Чернобыль: необъявленная война (fb2)

- Чернобыль: необъявленная война 4.8 Мб, 513с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Евгений Васильевич Миронов

Настройки текста:



Евгений Миронов «Чернобыль: необъявленная война»

Мне тогда и в голову не приходило, что мы двигаемся навстречу событию планетарного масштаба, событию, которое, видимо, войдет навечно в историю человечества, как извержение знаменитых вулканов, гибель Помпеи или что-нибудь близкое к этому.

Академик В. А. Легасов

Глава 1 НЕОТВРАТИМОСТЬ АВАРИИ

Эксплуатационники, могли избежать аварии, если бы знали о реакторе больше научного руководителя.

Проф. Б. Г. Дубовский
На пути к аварии. События, которые произошли 20 лет назад на Чернобыльской АЭС, все время находятся в центре моего внимания. Я четыре раза приезжал в район чернобыльской аварии в качестве командированного для участия в решении тех или иных вопросов, связанных с ликвидацией последствий аварии. Первый раз я оказался в Чернобыле в начале мая 1986 года. Группа, которой руководил, занималась вопросами, связанными с подготовкой дезактивации города Припяти.

Вторая командировка состоялась в октябре-ноябре 1987 года. На Чернобыльской АЭС в это время мы занимались дезактивацией помещений и оборудования для последующего ввода в эксплуатацию третьего блока Чернобыльской АЭС.

Третья поездка состоялась летом 1990 года в Славутич, где я занимался проблемой дезактивации прилежащей к городу территории от радиоактивных изотопов цезия, стронция и плутония.

С октября 1990 года и по 31 декабря 1991 года работал непосредственно в Припяти в одной из фирм начальником отдела технологического и радиационного контроля. Отдел занимался дозиметрическим мониторингом различных областей Украины. Работали вахтовым методом: 15 дней в Припяти, затем 15 дней отдыхали дома.

С тех времен сохранились дневниковые записи. Некоторые документы. Кое-что прочитал дополнительно: в частности, официальные сообщения властей в связи с катастрофой на Чернобыльской АЭС, сообщения и зарисовки с места событий, а также множество воспоминаний «ликвидаторов». В процессе командировок было большое количество встреч с различными людьми.

С момента первого сообщения об аварии на Чернобыльской АЭС меня, как и множество других людей в стране, не покидала мысль: почему эта авария произошла? В постижении истины шел на ощупь. Информация была засекречена. Общая фраза и для граждан СССР и для заграницы в средствах массовой информации звучала так: «Причины аварии устанавливаются, для этого задействованы лучшие специалисты». Но чем ближе к реактору заносила меня судьба, тем меньше оставалось тумана.

На базе выполненных исследований по поводу причин и обстоятельств аварии, обсуждения результатов аварии на различных международных совещаниях были сделаны следующие выводы:

1. Авария произошла в результате наложения следующих факторов: физических характеристик реактора РБМК, особенностей конструкции системы регулирования, вывода реактора в нерегламентное состояние.

2. Действия персонала перед аварией были таковы, что способствовали проявлению этих недостатков реактора. Нарушив некоторые регламентные ограничения, персонал практически вывел реактор в область «белого пятна», где поведение реактора не было изучено и, как оказалось, является ядерно-неустойчивым.

Звучит по-научному холодно. Нет драматизма. Драматизм скрыт внутри. И потому некоторые подробности.

Все начиналось постепенно. Сначала привыкание к тому, что в стране появилась атомная энергетика. Потом к тому, что она подвластна человеку и уже им освоена. Атомная энергетика перспективна: она источник дешевой энергии, 1 килограмм обогащенного урана эквивалентен зооо тоннам угля. В атомной промышленности был задействован мощный отряд выдающихся ученых и высококвалифицированных специалистов, и потому была уверенность, что все будет хорошо. Советское — значит отличное!

«Мы живем в атомной эре, АЭС оказались удобными и надежными в эксплуатации. Атомные реакторы готовятся принять на себя теплофикацию городов…» — писал 25 июня 1984 года в «Правде» директор Физико-энергетического института О. Казачковский. На замечание, что строительство АЭС в пригородных зонах может встревожить население, академик А. Шейдлин отреагировал в «Литературной газете»: «Тут много от эмоций. Атомные электростанции нашей страны совершенно безопасны для населения окрестных районов. Никакого повода для беспокойства просто не существует».

Дело доходило почти до восторга, когда речь шла о безопасности АЭС. «Атомные реакторы — это обычные топки, а операторы, ими управляющие, — это кочегары», — популярно разъяснял широкому читателю заместитель председателя Государственного комитета по использованию атомной энергии СССР Н. М. Синев.

Из диалога академика Легасова с одним из директоров АЭС: «А что вы беспокоитесь? Да, атомный реактор — это самовар, это гораздо проще, чем тепловая станция, у нас опытный персонал, и никогда ничего не случится». По мнению академика В. А. Легасова, «в руках квалифицированных людей наши аппараты казались и надежными, и безопасно эксплуатируемыми».


Станций на ядерном топливе строится все больше. Работа в атомной энергетике становится престижной, и в нее хлынули все кому не лень. Система образования не успевает готовить специалистов высокого класса для работы на АЭС. Общий уровень обслуживающего персонала АЭС, к сожалению, начинает снижаться. Но идет постепенное освоение специальности, и пока ничего «серьезного» не происходит. Об ошибках предпочитают молчать. Глаз, как говорят, начинает «замыливаться».

Из записок академика В. А Легасова «Мой долг рассказать об этом… газета „Правда“, 20 мая 1988 года: „У меня хранится запись телефонных разговоров операторов накануне происшедшей аварии. Мороз по коже дерет, когда читаешь такие записи. Один оператор звонит другому и спрашивает: „А тут в программе написано, что нужно делать, а потом зачеркнуто многое. Как мне быть?“

Его собеседник немного подумал и говорит: „А ты действуй по зачеркнутому““.

Таких примеров, которые подтверждают, что у обслуживающего персонала „замылился глаз“, была потеряна бдительность, много. Уж очень рутинной стала эта атомная энергетика!

Начинаются сбои, аварии. Вот перечень основных аварий.

7 мая 1966 года. Город Мелекесс. На кипящем ядерном реакторе пошел разгон на мгновенных нейтронах. Облучился дозиметрист и начальник смены АЭС. Реактор „погасили“, сбросив в него для поглощения нейтронного потока два мешка борной кислоты.

1964–1979 годы. Белоярская АЭС. На протяжении 15 лет неоднократное разрушение („пережёг“) топливных сборок активной зоны. Ремонт активной зоны сопровождается переоблучением специалистов.

7 января 1974 года. Первый блок Ленинградской АЭС. Взрыв железобетонного газгольдера выдержки радиоактивных газов. Жертв не было.

6 февраля 1974 года. Снова первый блок Ленинградской АЭС. Разрыв промежуточного контура в результате вскипания воды с последующими гидравлическими ударами. Погибли трое. Радиоактивная вода вместе с пульпой фильтропорошка без предварительной очистки сброшены во внешнюю среду.

Октябрь 1975 года. Первый блок Ленинградской АЭС. Частичное разрушение активной зоны („локальный козёл“). Реактор остановлен, продут аварийным расходом азота в атмосферу через вентиляционную трубу. В результате в трубу было выброшено около 1,5 миллиона кюри высокоактивных радионуклидов.

1977 год. Второй блок Белоярской АЭС. Расплавление половины топливных сборок активной зоны. Ремонт и переоблучение персонала в течение всего года.

31 декабря 1978 года. Сгорел второй блок Белоярской АЭС. Пожар возник от падения плиты перекрытия машинного зала на маслобак турбины. Выгорел весь контрольный кабель. Реактор оказался без средств контроля. В процессе проведения ремонтных работ переоблучилось восемь человек.

Сентябрь 1982 года. Первый блок Чернобыльской АЭС. Разрушение центральной топливной сборки из-за ошибочных действий эксплуатационного персонала. Выброс радиоактивности на промышленную зону и город Припять. Переоблучение ремонтного персонала во время ликвидации последствий аварии.

Октябрь 1982 года. Первый блок Армянской АЭС. Взрыв генератора. Сгорел машинный зал. Большая часть оперативного персонала в панике покинула станцию, оставив реактор без надзора. Прибывшая самолетом с Кольской АЭС оперативная группа помогла оставшимся на месте операторам спасти реактор.

27 июня 1985 года. Первый блок Балаковской АЭС. При проведении пусконаладочных работ вырвало предохранительный клапан, и перегретый пар при высокой температуре стал поступать в помещение, где работали люди. Погибли 14 человек. Авария произошла в результате чрезвычайной спешки и ошибочных действий оперативного персонала.

В течение трех с половиной десятилетий явно занижается опасность АЭС для персонала и окружающей среды. И в течение этого же периода полное отсутствие критики ядерных программ и отсутствие информации об авариях в Советском Союзе.

В те годы информация об авариях и неполадках на АЭС практически отсутствовала. Гласности предавалась только та информация, которая была разрешена сверху. А без открытой и честной информации об авариях нет опыта. И нет гарантии неповторения ошибок в будущем.

Положение, когда аварии на атомных станциях скрывались от общественности, стало нормой при министре энергетики и электрификации СССР П. С. Непорожнем. Преемник Непорожнего на посту министра А. И. Майорец, человек в ядерной энергетике мало компетентный, продолжил традицию умолчания. И даже пошел дальше. За счет сокращения числа ремонтов оборудования электростанций он повысил коэффициент использования установленной мощности и тем самым снизил резерв наличных мощностей на электростанциях страны, что резко увеличило риск крупных аварий.


Были и другие „заморочки“.

Заместитель Председателя Совета Министров СССР Б. Е. Щербина, опытный администратор, беспощадно требовательный, автоматически перенес в энергетику методы управления из газовой промышленности, где долгое время работал министром. Щербина обладал поистине жесткой хваткой, навязывая строителям АЭС свои сроки пуска энергоблоков, а спустя некоторое время их же обвиняя в срыве „принятых обязательств“.

Из „Чернобыльской тетради“ Г. У. Медведева: „Помню, 20 февраля 1986 года на совещании в Кремле директоров АЭС и начальников атомных строек сложился своеобразный регламент: не более двух минут говорил отчитывающийся директор или начальник стройки и, как минимум, 35–40 минут прерывавший их Щербина.

Наиболее интересным было выступление начальника строительства Запорожской АЭС Р. Г. Хеноха, который набрался мужества и густым басом (бас на таком совещании расценивался как бестактность) заявил, что третий блок Запорожской АЭС будет пущен в лучшем случае не ранее августа 1986 года.

— Видали, какой герой! — возмутился Щербина. — Он назначает свои собственные сроки! — и взметнул свой голос до крика: — Кто дал вам право, товарищ Хенох, устанавливать свои сроки взамен правительственных?

— Сроки диктует технология производства работ, — упрямился начальник стройки.

— Бросьте! Не заводите рака за камень! Правительственный срок — май 1986 года. Извольте пускать в мае!

— Но только в конце мая завершат поставку специальной арматуры, — парировал Хенох.

— Поставляйте раньше! — и Щербина обратился, к сидевшему рядом, Майорцу: — Заметьте, Анатолий Иванович, ваши начальники строек прикрываются отсутствием оборудования и срывают сроки…

— Мы это пресечем, Борис Евдокимович, — пообещал Майорец.

— Непонятно, как без оборудования можно строить и пускать атомную станцию… Ведь оборудование поставляю не я, а промышленность через заказчика — пробурчал Хенох и, удрученный, сел.

Уже после совещания, в фойе Кремлевского Дворца, он сказал мне: „В этом вся наша национальная трагедия. Лжем сами себе и учим лгать подчиненных. До добра это не доведет“.

Реальный пуск из-за поздней поставки оборудования и неготовности вычислительного комплекса состоялся лишь 30 декабря 1986 года.

Разговор произошел за два месяца и пять дней до чернобыльской аварии.

Приблизительно о том же говорит заместитель главного инженера Чернобыльской АЭС А. С. Дятлов: „Я приехал на станцию в сентябре 1973 года. На здании столовой — лозунг о пуске первого блока в 1975 году Прошел срок — пятерку переписали на шестерку. Фактически первый энергоблок был запущен 26 сентября 1977 года. Второй блок — в декабре 1978 года, но, надо полагать, срок его был сдвинут из-за задержки пуска первого. Так же и два последующие блока. О досрочной сдаче говорить не приходится. Потом приезжает эмиссар, и начинается составление новых нереальных планов и графиков.

Но вывод А. С. Дятлов делает несколько другой: "Не раз встречал в печати и по Чернобыльской АЭС, что из-за досрочной сдачи — низкое качество строительства и монтажа. Не знаю. Монтаж на ЧАЭС по советским критериям выполнен хорошо. Несмотря на большое количество сварных соединений на трубопроводах первого контура, припоминаю только один треснувший шов на серьезном трубопроводе. К аварии 26 апреля монтаж и монтажники отношения не имеют". Видимо, неплохо работал отдел технического контроля (ОТК), хотя и на него по срокам наверняка оказывалось давление.

Не менее важным был и кадровый вопрос.

Центральный аппарат Минэнерго СССР, включая министра и ряд его заместителей, плохо разбирались в атомной специфике. Так, атомным направлением в энергетическом строительстве руководил заместитель министра А. Н. Семенов, который по образованию и многолетнему опыту работы был строителем гидроэлектростанций.

Не лучшим образом обстояло дело и в ведомстве, которое осуществляло руководство эксплуатацией действующих атомных электростанций. Начальником ВПО "Союзатомэнерго" был Г. А. Веретенников, на эксплуатации АЭС никогда не работавший и атомной технологии не знающий. Пришел на новую должность после пятнадцати лет работы в Госплане СССР. Один из работников Главатомэнерго Ю. Измайлов подытожил: "При Веретенникове отыскать атомщика в главке, знающего толк в реакторах и ядерной физике, стало почти невозможно".


Были и организационно-технические проблемы, такие, как недостатки самого реактора РБМК. Выбор реактора РБМК для строительства АЭС вблизи больших городов (Ленинград, Киев) также вряд ли можно признать удачным. Для Ленинградской и Чернобыльской АЭС больше подошел бы не уран-графитовый реактор типа РБМК, а двухконтурный водоводяной реактор нововоронежского типа. Двухконтурный реактор чище, имеет меньшую протяженность трубопроводных коммуникаций, у него меньше активность выбросов. Проектный выброс радиоактивности для реакторов РБМК составляет до четырех тысяч кюри в сутки, а для водо-водяных реакторов — до ста кюри. Установки водо-водяного типа уже давно и достаточно надежно работают на атомных подводных лодках. Словом, двухконтурные водо-водяные реакторы и сейчас все еще безопасней.

При решении вопроса о строительстве Чернобыльской АЭС в 1972 году еще можно было попытаться сменить тип реактора и тем самым резко уменьшить вероятность того, что произошло в апреле 1986 года. Но победило мнение "маститых" академиков.

Видимо, были и другие причины. Конструкция реактора РБМК в большей степени совпадает с промышленными реакторами для наработки плутония. Это из времен конца 40-годов прошлого века. Капитальные затраты на установленный киловатт электрической мощности для реакторов типа РБМК раза в полтора выше, чем на АЭС корпусного типа, эксплуатационные расходы сопоставимы. Реакторы типа РБМК невозможно с приемлемыми затратами заключить в герметичную оболочку. Но выполнить программы по развитию атомной энергетики в стране промышленность не могла, так как не могла обеспечить производство оборудования для реакторов корпусного типа в необходимом количестве. Поэтому и было принято решение: часть АЭС строить с реакторами РБМК.

Следует упомянуть, что четвертый энергоблок Чернобыльской АЭС, спроектированный Гидропроектом с расположением взрывоопасного прочноплотного бокса и бассейна-барботёра под реактором, вызвал в свое время категорические возражения экспертной комиссии. Будучи председателем этой комиссии, Г. У. Медведев выступал против такой компоновки и предлагал убрать взрывоопасное устройство из-под реактора. Однако мнение экспертов было проигнорировано. Как показала авария на Чернобыльской АЭС, взрыв произошел и в самом реакторе, и в прочноплотном боксе.

Наши реакторы в принципе мало отличаются от зарубежных, а некоторые используемые решения даже превосходят иностранные. Но у наших реакторов хуже системы управления.

Зарубежные атомные блоки с целью безопасности дополнительно закрыты колпаками. Над нашими реакторами колпаков нет, зато таким образом мы экономили на строительстве.

По мелочам набирается еще несколько технических недоработок.

Другие конструктивные недоработки проявили себя позднее, уже на пути к аварии.

14 июля 1986 года, уже после чернобыльской катастрофы, Политбюро ЦК КПСС принимает постановление "О результатах расследования причин аварии на Чернобыльской АЭС и мерах по ликвидации ее последствий, обеспечению безопасности атомной энергетики". На этом заседании Председатель Совета Министров СССР Н. И. Рыжков заявил, что, как ему кажется, авария на Чернобыльской АЭС была не случайной, что атомная энергетика с некоторой неизбежностью шла к такому тяжелому событию.

Вместе с атомной энергетикой в человеческой истории наступило другое время, пришла другая техногенная цивилизация. И цена ошибок стала другой. А потому и человек должен был стать другим. Но получилось так, что развитие атомной энергетики обогнало мышление. Мышление руководителей АЭС и обслуживающего персонала, к сожалению, отстало от уровня техники, которая была вверена им. "Генералы" в министерствах и на АЭС продолжали играть в прошедшую энергетику. И случилось то, что должно было случиться: атомная энергетика не простила пренебрежительного отношения к себе.

Множество переплетенных в одно целое технических просчетов, недосмотров и человеческих промахов образовали критическую массу, которая и взорвала реактор. И потому прав академик В. А. Легасов, когда говорит: "Случилась авария, которая считалась маловероятной. И потому уроки из нее надо извлекать и технические, и организационные, и психологические".


