, урывками, написал «Виноград» — оконч<ание> Креста и Ентрыги (крымская серия) — для Илл<юстрированной> Рос<сии>, «Лампадочка» (Горкинская серия), для Илл<юстрированной> Рос<сии> и «Покров» — для рожд<ественского> Возрожд<ения>. С этими хамами не вижусь, хотел не давать, — дал, когда приняли мои нов<ые> условия, по 1 фр. за стр<оку>. Но, каж<ется>, режут предельным количеством строк в месяц (пожал<уй>, не больше 1 раза, т. е. 450 фр. за рассказ). Или же, вынуждают идти в... «Яму»?! А, все равно. Корректировал «Пути неб<есные>». Приготовил для Риги «Чертов балаган» — отослал. Не успею все закончить, не хочу тянуть, только вот решу главное: шатается во мне все, ищу Бога, хочу укрепиться, зацепиться. Читаю наощупь, кидаюсь от одной книги — к другой. Апологетику, Чемберлена [242] — о Христе, Пресансе [243] — Иис<ус> Хр<истос> и его время, А. Бальфура [244] — Основание веры, проф. Буткевича [245] — О Зле... проф. Рождественского, [246] других. Об Атеизме... Арх. Иннокентия [247] — Посл<едние> дни Христа.

Из этого видите, какой я слепец. Что, что — прочесть?! Укажите. Во мне образовалась гниль сомнений, я теряюсь, в отчаянии. Это ужас. Как же я все писал? Утрата Олечки — и все поползло во мне. Я молюсь, иногда плачу, хватаюсь за убегающее... Иногда — легче. Но ни разу — ! — не видел Олю мою... — молюсь, молю дать мне ее во сне... — нет. И жгу лампадки. Легче. Нет, не могу все Вам описать. Я не живу, а перетаскиваю дни мои. И надо работать, в конуре — петь! Езжу в S-te Genev<ieve>. Плохо мне. Все — никчему. Хоть бы прихлопнуло меня! — вот как. — Г. Е. К<лимо>в меня забыл — он очень «трудный», — м<ожет> б<ыть> — на что обиделся. Он ведь из тех, что всегда с оглядкой, к<ак> б<ы> его кто не обидел. Не знаю, не понимаю, чем мог я его обидеть. На мое письмо — ответила милая С<офья> Т<ерентьевна> [248] — как бы секретарь. Больше я не буду ему писать. Я послал книгу-рукопись (Чер<тов> бал<аган>) еще в конце ноября, послал ему книги для передачи, как он предложил, — ни слова. Посл<еднее> его п<ись>мо было от 28 XI. А я ему после оч<ень> ласковое п<ись>мо послал. А Вы еще мне совет<овали> сказать ему, чтобы купил себе что-ниб<удь> на деньги из моих. Да разве такому — можно? Это его совсем унизит. А он все боится, что его хотят (кто-то) унизить. Такой добрый был, нежный... — не пойму. С<офья> Т<ерентьевна> писала мне, что Вы прислали ему п<ись>мо на 9 листах — о прощении обид? Это ему д<олжно> б<ыть> полезно. Горько мне. Я не из обидчивых, я, просто, недоумеваю. С<офья> Т<ерентьевна> изливает мне свои горести, (a part [249]), но я не пишу ей отдельно, а посл<едний> раз в письмо к нему вложил и п<ись>мо мое к ней. Да Бог с ними.

Чудесно, что Вы едете. Просветите жадную молодежь, милую, чуткую.

Жить мне тяжело, невмочь. Посылаю Вам «Рус<ские> иконы» — на память о нас. Мы с Олечкой так и хотели, когда собирались. Поздр<авляю> Вас, милые, с Праздником — уже отшедшим, с Нов<ым> Годом. Будьте благополучны. Господь с Вами. Скоро пошлю Вам «Пути». Каж<ется>, это буд<ет> мое посл<еднее> послание. Сил у меня не хватает, доделываю. Поздравляю Вас с наст<упающим> днем Ангела — Соб<ором> Крестителя.

Собираю посл<едние> силы — сказать о Пушкине. И надо еще прочесть Писание. Что есть лучшего в работах — о Бытии Божием. Укажите. Это посл<едняя> моя просьба к Вам. Никто не мож<ет> мне указать. Ни Карт<ашев>, ни другие проф<ессора>, ни Анастасий. Одни слова. Я знаю — трудно. Но есть же хоть приблизит<ельно> «лучшее»? Целую.

Ваш Ив. Шмелев.

<Приписка:> Да, помолитесь за меня. Я бессилен. Если было все, Все — Олечка явилась бы мне. Страшно пусто мне. Иногда думаю — скорей бы. Но — не смею сам. Больно за читателя. Стыдно.


294

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <15.I.1937>

15. I. 37.

Boulogne /Seine

Дорогой Иван Александрович,

Прилагаю мой последний рассказ из «Илл<юстрированной> России».

«Пути небесные» я надписал для Наталии Николаевны и Вам, в канун Нов<ого> Года, в кн<ижном> маг<азине> «Возр<ождения>», и мне дали слово, что Вам немедленно пошлют. Я спешил послать Вам. Очень я подавлен, места не нахожу, все во мне мечется. Что ни хватаю — найти успокоение, — нет, пустота. А меня дергают, требуют — про Пушкина пиши! Ни разу не видел в сновидениях Олю мою. Это как казнь мне, за все, за все, — как мало я ценил ее! как мало радовал — не насмотрелся, не нагляделся я на нее. Ведь я должен был покой дать ей, оберегать ото всего, а сам был на ее уходе.

Читатели, если что светлое и получают от как<их>-ниб<удь> из моих книг, — не догадываются, что этим ей, только ей обязаны!

Без нее я ничего бы не издал. Знаю. Мне, скоту, надо было сдохнуть, а не ей умереть так нежданно, так непонятно отойти! Она вся Святая! вся, вся. А вот я, проклятый, еще влачусь, для чего-то... никчемный, гад ползучий, противно смотреть на себя. Сколько годов провел — в себе — за столом, — а она, тихая, работала, сидела где-то там — если бы все вернуть! Все отдал бы, сжег бы все свои лоскутки, маранья — за один бы день, только бы молча сидеть у ее ног и смотреть, смотреть в глаза ее! Несу муку, на костре сижу — жду — когда же?!

Ив. Шмелев.

<Приписка:> Милые, помолитесь, я и молиться не имею дерзания, силы.

<Приписка:> Поздравляю Вас с наступ<ающим> Днем Ангела, с Новолетием.


295

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <22.I.1937>

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

В гриппе я! Спасибо Вам глубокое за все: и за чудную книгу об иконах с надписью, и за Пути Небесные, и за превосходный рассказ из Илл<юстрированной> России. Не могу Вам только подробно написать.

Нет, нет — о Георгии Евгеньевиче [250] Вы ошибаетесь. Я знаю его 6 лет. Он человек не трудный, а легкий, нисколько не обидчивый, не мелочный, эмоционально-искренний и умеющий бескорыстно и беззаветно любить. И на Вас он ни в какой мере не в обиде: все по-прежнему. А задерган и затрепан до невменяемости.

Все, что пишет С<офья> Т<ерентьевна> — дезориентирует; у нее свои жизненные суждения, целостно не интуитивные, всегда рассудочные и потому всегда ошибочные. Я знаю, что Вы — «ее прихода» — и потому предупреждаю или после-упреждаю. Ну вот, напр<имер> — я написал Георгию письмо совсем не о «прощении обид», а о нашей обязанности не прощать не обиды, а объективные пакости. И если кому-нибудь это может быть наставительно, то отнюдь не Георгию и именно не ему, а ей.

Простите, дорогой, не могу больше писать, устал, лягу.

1937 I 22

Ваш ИАИ.

Окрепну — еще напишу.


296

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <17.II.1937>

17. II. 37.

Boulogne /Seine

Дорогой Иван Александрович,

Понимаю, что Вам сейчас не до меня, но я не от себя пишу, а во-имя. Большое лишение для меня и многих, что в эти дни лишены мы счастья — вне Латвии, — слышать Ваши «Пушкинские чувства», Ваше проникновенное слово о нем. Как ни трудно мне, я и в своем ощущаю это лишение. О В<ашей> речи читаю только неясные строки (лат<вийской> писательницы?) в «Сегодня». Почему-то не было в «Сегодня» отклика обычного. Сказано — в вечерней газете, но я ее не получаю. Просьба к Вам: если можете, пришлите мне Вашу речь. Я хочу, читая ее, слышать Вас. Я это смогу сделать. И еще — если Вы разрешите, и силы я найду, что совладаю: я хотел бы предложить Союзу Инв<алидов> или какой подход<ящей> организации — устроить публ<ичное> чтение Вашего «Слова». Вряд ли разрешите, чую. Не настаиваю. Но мне-то хоть пришлите, по старой дружбе, по чувству ко мне, если еще живо оно. О себе — ни-че-го, не надо, не буду говорить. Я теперь вполне уяснил, что, вообще, о себе не надо. Мою статью о П<ушки>не «Сег<одня>» не смогло напечатать, принимая во внимание «положение». Хотя «политики» там не было, — лишь о «встрече» нашей с П<ушкиным>. Но вот, в мире П<ушки>на укладывают в удобный почетный саркофаг, втискивают и препарируют. [251]

О Вас знаю, что были в Эстонии. И все.

Привет Вам самый светлый — Вам с Наталией Николаевной — из моей темной кельи.

Ваш Ив. Шмелев.

Адр<еса> В<ашего> не знаю, вынужден писать на Г. Е. К<лимо>ва. М<ожет> б<ыть> он Вам перешлет.


297

И. С. Шмелев — И. А. Ильину  <14.III.1937>

1/14 марта 1937

Boulogne (Seine)

Прощеное Воскресенье.

Дорогие, милые друзья, Наталия Николаевна и Иван Александрович,

Не забывайте, откликнитесь, так пусто, так одиноко мне, до ужаса. Бывают дни — места не найду, черная бездна тянет, отчаяние. Пытаюсь молиться, взываю, — нет ответа. Этого не высказать, это — вот он, ад на земле! Но — не буду. Знаю — трудно людям, даже сам<ым> чутким, внимать такому. Допью один, пока сил хватит. — Писал я Вам и в Ригу, и — нет ответа. Вы не забыли меня, знаю, а своего у Вас было с избытком. А я только ухом ловил — о Вас. Г<еоргий> Е<вгеньевич> скуп на слово, нет от него вестей прежнего пылкого и нежного звука, д<олжно> б<ыть> в тисках и смуте неустроенности, после Пушк<инско>го крученья, с «днями». Знаю о В<ашем> триумфе, (писала и М. Карамзина [252] мне. Как ее по отчеству?!). Мне надо бы ответить, она прислала мою фотограф<ию>, с пр<осьбой> о надписи.

Я писал Вам в адр<ес> Кл<имо>ва, просил присл<ать> В<аше> слово о П<ушкине>. Для меня это — отрада, ласка, забытье — Ваше вдохновение, единственное из всего. И еще — мне надобны мощные духовные толчки, «заряды», — для души. И еще надо: «для вдохновения», для учебы. Я дважды здесь говорил о П<ушкине>. Написал для Польск<их> к<азако>в, для Варшавы [253] и др. др. — Эти дни болел, две недели. О, что это — болеть, одному, в б<ольшой> квартире, — «у себя на руках!». Болел — и д<олжен> был себя кормить, убирать, держать порядок, ставить себе на спину (!) горчичники, согреваться, менять белье ночью, теплить лампадки — и знать, что ты теперь один, и до конца — один. 21-го янв<аря> явилась Оля во сне, днем, приникла, смотрела в глаза мне и грозно сказала: «монахини мне сказали, что для тебя определяется оч<ень> трудное, тяжелое», (в см<ысле> дурного и м<ожет> б<ыть> страшного, — так я, я понимаю). Я сказал ей: (не зная, что ее нет, а будто в жизни): «зачем, ну, зачем ты мне это сказала? теперь я буду думать, мучиться...» Она молчит и смотрит. Я говорю: «мне так тяжело и лучше бы умереть...» Она говорит (так, бывало, говорила и в жизни) — «да, правда... лучше...» Я заболел 23 февр<аля> — и проболел до 7 марта. Навещали друзья, почти кажд<ый> день заходил доктор Серов, друг мой, боялся воспаления легк<их>, — выправился я. Для чего? — И вот, во время болезни получил приглашения. 1-ое — Нац<иональной> организации (Цурикова) из Праги. Они не удовлетворены «официал<ьным> чествов<анием> П<ушки>на», — вызыв<ают> меня. Я — отклонил. Не хочется давать повод для обострения раскола, да еще на Пушкине. 2-ое — монахи из Прикарп<атской> Руси («Прав<ославная> Русь») — зовут гостить. 3-ье — К<омите>т Дня Русской Культ<уры> из Праги — сказать о П<ушкине> в Д<ень> Р<усской> К<ультуры> (под его знаком будет), я долго колебался. Сегодня решил — да. Буду говор<ить> о рус<ской> культ<уре>, ее основе, о культ<уре> вообще, о провале культуры ныне, — о встрече с Пушкиным ныне — «заветной встрече», м<ожет> б<ыть> предуказанной! (Вот оно — явление «чрезвыч<айное>, про-роческое»!) [254] О — Татьяне, о — няне... о России. О — «куда ты скач<ешь>, горд<ый> конь, и где опуст<ишь> ты копыта?» [255] Т. е. я хотел бы напоследок сказать о мно-гом... Надо собрать душу. М<ожет> б<ыть> я ничего не сумею сказать. Но я хочу ск<азать>, надо сказать. Вглядываюсь в П<ушкина>. Он вовсе не такой ясный, как говорили многие. Он — сложный. Но он — сущность наша. Но... не могу установить, — что это — и в чем, главное, у него: «и милость к падшим призывал»? [256] Ведь тут ключ к сущности нашей культуры: милосердие, сострадание к человеку, к душе человека, — ведь это в гл<авном> русле нашей духовности и душевности, это основа нашей культуры, святая свят<ых>, от истоков, от Слова Божия. Это, несомн<енно>, у П<ушкина> есть, но я не могу нащупать. Есть в Медн<ом> Вс<аднике>… — вижу. Но где еще? Боюсь, что я не осилю. И так мне важно внять Ваше о П<ушкине>. От Вас я могу зажечься, мне нужна и Ваша установка, как сверка и как — толчок-учеба. Благословите! Я хотел здесь прочесть, с В<ашего> разреш<ения>, Ваше слово — в пользу хотя бы бедных или инв<алидов>. Я писал Вам, — Вы не ответили. Я понял — не хотите. Оставим это. Меня начин<ает> тревожить: здоровы ли Вы и Нат<алия> Ник<олаевна>? На этот вопр<ос> Вы не можете не ответить, если чувств<уете>, как я Вас обоих чту и кто Вы для меня. Порой думается мне: Вас держит от меня мое горе: Вы его слышите и Вы знаете, как бессилен человек, самый любящий — облегчить. И Вы — немеете, смущены. Не бойтесь, я все это понимаю. Мне Ваше одно слово — уже свет, уже ласка, уже — отклик — я здесь. У меня никого, я один, почти. Есть душа одна, Зеелер, хмурый с виду, но горячий внутри, любящий. Он — навещает, приходит таким добрым, «закрытым» медведем, бурчит, молчит, и молчанием — утишает. Этого — не сказать. Я был бы счастлив такого дать в дальнейшем, м<ожет> б<ыть> во 2-ой ч<асти> «Путей», кот<орые> я, д<олжно> б<ыть> не напишу. Но... сколько иногда разворачивается во мне — для этого романа, странного, неясного, но как бы внушенного мне. Я знаю, я увидел, во время писания 1-ой ч<асти> — да, это так. Я должен был его начать, не зная, зачем. Судьбы книги — не знаю. О ней только П<ильс>кий в «Сег<одня>» писал. «Возр<ождение>» молчит. «П<оследние> Н<овости>» — тоже. Понятно. Но я не мог не написать его. М<ожет> б<ыть> все неудачно, ненужно нам. Хотя... Как сильно его читают, знаю — какие отклики. Но это — м<ожет> б<ыть> — для особенных душ. А я в смуте и не знаю: верю ли сам в то, что написалось. Двое во мне: и вот, кто, какой во мне писал — этот — верит, в полусне верит, чем-то глубоко внутри — верит. А другой — внешний, при свете дня обычный... — мечется и сомневается — да не обман ли, не самообман ли? А как бы хотелось развернуть дальше! Оля все говорила, за неск<олько> дней до кончины: милый, пиши скорей... мне так хоч<ется> знать, что — дальше... И мне хочется. И вот почему я эту книгу связал с ней, отдал — ей. Она ее носила в сердце, я ей читал все спут<анные> перв<ые> строчки... Я духовно жил ею, когда писал. А дальше... какие испытания, как она ведет В<иктора> А<лексеевича>, какие люди, старцы, неверы, циники... — жизнь России помещичьей, уездной, деревни, народ у стен монастыря, свет и тьма, зимы, весны, лета, осени... Дали дней — и — проблески судеб грядущих... Я чувствую иногда, что тут м<ожно> б<удет> нащупать жизнь нашу, верные искания и искушения... и уловить Небо, Господнее вождение нас... На это не хватит ни сил, ни времени. Да, дней не хватит. И не могу начать, столько неоконченного другого. Меня загрузили письма, лежат, а воли нет. И потом — я же сам все делаю, до полов, до пищи, до — всего. Я не хочу никак<их> услуг, это — кощунство, Олю мою никто не может, не смеет заместить здесь, даже в пустом. Это мне — испытание, дабы оценить, кем и как была для меня она, всю жизнь.

Напишите о себе, что можете. Вы для меня — далекий свет, в моей темноте. И так мало я с Вами виделся, и не о том говорил. О сам<ом> важн<ом> и не говорил. Только слушал. Но это было радостью редкой. Я знал, я не отшлифован для беседы — по Ваш<ему> размеру, я неуч, я непоследователен, у меня нет прочного «мiра», я лишь — вспыхивающий фонарик, м<ожет> б<ыть> от дальних блесков, от вне меня... а во мне так все неупорядливо, не отложилось, не приняло крепкой формы. Все мои книги явились вне обдумывания, а вскипали от неведом<ых> мне опар, — совс<ем> для меня нежданно и непоследовательно. Часто я за минуту не знаю, что напишу, как и почему напишу так, как потом явится. Так вышло с главными моими — из туманной дымки, из ощущения, из дрожи, из вспышки где-то между сердцем и... душой... но никогда не из сознательности, сознанности. Из — сладостн<ого> как<ого>-то волнения, до дрожи лихорадочной, внутри. И после уже — сколько надо уминать, причесывать, разбирать спутку. Зачем я пишу все это? Это и для меня неясно, да и некчему. Это — прошло. Надо, чую, слышу, — приводить в порядок дела наглядные, чтобы люди не сказали — как все беспланно, случайно, бедно — и не нужно. Надо разобрать хлам. Но как, когда мне всякая тряпочка ее — бесценно дорога! И — куда, кому, все это пойдет? Надо бы начать раздавать добрым людям, а то ведь на свалку свалят. Надо начать, скорей. А то заболеешь всерьез — и не буд<ет> сил. Об этом надо думать. Я не знаю, как мне жить, продолжать жить. У меня кровных тут нет, — если бы хоть от сына остался — внучек... — нет, все обрублено, ссечено вчистую. Ивик... он так напом<инает> Сережу! Но в нем — половина — чужого, франц<узско>го, чуждого до... Оля его так любила, его глаза — те глаза. Он ласков. Он — мой наследник. М<ожет> б<ыть> он сбережет все ее. Я теперь делаю, увеличив<аю> все ее снимки. И у меня висят в кабин<ете>, много, будет еще, до 40—50 фот<ографий> увелич<ено>, в разные годы — и здесь, главное. Она вслед смотрит.

Так вот. Если можете, пришлите о П<ушкине> — прочитать, внять. Верну сейчас же. Ехать в Прагу, если доживу, думаю 6–7 мая. За Пушк<инским> Днем (9 V) — предп<олагается> через 2–3 дня — вечер чтения моего — из моего.

Затем — монаст<ырь> Пр<е>п. Иова, на Пряшев<ской> Руси, чтобы вернуться 20 VI на могилку — 22-го VI — год. А после — не знаю, где буду. Из Р<иги> мне выслали за все эти 5 мес<яцев> только 3 раза по 100 л<ат> — по 412 фр. Осталось до 2500 фр. А у меня заработка почти нет, нет воли писать. И времени нет. В монастырь уйти? Не осилю. Да и не готов, куда я в монастырь — с так<им> комом в сердце, да не прибравшись? Больше полсотни писем — без ответа. Скажите М. А. Квартировой [257] — пусть простит меня, безответного. И — Горному. Мучает меня и мысль: м<ожет> б<ыть> «Пути» мои — беспутны? ненужны? И м<ожет> б<ыть> я не смел связывать их с дорогой памятью светлой моей Оли? Я теряюсь. Ну, она простит.

Скажите, что Вы душе вынесли от В<аших> лекций, как Вы, здоровы ли оба, милые? Да, хотел — и скажу: зачем Вы — простите — теплите не лампадку, а... огонек? Он — холодный и неживой, свет в лампадке. Это — не Божий свет. Милые, затеплите живой, сами, кажд<ый> день возжигайте. Это — так тихо-утешительно, — снять, налить, светильню заправить... Для меня теперь это — ласка душе... затеплить. Не — трык — а — возжечь, сердцем, без «механики». И то уже горько, что какой-то «arrachide» — из земл<яных> орешков масло, а не елей... Не осуждаю, а — любовью говорю — затопляйте, сами. И пойте — «Кресту Твоему». [258] Был бы подвал у меня, если бы не теплились лампадки. Над ней — теплится у Пр. Серафима над ее постелькой, над ее снимком посмертным, как она покоилась первые часы, после кончины... спит, светлая, оттомившаяся — и как она тиха, глубока, в тайне, уже познанной... — или — в ничем? Это ужасно, если... в ничем? Этого быть не может. Нет, она — в Свете, она — все знает, она — Божья, дитя Божие, чистая моя. Иначе — зачем же чистая, зачем — такая, как никто другой, вся — особенная, никем незаменимая... бессчетное, новое, — отображение бесконечного безусловного, но живого Бога.

Прощеное Воскресенье отходит. Цел<ый> день я один. Буря на дворе. Сейчас без 10 мин. полночь. Великий Пост. «Покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче, утренюет бо дух мой ко храму святому Твоему, храм носяй телесный весь осквернен: но яко щедр, очисти благоутробною Твоею милостию». [259] Какая высота! Какая выразительность! «Утренюет бо дух...» — что это?! Голова кружится от высоты. Что мы можем подобного?! — Но как Пушкин, 30-летний — мог дать — Монаст<ырь> на Казбеке — «как в небе реющий ковчег парит чуть видный над горами. Далекий, вожделенный брег! Туда б, сказав прости ущелью...» — огляд<ываюсь> на жизнь — одно ущелье. Есть небо, есть! Есть — туда! Молюсь, силюсь молить: Господи, покажи, даруй... самый-самый слабейший отсвет Неба Твоего, да укреплюсь. Светлячком-искрой в ущельи блесни, на миг неисследимый! За все муки, за горшие еще, готов — блесни, Господи! Яко щедр, блесни... Увижу ли? Узрю ли... до... — того? или до — ничего?.. Жду.

Милые, будьте здоровы, будьте всегда вместе.

Ваш Ив. Шмелев.


298

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <21.III.1937>

Берлин. 1937. III. 21

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Не браните меня за долгое молчание. В этой рижской суматохе, с двумя лекциями в каждую неделю и с потоком посетителей — не очухаешься.

Пушкинскую речь я «произносил» 4 февр<аля> в Берлине, 9 в Риге, 12 в Ревеле, 14 в Юрьеве. Что другие люди выносили из этого, мне неизвестно; а я сам имел немалое утешение — это счастье высказать о любимом гении хоть 1/5 того, что выносилось о нем за жизнь. Это, конечно, только обрывок-отрывок; когда я дописал эту речь, то у меня было чувство, что я только начал и оборвал. А она идет 1 1/2 часа без перерыва. Я не мог прислать ее Вам, ибо взял ее немедленно в переработку и подготовку для печати. Это тянулось все время, потому что не давали сосредоточиться. Только теперь и здесь между 16–21 марта я закончил ее и отослал мой единственный экземпляр немедленно в Ригу, где она поступила немедленно в набор. Она должна выйти в начале апреля и немедленно будет у Вас. Ничего другого я сделать не мог.

Вообще «рожаю». Книга, набиравшаяся в Белграде с апреля 1935 г., вся подписана к печати («Путь духовного обновления») (около 220 стр.). «Основы художества. О совершенном в искусстве» (стр. 173) тоже вся подписана к печати. Жду ее из Риги. Все это пришлю Вам, как только получу. И на немецком выходят две брошюры. Немедленно сажусь за окончание след<ующей> книги, из коей Бунин написан, Шмелева надо отделать, Ремизов и Мережковский — в черновом тексте. Набираться будет в Риге; надеюсь, что выйдет осенью.

Я постоянно скорблю, что бессилен помочь Вам в Вашем горе и одиночестве. Особенно в болезни. То обстоятельство, что Вы видели Ольгу Александровну во сне — свидетельствует о том, что горе перестает угнетать дух. Об ушедших не следует так скорбеть, это мучает их и разрушает дух оставшегося. А встреча оттуда должна и может происходить не в галлюцинациях земного, чувственного опыта, а в ясности духовного видения и видения.

Слава Богу, что Вы поправились. К монахам я бы на Вашем месте поехал гостить. Это хорошо. В Праге не давайте слишком трепать себя!

Думается и видится мне, что «милость к падшим» не составляет естества Пушкина. Достоевский и Тургенев говорили о Пушкине не из субстанции. Ближе всех к постижению его был Гоголь. Все то, что мне встречалось о нем у современников — неутешительно; и чуждо ему. Но не берусь писать в письме по существу. Да и в речи... Речь моя только открывает дверь в светлую бездну его видения.

«Пути Небесные» я выпил со всем вниманием и восприятием. Вы правы: этот роман написан как бы «медиумически», или как Вы говорите «неясный», «внушенный», «в полусне». Это самочувствие Ваше кажется мне верным и тонким. И еще: «не знаю, верю ли сам в то, что написалось». О, — в нем все Шмелевское мастерство слова и внешне-чувственного изображения. Но души главных героев — неясны, недоскульптурены, недооформлены, не до-индивидуализированы. Эти души «снятся». Снятся и автору, и нам — читателям, и, что самое важное, — себе самим. Они сами медиумичны, начиная с Дарьи Ивановны. Я бы сказал, что они показаны не из «плэромы», т. е. не из своей полной реальности и не в полной реальности, — дуновением призрака. Может быть — потому дневной автор (художественно-объективно-критический) — сомневается и не совсем верит своим образам и в свои образы? Может быть, газетное терзание заставляло срывать лепестки у цветка, не окончательно вымедитированного из сонной глубины? Тайна творчества сложна и глубока, деликатна и непроницаема. Или, может быть, этот медиумический стиль письма потребован самим сновидческим созерцанием «Путей» и медиумическим образом главной героини, то обуреваемой земным алканием, то заливаемой стихией церковно-родового молитвования? Быть может, «Пути» яснее видны тому, кто в оличнении себя не дошел до законченно-зрелой скульптуры души и духа? — Здесь необходима величайшая осторожность в подходе к своему собственному творческому акту: не дергайте себя, не нудьте; не кричите на себя, не разъедайте себя сомнениями. Мне кажется, что лучше молиться и слушать, как сама трава растет.

Вот, дорогой мой, кончаю пока. Самый дружеский привет от нас обоих.

Ваш ИАИ.

<Приписка:> Молитвенное умиление идет, вообще говоря, от созерцания иконы, т. е. Господа через нее, а не от лампадного действа. Лампада — живой символ горящей души; но и свеча — тоже; и всякий огонь тоже, даже и без arrachide, даже и без спички. И все сие есть повод для возгорания души, но горящая душа горит и без повода, а с лампадой молится не только горящий Шмелев, но и хол<одный> лицемер Бердяев.

Обряд не выше созерцания; а созерцание не есть физический акт. И тишина моей лампады славит Господа, как умеет.

«Огонек» перед иконой будем теплить по-прежнему. Он решительно тоже от Бога; светит честно; не губит икону копотью; не брызгает пятнами на все окрестности; а Ваш «arrachide» и фитиль тоже выделываются совершенно механически. И спичка трыкает!

<Приписка:> Г<еоргий> Е<вгеньевич> делает все необходимое в Вашем деле. По-видимому вредит инстанция. [260] Я только что сообщил ему о том, что Вами получено до 14. III. Раиса Зем<меринг> носила мне просфорки и злобные клеветы. Надо с ней как можно осторожнее, может быть она душевно невменяема.

299

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <8.IV.1937>

8 апр. 1937.

Булонь, С.