Книга об этих уроках, как я их понимаю спустя 20 лет. Время до взрыва. 25 апреля 1986 года на Чернобыльской АЭС готовились к остановке четвертого энергоблока на планово-предупредительный ремонт. Авария произошла в ходе проектных испытаний одной из важных систем обеспечения безопасности реактора. АЭС использует для своих нужд энергию, которую сама же и производит. Если атомная станция окажется по каким-то причинам обесточенной, то остановятся все механизмы, в том числе насосы, прокачивающие воду для охлаждения активной зоны реактора. В результате может произойти расплавление активной зоны, что равносильно максимальной проектной аварии (МПА). Исследуемая система безопасности предусматривала использование механической энергии вращения останавливающихся турбогенераторов (ТГ), так называемого выбега для выработки электроэнергии. Ведь пока вращается ротор генератора, вырабатывается электроэнергия. Однако испытания были усложнены и должны были проводиться в условиях наложения двух аварийных ситуаций. Одна из них — полная потеря электроснабжения АЭС, в том числе главных циркуляционных насосов (ГЦН) и насосов системы аварийного охлаждения реактора (САОР), другая — максимальная проектная авария (МПА), в качестве которой в проекте рассматривался разрыв трубопровода большого диаметра циркуляционного контура реактора. Такое наложение двух отказов особенно опасно: разрыв трубопровода большого диаметра резко снижает теплосъем в активной зоне и может привести к перегреву и плавлению ядерного топлива, а отсутствие электропитания насосов САОР не позволяет обеспечить подачу охлаждающей воды в реактор.

Но сначала некоторые пояснения, которые пригодятся в последующем. Упрощенно: активная зона реактора РБМК (реактор большой мощности канальный) представляет собой цилиндр диаметром 14 метров и высотой 7 метров. Внутри цилиндра находятся 1659 тепловыделяющих сборок (ТВС) с ядерным топливом и графит. С торцевой стороны цилиндр активной зоны равномерно пронизан сквозными отверстиями (трубами), в которых могут перемещаться стержни регулирования, поглощающие нейтроны в количестве 211 штук. Если все стержни внизу, то есть в пределах активной зоны, реактор заглушен. По мере извлечения стержней начинается цепная реакция деления ядер, и мощность реактора растет. Чем выше подняты стержни, тем больше мощность реактора. Назначение 211 стержней в случае критической ситуации — предотвратить взрыв. Минимальное достаточное количество стержней аварийной защиты, чтобы заглушить реактор РБМК, — 15–30 штук.

У этой главы два основных повествователя: Г. У. Медведев (М) — автор книги "Чернобыльская тетрадь" — А. С. Дятлов (Д) — заместитель главного инженера Чернобыльской АЭС, который осуществлял общее руководство по проведению работ на Чернобыльской АЭС 26 апреля 1986 года. Прошло более 20 лет. Уже все или практически все известно о ситуации на Чернобыльской АЭС. Однако полной ясности по некоторым вопросам все еще нет. И потому высказывание по возможности большего числа специалистов по чернобыльским проблемам необходимо, на мой взгляд, для объективного понимания событий связанных с аварией. И еще для того, чтобы понять всю серьезность ситуации и почувствовать, какие закипали страсти вокруг причин чернобыльской катастрофы, а также для выяснения чисто русского вопроса "Кто виноват?"

Позиции Г. У Медведева и А. С. Дятлова подчас диаметрально противоположные и далеко не джентльменские, но они в то время "имели место быть" как реальность — со всеми вытекающими отсюда последствиями.

М: Возникает естественный вопрос: почему испытания подобного рода на Чернобыльской АЭС обходились без ЧП? Ответ прост: реактор находился в стабильном, управляемом состоянии, при котором весь комплекс защит оставался в работе. Программа обязательно предусматривает в этих случаях резервное электроснабжение на время проведения эксперимента. То есть обесточивание электростанции во время испытаний только подразумевается, а не происходит на самом деле. Тут же следует подчеркнуть, что испытания с выбегом ротора генератора разрешается проводить только после глушения реактора, то есть с момента нажатия кнопки аварийной защиты (АЗ) и входа в активную зону поглощающих стержней. Реактор перед этим должен находиться в стабильном, управляемом режиме, имея регламентный запас реактивности.

При надлежащем порядке выполнения работ и дополнительных мерах безопасности такие испытания на работающей АЭС не запрещались. Программа, утвержденная главным инженером Чернобыльской АЭС Н. М. Фоминым, не соответствовала ни одному из перечисленных требований. Раздел о мерах безопасности был составлен чисто формально, дополнительных мер предусмотрено не было, больше того, программой предусматривалось отключение системы аварийного охлаждения реактора (САОР), а это означало, что в течение всего периода испытаний (около четырех часов) безопасность реактора будет существенно снижена.

Д: Вот передо мной программа. Есть она и здесь, в приложении 7. (Имеется в виду книга А. С. Дятлова "Чернобыль. Как это было". ООО "Издательство "Научтехлитиздат"", 2003. — написано — Е. М.).

Нет в "Программе выбега ТГ" ни одного слова об отключении защиты реактора. Все АЗ для данного режима были и в этот раз. Никакого полного обесточивания оборудования блока не предполагалось. Наоборот, по программе все механизмы блока были переведены на резервное питание, а от выбегающего ТГ работали только необходимые для опыта механизмы. Это было сделано с целью обеспечить нормальное расхолаживание блока после снижения частоты выбегающего ТГ и отключение от него механизмов. В частности, четыре из восьми ГЦН были запитаны от резерва. Также остальные вспомогательные механизмы и все механизмы надежного питания.

М: Необходимо напомнить еще одну деталь. За две недели до эксперимента на панели блочного щита управления четвертого энергоблока (БЩУ-4) была врезана кнопка максимальной проектной аварии (МПА), сигнал которой завели лишь во вторичные электроцепи, но без контрольно-измерительных приборов и насосной части. То есть сигнал этой кнопки был чисто имитационный. Что это может значить в процессе работы? При срабатывании аварийной защиты (АЗ) все 211 поглощающих стержней падают вниз, включаются аварийные насосы, поступает охлаждающая вода и работают дизель-генераторы надежного электропитания. Включаются также насосы аварийной подачи воды из баков чистого конденсата и насосы, подающие воду из бассейна-барботёра в реактор. В результате получается, что средств защиты более чем достаточно, если они срабатывают в нужный момент. Все эти виды защиты и надо было завести на кнопку МПА. Но они, к сожалению, были выведены из работы, поскольку операторы опасались теплового удара по реактору, то есть поступления холодной воды в горячий реактор. Таким образом, была нарушена святая святых атомной технологии: если максимальная проектная авария была предусмотрена проектом, значит, она могла произойти в любой момент.

Д: Раскопал-таки кнопку. Но не первый. Фигурирует она и у судебных экспертов, и в обвинительном заключении. Установлена кнопка не за две недели, а 25 апреля, как показал свидетель — электромонтер Молэ. Без программы операторы не дадут установить ничего.

У комиссии в актах нет упоминаний об этой кнопке, так как для обвинения персонала из нее ничего нельзя высосать.

Д: При обесточивании механизмов собственных нужд электростанции (без МПА) охлаждение активной зоны обеспечивается главными циркуляционными насосами (ГЦН) за счет кинетической энергии инерционного маховика, имеющегося у каждого насоса, затем за счет естественной циркуляции теплоносителя. Остальные механизмы запитываются от аварийных дизель-генераторов и от аккумуляторных батарей. САОР при этом не участвует.

Примем, что он (Медведев) говорит об АЗ при МПА. Но при эксперименте контур совсем не предполагалось дырявить. Система аварийного охлаждения реактора (САОР) рассчитана для применения при МПА. Как ее квалифицировать, не знаю, называют максимальной гипотетической аварией. Пусть так!

Из книги "Чернобыль. Пять трудных лет", с. 30: "Проектом предусматривалось, что при отключении внешнего электропитания электроэнергия, вырабатываемая турбогенераторами (ТГ) за счет выбега, подается для запуска насосов, входящих в САОР, что обеспечивало бы гарантированное охлаждение реактора".

Д: Расплавление активной зоны реактора отнюдь не равносильно МПА. При расплавлении активной зоны реактор РБМК и блок считай гиблым. Не удастся избежать и загрязнения здания, и, видимо, территории станции. При МПА ничего этого быть не должно, хотя авария и тяжелая".

М: Но и это еще не все. Операторы не представляли в полной мере, что реактор типа РБМК обладает серией положительных эффектов реактивности, которые в отдельных случаях срабатывают одновременно и приводят реактор к состоянию взрыва, так как в этот момент способность реактора к разгону намного превышает способность средств защиты к его глушению. Этот мгновенный мощностный эффект и сыграл свою роковую роль…

Д: Реактор из-за положительного мощностного коэффициента, был динамически неустойчив, а из-за дефектной конструкции стержней системы управления защитой (СУЗ) аварийная защита вносила положительную реактивность. Больше для взрыва ничего и не нужно. Именно поэтому он и взорвался 26 апреля.

Наши действия были в согласии с эксплуатационной документацией, единственное возможное нарушение в просмотре запаса реактивности — есть следствие нарушения (не эксплуатационниками. — Е. М.) правил ядерной безопасности (ПБЯ) в части оснащения реактора автоматикой, сигнализацией и приборами.

М: И уж совсем "мелочи": работники ЧАЭС в процессе проведения эксперимента допускали отклонения и от самой программы, создавая дополнительные условия для аварийной ситуации.

Д: А что лжет? Так ведь немного, другие-то больше. Г. Медведев совсем немного добавил. Но зато какова теперь картина! Защиты? Все заблокированы, чего мелочиться. Электроснабжение? Все отключено и заблокировано. Персонал? Ну, ясно же: троглодиты или вчера еще по деревьям прыгали.

Конечно, можно писать правдиво и без предварительных знаний, если прислушаться к мнению людей компетентных. Но апломб и рекламирование себя опытным эксплуатационником не позволяют Г. Медведеву советоваться с кем-либо.


Однако мнение Г. Медведева совпадает с мнением начальника смены Ленинградской АЭС М. П. Карраск:… где-то после 10 мая 1986 года меня пригласили "компетентные органы" и дали посмотреть первые материалы и предварительные выводы… Основным документом был "ДРЕГ" (диагностика регистрируемых параметров) — это своего рода "черный ящик" Теперь все эти материалы напечатаны во многих книгах, есть официальный отчет, взгляды различных ученых, но тогда у меня волосы встали дыбом от того, что я прочитал… Явно прослеживались технический авантюризм и рукотворные действия. Впоследствии я, работая заместителем главного инженера Чернобыльской АЭС, многое узнал, почему эта многострадальная впоследствии станция пришла к этому.

Д: Многочисленные судьи оперативного персонала утверждают, что персонал ради выполнения производственного задания шел на нарушения регламента и эксплуатационных инструкций. Конечно, мы стремились сделать работу — это же производственное задание, а не решение пионерского собрания. С другой стороны, выполнять (задание. — Е. М.) любой ценой тоже никто не собирался. Персоналу это вообще незачем — никакой награды за выполнение, никакого взыскания при невыполнении.

Д: Первый энергоблок (Чернобыльской АЭС. — Е. М.) запущен 26 сентября 1977 года. Последующие, соответственно, в декабре 1978,1981 и 1983 годов. Все начальники смены блока, да и начальники смены цехов, отработали только на Чернобыльской станции не менее пяти лет. Это не какие-то сидячие начальники, а люди, непосредственно реализующие и контролирующие процесс. После аварии весь оперативный персонал прошел переэкзаменовку, сами понимаете, с пристрастием и признан годным к работе.

Но вернемся к программе испытаний. Попытаемся понять, почему она оказалась не согласованной с вышестоящими организациями, с теми, кто несет, как и руководство атомной станции, ответственность за ядерную безопасность не только самой АЭС, но и государства.

М: В январе 1986 года директор ЧАЭС В. П. Брюханов направил программу испытаний для согласования генеральному проектировщику в Гидропроект и в Госатомэнергонадзор. Ответа не последовало. Ни дирекцию Чернобыльской АЭС, ни эксплуатационное отделение "Союзатомэнерго" это не обеспокоило. Не обеспокоило это и Гидропроект, и Госатомэнергонадзор.

В Гидропроекте, генпроектанте Чернобыльской АЭС, за безопасность атомных станций отвечал В. С. Конвиз. Он также не имел никакого отношения к атомным реакторам и потому предвидеть возможности катастрофы, заложенной в программе, не мог.

В Госатомнадзоре собрался грамотный и опытный коллектив во главе с председателем комитета Е. В. Куловым, физиком-ядерщиком, долгое время работавшим на атомных реакторах Минсредмаша. Полномочия у комитета достаточно большие. Комитету дано право "применять ответственные меры, вплоть до приостановки работы объектов атомной энергетики при несоблюдении правил и норм безопасности, обнаружении дефектов оборудования, недостаточной компетентности персонала, а также в других случаях, когда создается угроза эксплуатации этих объектов…"


Но, как ни странно, и Кулов оставил программу испытаний и без внимания, и без ответа.

Никто не отреагировал, будто сговорились. Все безопасно, все надежно.

Вся надежда теперь оставалась на персонал Чернобыльской АЭС. Но и здесь все было не так просто.

По несогласованной программе работать нельзя! Но молчание вышестоящих организаций также не насторожило ни директора Чернобыльской АЭС В. П. Брюханова, ни главного инженера Н. М. Фомина.

М: Коротко о руководителях Чернобыльской АЭС. В. П. Брюханов — маленького роста, кудрявый, темноволосый. Первое впечатление мягкости характера, покладистости позднее подтверждалось, но открывалось в нем и другое качество: из-за неумения разбираться в людях окружал себя многоопытными в житейском отношении, но порою не всегда чистоплотными работниками.

По профессии и опыту работы В. П. Брюханов — турбинист. С отличием окончил Энергетический институт, выдвинулся на Славянской ГРЭС, угольной станции, где хорошо проявил себя на пуске блока. Домой не уходил сутками, работал оперативно и грамотно. Хороший инженер, сметливый и работоспособный. Однако к атомной энергетике не имел никакого отношения. Тем не менее курирующий Славянскую ГРЭС замминистра из Минэнерго Украины заметил Брюханова и выдвинул его на должность директора Чернобыльской АЭС.

Кредо Брюханова: на АЭС должны работать опытные люди, хорошо знающие мощные турбинные системы, распределительные устройства и линии выдачи мощности. С большим трудом через голову Брюханова, заручившись поддержкой Главатмэнерго, удалось укомплектовать реакторный и спецхимический цехи нужными специалистами. Брюханов комплектовал турбинистов и электриков.

Д: "Лишь постепенно В. П. Брюханов, инженер грамотный, понял, что реактор не железяка, не болванка. Особенно, думаю впечатлила авария на первом блоке с разрывом технологического канала и выбросом топливной кассеты в графитовую кладку".

Д: "Мне кажется, так называемый психологический климат на станции был вполне приемлемый. Главная заслуга в этом, по моему мнению, директора В. П. Брюханова. Человек по натуре не жесткий, выдержанный, не делал скоропалительных выводов. Конечно, всякое бывало, особенно в нервной, крайне напряженной, с массой возникающих вопросов обстановке при строительстве и монтаже блоков. Но все это замыкалось на начальников цехов и их заместителей".

В конце 1972 года на Чернобыльскую АЭС пришел Н. М. Фомин. Электрик по опыту и образованию, был выдвинут на Чернобыльскую АЭС с Запорожской ГРЭС (тепловая станция), до которой работал в полтавских энергосетях.

М: "Квадратная угловатая фигура, наркотический блеск темных глаз. В работе четок, исполнителен, требователен, импульсивен. Честолюбив, злопамятен. Чувствовалось, что внутренне он всегда сжат, как пружина, и готов для прыжка. Для Н. М. Фомина АЭС — дело престижное и суперсовременное.

Наверх по служебной лестнице Фомин продвигался семимильными шагами от начальника электроцеха до главного инженера. Следует отметить, что Минэнерго СССР не поддерживало кандидатуру Фомина, на должность главного инженера Чернобыльской АЭС предлагался другой человек, опытный реакторщик. Но кандидата не утвердил Киев, называя его обыкновенным технарем. А вот: "Фомин — жесткий, требовательный руководитель, хотим его". Москва уступила. Цена уступки теперь известна".

В конце 1985 года Фомин попадает в автокатастрофу и ломает позвоночник. Длительный паралич, крушение надежд. Но могучий организм справился с недугом, и 25 марта 1986 года Фомин выходит на работу. Главному инженеру Чернобыльской АЭС Н. М. Фомину не суждено было уйти со сцены раньше времени.

Из "Чернобыльской тетради" Г. У. Медведева: "Я находился в конце марта (1986 год. — Е. М.) на Чернобыльской АЭС с инспекцией строящегося пятого энергоблока. Встречался с Брюхановым. Делился с ним опасениями относительно Фомина. Брюханов успокаивал: "Ничего страшного, в работе скорее дойдет до нормы". Дальше Г. У. Медведев продолжает: "Брюханов пожаловался, что на Чернобыльской АЭС много течей, не держит арматура, текут дренажи и воздушники. Общий расход течей почти постоянно составляет 50 кубометров радиоактивной воды в час, ее еле успевают перерабатывать на выпарных установках. Много радиоактивной грязи. Сказал, что ощущает сильную усталость и хотел бы уйти куда-нибудь на другую работу…

К сожалению, не ушел.

Но и это еще не все. Есть необходимость познакомиться еще с одним из руководителей на Чернобыльской АЭС, который находился на БЩУ-4 до и в момент аварии.

М: "Заместитель главного инженера по эксплуатации Анатолий Степанович Дятлов. Худощавый, с гладко зачесанной, серой от седины шевелюрой и уклончивыми, глубоко запавшими тусклыми глазами. Дятлов появился на атомной станции в середине 1973 года. До этого заведовал физической лабораторией на одном из предприятий Дальнего Востока, занимался небольшими корабельными атомными установками. На АЭС никогда не работал. Тепловых схем станции и уран — графитовых реакторов не знал.

Я сказал Брюханову, что принимать Дятлова на должность начальника реакторного цеха нельзя. Управлять операторами ему будет трудно не только в силу характера, но и по опыту предшествующей работы: чистый физик, атомной технологии не знает.

Через день вышел приказ о назначении Дятлова заместителем начальника реакторного цеха. После моего отъезда из Чернобыля Брюханов назначил Дятлова сначала начальником реакторного цеха, а потом сделал заместителем главного инженера по эксплуатации второй очереди атомной станции".

Д: "Хотя и предположительно, но Медведев отказывает Дятлову в способности оценки ситуации. На каком основании? А ни на каком. В оперативной работе он меня не видел. И 26 апреля никаких драматических решений не надо было принимать… Мы поступали согласно действующим на то время эксплуатационным документам. Трагедия в том, что катастрофа произошла в самой будничной обстановке. Наши действия надо оценивать по существовавшим на 26 апреля положениям, а не с колокольни теперешних (выделено мною. — Е.М.). До такого абсурда, что нельзя бросать аварийную защиту (АЗ), додуматься я не МОР".

А. С. Дятлов в 1953–1959 гг. учился в Московском инженерно-физическом институте, который окончил с отличием, получив квалификацию инженер — физик по специальности автоматика и электроника. По распределению был направлен на судостроительный завод им. Ленинского комсомола в г. Комсомольск-на-Амуре, где трудился в должностях старшего инженера, начальника физической лаборатории, сдаточного механика энергетической установки атомных подводных лодок. С 1973 года и по 1986 год, то есть 13 лет работал на Чернобыльской АЭС. Прошел путь от заместителя начальника реакторного цеха до заместителя главного инженера АЭС по эксплуатации. Срок немаленький даже для того, чтобы заново изучить ректоры типа РБМК.

А. С. Дятлов награжден орденами Знак Почета и Трудового Красного Знамени.

Д: "Без ложной скромности могу сказать — дело знал. Реакторы и системы его обслуживающие, знал досконально, не раз пролез по всем местам. Другие — похуже, но тоже достаточно".

М: "Общей тенденцией на Чернобыльской АЭС в то время было: "воспитывать" оперативный персонал смен, щадить и поощрять дневной (неоперативный) персонал цехов, несмотря на то, что неполадок в турбинном зале было больше, чем в реакторном отделении. Отсюда недостаточное внимание по отношению к реактору. Была какая-то слепая уверенность, что реактор — это надежно и безопасно.

Профессиональные тренировки на Чернобыльской АЭС, теоретическая и практическая подготовка персонала проводились на уровне примитивного управленческого алгоритма".


Чернобыльская АЭС в это время лучшая в системе Минэнерго СССР. На станции сверхплановые киловатты, переходящие знамена, ордена, слава! В. П. Брюханов недавно вернулся из Москвы с 27 съезда КПСС, на котором был делегатом, на него ушло представление в Москву на Героя Социалистического труда. Все это оказалось, к сожалению, не критерием благополучного положения дел на станции, а наоборот, сначала мишурой, мифом, а потом — преступлением перед страной и человечеством.

Очень подробное описание событий, произошедших не Чернобыльской АЭС 26 и 27 апреля 1986 года, приводит Г. У. Медведев. Понимание обстановки накануне и во время аварии, которую он подробно описал в "Чернобыльской тетради", сложились в нем после посещения Чернобыля и Припяти, дотошного опроса многих людей, Брюханова, начальников цехов и смен АЭС и других участников трагических событий. Помогли разобраться и реконструировать весь ход событий опыт многолетней работы Г. У. Медведева на Чернобыльской АЭС, пребывание в командировке на ЧАЭС и лечение в стационаре Шестой клиники Москвы в 80-е годы, где он еще успел встретиться с участниками первых дней трагических событий.

Д: "На поверку оказывается, Г. Медведев ни дня не работал на эксплуатирующихся атомных станциях. Работал он в Мелекессе в 1964–1972 гг. на ВК-50, но это опытный реактор, а не как атомная станция. На Чернобыльской АЭС он был в 1972–1974 гг., когда до эксплуатации было далеко. Первый блок на ЧАЭС запущен 16 сентября 1977 года. С 1974 года живет в Москве. Насколько мне известно, там атомных электростанций никогда не было. Даже кабинетно с эксплуатацией АЭС не связан, занимался поставками оборудования на станции".

И далее"…настольным пособием его был отчет советских специалистов в МАГАТЭ".

Выпад Дятлова полемический и достаточно острый, однако, не убеждающий, что Г. Медведев не знает реактор РБМК и не знает процессов там происходящих, также как неправ и Г. Медведев, утверждая, что А. Дятлов не знает реактор РБМК.

Ночь роковых ошибок. Грубейшие нарушения, как заложенные в программе, так и допущенные в результате проведения эксперимента, можно свести к следующим пунктам:

— ошибочное отключение системы локального автоматического регулирования (ЛАР), что привело к недопустимому падению мощности;

— естественное стремление выйти из "йодной ямы", привело к тому, что операторы значительно снизили оперативный запас реактивности, сделав аварийную защиту неэффективной;

— подключение к реактору всех восьми главных циркуляционных насосов (ГЦН), тем самым был значительно превышен расход воды, что сделало температуру теплоносителя близкой к температуре насыщения;

— намерение, в случае необходимости, повторить эксперимент с обесточиванием, привело к заблокированию защиты реактора по многим параметрам (по сигналу остановки при отключении двух турбин, по уровню воды и давлению пара в барабанах — сепараторах, по тепловым параметрам);

— отключение системы защиты от максимальной проектной аварии (МПА), чтобы избежать ложного срабатывания системы аварийной остановки реактора (САОР) во время проведения испытаний;

— блокирование двух аварийных дизель-генераторов, а также рабочего и пускорезервного трансформаторов, отключение блоков от источников аварийного электропитания и от энергосистемы.

Все перечисленное наложилось на недостатки, выявившиеся у реакторов типа РБМК: ряд неблагоприятных нейтронно-физических коэффициентов, присущих реактору этого типа и неудачная конструкция поглощающих стержней системы управления защитой.

Исполнители считали выполнение этой программы для себя "делом чести". Бездумное стремление во что бы то ни стало провести "чистый опыт" и обязательно довести эксперимент до конца создало условия для ядерной катастрофы.

Д: "Г. Медведев в "Чернобыльской тетради" пишет, что они опытные эксплуатационники всегда ощущали, какая острая грань их отделяет от аварии. Не могу себе представить, как можно каждый день со страхом ходить на работу. Это мазохизм какой-то в технической сфере. Нормальная психика такого испытания не выдержит.

И второй — о надежности реактора. Что вот де, персонал, считал реактор надежным, обращался с ним неподобающим образом, как хотели, как со шкафом и т. д. Да, конечно, мы его считали надежным, считали аварийную защиту (АЗ) надежной. Кто бы иначе стал работать? Но то, что реактор РБМК — аппарат сложный, трудный в управлении, требующий максимальной сосредоточенности и внимания, ясно было любому молодому старшему инженеру управления реактором (СИУРу), уже не говоря о других инженерно-технических работниках".


М: "25 апреля 1986 года. В 14 часов оо минут в соответствии с программой эксперимента была отключена система аварийного охлаждения реактора. Это была одна из грубейших и роковых ошибок Сделано это было сознательно, чтобы исключить возможный тепловой удар при поступлении холодной воды из емкостей системы аварийного охлаждения в горячий реактор. А ведь эти 350 тонн аварийного запаса воды из емкостей системы аварийного охлаждения реактора (САОР), позже, (в момент, когда начался разгон на мгновенных нейтронах, когда сорвали главные циркуляционные насосы, а реактор остался без охлаждения), могли бы спасти положение и погасить паровой эффект реактивности, самый весомый из всех".

По требованию диспетчера Киевэнерго в 14 часов 25 апреля вывод блока был задержан до ночи, (боялись, что могут произойти сбои из-за недостатка электрической энергии в сети Киевэнерго). Однако все это время реактор продолжал работать с отключенной системой САОР. Формальный повод для этого был — наличие кнопки МПА.

Вечерней смене фатально повезло, она могла идти домой.

24 часа оо минут. Смену принимают Александр Акимов и старший инженер управления реактором (СИУР) Леонид Топтунов. Аварии суждено было произойти именно в эту ночную смену. Так было определено судьбой.

На блочном щите управления четвертого энергоблока в процессе проведения работ по программе находились: начальник смены блока Александр Акимов, старший инженер управления реактором (СИУР) Леонид Топтунов, заместитель главного инженера по эксплуатации Анатолий Дятлов, старший инженер управления блоком Борис Столярчук, старший инженер управления турбиной Игорь Кершенбаум, заместитель начальника турбинного цеха блока № 4 Разим Давлетбаев, начальник лаборатории чернобыльского пусконаладочного предприятия Петр Паламарчук, начальник смены блока Юрий Трегуб, сдавший смену Акимову, старший инженер управления турбиной из предыдущей смены Сергей Газин, стажеры СИУРа Виктор Проскуряков и Александр Кудрявцев, а также представитель Донтехэнерго Геннадий Метленко и два его помощника, находившиеся в соседнем помещении.

Д: "В 24 часа 25 апреля при передачи смены состояние следующее: мощность реактора — 750 МВт тепловых, оперативный запас реактивности (ОЗР) — 24 стержня, все параметры согласно Регламента. У Акимова вопросов не было.

После этого я ушел с БЩУ-4 для осмотра перед остановом интересующих меня мест. Так всегда делал".

М: "В соответствии с программой испытаний выбег ротора генератора предполагалось произвести при мощности реактора 700-1000 МВт. Такой выбег следовало производить в момент глушения реактора, ибо при МПА аварийная защита реактора (АЗ) по пяти аварийным уставкам падает вниз и глушит аппарат. Но был выбран другой, более опасный вариант: продолжить эксперимент при работающем реакторе, чтобы провести "чистый опыт".

Д: "Многие спрашивают: было ли предчувствие беды? Нет, никакого… Пожалуй, только один факт можно отметить из этого дня. После снижения мощности реактора началось его "отравление" ксеноном (продукт распада ядерного топлива — Е. М.) и, соответственно, уменьшение оперативного запаса реактивности (ОЗР). Есть и другие эффекты влияющие на реактивность, однако отравление преобладает.

Минимальный запас реактивности, зафиксированный блочной ЭВМ, составил 13,2 стержня, что меньше допускаемых Регламентом 15 стержней. Затем реактор стал разотравляться и в 23 часа 25 апреля запас реактивности составлял 26 стержней. При этом мощность реактора 50 %, в работе только один турбогенератор (ТГ-8), все параметры в норме.

М: "В ряде режимов эксплуатации реактора возникает необходимость переключать или отключать управление локальными группами. При отключении одной из таких локальных систем Леонид Топтунов не смог достаточно быстро устранить появившийся разбаланс в системе регулирования. В результате мощность реактора упала до величины ниже 30 МВт тепловых. Началось отравление реактора продуктами радиоактивного распада, в основном йодом и ксеноном. Стало ясно, что эксперимент с выбегом ротора срывается".

Д: "Когда я ушел на БЩУ, видимо, из-за какой-то несогласованности между Б. Рогожкиным и А. Акимовым, вместо того, чтобы снять нагрузку с генератора, оставив мощность реактора 420 МВт, они начали ее снижать. Реактор в это время управлялся, так называемым локальным автоматическим регулятором (ЛАР) мощности, с внутризонными датчиками. Этот регулятор значительно облегчал жизнь оператору на относительно больших мощностях, но на меньших работал неудовлетворительно (выделено мною. — Е. М.). Поэтому решили перейти на АР с четырьмя ионизационными камерами. При переходе с ЛАР на автоматический регулятор (АР), оказавшийся неисправным и произошел провал мощности до 30 МВт".

В другом месте А. Дятлов меняет тактику, он уже мимоходом говорит о неисправном регуляторе и больше о том, что нет надежных средств определения параметров.

Д: "Какие нарушения допустил Л.Топтунов? Не по Медведеву. Фактически. Провалил мощность? Так это произошло из-за неисправного регулятора (выделено мною. — Е. М.), на который он перешел. Пускай бы и по низкой квалификации или даже по тривиальному ротозейству. Судебное дело по снижению мощности операторам возбуждать? И возбудили. Поднимал мощность реактора после провала по Регламенту, не вопреки. Просмотрел запас реактивности? Наверное. Так был ли он обеспечен, согласно закону, необходимыми средствами для наблюдения за параметром? Нет".

М: "Есть два решения. Реактор отравляется и потому надо или немедленно поднимать мощность, или ждать сутки, когда короткоживущие изотопы йода и ксенона распадутся. Правильное решение: ждать"!

Д: "Вернулся на щит управления в 00 часов 35 минут. Время установил после по диаграмме записи мощности реактора. От двери увидел склонившихся над пультом управления реактором оператора Л. Топтунова, начальника смены блока А. Акимова и стажеров В. Проскурякова и А. Кудрявцева. Не помню, может и еще кого. Подошел, посмотрел на приборы. Мощность реактора — 50 70 МВт. Акимов сказал, что при переходе с ЛАР на регулятор с боковыми ионизационными камерами (АР) произошел провал мощности до 30 МВт. Сейчас поднимают мощность. Меня это нисколько не взволновало и не насторожило. Отнюдь не из ряда вон выходящее явление. Разрешил подъем дальше и отошел от пульта".

М: "Топтунов принял единственно правильное решение: "Я подниматься не буду!" Акимов поддержал его. Оба изложили свои опасения Дятлову.

— Что ты брешешь, японский карась! — накинулся Дятлов на Топтунова. — После падения с восьмидесяти процентов по регламенту разрешается подъем через сутки, а ты упал с 50 %! Регламент не запрещает… А не будете подниматься, Трегуб поднимется…

Это была уже психическая атака. Дятлов рассчитал правильно. Леонид Топтунов испугался окрика, изменил профессиональному чутью. В голове пронеслось: "Ослушаюсь — уволят".

Леонид Топтунов начал подъем мощности".

Д: "Никто на меня не давил ни зримо, ни незримо. Не из тех, кто поддается давлению. И я никого не давил. Ни 26 апреля, ни ранее. В моем лексиконе не было слов — делай, как сказал — и им подобных. Убеждение со ссылкой на инструкции и технические сведения — да, но не голый приказ. А 26 апреля я и не убеждал никого, поскольку ни у одного человека не возникало никаких протестов. Да и быть им не с чего. За длительное время работы с операторами реакторов твердо усвоил правило, оператору за пультом никаких выговоров, никаких упреков. Он и без того переживает случившееся, а которые безразличны к этому — не держал. 26 апреля 1986 года громко я только дважды говорил: первое — команда "всем на резервный пункт управления" и вторая, когда А. Ф. Кабанов начал говорить, что вибрационная лаборатория остается в цехе, я приказал немедленно уходить с блока. Все это уже после аварии".

Д: "С Г. П. Метленко обговорили подготовку по "Программе выбега ТГ" и пометили в его экземпляре программы выполнение работы. Подошел А. Акимов и предложил не поднимать мощность до 700 МВт, как записано в "Программе выбега ТГ", а ограничиться 200 МВТ. Я согласился с ним. Заместитель начальника турбинного цеха Р. Давлетбаев сказал, что падает давление первого контура и, возможно, придется остановить турбину. Я ему сказал, что мощность уже поднимается и давление должно застабилизироваться. Еще Давлетбаев передал просьбу представителя Харьковского турбинного завода А. Ф. Кабанова замерить вибрацию турбины на свободном выбеге, то есть при снижении оборотов турбины без нагрузки на генератор. Но это затягивало работу, и я отказал ему, сказав: "При эксперименте мы реактор глушим, попробуй подхватить обороты (примерно от 2000 об/мин), пару еще должно хватить".

Д: "В 00 часов 43 минуты вскоре после провала мощности реактра начальник смены блока А. Акимов заблокировал защиту реактора по останову двух ТГ. Если проще сказать, то согласно Регламента, указанная защита, выводится при мощности менее 100 МВт электрических, у нас было 40 МВт. И, следовательно, никакого нарушения нет. Несколько ранее переведена уставка аварийной защиты (АЗ) на останов турбины по снижению давления в барабан — сепараторах (в первом контуре) с 55 атмосфер до 50.


26 апреля, 1 час 00 минут. До взрыва оставалось 23 минуты, 40 секунд…

М: "Мощность 200 МВт. Отравление реактора продолжается. Дальше поднимать мощность нельзя. Для реактора типа РБМК запас реактивности двадцать восемь стержней. Реактор стал плохо управляемым из-за того, что Топтунов, выходя из "йодной ямы", стал извлекать стержни из неприкосновенного запаса. По одним данным стержней АЗ на момент катастрофы осталось 18 штук, по другим — 6 штук. В результате способность реактора к разгону превысила способность защиты заглушить реактор. Реактор стал ненадежно управляемым! И все же испытания решено было продолжить".

Д: "Обычно оперативный запас реактивности (ОЗР) необходим для возможности маневрирования мощностью. Сконструировать реактор с нулевым коэффициентом реактивности не представляется возможным, поэтому при изменениях режимов работы необходим какой-то запас реактивности. И по экономическим соображениям, и по условиям эксплуатации он должен быть минимальным. До аварии на Ленинградской АЭС в проектных документах на реактор РБМК не накладывалось никаких ограничений на минимальный запас. Отсюда и появилась запись в Регламенте о запрете работать при запасе реактивности меньше 15 стержней ручного регулирования (РР). Будь реактор оснащен сигнализацией и автоматической защитой, ни о каком снижении запаса реактивности в опасной зоне и речи быть не могло.

О том, что при малом запасе реактивности из-за принципиально неверной конструкции стержней СУЗ аварийная защита (АЗ) становится своим антиподом — разгонным устройством, создатели реактора нам не сообщили".