Дорогой, му-дрый друг, Иван Александрович,

С таким зарядом Ваше п<ись>мо, от 21 III! Все п<ись>ма В<аши> с зернами, а это — махрово-зернисто. Густое вино, для вкушающих надо применять «кераннюми». [261] О «Пут<ях> Неб<есных>» мудрей и сказать нельзя. Всё постигли. Да, не то «медиумически» писал я, не то... невразумически. Да разве тут хватит уменья и сил, чтобы дать то, что самим «героям» невразумительно! В них, — чудится мне — слепая борьба тлена с... тем, что для них и самих непонятно. Они — как бы <зачеркнуто: Иксом. — Ю. Л.> (Господом, чего я недосказываю) взяты для опыта. Тут как бы чуть приоткрывается то, что «всегда втайне», так, как... — а как? — как бы уж и свершалось — по Вл. Сол<овьеву> — когда входила жизнь в неорганическое, когда сонная греза вечная цветка перелилась в сознание животного, когда и как — сознание это превратилось в... разум двуногого... Тут — в элементарном и неумелом оказательстве [262] моем как бы... безобразные ро-ды... иного человека... но пока не... богочеловека. Но это все я уже — спустя — отыскиваю. И — ничего не сознаю. Что-то мне говорит, что может уясниться в дальнейшем... — ведь целая их жизнь впереди! Роман — ? — только начинает намекаться... Но у меня не станет силы — и не хватит времени — его продолжать и кончить. (Провинц<иальная> жизнь, Оптина, старцы, чу-де-са... и — сколько испытаний). — Я случайно только существую, я — там где-то, и — нигде. Я расколот, я только отголосок бывшего. Ско-лько неисполненного, вившегося по смутности моей, когда вспыхивало что-то — и не затеплилось даже. Это — может быть — там как-то завершится — вдруг, как полная внезапная картина на экране духа, уже готовая, — как чудо — для здешнего меня. Да, своим опытишком бреду, нащупывая, слагаю, коплю, — валерьяню себя, дух истерзанный. Плачу порой. Бегу от себя, — и некуда. О, больно... но пусть больно, должен болеть, истребиться болью-скорбью, — и за-служил, стало быть. Сим — живу. С Вашей тонко-духовной меры — я «очень прост», конечно, чую... я — суевер, язычник, сл<ишком> «в быту», а не в бытии... слишком упрощаю и «реализую» на грош, для приготовит<ельного> человеч<еского> класса. Но что делать! Все это, маленькое и слабенькое, детское такое... — там не может не пониматься, не может не проститься. И потому даже не лепет «козявки» человеческой — оттуда ласковость быть может: «ничего, амёбушка, пищи по-своему... тут меры нет, ни звука вашего, ни срока вашего, ни часа вашего... — тут — все внятно, все века-развека — мгновенье... все дали — все бесконечности ваши — вот!» Не поймешь, понятно, и ничего, потому что перед Здесь — все ваши Умы и Гении — равны... подсознанию микроба, стреканью электрона, сути фотона... но продолжай выть и плакать, стенать, молить... все твое учтено, как и не слышный никому микро-писк комарика, которому муха оторвала заднюю ножку на Яве миллион лет тому назад. И вот, я, как тульская молодуха неведомая, потерявшая ребеночка, молит Богородицу-Суса, [263] пошли мне его хоть во сне, Ванюшечкю мово... Неужели моленье ее менее услышано, чем возглас важный, с воздаянием рук, латинский восклик — Пия XI? Или — Данте-Петрарки, с придачей Франчески д’Ассизи и даже... молитвы Серафима Саровского?! Там — самую подоплеку берут... и все учтено. Я писал Вам, как Оля явилась мне во сне и сказала, что мне будет трудное, очень. Недавно, в отчаянии, плакал я на молитве и, ложась в постель, помыслил: если ты сегодня... ты же все знаешь... — если увижу тебя... — ты есть! Уже в сонности подумал — нет, не увижу ее... за все эти месяцы 1–2 раза, и то неясно, неопределимо-забыто. И — я ясно ее увидел. И, проснувшись, так легко ощутил, что — там все, все, и она — есть, и помнит меня, и в заботе и любви у ней я. Но — она там о-чень мудра, она все вняла, и там для нее — свои правила. И свои — ступени, и дисциплина. Там мудрость — в великой тайне, молчании. Так жил я в некой легкости недели две-три. Мог работать. Вчера, ложась, — Ивик пришел, спал на ее постельке, рядом. И я, ложась, снова в колебаньях, уже не веря, что получу «отсвет», «знак»… подумал: «тебе все понятно... и моя тоска, и шатанье, растерянность и сомненья... все понятно. Ты любишь меня, так любила... ведь это же не кончилось... твоя любовь была чуткая, тонкая, вся — жертва... я страдаю, что так мало ценил тебя... цветочков редко приносил... не радовал малостями... — малости-то как радуют! — и теперь — уже не могу вернуть утраченного, упущенного... слов ласковых, которых не сказал тебе... о, ты все знаешь... Ты нашла сына, да? ты ждешь меня? ты всегда видишь меня и мое... да? Дай же мне знать, как умеешь, как можно только тебе! ну, сделай...» И я плакал сердцем — и не верил, боялся верить. Ведь — заметьте — когда хочешь знамений... — не получаешь. Хочешь во сне увидеть, о-чень хочешь... — не видишь... И я, утомленный, уснул. И вот, сегодня же, среди ночи, я увидел себя, будто хожу где-то, и что-то мне неловко, чего-то ищу... и стеснительно, и тревожно мне... И вот — вдруг, будто я выхожу на луг... и вижу Оля, одета как на прогулку, и с ней какие-то две дамы... узнал — голландки наши, знакомые... пожилые девы, массивные такие, Рубенсовские... очень они скромные... и Оля моя так ясно глядит в лицо мне — это будто все в жизни, прежней, нет и мысли, что ее нет здесь, что она скончалась... — и в руках у нее... моя плюшевая шляпа! Ее-то я и искал, понял я вдруг, почему мне так не по себе было... и Оля говорит так рассудительно, покойно: «она же у меня, вот она, чего ты ищешь...» — она даже ее разглаживала ручкой, — и отдает ее мне. Мне сразу легко, — во сне-то. Не помню дальше, было что-то еще, — я проснулся, и мысль: «вот! она и там заботится... есть она! это мне — знак от нее, такой ясный, точный. Шляпа... ведь это как бы «покрытие», без чего нельзя, незавершено, неопределено. Это завершающая черточка, — и укрытие, и это «покрытие», успокаивающее меня, — в ее руках, в ее попечении, она заботится, «держит в руке» накрытие, шляпу, мой «покой»». Так мне сердце сказало тотчас же. Оля пришла ко мне, в подсознание вошла, давая свой отвечающий мне знак. Не могла она говорить словами о том... во сне она для меня живая, не умиравшая, земная... и поземному ответствует на мой крик — о том. Это уже вторичный сон, по мольбе... а всегда знато, что сны не бывают «по заказу». Это было исключение, ответ ее сердца на мое взыванье. Милый, Вы говорите — надо внутренним видением, в духе ее восчувствовать! Не умею, не столь духовен, неуточнен я, баба тульская. В бессознательности сна — могу... — Читаю, много, ищу... урываю часы, весь в томленьи, а день дергает, надо заработать, надо готовиться к Праге, надо писать... рассказы..! О, ужасно, когда — надо. Она мне подарила три «случая», да, так ясно. Я приехал 20 марта на могилку. Был яркий день. Распускались тюльпаны, гиацинты, поднимались лилии белые, зелень пока... Ваша роза «Дагмара» оделась листочками, березка наливает почки... лампада теплится... и я у креста ее, окаменевший внутри, бесчувственный на людях. Васильчиков заговаривает, — сына схоронил недавно, 37-<летне>го. Старый человек, живет в Рус<ском> Д<оме>. О «Путях» стал, [264] о метелях... Мне безразлично. И вот, вдруг... рассказывает «случай»… Вы его знаете. Я его дал — «Глас в нощи». Ни-когда почти не беру для писания — «с голосу», всегда — свое, как-то взятое. Но тут не мог. Сразу взял, написал, наполнил, две строки сказал мне Вас<сильчиков>. И вот, еще... и ка-кое..! Но... нельзя пока дать... связано с жизнями, там, в СССР. Но... тут, в этом кратком рассказе — факте — да!!! — уди-ви-тельном факте... такое, что... словом — «Благовестие». Происходит в двух важнейших исторически местах и участником, главным — ! — Святой. Не смею говорить дальше. Или — никому не сказывайте, могут взять и все испортить. Это же мне — так ясно! — от Оли моей — дарок, да... святой дарок. Я знаю. Никогда подобного со мной не случалось. А тут, у ее могилки...! Рассказ будет называться — «Куликово Поле». Это один пункт. На самом К<уликовом> П<оле> зачинается не в 14 в., а... в первые годы больш<евиз>ма. В имении, у Поля, в пустынности. И это — было! Истори-чески, с опред<еленными> лицами. Там было имение Олсуф<ьевых>. И этот Олс<уфьев> — Юрий — его знают многие здесь, был собиратель стар<инных> реликвий. Осень — ? — под вечер, лесной объездчик бывший, бывшего графа Олс<уфьева>, бывш<его> имения его, теперь — «совх<оза>» — соверш<ал> объезд... конь внезапно — остан<авливается> — что такое? Смотрит — светится чуть на грязи, — слезает... — Крест! Стар<инный>. Объездчик подним<ается>, рассматривает,> князю бы...! лю-битель... могилы копал... далеко князь, — у Препод<обного>, говор<ят>, ютится... Домик купили, живут в заводинке, тихо; пристроился к этим делам... там музе-и... святое там в музеи, и мощи, говор<ят>, косточки под стеклом, для показа... — (безб<ожникам>) — хранитель князь... Послать? На почте пропадет, замотают... верного человека... где они, верные! Спрячу дома... и то боязно... замотают... И — «ты что это, голубчик, глядишь?» — со стороны, кто-то. Подход<ит>… старичок, приятный, прохожий с сумочкой, с клюшкой... Объясняет — так и так... Это я Вам так развиваю, рассказ очень сухой и схематич<ный>, обывательский, Вас<ильчиков> мне сказывал. — Словом, — да я туда и иду, к Угоднику... доверишь — найду хозяина тв<оего,> вручу. Доверил! У Препод<обного>. Посад. К ночи. Домик. Ставни. Жуть. Часто налеты, обыски. Кн<язь> с женой — Глебовой бывшей — усталый, пьет чай или... с ними племянница Вас<ильчикова>, родственница их. Трое. Тишина. Спать надо. Стук! стук! — кто..?! страх. Тут стучат редко, только они разве. Загляд. Старичок... — Что угодно? — К вам... с Кул<икова> поля... с ваш<ей> вотчины... передать вам надо... Сомнения. Не подвох ли? С вотчины? Словом, впускают. Предлагают чайку... отказ. Выклад. — Крест. Вот, от в<ашего> чел<овека> — рассказ. Изумление, радостное. Старич<ок> назыв<ает>: «благовестие вам». Оставл<яют> ночев<ать> — колебания — да у меня тут свои есть... да я... Остается. Ночь, Утро. Будят. У-шел! Не попрощ<авшись>! Что такое...? Глядят — все заперто, все крючки и ставни, и двери. Вот. На столе — Крест. Все. Легенда? Вас<ильчиков> увер<ял>, что приезжали родные и говорили ему лично. Третьи лица. Сам писать об таком не может племяннице, — замотать могут. Хранитель ведь музея или помощник. Правда, теперь они уехали в др<угое> место, но... мог<ут> замотать. И я связан. Но не написать не смею. Сохранится. Такое! Там — К<уликово> П<оле>, одоление ига тат<арского> — Преп<одобный> Сергий! — и — Обитель Угодника! Благовестие. Ведь тут сама жизнь творит легенду. Пусть довершено — пропал старичок, это чудо нам не вместить, реалистам, рацион<алистам>. Но... иконы обновляются? или — ложь и бред? А... камень (перст) стал жить? не чудо это?! камень долез до... Пушкина, Канта, Моцарта, до — Будды, Сократа, — Христа! Или — все ложь? Что же не — чудо? А я вот принимаю чудо — как естество! ибо теперь мы воставшим мертвым не поверим, как сказано. На наших глазах нам дается, а мы — откидываем! (о девочке 7 л.) Так вот, мне был дар, от Оли моей. Иначе не разумею. И еще — третий дар, там же — «Нездешняя» — все в один и тот же день, там. И — бу-дут. Она мне все скажет, на что будет Воля, под кот<о>рой, в которой она существует. Она мне даст знать — мой отход. И я жду. Я должен готовиться... я же не готов. Мне милость дается — готовиться. Познавать, сознавать, вызреть. М<ожет> б<ыть> за ее молитвы дается. И я — ищу... А всю-то жизнь — мимо шел, мимо... и ее отбивал... не успел, ударило нас... Сережечку утратили. Теперь я ее утратил. Но я не хочу утратить совсем, хочу быть достойным ее... по ее воле быть, дотащиться до порога сего бытия тусклого и немого, в сравнении с иным... Плэрома-то... — там, а тут отоночки [265] тощие, шелушочка с ореха, а еще и скорлупы не видать, а до Зерна... — ! — Никому не сказывайте.

Получил вчера Ваши «Основы художества», еще не приступил, весь в смуте дней, дерганий, — у меня минуты нет... рвусь читать. Но Ваше читать надо — помолившись, свято, не кусочками, заглянул — ско-лько всего! Это — единственное, это святое о святом. Буду впивать в себя, дышать, наполняться. Издано очень прилично, только попадаются опечатки. Видел глазком. Ваша ст<атья> в «Возр<ождении>» [266] — превосходна, ярка, сжата, насыщена, — так только Вы можете. Жаль, что не дали о Пушкине в «Возр<ождении>». — Спешу, столько мне дела, и кормить себя надо. С этого хотел нач<ать> — а вот, кончаю: Союз Инв<алидов> просит — дайте к годов<ому>, майск<ому> № — хотя бы «мысли», хоть строк 60 — Вам это легко, у Вас непочатые россыпи... ободрите, скажите, толкните. Ведь за В<аше> имя — увид<ят> в газ<ете> — лишние сотни №№ купят. Не чуждайтесь. Помогите. В пр<ошлом> году не дали. Больно это. Кому же тогда — давать?! Ведете, зовете, учите... — не обходите, дело вопиет, инвалиды страждут. Очень просим, мне поручено добыть. Обнимаю Вас, милые мои, Господь с Вами. Хотел написать, как Оля принимала ласку ко мне... этого и сказать нельзя. Всегда скромная, ни словечка обо мне, за меня, никогда не погордилась моим успехом, на людях-то, ни-когда... укорял ее... смотри, как дел<ают> другие жены... Как она мне хорошо и с достоинством отвечала! О, смертел<ьная> скорбь без нее. Господи, помоги. Теплю лампадки, облегчает свет мою тьму — живое теплится. И я в этом. Обнимаю. Спасибо за книгу. Прага требует, не хоч<ется> ехать.

Ваш Ив. Шмелев.


300

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <19.IV.1937>

Дорогой Иван Сергеевич!

Спасибо Вам за чудесное письмо! Читал его много раз. «Чудо» (так называемое) я приемлю с легкостью и простотою. И не потому, что отметаю его чудесность, а потому, что испытываю его чудесность как духовную естественность. Это так же, как помогающая, спасающая молитва. Это так же, как реальность Бога и иных из Его «способа быть» излучающихся сил. Может быть, икона где-нибудь и не обновилась. Но, что она может сама обновиться, в этом мое созерцание ни малейшего преткновения не испытывает. Мне потому было так грустно, что Вы тоскуете и сомневаетесь в бытии Ольги Александровны и в возможности общения с нею. Только видеть ее телесным глазом нельзя и не надо хотеть этого. А способы общения с Вами она сама найдет. И не надо томиться так; это ее мучает.

Посылаю Вашим и моим Инвалидам легенду о Праведном Народе. [267] Простите, что не пишу больше. Не могу.

Когда прочтете Основы Художества — напишите. Я вышлю Вам следующую книжку мою: или «Пушкина», или Путь Духовного Обновления. Корректуру «Пушкина» жду со дня на день.

Когда тронетесь из Парижа — дайте знать, куда посылать-то?

Наталия Николаевна шлет приветы, а я обнимаю Вас.

1937. IV. 19

Ваш И.

<Приложение:>

Ваше Превосходительство!

Разрешите мне вручить Вам для Инвалида прилагаемое произведение моего пера. Мне писал об этом Иван Сергеевич Шмелев, и я с радостью отзываюсь на его просьбу. Очень надеюсь, что эта «идеологически-стратегическая» легенда послужит и нашим героям Инвалидам и нашему, увы, все еще страдающему главному Инвалиду — Родине.

Крепко жму Вашу руку. Господь да поможет нам всем.

Ваш И. А. Ильин

1937. IV. 19.

Berlin-Wilmersdorf

Sodener Str. 36.


301

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <23.IV.1937>

<Открытка>

1937 IV 23

Дорогой Иван Сергеевич! Христос Воскресе!

Шлю Вам привет и обнимаю. 14 апр<еля> послал Вам письмо со вложением для инвалидов. Надеюсь, дошло. Когда Вы снимаетесь с места? Если не скоро еще, то пошлю Вам еще одну книгу. Отзовитесь открыточкой.

Ваш ИАИ.

Пишу главу о Шмелеве, Господи, благослови! Книга — осенью!

<Адрес И. С. Шмелева:>

Mr. Iwane Chmélof

2. Bd. de la Republique

Boulogne (Seine)

France. Frankreich.


302

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <30.IV.1937>

30. IV. 37 Вел<икий> Пяток

Христос Воскресе! — милые Наталия Николаевна и Иван Александрович,

Примите мой дарок посильный — «Свет Вечный». Там опеч<атка>: конечно, — «безответность», а не «безответственность».

Мне грустно. Спешу на Подворье. Погребение Христа. Буду и у Заутрени там, а утром — в St. Genevieve, у Олечки. Целую.

Ив. Шмелев.

<Приписка:> «Осн<овы> худ<ожества>» — блеск и свет. Читаю урывками, весь в заботах.

<Адрес И. А. Ильина:>

Herm Professor Dr. — I. Ilyin

Sodener Str. 36 III

Berlin — Wilmersdorf

Allemagne


303

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <2.V.1937>

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Спасибо Вам за чудесный рассказ «Свет Вечный» в пасхальном номере Возрождения и в особенности за посвящение. [268] Рассказ ставит и ведет весь номер; все остальное приходится ему по щиколотку. Я читал его вслух. У обоих были слезы на глазах. И какие слова, какие молнии! А то — как клинья!

Одновременно посылаю Вам вторую книгу мою: «Путь духовного Обновления». Там м<ожет> б<ыть> Вы найдете кое-что из того, что Вы от меня требовали в течение последнего года.

Очень усердно прошу Вас: переговорите с Семеновым и устройте рецензии на книги в Возрождении. Я предвижу, что на «Основы художества» начнет бумаго-марать Худосеич и насвистоплюет и нафардыкадычит такого, что хватит на двенадцать тыщ отходников (по бочке привезли...). Или поручит Пудельштамму... [269] Ой, вай!

У меня в этой книге много чего вложено, в порядке служения; ис-следователь-ского. А популярная форма — такое уж время. Да и популярность сгущается к 8 и 9 главе... Пути эти мои, ей-Богу, не банальные. И за этой книгой уже пишется новая: «Шмелев. Бунин. Ремизов. Мережковский». А кому поручить — не знаю?!…

Эта книга послана издательством в Возрождение (для отзыва). В газете о ней не упоминалось.

Кому поручить написать о второй книге — тоже не знаю. Может быть Тхоржевский [270] возьмется? Категорически отвожу от обеих книг брандохлыста, пупоеда и ломохрапа Сазановича, чтоб ему галушкой с поганками подавиться!

Дорогой мой! Дружески прошу, поколдуйте! Придумайте и полномочно поговорите с Семенчуком. [271]

Если бы Шмелев обещал мне нелично написать об «Основах художества» — то я бы успокоился. И главное — сам бы остался неподкупен. Но это «покажется»:

Ильин Шмелеву — трикирием,

Шмелев Ильину — дикирием [272] —

выйдет какой-то карловацкий синод:

все сами себя пожаловали

в блаженные и приснопамятные...

Ну, словом: поручаю сие дело Вам для умозрения и зреломыслия.

Надеюсь, что инвалидная вещь моя дошла до Вас своевременно.

А третьего дня послал Вам пасхальную открытку.

Обнимаю Вас.

Ваш душевно и перострочительно Иоанн (имя ему).

1937. мая 2. Пасха

Издательство послало и в Иллюстрированную Россию экземпляр «Основ художества». И что там будет? Ой же!


304

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <5.V.1937>

5. V. 37.

Милый друг, дорогой Иван Александрович,

Я сейчас же написал в «Возр<ождение>», что прошу предоставить мне возможность написать об «Основах художества». [273] Меня нимало не смущает, что Вы писали обо мне, не лично буду я писать о том, чему сам служил и еще пытаюсь делать. Я сейчас наотлете, хотя ни денег на бил<ет>, ни визы еще нет, 5-ое мая, а ехать надо сам<ое> позднее 11-го, т<ак> к<ак> «День Культ<уры>», где говорю (и о-дин!) 13-го, а 14-го читаю свое. Писать о книге буду уже в обители пр<е>п. Иова, и если все будет благополучно, надеюсь послать статью в 20-х числ<ах> мая. Мою статью читатели (да и пис<атели->критики) прочтут с большим вниманием, что и важно. А уж как напишу (навыка-то нет) — не ведаю. Но напишу б<ольшую> статью, выскажусь об искусстве, что Бог на душу положит.

Очень плохо сплю эти дни, у-стал, очень устал. Сколько я работал!.. Все на мне, все сам, до — полов. Вот сейчас надо что-то купить, что-то сготовить... — нет минуты во дне — одуматься. К своей работе пригрузил все то огромное, что несла всю свою жизнь Оля моя. Теперь — знаю, что несла она. Пока — вываживаю, тащу. И как я мог еще писать! «Свет вечный» — провел через 3–4 правки, — и ка-ких! И в посл<еднюю> минуту (осенило!) — написал — Вам! Это вышло внезапно, по шепоту в сердце мое.

Разве я не известил? Легенда Ваша оч<ень> хороша, читателям — удовольствие, для газеты — расцветка. Спасибо. Я уже говорил с генералами, чтобы напечатали повидней. Дал и я кое-что — «Война» — переработку одного рассказа 16-го года «На большой дороге». Дал и А. Карташев. — На Пасху (1-ый д<ень>) был с 9 ч. у<тра> в St. Genev<ieve>, после заутрени и обедни на Серг<иевом> Подв<орье> — не спал ночь, — и прошел Праздник — в тихом-грустном мерцании, первый Св. День без Нее. Но... меня ласкают читатели: розы принесены, по заказу из Риги, творожья Пасха, — тоже от читат<елей>! (в Париже) — и «гнездо» краш<еных> яиц и куличик — от читателя и друга. Я за 3 дня до Св. Д<ня> сказал в сердце: ни-чего не буду сам делать. 41 год Оля моя ласкала меня святой заботой. А теперь — как надо — так и будет. И шепот во мне бу-дет! И — было, есть, и все — экстренно, нежданно. Розы у Нее, у ее портретов, под лампадкой. А на могилку, — вся она в бел<ых> цветах, — я принес пунцовых — неск<олько> тюльпанов.

Целую Вас обоих. Христос Воскресе!

Ваш сердцем Ив. Шмелев.


305

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <20.V.1937> [274]

7/20. V. 1937., 9 ч. веч<ера>

Обитель пр<е>п. Иова.

Дорогой друг, милый Иван Александрович,

17 мая, в 7 ч. веч<ера> въехал в Подкарпатскую глушь, в Обитель великих трудников «во-Имя», — и въехал так, как никогда и никуда еще не выезжал: после победы в Праге — и победы громкой, — въехал верхом на... дрогах, на которых возят бревна, доски и — вот — русского писателя. Но о сем — ниже.

Отчет мудрецу Иоанну от трудника Ивана, нашедшего недельное пристанище у «нищих духом», зацепившихся за Русь Подкарпатскую. Чудеса! Где это я? Говорят здесь будто и по-русски, да не совсем. Бабы — как бабы, только вроде балетчиц, голоногие в сотне юбок, а платочки на головах — «хохолком». И русская кукушка, и обитель с колоколами, и монахи... правда — «стиль модерн», здорово хватившие войны и проч. И — ласточки в верезге [275] округ колокольни, и лампады... и приносит мне в келью (ке-льи [276]) трапезу о. Григорий, 30-л<етний> юноша, вечный облик русского инока, но... «искатель», о. Савва — тоже... смиренный инок, о. Иов — офицер лейб-гвардии Его И<мператорского> В<еличества> — а поглядишь — 100%-й инок глухих обителей российских. Сон какой-то... Недавно вернулся я из храма, где братия после трапезы (6 ч. в<ечера>) — пела «Пасху» — стихиры заутрени, а потом все, с настоят<елем> о. Серафимом [277] — пошли поливать сады-огороды (засуха!), только что кончили. Ну, путаются мысли... ибо чудеса. 3-й день отдыхаю я здесь после пражского «испытания».

Приступаю:

13-го выступал, поднял «День Рус<ской> Культ<уры>». В 7 ч. был в Соборе молебен (всем Св<ятым> в земле Рос<сийской> просияв<шим>) — в ознаменование «Рус<ской> культ<уры>». Служили: еписк<оп> Сергий, [278] игум<ен> Исаакий [279] и арх. о. Михаил, сын Вас. Мих. Васнецова, [280] б<ывший> астроном (!) и аз грешный слушал за молебном, перед своим «Словом о Пушкине» — проповедь о. Исаакия, где — впервые для меня, с амвона — услыхал я о пис<ателе> Шмелеве который будто бы явл<яется> истинным преемником наших великих творцов родной культуры. Да, получил м<ожно> ск<азать> в кредит — и здо-рово получил, «при свидетелях». Из Собора — в зал, огромный, где 900 человек приняли меня в... громы рукопл<есканий>. И тоже — в кредит? Представила — как «всеми любимого»… расписала! — и — тоже в кред<ит> — громы.

И я говорил 1 ч. 5–10 мин. (В «Посл<едних> Нов<остях>» сегодня — 1 1/2 ч<аса>!) Не знаю. Словом — я к концу «Слова» — был готов, — выжимай. И — победил. Очев<идно> — попал в точку. После моего «слова» — 10–15 сек. — гроб<овая> тишина. Складываю листочки, уже ничего не разумея, но — зная все. И вдруг — гром! да такой, что... Молчание. Вдруг — без единого возгласа, в шуме-громе, поднялись задние ряды, и весь зал выпрямился в громе. Говорят — встали старые эс-эры — все встали, до Владыки. Мейснеры [281] и К° проглотили жабу, но... встали и — приятно улыбались. Ну — и т. д. А говорил я об «истоке» культуры и, каж<ется>, раскрыл, что Пушкин — из того же истока, — наш, и нельзя его сделать вашим. Были слезы, объятия, сумасш<едшие> письма, подношения. Одна девчурка-гимназ<истка> (16 л.) написала в бредовом п<ись>ме — «Зачем Вы посетили нас» — и т. д. Словом — национ<альный> фронт раздвинулся и поглотил «врагов». Какой-то профессор старый, пронзив меня взглядом, изрек: «этовыше (!! — ?) Слова Дост<оевско>го!» Были и другие глупости. А я счастлив одним: наша взяла, и — живет наше! Все «врази» расточились, [282] притихли, сникли... ибо я говорил и утверждал... Пушкиным! Против сего — что скажешь. И Петра обвинил — П<ушкины>м! И показал-ткнул в рыла — завещание — Завет... Пушкина. И получил — кроме всего невещественного, и вещественное: от группы нежных дам и проч. — дорогой несессер и дорож<ный> бювар — с кот<орыми> не знаю что делать. И — такие взгляды, полные обожания, что... поспешил в обитель.

14-го читал свое. Положил на все лопатки — всех. Это признали и «врази». И плакали, и грохотали. Читал 2 часа с перер<ывом>. Из Богом<олья> — «кунай их... ку-най!» Из «Няни» — «про Катичку» — много глав (Москва и как отделала К<атичка> англичанов, с заключением о «золот<ых> словах» — котор<ые> про-пишут, барыня!!!). Затем — из «Лета Госп<одня>» — «Постный рынок» и 4-ое «Верба» (Вес<енний> ветер). Д. [283] был в ударе. Дал — Россию. И — 15-го не мог отказаться — читал для рус<ских> гимн<азистов>, педагогов и публики.

Всего меня за 3 веч<ера> слышало — 1800 душ. Многие не нашли места.

Боялся этой «смутной пражск<ой> эмигр<ации>» — а вот... — сталоть, [284] не даром писалось-отдавалось... — вернулось жизнью.

Сегодня видел «Посл<едние> Нов<ости>». Д<олжны> б<ыли> признать (больш<инство> корресп<ондентов> из Пр<аги>), что — «значит<ельный> успех» — и что «не мог не иметь успеха». Главного не сказал корресп<ондент> (Мейснер): что подкреплено Пушкиным. «Левые» смущены, как Ш<мелев> мог так разделаться с Петром, кот<орый> не «окно» прорубил, а разворотил стену родного дома.

Россию-то он «вздернул на дыбы», но... оказалась Р<оссия> в далек<ом> итоге — «поднятой на дыбу». И — о той страшной цене, которую Р<оссия> заплатила и все еще платит за... Пушкина.

Я не хвалюсь, пишучи все это, а — итожу. Себя в своих же глазах утешаю.

16-го выехал на Подк<арпатскую> Русь. А 17-го, за неимением норм<ального> средства передвижения, въехал в Обитель на случ<айно> подвернувшемся мужичке... на двух досках (верхом), положенных на две пары колес, причем длина дрог арш<инов> 5–7. — И — верст! с чемоданами, по тихой русской дороге, под соловья! Иноки, как грачи, сидели перед отходом ко сну на длинной-дл<инной> скамье перед собором, когда некий парижанин-писатель въехал верхом, болтая ногами задевая землю ими, как жид у Гоголя. Кстати: здесь такие махров<ые> жиды (еврей — это здесь оскорбление!) в таких чулках, шляпах, лапсердаках и пейсах, что вижу «Тар<аса> Бульбу». — Я изнемог. Хочу писать об «Осн<овах> Худож<ества>». Но «Возр<ождение>» что-то несуразное ответило мне. Прилагаю п<ись>мо, кот<орое> прошу вернуть при случае. Напишите же С<емено>ву. А я буду писать ст<атью>. Неужели повторится 29-ый, май, когда я из-за ненапечатания статейки моей о книжке Попова (Офицеры) — ушел на 5 лет. Что они — с ума сошли?! С кем они так поступают. Хотят, чтобы я плюнул на все — и стал писать в «Посл<едних> Нов<остях>»?! К этому меня гонят? «Посл<едние> Нов<ости>» вон дали б<ольшой> фельет<он> о «Путях Неб<есных>» — приличный, признающий, хоть и не вразумит<ельный> ГАдамовича.

Напишите мне сюда. Я м<ожет> б<ыть> останусь до 3–5 июня.

Целую Вас и ручку Наталии Николаевны. Я написал Г. Е. Климову к Пасхе б<ольшое> письмо. Ни ответа, ни привета. Это уже — откровенное небрежение. Не понимаю ничего. Это — после всего-то! Что это значит??!

Ваш Ив. Шмелев.

<Приписка:> Сейчас я написал Дол<инско>му решительно и требую ответа. Решаю окончательно, если «Возр<ождение>» не напечат<ает> моей ст<атьи> о Вашей книге и на моих условиях, — я вступлю в «Посл<едние> Нов<ости>» — и в них я отвечу «Возр<ождению>» — и объясню читателям, почему так вышло.

И. Ш.


306

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <31.V.1937>

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Простите, что молчу долго. Вымотан, удручен, озабочен!! Несмотря на все — пишу главу для книги: о Шмелеве (во как вырабатываю!) — листов на 4 1/2–5. И только что написал «рецензию» о «Няне» для Bereiner Tageblatt. Посему не думайте, что «забыл».

Радовался Вашему завоеванию в Праге. Очень хорошо! Распознали, черти, учуяли! То-то!

Книги мои идут потихоньку. Видели ли Вы клеветон Тхоржевского в Вырождении [285] о якобы «воине» якобы «Божием». Болван — книге повредил. Сам он скучен и ненужен.

Сколь прекрасен Ваш «Свет Вечный», помещенный в Вырождении! Спасибо за посвящение. Какие слова там, какая собранность! Очень хорошо.

До Климова я доберусь и все проверю. Пожалуйста, пришлите мне точную справку, когда и сколько Вы от него получили. Он в великом удручении и растерянности. Его надо щадить. И, пожалуйста, не слушайте тех штучек, которые Вам шепчет в письмах мать Милочки, [286] зовомая мною Гадочка! Это клеветница и подколодная змея. М<ожет> б<ыть> — и душевно больная.

Если вовремя придет виза, то 8 июня говорю в Женеве на «дне» культуры. К июлю думаем уехать куда-нибудь. Пишите!

Мечтаю прочесть Ваше об Осн<овах> Худ<ожества>. — Но стоит ли рвать из-за этого с Вырождением — не знаю. Семь раз примерьте!

Обнимаю Вас.

Ваш И. И.

1937. V. 31.


307

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <14.VI.1937>

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Где Вы? Отдохнули ли Вы после пражского триумфа? Какие у Вас намерения, какие планы?

Подходит годовой день кончины Ольги Александровны, и я каждый день думаю о Вас. Господь да утешит и укрепит Вас! Мысленно езжу вместе с Вами на ее могилу, сажаю и поливаю цветы... И, Боже мой, как мало мы можем помочь друг другу! Как скуден и беспомощен я перед таким горем, такого друга...

Пишу главу о Шмелеве для книги. Параллельно вышла написанная мною «рецензия» на Няню. В Берлинер Тагеблат. Посылаю ее Вам. Пусть кто-нибудь переведет Вам точно. Там взвешено каждое слово. Перевод Кандрейи плох, но не гибелен для книги. Я отозвался сдержанно.

Дорогой! Почему инвалиды не прислали мне газету с моей сказкой?! Смотрел из чужих рук в Женеве, а у меня нет ничего. Моя Пушкинская речь все еще не вышла. Будет ли печататься Ваша? Где? Когда? Очень хочу прочесть.

Душевно Вас обнимаю. Нат<алия> Ник<олаевна> шлет привет.

Ваш ИАИ.

1937. VI. 14.

До конца месяца здесь.


308

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <25.VI.1937>

25. VI. 1937.

Булонь на Сене.

Дорогой друг Иван Александрович,

Вернулся, 12-го июня, истомленный и... довольный. Много видел, много сил положил, узнал тысячи читателей-друзей, ласки и восторгов много получил. Выступал трижды (после трех вечеров в Праге) в Ужгороде, по случаю «Дня рус<ской> культ<уры>». Говорил, читал, вещал в радио, изрекал в усилитель с балкона, перед тысячами народа. Читал в Мукачеве. Читал и в обители пр<е>п. Иова, и говорил. Речей моих, ответных и «учительных» — не счесть. И всюду — клики, единодушие, бодрые лица, любящие глаза. Не ожидал. Ездил в даль Карп<атской> Руси, к Румынии, «на Липшу», в женскую обитель. На автомобилях проехал до тысячи килом<етров>. В обители преп. Иова мало «отдыхал», все — в работе, в разъездах, в беседах с иноками. Что за люди! какая родная природа! — Русью пахнет. И вспоминаю о сем влюбленно. Чудо Господне: как же я все вынес, не ослабел — тогда-то! — а носило меня как юношу, взлетал по лестницам, и говорил без устали. Ведь по 12 делегаций иногда выражали приветствия, и надо было «ответствовать». И всюду слышал: «вы — наш, вы...» и т. д. Можно было бы возгордиться... Но не возгордился, слава Богу. А принял, как «послушание». До смешного было... Какой-то старик-профессор в Праге — не помню фам<илии>, но кто-то ви-дный, — с яростным напором заявил грозно мне: «Да-с... вы можете отмахиваться... но... ваши «Пути Неб<есные>»… это вы-ше, вы... ше... Достоевского!» Господь с ним. Один публиц<ист> в Ужгороде ахнул в местной газетке: «мы — ! — можем сравнить эту «речь» Ш<меле>ва — и это знаменательно, через 57 лет! — только с такой же пламенной речью Д<остоевско>го... тот же огонь и то же ликование и единение слушателей». Провинция. Хотя меня потрясло единодушное признание тысячной аудитории в Праге, — встал — без единого возгласа понудительного — весь зал, даже эс-эры. Не хвалюсь, а лишь удостоверяю: да, меня это подняло, и м<ожет> б<ыть>, потому тогда не знал я устал<ости>. Теперь — расплачиваюсь развальцем. Но не сдаюсь. Странно: все находят, что я «окреп, помолодел, загорел, — хоть в дансинг!» Получил «признания в любви» от иных. Одна девчурка 16 л. засыпает письмами, на кот<орые> я не отвечаю.

Сейчас — читаю «Основы художества». Там не мог собрать мысли. Статья будет, с газетой уладилось, постараюсь дать в ближ<айший> №. Уж простите за промедление: если бы Вы видели, как меня «шпарили»! Леса под обителью очаровали, не мог не пропадать в них с проводником-монахом, — сколько же цветов, и... «любка душистая», фиалочка ночная-луговая, восковка моя... больше 20 лет не видал их! Упился... Месяц прожил в гощеваньи, не скупился на вагон-ли, [287] и посему довез до Парижа лишь 600 фр. А всего «снял» — беднота, понятно, — 3400 корон чеш<ских> или около 2800 фр. Но дорога-то сто-ила, по 2 кл<ассу>, да и «подарки» надо было сделать, цветы и конфеты милым хозяйкам, меня кормившим и лелеявшим. Обители подарил свою новую книжку «Стар<ый> Валаам», и за очерки в их газете не взял: боль-но брать с подвижников... и — ка-ких еще!

Познал, что есть «от правды» что-то, что-то... во всей той ласке-признании, какой Вы меня, друг милый, одаряли. Вижу — сказались все же неведомые для людей многие годы труда моего, «самоусекновения», ограничений, ночных бдений... Это мне сказали прямо, — признанием. Только трудно и смутительно было слышать, когда тут же приплетали имя Б<уни>на и делали «сопоставления», почти публично. Этого не надо бы. Каждый из нас свое поет и своим поит. А что от нас «останется» — не современникам знать-судить.

Гора писем, и я погибаю. Не ответить — обидеть, ответить — погибать. А надо работать. Но тут — самое важное...