Основной мотив поведения персонала, как можно быстрее закончить испытания. И огромная надежда на реактор: дай бог, не подведет! И снова русский авось! Но реактор — не телега…


Д: "В on час 03 и 07 минут запущены седьмой и восьмой ГЦН согласно Программе. А. Акимов доложил о готовности к проведению последнего эксперимента.

Собрал участников для инструктажа: кто за чем смотрит и по действиям их в случае неполадок, кроме оператора реактора — ему отлучаться при таком режиме не следует. Все разошлись по назначенным местам. Кроме вахтенных операторов в это время на щите управления были задействованы в эксперименте работники электроцеха (Сурядный, Лысюк, Орленко), пуско — наладочного предприятия Паламарчук, заместитель начальника турбинного цеха Давлетбаев, из предыдущей смены Ю.Трегуб и С. Газин, оставшиеся посмотреть, начальник смены реакторного цеха В. Перевозченко и стажеры Проскуряков, Кудрявцев.

Режим блока: мощность реактора — 200 МВт, от ТГ № 8 запитаны питательные насосы и четыре из восьми ГЦН. Все остальные механизмы по электричеству запитаны от резерва. Все параметры в норме. Система контроля объективно зарегистрировала отсутствие предупредительных сигналов по реактору и системам. Для регистрации некоторых электрических параметров в помещении на БЩУ был установлен шлейфовый осциллограф, включался он по команде в телефон — "Осциллограф — пуск". На инструктаже было установлено, что по этой команде одновременно:

— закрывается пар на турбину;

— нажимается кнопка максимальной проектной аварии (МПА) — нештатная кнопка для включения блока выбега в системе возбуждения генератора;

— нажимается кнопка аварийной защиты (АЗ)-5 для глушения реактора.

Команду Топтунову дает Акимов".

М: "Реактор уже взрывоопасен. Это означает, что, вроде бы спасительное, нажатие на кнопку аварийной защиты приведет в результате к неуправляемому разгону мощности реактора и в последующем к взрыву, так как воздействовать на реактивность уже было нечем.

До взрыва оставалось 17 минут 40 секунд… Нужно было стечение самых невероятных обстоятельств, которые могли привести к взрыву. И эти обстоятельства были созданы и задействованы персоналом четвертого энергоблока.

К шести работающим главным циркуляционным насосам дополнительно было подключено еще два. Гидравлическое сопротивление активной зоны напрямую зависит от мощности реактора. А поскольку мощность реактора была мала, гидравлическое сопротивление активной зоны тоже было низкое. В работе находилось все 8 главных циркуляционных насоса. Суммарный расход воды через реактор возрос до 60 т/ч, при норме 45 т/ч, что является грубым нарушением регламента эксплуатации. При таком режиме насосы могут сорвать подачу воды и вследствие кавитации возможно возникновение вибрации трубопроводов контура с сильными гидроударами".

Д: "Реактор в 01 час 23 минуты (и никому не известно сколько еще до этого времени. — Е. М.) находился в состоянии атомной бомбы и ни одного ни аварийного, ни предупредительного сигнала! Персонал находится в глубоком неведении, так как ни по каким приборам не видит тревожного положения"!

Д: "А квинтэссенция повести в следующей фразе: "И все же справедливости ради надо сказать, что смертный приговор был предопределен в некоторой степени и самой конструкцией РБМК. Нужно было только обеспечить стечение обстоятельств, при котором возможен взрыв. И это было сделано"".

Д: "Первое: реактор РБМК-86 (РБМК на момент аварии. — Е. М) не отвечал требованиям тридцати двух пунктов нормативных документов, из них 15, как указано в докладе комиссии Н. А Штейнберга, имели прямое отношение к аварии 26 апреля. В нормативных документах нет избыточных требований, так как выполнение каждого из них может стоить больших средств. Но зато выполнение каждого требования обязательно. Здесь же не выполнено пятнадцать.

Второе: произошла авария при проведении эксперимента, но она точно также могла произойти при любой другой работе и, в первую очередь, при остановке блока, когда реактор находится в режиме стационарных перегрузок топливных кассет".


М: "В этих условиях попытки вручную удержать параметры реактора провалились, но еще есть время и шанс избежать катастрофы. Нужно только немедленно прекратить проведение эксперимента. Подключить к реактору систему аварийного охлаждения и зарезервировать систему электропитания. Вручную, ступенями приступить к снижению мощности реактора вплоть до его полной остановки, ни в коем случае не сбрасывая аварийную защиту, ибо это равносильно взрыву".

М: "Но и этот шанс не был использован…

Остается только удивляться возможностям, заложенным в реакторе, который несмотря на сложнейшие обстоятельства, сложившиеся для него, мог бороться за свою живучесть еще некоторое время".

Д: "Все проще. Надо было набрать шесть стержней ручного регулирования (РР) и опустить в зону. И так шестерками продолжить до глушения, а потом сбросить аварийную защиту (АЗ). Можно было четверками стержней. Можно было и с регуляторов начинать. Но это теперь ясно, когда стала известна противоестественная способность АЗ. Операция с системой аварийного лхлаждения реактора (САОР) и электропитанием не нужны.

Тогда я до этого, прошу извинить за вульгарность, не допер, недошурупил, недорубил, как там еще надо… А если бы череп мой сварганил это, то я сразу бы выступил за Кашпировского, Чумака и Тарасова. И орденов потребовал побольше, чем у Леонида Ильича Брежнева.

Нет, не корю себя, что не догадался об опасности (?!) сброса АЗ. И упреков не принимаю. Сообразить это невозможно, надо только знать. Но если бы я это знал, то и дня на таком реакторе не работал. Мы 26 апреля сбросили АЗ, но ведь она может в любой момент сработать автоматически, по аварийному сигналу. Тогда как?"

М: "Наконец добрались до стадии, к которой в процессе проведения программы стремились во что бы то ни стало. 1 час 23 минуты 04 секунды.

Старший инженер управления турбиной Игорь Кершенбаум закрыл стопорно-дроссельные клапаны восьмой турбины. Начался выбег турбины. Одновременно была нажата и кнопка МПА. Седьмой и восьмой турбогенераторы отключены.

Началось запаривание главных циркуляционных насосов, и потому уменьшился расход воды через активную зону. В технологических каналах реактора вскипел теплоноситель.

Запас реактивности составлял величину, требующую немедленной остановки реактора.

Последствия проведения эксперимента становятся необратимыми.

Эффективность аварийной защиты из-за грубых нарушений технологического регламента была сведена практически к нулю.

Д: "Системы централизованного контроля, в частности программа ДРЕГ (уже после расшифровки записей. — Е.М.) не зарегестрировали до 01 часа 23 минут 04 секунд — момента нажатия кнопки — никаких изменений параметров, которые могли бы послужить причиной приведение в действие аварийной защиты (АЗ) оператором.

Судебно-технические эксперты сфотографировали запись мощности (реактора. — Е. М.) на ленте с 17 и 30-тикратным увеличением, где и заметили увеличение мощности за 20 секунд до взрыва. Всего лишь в 17 раз увеличили и уже заметно возрастание мощности. Не было у нас ни микроскопов, ни телескопов, но и заметное невооруженным глазом увеличение мощности не является чем-то особенным. Автоматический регулятор начинает реагировать, только когда разбаланс есть и при том больше определенной величины — таков уж принцип работы".

Д: "В 01 час 23 минуты 04 секунды системы контроля зарегестрировали закрытие стопорных клапанов, подающих пар на турбину. Начался эксперимент по выбегу ТГ. Со снижением оборотов генератора после прекращения пара на турбину снижается частота электрического тока, обороты и расход циркуляционных насосов, запитанного от выбегающего генератора. Расход другой четверки насосов немного возрастает, но общий расход теплоносителя за 40 секунд снижается на 10… 15 %. При этом вносится в реактор положительная реактивность, автоматический регулятор (АР) стабильно удерживает мощность реактора, компенсируя эту реактивность. До 01 часа 23 минут 40 секунд не отмечается изменение параметров на блоке. Выбег происходит спокойно. На БЩУ тихо, никаких разговоров".

М: "1 час 23 минуты 40 секунд. Начальник смены блока Александр Акимов нажал кнопку аварийной защиты, по сигналу которой в активную зону должны войти все регулирующие стержни, находившиеся вверху, а также стержни собственно аварийной защиты. Но прежде всего в зону, в соответствии с конструкцией, вошли те роковые концевые участки стержней, которые дают приращение реактивности. И они вошли в реактор в тот момент, когда там началось парообразование. Тот же эффект дал и рост температуры в активной зоне. Сплелись в единое целое три неблагоприятных для активной зоны фактора".

Но все еще оставался шанс. Последний…

М: "Вот тут-то Акимову и Топтунову надо было повременить и не нажимать кнопку, именно в этот момент пригодилась бы система аварийного охлаждения реактора, которая была отключена, закрыта на цепь и опломбирована. Тут бы им надо срочно заняться главными циркуляционными насосами, подать во всасывающую линию холодную воду, сбить кавитацию, прекратить запаривание и, тем самым, иметь возможность подать воду в реактор и уменьшить парообразование, а стало быть, и высвобождение избыточной реактивности. Тут бы им обеспечить включение дизель-генераторов и рабочего трансформатора, чтобы подать электропитание на электродвигатели ответственных потребителей, но увы!.. Была нажата кнопка, и начался разгон реактора на мгновенных нейтронах…

Д: "Услыхав какой-то разговор, я обернулся и увидел, что оператор реактора Л. Топтунов разговаривает с А. Акимивым. Я находился от них метрах в десяти и что сказал Топтунов, не слышал. Саша Акимов приказал глушить реактор и показал пальцем — дави кнопку. Сам снова обернулся к панели безопасности, за которой наблюдал.

В их поведении не было ничего тревожного, спокойный разговор, спокойная команда. Это подтверждает Г. П. Метленко и только что вошедший на блочный щит мастер электроцеха А. Кухарь.

Судя по поведению Топтунова и Акимова, по записи сигналов, без боязни ошибиться, можно сказать, когда стержни АР подходили к низу активной зоны, Топтунов спросил, что делать с реактором, и Акимов, как это было условлено на инструктаже, приказал глушить".


Как говорится, от судьбы не уйдешь.


М: "Стержни пошли вниз, однако почти сразу же остановились. Акимов, увидя, что стержни-поглотители опустились всего на два с половиной метра, вместо положенных семи, рванул к пульту оператора и обесточил муфты сервоприводов, чтобы стержни упали в активную зону под действием собственной тяжести. Но и этого не произошло. Видимо, каналы реактора деформировались, в результате чего стержни заклинило…

Д: "С этого все и началось.

Почему Акимов задержался с командой на глушение реактора, теперь уже не выяснишь. В первые дни после аварии мы еще общались, пока не разбросали по отдельным палатам, и можно было спросить, но я тогда, а тем более сейчас, не придавал этому никакого значения — взрыв бы произошел на 36 секунд ранее, только и разницы.

В 1 час 23 минуты 40 секунд зарегистрировано нажатие кнопки аварийной защиты реактора (АЗ) для глушения реактора по окончании работы. Эта кнопка используется, как в аварийных ситуациях, так и в нормальных. Стержни системы управления защитой (СУЗ) в количестве 187 пошли в активную зону и по всем канонам должны были прекратить цепную реакцию.

В 1 час 23 минуты 43 секунды зарегистрировано появление аварийных сигналов по превышению мощности и по уменьшению периода разгона реактора (большая скорость увеличения мощности). По этим сигналам стержни АЗ должны идти в активную зону, но они и без того идут от нажатия кнопки АЗ-5. Появляются другие аварийные признаки и сигналы: рост мощности, рост давления в первом контуре…

Оператор реактора Л. Топтунов закричал об аварийном увеличении мощности реактора. Акимов громко крикнул: "Глуши реактор!" И метнулся к пульту управления реактором. Вот эту вторую команду глушить уже слышали все. Было это, видимо, после первого взрыва, так как от Акимова в больнице я слышал, что именно он обесточил муфты сервоприводов СУЗ, а ДРЕГ (своего рода "черный ящик". — Е. М.) зафиксировал это в 1 час 23 минуты 49 секунд. Вторая команда ровным счетом ничего не могла изменить, кнопка была нажата раньше, и стержни АЗ пошли в зону, пока могли.

Со стороны центрального зала стали слышны резкие удары, задрожал пол…

Сверху посыпались обломки прессованных плиток фальшпотолка. Взглянул вверх — в это время второй удар сотряс все здание. Погас свет и вскоре зажегся. Замигали лампы большого количества сигналов.

В 1 час 23 минуты 40 секунд при нажатии кнопки мощность не могла существенно превышать 200 МВт, иначе по большому разбалансу выбило бы регулятор с автомата. Но уже в 01 час 23 минуты 43 секунды зафиксированы аварийный сигнал по скорости нарастания мощности (АЗС) и аварийный сигнал по превышению мощности (АЗМ). Этих сигналов быть никак не должно при движущихся вниз стержнях аварийной защиты! (выделено мною. — Е. М.) При правильно сконструированных стержнях…

В 1 час 23 минуты 47 секунд — взрыв, сотрясший все здание, и через 1–2 секунды, по моему субъективному ощущению, еще более мощный взрыв. Стержни аварийной защиты (АЗ) остановились, не пройдя и половины пути. Все… В такой вот деловой будничной обстановке реактор РБМК-1000 четвертого блока ЧАЭС был взорван кнопкой аварийной защиты!


Парообразование усилилось. В активной зоне реактора стремительно протекают химические реакции взаимодействия паро-водяной смеси с циркониевой оболочкой тепловыделяющих элементов с образованием гремучей смеси водорода и кислорода.

Давление растет со скоростью 15 атмосфер в секунду. Огромным давлением отрываются нижние водяные и верхние паро-водяные трубопроводы. С обрывом нижних водяных трубопроводов, через которые в активную зону подается охлаждающая вода, реактор стал быстро обезвоживаться.

М: Концентрация водорода в гремучей смеси в разных помещениях блока достигает взрывоопасных величин. Всего 4,2 % водорода в объеме помещения достаточно, чтобы последовали взрывы. Этот порог концентрации быстро достигается. Два мощных взрыва следуют один за другим, с интервалом 30 секунд, что приводит к разрушению реактора и здания четвертого энергоблока. В результате мощного гидроудара рушится кровля.

500-тонную плиту биологической защиты реактора взрывом легко подбрасывает вверх, затем плита снова падает на реактор и фиксирует себя под некоторым углом уже для потомства. Стена в направлении ударной волны прогнулась, как резиновая. <…

Д: Разрушение все же началось с нижней части активной зоны, это факт общепризнанный. После начала движения стержней в активную зону в верхнюю ее часть входят поглотители и уменьшают нейтронное поле, в нижней части зоны столбы воды в каналах системы управления защитой (СУЗ) замещаются вытеснителями, слабее, чем вода, поглощающими нейтроны; вносится положительная реактивность и именно в нижней части начался бурный рост мощности, там зона прежде всего и разрушилась".


Запах озона. Все в пару. Густая пыль. Темнота. И тревожное шипение пара. Ощущение, что происходят какие-то мощные подземные процессы: то ли прекращение существования земли, то ли наоборот, зарождение уже какой-то другой цивилизации.

Над реактором спустя некоторое время, когда начала оседать пыль, черное небо с красивыми звездами. Взрыв видели и рыбаки. Видели его как кратковременный выброс огня и пепла из вулкана. Видели, как над блоком взлетели раскаленные куски ядерного топлива и графита, которые частично падали на крышу машинного зала и вызвали ее загорание. Начался пожар.

Вокруг все исковеркано, изуродовано до неузнаваемости. Мощные очаги пожара в разных местах. Уровни радиации в различных участках блока, как потом подсчитают специалисты составляют от 1000 до 15000 Р/ч, а из жерла "вулкана" — около 30000 Р/ч. Такие уровни радиации ощущаются специалистами почти физически, без прибора. Вокруг состояние АДА!

Судьба подвела итоги. Место катастрофы: Украина, Чернобыльская АЭС. Время взрыва: 26 апреля 1986 года, 1 час 23 минуты и 40 секунд. В недрах четвертого блока Чернобыльской АЭС были взорваны 75 атомных бомб, аналогичных бомбам, сброшенным на Хиросиму и Нагасаки в августе 1945 года.

В качестве справки: "Реактор РБМК-1000 четвертого энергоблока Чернобыльской АЭС, введенный в эксплуатацию в декабре 1983 года, к моменту аварии 26.04. 86 г. проработал 715 эффективных суток. Его активная зона содержала 1659 тепловыделяющих сборок (ТВС), один канал с дополнительным поглотителем и один незагруженный канал. Большая часть (более 57 %) ТВС была из первоначальной загрузки, полная масса загруженной двуокиси урана — 190,2 тонн.

Было определено: радиоактивные благородные газы (криптон, ксенон и др.) выброшены из реактора практически полностью; за пределы ЧАЭС выброшено значительное количество радиоактивного йода, 13 + 7 % цезия, 3 + 1/5 % топлива.

Таким образом, около 96 % ядерного топлива, содержащего продукты деления и трансурановые элементы (ТУЭ), осталось в разрушенном реакторе и в непосредственной близости от него". "Чернобыль. Пять трудных лет" Москва ИЗДАТ1992, с. 102, 105.

Часть ядерного топлива испарилась или была выброшена взрывом в атмосферу в виде мелкодисперсных частичек. Еще часть была выброшена с периферийных участков активной зоны в завал теперь уже строительных конструкций, на крышу деаэраторной этажерки и машинного зала четвертого энергоблока и на территорию станции. Часть топлива оказалась заброшенной на оборудование, трансформаторы подстанции, шинопроводы, крышу центрального зала третьего энергоблока, общую для третьего и четвертого блока вентиляционную трубу.

Зоны радиоактивного загрязнения после взрывов формировались в зависимости от характера выбросов. При этом самые легкие радиоактивные частицы и газы поднялись в верхние слои атмосферы. Они осаждались очень медленно (от нескольких месяцев до года), успев за это время не раз обогнуть земной шар. Более тяжелые аэрозоли располагались в приземном слое воздуха и через разное время опускались на землю.