В дороге душа заматывалась, вернулся — опять неизбывная тоска. Помянули годовщину по святой моей Оле, все поднялось, и тут-то сказалось, что — не избывно все, что одинок я страшно, и жить так дальше — сил нет. Не могу удержать квартиру, как старался год этот... всесам. Не хватит ни времени, ни сил. И дорога мне квартира, и трудна. Тянет меня в обитель, к обители. Там будет за мной уход. Там я — чувствую — могу писать более крупные работы, продолжать «Пути»… Здесь я лишь урывками мог писать «рассказы». Здесь я сам себе покупал провизию, сам стряпал, сам убирал квартиру, все сам... Этого никто не учтет, ско-лько я сил клал. Часто, возвращаясь домой, вспоминал, — а, ведь, я голодный, и ни-чего у меня нет, надо что-то купить, варить... — нет сил дальше так. Я изорвался. Иногда и стирал, наспех, забыв вовремя отдать прачке. И — 6000 фр. в год за кварт<иру> с налогом. В Ладомирове могу жить на эту сумму весь год, и будет уход. И я решаюсь порвать с Парижем. Там у меня будет весь день — мой. Да, многого там нет, ни электрич<ества>, ни удобств, ванны. Но есть ба-ня. И — воздух. И — свет. Но самое страшное — расставаться с могилкой... Ну, буду навещать раз-два в году. Кто меня знает хорошо, — Карташев — советует: да, лучше, поезжайте. Внутр<енний> голос говорит — да. Посоветуйте! Подумайте с Наталией Николаевной. Она — мудрая, чуткая. Мне хотят там помочь выстроить домик, братия будет помогать мне в хоз<яйcтве>, кормить режимно, наск<олько> возм<ожно>. Там я жил-кормился 17 дней, и ни разу не почувств<овал> ухудшения. Но там — четыре времени года! Там — зи-ма! весна!! Там я буду вставать в 6 ч., ложиться в 10. Есть доктор, рядом, русский. Есть, рядом, почта, телеграф, телефон. Девки и парни ходят с песнями по дороге. Встречные говорят: «слава Исусу Христу». Там — Русь. Здесь мне надо 1500 фр. в мес<яц>, там — 600–700. А печататься и оттуда могу. Но сохраню время на работу, а не на пустые разговоры с посетителями. И не надо ни метро, ни автоб<усов>. А захотел — поехал по Руси, летом, и главное — всегда над тобой небо, и всегда Храм открыт, и перед тобой — люди подвижники, «во-имя». Скажите! Все равно, от квартиры я на днях откажусь, надо вперед, за 3 мес<яца>, отказаться. И буду хлопотать о визе. Все равно — надо ломать жизнь, — перед недалеким концом всего. Тяжело, очень. Посоветуйте, милые. Хотя я и решил уже оставить квартиру. Пока, м<ожет> б<ыть>, если замедлится мой отъезд — а хотел бы уехать в полов<ине> сентября, до зимы, до дождей и холодов, — перебуду у Карташева. Скажу Вам прямо: я мог бы вынести и расход на квартиру, эти 6 т<ысяч> фр., но надо, чтобы мне готовили, убирали, а <я> отвык от услуг, надо привыкать, сообраз<но> со временем, да и такой расход — а это составит не меньше 400–500 фр. в месяц, мне уже не по средствам. Я должен буду рваться, стараться печатать стремительно, а это — разрушение для духа. Там же я всегда на свежем воздухе, слышу колокола, пение братии, вижу, как сменяются времена года. Шуба у меня есть. Да ведь когда-нибудь надо же будет ломать обиход... долго не вынесу такой запряжки. Лучше уж — говор<ит> Карт<ашев> — когда есть еще остаток сил. Жаль квартиры, все связано с Олечкой, моей светлой, все, до гвоздика... и один я, в пустоте, кварт<ира> для меня велика, три комнаты, кухня, ванна, коридор длинный... Ивик навещает дважды в неделю, только. Всегда я тут один. Посоветуйте, милые.

Благодарю сердечно за блестящую Вашу статью о «Няне» в «Берлинер Тагеблат». Мне перевел ее князь Волконский-сосед, [288] не раз восклицавший — «как тонко! как это чудесно, оригинально и метко сказано!» Вы нашли свои слова. И эта «домашняя Сивилла» — великолепно! Нельзя лучше. Крепко признателен Вам, милый друг. Писали мне, что была еще очень хорошая рецензия в «Альгемайне Цейт<унг>». Не знаю, знает ли Кандрейя о Вашей статье, напишу ей.

Итак, до свидания, — в статье в «Возр<ождении>», — если осилю. Эти два-три дня отдам всецело на это. И то как запоздал. Уж простите: весь был в расходе.

О Г. Е. Климове. Ничего не понимаю. На мои письма ответа нет! Я написал ему к Пасхе, приветствовал его, спрашивал о моей книге, материал был еще в ноябре послан. Ответа не получил! Что случилось?! София Тер<ентьевна> мне писала из Варшавы, на Страстной. Только. От матушки его получил и к Пасхе, и на днях. А от него — ни слова. Всего с ноября я получил от него переводом через «Сег<одня>» четыре раза по сто лат, т. е. всего 412, 412, 412 и 417 фр. За ним, моих ден<ег> остается 433 лата 85 эст<онских> кр<он>, около 2300 фр. Я очень теперь нужд<аюсь> в деньгах. Но не это важно: что сталось, почему такая перемена ко мне?! Не объясню. Молчание становится уже обидным, горьким. После такого чуткого внимания — и так! Заглохла моя книга. Пусть уж все пропадает, только бы мне матерьял не замотали. Земмеринг зовет в Ригу. Она ни при чем тут, я ей ни словечка не говор<ил> о Климове, только написал — что не отвечает почему-то на письма, болеет?

Речь о Пушкине погожу печатать: м<ожет> б<ыть> позовут в Белград. Странно, что не был в Белграде, — не зовут. А сам не хочу себя навязывать. А сказал бы им о Пушкине! И — верю — приняли бы. Читают меня теперь очень много. Все больше — узнают. Как много Вы, Вы сделали для приятия моего писания.

Целую Вас обоих, друзья мои. Как прошло в Женеве? Напишите. Почему-то в Возр<ождении> не было. Ослы! До сего дня идут приветы из Чехии, Карп<атской> Руси. Много было и в «Сегодня». Даже «Посл<едние> Нов<ости>» в корресп<онденциях> (дважды) д<олжны> б<ыли> признать «значит<ельный> успех». Еще бы.

Я счастл<ив> не только за себя — а главное — за родное.

Ваш Ив. Шмелев.

<Приписка:> Сегодня в Ил<люстрированной> Рос<сии> статья об «Основ<ах> худ<ожества>» М. К. — М. Карамз<иной>? № Илл<юстрированной> Рос<сии> 26-й, 26 июня 1937. Прилагаю.


309

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <4.VIII.1937>

<Открытка>

4. VIII. 1937.

Дорогой Иван Александрович, сердце кракнуло-таки: слег я. Вот-вот, — в минувший четверг, — готовился отойти... уже тонул в волнах бесчувствия, — пока отсрочка. Все это — итог этих 14 страшных и непосильных месяцев. Последнее путешествие меня и выпило, и взвинтило. Теперь — срыв. Серд<ечная> слабость (расшир<ение> верхн<ей> части — желуд<очка>) и полное нервное истощение. За этот ужасн<ый> год я переработал сердцем. А ско-лько всего протащено через него за эти годы! Есть — с чего свалиться. Все собирался писать о В<ашей> кн<иге>. Но «несознаваемое» изнеможение отводило. Наконец, я за-ста-вил себя, напис<ал> ст<атью> «Книга о вечном» (напечат<ана> в Возр<ождении> от 23 июля). Уж не взыщите — что смог — сказал. И — свалился. Был все эти месяцы — один. Ныне — не было ни гроша, да вдр<уг> алтын! — дежурят 2 сестрицы милос<ердия> (дн<ем> и ночью) и навещает доктор. Велят еще лежать. Уже 8 дней лежу. Встану — слабость. Зовут в Милан на кон<ец> октября — Пушк<инский> день. М<ожет> б<ыть> удастся поехать. Умирать не страшно, а... томяще горько, когда не готов. А у меня еще не все закончено. Надо закон<чить> «Пути» и Л<ето> Госп<одне> — и все. За Пушк<ина> — спасибо. [289] Прекрасно. Вот, теперь снова читаю. Ведь лежу все 24 часа. Целую обоих Вас. Вы так и не ответили на мое письмо-запрос. Ну, я уже решил все.

Ваш Ив. Шмелев.


310

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <27.VIII.1937> [290]

Только что получил Вашу открыточку по почте, от которой я был в Эстонии долго оторван. Очень огорчен и встревожен Вашим сердечным припадком. Вам надо беречь себя! Отлежаться и не перенапрягаться! Гоните вон миланцев — эти использовыватели поистине малого стоят. Колония там маленькая, говорить не к кому, а поберечь Шмелева — им в голову не придет.

Очень досадно, что моя ответная открытка на июньский запрос Ваш не дошла к Вам. Я советовал Вам поступить по влечению сердца. Думаю, что не следует жить отшельником в обременительной квартире. Думаю, что если монастырь Вам удобен, то надо там взять и свить себе гнездо! И «дописывать» свое по вдохновению. Как жаль, что Вы не пишете, как именно Вы «решили все». Все это тревожит нас.

Мы с июля в Эстонии. Сейчас в Изборске, числа 8-го сент<ября> тронемся в обратный путь — пароходом. Пишите на Берлин: сюда перешлют. Или на: Estonia. Vana Irboska. Prof. Iljin.

Душевно Вас обнимаю и жду весточку.

27. VIII. 1937.

Ваш ИАИ.

Пришлите Ваш адрес!


311

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <17.IХ.1937>

17. IX. 1937.

Вилла Ля Маравиглия, Шеман дэ

Горбио, Мантон, альп. Маритим.

Дорогой Иван Александрович,

Занесло меня на этот обезьяний «подбородок» — «ментон», Ментона! — и все мне здесь отвратно, и дивлюсь, с чего это Тютчев когда-то жалобно восклицал, как о потерянном рае — «О, это море!.. эта Ницца!… Как это все меня тревожит... Жизнь, как подстреленная птица, Подняться хочет и не может...»[291] Да, вся эта Ривьера — обезьяна, в сравн<ении> с Крымом. Проездом в ночных огнях видел капища: Ниццу, Монте-Карло... Не ведаю, как сюда попал. И — за-чем?! Приехали с Ивиком — 12-го, и вот третий день льет дождь, марево, — го-рево. Гнусный предбанник какой-то, липкое тело, дыхать нечем, и даже плюнуть некуда. Если бы не последний грош, — пошел бы в рулетку, рядом, и ссссорвал бы ее, чтобы меня потом на руках, бережно, перенесли в трэн-блэ [292] и доставили бы на недельку в Рим, Флоренцию... там бы я взглянул на «вековое» и... — домой. Но перехожу к действительности.

После изнурительного пути по Чехосл<овакии>, Карп<атской> Руси и проч., где мне пришлось 12 раз всячески выступать, вплоть до микро, громкоговорит<елей> и речи к народу с балкона — ! — в Ужгороде, я прибыл в Булонь свою, затомленный. С месяц я не мог строки написать, — претило, переутомлен б<ыл> весь. Но заставил себя, через силу написал об «Осн<овах> Худож<ества>», напечатано в «Возр<ождении>» от 23 июля. И — точка. Вы или не читали, или Вам не понравилось мое слово. Вы не упомянули в письмеце В<ашем>. Простите, я уже был без сил. Начались стеснения в груди, и 29 июля утром — припадок. Хорошо, что Ивика предупредил накануне. Мне вливали камфару 12 раз... кровян<ое> давл<ение> упало до — 7. М<ожет> б<ыть> меня и... отравили? Дня за три перед тем меня посетил один «советский», против воли моей прорвался ко мне — какой-то дальний свойственник сестры, назначенный на выставку, инженер. Привез мне письмо от сестры из М<осквы>. Кто его знает? Простых б<ольшеви>ки не посыл<ают> на выставку. М<ожет> б<ыть> и влил чего во ч<то>-ниб<удь>, когда я отлучился из кухни. Странно: сра-зу такой припадок. Ну, выходили меня, две сестры милос<ердия> дежурили 12 суток. Стоило это мне..! И когда стал оправляться, пришло приглаш<ение> из Милана. Я безоглядно решил — да, еду. Тут случился мой переезд, бросил-таки квартиру и перебрался — перевезли меня, — к Карташевым. 31 авг. Я не мог поднять связку книг. Вторичный припадок слабости. Подумал: отдышусь на юге, а там — в Милан. И, взяв Ивика, на автокаре, с доктором Серовым, кот<орый> ехал к семье на юг, добрался до Ментоны — 12 сент<ября>. Теперь — три дня ливни — не знаю, куда мне... Боюсь ехать в Ит<алию>. Бррр... сырость, парит, мерзость. И — боюсь потерять посл<едние> силы. Все-таки силы прибыло, пью всякую дрянь, какую-то лошадиную лимфу... и — недоумеваю. Посл<едние> деньги уплывут... И вот, смотрите. У Г. Е. Климова остались мои так<им> страшным трудом заработанные деньги: 832. 96 в латах и 85 эст. крон. Он мне с октября пр<ошлого> г<ода> выслал всего 400 лат. Посл<едняя> получка была в нач<але> апреля. С тех пор он не отвеч<ает> на письма, где я даже не упоминаю об эт<их> деньг<ах>!!! Его жена пишет: д<олжно> б<ыть> потому избег<ает> отвечать, что не может послать Вам деньги, но, конечно, это урегулируется. Как Вам нравится?! Он был моим импресарио, я платил — деньги все были у него, ассигн<ованные> корпорациями-то — 600 лт. им за пансион, Клим<ов> ездил всюду за мой счет, я с одного вечера в Зале Черног<оловых> получил больше тысячи лат, да еще 200 с Союза Рус<ских> организац<ий>. Итого со студенч<ескими> — 1800 лат! Где же мой заработок? Выходит — я приезжал и всего себя отдал, чтобы... Климов мне не отвечал на п<ись>ма, чтобы показывать меня, как ученого слона, и заработал на мне?! Я предлагал студентам отдать их 600 лат. Они решит<ельно> отклонили. Правда, я им кое-что дал, выпили меня. Но я все же решил «уплатить» и дал им новую книгу издавать, чтобы они покрыли свою ассигновку. Послал в ноябре матер<иал> для «Чертова Балагана». И вот, от Кл<имова> не получ<ил> даже строчки, что матер<иал> получен. Долго спустя, мне написала девица студ<ентка> Берхгольц, что матер<иал> получен, они рады, но... неизвестно когда изд<адут> книгу. Что — это?! Это — плата за все, что я там дал. Мне стыдно все сказать Климову. Но ведь эти оставшиеся — теперь на франки — не менее, — больше! — 3000 фр., — как бы мне пригодились, как я на них рассчитывал! Это ведь два мес<яца> жизни. А Вы говорите — не ездите в Милан! Но ведь я затратился на поездку на юг, а там мне хоть дорогу до Парижа по 2 кл<ассу> оплатят, да дадут стоимость дороги от Парижа до Милана по 2 кл<ассу>, да на содержание в Милане. Теперь этим не могу швыряться. До Милана отсюда недалеко. Скоро один останусь, Ивик едет в лицей, к 1 окт<ября>. Помогите мне как-ниб<удь> устроиться с Климов<ым>. Хоть бы мне по 100 лат высылали. Ведь у них одна мебель в квартире стоит больше всех моих возможностей на годы! Нехорошо, гадко вышло. Ведь это с нищего суму снять. Да, Клим<ов> запутался, пусть... но после всех слов его, уверений в любви... как же это... стыдно вышло! Дал мне расписку в Риге. Боялся я обменять на фунты и везти. Но лучше бы я взял у него и отдал в «Сегодня». Выслали бы они непременно. А тут, свой, русский, обожатель писателей и мыслителей, и — так! Даже на письма не отв<ечает>. Русский морск<ой> офицер... Мне стыдно. Осталось за ним 432 лт. 96 с. и 85 эст. крон. А я 4 мес<яца> не работаю, без сил. Мне и С<офии> Тер<ентьевне> совестно писать. После такой «всеобщ<ей> любви» в Риге — и так..! Сняли рубаху, и с кого!.. Ведь я через силу, чтобы выполнить слово, без души поехал. И... такое обращение!

Я очень устал и не помышляю сейчас писать. Вам пишу — через силу. Отдал продать часы свои золот<ые>, с цепью, память матери. Зачем мне часы? Некому оставлять. Если бы они, рижане, знали, в каком положении я! И без сил, и без денег. Ну, как-ниб<удь> доберусь куда-то... до С-т Женев<ьев>. Место оплачено уже, в одной могилке с Олей. Так и Ивику наказал. В Европ. европеише ревю — Берл<ин> — отзыв о «Няне». Бунин взорвется, там и о нем есть упоминание, и о его лауреатстве... — посл<едняя> книжка, только что вышла. Мой швейц<арский> издат<ель> Хубер отпечатал рекламн<ые> плакаты для рассылки, и среди них — Ваш, Ваша статья, из Берл<инер> Тагебл<ат>. Внушительно получилось, ибо все отзывы, а их было больше 50 — хвалебные. Но... за 1000 экз. я получил еще два года тому. Выходит 2-е изд. «Няни»… мне дадут — «Возр<ождение>» — 600 фр., т. е. 50 мрк. М<ожет> б<ыть> напрягусь здесь и напишу для «Возр<ождения>» рассказ. За 450 фр. Здесь — плохо. Дали — у аристократ<ок> старушек — комнатку в одно окно, тесно с Ивиком, и плачу в день за двоих — 50 фр. А кормят... хор<ошего> кусочка мясца не вижу. Не умеют, что ли... Говор<ят>, здесь нельзя достать хор<ошего> мяса. Это в Ментоне-то, где масса англичан! Все бульонкой кормят, с жилами, вареной, а мне это вредно, бульонка-то. На кашках сижу, да на полусырых бобах. Поеду к старику Тейтелю в Ниццу, посоветуюсь. М<ожет> б<ыть> перееду туда. Где-ниб<удь> приткнусь, до Милана. Денег еще со мной есть, хватит дожить до получки от Сербов — (600 фр.) и из «Возр<ождения>». Но все оч<ень> горько. Скучаю без могилки. Не нахожу места. И страшно написать в Ригу тревожащимся друзьям (Земмеринг и др.). Не смею и намекнуть о Климове. Тогда его совсем «пронесут». Но как все обидно. Ведь все силы им отдал. Теперь вот получаю... Целую Вас, милые. Нат<алию> Ник<олаевну> — с прош<едшим> Анг<елом>. Целую руку.

Ваш Ив. Шмелев.

Ответьте.


312

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <24.ХII.1937>

Дорогой Иван Сергеевич!

Потеряли мы друг друга из вида. Из вида, но не из духа и не из сердца. Сначала расчистим прошлое.

1. Ваш фельетон об Основах Художества тогда же дошел до меня и меня очень тронул. Я немедленно послал Вам несколько слов теплой благодарности, но по-видимому письмо это не дошло до Вас. А то, в котором я не упомянул о статье, Вы очевидно получили. Еще раз спасибо Вам за память и за внимание!

2. Когда пришло ко мне Ваше письмо из Ниццы, Роман Мартынович [293] был тут. Я рассказал ему письмо Ваше. Мы затревожились, ибо знали, что Г. Е. Климов при смерти и неизвестно, оправится ли... Мы обсудили дело, решили, приняли меры, и я немедленно послал Антону Владимировичу [294] извещение, что, откуда, от кого и кому. Как могло случиться, что Вы еще два месяца оставались в неуверенности, я понять не могу и очень этим огорчаюсь!

3. В делах Ваших с Г<еоргием> Е<вгеньевичем> я разбираюсь совершенно недостаточно, но и судить ни о чем не берусь. Знаю только, что он послал гораздо больше брошюр, чем сколько Вы получили. Не берусь судить, заслужил ли он Ваш гнев, которым было полно Ваше письмо. Но если заслужил, то Вы его наказали жестоко, отдав его на съедение Раисе Зем<меринг>. Она, конечно, начала звонить по всему городу, подняла на ноги всех его недругов и причинила ему много горя и тревоги. Ведь дело не в том, что «недослал», а в том, что вообще взялся и посылал. Это грозило ему, еле держащемуся на ногах после операции, полной катастрофой. А она, женщина злая и мстительная, ханжа и клеветница, старалась вовсю... Таким образом вышло нечто вроде «страшной мести». И чем это все кончится, доселе неизвестно... —

Шлю Вам мой братский привет к Новому году и желаю Вам пуд здоровья, два пуда бодрости и самого легкого, певучего вдохновения. Не писал Вам давно только потому, что был завален спешной работой, разъезжал и чувствовал себя вконец переутомленным. Просто не выгребал. Не успевал отвечать даже на набатные запросы. Теперь полегче стало, и я надеюсь с начала января опять засесть за «Шмелева».

Глава вступительная готова, Бунин отработан, Шмелев только наполовину (это будет не менее 4 печ<атных> листов), а Ремизов и Мережковский — в черновике. К апрелю надеюсь сдать в печать, с тем, чтобы летом книга набиралась, а осенью вышла в свет.

Не знаю еще, как назвать ее... Надеюсь, она удовлетворит Вас.

37-й год был годом «большого печатания» для меня, но, кажется, таким же обещает быть и 38-й год. Роман Мартынович писал мне, что Вы не одобряете набор в «Основах Художества» за обилие опечаток. Признаться, я его не заметил — т. е. обилия. Есть кое-где промазки, да где же их нет...

Очень хочется знать, где и что у Вас теперь выйдет. Идет ли Чертов Балаган — когда и где? А еще? Намечено ли что-нибудь? Мне очень важно знать это — и для книги.

В июле–сент<ябре> мы были в Эстонии — очень много пересмотрели, перечувствовали и передумали. Много русского, старого, подлинного, выстраданного. Назад ехали морем (туда тоже). В Ригу не заезжали. Назад нас ужасно как укачало — двое суток бури. И вспомнить страшно.

Душевно Вас обнимаю и шлю Вам привет к Рождеству и Новому году.

1937. ХІІ. 24.

Ваш И. А. Ильин.


1938

313

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <1.I.1938>

1. 1. 1938

3, рю Манин, Пари, 19

Дорогой Иван Александрович,

А я так и решил, что забыт прочно, отпал от сердца. Не хотел и напрашиваться на глаза. Это бывает нередко в жизни. И я принял это и с болью, и — примиренно: укатан всем, пора смотреть поверх всего. С отшествием из сей жизни Оли моей — мне все стало тяжело, и многое уже неважно. Я уже готовился в конце июля к уходу, ко «встрече», может быть... — и это не слова. Только случайность, что Ив был при мне, и были приняты меры, — я пока живу. Так и сказали доктора. Сердце кончалось. А потом... этот ужасный переезд, прощанье — в полубесчувствии — с гнездом нашим, полное его разорение, утрата многих вещей, куда-то втиснутых, где-то скрывшихся... комната, где я не могу повернуться, где у меня проход в четыре шага и шириной в шаг, между мебелью, где я соединил как-то быв<шую> спальню и кабинет! Я не приехал, а меня привезли... через 2 дня уехали К<арташе>вы, и я лежал один, в пыли и неприбранности, двигаясь слабой мушкой за молоком, что-то себе готовя. 11-го сент<ября> — увез меня доктор на юг, — ехал он к семье. Неудачное житие в Ментоне, два раза грипп, стеснение в сердце, предчувствие... не дождался визы в Ит<алию>, убежал в Париж, и через два дня... головокружения, продолж<авшиеся> три недели. Я считал себя — у порога. Скорей бы. И вот, с конца ноября стал оправляться. За декабрь — снова грипп. Полубольной, мог написать только воззвания о монастыре на Карп<атах> [295] и — «Филиповки», [296] прочтете в «Возр<ождении>» на Рожд<ество>. Решайте, сдал ли. Надо бы еще писать, и хочу, но сил мало, полдня уходит на это ужасное хозяйство, на поездки к доктору. А «Пути»-то? Сколько народу спрашивает, — когда же? Только что вышел «Старый Валаам», получите. «Чертов балаган» вырвал-таки из рижского трепанья. Так гадко со мной обошлись. Больше года мне не отвечали, когда печатают. Да еще глупая некая бывш<ая> студентка Беркгольц написала мне дикое п<ись>мо, что они считают — ! — эту книгу их собственностью! т. е. этот матерьял для книги! Я авторских прав никому не дарил и не подарю.

Я хотел по доброй воле дать им на издание, а получил «встречу»: трепали мою рукопись, над которой я проработал два месяца, чтобы приготовить для печати, в окт<ябре>–ноябре 36 г. Получил отклик. А Кл<имо>в мне не отвечал с января 37. Как потонул. Неправда, что я отдал его «на съедение» З<еммеринг>. Он сам себя отдал, своим отношением ко мне. Я с него денег не требовал, я просил сообщить о судьбе книги, и где она. Ни звука. Мне его жена С<офья> Т<ерентьевна> сама написала, что не отвеч<ает> он потому, что не может послать Вам. Я ей написал — пусть не стесн<яется>, а ответит о книге. Молчание. Я в п<ись>ме к З<еммеринг> обмолвился в раздраж<ении> — ведь я уже не я был, — надо же все знать! — что меня беспок<оит> судьба рукописи, мне не отвечают на ряд писем, и я объясняю это только тем, что Кл<имов> смущен, что не может уплатить мне оставшийся у него мой — мучительно заработанный в Риге гонорар, когда у меня взяли последние мои силы. Ведь у меня именно взяли эти силы, это сказалось после. Я больше 10 раз выступал и только два раза мне платили: остальное — я все — для молодежи. А они вон и рукопись замотали, и не отвечали, и... про деньги забыли. Нет, никакой «страшной мести» не было, я остался до конца терпеливцем, и только горькая обмолвка в письме. Я еще С<офье> Т<ерентьевне> писал — пусть Кл<имов> не смущается, что не может послать, пусть мне рукопись найдут, скажут, — о судьбе ее. И вот, — в литерат<уре> вопрос, в моем, я решителен. И я вырвал рукопись. Где буду издавать? Не знаю. Не до того, и пути узки. Вышло 2 изд<ание> «Няни». «Пути» подход<ят> к концу — продажа-то. «Ст<арый> Вал<аам>» — я подарил Обители. Издали превосходно. Вышел в перев<оде> А. Лют<ера> рассказ — Ваш — «Свет Вечный». [297] Но, конечно, я ничего не получу, — ведь — в Б<ерлин> пожалуйте, скажут. Вышла книга М. Ашенбренн<ера>, [298] о Ш<меле>ве, и ее не видел. Не послал мне автор, или послал — на старый адр<ес>, и она утратилась. Получил в дар от Союза Рус<ских> Учит<елей> из Риги — июл<ьскую> книгу «Русского Обозрения», 1895 г., с первым появив<ившимся> рассказом Ивана Шмелева «У мельницы». Круги завершаются: и «Ст<арый> Вал<аам>» (отзвук 42-летия) и эта первая печать — У мельн<ицы> — здравствуй-прощай! 29 дек<абря> [299] б<удет> забаст<овка>. И так я не могу работать в моих тяжк<их> услов<иях>, а тут... — б<ыть> предметом повторного «опыта»? И я написал в Прагу, Варш<авско>му, прося о визе для отбытия в монастырь на Карп<атскую> Русь. Там я, м<ожет> б<ыть>, смогу закончить, что хотелось бы — очерки для «Лета Госп<одня>» и «Пути Небесные». Все больше слышу о них. Даже и архипастыри «благословляют». Но книга, пока, не для них, думаю. Скорей — в соблазн может ввести. «Даринькины искушения». Но... что я хотел бы показать... да-льше! Голова кружится, ско-лько есть! Ах, Россию бы развернул, монастыри, деревню, поместья, земство, Азию, Оптину.... И вот, нет времени. Пока сердце пришло в норму, говорит докт<ор>. Но когда только-только уйдешь в работу... видишь — уже 3 ч., а я не завтракал, и ни-чего не приготовлено! И вот, одевайся, иди покупать, готовь наскоро... — при моем-то желудке! — смотришь — 5 ч., устал. Поглотаешь — устал, устал. Приляжешь — ведь мне 65-й пошел с октября, — 8 ч., надо письма кой-какие, надо комнату подмести, — в тесноте-то! — какая работа... надо что-то попить, молока, что ль,.. — а доктор одно — надо питаться! Чудеса, что я как-то урвал часы для «Филиповок». Да еще провел их через три переписки. А что заработаю?! А Вы мне — «отдал на съедение»… ко-го? Неправда, не отдавал. Меня сожрали и гложут.

Благодарю Вас за указание Зиле написать Карташеву. Только вчера получил ответ на это писание. И это было очень кстати. — В книге Вашей мно-го опечаток, — я же ее четыре раза прочитал. А что слабо я написал о ней [300] — знаю, я писал за неск<олько> дней перед «отходом»… несостоявшимся пока, — через неделю я умирал, и говорил мысленно, не в силах пошевельнуть пальцем: вот и все. Кров<яное> давл<ение> упало до 6 с мал<ым>. Мне сделали в теч<ение> часа 3 впр<ыскивания> камфоры. Я через посл<еднюю> силу писал о В<ашей> книге, что-то повелевало, а чувствов<ал>, что нет уже сил, что я кончаюсь.

Не утруждайте себя, не пишите мне, я знаю, как Вам это трудно. Знаю, но не знаю — почему. Да будет Господня милость над Вами обоими, милые. Вы ни слова не написали о Наталии Николаевне. Мне очень тяжело думать, что я м<ожет> б<ыть> вызвал чем-ниб<удь> ее немилость. Пусть простит меня, всячески ослабевшего, — я в полусне, в полубытии. Скажу в посл<едний> раз — нужна история Рус<ской> Культуры! Только Вы можете дать.

Ив. Шмелев.

<Приписка:> С наступающим Рожд<еством> Христ<овым>. С наступающим Днем Ангела.

С Нов<ым> Годом! Вряд ли я смогу написать Вам. Я, просто, — гибну в оброшенности, в неуюте жизни моей.



314

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <19.I.1938>

<Открытка>

19. I. 38.

Собор И. Предтечи (20)

Крещение Господне.

С днем Ангела-Хранителя, дорогой друг!

Здоровья и благополучия. С именинником, дорогая Наталия Николаевна! Я вот здесь: дожил до замка, а «Няня» моя — до замка[301] Зато «Свет Вечный», — пишет редактор, — глубоко взволнов<ал> читателей. Я рад, что он — Ваш, ибо Вы — за В<ечный> Свет.

Бежал, ища покоя, тихого угла для посл<едних> писаний. Там я б<ыл> затерзан, не имел часа тихого, — все самому о себе. Если доживу до тепла — на Карпаты, в Обитель.

Каж<ется>, буду пис<ать> «Иностранца», а в Обит<ели> — «Пути». (Небо).

Обнимаю. Ив. Шмелев.

<Приписка:> Как я одинок! Ищу, ищу покоя.

<Адрес И. А. Ильина:>

Неrrn Professor Dr. — I. Ilyin

Sodener Str. 36 III

Berlin — Wilmersdorf

Allemagne


315

И. С. Шмелев — И. A. Ильину <4.II.1938>

4. II. 1938.

Schloss Haldenstein bei Chur, Suisse. [302]

Дорогой Иван Александрович, — дале-кий!

Душа неспокойна, все думаю, слышится мне внутри, — что-то надтреснуло в отношениях у Вас ко мне... Неужели это обман слуха? Если бы... И хочется сказать: «бей, но выслушай!» Не сочтите за «юродивого», как, будто бы, считают меня иные в Риге. И «безответственного в поступках». Расстроило меня п<ись>мо оттуда, — от З<еммерин>г. (Я ей не ответил и м<ожет> б<ыть> и не отвечу!) Какая-то клевета плетется, тошно. И вот, лезет в душу, что Вам все так представлено, доплеснуло и к Вам. А я — во имя всего святого для меня! — говорю: измучен всей этой «плеткой». Вам исповедаюсь, ибо — Вы дороги для меня, как теперь никто на свете! Что со мной сделали, и — из-за чего! Неужели Вы не поверите мне?!

Мне тяжко писать все это: но неизмеримо тяжелей сознание, что Вы не ведаете правды, и у Вас могло засесть в душе — пусть мельчайшей занозой — ощущение, что Шмелев мог быть в чем-нибудь грешен в отношении людей, которые его так обласкали в Риге. Я же скажу, да, обласкали, но и «уложили в-лоск!» А теперь клевещут и поносят, — думается. И — выясняется. Я знаю недостатки З<еммерин>г, и ее истерическое благочестие, и тысячу недостатков. И все учитываю, вношу поправки. И не допускаю, что в ее последн<ем> п<ись>ме — все ложь. Выслушайте. Когда меня звал К<лимов> в Ригу, я поставил условием: могу приехать, если мне и О<льге> А<лександровне> — ныне покойной — оплатят проезд алэ-ретур [303] Пари-Рига по 2 кл<ассу>. Принято и тотчас «ассигновано» какими-то союзами студ<енто>в — 600 лт. Сделано. И никаких обязательств я не принимал: ни книг дарить, ни-чего! Только выступать — думал — ну, 2–3 раза, и публ<ичное> чтение — для себя. К<лимов> выдал мне, встретив, 150 л<а>т. — «на мелкие расходы». За билет я заплатил в Ригу около 800 фр. из своих. Жил в пансионе, где меня одолевали, «показывали». За пансион я платил, предоставив К<лимову> все удержать, из ассигнов<анных> и заработанных. Мне стыдно было сверять счеты, и я этого себе не позволил. Ни разу. Я выступал в «объедин<ении> рус<ских> орган<изаций>» — и за это К<лимо>ву поступило, по его слов<ам,> верю! —200 л<а>т. Он как-то еще мне выдал — лат 100. Ездил я в Эстонию и там, и по Латвии — бесплатно, по каз<енным> бил<етам>. Все расходы на Кл<имова> просил К<лимова> записывать и вычитать. Все — чтобы не ввести его ни на грош в расход. Вечер дал — не помню точно, — 1000 лат, или около того — чистого. Еще — 100 лат от изд<ательст>ва за «Чел<овека> из рест<орана>» — латыш<ское> изд<ание>. Итого — 1900 лт. (? — и не знаю точно). Жил я с 14 авг<уста> по 2 окт<ября> вкл<ючительно>. Когда мне К<лимов> — в день-утро моего отъезда принес какие-то расчеты «подписать», подсчитаться, я — не смотря, веря, — все подписал, не поинтер<есовавшись> даже, сколько и как<их> расходов. Мне было стыдно. Климов как-то обменивал что-то в валютах, для меня, выдал мне 5 англ. ф<унтов>, обмен<ял> у Зиле на эст<онские> кр<оны>, что ли, и в завершение выдал мне бумажку — что моих денег у него осталось 832 лт. и 85 эст<онских> кр<он>. Обещал высылать частями прибл<изительно> кажд<ый> месяц, через «Сегодня», — я просил редакцию. Ах, надо было мне взять эти деньги и отдать газете. И не было бы дрязг и лжи. Но К<лимов> мне даже и не предложил взять на руки эти деньги, не показывал их, все сделалось за четв<ерть> часа до моего отъезда. Правда, он тогда болел желудком. Мне был купл<ен> билет 2 кл<асса> Рига–Пар<иж> — но это было сдел<ано> до выдачи оконч<ательной> итоговой записки. К<лимов> не раз говорил: м<ожет> б<ыть> дадите нам, для Комитета Культуры (Академ<ического> Союза!), что ли, где он был кем-то, какую-ниб<удь> книгу, и Вы получите доход. Я сказал, тронутый приемом молодежи, что никакого дохода мне не надо, а я хочу хоть этим возместить ассигнование: я дам на издание одну кн<игу>. Надо сказать, что этой молодежи я себя отдал, столько сил отдал, что страшно вспомнить. Сколько меня таскали по собраниям (больше 10 выступлений, из них 8 — бесплатно!), как меня опустошали. И все это я проделывал в полусне, под камнем тяжкого горя. Я был — полутруп. Господь видит, моя светлая Оля видит — все. Верн<увшись> в Пар<иж>, я тут же стал готовить книгу «Черт<ов> балаг<ан>», чтобы выполнить обещ<ание>. Я 3 недели сидел над правкой Кам<енного> Века и проч. и в ноябре выслал К<лимо>ву. Больше мес<яца> я не получал ответа! Я поздравил его с Р<ождеством> Хр<истовым> — и не получил ответа. Что это?!… Наконец, кратко, между строк, — при «ласков<ом> п<ись>ме», что книга передана куда-то. Не помню. Книга оказалась у какой-то девицы Беркгольц, оч<ень> шустрой и самоувер<енной>. Три раза, ноябрь, дек<абрь>, янв<арь> я получ<ил> от «Сегодня» по 100 лт. Писем от К<лимова> — каж<ется>, не было ни одного за месяцы по апрель. В апр<еле> — еще 100 лт., без моего напом<инания>. И — все. Пушк<инские> торж<ест>ва, я кипел, выступал, писал о П<ушкине>. Ездил в Чехию. Соф<ья> Тер<ентьевна> писала. В июле я умирал, да... это знают д<окто>ра. Спасло чудо. Отходили. Брос<ил> кварт<иру,> перебр<ался> к Карт<ашеву>. Уех<ал> в Ментону, чтобы ехать в Ит<алию>. Не мог, вернулся, заболел головокруж<ениями> — месяц лежал. За это вр<емя> узнал, что книга почему-то уж у Перова. [304] И шустр<ая> Беркг<ольц> развязно написала, что пока не могут издать, соберутся, обсудят — до осени отложат, т. е. 38 г. Я ей не ответил, а через З<еммерин>г потребовал вернуть книгу. Как бы Вы поступили на моем месте? На мое п<ись>мо С<офье> Т<ерентьев>не, мне писавшей, получил ее строки, м<ежду> проч<им>: «да, Вы правы, я думаю, что помимо болезни, Г<еоргий> Е<вгеньевич> Вам не писал потому, что его мучило, что он не мож<ет> Вам выслать денег» — т. е. я понял, что он их не имеет уже. Это благодаря Вашему заступничеству, что милый Зиле мне перевел на имя Карт<ашева> 145 лт. Я их мог получить только в конце декабря. Итого — 545 лт. Остается 287 плюс 85 эст<онских> кр<он>, свыше 400 лт. Приняв 60 лт. «комиссионных» за переводы и мелочь — я просил купить К<лимова> конф<ет> детям в школе лат на 10, и за пересылку мне книг, на К<лимове> висит долг. Свыше 300 лт. Между тем, я узнаю — из п<ись>ма З<еммеринг>, что на днях, на Татьян<инском> собр<ании> К<омите>та молодежи, когда поднялся вопрос, почему я взял книгу, от имени К<лимо>ва некто Микулин заявил — есть очевидцы! — что К<лимов> все уплатил Ш<меле>ву. А некто из студентов высказал, что потому Ш<мелев> взял книгу, что не получил от К<лимова> денег. Тьфу! Ложь, гадость. И из-за чего?! Виляя, очищая себя, К<лимов>, д<олжно> б<ыть>, заявил Зиле, что он выдал мне 5 англ. ф. в счет этих 832 и проч. — расписки. Ложь и ложь. И я написал Зиле: Клим<ов> мне накануне отъезда выдал 5 ф., а в утро отъезда, 3 окт<ября>, за четв<ерть> ч<аса> до отъезда вручил мне расписку на 832 лт. и проч. Видите, как облегчаются, отсчитываются! Да я бы все ему подарил, скажи он мне — нет, не осудите. Я ни разу ему не упомянул о долге, ни С<офье> Т<ерентьев>не, ни разу! Он сам терзался и, терзаясь, дошел до лжи. И отсюда навет на мое «юродство», «безответственность». Узнав, что Перов выдал З<еммеринг> рукопись, и она уже у меня, шустрая Б<еркголь>ц мне написала, что ее удивляет и т. д., что это же «Ваш дар», «мы считали ее нашей собственностью».. — ? Ну, уж на это наглое заявление — я не отозвался. Соб-ственность ?! Вон куда пошло! Они уже «авт<орские> права мои имеют»! Я им дарил «издание», я хотел прибавить ко всему, что отдал им, еще, книгу, не требуя за это ни-чего... они больше года протаскали книгу, — она никакой радости, очев<идно>, не вызвала, — и вот — «их собственность»! Как разыграли-то! И «долг уплачен», и книгу я у них «украл» — выходит так, ведь отобрал-то я их «собственность»! И я еще «юродивый» и «безответственный»! Я все на днях отписал Зиле, веря ему, и все объяснил и прос<ил> помочь мне избавиться от клевет и всего этого мусора грязного. А если К<лимов> не может — не надо мне, так и скажите. Кон-чено. «Съездил в Ригу»! До-ехали. Сегодня на п<ись>мо К<лимо>вой из Варш<авы> — написал — Господь со всем, пусть все будет забыто. Хочу покоя, мира. Пусть Г<еоргий> Е<вгеньевич> не мучается. Довольно. Да, еще... Зиле писал мне: некто вез мне в Пар<иж> эквивал<ент> 200 лат! Не нашел меня в П<ариже> и... уехал в Палестину. Чудесно. Мой адрес изв<естен> всем консьер<жам> — и на преж<ней> кв<артире>, и у Карт<ашева> — я был в Ментоне. Этот «некто» вместо того, чтобы увозить деньги в Пал<естину>, мог бы спокойно перевести мне по адр<есу>. Никто меня не спрашивал на кв<артире>, к<а>к мне сказали, и я начинаю думать, что м<ожет> б<ыть> этот «некто» тоже из области вымыслов и лжей. Во вс<яком> случ<ае> я тут ни при чем, и эт<от> «некто» должен же когда-нибудь обернуться в «кого-то»?! и дать отчет К<лимову>. К<лимов>, понятно, моей расписки в получении этих 200 лт. от «некто» не имеет. Зачем же публично от его имени г. Микулин обманывает, заявляя, что К<лимов> все уплатил?! В каком же свете меня-то представили: и лгун, и книгу «украл» у бедной молодежи!? Если бы не моя крайняя усталость, и не эта грязь, я потребовал бы суда чести. Но с кем тягаться? И потом... нельзя, ибо идет речь о деньгах... а об этом нельзя говорить там. А при «суде чести» вся Рига зазвонила бы... и было бы иным горько.

Клянусь Вам, что я сказал Вам всю истину. Да, К<лимов> тяжело болел. Но он и в Эст<онию> мог ездить на песен<ный> праздн<ик>. А я не болел?! Я — умирал. Меня спасло только «предчувствие»: накануне я вызвал Ива ночевать, и он распоряд<ился> вызвать доктора, давал мне ром, кофе, бутылки... вызвали сестру милос<ердия>, докторов. Давл<ение> упало до 6 с чем-то... я холодел, и сердце останавливалось. Я тихо уходил и думал уже внутри: вот и все... и как просто это. Докт<ор> сказал: да, вы были близки... М<ожет> б<ыть> я б<ыл> отравлен чем-то...(?) За три дня меня посет<ил> некто, из Москвы... Но м<ожет> б<ыть> все это — итог всего. Не знаю. Д<окто>р говор<ит> — да, могло быть отравление, растит<ельным> — что ли, ядом... Я три дня слабел. А перед этим я был бодр, очень. Заним<ался> гимнаст<икой> ручной и обтирался по утрам. Чиста душа моя. Я ско-лько писал К<лимо>ву — и не получ<ал> ответа, с декабря 36. Что это?! Да потому, что нечего было отвечать. Ну, грех попутал, ну, проиграл, м<ожет> б<ыть>. Скажи прямо. Клянусь, я все забыл бы. А меня гнусно разыграли. М<ожет> б<ыть> и Вам нечто «объясняли», и вот, м<ожет> б<ыть> запало Вам в душу. Клевещи, клевещи... что-нибудь да останется! Верно. И вот ото всего этого, от полной расстроенности моей жизни, — я думал, что могу сам за собой ходить и все для себя делать, я считал недопустимым, святотатством что ли... ну, не мог, чтобы кто-то мог заменять хотя бы в домашн<их> делах О<льгу> А<лександровну>! — и уходил себя... — ото всего этого и от тревожного полож<ения> в Пар<иже> я бежал... куда? На Карп<атах> зима и трудно в услов<иях> монастырск<их>. И пока, до тепл<ых> дней, я принял пригл<ашение> в Хальденштейн, конечно, отказавшись от «гостьбы». Я плачу за полн<ый> панс<ион>. Недорого, правда. Но здесь я нашел условия, кот<орые> давно не знаю. Я могу писать. Я уже написал «Ледяной дом», [305] и хочу пис<ать> «Иностранца» — роман? — не знаю. А тут еще «Няня» под запретом. «Свет Вечный» имеет успех, — пишут мне из журнала. Бо-льшой! Я рад. А. Ф. Лютер запросил меня о книге для изд<ательства> «Эссен-Ферлагсанстальт». М<ожет> б<ыть> возьмет перев<одить> «Богомолье».

Родные, милые, не лишайте меня дружбы Вашей, последнего мне света! У меня так мало друзей истинных! Спасибо Зеелеру: Господи, в самые страшные минуты он был возле, он — как няня, как самый родной, оберегал меня. Он благословил меня на отъезд, ободрял. И — докт. Серов, приезжавший каждый день через весь Париж, чтобы меня лечить. Я думал, что уже кончен, в ноябре — три недели головокр<ужений> — растрата сил! — и при этом грипп, 3-<ий> раз, — два раза в Ментоне. Карташ<евы>, обещав «уход», уехали на 5 мес<яцев>. Я теперь — на чемоданах. Весь скарб Ивик перевез к доктору. Я взял только нужное для работы — душу свою, бельишка, остатки средств. Теперь я не знаю, куда меня вынесет. Комната моя здесь своб<одна> до полов<ины> марта, ее займут. Плачу 4 шв<ейцарских> фр. в день. Все имею. И 24 часа — мои. Увидал рус<скую> Зиму... и вот, «Лед<яной> дом». Хочу писать... М<ожет> б<ыть> это последние силы. Меня «вытолкнуло» из Пар<ижа,> так нужно было. М<ожет> б<ыть> Оля моя внушила и облегчила. Случилось легко, быстро, все ладилось, до мелочей.

Родные, не оставьте меня, приклоните душу к мольбе моей! Словечком ласковым поддержите! Страшусь, что — вдруг я оклеветан, представлен Вам в ложном освещении... ведь чего не сделает клевета, когда надо выпутаться самим! Верите мне — скажите прямо — да, верим. Не верите... — скажите — или даже не говорите, — просто, забудьте Шмелева... и я понесу эту новую боль, как нес столько другого. Теперь — донесу... не долго. Но я верю, что Вы не можете не разобраться в правде. Что же, тогда все, что я писал, чем жил — все пустой разговор промышляющего писаки?! Я не святой, конечно, я во многом греховен — и особенно — недоверием к людям, при излишней доверчивости! — но тут я — чист, и смело говорю, — да, чист. Замучен, задерган. Мне трудно было без средств... я больше года не зарабатывал, и за мою «крестную поездку» — издевка такая! — да, брат, «съездил в Ригу? ви-дал?»… Да, съездил, ви-дал.

Послал Вам «Валаам». Примите же, как искренний, м<ожет> б<ыть> уже последний дар писателя-друга. Я сдел<ал> огромное усилие, чтобы все Вам написать. Дочего же мне это все — гадко, но я снова раскопал эту кучу гнилья, мучаясь, чтобы только попытаться снять с Вашей души ту сеть, ту муть, которыми могли, м<ожет> б<ыть> пытались — внушить Вам свою «правоту» и нанести мне духовный удар. Потерять Вас — рана незаживаемая была бы. Не дай, Господи! Этого нечем заполнить, как неизбывную утрату. Простите меня за эту муку.

Ваш Ив. Шмелев..


316

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <22.II.1938>

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Ваши последние письма доставили мне большое огорчение. Оно тем чувствительнее, что я не могу ни успокоить Вас на расстоянии, ни утешить.

Умоляю Вас, не думайте, пожалуйста, ни о какой трещине в наших отношениях в связи с Ригой. Я решительно не считаюсь с известиями оттуда, да и поступает ко мне их очень мало. Это до такой степени все не весит духовно — как и в каком порядке намотался этот клубок недоразумений и взаимных досад. Меня огорчает в этом два пункта:

1) Что Вы так болезненно воспринимаете этот клубок —

2) Что я попытался послужить Вам этой Ригой и доставил Вам столько огорчений. —

Боюсь только, что это все будет и впредь продолжаться — до тех пор, пока Вы будете слушать то, что пишет злая Раиса. [306] Это гадкая женщина, вредная и фальшивая. И по-моему — галлюцинантка. Она на глазах у собеседника свободно компонирует факты — всегда пачкающие других и ссорящие людей. Она несет Вам и мне две вынутые просфоры — и обливает их потоком инсинуаций и клеветы. Она буквально разжигает подозрительностью, и если ей поверить — то в душе вспыхивает что-то вроде мании преследования. Так было со мной. Умоляю Вас, оттряситесь от этой льстивой злобницы!

Студентку Беркгольц я знаю. Помните в Бесах девицу, которая приехала возбуждать студентов повсеместно к протесту? Еще гимназист возненавидел ее до кровомщения... когда мы с Нат<алией> Ник<олаевной> увидали ее впервые — мы так и прозвали ее «кровомщение». В делах, и в издательских особенно, она «ни хряна» не понимает. «Право издать» и «право собственности» — смешивает от наивности. Она уполномочена была студ<енческими> организациями «вести это дело». Словом, тут вороха — но не зла, и не злобы, и не недобросовестности, а наивности, самомнения и путаницы. Вы дали им книгу издать. А у них с самого начала на это не было ни гроша. Признаться — самолюбие не позволяло. Значит, надо добывать монету; а она не добывалась. Отсюда затяжка. Вы запрашивали — а они «надеялись» и «не признавались». И целый год выдумывали разные комбинации, как выйти из этого без ущерба, без позора и обиды. И не выдумали. Одна моя вещь лежит у них уже 1 1/2 года.

В злобу и преступность — все это превращается только у Раисы и через ее злобу.

Что касается Г<еоргия> Е<вгеньевича> — то я здесь судить не берусь. Мне неизвестно, когда, как и через кого он посылал. Знаю только, что в сентябре, получивши Ваше тревожное письмо, я немедленно переговорил с Р<оманом> М<артыновичем> — мы нашли временный исход, осуществили его, и я немедленно написал А<нтону> В<ладимирович>у, что это и для кого. Почему до Вас дошло это только через три или четыре месяца — я не знаю и не постигаю.

Я надеюсь, что Р<оман> М<артынович> скоро посетит Вас и Вы с ним обсудите все эти дела.

Но при чем же тут наши с Вами отношения — духовные, художественные, братские?! Грустно, что Рига доставила Вам после радостей — огорчения. Грустно, что я как-то боком причинен этому и повинен. Но вот и все. Если бы я мог, я давно покрыл бы недоплаченное Климовым. Не могу...

Пишу я, правда, редко. Не выходит. Ушел в замкнутость. У меня много неприятного в не личной жизни (с августа — и все ухудшается). Люди эксплуататоры и предатели. Преуспевают одни мерзавцы в этой жизни. Dones eris felix, multos numerabis amicos. Tempora si fuerint nubila — solus eris. [307] От этого у меня сделалась мизантропия и необщительность. С Авдеичем, [308] напр<имер>, я не виделся более полугода. Судьба моя темна и трудна. Я вижу только Господа надо мною. Но когда делается очень погано — и я по малодушию ропщу — тогда я и Его теряю на короткое время. Я часто завидую умершим — свершили и ушли...

Посудите сами — позволительно ли писать Вам письма из таких настроений? Поэтому — не осуждайте и простите. Будет лучше — опять повеселю Вас игрою «шимпанз-ского». А пока обнимаю Вас и очень прошу — не забывайте меня «и такого».

1938. II. 22.

Ваш И.

<Приписка:> В ближайшее время сажусь дописывать вторую половину главы о Шмелеве. Бунин закончен. Введение тоже. Ремизова и Мережковского напишу весной. М<ожет> б<ыть>, осенью выйдет.

Сейчас выпускаю книгу по-немецки «Ich schaue ins Leben. Ein Buch der Besinnung». [309] Стр<аниц> 200. Скоро выйдет еще две брошюры листа по три. По-русски.

Краснов «пишет» каждый день не менее 10 часов. Кажется, сто девятнадцатый роман. Мели, Емеля.

<Приписка:> Ваш Ледяной Дом превосходен. И как всегда с предметным замыслом и разливным пением трепетного чувства. Храни Вас Господь! Наталия Николаевна шлет дружеский привет.


317

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <10.IV.1938>

Дорогой Иван Сергеевич!

Пишу Вам в расчете на то, что мое письмо от 22. II дошло до Вас своевременно и погасило все Ваши огорчительные для меня предположения.

С тех пор я проработал напряженно полтора месяца над книгой и по существу закончил ее. В ней всего три с половиною отдела и объемом она в 14 листов. Сначала идет «Введение: О чтении и критике». Листа в полтора. Потом три части, по трем авторам: Бунин, Ремизов, Шмелев. И все. Мережковский отпал за неприличием и ненужностью.

У меня долгое время был такой план: сначала — столп и утверждение — Шмелев. Потом Бунин. Потом Ремизов. Потом Мережковский. Но это было, в сущности, беспланье: это не целое, это острова, это «кресла» с литературными величинами. Лишь кончая главу о Ремизове — я понял, чего требует предмет. И чую я, что он требует иного: не портретов, расположенных по степени любимости и ценимости (тогда — надо, конечно, начинать со Шмелева), а единого замысла, и притом не в плане эстетической материи или эстетического образа, а в плане художественного предмета. Тогда и заглавие должно быть предметное. И вот, что вышло.

О тьме и скорби.

Книга художественной критики.

Бунин. Ремизов. Шмелев.

А это значит: тьму и скорбь послала нам «история», т. е. Господь. И все мы во тьме ходим и скорбью живем. И вот старшее ныне поколение литературных художников, сидя с нами во тьме и скорби, что видит, что показывает, что дает, куда ведет.

а) Бунин. Тьма первобытного эроса — и мука из него. И все. Плюс — «радости» «любви»…

в) Ремизов. Тьма нечисти, злобы и страха — и мука о ней, но не скорбь, а мука, требующая жалости.

И нет скорби — ни у того, ни у другого; и нет преодоления, нет выхода к свету.

с) Шмелев — тьма богоутраты, и скорбь в мире и о мире — и через скорбь выход к Богу и свету.

И радость древле-зданного русско-православного богонахождения.

Так что — исход должен быть дан финалом, преодолением. И вся книга построится снизу вверх, с предоставлением Бунину — воспрезирать меня до смерти; с предоставлением Ремизову — написать обо мне какую-нибудь химерическую дребедень, как он иногда размалевывает о знакомых. Да раз-то он уже написал эдакое обо мне в каком-то отрывке: из Л. Толстого — «ити-ити-ипи-тити».

Что-то в этом роде из бреда князя Андрея.

Пусть. Как хотят. Помните, у нас в Москве извозчики гимназистов дразнили за хождение «с-ранцем»: «выпусти котят, срать хотят». Дак вот, пускай выпускают своих котят. А Мережковскому надо предоставить презирать себя (т. е. меня) за то, что о нем ни слова...

Мне важно, чтобы Вы узрели замысел и то, почему разрешающий проблему идет в конце... Это не по Пушкину, помните: «первый-то русский стихотворец — я (Барков), [310] второй — Ломоносов, а ты — только что третий» (Сумароков). [311] Это восхождение, подъем, апофеоза. Стоят же все три главы — островами, внутренно-само-законченными; так что ценители Шмелева могут читать только о нем, а обожатели бунинской тьмы — только о нем. Часть о Бунине имеет около 64 страниц, часть о Ремизове — около 60, часть о Шмелеве около 72. Все части доработаны до конца.

Вот часть о Шмелеве имеет такие главы:

1. Шмелев как нац<иональный> поэт русской скорби.

2. Биографический путь его вдохновения — от Детских восприятий — через Омут — и до зрелейших созданий.

3. Эстетический материал Шмелева — язык, слово, стиль.

4. Предметные корни этого стиля.

5. Строение художественного акта у Шмелева: чувство, воображение, мысль, воля, чувственные восприятия, юмор.

6. Эстетические образы Шмелева — простецы; духовные;{6} совестные; богомольцы; отчаянные.

7. История любовная — худож<ественный> анализ, строение, замысел, предмет.

Противопоставление — Бунину (не подчеркивая).

8. Лето Господне, таковых есть Царство...

9. Богомолье; святая Русь. Горкин.

10. Художественный предмет Шмелева. Поэт мировой скорби.

Противопоставление Шмелева — Ремизову дается прикровенно в части о Ремизове. Ибо Ремизов застревает в муке и страхе. А Шмелев «страхом» не страдает, а муку почти мгновенно преобразует в страданье и скорбь.

Вот отрывок из главы о Ремизове:

«Мука и страдание не одно и то же.

Мука есть состояние тварное, темное и ожесточенное. Мука обособляет человека, замыкает его в себе, погружает его в животность существования, в безнадежность, страх и отчаяние. Ремизов прав: это именно от нестерпимой муки «завидуют мертвым» и «ложатся в могилу» заживо... Это из тьмы — родятся мука и страх.

Страдание же есть состояние духовное, светоносное и окрыляющее; оно раскрывает глубину души и единит людей в полу-ангельском братстве; оно преодолевает животное существование, приоткрывает дали Божии, возводит человека к Богу, побеждает отчаяние, дает надежду, укрепляет веру. В страдании — тает тьма и исчезает страх.

В муке человек, подобно животному, цепляется за жизнь; и в минуту отчаяния уходит из жизни решением своего произвола.

Человек, научившийся страданию, не цепляется за жизнь, ибо она для него — не более, чем земная жизнь; и отозванный из жизни — уходит к Отцу:

«Твоей-то правде нужно было,
Чтоб смертну бездну преходило
Мое бессмертно бытие;
Чтоб дух мой в смертность облачился
И чтоб чрез смерть я возвратился,
Отец, в бессмертие Твое». [312]
Мука зовет к жалости. И жалость есть согласие на несовместную муку. Жалость ведет не вверх, а вниз: в тварную темноту, в замкнутое обособление. Жалеющий сам опускается до муки, а не помогает мучащемуся возвыситься до страдания. И потому жалость, бездуховно и беспредметно размягчающая душу, есть путь неверный и не зиждущий. Она сама требует преодоления.

Христианство не благословляет на «муку» и не зовет к «жалости» (вопреки Толстому). Оно благословляет на страдание и зовет к свету и радости. Оно уводит от муки и учит победе. И страх в нем исчезает. Христос не «мучился» на Кресте, а страдал и скорбел; и путь Его был светоносный и победный. В этом смысл Христова Воскресения, победившего тьму, муку и страх.

А. М. Ремизов — поэт муки, страха и жалости... Но исхода, пути к победе у него нет. Здесь та ветхозаветная — мифическая, магическая, колдовская и сказочная — до-исторически первобытная — «сень смертная», где Христос еще не воскрес»…

Вот, милый друг, Вам проба пера. Посылаю Вам ее и очень прошу Вашего благословения, в веке нерушимого. И, пожалуйста, не пишите мне больше, что Вы кого-то «потеряли» и что кто-то Вас «разлюбил». Это слова и поступки — для людей недуховного измерения. А наш брат верит Предмету. А до Предмета не доходят никакие болтовни — ни рижские, ни парижские, ни препари-шские. Пока мы с Вами живы — мы два Ивана, российских сына; и никаких гвоздей.

Обнимаю Вас и жду отклика. Хорошо бы осенью книгу-то бы выпустить! Еще прошу: пришлите оттиск Иностранца — здесь эту книгу не достать[313] И адрес Ваш.

Ваш И.

1938. IV. 10. День моего урождения.


318

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <18.IV.38>

18. IV. — 8-30 веч.

Schloss etc. [314]

Дорогой Иван Александрович,

Оба Ваши письма облегчили душу мою. Сердечно. Работа не давала ни отдыху, ни сроку. И хирел, и восставал. Без угла я, увы. Один, как перст бродячий. Послезавтра двигаюсь на Цюрих, где могу засесть? — но столь все сие сложно для меня, дадут ли визу в Прагу... продлит ли фр<анцузское> конс<ульство> в Цюрихе мне нанс<еновский> билет... — а то поверну на Париж. Не ндравится мне здеся. Церкви нет. Хочу в Обитель на Карп<атскую> Р<усь>, хочу к Празднику поспеть, в Церкви постоять... а уж Страстная. Трудно мне — душе. И ка-ак я еще пишу? — пищу. «Иностр<анца>» — к<а>к получу оттиски — вышлю. Послал втор<ой> кусок, в 2 листа тоже, для майск<ой> кн<иги>, а для июньской — не успею. Надо было дать расск<аз> для газеты к Пасхе, послал «Вербное Воскрес<ение>». [315] Итого, за 3 мес<яца>, не считая множ<ества> писем всяких, написал 2 статейки, 3 рассказа и 4 л<иста> романа, итого б<олее> 6 листов. К<а>к я устал! А когда же «Пути»-то продолжать? Вот почему и в Обит<ель> тянусь. Здесь я мог работать, был ухожен. Дальше — ка-ак?…

Ваше посл<еднее> п<ись>мо внял, очень. Да, правильно. Да что Вы думаете... разве мож<ет> для меня иметь значение, где я, на как<ом> месте?.. Для меня дорого (к<а>к и для всякого рус<ского> писателя), что Вы (а больше и некому во эмигр<антс>кой и прочей вселенной) всерьез, и глубоко, и проникновенно, и вдохновенно, и властно — даете писателей, как никогда и никто еще не давал. Ибо с таким мерилом, какое Вы применяете, никто еще не брал, да и понятия о сем не имел. Доведется ли только прочесть, увидеть... — все в Воле Божией. И относ<ительно> М<ережковско>го Вы, пожалуй, наск<олько> я знаю, правы: в план не укладывается. Чувствую, что Вы это по совести делаете. Обидеть — больно, — старого писателя. Трудов много положил, только ведь все... как-то... пригоняет. Во вс<яком> случае другого такого не сыщете.

Очень скучаю по могилке. И нет у меня угла в Париже. Все разбито. Ивик еще радует: назначен на конкур-женераль [316] от лицея Бюффон — по математике, со всей Фр<анции> и колоний. Будет защищать честь лицея. Малый славный, чистый, м<ожет> б<ыть> гениальный математик. И — в как<их> услов<иях> живет! Думаю — вернусь в Пар<иж>, найму мал<енькую> кв<артиру>, возьму его к себе. Буд<ет> ход<ить> менажем, [317] буду дописывать, до-живать. Недолго... Только бы в одиночестве, среди чужих не помереть. Но друзей предупредил — в S-te Genev<іеvе>, с ней, моей... [318]

Ее могилка — вся живая, в цветах, и — березка... Писали мне. Милый, дорогой, обнимаю Вас. Если доплыву до Праги — извещу. Целую руку Наталии Николаевне. Господь да будет с Вами.

Христос Воскресе! Люблю Вас, обоих. Спасибо за дружбу Вашу, за все благое. Оля... если она есть, — лаской смотрит на Вас. Добра Вам желает, светит.

Ваш Ив. Шмелев.

Как «Говенье»? — не сдал, а? А вот — Вербное Воскр<есение> — прочтете, писал ослабевший, сейчас же после 2 л<иста> романа.

Я здесь не отдыхал, но все же будто и приукрепился, а вот эти дни — нервлю, сплю плохо...

<Приписка:> Мало я молюсь, а это плохо. Я мягкое люблю (открытое), а здесь <в этом месте нарисованы тремя треугольниками горы. — Ю. Л.>. Здесь... не молится. И горы мне чужие.

<Приписка:> Боюсь: да, заслужил ли я хоть долю малую того внимания, которое Вы мне дарите.

<Приписка:> На вс<який> случ<ай> предпол<ожительный> адр<ес> в Цюрихе: Augustinerhol (какая-то духовная гостиница, недалеко от вокзала).


319

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <21.VII.1938>

21. VII. 38

6, Chausse е de la Muette

Paris, 16-e

Дорогой, милый-милый (ох, соскучился!) Иван Александрович,

«Отыскался» — скажете — «след Тараса...». Следы-то мои — т<а>к мне чуялось — вели туды, («делов-то пуды, а онатуды»), [319] но вот, свернули как-то, и я 2-го VII очутился в Paris, в ужасном сост<оянии> и в уж<асном> месте, в грохоте машин (дес<ятки> тысяч в день!) над огром<ным> кабаком! Такую комн<ату> сыскал мне dr. Серов, за 400 фр. в мес<яц>. 2 1/2 мес<яца> было у меня сплошь головокружение, я бревном валялся в Обители, в Праге, [320] и прибыл в П<ариж>, качаясь. Все это — след переутомления работой в Швейц<арии> (св<ыше> 7 печ<атных> л<истов> за 2 мес<яца> и свыше 200 пис<ем>! да корректуры, а ем мало, не до того было). Я думал — мозговой развал. Монахи меня приуготовляли... лечения не было. А здесь, Серов за 2 1/2 недели выправил — впрыск<ивал> мыш<ьяк>, фосфор, кровян<ую> сывор<отку>. Здесь сейчас пляс (в Пар<иже> много ведь «пляс’ов»), к<а>к с 14-го (память!) пустились — так вот 7 дней и пляшут, — прот<ив> окон «Эстрада», сидят 4 паршив<ых> дудочника и... с 5 веч<ера> до 5 утра. А кабатчик поит пивом сифилит<ическую> молодежь (госпитали знают итоги «плясов»), Я сбегаю ночевать к dr. С<ерову>. Неврастения у меня... весь дрожал! Теперь бромом приглушило. И уже появл<яются> мысли о работе (не пис<ал> 3 мес<яца>!). Как же я рвался с Карпат! Боялся там сгинуть, не побыв<ав> в S-te Genev<ieve>. Да и 21 мая напугало. Ищу кварт<иру>, хочу помереть «у себя». Не могу жить в одн<ой> комн<ате>, у других. Посл<еднее> отдам, сниму кв<артиру>. И — расстановлю все, что могу, к<а>к б<ыло> с Олей. Карташевская комната меня отравила. Будя. — Увы. — К<арташев> в Праге всех разочаровал, надо было «загонять» на него: не было «огонька» — скука. Т<а>к мне сказали в Праге. А я-то ждал... я думал, что буд<ет> так же, как со мной, когда творилось нежданное: весь зал (800) поднялся, до эсэров. Ну, зато меня и вы-пили! Ныне я читал 1 раз, было полно и тепло. И читал — больной. Знаю — едете на Собор в Б<елград>. [321] Дай Бог пути.

Скажите (о, не забудьте) Брянскому, не пришлют ли мне чего за книги, если накапало: мне теперь кажд<ый> фр<анк> — находка. А динар нонче ход<ит> гоголем. Уже больше года не было отчета о продаже. Умоляю, весь оборвался, стыдно ходить. Леченье берет последнее. За 3 мес<яца> не заработал ни сантима. Читателей много, си-ла — вижу — а скоро и читать им нечего будет, моего — свалюсь. Жду Вашей новой книги. 3 дня, как стал ходить по городу, искать кв<артиру>, — да устаю. Ох, на воздух бы! 52 дня пролежал в Обители на террасе, а воздуха не слыхал, ибо был в получувствии и потемнении, и кажд<ая> гроза рвала нервы в голове: я был как бы заряжен Лейд<енской> банкой — ужас! Вот дочего дошло. Плакал, как дитя. Связал меня «Иностранец», когда надо было кончать «Пути»… «Няня» под замком, и никто ничего мне не скажет. А она обещала поддержать. К кому воззвать?!

Целую Вас обоих, милые. Не забывайте.

Ваш Ив. Шмелев — скорбный, но уповающий.

<Приписка:> Ивик — молодец: участвовал в Concours General — 15-й из 500 (по математике). Но он, знаю — 1-й. Башо [322] сдал, и теперь у отца, в Праге. Он — чудесный. Таким его сделала тетя Оля.