Время после взрыва. Из пояснительной записки инспектора Владимира Палагеча: "С 25 на 26 апреля 1986 года я осуществлял контроль за противопожарным режимом на АЭС. В момент, предшествующий взрыву, находился неподалеку от машинного зала. После взрыва сразу связался с дежурным по части и сообщил, что горит кровля на четвертом блоке".

Первой, получив сигнал тревоги, на ЧАЭС выехала пожарная часть № 2 во главе с начальником караула Владимиром Правиком. Через пять минут на станции был уже и Виктор Кибенок со своим подразделением.


На БЩУ-4 идет мучительное и лихорадочное осмысление происходящего. В воспаленном мозгу людей проносятся разные предположения и по одному и тому же поводу: почему произошла авария? Взрывоопасная смесь могла собраться в сливном коллекторе охлаждающей воды системы управления защиты (СУЗа). В дальнейшем там мог произойти взрыв, который способен был "выстрелить" регулирующие стержни из реактора. В результате — разгон реактора на мгновенных нейтронах. И взрыв уже реактора. Не исключено влияние и "концевого эффекта" поглощающих стержней: если начавшееся парообразование и дефекты, связанные с "концевым эффектом" поглощающих стержней, совпали, также возможен разгон реактора, и тоже — взрыв. Были и другие варианты развития событий, но при любом раскладе почему-то все должно было закончиться трагически. Но в такой расклад событий на БЩУ-4 никто не хотел верить. Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда! И тем более с ними, ведь они все делали правильно!


Д: "А как можно понять такое? В нормальной ситуации, без каких либо аварийных признаков, нажимается кнопка для глушения реактора, а получаем взрыв. Не знали об этом ни Топтунов, ни Акимов и вообще никто из операторов на атомных станциях с реакторами РБМК. А если бы знали мы, то разве согласились работать? И неведение наше было вовсе не святым. Это прямая заслуга научного руководителя А. П. Александрова и Главного конструктора Н. А Доллежаля. Их работники обязаны были знать (а А. П. Александров и лично знал — есть документы) недопустимые свойства реактора и принять меры по их ликвидации".


Сознание отчаянно сопротивлялось и воспринимало только одну спасающую мысль: взрыв произошел в СУЗе, реактор цел. Работала какая-то локальная часть мозга, которая предлагала только эту версию катастрофы. Сознание защищало людей от правды, иначе их жизнь сразу стала бы невыносимой. Главное — не стоять на месте… И надо что-то делать! А следовательно, пока реактор цел, надо спасать реактор! И срочно подавать воду для охлаждения!


Д: "Пошел вдоль щитов с приборами к пульту реактора. Ничего до пульта не смотрел, кроме давления в первом контуре и циркуляции теплоносителя. И то, и другое — ноль. Уже по этим приборам понял, что это не авария в обычном понимании. Нет расхода теплоносителя из-за остановки ГЦН — еще не беда при наличии давления, при такой-то начальной мощности естественная циркуляция без вопросов снимает проблему тепловыделения. А нет давления — твэлы гибнут в первую минуту".


Из пояснительной записки пожарного третьего караула В. Прищепы: "По прибытии на АЭС второе отделение поставило автонасосы на гидрант и подсоединило рукава к сухотрубам. Наш автомобиль подъехал со стороны машинного зала. Мы проложили магистральную линию, которая вела на крышу. Видели — там главный очаг пожара. Но требовалось знать всю обстановку. На разведку пошли лейтенанты Правик и Кибенок".


М: "Дятлов, перекрывая грохот и шум, истошным голосом отдал команду: "Расхолаживаться с аварийной скоростью!" Но это была скорее не команда, а вопль ужаса… Шипение пара, клекот льющейся откуда-то горячей воды… Рот, нос, глаза, уши забило мучнистой пылью, сухость во рту, и что самое важное: полная атрофия сознания и воли. Молниеносный, неожиданный удар лишил всех чувств: боли, страха, ощущение тяжкой вины и невосполнимого горя. Александр Акимов метался, не зная, что предпринять: "Диверсия! Не может быть!.. Все правильно делали…" Леонид Топтунов растерян, бледен, такое впечатление, что ожидает удара, но не знает, с какой стороны он последует".


Д: "…выработанный многими годами стереотип эксплуатационника — обеспечь охлаждение активной зоны — работает. Саше Акимову приказал включить насосы система аварийного охлаждения реактора (САОР) от запустившихся автоматически аварийных дизель-генераторов, а Валерию Перевозченко — открывать задвижки на контур. Я и тогда понимал, что топливные кассеты этим не спасти, однако, не зная вовсе характера разрушений, полагал так: твэлы начнут расплавляться от перегрева, топливо пойдет в водяные коммуникации и, постепенно проплавив трубы, попадет в помещения. Реактор я считал заглушенным".

Из пояснительной записки начальника пожарной части майора Леонида Петровича Телятникова: "Разрушение аппаратного отделения четвертого энергоблока. Горело и покрытие аппаратного отделения третьего энергоблока. Причем в разных местах и на разных высотах — от 12,5 до 71, 5 метра. По наружной лестнице я поднялся на покрытие машзала. Пожарный Прищепа В. А. доложил, что огонь на кровле ликвидируется".


Из журнала боевых действий пожарных: "Поплыл расплавленный битум. Крыша превратилась в засасывающее высокоактивное месиво, по которому с трудом передвигались пожарные, перетаскивая свои шланги с места на место. Покрытие горело с треском. Валил удушливый дым. Кипящий битум прожигал сапоги, летел брызгами на одежду, обжигал незащищенные места кожи. Все время рядом вой огня. Пожарные крепили лестницы, перехватывали то один, то другой ствол, подстраховывали друг друга.

Пожарные еще не знают, что взорвался реактор. Они еще на крыше. Думают, что пожар как пожар. Вокруг черный пепел. Душно. Давит грудь. Кашель".


Д: "У пульта реактора глаза мои полезли на лоб. Стержни СУЗ где-то в промежуточных положениях, вниз не идут при обесточенных муфтах сервоприводов, реактиметр показывает положительную реактивность. Операторы стоят растерянные, полагаю, и у меня был такой же вид".

М: "На БЩУ- 4 на смену шоку приходит просветление в мозгах. В экстремальных ситуациях такое бывает. На повестку дня выходит главное, нужно быстро проанализировать ситуацию: реактор без воды, стержни СУЗ застряли на уровне 2,5 метров, вырубился свет, стоят главные циркуляционные насосы, панели на щите дозиметрии четвертого блока погасли. Нет связи с дозиметристом. Коммутатор "отрубился", но, как ни странно, работают городские телефоны. Но последнее позже. Надо запустить насосы. А сейчас вниз, к СУЗу и вручную опустить стержни. И все-таки найти дозиметриста. Нужна дополнительная информация, чтобы правильно оценить обстановку…

Д: "Немедленно послал А. Кудрявцева и В. Проскурякова в центральный зал вместе с операторами опускать стержни вручную. Ребята побежали".


Предварительная оценка ситуации оказалась, к сожалению, неверной. Сердце корабля взорвано. И корабль больше никуда не поплывет. В такой ситуации нужно делать самое необходимое: надо делать все, чтобы ситуация не ухудшилась и надо спасать экипаж. И началась, как сказали бы моряки, борьба за живучесть корабля.

М: "Акимов отправляет стажеров Проскурякова и Кудрявцева опускать вручную стержни СУЗ. И они пошли. Пошли на верную смерть"

.Д: "Я сразу же понял абсурдность своего распоряжения — раз стержни не идут в зону при обесточенных муфтах, то не пойдут и при вращении вручную. И что показания реактиметра — вовсе не показания. Выскочил в коридор, но ребята уже скрылись. После аварии многократно, практически ежедневно и до сих пор, анализировал свои распоряжения и поступки 26 апреля 1986 года, и лишь это распоряжение было неправильным".


Находят заместителя начальника электроцеха Александра Лелеченко, и начинаются работы с целью запустить главные циркуляционные насосы. Нашелся и дозиметрист.

Свидетельствует Н. Ф. Горбаченко, дежурный службы дозиметрии в смене Акимова: "На панели третьего блока (у нас объединенный щит на очередь) сработала аварийная сигнализация. Все приборы пошли на "зашкал". Связи с Акимовым нет. По городскому телефону доложил начальнику смены службы дозиметрии Самойленко, который находился на щите первой очереди. Тот перезвонил руководству службы радиационной безопасности Красножону и Каплуну. Попытался определить радиационную обстановку у себя в помещении и в коридоре за дверью. Имелся только радиометр ДРГЗ на 1000 мкР/с (3,6 Р/ч). Радиометр показал "зашкал". Был у меня еще один прибор со шкалой 1000 рентген, но при включении он, как назло, сгорел. Другого прибора не было. Тогда я прошел на блочный щит управления и доложил Акимову ситуацию. Акимов сказал, чтобы я прошел по блоку и определил дозиметрическую обстановку. Я поднялся до плюс двадцать седьмой отметки по лестнично-лифтовому блоку, но дальше не пошел. Прибор всюду зашкаливал".

Д: "Наступило спокойствие, не заторможенность, а именно спокойствие, и единственная мысль: что можно сделать? В коридоре пыль, дым. Я вернулся на БЩУ-4 и приказал включить вентиляторы дымоудаления. А сам через другой выход пошел в машинный зал.

С двенадцатой отметки взглянул вниз в проем, там на пятой отметке находились питательные насосы. Из поврежденных труб в разные стороны бьют струи горячей воды, попадают на электрооборудование. Кругом пар. И раздаются резкие, как выстрел, щелчки коротких замыканий в электрических цепях. В районе седьмого турбогенератора (ТГ) загорелось масло, вытекшее, из поврежденных труб, туда бежали операторы с огнетушителями и разматывали пожарные шланги.

На кровле через образовавшиеся проломы видны сполохи пожара.

Вернулся на БЩУ и приказал Акимову вызвать пожарную команду, как я сказал, со всем усилением. Станционные пожарные к тому времени, оказывается, уже выехали, поскольку один из них был на улице в момент взрыва.

Вызвали "скорую помощь"

Начальнику смены станции Б. Рогожкину Акимов сообщил, и тот, согласно инструкции, оповестил Москву и Киев. В данном случае была объявлена ОБЩАЯ АВАРИЯ, наиболее тяжелая.

Со станционным оповещением где-то произошел сбой магнитофона и телефонистка дополнительно обзвонила всех по списку".


Пожарные вызывают подкрепление. Некоторые пожарные собирались в такой спешке, что уехали без брезентовых костюмов, как были в одних рубашках. Сбрасывали горящий графит ногами.

Из журнала боевых действий пожарных: "Пожарные сбили пламя на 30-метровой высоте". И чуть ниже: "Из зоны пожара выведены люди".

Обстановка меняется каждую минуту. Лава горящего битума, тяжелый ядовитый дым снижает видимость, затрудняет дыхание. Пожарные работают под угрозой неожиданных выбросов пламени и внезапных обрушений.


Д: "Ушел с БЩУ с намерением посмотреть обстановку в реакторном зале. Не дошел. Встретил операторов газового контура И.Симоненко и В. Семикопова и операторов центрального зала О. Генриха и А. Кургуза. Толя Кургуз был страшно обожжен, кожа лица и рук слезает клочьями. Что под одеждой — не видно. Сказал им быстро идти в медпункт, куда уже должна придти машина скорой помощи. Игорь Симоненко сказал, что здание реакторного цеха разрушено.

Придя на щит управления четвертого блока, приказал А. Акимову остановить запущенные после взрыва насосы, поскольку воду от них в реактор подать не удастся из-за разрушения арматурного узла, и не зачем это делать по прошествии получаса после взрыва. Все что могло произойти в отсутствие охлаждения, уже произошло. В дальнейшем мы никаких мер в связи с этим не принимали.

Петро Паламарчук, здоровенный мужчина, внес и усадил в кресло инженера наладочного предприятия Володю Шашенка. Он наблюдал в помещении на 24 отметке за нештатными приборами и его обварило водой и паром. Сейчас Володя сидел в кресле и лишь незначительно перемещал глаза: ни крика, ни стона. Видимо боль превысила все мыслимые границы и отключила сознание. Перед этим я видел в коридоре носилки, подсказал где их взять и нести Володю в медпункт.

Начальник смены В. Перевозченко сказал, что нет оператора ГЦН Валерия Ходемчука и двух операторов центрального зала. Коротко приказал: "Искать!"

Подошел работник Харьковского турбинного завода А. Ф. Кабанов с двумя товарищами. Я им сказал, чтобы уходили с блока. А. Кабанов начал мне говорить, что остается в машинном зале лаборатория по измерению вибрации. Это была хорошая лаборатория производства ФРГ, одновременно измеряла вибрацию всех подшипников, а компьютер выдавал хорошие наглядные распечатки. Жалко было Кабанову ее терять. И здесь единственный раз 26 апреля, я повысил голос, заругался на него: "Пропади она пропадом эта машина, уходите с блока немедленно".

Обязан сказать: 26 апреля 1986 года все, кто был на блоке, исполняли поручения по первому слову, никаких отговорок. Ни разу не пришлось повторять распоряжение. Что могли и видели в этом необходимость — делали сами. Не знали что делать — это было. А кто там знал?

А. Акимову сказал отправить на третий БЩУ оператора реактора Л.Топтунова и оператора турбины И.Киршенбаума. Сделать полезного они ничего не могли, а обстановка здесь была крайне неблагоприятная. На щите остались Акимов и Столярчук".


В машинном зале в емкостях тонны машинного масла. Ситуация на блоке продолжает усложняться. В машзале, на отметке ноль, пожар полыхал в нескольких местах. Проломило кровлю, на нулевую отметку машзала упал кусок железобетонной плиты, разбил маслопровод. Масло загорелось. Пока тушили и ставили пластырь, упал еще кусок и разбил задвижку на питательном насосе. На напоре питательного насоса хлестал радиоактивный кипяток. Отключили разбитый насос, отсекли петлю. В любой момент могли взорваться маслобак турбины и водород в генераторе. В пролом крыши полетел черный пепел.

С электриками смены Акимова Давлетбаеву удалось заменить в генераторе водород азотом, чтобы избежать взрыва. Слили аварийное масло из маслобаков турбины в аварийные емкости снаружи энергоблока. Маслобаки залили водой…

Д: "Теперь занялись основной полезной работой, которую выполнил оперативный персонал четвертого блока с риском для жизни и здоровья. Свел Лелеченко (зам начальника электроцеха) и Акимова и приказал отключить механизмы и разобрать электросхемы с тем, чтобы обесточить максимальное количество кабелей и электросхем. Приказал также слить в аварийные системы масло турбин и вытеснить водород из электрических генераторов. Всю эту работу выполнил персонал электрического и турбинного цехов. Хорошо помогли персоналу своих смен Р. И. Давлетбаев и А. ГЛелеченко. Удивительный человек Александр Григорьевич. И здоровяком его не назовешь. Не понимаю, откуда он взял силы и после 26 апреля два или три дня выходил на работу. К сожалению, когда его отвезли в больницу Киева, прожил недолго".


Турбинисты в эту роковую ночь 26 апреля 1986 года совершили выдающийся подвиг. Если бы они не сделали то, что они сделали, пожар охватил бы весь машзал изнутри, рухнула бы кровля, огонь перекинулся бы на другие блоки, а это могло привести к разрушению всех четырех реакторов, такое развитие событий невозможно вообразить.


М: "Стажеры Проскуряков и Кудрявцев выбежали в коридор деаэраторной этажерки и по привычке свернули направо, к лифту, но увидели, что шахта разрушена, покореженный неведомой силой лифт валяется на обломках строительных конструкций. Им пришлось вернуться назад к лестнично-лифтовому блоку.

Без респираторов и защитной одежды они подошли к входу в центральный зал (ЦЗ) и, минуя три распахнутые настежь двери, вошли в бывший реакторный зал, заваленный покореженными конструкциями, тлеющими обломками. Они увидели пожарные шланги, свисающие в сторону реактора. Из стволов лилась вода. Но людей уже не было. Пожарные отступили отсюда несколько минут тому назад, теряя сознание и последние силы.

Проскуряков и Кудрявцев оказались у ядра атомного взрыва. Но где же реактор?!

Круглая плита биологической защиты с торчащими во все стороны обрывками тонких нержавеющих трубок под некоторым углом лежала на шахте реактора. Бесформенно свисала во все стороны арматура разрушенных стен — значит, плиту подбросило взрывом, и она снова, уже наклонно, упала на реактор. Из жерла разрушенного реактора шел красный и голубой огонь с сильным подвывом. В лица стажеров ударил ядерный жар с активностью 30 ооо Р/ч. Они невольно прикрыли лица руками, заслоняясь, как бы от солнца. Было совершенно ясно, что никаких поглощающих стержней нет, их унесло взрывом. В активную зону опускать нечего. Просто нечего…

Ребята пробыли около минуты и быстро вернулись в помещение БЩУ-4, Лица и руки у них буро-коричневого цвета. Результат ядерного загара. Такого же цвета у них оказалась и кожа под одеждой. Но это обнаружилось позже, уже в медсанчасти.

Проскуряков доложил: "Центрального зала нет… Все снесено взрывом… Небо над головой… Из реактора огонь".

Дятлов категорически не верит. Снова утверждает, что это взрыв гремучей смеси в аварийном баке снес шатер. Огонь на полу — результат небольшого пожара. Надо спасать реактор, он цел. Надо срочно подавать воду в активную зону.

Состояние Проскурякова и Кудрявцева ухудшается на глазах. Тошнота. Слабость Першение во рту. Им уже безразлично, что говорит Дятлов".

Д: "Вернулись Саша Кудрявцев и Витя Проскуряков. Им не удалось пройти в центральный зал из-за завалов. По приборам щита управления картина представлялась ужасная, но информацию к действию не давала".

Д: "Растерянность, недоумение и полное непонимание, что и как случилось, недолго владели нами. Навалились совершенно неотложные дела, выполнение которых вытеснило из головы все другие мысли.