320

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <14.VIII.1938>

14. VIII. 38

Врем. адр. 84, rue de Ranelagh,

chez Dr S. Sieroff

Paris, 16-e

адр. С 1 окт.: 91, rue Boilean,

Paris, 16-e

Дорогой Иван Александрович,

Забыли меня, нет отклика на письмо мое — в болезни посланное. Чуть оправился, поеду на днях на юг, на послед<ние> гроши. Не работал б<олее> 4 мес<яцев>. Узнал, что «Няня» разрешена в Германии, Геб<бель>с [323] предписал не чинить никак<их> преп<ятствий> ее распространению. Как и кто хлопотал — не знаю. И что из этого получится — не ведаю, (в см<ысле> дохода, кот<орый> мне о-чень нужен). Снял квартиру — не могу жить не у себя. Из жизни в Обители не вынес радости-утешения: и болел все, и... (между нами) кое-что мутило душу: нечуткость арх. Сераф<има> (кулачка-строителя) к людям (не ко мне). Впрочем, он был бы доволен, если бы я там похоронился, т. е. отдал бы Богу душу — рекламка в нек<отором> роде. Меня ударило его грубое-наглое обращение с генер<алом> Риманом, [324] как бы с послушником-мальчишкой. Старик, 78 л<ет>, пожертвовал Обители 1000 крон (1200 фр. фр.) за 2 мес<яца> скудной жизни и д<олжен> был покинуть обитель, а идти старику некуда. Карташева арх-д [325] высосал за 4 дня до кровавого пота, все выбирал из него — для своего доклада на Соборе о монашестве, — а К<арташев> был болен, в гриппе приехал. Да и меня «утешал», предрекая мне житие лет на 5, «самое большее», все «душу мою хотел спасти» — д<олжно> б<ыть>. Более назойливого ч<елове>ка не видал.

Прошу Вас, посодействуйте, при встрече с Брянским, Викт<ором> Диодоровичем, и с власть имущими (забыл фамилию, а он главн<ый> представ<итель> эмигр<ации> в Югосл<авии>), чтобы мне разрешили переслать гроши мои за книги, если есть что к оплате. Я пишу о сем и В. Д. Бр<янско>му. Прошу и о переиздании «Сол<нца> Мер<твых>» в дополненном (двумя главами) виде. Оч<ень> мне сейчас трудно. Мои книги (ни одна) не дали убытку издателям. Жду с нетерпением Нов<ых> Ваших книг — и — главное — о писателях. Серд<ечный> привет Наталии Николаевне, а Вас обнимаю. М<ожет> б<ыть> скоро начну работать (к<а>к перееду на кв<артиру>). А пока — надо лечиться — отдыхом.

Ваш Ив. Шмелев.

<Приписка:> Пересылаю в п<ись>ме к В. Д. Брянскому, стыдно сказать — берегу марочку. Да и адреса В<ашего> не знаю. Если доберусь до Монте-Карло — поставлю на В<аше> счастье на № 27, а то и ворочаться не на что.


321

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <22.IХ.1938>

<Открытка с изображением трапезы в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре>

Дорогой Иван Сергеевич!

Нет, не забыл, а потерял Вас. Вчера послал Вам свое новое дитя. Сегодня сообщаю свой адрес: Suisse. Locarno-Monti. Villa Montanina. Я здесь с июля. Болею, переутомлен. На Соборе не был. Ничего с Брянским не мог поговорить. Ваше письмо на Собор получил оттуда только на днях. Напишите мне сюда, и я напишу Вам в Париж.

Обнимаю душевно. «Писатели» [326] мои начнут печататься вероятно только в конце окт<ября>.

1938 IX 22

ИАИ.

<Адрес И. С. Шмелева:>

Mr. Iwane Chméloff

p. A. Dr. S. Sierof

84. rue de Ranelagh

Paris. 16

Francia. France.


322

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <8.Х.1938>

8. X. 38

6, Chaussee de la Muette,

Paris, 16-e

Дорогой, милый друг, Иван Александрович,

27-го вернулся из Ментоны, где пролежал в тишине с месяц, созерцая пустоту, в душе — страшное опустошение, до отчаяния, до полного безверия... Ищу Бога, Смысла... — и не нахожу. Дотого «раскопал» подполье свое...! И в Церковь глаз не кажу, давно, с Обители. Приехали — был я там вместе с докт<ором> С. М. Серовым, — к<а>к раз в самый отчаянный день, да мне уж было — все едино.

Квартира еще не освобождена жильцами, до 15-го пребываю на юру [327] (это я с 15-го янв<аря>, к<а>к в Шв<ейцарию> поехал, — все «на юру» торчу!), и отложил попечение, не до писаний. Отчаяние, одиночество опустошили меня, влачу дни... для че-го?! И все не сходит с мыслей — «Дар напрасный, дар случайный...» [328] Если доведется мне (вряд ли, но — если...?) писать конец «Путей Неб<есных>», — я, кажется, дам такого атеиста (доктора), что и Даринька д<олжна> бы испепелиться со всей своей верой и чистотой, и простотой. Страшно думать, а я все об этом атеисте думал, вживался, и всего себя выпотрошил. Нет, мне без Оли моей — не жить. Нет ничего, все — игра, игрра, случайная, сил, а все... надумано человеками — во утешение свое, как всякое искусство, как вся поэзия, дабы укрыться от безнадежности. Мы все — не выше травы... до сенокоса, все. А там — опять трава, трава, — и все — трын-трава. Пишу — и верю, и... не верю? Эти два года 4 мес<яца> без Оли — я столько искал... болел... устал. Италию бы поглядеть... Шв<ейцария> мне не по вкусу. Да, пожал<уй>, мне теперь уж и ничего не надо.

Влачусь. Тяжко болеть — и быть одиноким при этом. Изживаю посл<едние> силы. А тут — переезжать, для чего? Все равно — один. Ивик застрял у отца в Праге. Ждет открытия границ, а скоро ученье (11 окт<ября>), м<ожет> потерять год (посл<едний>, на 2-ое башо). Да, в конце июня разрешена «Няня» в Германии. Как это случилось — не знаю точно. Писали мне, что Гебб<ельс> предписал, чтобы не чинили книге препятствий. Но как-то я ото всего этого... далек.

Подарок авторский Ваш получил, но доктор у меня его отнял, стал сам впиваться, — выпросил, и я не мог отказать. Прочту-проглочу завтра (пойду к доктору, возьму). Отрывки читал раньше. Но издание... о, дочего же серо! Где это Вы такую бумагу достали? Мож<ет> состяз<аться> с «собачьими» изданиями в пору воен<ного> коммунизма. Оч<ень> грустно. Вас надо печатать на веленевой бумаге, — чистота! вы-со-та! глуби-на!

Целую руку Наталии Николаевне и поздравляю с отшедшим Днем Ангела, — помню, 26 авг<уста> (8 сент<ября>). А Вас братски обнимаю. Помолитесь, душу потерял. Надо заставить себя — читать Евангелие, на-до. Даже при всей опустошенности — эта книга что-то выпрямляет в душе. А меня, словно бес: ни к Храму не подпускает, ни к Писанию... И не могу на духовного-истинно человека попасть. Такие-то все осколки, недоумки, грошового миропонимания, — дьячки-бормочи! А я совсем одурел, окаменел. Не молюсь, бросил. Страшно, пусто, и — стыдно, своего стыдно, будто и данного.

Ваш Ив. Шмелев, упадочный.

А «Богомолье» свое писал я — ставши «дитёй». Только. Себя перехитрил, оборотень!

<Приписка:> А от открыточки Вашей (трапеза) пахнет щами, кашей, черн<ым> хл<ебом> и квасом. Пусть все сие выдумано... но хорошо «выдумано». Это все — искусство, во утешение. Сытый монастырь, и сколько же там было... сытой ле-ни... Все эти старцы в клобуках — ви-дал!!

<Приписка:> Ох, не забывайте! Неврозы меня забили! А надо переезжать, чтобы быть «у себя», к концу.


323

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <10.Х.1938>

Дорогой Иван Сергеевич!

Лежу в постели, больной (t°, грипп). Пишу с трудом. Только что получил Ваше письмо от 8 окт<ября>. Спешу отозваться несколькими словами.

Худ<ожественный> предмет приходит к писателю в тех формах, в каких ему надо, а не писателю. К Вам он пришел в акте «опустошения, отчаяния и безверия». Это не Вы опустошены и отчаялись! Это акт предметовзятия. Не огорчайтесь и не противьтесь. Этого «Безбожника» Вам необходимо принять, объективировать, выпустить его из себя. Это необходимо не только Вам, а всем. А потому — радуйтесь! Идет через Вас новый мировой образ, ныне одержащий мир своими гибельно-спрутьими лапами соблазна. А если Вам кажется, что это Вы сами, то при силе и пластичности Вашего худ<ожественного> акта — это иначе не может быть. Вы и Няней были; и всеми Вашими героями. Примите и этот образ и начинайте его скорей объективировать.

Верьте — Господь не химера. Он реальнее всех нас. И мы есьмы только через Него. Это надо видеть. Но видеть это нам не всегда по силам. Увидеть пустоту и отчаяние богоотрицающего акта и показать его другим — есть акт Бого-исповеднический! Ибо Бог видится не только своим присутствием в душе святого и героя, но Он показывает себя и в отсутствии своем, через это самое отсутствие.

Сообщаю Вам доверительно: я покинул страну моего прежнего пребывания совсем, с вещами, с книгами, с мебелью. Больше не вернусь. Там такой нажим на русских честных патриотов! Там терпят только предателей и своих агентов. Ни к тому, ни к другому я не способен. Что со мною дальше будет, неизвестно. Я наг и сир — и в Руке Божией. Пока Она вывела меня с крайней милостью — дала наступить на аспида и василиска. Но куда ведет — не знаю, не вижу. Как будто ангелы-хранители вывели нас из рва львиного или из Петровой темницы. Да, мы Его осязаем ежевзглядно, всяким вздохом. — А Ольга Александровна все время с Вами, и Вы ее не огорчайте ропотом. Оставьте другие худ<ожественные> замыслы — делайте одержащее Вас. Моя книга о писателях выйдет, вероятно, к Рождеству. Одновременно будут приняты все меры к тому, чтобы Климов уплатил Вам долг. В результате политич<еских> преследований последнего года я болею 4-й месяц нервными мигренями — ежедневно. Напишите мне поскорее — что Вам нервно помогало? Калефлюид? Или Спермин Пэля?

Обнимаю Вас.

Ваш И. И.

Locarno-Monti Villa Montanina Suisse.

<Приписка:> Посылаю свой новый опус.

<Приписка:> Пожалуйста, узнайте мне и пришлите поскорее адрес Лоллия Львова. Очень нужно!


324

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <11.Х.1938>

11. X. 38

(долж<ен> переехать)

С 15 окт. нов<ый> адр<ес>:

91, rue Boileau

Paris, 16-е.

Дорогой Иван Александрович,

Прочитал, перечитал В<аше> письмо и отвечаю тут же. Отлично поступили, дышать легче. Там я не мог бы ужиться. С детск<их> лет пугала меня казарма, шлагбаум полосатый, городовой, пожарный и проч. медно-пуговичное и войлочное. Это хорошо на картинках — для детей. При всем моем ат-вращении (через Ѣ) к зд<ешнему> политич<ескому> «климату», к «игре в коммунисты» и проч. — здесь я могу дышать, хоть я и не ихней марки демократ. А там... — хороши марши — изредка на бульв<аре> слышать, а если все — один сплошной дрянг-марш, и несет отхоже-солдат-карболов<ым> духом, — меня тошнит. Вот, какие взошли посевы! На наш век (на мой особенно!) хватит еще своб<одного> воздуха, а дальше ху-же пойдет, ибо вся жизнь обречена на регламентацию, на ритм чеканно-барабанный, на «робот»ство. Свобода даже Вел<икой> Фр<анцузской> Рев<олюции> вышла из Христианства (пусть безобразно-уродливо), и все демократии сим дышали. Но Идеал померк, жизнь будут вести кулачищем, кнутом, пулеметом. Ибо иначе она сгинет. Это искусственное, это — гальванизация... Кончится она извержением и общей гибелью. Надо, чтобы все эти мертвые останки цивилизации были испепелены, от них только разложение, раз ушла душа. Восток? Япония ожив<ить> не может, — она — та же механика, д<олжно> б<ыть>. Не идеалы же у самураев! Значит...? Крах — до какого-то нового Пришествия. Нам не видеть. Итак: живите на идиллич<еском> солнышке (пока) Локарно. Трудно Вам, милые? — материально? Жизнь дорогая, д<олжно> б<ыть>. А я, буду если жив к весне, непременно додвижусь к Вам. Издали поглядеть Италию. — Нет, смута во мне не только от «раздражения» воплощением худ<ожественного> предмета... — острей, страшней. М<ожет> б<ыть> — это, просто, упадок воли, дух<овной> силы...

Адрес JI. Ив. Львова: 51, B-d Beausejour Paris, 16-е.

У Вас, д<олжно> б<ыть>, нервное переутомление. Хороши впрыскив<ания> «Serum Antinevrosthenicum» Frasse’a (мышьяк, стрих<нин> и проч.), впрыскив<аний> 24–30. Прием фосфора, хорош «Fosfoxyl» Carron (все франц<узские> препар<аты>, но в Шв<ейцарии> есть). М<ожет> б<ыть>, надо и бром (о-чень замеч<ательный> препар<ат>, не действ<ует> на желуд<ок> и кишки: Bromogenol Pepin, в каплях — 20 кап., 2–3 раза в день после еды. Непременно принимайте Glycerofosfate Roche’a (коробка) — это и швейц<арский> препарат. Spermine и Kalefl. только возбуждают, а Вам надо питать и крепить нервы. Швейцария должна дать Вам силы. Если плохой сон, возьмите попринимайте Sedormide Roch’a, это и швейц<арский> препар<ат>, не более 1/2 табл<етки> в день. Но бром, решит<ельно>, необходим, ибо в Вас будораженье, раздражительность. Но мигрени быв<ают> еще и желуд<очно>-киш<ечного> происхождения, — проверьте. A Sp. и Calefel. — только «поджог». Питайтесь лучше, ешьте мясо, Вам надо.

Да, если бы милый Ром<ан> Март<ынович> Зиле как-ниб<удь> помог хоть часть получить мне Кл<имовского> долга. Ведь за ним (Кл<имовым>) осталось на худой конец до 360 лт. (считая с эст<онских> крон и вычитая «расходы», а получ<ил> я всего 100+100+100+100+145=545; а у Кл<имова> осталось 832 лт. + 85 эст. кр.). А эти 360 лт. сост<авляют> 2500 фр.!! А я забыл, когда зарабатывал, так... перемогаюсь, доедая посл<едние> «вещи». Буду писать в Ригу Зем<меринг>, чтобы она Р. М. З<иле> попросила. Она без моего разрешения — не смеет (оч<ень> трогательно). Ах, к<а>к хотел бы встретиться с Вами и слушать Вас. Все подо мной трясется. Без Бога в душе нельзя. Знаю, вижу, томлюсь.

Обнимаю Вас, милый друг. Поцелуйте за меня руку Наталии Николаевне. И — живя спокойно, на воздухе — творите. Жду нов<ые> творения.

Ваш Ив. Шмелев.

<Приписка:> А ч<ехо>в мне не жаль: на то шли. [329] Впрочем... не народ: вели на то! Вот и хлебай. Да при совр<еменном> сост<оянии> основ духовн<ых> — нельзя маленькому жить: слопают, разорвут в клочки. Что-то буд<ет> с Подк<арпатской> Русью!

К<ак>-ниб<удь> напишите Ваши прозрения — что будет?!

И. Ш.

В субб<оту> меня должны перевезти, в 12 ч. дня я могу войти в нов<ую> кв<артиру>. О, Господи! По кр<айней> мере у себя буду... ждать конца.


325

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <12.Х.1938>

12. X. 38

с 15 X: 91, rue Boileau, Paris, 16-е

Сейчас, утром, я вновь прочитал письмо Ваше, дорогой друг Иван Александрович, и мое сердце снова и снова сдавлено. Воистину — гонимы. Удел извечный Правды служителей — пророков, проповедников, ученых-истинно. Одно — увы! — утешенье, горечью: в высоком Вы, милые, разряде человеков: гонимые за то, что не покупается и не продается, а благодатию обретается и живет. Ваша строчка — «я покинул страну моего пр<ошлого> преб<ывания> совсем, с вещами, с книгами, с мебелью. Больше не вернусь...» [330] — Тут нелепость логическо-грамматич<еская>. Можно думать и так, и эдак: и так, что Вам удалось взять с собой вещи, книги, меб<ель>… и так, что Вы все там оставили. У меня еще есть мал<енькая> зацепка утешающая, что удалось, т<ак> к<ак> — Вы пишете «совсем», (вместе). Напиши Вы — «со всем» (покинуть), ясно б<ыло> б<ы>, что Вы все там оставили. Хотя ниже стоящие: «Я наг и сир» к<ак> бы указывают на худшее. Напишите мне точней. Не для любопытства праздного это. Я небогатый, «безработный» все еще, но если бы можно было получить с Кл<имова>, я просил бы (Зиле, м<ожет> б<ыть>?), чтобы переслал Вам, для Вас. И дайте мне слово, что если Вам крайне необходимо, Вы мне скажете, и я вышлю Вам из тех средств, что у меня остается и что могу выслать, не ущемляя себя, — тыс<ячи> 2–3 фр. фр. Это было бы в радость мне. Скажите, Loc<arno>-Monti — это в южно-нем<ецкой> Швейц<арии>? Я жил зимой-весной в 2 ч<асах> езды к югу от Цюриха, в кантоне Траубюндэн, Chur (Coire). Это, д<олжно> б<ыть>, не оч<ень> дал<еко> от Locarno? Я бы вызвался в Ваши места весной, если б<уду> жив и будут силы и возможности. Мой совет: Вы человек оч<ень> нервный, а посему не принимайте возбуждающ<их> лекарств, от нервов, как Бэля и пр. Лучше глицерфосфаты и бромюры. Смотрите, как В<аше> сердце? Не нужно ли укрепить его мускулы, а потому — принимать Adoverne Roche’a (есть в Шв<ейцарии>). Средство великолепное и безвредное (не скопляется в организме). Это же — adonis vernalis: предупреждает и лечит miocardit’ы. Сл<ишком> много было работы сердцу! По-мните! Если сердце слабеет — 2–3 раза в день по 20 кап. adoverne’a — адоверна в теч<ение> месяца — 1 1/2. — горечь, но с сахарком надо. И — увидите! И еще бром, бром. Я за эти 2 г. 4 м. после кончины Олечки дошел до последнего — сердцем. А как<ие> упорные головокружения! (после гриппа). Советую Вам достать, выписать через аптеку из Парижа — от La Biotherapie, 5, Paul Barruel, P. 15-е — прививки от гриппа «Bilivaccin» (antigrippal). Вернейшее средство! испытанное. Сообщ<ает> иммунит<ет> на 2 мес<яца>. Там все приним<ают> заблаговременно — и гриппом не болеют. Аптеки негодуют, почему и не дают хода. Посылать так — пропадет. Лучше через местную аптеку. Целую. Сердечно привет. Напишите.

Ваш Ив. Шмелев.

<Приписка:> Пришлось распечатать письмо: т<олько> ч<то> получил В<ашу> книжечку «Основы борьбы за национ<альную> Россию». Спасибо, милый! Буду читать на нов<ой> кв<артире> и отпишу Вам.

<Приписка:> NB Ничего не понимаю: книгу изд<ал> нац<иональный> тр<удовой> союз нов<ого> покол<ения>, генер<альное> представ<ительство>… в... Германии! Как же все сопоставить!


326

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <13.Х.1938>

Милый друг, Иван Сергеевич!

Бесконечно тронут Вашим участием. И желанием помочь. Помните: Господь «и намерения лобзает» (Иоанн Златоуст).

Гонение [331] на меня в Германии началось еще в 1933 году за то, что я дерзал быть русским патриотом с собственным суждением. Вот список.

1933. Апрель–Июль. Первые посещения моего жилища политической полицией. Попытки разоблачить меня как «Франкофила» или же использовать меня против остальной эмиграции. Мой отказ.

1933. Август. Обыск у меня. Арест (так и везли под стражей через весь город на полиц<ейской> открытой колымаге). Запрещение «заниматься политической деятельностью» под угрозой концлагеря.

1934. Апрель. Предложение мне как профессору Русского Научного Института заняться пропагандой антисемитизма во всем эмиграционном рассеянии. Мой категорический отказ.

1934. Июнь. Мне отказано в праве на работу.

1934. Июль. Я уволен в два счета из Русского Института.

1935–1937 я работаю в частном порядке с Еванг<елической> Церковью.

1937. Август. Вызов в политическую полицию, где за четыре года скопились доносы на меня из среды «русского нац<ионал->социалистич<еского> движения». Доносы эти были читаны моими друзьями. Были доносы в 22 пункта.

1937. Октябрь. Два допроса в Гештапо.

Не служил ли я в Москве большевикам? Отв<ет>: нет.

Почему меня не расстреляли сразу, а выслали только через пять лет? Отв<ет>: Бог не допустил.

Не масон ли я? Отв<ет>: нет.

1938. Февраль. Вызов в Гештапо. Запрет всяких выступлений — по-русски, по-немецки. Прекращен мой открытый философский семинарий.

Никакие протесты не помогают.

Узнаю стороной о новом накоплении доносов.

1938. Апрель. Приглашение к заместителю Розенберга. [332] В беседе категорически заявляю, что Украйна не в моей власти, но что на оккупацию ее и отчленение никогда не соглашусь.

1938. Май. Я готовлю мой окончательный отъезд из Германии.

1938. Июнь. Я получаю в частном порядке три уведомления:

1) Поход на меня будет продолжаться.

2) Пропагандное министерство объявило меня «разоблаченным масоном», а мои публичные выступления недопустимыми

— за отсутствие в них антисемитизма,

— за проводящуюся в них христианскую точку зрения.

3) Будет сделана попытка использовать мои силы в подготовке похода на Россию.

1938. Июнь. Я беру визу на Карловацкий Собор и получаю ее с правом возврата в Германию.

Я передаю свою квартиру.

Вещи и книги на склад.

Один из друзей получает от меня генеральные полномочия на все мое имущество и на ведение моих дел.

1938. Начало июля — я покидаю Германию совсем. Уезжаю в Швейцарию.

***

На Карловацкий Собор я не поехал по болезни. Все эти гонения причинили мне многомесячную ежедневную мигрень (с конца мая до сегодняшнего дня). Состав Собора был такой, что если бы я на него поехал, то я задохнулся бы от отвращения к мобилизованному там черносотенству, с привлечением целого ряда заведомых агентов Германии, руководивших травлею против меня.

В июле и в августе мне удалось вывезти все мои чемоданы с рукописями.

1 августа я подал прошение о праве жительства в Швейцарии. Ответа оф<ициального> еще нет, но решение будет положительное. Вмешался целый ряд влиятельнейших лиц, первый — Рахманинов. [333] И это наладится.

1938. 17 сентября приехали все мои вещи: мебель, библиотека и прочее. И приняты беспошлинно.

Около 20 сентября — Гештапо накладывает арест на мою брошюру «Der Angrift auf die Ostkirche». [334] Она очень корректная. Всецело против большевиков. Это речь, которую я за эти годы произнес 25–30 раз на собраниях и съездах евангелических пасторов (от 20 — до 400 человек). Она была напечатана еще в декабре 1937 и продана в количестве 20 000 экз<емпляров>. Остальные 15 000 арестованы.

В начале октября узнаю, что Гештапо повсюду разыскивает мое германское пребывание и добивается моего адреса. [335]

Вот, дорогой мой, картина...

Меня вынесло из Германии как на крыльях ангелов: нигде ни зацепки. Все спасено: до писем Врангеля, Шмелева, до записей и альбомов включительно.

Здесь я прожил уже — июль-сентябрь — и хватит еще прожить без заработка месяца четыре. Потом? За это время надо вылечиться, восстановить свою работоспособность и найти заработок. Возможно ли? — Невозможное от человек — возможно есть от Бога. Если начну погибать, то подниму вопль на всю эмиграцию. Вопль о помощи. И Вы узнаете, будьте уверены. Милый и дорогой! Спасибо!!

Почему [336] в Германии вдруг конфисковали мою брошюру? Потому что там начинается «трехлетка противохристианства». План: через 3 года ни в одном храме не должно быть больше христианского богослужения. Какое же? Сами выдумают.

Да — это Вам не масонское «отделение церкви от государства». Это называется иначе. И в этом их существо. Антихристианский шовинизм, которому все дозволено. [337]

***

Спасибо Вам за лекарства. Многое пригодится!!

Земмерингам не пишите. Я снесусь с Зиле. Георгий Климов нашел заработок за пределами Латвии. Из Старост Рус<ского> Ак<адемического> Общества он убран. Староста Зиле. Вы и я избраны почетными членами. Не пишите Зем<меринг> — я снесусь с Зиле, с коим я в тесном, дружеском контакте по всем делам. Все возможное будет сделано.

***

Меня здесь обследовали два доктора. Один возился два часа. Итоги (мне 55 лет). Сон прекрасный, хотя с 2–3 перерывами.

Давление крови — 155. 160. Нормальное. Склероза никакого.

Сердце — здоровое и сильное.

Легкие — старые катарры заросли.

Реакции мозговые — в порядке.

Рефлексы — в порядке.

Уши, нос, глотка — в порядке.

Желудок, урин — в порядке.

Просвечивание мозга через глаз — хорошие результаты.

Кровь: красных 4 200 000; гемоглобин 87.

Все расстройство — нервно-функциональное. И кровообращение. И перенапряжена (замучена!) симпатическая нервная система.

Чем лечат? Бенерва внутрь (витамин Б) и тонофосфан под кожу. Это мало. Что делать с кровообращением?

Помогает ли? Крайне медленно.

В чем болезнь? Нервная спазма в голове (ползание, колотие, «кол») — не дающая сосредоточенно работать и при малейшем поводе развивающаяся в полумигрень или в настоящую мигрень. И это — четвертый месяц.

Я мнительный, пессимист. Болею «трусом», продержавшись в жизни «храбрецом». Мучаю Наталию Николаевну. Она, конечно, мой Ангел-Хранитель!…

И вот — все обо мне.

В предпоследнем письме Зиле пишет мне: «Двинем Писателей. Перечитывал рукопись и снова пребывал в духовной радости — как хорошо!»

«Писатели уже пошли в предварит<ельную> рекламу. Кроме того, устно также ведем пропаганду».

Вот книга будет какая.

И. А. Ильин

О тьме и скорби.

Книга художественной критики.

Бунин. Ремизов. Шмелев.

1. Предисловие.

О задачах и методе худож<ественной> критики.

2. Творчество Бунина.

3. Творчество Ремизова.

4. Творчество Шмелева.

5. Послесловие.

Листов на 14 печатных. Бунин разозлится. Ремизов обидится. Шмелев — надеюсь — получит кое-какую утеху.

Кабы к Рождеству!!

А то в апреле, пожалуй, опять «война»?!

Спасибо, дорогой, за все. Обнимаю. Весною мы рассчитываем быть не в Локарно, а в Цюрихе на своей квартиренке. М<ожет> б<ыть> и свидимся?! А?! Локарно на С.-Готардском перевале. Перед Лугано–Комо–Миланом.

1938. Х. 13

Ваш ИАИ.

Квартира-то своя — а как Вы кушать будете, мой милый?!

<Приписка, обведенная жирно карандашом:> Очень прошу Вас: сохраните это письмо. И еще: поговорите наедине с В. А. Макчаковым и М. В. Бернацким [338] и прочтите им вслух по моей просьбе, не давая на руки, то, что здесь отмечено синим карандашом. А больше пока никому ни слова! Это диплом<атическая> миссия Вам от меня!!

<Приписка:> Пожалуйста, прочтите и мои «Основы христ<ианской> культуры» [339] — это только начало большого труда.

Когда ждут Карташева из Америки?

Счастлив за Вас, что Вы будете иметь квартиру свою. А питаться?


327

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <8.ХII.1938>

8. 12. 38.

91, рю Буало, Пар<иж> 16-е

Ах, дорогой Иван Александрович, не урекайте: болел, натравливал себя на писание, устраивался, кипел в негодовании на все, что кругом творится, измотал сердце, до-мотал его, и вот, изнемогаю не то в «неврозе», не то в худшей еще «стервозе». Да и нужды много вокруг, и Ивик мой живет горько, но работает блестяще. И нет сил создать ему лучшие условия. Я же 7 мес<яцев> не заработал ни грошика! Спасибо Вам и Зиле: разрешился климовский тупик, получил в оконч<ательный> расчет, со многой нехваткой за «комиссию» по перес<ылке> К<лимовы>м денег — 60 лат! — остатки — 130 шв. фр., и слава те Господи! Пишет др. А. Лютер, что мюнх<енское> издат<ельство> хочет издать «Пути неб<есные>», но надо мне еще запросить Губер и К. — швейц<арское> изд<ательство> «Няни», кот<орое> имеет преимущество. Вряд ли Кандрейя сможет теперь переводить, и сомн<ительно>, чтобы Губер взял роман. Но тогда — ? — заплатит ли мюнх<енское> изд<ательство> аванс мне, и дадут ли разреш<ение> его мне выслать. Все еще — вилами на воде писано. После 7 мес<яцев> перерыва на сих днях написал и сдал рассказ... «Трапезондский коньяк». [340] Не браните шибко, это — для практики духа, после перерыва. След<ующее> пишу — «Кр<естный> ход», или — подзаголовок — «Донская».

С «Основами борьбы за нац<иональную> Россию» [341] нельзя расставаться русскому человеку, это как бы его «евангелие». Удивительная острота и точность мысли, сгущенное духовное напряжение, «катехизис наш», — единственный за все эти 22 года потрясения русской совести и души, русского нахождения «себя» — яркая философия — в лучш<ем> см<ысле> — «национального сознания». Это же художественная программа того, как нам быть! Вам памятник сим одним уже поставлен. О, какой беспощадный и «спокойный» приговор, анализ и — путь! Милый друг. Да Вы один сделали и делаете то, что только смутно бродило в просыпающейся совести всех кающихся и полуслепых. Вы подытожили и оформили, и — «вмести же, думай, вбирай, заряжайся, русский Иванушка!» — вот что Вы сотворили. Тут — что ни глава — тема для речей, проповедей, максим, для поднятия закисающего русского теста. Тут заряды для будущих мирных взрывов, программа для вождей и водимых. Да Вы одним этим оправданы в своих муках и тоске, и блужданиях европейски-мировых. Это книга великого покаяния нам и очищения. Эту книгу надо бы перевести для всех западных гордецов и «автократов», это блестящая «Мейн Ка<м>пф», [342] но сколь же светлая, человечная и гуманная — русским гуманизмом — исповедь-откровение! Я ее перечитываю, главку за главкой. Ее надо знать, как молитву. Я буду всем совать ее в руки и в душу: читай, вникай, — в каждой строке — огромное. Да выше я и не знаю в родной социологии, политике, философии, богословии. Ее надо ввести в программы средней и высшей школы нашей, будущей! Какой пресветлый национальный водитель!

Ваше поручение давно выполнено, сообщены выдержки В<ашего> письма Бернацкому и Маклакову и... Деникину. Д<еникин> — сказал: «да... ужасно». Макл<аков> вывел «обратную медаль большевизма». Берн<ацкий> — да, принял в сознание, «многое освещает»… Очень хорошо. Я благословил Ваше освобождение. Я бы не мог там дышать. Я не выношу «казармы». И все это — вина демократий, которые все это допустили, ибо развели миазмы за эти 20 лет, терпя и лаская «нужник и бойни». А теперь кричат! Прав Пушкин: «живя в нужнике, обыкнешь г-ну». [343] Ну, и нечего нос воротить: сами развели это г-но. Лицемеры. Теперь поздно: многое обречено. Перестраивается мораль, все стерпится, другими стали. И как горько, что нет света, который, плохо ли хорошо ли, — а хранила русская интеллигенция, ретивая не по разуму. Нет и русской инт<еллиген>ции: смешана с г-м.

Как Ваше здоровье? У Вас расшатана нервная основа. М<ожет> б<ыть>, воздух Шв<ейцарии>, страны свободной, укрепит Вас. Какие В<аши> планы? где оснуетесь? Напишите.

Жду книги о писателях. Есть ли у Вас место, где работать? упования? А не думаете, что скоро «все переменится»? Я что-то в эсхатологич<еском> — лично — состоянии. И едва заставляю себя — хотеть быть и писать. Устал. И почти одинок. Все мы линяем, облезаем, никнем, отмираем. Нов<ого> поколения не знаю. Да вся сила — там будет обозначаться, кажется. Иисуса Навина [344] не дождемся. Моисеи давно накрыли голову плащом умирания. Вы еще стоите на высоте со скрижалями, а народ — жестоковыйный и — как бы просуществовать. Скоро Рождество. Д<олжно> б<ыть> в Цюрихе будете слушать светлые песнопения. Желаю Вам, милый друг, и Вам, дорогая Наталия Николаевна, светлый Ангел-Хранитель нашего Моисея, сил и крепкой веры и надежды, и — да красуется рождественский пирог, под елочкой, на праздничном столе Вашем! Будь деньги, покатил бы на Рожд<ество> в Цюрих, побыл бы под обаянием, укрепляющем Вашими чувствами и словами ласки измызганное сердце. Если что-ниб<удь> нужно выслать Вам — напишите.

Целую.

Ваш Ив. Шмелев.

А когда примусь за прерв<анные> «Пути» — не ведаю. Кв<артира> у меня — студия приятная. Но как я ее продержу — не ведаю, 7500.

<Приписка:> Нат<алию> Ник<олаевну> не терзайте, и знайте, что Вы здоровы во всех отношениях. Принимайте бром, лучше Bromogenol Pepin, не вред<но> для желудка. Вам выпишут.

1) Bromogenol Pepin (en gauffel)

2) Veriane и Veriane Buriat., convre nevrosisme и бессонницы, утишает сердце. Buriat (loboratoire Buriat) оч<ень> хор<ошо> успокаивает!


1939

328

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <10.I.1939>

1939 I 10

Милый и дорогой друг Иван Сергеевич!

Не браните, вот уже пишу. И за Ваше письмо Вам спасибо! Радостью оно мне было. И рассказ Ваш в Возр<ождении> был прелестный, спасибо. [345] И еще спасибо за посещение всех трех господ, и Ант<она> Ив<ановича> [346] в том числе. Лекция его была хороша и верна, очень значительна и очень полезна.

А про нас вот что.

9 июля выехали. 1 авг<уста> подали прошение. 16 сент<ября> Рахманинов обеспечил необходимую кау-цию [347] в 4000 франков. 31 окт<ября> переехали в Цолликон под Цюрихом. 4 ноября прошение начало рассматриваться. 23 ноября Цолликонский совет дал право пребывания на год. 28 ноября из кантональной полиции последовал грубый отказ с предложением добыть обратную визу в прежнюю страну или убираться куда угодно. 29 ноября я был сам у кантонального директора, представил свои объяснения и категорически отказался от позора «просить обратную визу». Он понял. На 1 дек<абря> я получил приглашение в высшую инстанцию, в Берне. Часовая беседа — и все разрешено.

7-го снят запрет с мебели и книг. 8 дек<абря> вещи и книги перевезены в заранее снятую квартирку. С 10 дек<абря> мы у себя. 19-го приглашение в Берн в не правительственное заведение. Полное единомыслие. Возможность литер<атурной> работы; обещание выхлопотать право на труд.

После этого — глубокая реакция и прострация: с июня нервы были на диком взводе — провалился на дно самочувствия, теперь начинаю вылезать. Господь помог: «воду прошел яко сушу»… [348]

Все с нами здесь — от мраморного обломка храма Дмитрия Солунского (от IX века с Афона), все иконы, русские картины (Нестеров, [349] Бакшеев, [350] Антонов, [351] Климов [352]), до последнего листочка моих рукописей.

Со дня на день в Риге должно начаться печатание двух книг:

1) О тьме и скорби. Книга худ<ожественной> критики. Бунин–Ремизов–Шмелев. 14 листов.

2) Кризис безбожия. 2 листа.

К марту обещают выпустить первую; к февралю вторую.

Здоровье: последний диагноз — ревматизм (люмбаго в плечах, локоть, кисть, и ревм<атизм> головы). Откуда?! Простуды не было. Аутоинтоксикация из гланд. Лечение? Потеющие паровые ванны с массажем и сложная гомеопатия («Веледа» — швейцарская новость). Лучше ли? Нервы успокоились. Гланды будет лечить специалист. Питание стало удовлетворительным. Началось улучшение.

Ваш Bromogenol — выписал. Средство хорошее. Спасибо!!

Но — вкус?! — выпьешь, и как будто станционный сартир во рту ночевал («Станция Бахмут, начальник станции без м..., [353] Остановка пять минут»). Мерещатся во рту какие-то писсуары, мецуары, для мужчин — для женщин — словом, «астанавливацца строга васприщщаетца» и — называется потому «Пепин». (пипин?)

Но средство хорошее. Как Вы его глотаете? Задом, что ли, извините пожалуйста?! Или с запивкой — заедкой? Но действует и успокаивает.

А вот Вам еще другое спасибо.

Недавно пишет мне мой друг Ник<олай> Карл<ович> Метнер: «Сейчас читаю «Няню из Москвы» Шмелева и наслаждаюсь несказанно. До чего она нам близка, эта няня... Какая изумительная речь!» —

То-то я, Ильин, радовался и торжествовал. Ходил по квартире и порыкивал про себя: «ага, то-то, ага!»… Но в суждении Метнера я никогда, впрочем, и не сомневался.

Дорогой! Что Вы, как Вы? Не замерзли ли Вы в своей стюдии? Просыпается утром — и видит — что сам стал стюдень и вокруг стюдень! Ведь этот Париж насчет замерзания — сущий замерзавец! Les boulets! [354] Бррр!

А кормит Вас кто и поит? Как это было трогательно, когда Вы мне да еще монет предложили! Без слез об этом подумать не могу... нет, мне тут не дадут погибнуть — разве только Господь отзовет...

Я недавно за всенощной рождественской молился о моей малой головно-ревматической работоспособности: «Господи, устне мои отверзеши, и уста мои возвестят хвалу Твою»… [355] Но — Его воля!

Вчера мерили мне давление крови: 155 при 55 годах нормально. Завтра натощак будут отстой крови делать — тогда напишу о результате. Надо установить, что гланды не создали нигде скрытого гнойника.

Храни Вас Господь! Пишите!

Обнимаю и крещу Вас заочно.

1939. I. 10.

Ваш Иоанн.


329

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <22.I.1939>

22. 01. 39. н. ст.

91, рю Буало, Париж, 16-е.

Дорогой друг Иван Александрович,

И встрепенуло-встревожило меня известие от Вас, а как дочел до «хорошего», уж облегчился, — потянуло на сердце теплым ветром. Устроил бы Вас Господь напрочно, и все недуги, увидите, отметутся. Да уж и отмелись, по тону письма чувствую: давно-давно не плескался Ваш дух так привольно, — с подъемом и огнем, согревающим Ваше письмо от 10 янв<аря>. Тотчас же решил ответить Вам, да адреса-то не указали точного, а тут работишка завертела, а последнюю неделю недомогание, как-то режим пищ<евой> нарушил... — и как же не нарушить! — два месяца один за все про все, уборщик мой тяжело болел, только вчера заявился. А к людям я туго привыкаю, ждал его после операции. И все же, помог Господь, за эти полтора мес<яца> написалось три рассказа, — третий на днях пойдет, но не весь, еще надо — 4-й, т. е., главную часть 3-го написать, а это нелегко, ибо, к<а>к увидите, содержание из обычного вылезает, и во мне сомнение: совладаю ли? Основа — действ<ительный> случай, мне доверительно сообщенный, полтора года тому и — на могилке у Олечки, в С-т Женевьев дэ Буа! Держало меня что-то, откладывал, да решил — когда же напишешь-то? — взял себя за душу, — пи-ши! Страшно такому, как я, писать о таком... — и сейчас все сомнение гложет... — дерзать ли? Да, «Куликово Поле»… [356] — не урекайте, «не мог утаить», молчать... а понимаю, что не должен бы, если нет веры... — ибо во мне дробится, и даже до Фомы мне — ох, далече! И еще укор: не торгуешь ли «святостями»? Но тогда... пусть как бы за «легенду» сойдет, хотя... так меня уверяли! — тут не мифотворчество, а «факт», случившийся тоже с не очень-то верным. Но что мы знаем! Меня захватило — поразило! — звено, «от далей к ныне», и — так бы это хотелось передать! — как бы мгновенное ощущение, когда «времени не будет». Но об этом должна будет сказать «участница» в рассказе следователя. А с другой стороны, нет для искусства и духа человеч<еских> преград... — пусть сойдет за простую «легенду»: я же не посягаю на святое, я — прислушиваюсь к сокровенному, чего не выкинешь из жизни духа, что обстоит нас, что... святые и дети — и сгорающие в духовном огне поэты — ред-кие! — знают. Я лишь предполагаю... — какой я «сгорающий»!

Ну, и насмешили меня «броможенолем»! Ну, конечно, надо в подсахаренной воде, в четверти чашки, 20 капель «бромож<еноля>» (2–3 раза в день), и тогда «как летом сладкий лимонад», чуть лесн<ым> орешком! и сыростью, и кислотцой, — прия-тно, а не из «для мушшин». Выпейте-ка 3–4 пузырька, с перерывами, но раз «волнение» — не оставляйте: вы обедняли бромом. Не давайте залечивать себя. Не доктор я, а только «пот<еющие> ванны» сильное средство. Да выпишите, от «Биотэрапии», 5, рю Баррюел, 7-е, две-три шт. «били-ваксин» («bili-vaccin») — «антигриппаль» — превентивное средство против гриппа. Не только грипп предупреждает, — на 2 с пол<овиной> — 3 мес<яца> — но и оздоровляет, бьет разных микробов наповал (вирусов, без которых еще не найденная бацилла гриппа не мож<ет> действовать), и кто фурункул<ами> страдает, и их бьет, — говорил мне проф. Титов, один из директоров «биотерапии»: в Пастер<овском> инст<итуте> дознано. А рекламировать не могут, их тогда сотрут с земли аптеки и врачи. — Очень рад, что Метнеру понравилась «Няня»: у него тонкое ухо... — дело понимает, — о «речи»-то говорю.

Холода не угнетали, меньше 18–17 не було в квартире, а окна у меня — на 2 метра 20 см. почти, и высота и ширина, — два таких. Пока одолел, уплатил терм (2040 фр.!), — а дальше... не гляжу.

25-го I

— Не сомневайтесь в «работоспособности»: грех. В Вас зарядов надолго, только не думайте, не делайте себя — для себя! — центром: будьте им для других, только. Давление кр<ови> у Вас идеальное, д<о>кт<ор>, говорил мне, а гланды, может быть. А м<ожет> б<ыть> от «били-ваксин» и очищутся. Но не смею утверждать. Напишите о себе еще. Жду книг Ваших, а мои — когда-то..? И есть, да не вполне. На 3 кн. есть, а составить не могу. Да и не дают они ничего, если изд<аются> в Пар<иже>. Радуюсь, как метет Франко [357] кр<асную> сволочь. Вот там теперь тарарам-то! «Все на фронт!» Барселона — дебу! [358] а она — вы-куси! Это и наша победа, бе-лая. Стариков и детей погнали... окопы г’ыть! Не могут без издеват<ельства> сволочи. Вот им и вы-рыли! Я-то все это пережил, знаю... Там «испанцев» тоже насыпано, комиссаров. Как Вы, напишите. Я приступаю ко 2-ой части «Кул<икова> Поля». Хочется скорей перейти к «Пут<ям> неб<есным>». Но надо закончить «Иностранца». Надо еще «Радуницу», кончину отца, конч<ину> Горк<ина> — очерков 5–6, закончить «Лето Госп<одне>». М<ожет> б<ыть> и «Крестопоклонную». Отверзет Господь уста Ваши, и возвестят хвалу Его, — Да они и не замыкались. Ну, целую Вас, милый, и посылаю родной привет Наталии Николаевне. И перед ней бодритесь! Знайте, все у Вас хорошо, ничего серьезного нет, а... нервы мотались. Уверен, что бром Вам даст «экилибр». [359] Имейте в виду, — как на Вас — а мне бром никогда не мешал, не тупил, а напротив... волю крепил. И не забудьте «антигриппаль».

— Надо написать, — пока нельзя печатать — «Восточный мотив», — это я видел в Симфероп<оле> в 21–22 году. У-жас!! — к<ак> б<удто> видел «Пурим». Потрясло, хоть я тогда был полу-живым. Надо. Если бы сие увидали рус<ские> люди! Тогда все поймут, кто нас точил, кровь-то. Пишу на-ура, не зная В<ашего> адреса.

Ваш Ив. Шмелев.

<Приписка:> А. Лютер переведет «Пути неб<есные>», если получит разр<ешение> «литер<атурной> камеры». Есть издатель в Мюнхене.

<Приписка:> «Кул<иково> Поле», I оч<ерк> идет в пятн<ицу> 27-го I, а завершаю — сегодня 25-го.


330

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <30.I.1939>

Милый и дорогой друг, Иван Сергеевич!

За письмо Вам — merci, merci, merci! Ваш совет не делать из своего самочувствия центра, а предметить свое самочувствие — не только хорош, а просто гениален. Но этот совет легче высказать, чем выполнить. Элас! [360] Я этим только и спасаюсь. Но какую же силу надо, чтобы семь месяцев раздвигать головную боль и высовывать голову в раздвинутую боль! За январь месяц мне стало казаться, что «старика пришибло» не окончательно и что он начинает выкарабкиваться.

Я давно целюсь на били-вакцин антигриппаль, но здешние аптеки отказываются его выписывать и навязывают базельский аналогон. Поэтому я очень прошу, покупите мне три антигриппалины и перешлите их во Франции же: Mr. Alexandre Lodygensky. St. Julien en Genevois. 54. [361] A он шмурыжит и доставит это в город глупого и рыжего Ивана Якова, [362] откуда мне перешлют почтою. Очень прошу! А монету пригоню Вам немедленно. А если Вы вздумаете дарить, то вместо впрыск размозжу антигриппалины вдрызг!

Очень слежу за Вашими творениями, но с грустным чувством, что в книге упомянуть не смогу. Очень надеюсь, что она скоро начнет отригиваться из Риги в виде корректной корректуры. Тогда уведомлю.

Сведения: Италия перестает нахрапствовать — изнемогла; это задерживает и Гитлериаду. В Гитлеровой стране брожение, организуется большая партия «освобождения», [363] Геббельс избит на улице за гнусности. И тем не менее вместо Украйны замышляется десант на Петербург. Что Вы слышали об этом? {7}

Начинаю «карьеру» в третьей стране. Пока одни начатки; но удачные. Господь милостив!

Целую и обнимаю. Нат<алия> Ник<олаевна> шлет ласковый привет.

1939. I. 30.

Ваш Иоанн (имя ему).

Абдрист мой:

Zollikon bei Zürich.

Alte Land str. 12

тел. 4-86-13

Но Ваше письмо отлично дошло и без штрасы: меня все уже знают здесь — деревня!


331

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <11.II.1939>

Дорогой Иван Сергеевич!

Писал Вам 30 янв<аря>, просил выслать биливаксин антигриппаль, ибо отсюда нельзя этого сделать. Боюсь, что Вы нездоровы и замучены; и умоляю Вас, не примите это напоминание за укор! Но здесь эпидемия гриппа, а у меня гноятся гланды. Хотят их вырезать, надо будет лечь в больницу, а там эпидемия. Я и думал впрыснуть себе предохранительно биливаксин...

Но еще одно затруднение. Я просил Вас выслать его на имя Александра Лодыженского в St. Julien — он ездит через границу. Но от него не имею 2 недели известий и считаю это недобрым признаком, ибо он человек карьеры, перекидчивый и грубый. Может быть и не захочет пересылать. А тогда надо бы попробовать послать как Echantillon sans valeur[364] Бросьте мне открыточку поскорее — осуществимо ли это, и сколько будет стоить две-три ампулы? Я немедленно переведу Вам деньги почтою.

Мучаюсь по-прежнему. Проверил глаза, получил новые очки. Хотят впрыскивать под кожу витамин В. Грусти и тоски на меня налипает, хоть отгребай.

Известите о себе, дорогой!

Рига молчит, корректуры не шлет! М<ожет> б<ыть>, и не разрешат печатать.

Обнимаю Вас.

Ваш, забытый Богом и преданный людьми, но верный в любви и отвержении

39. II. 11.

ИАИ.

<Приписка:> Купон — на пересылку Эшантильона.


332

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <13.II.1939>

<Открытка>

13. II. 39. 6 ч. в.

Iv. Chmélov

91, rue Bouleau, Paris, 16-e

Дорогой друг, Иван Александрович,

Сегодня, получив В<аше> п<ись>мо, сейчас же поехал к проф. Титову, директору Биотерапии. Мое письмо к нему ждало его дней 5, — его не было в Париже. Сегодня же: он шлет Вам заказным письмом коробочку «били»-вакс. Это, к<а>к Вы увидите, не впрыскив<ание>, а — внутрь, прочтете в бумажке. Это чтобы — скорей, зак<азным> письм<ом> в В<аш> адрес. Уверяет, что получите. И сегодня же — две коробочки — на Лодыженского, к<оторо>му я пишу сегодня же, чтобы переслал Вам. Вам 1 короб<очки> — (прием) хват<ит> иммунит<ета> на 2 1/2 — 3 мес<яца>. Дайте принять (из присыла Лодыж<енского>) Наталии Николаевне. Я «прививался» — 5, 6 и 7 февр<аля>. Не давайте себя залечивать! И не видьте все в мрачн<ом> освещении. Вы здоровы, главное — невры. Ешьте морковь и больше свежей, вареной, с маслом и, вообще, витаминное — апельс<иновый> сок с сахаром. Стоит ли вырезыв<ать> гланды? Ну, я не доктор. А доктора любят «кипеть в работе» (см. Няньку, америк<анские> доктора). Я Вам еще напишу. Эти дни писал 2 оч<ерк> «Кулик<ова> Поля», идет 17-го II. Начинаю 3-ий — самый трудный. (1-й и 2-й по 4-е редакции было, вот как!) Когда пишу — еще живу. Ешьте Вы витамины! а зачем — впрыскивать? Просто, Вам нужны инъекции анти-неврастенические, — хороши — Serum Antinevrasten-Fraiss’a. Обнимаю. Привет В<ам> обоим.

Ваш Ив. Шмелев.

Напишу б<ольшое> п<ись>мо.

<Адрес И. А. Ильина:>

Herrn Professor I. Ilyin

Zollikon bei Zürich

Alte Land Str. 12

Suisse.


333

И. C. Шмелев — И. A. Ильину <22.II.1939>

22. II. 39

91, rue Boileau, Paris, 16-е

Дорогой и прекрасный друг — и брат! —

Иван Александрович,

Для моего покоя, известите, получили ли Вы «antigrippal» (адр. 5, rue Paul-Barriel, Paris 12-е). Если приняли, будьте уверены — гррррипппить больше не будете. Если... будете повторять каждые 3 мес<яца>. Сегодня видел ген. Н. К. Головина, говорит — чудеса! Заболел, было, спохватился, на 2-ой день принял — сра-зу почувствовал — выздоравливаю! Вот то-то! — Как Ваше здоровье? — напишите, немедленно. Начал есть «витамины-замазку», изделие рус<ского> спец<иалиста> пр<иват>-доц<ента> (примандоцент!) Гуленко. Говорит — увидите! Не знаю, 2-ой день пока. Кончил в понедельник «Кул<иково> Поле», — потерзался. Уж и попарило меня..! Ну, лучше не мог. Судите — не карайте. Плакал... Но зато — знаю — иные тоже плачут, — м<ожет> б<ыть> меня оплакивают — ку-да двинул! Но — долго колебался — не мог не написать: это — не легенда. Долго рассказывать. Трудности — и... — это я только знаю. Но... молился, невер... — поведаю. М<ожет> б<ытъ> нервы у меня сдали. Теперь думаю, на перепутьи, — закончить «Иностранца», чтобы через очерки (посл<едние>) «Лета Господня» — подойти к заветному, к «Пут<ям> Неб<есным>», 2 книга. А тогда — «Ныне отпущаеши..., Владыко...»

NB: Ред<акционная> Ком<ис>сия «Рус<ского> Инв<алида>» (при Союзе Рус<ских> Инв<алидов>) покорнейше просит Вас вставить Ваш «бриллиант» в оправу № во имя Св. Николая (1-ый № в году!), не оттолкните протянутой руки: Ваш вклад шевелит сердца и лепты будут. 6600 инв<алидов>!! И пошлет Вам Господь. Срок — для Вас, я оттянул, — 2 апреля, не 1 апреля, так что обману не должно быть! И — уклонения. Карт<аше>в обещает, — и Вы, и он не внесли в прошл<ом> году — лепты. Пошлите мне, не позднее 2 апреля.

И еще раз: получили ли? Я писал и Лод<ыженско>му, просил, а проф. А. А. Титов крепко сказал 13-го II, что сегодня же (13) шлет зак<азным> п<исьмо>м 1 кор<обочку> экстренно. Уви-дите результаты, т. е. ничего не увидите, потому что конец Вашим «гриппам». И за-чем гланды вырезать?! Dr. Серов, — он спец<иалист> по горлу, — сказал мне — «но зачем же удалять..?» — Не знаю. А насчет «лечения» и бодрости эскулапа, — читай соответствующие> стр<аницы> в «Няне из Москвы», про америк<анских> докт<оров>. А они везде одинаки: им только дайся!

Дружески и братски обнимаю. Поклон Н<аталии> Ник<олаевне>. Чтобы и Н<аталия> Н<иколаевна> принимала: выздоравливать — так вместе!

Ваш Ив. Шмелев.

Сплю я плохо...

Как дела, как работаете? — Бромите себя, бромите, надо!

<Приписка:> А. И. Ден<ики>н осклабился, узнав Ваше ободрение. Послал Вам книжку. Я не разделяю его «ни то, ни се», но обзор дал он четко. Завтра думаю — к инвалидам.


334

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <25.II.1939>

<Открытка>

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Спасибо, спасибо, спасибо! За письмо! За вакцину. За две вакцины (сегодня пришли). Нат<алия> Ник<олаевна> две недели отхворала. А я уцелел... С нетерпением жду конца Куликова Поля. Тогда прочтем все сразу. Мучительно читать кусками... Пожалуйста, напишите мне имя и отчество Титова, сколько я ему должен и чем мне можно отблагодарить его за внимание. Можно послать ему «Основы борьбы»? Инвалидам постараюсь прислать, на Ваше имя. Гланды удаляют потому, что они уже прижигались 8 раз, они состоят из шрамов и гноя, инфильтрируют гной в шею, в плечо, в люмбагу, до ступней ног и являются главным подозрилищем по вопросу головы. А возраст (мне 56) такой, что теперь они еще удалимы, а после 60 будет трудно и опасно. Доктора же с меня здесь не берут гонорара: ни общий доктор, ни горловой, ни глазной, ни нервный, ни зубной, — и все силы первого размера... Даже и за клинику не возьмут! Мучения же мои по-прежнему велики: голова — темя крутит весь день, как если бы оно состояло из трех черепков; от мытья головы теплой водой проходит все бесследно на 1/2 часа, а потом накапливается опять. Очки обновил — не помогло. По-видимому мозг тут ни при чем — склероза никакого. Отстой крови 4 миллиметра. Гемоглобину достаточно. Желудок в порядке. В зубах все благополучно. Думают: фокальный (фокус!) гландный ревматизм. Духовно я в порядке: идеи, и статьи, и даже стихи идут клубом, как ленточный глист; а работать больше 2 часов в день не могу — головная боль усиливается до слез. Обнимаю Вас. Господь да хранит Вас. Ив. Солоневич [365] провоцирует Антона. [366] Скажите последнему, чтобы не отвечал. Солоневич продажный агент туземцев.

Пишите! Каждое Ваше письмо — мне радость!

Обнимаю Вас душевно. Н<аталия> Н<иколаевна> шлет дружбу!

Ваш И.

1939. II. 25.

<Адрес И. С. Шмелева:>

Mr. Iwane Chmeloff

91, rue Boileau, Paris, 16-e

France


335

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <4.III.1939>

<Открытка>

4. III. 39.

Iv. Chmélov

91, rue Boileau, Paris, XVI-e

Милый друг, Иван Александрович, —

душа моя с Вами, жалею — не сказать, как, что Вы так страдаете. Говорил я с dr. Серовым, объяснил из В<аших> писем все проявления болезни. Говорит: о-чень возможно, что оно так и есть — от инфильтрации, но нельзя утверждать твердо; бывает нередко, что после вырезки гланд — сразу кончается боль, и — полное выздоровление. Заочно нельзя определить. Когда можно вырезать гл<анды> — это уж осмотр решает, и состояние сосудов. Если склерозом не затронуто — можно, а при склерозе (т. е. в возрасте) мож<ет> быть кровоизл<ияние> (но это к 60 годам). А у Вас — нет и признак<ов> склероза. Да раз врачи настаивают — Благослови, Господи! Вы будете здоровы, в Вас есть сила, держите себя в руках. Вы — жизненны, и потому — будет хорошо. А «помойку» надо устранить из глотки, этот яд. Уверен, что и antigr<ippal> облагодетельств<ует> Вас. Титова звать Андр<ей> Андреев<ич>. Это его отец звон Ростовский сохранил (Кул<иково> Поле). Сколько стоит — оставьте, мы с ним разделаемся к<ак>-ниб<удь>, я ему должен и плачу помаленьку. А на буд<ущий> раз — спишетесь, узнаете, сколько стоит. И помните: каждые 3 мес<яца> — прививка! Обоим! Целую. Отпишите. Как здоровье?

Ваш Ив. Шмелев.

<Приписка:> Что и где пишете? Когда книги? Напишите о себе! Как — antigrippal?

<Приписка:> Титов буд<ет> доволен — рад В<ашей> книге.

<Адрес И. А. Ильина:>

Herrn Professor Dr. I. Ilyin

Zollikon bei Zürich

Alte Land Str. 12

Suisse.


336

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <16.III.1939>

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Только что прочел Куликово Поле и отер слезы. Ну — и пишу. Но не о том, как Вы совершили этот рассказ, хочется сказать Вам кое-что, а по существу. Мастерство Ваше велико и чудесно; оно и тут выговорилось. Но, мне чуется, что Вам мешала какая-то содержательно-предметная оглядка. Как будто Вы сами недоповерили — и плэромы предметоутверждения нет. «Оля» — в предмете, а автор, следователь и Олин отец — возле предмета. И притом так, что у автора часть души в предмете, а часть о нем, но не из него.

Не понимаю, почему? Какая интеллигентность столь интеллигентна, что может сказать нет реальности реального? По-моему — так все и 6ыло! Зачем? Почему? Не видно. Вот вроде этого:



Мы должны принимать это, спускающееся в воронках к нам из того мира в этот, «Реальное» — опытом, не требуя сразу: «карты на стол» «объясняй все до конца». Здесь не в объяснении дело, а в удобопредставимости, которая дается опытом. Вы выговариваете закон потустороннего бытия — «нет времени, все сразу», нет пространства, все вместе и рядом; это так и есть.

И я это почти вижу. В сновидениях во всяком случае осязаю ясно.

И еще другие законы: «узнаю, не разумею, что узнал»; «осязаю дух духом, не осознав еще, что осязал»; «знаю бессловесно — кто и что — а ни сознанием, ни именем не постиг».

Так вот, хочется Вам сказать: это все так и есть; и я плакал от счастья, что оно так и что Вы это так и показали и выговорили. Но у меня не было чувства, что Вы сами точно удостоверены и окончательно обрадованы тому, что это так. И от этого мне грустно. И это хочется Вам сказать. Простите, если огорчил Вас этим. —

8-го меня оперировали. Прошло (6–7 минут) скоро и почти безболезненно. Но потом начались боли. Неделю был в больнице, не спал и почти не ел — спасался Трейпелем. [367] Со вчерашнего дня (15-го III) дома — очень медленно идет заживление. Глотка сплошной струп. Поплевываю кровью. Темп<ература> днем 37.3. Как есть — так мучение. Слабость такая, как если бы болел недели три лютою ангиною. Доктора очень довольны. Оператор говорит, что заживление идет как у двадцатилетнего юноши. Что же я скажу? Расхождение в восприятии...

Чехия кончена. Больно, но они этого заслужили. И вряд ли Сыровой [368] не продался... Однако это не последнее слово истории.

Спасибо Вам, дорогой, за письма и за Куликово Поле! Пишите мне, мне каждая весточка от Вас мила! Книга моя «О тьме и скорби» разрешена в Риге к печатанию (наконец-то!) и будет набираться: Бунин. Ремизов. Шмелев. Жду первых гранок. Пишу я в малой прессе: Правосл<авная> Русь, Новый путь, Часовой. В Возр<ождении> не могу — очень уж глупа и подла их позиция по отн<ошению> к немцам.

<Приписка:> Посылаю Вам проспект моей нем<ецкой> книги и горько скорблю о том, что она написана не по-русски и что до Вас она не дойдет...

<Приписка:> Оперировали меня в больнице Красн<ого> Креста. «Сестры» рассказывали потом, что я был «очень храбр» на операц<ионном> столе; а я писал им нем<ецкие> стихи, а они были счастливы и горды.

<Приписка:> Очень прошу Вас: пришлите мне адрес Карташева и адрес Деникина. Душевно Вас обнимаю. Нат<алия> Ник<олаевна> шлет Вам привет. Да согреет Вашу душу оттуда светом и ласкою Ольга Александровна!

1939. III. 16.

Ваш ИАИ.


337

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <27.III.1939>

Дорогой друг, Иван Сергеевич!

Ничего лучшего этой сказочки [369] не сумел придумать для инвалидов. Простите, пожалуйста. Вы ее знаете.

Все еще боли в носоглотке, все еще температура и слабость. И все это в проклятой связи с головной болью. Господи, как я устал ото всего этого!

Боюсь, что мои соображения по поводу Куликова Поля — огорчили Вас! Но не мог же я, не смел же я быть неискренним и не высказаться... Простите и за это.

Вакцина спасла меня, по-видимому. Если бы я схватил после операции грипп — то был бы каюк наверное. Это только болтовня, что операция легкая и пустяшная. Нет, она мучительная и опасная. Спасибо Вам за вакцину.

«Крестопоклонную» [370] получили только сегодня. Еще не прочел.

Пришлите мне, пожалуйста, адрес Карташева. И не забывайте меня. С отвращением слежу за тем, что делается в Европе.

Обнимаю Вас

1939. III. 27.

Ваш ИАИ.

РS. Совершенно доверительно

Я издаю здесь в карандашном виде и в единственнном экземпляре журнал:

«Идиотика-Обормотика»

Журнал для необузданных художников

и нераскаянных философов

С девизом: расстегивайся и валяй!

Дозволено цензурою.

Цензор Н<аталия> Н<иколаевна>.

Если Вас это интересует, то я могу прислать Вам выдержки на пробу. Но с уговором: Никаким посторонним лицам не показывать.

Это — катакомба и гетакомба,

криптограмма и монограмма,

а нисколько не почто-теле-грамма

и не для профанов,

а для «Иванов».

Цензура говорит: «И<ван> С<ергеевич> не может, он непременно кому-нибудь покажет!<»>

А я говорю: я потребую: «Клянитесь!»

(Тень под землею: «Клянитесь!»)

Застрявшие у меня монатки посылаю Вам на счастье! Нежно и сердечно благодарю за Bilivaccin!!


338

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <30.III.1939>

30. III. 39 г.

91, рю Буало, Париж, 16.