Никакой паники, никакого психоза я не наблюдал. Ни один человек самовольно не покинул блок, уходили только по распоряжению".


Из журнала боевых действий пожарных: "Предотвращен переброс огня на третий блок". И чуть позже — самое страшное: "Радиация!"

Стали выходить из строя люди. Один за другим. Тошнота, выворачивающая нутро рвота. Помутнение сознания. Некоторые пожарные падали, не выпуская из рук пожарного ствола".

Легенда о том, что реактор цел, а взорвался бак аварийной воды системы управления защитой (СУЗ) и что надо срочно подавать воду в реактор, обретает дыхание. Легенда была доложена Брюханову и Фомину. Получила одобрение и тем самым увеличила количество смертей персонала станции, которые в условиях мощнейшей радиации продолжали выполнять команды руководителей более высокого ранга.


Д: "Я вновь вышел на улицу, очаги огня на крыше еще не были погашены, поэтому на третьем блоке приказал глушить реактор и расхолаживать с аварийной скоростью. Присутствующий на щите третьего блока Б.Рогожкин сказал, чтобы я согласовал обстановку с В. П. Брюхановым, на что я ответил: "Глуши, пока обстановка более или менее нормальная". Ну, конечно, никакая она была не нормальная и на третьем блоке, просто технологически еще ничего не мешало работе.

При выходе с третьего БЩУ в коридоре встретил В. Чугунова и А. Ситникова. Сказали, что их отправил осмотреть четвертый блок Брюханов, который находился в убежище гражданской обороны. Мне в то время было уже не до разговоров, ответил, что смотреть нечего, и ушел на четвертый блок.

Там появился заместитель начальника отдела техники безопасности. Г Красножен. Маленького роста, в спешке, видимо, не подобрал одежду по размеру, голова замотана, как чалмой, вафельным полотенцем, только глаза видны. По дозиметрической обстановке он ничего не пояснил, но насмешил своим видом. Про себя, не в слух, посмеялся от души, несмотря на трагизм положения и дрянное состояние.

Периодически тянуло неудержимо на рвоту, но выбросить осталось разве что внутренности. Описывать нечего".


М: "В 2 часа 30 минут ночи на БЩУ-4 пришел директор ЧАЭС Брюханов. Акимов доложил, что произошла тяжелая радиационная авария, но реактор, по его мнению, цел, что пожар в машзале в стадии ликвидации, пожарные майора Телятникова тушат пожар на кровле, что готовится к работе второй аварийный питательный насос и скоро будет включен. Лелеченко и его люди должны подать электропитание. Трансформатор отключился от блока по защите от коротких замыканий.

— Какая активность сейчас на блоке? — спросил директор.

— Имеющийся у Горбаченко радиометр показывает 3, 6 Р/ч, — ответил Акимов.

— Ну, это немного, — чуть успокаиваясь, сказал Брюханов. — Могу я доложить в Москву, что реактор цел?

— Да, можете, — уверенно ответил Акимов.


Д: "У входа в зал главных циркуляционных насосов (ГЦН) провалено перекрытие. Дозиметриста отпустили — бесполезен со своим прибором. Саша Ювченко и я остались у провала, а В. Перевозченко по консоли полез к помещению операторов, где хоть и с малой вероятностью, мог находиться Валерий Ходемчук. Дверь помещения привалило краном. Лезть было опасно, сверху лилась вода. Мелькнула мысль — не надо. И пошла, вытесненная другой: "А жить потом сможешь, если он здесь окажется и еще не получил смертельную дозу?" Не было там В. Ходемчука, тело его так и не нашли. Погребен под бетоном и металлом. А вот Валерий Перевозченко, видимо, там получил летальную добавку. Его облило водой, умер он не от большой дозы облучения, а от радиационных ожогов кожи.

И тут у меня наступил спад, полная апатия. Вызвано это было как физическим состоянием, так, видимо, и отсутствием конкретной сиюминутной задачи.

Нет у меня уверенности и по вентиляции. Тогда я распорядился отключить вентиляцию четвертого блока и включить в машинном зале третьего блока всю приточную вентиляцию, чтобы предотвратить распространение грязного воздуха с четвертого блока. Да он и на улице был грязный".


М: "Брюханов ушел на административно — бытовой комплекс (АБК-1) в свой кабинет и оттуда в 3 часа ночи позвонил домой заведующему сектором атомной энергетики ЦК КПСС В. В. Марьину.

К этому времени на аварийный блок прибыл начальник гражданской обороны (ГО) станции Соловьев (фамилия изменена). У него был радиометр со шкалой измерений до 250 Р/ч. Пройдя по деаэраторной этажерке, в машзал, к завалу, Соловьев быстро понял, что положение крайне тяжелое. Радиометр в разных местах блока и завала зашкаливал за 250 Р/ч.

Соловьев доложил обстановку Брюханову.

— У тебя неисправный прибор, — сказал Брюханов. — Таких полей быть не может. Ты понимаешь, что это такое? Разберись со своим прибором или выбрось его на свалку…

— Прибор исправный, — сказал Соловьев.

К чести Соловьева, ночью он оповестил свое начальство в Киеве об аварии на четвертом блоке Чернобыльской АЭС".


Д: "Меня позвали к телефону, вызывал В. П. Брюханов. Не помню, о чем говорили, кажется, и не говорили, он сказал: "Приди в штаб гражданской обороны". Забрал с собой три диаграммных ленты: две с записью мощности реактора и по давлению в первом контуре. Помылся под душем, согласно правилам, сначала прохладной водой, уж потом горячей.

Директор В. Брюханов и, всегда-то не больно разговорчивый, молчалив. Ни о чем не расспрашивал. Я сел, разложил диаграммы и показал набросы мощности, давления. При этом сказал: "Какая-то неправильная реакция СУЗ". Все я больше ничего не говорил. Брюханов подавлен, молчит.

К столу подошел полковник каких-то войск, начал спрашивать директора о разрушениях для доклада начальству, сколько метров квадратных кровли и что-то там еще. Мои слова — пишите, разрушен четвертый блок — полковник высокомерно игнорировал.

Неудержимо потянуло на рвоту, выбежал из бункера наверх, где И. Н. Царенко помог сесть в машину скорой помощи.

И больница на долгие полгода".


М: "Анатолий Дятлов покинул блочный щит управления и вышел в сопровождении дозиметриста наружу, чтобы ознакомиться с ситуацией. Спустились по лестнично-лифтовому блоку. У Горбаченко по-прежнему ДРГЗ, прибор с предельным значением на 3,6 Р/ч. Везде "зашкал". Весь асфальт вокруг усыпан блоками реакторного графита, кусками конструкций и фрагментами топлива. Воздух сильно ионизирован. То, что увидел Дятлов, никак не укладывалось ни в сознание, ни в схему, которую он придумал. Реактор цел, подавать воду. Графит на земле, фрагменты топлива на земле. А это откуда? И как все это совместить?! И опять, как заклинание: "Реактор цел, подавать воду".

К пяти утра у обоих начинается рвота. Смертельная слабость. Головная боль. Буро-коричневый цвет лица: ядерный загар. Дятлов и Горбаченко своим ходом ушли на административно-бытовой комплекс (АБК), оттуда в медсанчасть их увезла скорая помощь".


М: "В 4 часа, 30 минут утра на БЩУ прибыл главный инженер Фомин. Его долго разыскивали. Дома почему-то трубку никто не брал, а потом, когда взяли, жена бормотала что-то невнятное.

— Доложите обстановку!

Акимов доложил. Подробно перечислил последовательность технологических операций до взрыва.

— Мы все делали правильно, Николай Максимович. Претензий к персоналу смены не имею…

— Реактор цел? — спросил Фомин.

— Реактор цел! — твердо ответил Акимов.

— Непрерывно подавайте в аппарат воду!

Фомин удалился".

Д: "Н. М. Фомина 26 апреля я не видел, по телефону не разговаривал, и организацию подачи воды в реактор начали после моего ухода, иначе бы я сказал о ненужности затеи. Операция бесполезная, даже вредная и дорого обошлась".


Н. М. Фомин не верил в гибель реактора дольше всех.


М: "Фомин порою терял самообладание. То впадал в ступор, то начинал голосить, плакать, бить кулаками и лбом о стол, то развивал бурную, лихорадочную деятельность. Он давил на Акимова и Дятлова, требуя непрерывной подачи воды в реактор, бросал на четвертый блок все новых и новых людей взамен выбывающих из строя".

Когда Дятлова отправили в медсанчасть, Фомин вызвал из дома заместителя главного инженера по эксплуатации первой очереди Анатолия Андреевича Ситникова и сказал: "Ты опытный физик. Определи, в каком состоянии реактор. Ты будешь как бы человек со стороны, не заинтересованный врать".

И Ситников пошел навстречу смерти. Он облазил весь реакторный блок, заходил в центральный зал. Поднялся на крышу блока "В" и оттуда осмотрел реактор. И еще много где побывал Анатолий Андреевич Ситников. Сомнений не оставалось: реактор взорвался.

Утром Анатолий Андреевич доложил Фомину и Брюханову, что реактор, по его мнению, разрушен. Но доклад Ситникова вызвал раздражение и к сведению принят не был. Подача воды в реактор продолжилась.


Д: "А Ситников после осмотра блока, где он, конечно, получил большую дозу, но отнюдь не смертельную, конечно, понял, что реактор разрушен. О чем и доложил. На крыше он не был и на реактор сверху не глядел. Была у них попытка выйти на крышу, но металлическая дверь оказалась на замке. Не смогли. А то бы и А. Коваленко с В. Чугуновым постигла та же горькая участь. Не могу понять: почему Ситников, уже зная о разрушении реактора, принял участие в затее по подаче воды. Там он и получил совсем ненужную добавку. Ну, другие участвовали, еще не зная о разрушении реактора. Толя — человек дисциплинированный, и для него изречение: "Приказ начальника — закон для подчиненных" был действительно законом".

А. А. Ситников получил большую дозу радиации. Воздействие радиации привело к поражению центральной нервной системы. В московской клинике у него не привился костный мозг, и, несмотря на все принятые меры, он погиб.


Линия фронта была определена. И для сотрудников Чернобыльской АЭС. И для Москвы. Отступать или менять свою точку зрения стало уже нельзя. Верить в то, что реактор цел, было выгодно всем. В этом случае оставалась хоть какая-то надежда. А вдруг за несколько часов или минут удастся найти спасительный выход, который принесет всем облегчение. Людям всегда хочется жить в ладу со своей совестью. А если реактор разрушен, совесть уже нельзя будет успокоить ничем. И тогда человек обречен на вечные муки этой самой Совести: перед собой, своими товарищами по работе, а судя по масштабу аварии, перед страной и перед человечеством.


Аркадий Усков работал в реакторном цехе. Все шло нормально, как обычно. Когда рвануло, он бросился к начальнику реакторного цеха В. А. Чугунову. Тот уже выскочил в коридор. Не сговариваясь, стали пробираться четвертому энергоблоку. Именно пробираться. Все вокруг погрузилось во мрак. На улице густая черная ночь. На станции тоже. Дорогу преграждали завалы. Пробежали люди с носилками. Усков скорее почувствовал, чем понял, что нужно срочно расхолаживать реактор. На ощупь начал искать задвижки.

Работы продолжаются с большой самоотдачей. Легенда живет, пока не собраны все доказательства против. Доказательства стажеров, что реактора нет, — отметены. Молоды и неопытны. Могли и ошибиться. Показания начальника гражданской обороны станции Соловьева о том, что уровни радиации превышают 250 Р/ч поставлены под сомнение. Других приборов с большими диапазонами не было. Прибор, фиксирующий мощности дозы радиоактивного излучения до 1000 Р/ч, почему-то оказался закрытым в каптерке, а каптерка теперь под завалом. А те приборы, что имелись в наличии у дозиметристов, были неисправными. Не исключено, что и прибор Соловьева также не исправен. Почему у нас может быть бардак, а у него нет!


Всем были нужны неотразимые доказательства. Доказательства искали, но их и боялись.


Предполагали, что вода пошла в реактор. Но вода не могла пойти туда по той простой причине, что все коммуникации низа реактора были оторваны взрывом, и вода от второго аварийного питательного насоса шла в подаппаратное помещение. В подаппаратном помещении, куда просыпалось много ядерного топлива, вода, смешавшись с топливом, становилась высокоактивной и уходила на низовые отметки деаэраторной этажерки, затапливая кабельные полуэтажи и распределительные устройства, приводя к коротким замыканиям и угрожая потерей электроснабжения работающим еще энергоблокам. Ведь все энергоблоки Чернобыльской АЭС по деаэраторной этажерке, где проходят основные кабельные трассы, связаны между собой.


Д: "Я, наверное, виноват, что в той круговерти не объяснил никому — погиб реактор и охлаждать его не надо. Даже Саше Акимову ничего не объяснил. После первого обхода блока понял всю бесполезность и просто сказал Акимову остановить насосы, запущенные сразу после взрыва по моему же распоряжению.

Считал Сашу грамотным инженером, и ему понятно мое распоряжение об остановке насосов. Да, я думаю, что и он понимал. А его участие в подаче воды на реактор объясняется стремлением хоть что-то делать. Как я уже писал, с В. П. Брюхановым у нас на эту тему разговора не было, Н. М. Фомина 26 апреля я не видел вовсе и по телефону не разговаривал. Кстати, и Ю. Багдасарову Фомин не запрещал остановку третьего блока, и вообще никто не запрещал после моего распоряжения.

Л. Топтунов был с блока отправлен вместе с И. Киршенбаумом и, не вернись он на блок, получил бы минимальную дозу. И Топтунов и Акимов остались и участвовали в подаче воды на реактор".

Акимов и Топтунов по нескольку раз уже бегали наверх к реактору посмотреть, как действует подача воды от второго аварийного питательного насоса. Но огонь все гудел и гудел. Что-то мешало воде поступать в реактор: может быть задвижки? Акимов и Топтунов были неразлучны. Они проникли в помещение питательного узла на двадцать четвертой отметке реакторного отделения. С большим трудом вручную приоткрыли регулирующие клапаны на двух нитках питательного трубопровода, а затем поднялись через завалы на двадцать седьмую отметку и в небольшом трубопроводном помещении, в котором было по колено воды вперемешку с радиоактивным топливом, приоткрыли по две задвижки. На левой и правой нитках трубопровода было еще по одной задвижке, но открыть их уже не было сил: ни у Акимова и Топтунова, ни у помогавших им Нехаева, Орлова и Ускова.

То, что реактора нет, Акимов и Топтунов осознали, когда начал и терять сознание. Темно — буро-коричневые, они говорили с трудом, испытывая тяжкие страдания. На лицах выражение недоумения и вины. Им нельзя было отказать в личном мужестве, но при всем при этом, Акимов с трудом разводя опухшие губы, произносил: "Мы делали все правильно…

Для него это были самые важные слова в его жизни!


В 4 часа 00 минут Брюханову из Москвы последовал приказ: организовать непрерывное охлаждение атомного реактора.


Из 69 пожарных 31 впоследствии умрут. У остальных — тяжелая форма лучевой болезни, поражение легких и иммунной системы.

Из пояснительной записки пожарного Ивана Шаврея: "Мы с А. Петровским поднялись на крышу машинного зала чуть позже. Ребята, которые там работали, были в плохом состоянии. Мы помогли некоторым добраться до механической лестницы, а сами встали на их место. Огня было уже меньше".

Пламя сверху сбили. Но кое-где очаги пламени еще оставались. Огонь искал новые лазейки, чтобы снова обрести силу и показать свою мощь.

Первыми вышли из строя пожарные Кибенка вместе со своим командиром. В первой группе пострадавших был и лейтенант Правик. С крыши уже в плохом состоянии сползали пожарные: Титенок, Игнатенко, Тищура, Ващук. Первую медицинскую помощь им оказывал дежурный врач — педиатр Валентин Белоконь. Он неоднократно подъезжал к третьему и четвертому блокам. Ходил по графиту и топливу. Валентин Белоконь оказывал пожарным и первую медицинскую помощь, в основном это были успокаивающие уколы.

Вспоминает врач Валентин Белоконь: "Первое, что бросилось в глаза, когда увидел пожарных, — их страшное возбуждение, на пределе нервов. Такого никогда не наблюдал раньше. Потому и успокаивающее колол им. А это, как выяснилось потом, было ядерное бешенство нервной системы, ложный сверхтонус, который сменился потом глубокой депрессией…

К шести утра Белоконь тоже почувствовал себя плохо и был доставлен в медсанчасть.


Когда пожарные Телятникова, погасив огонь на кровле, в пять часов утра появились внутри машзала, там все уже было сделано. Был подготовлен второй аварийный питательный насос и включен в работу на не существующий уже реактор. Пожарные, каждый в отдельности и все вместе знали и понимали, на что они шли. Но все равно каждый из них сделал все, что от него зависело и было в его силах.


М: "Нужно отдать должное начальнику смены энергоблока № 3 Юрию Эдуардовичу Багдасарову, у которого на БЩУ-з на момент аварии оказались и респираторы "лепесток", и таблетки йодистого калия. Как только ухудшилась радиационная обстановка, он приказал всем подчиненным принять йодистый калий и надеть респираторы. Когда он понял, что всю воду из баков чистого конденсата и с химводоочистки переключили на аварийный блок, он тут же доложил в бункер Фомину, что остановит реактор. Фомин запретил.

К утру Багдасаров сам остановил третий энергоблок и перевел реактор в режим расхолаживания, подпитывая контур циркуляции водой из бассейна-барботёра. Действовал мужественно и в высшей степени профессионально, предотвратив расплавление активной зоны третьего реактора".


Из Москвы Брюханову передали, что организована Правительственная комиссия, первая группа специалистов из Москвы вылетит в девять утра. И прописные для специалистов истины: "Держитесь! И охлаждайте реактор"!