Виноват очень пред Вами, милый-милый Иван Александрович, — как я сочувствую Вам в болезни и как бессилен облегчить боли-скорбь Ваши! — так замотался я и с событиями, и с натугой к жизни, и с недомоганьями слабости и болеваний моих, и с необходимостью работать, когда не работается, — вакцина предупредила грипп, а то все эти дни одолевал «рюм» и начинался бронхит, — погода холодная, неделю не выхожу... — но температура была норм<альная>, и это отношу к антигриппалю. Собрался написать Вам, а тут и началось недомогание. «Крестопоклонную» писал под кнутом, начерно сдал, сил не было выписывать. И сам недоволен. «Кул<иково> Поле»… — конечно, Вы правы, да я же и предупреждал Вас, какое во мне томление и сомнение. Ну, примите это за «рассказ следователя». А был час, когда я, пиша ночью, плакал... Это задача сверх-трудная. Бьюсь в сомнениях, не найду простой веры, детской, горкинской, «Васиной». Но чувствую, какая она, и как «Оля» принимает, и как барахтается «интеллигент». Близится «срок» мой, и страшно быть таким. И все-таки рад, что хоть как-то — о, как слабо! — а написалось «К<уликово> П<оле>». А теперь подходят трудные очерки «Лета Господня», самые грустные. «Под гору пошла дорога»… Эх, только бы Бог дал сил завершить «Пути Неб<есные>»! Чтобы не забыть: адр<ес> Карт<ашева> — 3, рю Манин, т. е. Манин (Маnin), Пари, 19 арронд. Адр. Деникина — 40, рю Лякордэр (Lacordaire), т. е.: Л, а, с, о, р, д, а, і, р, е, Пари, 15 аронд. За «счастье» в 65 сант. — благодарение. Но урекаю и воздеваю руки: дай-те же для Инвалидов! «Овца» — заним<ательная> сказочка, но Инвалидам, этому №, — однодневке, — призывному! — нужно — Ваш глас, слово о нашем долге, — об этом-то и просили меня на редакц<ионном> заседании Ком<ите>та, ибо Ваше слово — о долге жертвы — слово Учителя, водителя, чем Вы дороги всем русским людям, именно Ваше — Ивана Александровича Ильина, един-ствен-ного у нас! Так и поминалось многократно в заседании, и я выразил надежду, что «слово» будет. А «Овцу» Вы прислали без подписи, анонимно... не смею я ее предложить, это же не отписка, не отмашка — дать в этот №! — а нужна «жертва», и нужно поднять волю к жертве. Положение инвалидов — тягчайшее ныне, если бы Вы только все знали! У Вас, уверен, сразу откроется «ключ» и забьет, как только представите все. Дайте хотя 80 строчек, но Ваших, с В<ашим> именем! Да я уверен, что в Вашей «Их шауэ инс Лебен» [371] — которую я не могу — увы! — прочесть! — найдется нужное. Читал о книге в «Сег<одня>» смутное словолитие Гр. Ландау, — вот, умеет слов накрутить, а все — будто дали тебе рагу из жеваной бумаги под чернильной подливкой... как говорится — писано-переписано село Борисово, писал поп Брошка, да я немножко. Возьмите карандаш — Вы все почему-то карандашите, — а это плохо, каранд<аш> линяет, выцветает, и через 3–4 года — чиста бумага, а Ваши письма должны жить! — Так вот, возьмите карандаш, осените себя крестом, и — в десять минут Вы дадите «слово» — золото: тем-то сколько! «Когда рушится все... когда мир горит и плавится, и в этом стихийном пожарище и погроме все ценности и т. д. … когда уже нельзя сказать, что гомо гомини люпус съест; [372] а два антихриста — Ганс и Алеко [373] — засучив рукава, умывают морды и сворачивают скулья перлам государственн<ых> образований, таким вдохновенным героям человечества, как незапятнанный Бенешьянц, [374] или благородный испанск<ий> дворянин, [375] наследник Дон-Кихота и Дон-Жуана, костями легший за народ на шан-з-Элизэ... ныне отошедший в Елис<ейские> Поля... Негрин [376] или Д-Вайа, [377] или как благороднейший из народов, народ предопределения, народ Моисея, (Самсона!), Илии, Ноя и Муходоносора, Адама и Онана, нард и шафран, алоэ с маслом и гвоздикой, должон метаться по всему свету, и даже екстренно летать в воздухе на коврах самолетных... убегая смерти и заушения — и избегая райской страны, ю же уготовал российскому Ванюхе, — — — когда Два бича Божия, рожденные великой русской революцией, встали на перекрестках земли суд чинить и расправу и всем сестрам по серьгам... когда великие демонократии и т. п... силятся сдержать напор чувств... самых благородных, как например проявлены в конце сентября, когда так благородно отдали великий залог безопасности и блаародства мира на великодушие непобедивших победителей... — в это время 6666 рус<ских> инвалидов Великой Бойни... протягивают в небо костыли и слабый голос их тонет в грохоте и реве всеобщего блаародства... долг русского бедного человека должен быть выполнен, несмотря ни на что...» Знайте: инвалиды ждут, и имеют право... не откажите. «Отмашка» строго воспрещена. Для Вас продлен срок — до 9 апреля! Но Вы пришлете — 4-го. Ибо всего хоть 50 строк. Закройте глаза, вообразите, что пред Вами все 6600 калек и голодных, когда-то опаленных — все, все!!! — огнем бойни... и за ними Россия, Вы найдете слова, Вы, сын Великой, достойный сын, учитель, духовный вождь, единственный у нас... Просто и сильно, и властно: помните, русские люди, мы — в пути, мы в разгроме, но мы — мы, и мы несем, все еще несем наш долг... несмотря ни на что. Ах, будь теперь Россия...! Милый друг, не ужасаться надо, а... — что посеешь — то пожнешь! И разве не чуете — Вы-то! — что час близок... что этим-то и близится освобождение. Что теперь даже самые идиоты-политики сознают — пока про себя — что они натворили, оставив Россию на поток бесам, с которыми и икру жрали, и водку пили, и вместе обирали... и не замечали, как там кровь пили нашу, — и у самих губы в этой крови... Пусть же все нечистое сгорит... — так расплачивается жизнь за надругательства над ее основами. Для неверующ<их> — это «историч<еская> немезида», для вер<ующих> — суд Божий. Захватили русское добро — золото! — предали Колчака, думали наслаждаться в созданном так государстве, а вышло... в яму! Или... — напр<имер> «цимбалисты», [378] раздувшиеся в великую державу... по приказу великих демонократий убивающие «при попытке к побегу» — сотнями... — сопоставьте поездку корольчика в Альбион, его возвращение, и через нес<колько> дней — пиф-паф! За все, за все... и вурстычи и макароничи — метла истории. И они сгинут. Я жду «слова». — Да, Вы правы: операция Ваша — была серьезная. Я не смел вмешиваться. Отсоветовать. Докт. Серов мне говорил — надо семь раз примерить... Но там же у Вас тоже хорошие доктора. Слава Богу, оправитесь. Только бы эти головные боли минули. С<еров> делает опер<ацию> только очень молодым, до 40 л<ет>. А то лечит, и, каж<ется>, удачно. Причина гол<овных> болей разная бывает, говорит. На нервной почве, тоже. Не нравится мне прицюрих<ская> местность, низина, туманы, сырость. Я там в прошл<ом> апреле схватил такой грипп, что все лето мучился головокружением. А я было возрадовался, когда получил Ваш веселый листок из журнала «Идиотика-Обормотика». Пришлите выдержки, к<а>к обещали. Сдержу язык. Жаждаю. Гоните мрачные думы, уповайте! Да Вы же мудрей меня — знаете. М<ожет> б<ыть> надо пищевой режим изменить? Ешьте морковь, сок ее! М<ожет> б<ыть> Вам нужны особ<енно> витамины. Я пью морк<овный> сок, сырой, тру морковь, молодую. Все было ничего, а посл<едние> две недели — слабость опять. А то мог писать. Бром все пью... — чуть оставлю — начинается «игра». Я на 10 лет старше Вас, в октябре будет — 66! Но надо донести бремя... Если бы Бог открылся в сердце — какая бы это радость, и к<а>к легко бы все..! Не умею найти..? Дорогой И<ван> А<лександрович>! Чаще пишите мне, сколь можете. Есть у Вас — лекция? — избранное из поэзии... о Боге, о России? Вы, помнится, читали, каж<ется>, в Берлине, в день Культуры? [379] Прислали бы... Скажите, что мне читать... дабы облегчить — найти Господа. Евангелие порой читаю, но так... рассеянно. Душу как бы собрать? Простите — скулю, скулю... Очень я одинок... тает посл<едняя> воля, и страшно умирать. Почему? Ведь жизнь-то моя — не жизнь, а унылое прозябанье, бесцельное... да, да... несмотря ни на что. Даже на «вихрь событий». Бог даст — лучше и лучше будет Вам, пройдет «самоотравление». Обнимаю. Сумерки, надо отослать письмо. Говеть бы надо, Страсти подходят, а нет воли, лень, ни-чего не хочу... устал. А надо к Пасх<альному> № писать... три дня сроку остается. А иначе и квартиру не оправдаешь. Но как же Вы на жизнь-то добываете? Ведь «Прав<ославная> Русь» (какая она стала — бездарная!) и проч. — это — нуль с грошем. А в швейц<арской> печати..? И у меня все кончается — ни переводов, ни книг. Сербы еще дают по 600 фр. в м<есяц>. Каждый очерк в Возр<ождении> вместе с «Сегодня» — дублэт [380] 700 фр. Надо не меньше двух очерк<ов>. А где тут... А «Кул<иково> П<оле>» в «Сег<одня>» не печатал, ибо — «с продолжением», чего там не любят. Ну, Господь знает, как нужно мне, Его святая воля. Палкой меня надо бить, скота: ною, а ведь я в тепле, всыте, когда миллионы страждут нищими, у кого все, решительно все отнято. Господи, прости мне.

Бодритесь! Наталия Николаевна, стыдите унывающего! Ив<ан> Ал<ександрович>? Когда будете в Париже? говорить? а? Жду, жду.

Обнимаю.

Ваш Ив. Шмелев.


339

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <1.IV.1939>

Дорогой Иван Сергеевич!

Спасибо Вам за милое письмо и дружеское сердце! Посылаю статью и добавляю к ней комментарий. Я привык, что Инвалиды требуют статью и печатают ее на задворках. Это не обида. Но я уже привык к задворкам, и на набатное воззвание и не думал (по скромности) рефлектировать. То, что я сейчас посылаю (на 80–90 строк) — требует видного места или просто первой страницы. У пса под хвостом — это будет нелепо. Но — Вы этого хотели, Георгии Дандены. [381] Дак — получайте.

Писал, изнемогая от болей в голове. Доктора же говорят, что так и надо: это вспышка острого ревматизма после удаления фокуса... Терррплллю! Очень крушусь о том, что Вы пишете о вере. И разве этакое «вычитаешь». Вот Сенеки — Трактат О божественном Провидении — дивно! Как Орел от Господа клекочет в ухо духа слова утешения. [382] Вот Феофана Затворника — Путь к Спасению — чудно. Но тут дело — в своем духовном оке — оно должно моргнуть как-то и прозреть... И что Вам лично мешает моргнуть — прозревающе — не вижу. И крушусь. Будь мы вместе, я бы снабдил Вас всеми моими материалами и черновиками. Но м<ожет> б<ыть> это и не дало бы ничего.

Где пишу? «Новый Путь». «Православная» газета на Владимировой. «Голос Русской Молодежи». Даже в Часовом скоро выйдет. В большую прессу теперь таких фруктов не пускают.

Вам помог Преп. Серафим. Не сомневаюсь в этом ни минуточки. Вот и помолитесь ему обо мне, а то изнемогу.

Бёркли [383] пишет: «мы не видим Солнца (Бога) — потому что сами пылим». Пылим и мокнем. Все мы. И я.

Да поможет нам Господь. Он ведь близок, клянусь Вам, ближе, чем наша собственная сонная артерия. Поймите же: Вы сами = Его костер. Вот Он какой.

Христос Воскресе!

Обнимаю.

Ваш И.

И каждый день температура 37.3–37.4.

1939. IV. 1.

Не боюсь никаких первых апрелей.

<Приписка:> Мне дали дивный рыбий жир: Sana-sol — как нежное апельсинное желе — ни отвкуса — ни «воспоминаний» — чудо природы — феномен! Как только полегчает голова — пришлю Вам из Идиотики.


340

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <13.IV.39>

<Открытка>

13. IV. 39

Христос Воскресе!

Дорогой друг Иван Александрович, —

лучше ли Вам? — не знаю о Вас, замотался, писал, говел, одиночествовал в тоске. Сил не мог собрать — писнуть, а надо в два кнута гнать — пиши, пиши, — но все время думается о Вас. Господи! Слабый духом, молился и молюсь о Вашем здоровьи. Известите же, прошли ли голов<ные> боли, как силы?

Получил от Зиле откр<ытку> — скоро книга Ваша выйдет. Об «Инвалиде» дали сильно, глубоко, по-Ильински. Спасибо!!! Будет помещено подобающе — урекну растяп. Знаю — Вы в великой славе и значении у них — у всех нас.

Подхожу в своем «Лете Госп<одне>» к печальным событиям, и трудно кончать. А тут влезло в душу новое — долгий ряд этюдов, вроде Ваших «Ich schaue...», [384] но... — мое, предметное, вещевое, я — в вещах и чрез них... Нравится Вам словечко, — «Черемуха»..? или — «Первая река»… или — «Пыль»… не быль, а — пыль... Так вот погляжу скрозь граненое яичко... На сотню этюдов хватит. Т<ак> ск<азать> — «хрестоматийное». Для отдыха... и «срока» — terme’a[385] Зовут отдых<ать> в Ниццу — читатели, но... не рискну ныне. Сиди, где сидишь. Но пока будет разговор с... цымбалистами. Близится судьба «собак дьявола»! Должны расплатиться. Все — ложь, лицемерие, гнусь. Как бы изжито святое в народах. Но это — внешнее, а вот — о себе успокойте. Дай Вам Господь исцеления. Привет Вам обоим.

Ваш Ив. Шмелев.

<Адрес И. С. Шмелева:>

Iv. Chmélov

91, rue Boileau, Paris, 16-e

<Адрес И. A. Ильина:>

Herrn Professor Dr. I. Ilyin

Zollikon/Zürich

Alte Land Str. 12

Suisse.


341

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <3.V.1939>

<Открытка>

1939. V. 3

Воистину Воскресе!

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Простите, что не сразу ответил. Ваш замысел хрестоматийных островов бытия — превосходен, радуюсь ему; это будут литературные шедёвры. Пишите, как только что-нибудь зацветет в душе. — «Инвалиды» остались верны себе. Сегодня 3 мая. Мне не прислали даже номера газеты. Это обычные афронты от них. И мне думается, что Вы напрасно каждый год раскачиваете меня для них. Если у Вас есть лишний номер ихней газеты, то пришлите мне, пожалуйста. Ведь здесь-то и купить негде. — По мере того, как идет время, доктора все отодвигают срок моего выздоровления и уверяют меня, что после такой операции бывает 20 раз хуже: бывает так, что по 9 мес<яцев> в постели лежат и никакой морфий не помогает... Лечить не лечат. Одни говорят, что это воспалился nervus trigeminus, [386] другие, что это остатки головного ревматизма. А я мучаюсь — и сквозь муку пытаюсь кое-что создать. Если доктор Серов понимает по-немецки и захочет дать мне заочный совет, я бы прислал ему описание общее на двух страничках. Там у меня так все проанализировано, что, кажется, всякий увидит... Пасху встречали грустно. Поп тут ужасный. Пришлось у него говеть... Дайте, дорогой, весточку о себе.

Обнимаю.

Ваш И. И.

<Адрес И. С. Шмелева:>

Mr. Iwane Chmelof

91, rue Boileau, Paris, 16-e

France


342

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <9.V.1939>

<Открытка>

9. V. 39. 10 ч. в<е>ч.

Дорогой Иван Александрович,

Три недели у меня опять головокружение, 1-й д<ень> полегчало, вспр<ыскивали> мышьяк и проч. — потому не сразу ответил. Слабый (скрытный) грипп (т. к. приним<ал> bilivaccin) все же меня ослабил, и вот — итог непосильной работы! За 3 1/2 мес<яца> я написал 7 б<ольших> очерков (из них 3 главы Кул<икова> Поля), а силы мои слабы. Отсюда — анемия и неврастения. Это — 3-ий раз за 20 мес<яцев>, как страдаю головокр<ужениями>. В пр<ошлом> лете — тянулось 2 1/2 мес<яца>. А посему — не работаю. М<ожет> б<ыть> на дн<ях> — начну. А теперь — к В<ашему> состоянию и письму. Пришлите скорей историю В<ашей> болезни, но лучше — по-русски! М<ожет> докт<ор> не все понять, мало знает язык. Он мне раньше говор<ил> — за-чем выр<ывать> гланды, я после 40 лет отказываюсь делать это. По сл<овам> Б. [387] опер<ация> у В<ас> сошла хорошо. Сер<ов> — хор<оший> диагност, на днях Бунин (а он ка-а-приз-ный!) пропел ему дифирамб. Шлите! С инвалидами... — Вы неправы: этот № приурочен к Св. Никол<аю> — 9 V ст. ст. — т. е. к 22 мая, а не к 1-му. Получите вовремя, я скажу. Очень я тревожился за Вас, хотел писать Н<аталии> Н<иколаев>не. Известите. Сер<ов> говор<ит>: возм<ожно>, что это головной ревматизм, но заглаза не мож<ет> сказ<ать> твердо. Пришлите описание хода болезни. — Непрестанно в душе ? о — главном: О Боге, о буд<ущей> ж<изни>… — нет мне покоя. В «Кул<иковом> Поле» тщился найти себя. Исходил из факта, доверительно мне сообщ<енно>го. Не могу отказ<ать> в доверии. Не для чего было сие выдумывать. Из чего родится сказание? Из чего-то, из зерна + вера. И было сие с людьми просвещенными. Стал перечитыв<ать> «Пути Неб<есные>» — надо спешить. Докончу «Л<ето> Госп<одне>» (4 оч<ерка>) и благословясь приступлю ко 2 т<ому>. Подп<исал> догов<ор> на нем<ецкий> перев<од>. Перев<одчик> А. Лют<ер>. Изд<ательство> — в Мюнх<ене> — Kösel und Pustet. Месяц — ничего не заработал. Ив был на Con<cours> gen<neral> — матем<атика> — пока неизв<естно>. 19-го б<ыл> на C<oncours> g<eneral> по физике — на ученого пойдет.

Целую.

И. Ш.

<Приписка:> А рана моя — болит, душевная.

<Приписка:> Жду книгу В<ашу>. Милые, будьте здоровы.

<Адрес И. С. Шмелева:>

91, rue Boileau, Paris, XVI-e.

<Адрес И. А. Ильина:>

Herrn Professor Dr. I. Ilyin

Zollikon b/Zürich

Alte Land Str. 12

Suisse.


343

И. C. Шмелев — И. A. Ильину <1.VII.1939>

<Открытка>

1. VII. 39.

Милый, дорогой друг Иван Александрович,

Все недомогал, писал через «не хочу», и не было дня, чтобы не думал о Вас. Да известите же, хотя кратко, как здоровье? Не падайте духом. Дознавал у монахов, и вот что дознал: выздоровление будет, но приход<ит> медленно, иногда даже до году боли, после такой операции. Дочь Бернацкого, художница, ей 35 л<ет> — мучилась болями головы, шеи, плеча, руки... — приход<ила> в отчаяние. Теперь все прошло, а после вырез<ания> гланд боли были великие в теч<ение> почти 9–11 мес<яцев>. И еще такие же случаи, как Ваш. Врачи говор<ят>: скажи им (больным), что и после опер<ации> боли будут долго, — редкий соглас<ился> бы опер<ировать>ся. Не унывайте! Скоро б<удет> облегчение. Почему не прислали ист<орию> болезни — мне, для Серова. Он великий диагност, Б<ожьей> милостью, хоть и каж<ется> блаженным.

Когда же выйдет В<аша> книга «Во тьме и скорби» (о писат<елях>) и — другая? У меня было 3 гриппа (но легк<ая> ф<орма>) и головокр<ужения>, и «язва» просыпалась, и — душ<евная> разбитость. А — одиночество?! Написала мне из Голл<андии> — О. Bredius-Soubbotina, [388] — благоговеет перед Вами.

Будете ли на съезде? Обнимаю обоих.

И. Ш.

<Приписка:> Написал Радуницу!!

<Приписка:> Умоляю: ответьте!

<Адрес И. С. Шмелева:>

91, rue Boileau, Paris, 16-е.

<Адрес И. А. Ильина:>

Herrn Professor I. Ilyin

Zollikon Zürich

Alte Land Str. 12

Suisse.


344

И. A. Ильин — И. C. Шмелеву <6.VII.1939>

Милый и дорогой друг, Иван Сергеевич!

А меня все томило и тревожило, что от Вас нет известий. Ох, хворает! Ох, тоскует! И «делов — пуды»! А работоспособность — урезанная «до зела». Вот и ходил, винясь заочно перед Вами. Да спасибо, открыточка Ваша утешила.

Спасибо Вам за вести и за утешение в болезни. Я постепенно отвыкаю от отчаяния и уныния, в коих пребывал с августа и по конец мая. Надчерепная-подкожная боль до такой степени проболтала свою неразрывную связь с болью в мягком нёбе и с тупым шрамным нытьем в бывых [389] гландных гнездах; зудение в подошвах ног столь ясно обнаружило свою связь со всем этим, а полиневрит в плечах, руках, пояснице — стал столь отчетливо слабеть и проходить; а работоспособность стала столь заметно повышаться, что я перестал чувствовать себя «Устюшкиной матерью», которая все собиралась помирать, умереть не умерла, только время провела. А доктора все еще ищут. Благо даром — пущай. Предстоит анализ крови в клинике...

Может и всамделе «пройдет»?!

Испугали и удручили меня Ваши три гриппа. И что «язва просыпалась». Спала бы она уж, с благословения Преп. Серафима!… [390] Пошли Вам, Господи, сил!

Субботины — целое гнездо хороших людей. Пишут недавно: мать и сын в Берлине (мой ученик), а дочь замужем в Голландии — зачитываемся Шмелевым, плачем! А я только порычал: «идиоты, где же доселе были? ну, уж ладно!»…

Огорчение. В Риге в Рус<ском> Ак<адемическом> Обществе — полный развал. Образовалась партия под влиянием берлинских «русских нац<ионал>-соц<иалистов>» — интриганы, лжецы, клеветники; оклеветали Романа Мартыновича (в чем? — ни в чем! — «подозрительный человек») — завладели случайным большинством. Все мои, серьезные, выходят, или уже вышли. Воцаряются дураки и подлецы. «О тьме и скорби» — повисает в воздухе; печатание книги откладывается; склока будет тянуться; я только и жду момента, чтобы выйти из Почетных. Вы были тоже избраны в Почетные, но Вас не успели еще известить. Мой отказ уже у Зиле в кармане. Если Вас известят новые подписи — не отвечайте, снеситесь со мною. Главные гады: Алексей Пиранг, Шатров, Никитин и Перов. Инж<енер> Толстой их кукла.

Я огорчался этим — без конца! Но Зиле пишет, что они будут бороться, вызволять книгу и организовывать печатание ее вне РАО. [391] Долго! Грустно! За Зилю я ручаюсь. Клевета и инсинуация. Если бы Вы знали, что русские нац<ионал-> соц<иалисты> в Берлине про меня распускали год назад!! Прямо донос в Гештапо подали: «Ильин — агент большевиков»… Подумайте только... Даже уж и не смешно. Хотя, — когда мне сообщили о сем доверрительно — я лопнул от смеха...

Дошла ли до Вас моя статья «Расчленителям России». Газеты Сашки Лодыженского «Новый Путь» № 71. В «Мече» № 25 от 17 июня (не вся). В Нью-Йоркской «России» от 11 июня. Если не найдете — пришлю в виде вырезки.

Ваши главы в Возрождении — превосходны! Спасибо! Читаешь — и Россию ешь! Чудно. [392]

А что Белград не издаст «Тьму и скорбь»? Может быть, еще кто-нибудь? К Рахм<анинову> я никак не могу обращаться; он внес за нас здесь кауцию в Fr. 4000. Я не просил его — сам. И все-таки это невозможно... Уж очень хочется ее выпустить...

Материально выбиваюсь из месяца в месяц. На съезд РТХД [393] в Париже — доктора не пустили. Если не будет войны — приеду, м<ожет> б<ыть>, осенью.

Видели ли Вы журнальчик «Грань» — книжечка 1 раз в три месяца? Они просят, чтобы я Вам покланялся от них — дать им что-нибудь. А мне утруждать Вас совестно.

Ивашку Солоневича (гад последний! наемный агент Геббельса, живет под Берлином в отнятой у евреев вилле) — прекрасно обработал Цуриков. И брат Сол<оневича> — Бориска — тоже наложил. По-моему и Бориска и Ивашка — оба гады.

Затеваю выпускать заочный курс «О будущей России». [394] С сентября? 2 раза в месяц по 1 печ<атному> листу. По подписке и без. Во Франции 3 франка, 6 в месяц...

Душевно Вас обнимаю от себя и от Нат<алии> Ник<олаевны>.

Храни Вас Господь!

1939. VII. 6.

Ваш И. И.

А войны, пожалуй, не будет...


345

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <15.Х.1939>

15. X. 39. 9 ч. 30 м. веч.

91, rue Boileau, Paris, 16-е

Милый друг, Иван Александрович,

Сто лет не писал Вам. Последнее Ваше письмо было от... 6 июля! И я не отвечал. Ибо, помимо недугов, был во власти полного безволия. Это всегда у меня, в предчувствии надвигающихся грозовых событий. Оправдалось. Я и литературную работу забыл, — полное оцепенение. А Ваше-то письмо кончалось припиской: «А войны, пожалуй, не будет...» Но кто мог думать...?! А оно назревало и — прорвалось. Нельзя безнаказанно ковать и ковать мечи — сами взмахнутся. Так, значит, надо было истории. Нельзя безнаказанно дозволять зреть чуме. В основе всего — и гитлеризма! — лежит большевизм, зревший при попустительстве и — дозревший. Ныне он разгорается пожаром. Подумать: 20 лет мы писали и возвещали, остерегали и взывали... — глас вопиющего в пустыне. Мои книги, больше, чем на дванадесяти [395] языках, — показывали миру пропасть, страдания, апокалипсич<еский> ужас... — их читали, их, порой, замалчивали («Солнце мертвых»), при содействии агентов III интернационала, — все впустую. Сотни Ваших выступлений, Ваши книги о «пропасти» и о «мировом зле», — Ваше слово пророка-провидца, — все впустую перед глухой стеной. И вот — итоги.

Помните, как в 19-м году ген. Деникин пытался договориться с Пилсудским, [396] ударить вместе на большевиков? Испугались национальной, истинной России... — а мы тогда подходили к Орлу, еще бы одно усилие... — и вот, договорились поляки с красными, — и где теперь Польша?! Белая армия, добровольцы русские не договаривались с немцами, остались верными долгу и чести, союзникам... — все испили, все потеряли, кроме чести, всеми оставленные... и вот, продолжается, они снова, их дети и меньшие братья бьются во франц<узских> рядах с теми же врагами — немцами и большевиками. Неужели и теперь миру не ясно, где была Правда?! А она была у нас, от Бога, от нашего духа, от русского сердца, и она есть, и будет, и должна воссиять. Униженная и оскорбляемая часто, она ныне вопиет к миру под грохот пушек. Ныне искупается грех мира. Поймут ли это?! Поймут ли, что, в главной сути, гитлеризм — производное большевизма. И если сразят первый, должны покончить и со вторым. Иначе — не будет Правды.

Есть близорукие, что думают, будто, вопреки своему существу, больш<еви>ки «собирают Россию». Какая аберрация! Дьявол пытается обмануть рус<ский> народ, говорит об Алекс<андре> Невск<ом> и Петре, а дело его — вселенский пожар. Два идола подпирают друг друга, думая перехитрить!

Да зачем я все это пишу Вам, — Вы ясней меня видите. Господь спас Вас, вывел в обетов<анную> землю счастливых швейцаров... — а то были бы Вы сейчас в узилище [397] искателей «жизненных пространств».

Как Ваше здоровье? Кончились ли боли головы, ревматизмы и невралгии? Чем существуете? Вот и план Ваш журнальный... — а теперь еще более необходимо говорить миру о подлинной России. Неужели и ныне Ее забудут?! О Ней забудут?! Подходят сроки — Ее рождению, ее Возрождению — для мировой жизни, Ее, чистой, омытой от большевист<с>кой коросты, выстрадавшей бытие свое — национальное, несущее миру Правду, попранную миром. Да будет!

Меня недавно радостью светлой осияло. Мои неведомые читатели (это О. А. Бредиус-Субботина) прислала мне 10 гульден<ов>, д<олжно> б<ыть> (227 фр. фр.) и привет ко Дню Ангела. Я сердцем заплакал... согрело меня, одинокого. Есть люди, помнят, — это высокий гонорар за мои тихие песни о России. Кто она, Ольга Алекс<андровна>? И... имя от моей Оли!

Что же теперь творится в Риге, в Печерах?!.. Господи, бедные люди. Европейцы не могут понять, — не умеют? — на что обречены там русские белые, — а сколько их там! Ад, кровь, муки, подвалы, расстрелы. Нигде ни слова о «подвигах» наших красных насильников. Гитлер оградил своих, вывозит к себе. И все это — с его попущения и по его приказу. Он ведет Сталина за ухо, ясно. Он знает, что одного толчка довольно — и красная армия побежит и разлетится в прах. Под Гродно небольшой отряд русских эмигрантов под командой Булан-Булаховича [398] двое суток сдерживал дивизии красных. Ну, м<ожет> б<ыть> нарвутся на финнов. Да, нет, договорятся: не в плане Гитлера, очевидно, до времени подвергать красных палачей разгрому. Впрочем, м<ожет> б<ыть> вобьют в голову рабам, что творится «собирание земли», м<ожет> б<ыть> проявит себя обманутый и пойманный на «Россию» дух русский, и накорежит во славу... Коминтерна! Мы — в апокалипсе ныне, м<ожет> б<ыть> ныне — «Суд Миру».

Что-то Роман Мартыныч в Риге, бедный!

Что же с Вашей рукописью «О тьме и скорби»? Вернули Вам? Тогда надо списаться с белградск<им> издат<ельство>м. Напишите Струве или... Штрандтману [399] — но только не Беличу. Я буду завтра писать, чтобы выслали мне за книги от издат<ельст>ва, 2 1/2 года не имею отчета. А жить тяжело, все обрезано. — Для меня Солоневич был всегда гадом. Его приемы — грязные. Это какой-то вывихнутый большевик, не без русской (грязной только) соли.

Журнал «Züricher Illustrierte» давно взял перевод R. Candreia (ее письмо от 18 VII) моего рассказа «Чужой крови» («необычайно красивый рассказ», отозвался редактор). Если бы напечатали и послали мне гонорар! А то я изнемогу, 3 мес<яца> не мог писать, да и газета съежилась, — если бы рассказ выручил! В июне я получил 500 фр. фр. за «Трапезондский коньяк», был напечатан в «Neue Züricher Zeitung». [400] Мне на лекарства бы, очень дороги, а я все еще лечусь, до 200 фр. в мес<яц> уходит на лекарства, а доктору так и не плачу. Надо, говорят, мышьяк впрыскивать, Laristine (от болей), а ампула одна 8 фр. стоит, а надо 24 ампулы. Узнал я, что от гриппа хорошо 1 впрыск<ивание> omnahinn’a, да дорого. Я пока принял bili-vaccin antigrippal, из Biotherapie нашей.

Лоллий Львов написал до 12 стихотвор<ений> (на чтимые иконы Богоматери), очень глубокая идея, только надо бы стихи почистить. Читал мне — все о Руси. Как думаете, «Кулик<ово> Поле» не подойдет швейцарцам? Нет, не внимут сути.

Милый друг, напишите о себе, отзовитесь. 16 дней прожил я в S-te Genevieve, ходил каждый день на дорогую могилку. Но трудно было с пищей (режим-то мой!), я заболел, и вернулся к себе в Париж.

Чего мне бегать? Жизнь прожита, 66 лет исполнилось. И — одинок я. Yves [401] уехал в Le Mans на математич<еские> спец<иальные> курсы (до Scole Norm<al> Super), блестяще окончив лицей Buffon, с mention, [402] — чтобы не терять времени до призыва в войска. Я — одинок. Тяну нить жизни, а она все тончает, тончает... Господи, увижу ли освобожденную Россию?! Я о ней пропел свое, я поплакал над Ней, я взывал о Ней... — в меру отпущенного мне дара. Надо немногое закончить: «Лето Господне» и «Пути Небесные».

«Еще одно, последнее сказанье, —
И летопись окончена моя...»
[403]

Кланяюсь Вам обоим, милые. Будьте под кровом Господа!

Ах, как бы я хотел побыть с Вами, послушать Вас... о многом-многом поговорить. Так все и не приходится. Устал, ночь.

Ваш, до конца Ив. Шмелев.

<Приписка:> écrit en russe. [404]


346

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <14.ХI.1939>

14 ноября 1939 г.

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Простите, что ответил не сразу. «Чужой крови» — Ваш чудесный рассказ, который я читал несчетное число раз и все снова дивовался и утешался, — не только принят, но и набран в Züricher Illustrierte. Война задержала. Всем сократили бумагу и место, а он им длинноват. Я объяснял им современность, «злободневность» рассказа. Они это сами чуют и очень надеются напечатать его до Рождества. Теперь я вымажживаю [405] из них аванс; постою за этим и буду справляться. Авось выможжу. Кабы знать, где и чем я мог бы еще послужить Вам?!

В мае Ром<ан> Март<ынович> привез мне главы о Бунине и Ремизове в перемашиненном виде. А глава о Шмелеве — застряла. И вдруг война, и вхождение красных в Латвию... Но вот на днях меня посетил приехавший оттуда швейцарец: привез главу о Шмелеве (отлегло!), приветы и рассказы. Там все по-старому. Красные войска избегают общаться с населением; страх взаимной заразы определяет отношения. Туземцы надеются, что пока «ничего не будет». Красные по-видимому понимают, что неосовеченные рандштаты [406] будут «в случае чего» охотно отражать вторгающихся немцев; и потому подождут и будут играть в приличия. А от немцев можно ждать всего.

Положение я вижу так. Hitler сорвался и проиграл дело. Навредить он сможет много. Победить — никак. Сталин обматывает его вокруг пальца: шантажирует, обещает, вымогает, а даст пустяки. Даст столько, сколько надо, чтобы ражжечь войну, но не столько, сколько надо, чтобы победить. Сталин делает вид, будто продается с аукциона, а на самом деле хочет всех обмануть и разыграть. В его «национальную русскую» политику не верю нисколько. Он может повести и национальную японскую и малайскую политику — ему безразлично. Еще и католиком прикинется.

Дорогой мой! Очень мне тревожно за Вас. Как Вы и что? Я просил мою приятельницу и ученицу Марину Александровну Квартирову навестить Вас. Но, увы, сам не доберусь. Будь мы в Париже, я бы Вас навещал, чтобы согреть Вас дружбою и любовью. Читают Вас везде — и всюду любят (кроме Степуна и других людей с жесткостью и фальшью в душе).

Материально мы с трудом переваливаемся из месяца в месяц. Морально и национально бодры. Боли в голове по-прежнему. Все исследования привели докторов к тому, что перенапряженные нервы, раздраженные до остроты возрастно-запоздавшей гландной операцией, спазматически судорожничают, пожирают весь сахар в крови и вызывают невралгически — (ревматические?) симптомы, именуемые «полиневритом». Пробую сейчас распрячь нервы электризацией. Помогает несколько беллергал. Права на работу не имею.

Спасибо Вам за чудесное письмо! Оля Бредиус (урожд<енная> Субботина) моя посаженная дочь; вся семья почвенная, православная, отец был чудным священником Бога Живаго. Оля замужем за голландцем возле Утрехта. Они весь последний год пили Вас, как нектар. Брат ее, мой ученик и издатель (союз Нов<ого> Пок<оления>) и мать пока еще в том городе, где я долго жил. [407]

Очень интересно, что ответил Вам Белград (Издат<ельская> Комиссия)? У меня что-то нет предприимчивости предложить им свою книгу. Надо написать Евграфу Евграфовичу Ковалевскому. [408]

Кабы были мы в Париже, я бы Вам всю новую книгу мою (Бунин etc. {8}) вслух прочитал! Особенно «etc.», т<о> е<сть> Шмелева. И почему: «О тьме и скорби»; и почему мука (Ремизов) не скорбь (Шмелев); и почему мука ничего не преодолевает, а жалость лишь соучаствует в муке... Все обсудили бы. Да вот...

Велели мне есть больше сахара. Подарили лишнее кило (килу сахарную). Жру. Авось...

Отзовитесь поскорее! Мы тут в одиночестве — больше, чем круглом — о-валь-ном — овальные сироты.

Н<аталия> Н<иколаевна> шлет ласковый, дружеский привет. А я обнимаю Вас до треска в косточках. Храни Вас Господь!

Ваш И.

PS. Какая мобилизация глупости и бездарности выходит в свет под названием «Возрождение». Я бы давно их закрыл бы; спасаются только одним Шмелевым. «Посл<едние> Нов<ости>» хоть умело материал подбирают и умно лгут. А эти постылые «любимые», дубоголовые «мекленбурги», задничные передовицы «непосеньке-шапкиных» и цинично-бормочущие «хари»-«жевские». Все сплошные «зубополкины». Грусть!

PPS. Помолитесь за меня, чтобы мне тут не очень мучаться! Чтобы муку в скорбь перетереть!

<Приписка:> Какая гнусность сделана над Польшей и Варшавой! Неужели Бог не накажет? Подумайте: разорвали сердце Шопена, хранившееся в урне — символически взять — это почти непереносимая мысль!

<Приписка:> écrit en russe.

<Приписка:> Professeur I. Iliine.

Suisse. Zollikon.


347

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <5.ХII.1939>

5. XII. 1939.

91, рю Буало, Париж, ХVI-е

Дорогой, милый мой Иван Александрович,

Порадовало меня письмо Ваше, бодростью и остротцой порадовало, чувствуется, что болезнь отходит, а боли, это «последняя тучка развеянной бури»… — и очистится вся лазурь. Дай Бог. Впервые — письмо Ваше без указания числа, и я не знаю, на сколько дней провинился я пред Вами, что только теперь пишу. Но я, милый друг, в раздавленности и расщепленности даже. Всегда события великого размаха и чреватости меня плющат. Не могу писать, дух сник. Но должен себя заставить, надо.

Благодарю за редакционные хлопоты, но что-то не верится, чтобы меня аванснули. Получил-таки из Белграда за книги от Державной Комиссии — пока — очень мало, 256 фр. фр., за ними остается свыше тыщи. Уповаю. Написал Ковалевскому. Непременно пишите туда, домогайтесь, чтобы вновь восстало из мертвого сна русское издательство, ведь ныне нигде нас не издают, все сжалось. Скажите им, Ков<алевско>му и кого там из более влият<ельных> знаете, проф. Беличу, Штрандтману, что единственное прибежище наше, созданное великой душой Святого Короля-Рыцаря Александра, — издат<ельст>во «Русской Библиотеки», что Шмелев, следом за Вашим великолепием — «О тьме и скорби» — даст свое благолепие — вторую книгу «Лета Господня», ход которой ныне обеспечен, ибо 1-й том продается хорошо и скоро б<удет> исчерпан. Читатели давно ждут. И пусть дадут нам по авансу. Простите, маленькое примечание: непременно добавьте к заглавию «о тьме и скорби» что-нибудь еще... чтобы читатель или зритель объявления и книжного эталяжа [409] расчухал, о чем речь. А то скажет себе: я сам весь во тьме и скорби, с меня довольно, — и отойдет. Ну, вроде того, что, мол, — «новый свет на творчество Бунина и проч.», или — анатомия потрохов трех дураков и т. д... или — «всем сестрам по серьгам». А откуда эта пословица-баутка?

Была у меня Марина Александровна... по Вашему приказу, а потом я вызвал ее, и она приезжала, вчера, с братом. Хочу их познакомить с семьей Серова, у него Иринка-дочка, прелестная, м<ожет> б<ыть> они сойдутся. Это мне совесть подсказала: что же я не предложил Мар<ине> Ал<ександровне> с кем познакомиться, м<ожет> б<ыть> в одиночестве томится. Откуда такая «уездная» фамилия — Квартирова?! Должно быть какой дурак писарь переврал, а м<ожет> б<ыть> была — Кратирова, из духовного звания? А вот в Иркутске был один еврейчик-портной — Городовойчик! Вот этт-то вот «фамильный бриллиант!» Висят на душе у меня «Пути Небесные», надо продолжать, а в душе беспутье, или самые-то земные пути. Милый, не находите ли Вы, что современная публицистика, всякая, плавает на мели? что она некультурна, узка, низка, провинциальна, эгоцентрична, громка, звонка? что не хватает и вглубь, и ввысь, и особенно — вширь? Ох, нет уж величавости и глубины «Дневника Писателя», или — «С того берега», или — даже оттенка тени Пушкина! И главное — а куда же весь гордый «гуманизм»-то провалился, и остался один «манизм». О немцах не говорю, они в раже одичания полнейшего... а как же с куль-турой-то, достоинством человека — быть?! И кажется мне, что «человек» превращается в «гумункулюса», и выйдет из катаклизма, — если только выйдет — совсем волосатым и косолапым, а-ля-мандрилла. Не чуять, что идет великий обвал-провал! не слышать в «звуках земли» грохота величайшего из крушений, с которым едва сравнимо крушение «римской империи»! И на вопрос — «Что делать нам? и чем помочь?» — нельзя же отвечать Вальсингамовским — от слова «вальсик», что ли? — «Как от проказницы — ! — зимы, Запремся также от Чумы! Зажжем огни, нальем бокалы, Утопим весело умы — И! заварив пиры да балы, Восславим царствие Чумы!» А что-то вроде «Вальсингамовского» гимна. [410] Но там — отчаяние трагическое, а тут... «нечаяние трагического». Истертой строчкой газетной нельзя мерить ныне то дьявольское, что двадцать два года «принималось в игру», когда, ныне, игра на крупнейшую из ставок человечества, на его смысл и основу! Если когда-то «узкий» Михайловский грозил топором будущему варвару-мужику, если покусится на «Венеру» — во-хватил-то, только «Венерой» и охватил «смысл и основу» — так как же ныне-то, не узкие-то, как же они не внимут су-ти, от которой все качества! Язва голейшего и отвратительнейшего из «нигилизмов» — красного, расползается, сливается с язвой извращенного германизма, и... рука не поднимается эту язву вырезать?! Непостижимо. И как же больно читать, что стегает в сердце и в душу — Россия, русские, … — когда и Россия, и русские — жертвы, на которых пляшут дьяволы. Сами дьяволы отказались, себя отделили — от «России» и «русского», — а именуют себя Союзом Советских социалистических республик, а мир дотрепывает святое наше! Великое из множества «недоразумений». И потому горько. И потому — душа немеет. Напрасно Вы на Сеньку-шапку так... он по силе-возможности взывает, — и — странно! — куда глубже и нужней, чем «протчие»… Элементарно, мелковато, но... суть видит и скрипит перышком. Неужели Вы не получили права писать? Вот тоже — культурное доказательство культуры! Да как же это так..?! Не могу внять. В каком мы веке живем, в ка-кой части света?! Не могу внять. Вам — и не проповедовать?! И я молчу... ибо не привык к красному карандашу. Но я, как и Вы, все эти двадцать лет сказывали. Мои родные «герои» все сказали, Вы знаете. Я заставил высказываться всех, всех, всех... От самого себя до профессора «на пеньках», до няни из Москвы, до... да что же, неужели же мне еще добавить рассказом отходника и... честного жулика?! И доктор говорил, и землемер, и следователь, и дьякон, и псаломщик, и встречный-поперечный, и «бывший», и... небывший. Или же мне, на 67 году схватить винтовку, и — за самую эту «Венеру» и выше-куда — вмешаться! Безнадежно, и вот, дотерпливаю бессильно. Ну, будя.

Вчера, роясь в хламе бумажном, нашел начатое и неотправленное Вам письмо от мая 33 г. [411] Жалко стало уничтожать, и я посылаю его Вам, Вы уж похерьте. От Вашей Оли Суб<ботиной>-Бредиус давно не имею известий, нашла ли своих милых. Пошлю ей в утешение «Пути Неб<есные>». Переходя к мал<ому> масштабу: попробуйте-ка пить сок тертой моркови, сырой! Купите терку, каждый день натирайте себе полфунта свежей морквы, выжимайте в тряпке, и пейте глоточками: сытно и благодатно. И сахар, и витамины, и будете здоровы. Укрепит сердце, нервы. Еще: ежедень сок пол-лимона и одного апельсина, с большим сахаром, куска четыре. Через месяца два и себя не узнаете. Станете толстеть, и нервы будут в вас петь Шопэна и Шуберта — «Неоконченную Симфонию». Вот вам, мое лечение — на 4 месяца. Но... не пропускать ни одного дня. То же и — Наталии Николаевне. А в Беллегарде Вашем — д<олжно> б<ыть> есть белладонна и гарденал. Это — седативное все, и полезное. Но от лимапель-синной морквы взыграете, и если будете строго соблюдать мое предписание — оба помолодеете на десяток годков.

Ну, так пишите в Белград, добейтесь, чтобы издали «Тьму и скорбь», а я закончу — постараюсь — «Лето Господне» — 2-ю книгу.

Благодатная Франция имеет всего в избытке, народ сыт, рынки полны, и если бы не затемнение — не поверишь, что мы в войне. Пока живу в тепле, и мог бы хорошо работать, если бы душа не расщеплялась. Принимаю успокоительное.

В такой я душевной разбитости, в таком волевом обмелении, что с 5 XII не мог подписать письмо! Вот, осилил, подписываю:

Ваш Ив. Шмелев.

<Приписка:> Обнимаю Вас, обоих!! — как бывало орал на нас надзиратель гимназии — обои остаетесь.

С приближ<ающимся> праздником Христова Рождества!

<Приписка:> Не забывайте меня, пишите — и тогда я возьму себя в руки и буду писать свое.

<Приписка> écrit en russe. I. Chméleff, écrivain. [412]


1940

348

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <18.I.1940>

<Открытка>

18. I. 40

Поздравляю урекаю обнимаю ожидаю.

Шмелев.


349

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <20.I.1940>

Милый и дорогой друг Иван Сергеевич!

Праздники прошли, а я Вас не поздравил. Лежал две недели в гриппе — никак не мог одолеть его, — ни лекарствами, ни потениём — не берет и все. А от гриппа воспалились оперативные шрамы и очень усилились мои головные боли. Чтобы есть, надо писать, а писать можно только, ценою мучительных болей. Я вообще живу сквозь муку и когда это кончится, не вижу. В ноябре-декабре, казалось, слабеет, а теперь опять взмыло кверху. А доктора тут не интуитивны донельзя... Он или должен найти что-то в крови (etc.), чтобы дать непомогающее и дорогое лекарство; или же он имеет свою панацею (препарат от дристнёвой железы, или подкожный витамин, или экскремент из пчелиного яда) — который он вам и запускает, интересуясь вами только как объектом наблюдения и сердясь на вас, если от его экскремента вам не полегчало. Вот так и живу — с тревогой созерцая каждый следующий месяц прожитка, продираясь сквозь муку и пребывая в каком-то небывалом духовном одиночестве. Если бы отняли у меня моего Ангела-Хранителя — то я бы зачах окончательно. А она меня выкармливает — и я — как это ни странно, — прибавил за полгода — три кило в весе.

Дорогой мой! Поздравляю Вас с прошедшими праздниками и клянусь Вам, что если бы я был богат, то я давно уже обеспечил бы Вас и устроил бы Вам спокойную жизнь на солнышке. Но нищ есмь аз! Вчера читали сказку русскую про правду и кривду, так у меня сердце умилялось и трепетало: «криводушнай-ят и правдивай-та». Но вот Господь все не посылает нам умыться из ручья, «влесть на дуп та» и «услыхать эфта бясовская таковища». Вот и побираемся. Так странно: уровень здешних русских не идет дальше сплетен и интриг. Поп (соборянин) злобный интриган, черносотенец и кляузник; член масонской «русской правды». {9} Так ничего не придумал лучшего, как на исповеди допросить меня, не масон ли я, и получив категорическое (конечно) отрицание — допустить меня к причастию и post factum [413] объявить меня масоном... — А туземцы — считают себя законченными, каждый на свой лад, не «ищут» и свободы духовного видения лишены вовсе. Каждый имеет свою готовую карманную «ми-мистику» и ею меряет людей. Словом, я чувствую себя в беспросветной ссылке. Права на труд не имею. И удивленно спрашиваю: «Господи! Я мнил себя слугою Твоим... Неужели я не нужен Тебе для России? Доколе же быть мне, забытым в чужом архиве?»… И — покоряюсь. Плачу, но не ропщу.

Дорогой друг! Спасибо Вам за «Рождество»! [414] Как радостно было опять повидаться с Горкиным и посмотреть на рождественский рынок! Россия наша, чудная, бедная, умученная! Напишите мне, пожалуйста, подвинулось ли Ваше дело в здешней иллюстрированной? [415] Они клялись мне напечатать в декабре! Пусть Кандрюшка еще повертит пальцем у них! Господи, как грустна эта наша беспомощность.... и беззащитность.

Страшно жалею, что Вам затруднителен здешний язык. А то я прислал бы Вам кое-что, ибо я пишу и печатаю не менее восьми вещей в месяц (строк на 120 каждая).

Одна вещь называется «Ткань» — рассказ соседа про его отца, портного. Все мы одна ткань Божия и смысл нашей жизни в поддерживании и штопании этой ткани; каждый голодный и мучающийся — порвавшаяся нитка; а когда умирает человек, то он делается узелком с изнанки, закрепляющим общую цельность ткани. Так думал портной — а сам из обрезков от богатых заказчиков — бедным соседям костюмы налаживал. И детям в наследство оставил только это воззрение. А дети благодарят Бога за это. Все — в 53 строках. In facultate theologiae moralis — dissertatio pro venia legendi. [416] Перепечатали 8 газет. Убрал меня, больного, Господь в какую-то дырку; — а я ему и из дырки осанну пишу. Авось смилуется.

Друг мой! Вы обласкали моих Квартирят. [417] Спасибо Вам за это! Они мне писали и буквально благодарят Бога за счастье видеть и слышать Вас. Они оба мои ученики — пять лет в семинаре моем сидели и на моих глазах сложились и выросли.

Здоровы ли Вы?! Как бесконечно грустно, что мы не видимся. Надо будет непременно найти друг друга на том свете....

Вопрос о пораженчестве всегда считал абстрактною глупостью и говорил: «если советы завоюют с Персией, Румынией, Польшей, Литвой, Латвией, Эстонией или Финляндией — то я, безусловно, пораженец; но, если...» и т. д. И вот войну с Финляндией испытываю так: «мы, белые, бьем красных вовсю — в восстановление России и во исцеление ее» — «дай Господи» — этим все сказано. В раздел России не верю вовсе.

Пожалуйста, прочтите Rauschning «Hitler l’а dit». [418] Вы знаете это по отрывкам, перепечатываемым повсюду. Теперь поймите, что я знал многое из этого раньше, будучи там и потому с омерзением следил, как некая газета с 1936 года бегала за «героем» и всюду подстилала ему архиерейские коврики с орлецами — статьи дурачка Сережи, вывертня Левки и Иулиуса [419] были пролганы, натянуты до глупости, и вредны России и русской эмиграции. Меня многие спрашивали — не на субсидии ли они из Карфагена, а я только пожимал плечами.{10} И когда теперь, после начала войны, они «nolentes» [420] заговорили обратное, правду, да еще тоном полной искренности, то я спрашиваю себя — что же было раньше? Неведение? Или порочное ведение?

Вот почему я перестал писать у них. И сейчас, когда у меня опять в сердце языки огня лижут небо и слова накипают, зовущие, ударные — я не могу им дать их и, увы, вынужден вполголоса бормотать у черствого карьериста «христианина» Шандры [421] Лодыженского («Но-вый — путь» = старое беспутство).

Вы можете писать там: художник решительно не отвечает за передовицу, и задовицу. А я — нет. И когда снимутся мои печати — не вем.

«Господи, устне мои отверзеши и уста мои возвестят хвалу Твою». [422]

И книга моя О Бунине-Ремизове-Шмелеве — лежит без движения. К моему великому огорчению и беспокойству Роман Мартынович переехал из Латвии туда, где я был раньше. Он, по-видимому, — оптировал и я ничего кроме беды от этого не жду. А я еще писал ему, что для белых в Латвии один исход — ехать добровольцами во Францию.... Известия от него скудные. Я бы не сделал этого ни за что....

Обнимаю Вас, дорогой друг, — крепко и долго. Да поможет Вам Господь во всех делах Ваших!

Нат<алия> Ник<олаевна> шлет сердечный привет.

1940. I. 20/7

Ваш Иоанн Главоскорбный.

(то бывали главы — слезоточивыя, мѵроточивыя — а это скорбеточивая....)

Сегодня «мое именино», как говорил мой маленький племянник. Чокаюсь с Вами, пью за Ваше здоровье — мы два Ивана, сиротских сына. Господи, пошли нам «таковище»! [423]


350

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <24.III.1940>

24. III. 40.

91, rue Boileau, Paris, 16-е.

Дорогой, незабвенный, (не урекайте!) — перо смутилось и уронило каплю, [424] — друг, Иван Александрович — Главоскорбный Иоанне! — Не было воли писать Вам, — даже Вам! — во-как я уплющен!

Ваше письмо от 7 января-ст. [425] остротой и игрой мысли меня успокоило (на 2 1/2 мес<яца>!). Времена вельзевуловы так придавили, что ни писать, ни читать, только на спине лежать могу. И не манила работа, — только кусочком воображения пробовал уходить в «Пути Небесные» (так, д<олжно> б<ыть>, и не допишу). Но сами знаете, — что тут изъяснять. Кто хотел — только и поливал Святую нашу, плевал, благо слюней не занимать-стать. Ну, и знают же европейские писаки нашу историю! — будто никогда о подлинной России не слыхали, а свалилась она на голову с пришествием столь недавно любимого и лелеянного ими антихриста — марксова помёта. Теперь этот выкормыш европейских нянек-кормилок навалил им и на голову и куда только можно. И еще навалит... А за все это сообщество — в Россию — харк и плёв. Был у меня недавно А. Ив. Ден<икин>… — читал мне письмо-протест, посл<анный> им газетам. Хорошо дал... А когда говорили о жертвах антихристова «делания» в Финл<яндии> — слезы сверкнули у него. Кто пожалеет ребят, рязанских, калуцких, тверских...? Радение бешеное было, как орудовали «пуко’м» [426] северяне... — страшно было читать — и мерзко — напечатанное русскими словами... Ведь все это жертвы дьявола-выкормыша, и кровь пролитая, и русская, и финская — на совести и чести всех тех, кто признал вечного убийцу — законной российской властью. Вскормили гадину, ну — теперь нечего — поздно! — жалобиться, что ядом губит-жалит. Да Вы знаете... И видим мы — суд и возмездие — закон вечный, иже не прейдет. Теперь посев драконовых зубов созрел. Финл<яндская> эпопея — только начало, — чуется мне. И верится: Россия, наша, истинная, миром погребенная, оживет, чтобы сказать миру свою правду. «Мне отмщение, — и Аз воздам», [427] — непреложно. Еще не могут воскликнуть (а знают — со-знают!) — ах, если бы была та, былая Россия!» Да, если бы была — не было бы такого кровавого бесчинного похмелья! И я не все принимаю, как принимаете Вы, друг. Творится суд, рушится как бы Вавил<онская> башня на человечество. Торговали — с дьяволом — веселились, подсчитали — прослезились... окровавились. А скоро и слез не хватит. И теперь мой рассказчик «Чудесного билета» может и не вопрошать Михаила-Архангела — скоро ли? Трубит труба и с неба, и под землей. Вот человечество — все — слышит, каково поют сирены: до-жило! Изгоняется «князь мира сего», и с того такой вой и вопль. Как же не верить во всемирный потоп, когда — вот он, повторяется — и в какой уже раз! Коротка память — и умок-с — у челов<ечест>ва. И хаотические мои «Тени дней» — явь живая, а не мой былой сон-кошмар. М<ожет> б<ыть> и апофеоза дьявольского (на краткий срок) дождутся, когда на Св. Софии возблестит серп-молот лукавого, насмех миру, как самая гнусная издевка. М<ожет> б<ыть> в совокуплении со... свастикой. И рухнет — перед Крестом.

Ну, satis. А теперь, оставя «апокалипсис», — вот:

1) Как Ваше здоровье? 2) Жду «ответа» — статьи в Нов<ом> Пути. — о-чень. 3) Иллюстр<ированная> Литер<атура> в Цюрихе гонорар выплатила, а рассказа, каж<ется>, не печатала. 4) В назидание культуре — послал перевод Candreia расск<аза> «Чертов балаган» (для видной газеты), но что-то она молчит, известили только: вряд ли удастся поместить. Пишу ей: если не по носу клюковка, перешлите И. А. Ильину, великому, — а к Вам припадаю и молю: м<ожет> б<ыть> найдете кого перевести и дать N. Z. Zeit, или, если будет милость мне, недостойному, сами перельете в туземную форму, а гонорар пополам, конечно. Рассказ переработан влоск (когда-то напечатан был). [428] 5) — И самое важное: дайте хотя бы самое коротенькое — для майск<ого> № «Рус<ского> Инвалида». Был у меня генер<ал> Мих<аил> Никол<аевич> Кальницкий (председатель) и очень просил Вашего участия. Ваша прошлая статья произвела потрясающее впечатление. Ныне... — столько поводов сказать во имя «жертв забытых»… Скажите, слезно молю вместе с 6000 — обездоленных, отверженных... — да, это так. Вы не откажите. Срок — 15 апр<еля>. Адр<ес> — на меня. 6) Роман Мартыныч м<ожет> б<ыть> дальновидящий, и я его постигаю. Лучше не запоздать, чём пропадать в неизвестности — и томиться. Та сторона, конечно, в лапах дьявола уже на 3/4. Прибалтика обречена на стр<ашные> испытания. Ведь все это лишь предисловие к главному. Неужели Вы не верите? Да это же — явь кричащая! И мне грустно-тревожно за Милочку Зем<меринг> — помните эту девчушку? 7) Моему Yves — Ивику назначена национ<альная> стипендия в 6600 фр. Он сейчас на высш<их> курс<ах> подготовки к конк<урсному> экз<амену> в Scole Politechnik, [429] — так надо в нын<ешнее> время, — а его планы — в Scole Norm<al> Super. В мае буд<ет> держать, чтоб «провалиться» (не было случ<ая> приема на перв<ый> год конкурса), весь он в проблемах чистой математики, его уже оценили, и он что-то постигает в еще непостигнутом... я это чую. А он молчит — и мыслит. Одновременно идет подготовка военная. Призовут д<олжно> б<ыть> в окт<ябре>, ему 20 л<ет> и 2 мес<яца>. Но он думает только о математич<еских> проблемах и ничего не знает о событиях: «все это преходящее» и «условное» (относительное)». 8) Чудесно раскрывается мне душа О. Субб<отиной>-Бредиус. Она исключительная, светлая, умная, душевно и духовно богатая, — непохожая на всех. Какая она, Вы знаете? Мал<енькие> ее письма полны ласковости, нежности. Жалею, что так и не придется встретиться. Она поражающе чутка сердцем, и вся она — болеющее сердце. Но почему она — одна? Впрочем — такая всегда — одна. Не помню ее, — а она была, когда я читал тогда, — и мы говорим (я редко отвечаю) как бы впотьмах. Но я уже знаю ее. Скажите, в ней есть что-нибудь общее с Даринькой? Книга моя ее взволновала сильно. Но она, конечно, очень и очень старше моей тихой. В моей Д<ариньке> что-то есть от моей вечной... неясное и для меня, а есть на... ощупь сердца. 9) Горький Валаам... но он будет. И м<ожет> б<ыть> Вы узрите. Я — нет. Вы, м<ожет> б<ыть>, ступите в его святую тишину. Ах, какие скиты... какое поющее молчание! Хитрюга Арх. Харитон [430] (его письмо-рассказ в Посл<едних> Нов<остях>), подделывается под простачка... А сам... Вместе с г. Германом они насадили новостильное, вплоть до... зевак-туристов. Валаам был и до сего связан, утратил былую свободу. Но все же светил и через намордник чухонский, плененный. Ныне он — на круге мучений. Освятится.

10) Я часто болею, устал я... милый Ив<ан> Александрович, уста-ал. Я совс<ем> одинок. Я чуть мерцаю — вернее — копчу. Нет цели. Все было — внапрасну. Писания... — для развлечения читателя? Самое Главное — втуне. Святое Слово — пропято, осквернено, сквернится, забвенно. Чего уж тут с писком-то...?

Милый... неужто так и не свидимся? Там... Нет, теряю веру в — там. Все — трагический балаган. Но... где-то, в самой глубине, под подоплекой, — шепчет... да быть не может, чтобы всетак, ветер на кругах...

11) Не могу найти силы, чтобы закончить «Лето Госп<одне>». Не знаю, что-то не пускает. Правда, все грустное... конец.

Обнимаю Вас, дорогой мой. Братски.

Низко кланяюсь Наталии Николаевне — Ангелу-Хранителю Вашему. Будьте здоровы накрепко, оба-два.

Ваш, главою смутный, скорбный, Ив. Шмелев.

У меня только и света, как письмецо от Вас — и еще — открыточка от Бр<едиус>-Субботиной — она слышит, как я одинок.

<Приписка:> Горюю, что не вижу Ваше в газете. Ваши отмахивания неубедительны: надо чистить и помойки! Вы бросили в острое время русского читателя. Если в зале читают и идиоты, почему в ней не прочесть умнейшему?! И якобы «особь статья» для меня — это неубедительно.

Не подписал писат<ельский> «маниф<ест>-хвалу» героизму пуко’в (знаете фин<ский> крив<ой> нож?). По многим основаниям — отверг: в 18-м году они уничтожили-расстреляли свыше 10 тыс. рус<ских> офицеров белых! Да-с! И показали фигу генералу Юденичу: [431] не желаем помогать против большевиков. Да и еще есть. Теперь вкусили плодов своей посадки. То же и с панами: отвергли предложение генер<ала> Деник<ина> — и получили досыта. Так и все.

И. Ш.

<Приписка:> en russe.


351

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <19.IV.1940>

Дорогой друг, Иван Сергеевич!

Спасибо Вам за письмо — радость была! Простите, что задержал статью — посылаю ее спешно. Положение наше по местечку жительства становится все более прекарным. [432] Ничего впереди не вижу, кроме черноты и отвращения. {11} Все в руке Божией. Кандрейя мне еще ничего не прислала. Я думал, что Вы уже распорядились. На днях пишу Вам обстоятельнее.

1940. IV. 19.

Ваш, как всегда, ИАИ.


352

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <27.V.1940>

<Открытка>

27. V. 40.

Дорогой мой друг, милый Иван Александрович,

Все ждал Вашего письма, к<а>к обещали давно-давно, и не дождался. Посылаю Вам годовой номер «Русского Инвалида» с В<ашей> статьей — жертвенной. Превосходно, сильно, — благодарят всей семьей, инвалидной. Живу я в одиночестве и часто душой томлюсь. Бедная Ольга Суб<ботина>-Бредиус заболела, получил я от нее открыточку, от 3 мая, что через час везут ее в клинику оперировать в Амст<ердам>, а тут эти дьяволы налетели. Уж что с ней теперь, жива ли она, — не знаю. Не знаете ли, жива ли и как здоровье. Я ее заочно полюбил, никогда не видавши, — ах, какая душа, чуткая и любопытная, на редкость. И от нее к Пасхе — привет получил, душистый — цветы, и съедобный — мармеладцу. Трудно, очень, ибо заработка нет, — какой у писателей ныне заработок? И не могу уйти в работу — душа раздавлена. Не о себе я думаю, — обо всех и всем. Yves мой пока на курсах высш<ей> математики, был на конк<урсном> экз<амене> в Scolepolitechnik и, каж<ется>, еще в Scole Centrale — результаты через 2 мес<яца>. И Candreia мне не пишет, а я просил ее. Болел желудком, с месяц, теперь, пока стихли боли, не слышу.

Милый, черкните. Проблеска, для нашей Святой Руси — не в дьявольских лапах, — не вижу. Тяжко все такое, что творится — видеть на посл<едних> ступенях жизни. Скоро 67 лет. Слабею. Благословляю обоих Вас. Спасибо за все.

Ваш Ив. Шмелев.

<Приписка:> Как Ваше здоровье? И Кварт<ировы> меня забыли.

<Адрес И. С. Шмелева:>

Exp. J. Chméleff, écrvain

91, ruе Boileau, Paris, 16-е

<Адрес И. А. Ильина:>

Monsieur le Professeur

Dr. I. Iliin

Zollikon b/Zürich

Alte Land Str. 12

Suisse.

<Приписка:> en russe.


353

И. С. Шмелев — H. H. Ильиной <31.VII.1940>

<Открытка>

31. VII. 1940.

Дорогая Наталия Николаевна, мир Вам.

Давно, правда, но трижды писал рабу Божию — Иоанн имя его, — но так и не получил отзвука. Как его здоровье? Я живу тихо-мирно, безработный писатель, проедая последний грош, а что дальше — Господь знает. Здесь полный порядок — все корректно, и, лично, я не вижу ничего, что изменяло бы мою жизнь. Только вот заработка нет. Правда, и раньше я писал мало, но получал pension от Короля Югославии, волею усопшего Александра I Рыцаря, а вот уже 8 мес<яцев> легация [433] отъехала — и 600 фр. в мес<яц> не прибывают. Не знаю, вышел ли в Германии мой роман (договор подписан в апр<еле> 1939), перев<еденный> проф. А. Ф. Lüther’oм. Слушаю музыку (чудесные вальсы и марши, прогр<амма> разнообразная и не узкая). Видел литер<атурные> фильмы. Yves мой жив, в Trihes (Н. Р.). Его экзамены (кл. 40 ч.) — конк<урс> в Sc<ole> Centr<ale> и в Sc<ole> Polytechn<ik> — прерваны. Я, как отлично знакомый с эвакуациями, не двинулся никуда. А чего я поеду — и куда? Париж теперь куда спокойней, чем раньше. Известите о себе и Ив<ане> А<лександровиче>.

Сердечно Ваш Ив. Шмелев.

<Приписка:> Не знаете ли, жива ли Оля Бредиус-Субботина?

<Приписка:> Хочу добавить: многих беженцев спасли немцы.

<Приписка:> en russe.


354

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <25.VIII.1940> [434]

Милый и дорогой друг, Иван Сергеевич!

Как я счастлив, что получил от Вас весточку. Я писал Вам неск<олько> раз, но война вероятно поглотила мои письма. Пишу теперь через Германию и очень надеюсь, что Вы получите мое письмецо. Я все время молился за Вас, поручая Вас Господу, ибо Господь знает своих муравьев, особенно крылатых и вдохновенных. Немедленно после Вашего письма я переговорил со знакомыми и мне компетентно разъяснили, что пенсия Короля, которая идет Вам из Югославии, не прекращается и не прекратится, но она посылается через особых курьеров, а курьеры эти не доезжают до Парижа, ибо они едут через неоккупированную часть Франции, где царит большой беспорядок, тогда как другой путь через Германию, где как всегда большой порядок, остается неиспользованнным. Сказали, что это вероятно скоро наладится, но обещали сделать все возможное. Это меня нисколько не утешило, а наоборот огорчило — ибо пока догадаются просить пропуска у Германии, может пройти неопределенное время... — У нас все по-прежнему. Живем мы тихо, я в стороне от всякой политики, особенно избегаю масонов. Работаю над своими философскими сочинениями и кое-как прокармливаюсь. Скорее бы кончилась эта война! Здоровье мое, увы, по-прежнему. Впрыскивают мне под кожу Benerva fartisimme.

Знаете ли Вы адреса двух Антонов? Мы оба шлем Вам самый горячий привет. Да хранит Вас Господь!

Ваш ИАИ.


1941

355

И. С. Шмелев — Нерсесяну В. А. [435] <31.III.1941>

(для И. А. Ильина)

<Телеграмма>

31. III. 1941.

Je suis en bonne santé

Votre envoi a été reçu

Ioanou Alexandrovitchou, mon frere spirituel, ma reconnaissance et ma priere de m’ecrire, et a ma soeur Natalie aussi.

I. Chméleff [436]

<Адрес И. С. Шмелева:>

Ivan Chméleff

91, rue Boileau, Paris, XVI

<Адрес получателя:>

Monsieur W. Nercessian

142 Cours Lafayette

Chez Desbois

Lyon III.


1942

356

И. С. Шмелев — Нерсесяну В. A. <10.08.1942>

(для И. A. Ильина)

10. 08. 42.

Mes salutations cordiales 2-me carte p<ostale> pour Iv. Al. Je vous remecie pour l’invitation de venir a L<yon>, mais c’est très difficile p<our> moi! Je me porte mieux, ces jours-çi, mais je dois être couché, et me tenir un régime. Qui l’envoié d’argent de M-me Candreia, (mes honoraires) est très désavantageux. Merçi pour votre — aimable offre — m’avancer! — grace a Dien je demeure sans grand besoin. Etre sans lettres de Iv<an> Al<exandrovich> — grande perte pourquoi! Je prie, Iv<an> Al<exandrovich> — faire démarchés a Stocholm chez les éditeurs: i’1 est nécessaire d’editez mon «<Le> Soleil des Morts» en suédois. Il peut d’informer ma traductrice Ruht Ivanovna Wedin-Rothstein (Ruht). Elle a traduit mon roman «Homme de restaurant» — brillantement — m’a écrit Knut Hamsun. Elle demeure a Malmӧ, 6, Klostergatan. J’écrirai encore a notre prêtre a Stockholm pere Stephan. Et encore à prof. Handamirov a Lund. Il est lecteur à l’Université et chaque année il a fait 5 conférences «La Coupe inépuisable» Nouv. édition «Die Sonne des todten» doit paraître à Berlin.

Je vour embrasse. Votre I. Chméleff. [437]

<Адрес И. С. Шмелева:>

M-r I. Chméleff

91, rue Boileau, Paris, 16-e

<Адрес получателя:>

M-r W. A. Nercessian

142, C-r Lafayette

Lyon (Rhone)


1943

357

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <23.III.1943>

23-3-43.

Милый друг, брате Иоанне!

Словечко бы от Вас услышать!

Эти — почти — 3 года — как бесконечность, а иной миг — как стрела. Провалились. И ско-лько с ними провалилось — всячески! — всего! Вот уже год во мне шепчет глас некий: «Р<осс>ия вступает в великую историческую полосу — прославления». Только ка-ко-го?! — мученич<еско>го, или и историко-государст<венного>, — мирового?! И — как?! Не знаю. Знаю одно: есть и о-чень будет. В какой комбинации...? Не знаю. Полагаю, что... в ближайшей, не заморской. Да, с нек<оторыми>, м<ожет> б<ыть>, и урезками. За проигранную кампанию всегда платят невыгодным миром. А Р<оссия> проиграна еще в 17-м!

Но все сие — мимолетно. А будет впрок. Все в замечат<ельном> — чудесном! — Божьем Плане. Я вижу отсвет этого Чертежа.

Много света нашел в переписке с чудесной, оч<ень> душевно-духовно сложной (Перед Вами благоговеет!) — и такой близкой — простой, родной! — О. А. Бред<иус>-Субб<оти>ной. Бедная, она тяжело больна, — почка кровоточит. (Она о-чень худож<ественно> умна и вся в полете!) Но, главное, морально больна и — душевно. До отчаяния. До — стр<ашно> сказать — меланхолии. Хочет одного: домой! Я стараюсь ее утишить, сколько могу. — Пишу теперь полегоньку II ч. «Путей <Небесных>». Работать негде. Жить трудно... милостию Божию — существую. Хотел проситься к швицарам, но ныне, говор<ят>, и оные швицары остались без чаевых. А у них есть малая толика моих гонорар<ных> сбережений. Вот и думал — пожить, поправиться. Я более 1/2 года тяжко болел, чуть ли не хуже 34-го года. Но ныне чудом воздвигнут от ложа чуть ли не смертного, с