К пяти утра уДавлетбаева, Бусыгина, Корнеева, Бражника, Тормозина, Вершинина, Новика, Перчука — плохое самочувствие и многократная рвота. Давлетбаев, Тормозин, Бусыгин и Корнеев выживут, во всяком случае, не умрут в мае. Бражник, Перчук, Вершинин и Новик получили по тысячи и более рентген, мученической смертью умрут в Москве.

6 ч. 35 мин. Пожар окончательно ликвидирован, и тем самым предотвращена возможность распространения огня на первый, второй и третий энергоблоки Чернобыльской АЭС, которые пострадали в значительно меньшей степени.


Становится несколько спокойней. Молчит и машина "ДРЭГ" системы "Скала", выдававшая во время работы блока непрерывную распечатку параметров. В ней хранятся прямые и кривые линии технологического процесса, цифры, немые свидетели атомной катастрофы. Вся эта информация дождется своего часа. Потом ее вырежут и, как величайшую драгоценность, увезут в Москву для осмысления произошедшего. Туда же уйдут оперативные журналы с БЩУ и со всех рабочих мест…


Все еще 26 апреля. Безумно длинная ночь закончилась. Яркое утреннее солнце окончательно высветило ситуацию. На асфальте и на крыше хранилища жидких технических отходов (ХЖТО) видны густо-черные куски графита и даже целые пакеты графитовых блоков. Графита очень много, черно от графита…

Свидетельствует начальник смены четвертого энергоблока В. Г. Смагин, который должен был менять Александра Акимова в восемь утра: "Заместитель главного инженера по науке Лютов сидел и, обхватив голову руками, тупо повторял: "Скажите мне, парни, температуру графита в реакторе… Скажите, и я вам все объясню…"

— О каком графите вы спрашиваете, Михаил Алексеевич? — удивился я. — Почти весь графит на земле. Посмотрите… На дворе уже светло. Я только что видел…

— Да ты что?! — испуганно и недоверчиво спросил Лютов. — В голове не укладывается такое…

— Пойдемте, посмотрим, — сказал я. Мы вышли с ним в коридор деаэраторной этажерки и вошли в помещение резервного пульта управления, оно ближе к завалу. Стекла выбиты. Воздух, насыщенный радиоактивными изотопами, был густым и жалящим.

— Вот смотрите: кругом черно от графита…

— Разве это графит? — не верил своим глазам Лютов.

— А что же это? — с возмущением воскликнул я. А сам в глубине души тоже не хочу верить в то, что вижу. Но я уже понял, что, благодаря лжи, зря гибнут люди. Пора сознаться себе во всем. Со злым упорством, разгоряченный радиацией, продолжаю доказывать Лютову: "Смотрите! Графитовые блоки. Ясно ведь различимо. Вон блок с "папой" (с выступом), а вон, с "мамой" (с углублением). И дырка посредине для технологического канала. Неужто не видите?

— Да вижу… Но графит ли это?… — продолжал сомневаться Лютов.

— А что же это?! — уж начал орать я на начальника.

— Сколько же его тут"? — очухался наконец Лютов".


В. Г. Смагин продолжает: "В помещении щита дозиметрии уже хозяйничал зам начальника службы радиационной безопасности (РБ) Красножон. Горбаченки не было. Стало быть, тоже увезли, или где-нибудь ходит по блоку. Был в помещении и начальник ночной смены дозиметристов Самойленко. Красножон и Самойленко крыли друг друга матом. Я прислушался и понял, что матерятся из-за того, что не могут определить радиационную обстановку. Самойленко давит на то, что радиация огромная, а Красножон — что можно работать пять часов из расчета 25 бэр".


У дозиметристов по-прежнему только радиометр с предельным значением 3/6 Р/ч. А это значит: чтобы выработать предельно — допустимую дозу за год, можно работать 5 часов. А если уровни радиации занижены в тысячи раз? Сколько работать можно тогда? Но об этом на блоке только догадываются. И в такой ситуации прибором становится сам человек. Им тоже можно определять мощность дозы радиоактивного излучения: по состоянию здоровья. Чем больше мощность дозы радиоактивного излучения, тем хуже чувствует себя человек. Утром 26 апреля 1986 года люди, находившиеся рядом или внутри четвертого энергоблока, очень быстро чувствовали себя плохо!


Ситуация пошла по второму кругу. Опять никто ничего не понимал или не хотел понимать. Но это был не фарс, а продолжение трагедии!

К 9 утра остановился работающий аварийный питательный насос. Кончилась вода в деаэраторах. Смагин держал связь с Фоминым и Брюхановым, они — с Москвой. В Москву уходил доклад: "Подаем воду"! Оттуда приходил приказ: "Не прекращайте подачу воды"!


В медсанчасть уже доставили более ста человек. Пора бы образумиться. Но нет, безумие Фомина и Брюханова продолжалось: "Реактор цел! Лить воду в реактор"!

И похоже, они боялись не людей, которых они посылали делать уже бессмысленную и смертельно опасную работу, а начальства, которое вот — вот должно было приехать! Именно начальство будет решать их судьбу. И никто больше. И потому они были усердны до тупости и жестоки до преступления к людям, которыми они еще руководили.

Поступком, достойным уважения в этот момент, могло бы стать для Фомина и Брюханова личное посещение реактора, тем более, что, по их мнению, он все еще цел. И тогда были бы сняты все технические сомнения, а их личное мужество хоть как-то компенсировало безответственность их решений. Но этого не произошло.


М: "Версия, что авария произошла в аварийном баке системы управления защитой, родившаяся в потрясенном мозгу Анатолия Дятлова, еще долго гуляла во многих головах. Версия дошла до Москвы, и в нее верили вплоть до 29 апреля. И, к сожалению, ею руководствовались".


Закончилась ночь. Ночь ужасов и кошмаров. Ночь ошибок и подвигов. Результат аварии — большие разрушения и многочисленные потери среди мужественных и невинных людей. Именно этой ночью человечество стало жертвой изобретения, которое, как надеялись, послужит людям во благо. На взрыв потребовались мгновения. На ликвидацию последствий аварии потребуются годы. Но навсегда в памяти людей должно остаться горькое осознание страшной беды, которую может совершить человек, когда не ведает, что творит.


Мысли вслух. То, что я напишу ниже все-таки версия, несмотря на то, что я опираюсь на факты. Из истории собственной страны мы знаем, как в разное время и разными людьми интерпретировались факты. Я постараюсь быть как можно осторожней и с фактами и с выводами, так как за ними, как правило, стоят люди.

Реактор взорвался в обычных условиях, ничем не примечательных. Не было зафиксировано никаких природных катаклизмов: наводнения или землетрясения, падения тунгусского или какого-то другого метеорита. Не было диверсии или акта терроризма. И потому стало очень тревожно на душе. Человек современного мира впервые реально и в большом объеме столкнулся с вырвавшейся наружу атомной энергией. И понял как все хрупко в этом мире. Слегка придя в себя, люди начали задавать себе вопросы: кто виноват и как не допустить повторения чудовищных событий.

Не буду подробно останавливаться на работе нескольких технических комиссий и частных расследователей, исследовавших причины катастрофы и рассказывать подробности о судебном процессе по делу об аварии на ЧАЭС. Приведу только две цитаты, в рамках которых проходили дискуссии на тему: кто виноват в аварии на Чернобыльской АЭС.

Журнал "Огонек" № 35 за 1990 год. Из интервью академика А. Александрова: "Поймите, недостатки у реактора есть. Он создавался академиком Доллежалем давно, с учетом знаний того времени. Сейчас недостатки эти уменьшены, компенсированы. Дело не в конструкции. Ведете вы машину, поворачиваете руль не в ту сторону — авария! Мотор виноват?

Или конструктор машины? Каждый ответит: "Виноват неквалифицированный водитель"".

А вот мнение А. С. Дятлова, заместителя главного инженера Чернобыльской АЭС: "Более уместным и правильным сравнение с машиной будет такое: "Ведете вы машину, жмете на тормоз. Вместо торможения машина разгоняется. Авария! Шофер виноват? А может быть все-таки конструктор, гражданин академик?""

Сначала победила точка зрения академика А. Александрова. В суде удалось доказать, по мнению А. Дятлова, что "плохой персонал взорвал хороший реактор".

Немецкий журнал "Шпигель" № 29 за 1987 год под фотографией подсудимых — директора Брюханова, замглавного инженера Дятлова, главного инженера Фомина подпись: "Беспорядок, халатность, небрежность".

Виновниками катастрофы в июле 1987 года судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда бывшего Союза ССР сочла директора станции Виктора Брюханова, главного инженера Николая Фомина, заместителя главного инженера Анатолия Дятлова, начальника смены Бориса Рогожкина, начальника реакторного цеха Александра Коваленко, инспектора Госатомэнергонадзора Юрия Лаушкина. Все они были приговорены к различным срокам заключения.

А. П. Александрова и Н. А. Доллежаля вывели из-под удара простым способом. Суд в Чернобыле выделил материалы против создателей реактора в отдельное производство. А Верховный суд бывшего СССР, вскоре прекратил дело "ввиду отсутствия судебной перспективы".

Все материалы об аварии засекретили даже от работников атомной энергетики.


Но еще раньше за год до суда, а еще точнее через полтора месяца после аварии, началась подготовка к пуску первого блока Чернобыльской АЭС и были реализованы первоочередные организационно-технические мероприятия по повышению безопасности РБМК, состоящие в следующем:

1. B активную зону установили 30 дополнительных поглотителей (в дальнейшем их количество увеличено до 80).

2. Увеличили оперативный запас реактивности (ОЗР) до 43–48 стержней (до аварии было 26–30).

3. Определили минимально — допустимое ОЗР величиной 30 стержней (до аварии! 5).

4. Увеличили число стержней системы управления защитой (СУЗ) до 32 (до аварии — 25).

5. Все стержни СУЗ, кроме стержней УСП (укороченный стержень — поглотитель), погрузили на 1,2 метра в активную зону.

6. Ограничили перемещение стержней УП в диапазоне 3,5–1,2 метра по указателю положения.

7. Запретили работу реактора на тепловой мощности менее 700 МВт при плановых и неплановых разгрузках (до аварии такого запрета не было).

8. Обеспечили расчет ОЗР с цикличностью 5 мин (до аварии было от 5 до 15 мин).

9. Запретили включение в работу четырех главных циркуляционных насосов (ГЦН) "на сторону" при тепловой мощности реактора менее 700 МВт (до аварии такого запрета не было) (Чернобыль. Пять трудных лет. Москва ИЗДАТ 1992

Для "хорошего" реактора перечень аварийных работ выглядит достаточно внушительно.


В 1986 году при решении вопроса о пуске первого блока Чернобыльской АЭС, остановленного после аварии, вновь возник вопрос о предоставлении материалов с обоснованием безопасности. На что присутствующий там Научный руководитель темы по РБМК А. П. Александров ответил: "Какие еше вам обоснования, если здесь Я. Я говорю: реактор безопасен — пускайте".

И по решению Правительственной комиссии пустили.

Получается, что к середине июня специалистам и руководству страны уже было ясно: и что делать дальше с Чернобыльской АЭС и кто виноват в произошедшей аварии.


На базе выполненных исследований причин и обстоятельств аварии на ЧАЭС, обсуждения полученных результатов на различных, в том числе международных, совещаниях, были выявлены основные ошибки в конструкции реактора. А также проведены работы с целью предотвращения в дальнейшем повторения аварий чернобыльского типа. Эти работы можно свести к трем пунктам:

1. Авария произошла в результате наложения следующих основных факторов: физических характеристик реактора РБМК, особенностей конструкции органов регулирования, вывода реактора в нерегламентное состояние.

2. Появление новых современных программ, использование мощных средств вычислительной техники и экспериментальное изучение обезвоживания активной зоны РБМК позволили уточнить основные физические параметры реактора и выработать новые требования к системам его безопасности.

3. Изменение физических характеристик в результате применения дополнительных поглотителей, переход на топливо с обогащением 2,4 %, внедрение быстрой аварийной защиты, переработка эксплуатационной документации и повышение квалификации персонала, ужесточение требований технологического регламента, а также другие организационнотехнические меры существенно повысили безопасность реакторов и предотвращают возможность в будущем аварии, подобной чернобыльской.


Но я все-таки о Программе по выбегу ТГ и о ее авторе А. С. Дятлове.

Кажется все ясно. Все расставлено по местам. Причины установлены. Проведена огромная работа по исправлению ошибок на реакторах РБМК. "Виновные" почти через 4 года освобождены: Брюханов и Дятлов, Фомин гораздо раньше — по состоянию здоровья. Но мне почему-то не дает покоя рабочая программа проведения испытаний. Ведь не было бы программы — не было бы и аварии.

В атомной энергетике в еще большей степени, чем в медицине: главное не навредить. И эту мысль мне применительно уже к ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС придется повторять еще не раз. Не могу не учитывать и следующую ситуацию. В рабочем состоянии реакторы РБМК-1000 работали уже с 1973 года, а на Чернобыльской АЭС — с 1977 года. И, несмотря на заклинания заместителя главного инженера ЧАЭС уже после взрыва на четвертом блоке, что реакторы РБМК-1000 должны обязательно взорваться: все реакторы типа РБМК все-таки отработали уже по нескольку лет. Были трудности, "заморочки", но не было взрыва!

И чем больше я погружался в тему Чернобыльской аварии, тем больше казалось, что именно проведение испытаний по программе послужило первопричиной, которая впоследствие привела к взрыву реактора. И первопричина эта не является чисто технической или правовой, а скорее морального плана, связанная с психологией человека.

Попробую пояснить свою мысль.

Для начала попытался прояснить для себя следующие вопросы:

1 — кто автор программы,

2 — как шло подписание программы,

3 — куда были посланы экземпляры программы для согласования,

4 — почему авторы программы не дождались внятного ответа от вышестоящих организаций, которые больше знали о реакторах РБМК, чем обслуживающий персонал,

5 — отношения между Дятловым, Фоминым и Брюхановым.

Мне казалось, что в ответах на эти вопросы и кроется разгадка этой тайны.

Полное название документа: "Рабочая программа испытаний турбогенератора № 8 Чернобыльской АЭС в режимах совместного выбега с нагрузкой собственных нужд".

Из книги А. Дятлова "Чернобыль. Как это было": "Авторами программы эксперимента были представитель Донтехэнерго Г. П. Метленко и я. Он и раньше участвовал в испытаниях электрических систем на станции. Суть замысла сводилась к использованию кинетической энергии, запасенной во вращающемся роторе турбогенератра во время его остановки. На каждом блоке станции есть своя система аварийного охлаждения реактора. Она должна предотвращать расплавление активной зоны при расчетной ситуации — максимальной проектной аварии (МПА). Такой аварией считается разрыв трубопровода большого диаметра первого контура. Так вот, когда в системе энергопитания при МПА отключается ток, то генератор продолжает работать на питательные насосы со все уменьшающейся частотой. И таким образом он должен обеспечивать подачу воды в реактор до включения системы аварийного расхолаживания длительного действия. Испытания проводили для того, чтобы убедиться, достаточно ли времени работы генератора для выполнения этой операции".

И дальше: "Ничего выдающегося в Программе нет, обычная программа, нормально написанная. Никакой технической связи между аварией и Программой нет, чистая случайность их связывает да недобросовестность расследователей".

Книга А. С. Дятлова: "Чернобыль. Как это было". С. 242. Приложение 7. Титульный лист рабочей программы. Есть фамилии главного инженера Н. М. Фомина, а также всех исполнителей, но нет ни одной подписи и нет сроков начала и окончания работ. В таком виде — это не документ, а только черновик программы. Согласимся, что криминала в этом нет: для книги можно и без подписей, однако их наличие сняло бы дополнительные вопросы.

Раздел 5 программы. Лица, ответственные за проведение испытаний: п. 5.1 —Технический руководитель испытаний — бригадный инженер Донтехэнерго МетленкоГ. П., п.5.2.6. — Общее руководство при испытаниях осуществляет заместитель главного инженера по эксплуатации второй очереди Дятлов А. С.

Программа была подписана главным инженером ЧАЭС Н. М. Фоминым 24 апреля 1986 года

За один день провести все подготовительные работы к проведению испытаний невозможно. Предположим, что все подготовительные работы и "тренировки на местности" проводили при отсутствии подписи Н. Фомина на Программе. Но, к сожалению, А. Дятлов об этом периоде никак не обмолвился. Неужели рядовая работа? Об этом тоже ни слова.

Основные вопросы и замечания, на которые специалисты хотели бы получить по Программе испытаний следующие:

1. Можно ли испытания по Программе считать чисто электрическими или они комплексные, так как касаются всего блока?

Дятлов считает, что они комплексные, более того уточняет ситуацию: "Если испытания чисто электрические, то зачем подписи цехов реакторного, турбинного, тепловой автоматики"? И прослушивается интонация: "Неужели это не понятно…

Фамилии в Программе действительно есть.

2. С кем согласовывалась программа? Вот что пишет по этому поводу комиссия Госпроматомэнергонадзора в 1991 году: "Такие испытания должны квалифицироваться как комплексные испытания блока, и программу их проведения целесообразно" (выделено мною. — Е. М.) было согласовать с Генеральным проектировщиком, Главным конструктором, Научным руководителем и органом государственного надзора. Однако действовавшие до аварии Правила ядерной безопасности (ПБЯ-04-74) и Общие положения безопасности (ОПБ-82) не требовали от руководства атомных станций проводить согласование такого рода программ с указанными выше организациями".

Дятлов: "Я считал, для порядка согласовать надо, о чем и сказал главному инженеру. Согласование с внешними организациями — компетенция Технического отдела станции и главного инженера. Меня устраивали подписи, которые были".

И опять заместитель главного инженера станции юридически прав. Настораживает какая-то отстраненность по поводу дальнейшей судьбы "своего ребенка". Мол, беспокоят по мелочам: не царское это дело согласовывать программу.

Но если заместителю главного инженера Анатолию Дятлову не интересна судьба Программы, то директор Чернобыльской АЭС В. Брюханов хорошо понимает (или должен понимать) какая ответственность ложится на него в случае неудачного поворота событий. И потому в январе 1986 года направляет Программу испытаний для согласования генеральному проектировщику в Генпроект и в Госатомнадзор. Но никто не ответил. Будто сговорились.

Могли не ответить по двум причинам: первая, как у Г. Медведева: пофигизм; вторая — не подпишем — не будут работать. Ведь до этого подобных испытаний не было. Они записаны, но их почему то никто не проводил.

Не понятно почему на молчание Москвы никак не реагирует руководство станции, хотя телефон давно изобретен и командировку в Москву самим себе организовать не сложно.

Это одна версия.

Версия А. Дятлова. Мимоходом, как бы нехотя, с иронией. Отвечая Г. Медведеву на его фразу, что в январе Брюханов направил Программу на согласование, Дятлов загадочно роняет:.. так произошло с критикой ведомств по согласованию программы выбега — они совершенно правдиво скажут, что не видели эту программу".

Ответа на вопрос подписана Программа в вышестоящих организациях или нет, мне так и не удалось получить.

3. Почему Программа не согласована с отделом ядерной безопасности станции?

А. С. Дятлов не отвечает на вопрос прямо. Он мыслит шире: у аварии более серьезные причины, чем подпись отдела ядерной безопасности станции. И даже приструнивает задающих этот вопрос, как вы, не понимаете, что"…ввод избыточной реактивности произошел отнюдь не из-за проведения Программы".

4.0 мерах безопасности. Написаны в общем виде, (как они обычно и писались) и в расчете на то, что ничего страшного не произойдет.

При ответе на этот вопрос А. С. Дятлов в образе профессора, отчитывающего нерадивых студентов: "Конек всех критиков. А о чем весь второй раздел Программы? Согласно ему на резервное питание подключаются механизмы, которых вполне достаточно не только для расхолаживания блока, но и даже для работы реактора на мощности. Только слепой может не видеть этого. Никаких эффектов реактивности, выходящих по величине за те, что и при обычной эксплуатации по Программе не ожидались, их не было и в связи с ее проведением. Естественно, операторы при этом используют всю эксплуатационную документацию".

И еще: "Все говорили, правда, что меры безопасности в нашей программе не были разработаны. Правильно. Но они выполнялись еще до начала этого эксперимента и записаны в других разделах программы. Я, выходит, виновен в том, что не переписал перечень этих мер из одного раздела в другой"!

5. Почему были включены все восемь ГЦН? Здесь у А. С. Дятлова также нет никаких проблем. Он пишет: "Ничего мы этим не нарушали, есть в инструкциях такие режимы. Нет технических соображений, препятствующих параллельной работе насосов с постоянными оборотами и со снижающимися оборотами, запитанных от выбегающего генератора. Как только напор на насос снизится, так насос будет отключен его защитой. Ничем не отличается от обычной остановки насоса".

6. Вопрос о рабочих уровнях мощности. И здесь А. С. Дятлов демонстрирует по настоящему высокий профессионализм и уверенность в своей правоте: " По Программе уровень мощности ниже 1000 МВт. У нас перед ее проведением мощность была 200 МВт… Есть программы, для которых уровень мощности имеет значение. Так, проверку главных предохранительных клапанов нельзя проводить на малой мощности, поскольку при открытии клапанов давление в первом контуре начнет быстро снижаться и сорвет ГЦН. Для программы выбега ТГ уровень мощности значения не имеет никакого (выделено мною. — Е. М.), и мы с началом опыта реактор собирались глушить".

После аварии выяснилось, что "малая мощность для реактора РБМК-1000 наиболее опасна" (выделено мною. — Е. М.).

Дятлов уверенно продолжает: "Согласно станционной Инструкции по составлению программ должна быть указана мощность. По составлении Программы ясности не было, что будем выполнять непосредственно перед опытом, и установили 700… 1000 МВт как максимальную, а не минимальную мощность. Когда мощность упала при переходе по регуляторам, поднимать ее нужды не было. И для нормального реактора, исполненного согласно ПБЯ и ОПБ, никакого значения не имело. И ничего мы не нарушили вопреки утверждениям всех комиссий и информаторов".

Последние два предложения написаны по принципу: "А у вас негров вешают". Однако незнание Дятловым такого нюанса, что "малая мощность реактора РБМК-1000 наиболее опасна" ничем ему не грозит, так как в ПБЯ и ОПБ минимальные значения мощностей не прописаны. И это никак нельзя ставить в вину Дятлову. И еще раз прав А. С. Дятлов, когда пишет:… поступки наши надо оценивать не с колокольни теперешних знаний о реакторе, а исходя из действовавшей на то время документации с учетом уровня знаний о реакторе из всех доступных персоналу источников".

У А. С. Дятлова на все есть ответ:

"Была составлена и утверждена программа эксперимента. После катастрофы она тщательно анализировалась множеством специалистов, и никто не нашел никаких ошибок".

Но нет подтверждения: кто говорил и что говорили.

"Судебные эксперты пишут: по инструкции на включение ГЦН необходимо было пригласить представителя отдела ядерной безопасности. Они же просто не дочитали инструкцию, на которую ссылаются. Там сказано, что этого не надо было делать "до особого разрешения". А такое распоряжение было дано…

Кем дано? Когда дано? Не ясно.

Дятлов: "Программа эксперимента, скажем, была под контролем многих специалистов и говорить о том, что она была составлена неквалифицированно, неправомерно. Это первое. Второе. Говорят, что программа была несогласованна с руководящими органами. Да, это так, но инструкции, действовавшие в то время, этого не предусматривали".

Но ведь это максимальная проектная авария (МПА) да еще и на плохом реакторе. Как же без согласования? Где же профессиональная осторожность?

И, наконец, самый страшный и самый сильный козырь заместителя главного инженера по эксплуатации второй очереди, осуществлявшего общее руководство при испытаниях на Чернобыльской АЭС Анатолия Степановича Дятлова: "Очевидно, что катастрофа могла произойти при любой другой работе с таким реактором".

Здесь остается только развести руками и спросить автора программы и руководителя работ: "Так зачем же было проводить испытания на таком реакторе"?

Может быть А. С. Дятлов не знал о недостатках реактора РБМК-1000? Знал! Он сам об этом пишет: в 1986 году знал, по крайней мере, о пяти случаях, фактически о взрывах, в нашей стране".

Предложение об использовании выбега ТГ исходило в 1976 году от НИКИЭТа — главного конструктора реактора РБМК. Эта концепция была признана и включена в проекты строительства АЭС с реакторами такого типа. Однако четвертый блок Чернобыльской АЭС, как и другие энергоблоки с РБМК, был принят в эксплуатацию без опробывания этого режима, хотя такие испытания должны быть составной частью предэксплуатационных испытаний основных проектных режимов энергоблока. Следует отметить, что ни на одной АЭС с реакторами РБМК-1000, кроме Чернобыльской, после ввода их в эксплуатацию проектные испытания по использованию выбега ТГ не проводились ("Чернобыль. Пять трудных лет. МОСКВА: ИЗДАТ, 1992. С. 30).


Это первый довод, что надо быть осторожными.


То, что делали в ночь с 25 на 26 апреля — это максимальная проектная авария (МПА), то есть это максимальные нагрузки на реактор и максимальное напряжение для обслуживающего персонала, где требуется предельная осторожность и внимание. Это второй довод, чтобы быть начеку.

Дятлов в своей книге "Чернобыль. Как это было" пишет, что "на реакторе РБМК есть еще много ситуаций, о которых оператор узнает при обучении, ведущих к достаточно тяжелым авариям". А следовательно, еще раз о том, как важно быть осторожными.

Были "звоночки" и посерьезней: авария на Ленинградской АЭС, о которой эксплуатационники могли знать не все, но по своим каналам могли узнать многое. Серьезным предупреждением прозвучал "звоночек" о неприятной аварии и на самой Чернобыльской АЭС. Об этой аварии А. С. Дятлов и другие эксплуатационники обязаны знать все. По опыту эксплуатации А. С. Дятлов знал, что реактор РБМК капризен и может быть непредсказуем

И этого нельзя было сбрасывать со счетов.

Но ничто не помешало заместителю главного инженера Чернобыльской АЭС приступить к работе по выполнению своей Программы.

Что могло подвигнуть А. С. Дятлова на проведение Программы? Думаю, что ответ на этот вопрос следует искать в характере заместителя главного инженера Чернобыльской АЭС Анатолия Степановича Дятлова. Больше негде.


Из книги А. С. Дятлова: "Чернобыль. Как это было". "Помню все встречи нашей группы. Особенно запомнилась встреча по поводу 20-летия окончания МИФИ. Толя был такой веселый, энергичный, почти не говорил прозой, так любил поэзию" (Г. Покровская).

"После пуска первого, а затем и второго энергоблоков ЧАЭС начались будни эксплуатации. А. С. Дятлов был требовательным, можно сказать, жестким руководителем. Вспоминая то время, могу с уверенностью утверждать, что не было проблем с А. С. у тех операторов, которые добросовестно, с полной отдачей относились к своей работе. Иногда приходилось подключать и смекалку, чтобы выполнить сменное задание — откачать воду без насоса, отогреть перемерзшие трубы без обогревателей… Кто работал на РБМК-1000, знает, что это за проект. Тех же, кто стремился слукавить, "уползти" от выполнения задания, спрятаться за надуманными причинами, а тем более скрыть допущенное нарушение инструкций, Дятлов "вычислял" мгновенно. И тогда уж получай по заслугам. Многие возмущались, обижались, понимая в душе справедливость оценки" (В. А. Орлов).

"Лаборатория-23" должна была работать на территории завода — предстояло раскидать кучу земли, которую завезли за несколько дней до субботника. После субботника выяснилось, что "лаборатория 23" субботник сорвала. Оказалось, что за день до субботника Анатолий Степанович, не очень заботясь о ритуальной составляющей запланированной на субботник работы, попросил бульдозериста, который работал неподалеку, заодно разровнять и субботниковую кучу земли" (В. А. Орлов).

В этом отрывке речь идет о работе А. С. Дятлова на заводе в Комсомольске-на-Амуре: "В ходе следствия, в условиях изоляции и отсутствия здоровья Анатолий Степанович вел свое расследование причин аварии. Мы, те, кто был на воле, зачастую поражались вопросам, которые он передавал из следственного изолятора через жену Изабеллу Ивановну. Он просил в своих записках, например, сообщить точную редакцию конкретного пункта Правил ядерной безопасности. При этом цитировал почти дословно первые два обзаца этого пункта и в основном передавал суть последнего, полную редакцию которого и просил ему сообщить. Кто не понял, что это значит, пусть попробует прочитать хотя бы одну страницу Правил, а потом процитировать ее. В этом и был весь Дятлов" (В. А.Орлов).


"Принципиальность, честность, личная ответственность и преданность делу, которому служишь, безукоризненное знание техники, простая человеческая порядочность и плюс полная самоотдача — вот критерии, которым надо было отвечать каждому, кто собирался работать с Дятловым.

Вначале нам, молодым специалистам, было не просто тяжело, а казалось просто невозможным поднять весь объем технического материала, для того, чтобы освоить реакторную установку так, как ее знал сам Анатолий Степанович. Не хватало не только 12 часов работы, но и суббот с воскресеньями, и только время подтвердило его правоту, а мы стали единомышленниками.

Он мог понять ошибки, допущенные персоналом, если они аргументированы, но он абсолютно не мог принять разгильдяйства, некомпетентности и халатного отношения к своим обязанностям. Анатолия Степановича, как правило, отличали прямота, четкость и краткость изложения своей позиции, а это не всегда шло ему на пользу.

Характерной чертой его характера было патологическое неприятие всякой неправды и лжи. Обостренное чувство ответственности сочеталось в этом человеке с могучим интеллектом, его феноменальная память просто поражала, когда он читал на память Есенина или Блока. Внешне А. С. не особенно заботился о своем имидже, со стороны он казался резким, категоричным и вообще человеком со сложным характером. Не надо было знать Дятлова, надо было видеть, как он любил детей, природу, лес, видеть его глаза, лицо — поэтому, поверив ему в 1969 году, я верю ему и сегодня". А. В. Крят, государственный инспектор по ядерной безопасности Украины.


"На заводе (г. Комсомольск-на-Амуре. — Е. М.) Дятлов был абсолютным авторитетом в вопросах физики и безопасности ядерной энергетической установки, с его мнением, я думаю, считались и наши научные руководители (ИАЭ им. И. В. Курчатова и ФЭИ Обнинск).

"У него был какой-то внутренний стержень, убеждения, через которые он никогда не мог перешагнуть. Еще в Комсомольске-на-Амуре Володя Власов называл его (Дятлова. — Е. М.) кержаком и не потому, что

Дятлов родился и вырос в Сибири, а потому что заставить сделать его против убеждений было практически невозможно. И когда говорят, что в угоду директору станции или главному инженеру Дятлов мог проигнорировать принципы безопасности, дать указания отключить защиты реактора или нарушить инструкции, я этому никогда не поверю". В. В. Грищенко — Председатель Государственного комитета ядерной безопасности Украины.


Вспоминает Н. Ф. Горбаченко, дозиметрист: "С Анатолием Степановичем Дятловым жили в одном доме, часто встречались во дворе, в больницах. Последний раз за несколько месяцев перед его смертью лежали в Пуще-Водице. Вечер, собираемся ужинать, у Анатолия Степановича были сильные головные боли, а он говорит: "Как хочется мужики услышать правду, когда, наконец, народ узнает, как это было?! Как хочется еще пожить, но моя голова не дает мне жизни — ни днем, ни ночью, а как хочется потянуть рюмашку и закусить черным хлебом с салом!" Черного хлеба с салом Степаныч съел с удовольствием. Мужественный был мужик".


Признаюсь честно: придраться не к чему. Высказывания лестные и уверен — искренние. Дятлов — человек из кодекса строителя коммунизма советской эпохи в хорошем понимании этого слова. Это не "совок", а совершенно противоположная этому понятию фигура. Человек многогранный и цельный. Фанатик своего дела. Высокий профессионал. Любит поэзию и многое читает наизусть. Трудоголик. Борец с косностью и застоем. Мужественный и несгибаемый человек. Аскет в жизни. Любитель природы и детей. Воспитатель молодежи в духе творчества и порядочности.

И еще. Дятлов — лидер. Жесткий и требовательный. Без соплей в отношениях.

Не менее интересно и мнение самого Анатолия Степановича Дятлова о себе. И в раскрытии самого себя он честен и откровенен.

"Для того чтобы иметь свободу внешнюю, надо обладать внутренней свободой, чувством собственного достоинства. Я мог возразить, и фактически делал это, любому на станции. Всегда считал: служи делу, а не человеку. Только дело не обманет".


"Надо быть готовым к любой реакции начальника, вплоть до увольнения. Ни о какой свободе не может быть и речи, если ты всегда будешь взвешивать на аптекарских весах последствия своих возражений: на семь рублев премию меньше дадут, путевку в санаторий зажмут…

"Возможно, и было с моей стороны невольное давление на персонал из-за более широких (как выразились Ю.Трегуб и И. Казачков — на голову выше, чем у других) знаний. Ну, так не прикидываться же мне было дурачком".

"Любовью у начальства не пользовался из-за строптивости, но как работника уважали. Любви я не искал ни у подчиненных, ни у начальства. Считаю достаточным для нормальных производственных отношений быть компетентным и справедливым. Во всяком случае, за время работы никто из подчиненных не ушел из-за невозможности со мной работать. Может быть, жестковат, но не более. Был требователен, да. Мне трудно судить, каким я был начальником, владел ли я "искусством общения" Все-таки думаю, был я не самым плохим. Когда я уволился с завода и поступил на Чернобыльскую станцию, то несколько человек, бывших моих подчиненных, тоже приехали на станцию в мое подчинение".

"Как я вообще к людям относился? Как кто того заслуживал, так и относился. Причем на производстве для меня имели значения только качества работника. Сознавал, что невозможно набрать 200 с лишним человек приятных во всех отношениях. Не было, кому бы я давал поблажки, как и к кому бы придирчиво относился".

"Утратив иллюзии, не стал ни нигилистом, ни циником. Научился жестко отстаивать свое мнение и человеческое достоинство. Людей воспринимал такими, какие они есть — с их достоинствами и недостатками. Не терплю ложь — считаю ее самым большим мужским пороком".

Когда Анатолий Степанович начинает говорить о себе, мы видим другого Дятлова. В нем уже просматривается кодекс надчеловека, а в таком качестве человек уже способен на Поступок.

А. С. Дятлов практически не скромен, по меркам 8о-х годов и может, не скрывая, говорить о себе, ну, очень хорошо. Например, так: "Не стану приводить никаких других соображений, считаю, людям с хилой мыслью надо прислушаться к умной мысли опытного эксплуатационника АЭС".

Или так: "Ладно, пусть не все, пусть Дятлов из грамотного (практически по общему признанию), думающего инженера превратился в этакого гусара и давай налево и направо командовать: "Заблокировать!" "Отключить!" Это когда его упрекали в том, что работы по программе проводили с нарушением правил безопасной работы реактора.

Ощущение от Дятлова, как от холодной ЭВМ: запрограммированный, четкий, бесстрастный. В ночь на 26 апреля он не разговаривает. Он отдает приказы.

За освобождение А. С. Дятлова из мест заключения выступает академик А. Д. Сахаров. Однако академик имеет "неосторожность" написать предисловие на книгу Г. У. Медведева "Чернобыльская тетрадь" ("Новый мир", № 6,1989). Вот как Дятлов простил А. Д. Сахарову его поступок: "По поводу предисловия Андрея Дмитриевича Сахарова к "Чернобыльской тетради" могу только с горечью сказать: видимо, никогда порядочный человек не научится распознавать многоликую подлость".

Одновременно А. С. Дятлов отказал и Г. Медведеву иметь свою точку зрения на чернобыльскую катастрофу.


Еще более странными кажутся отношения заместителя главного инженера Дятлова со своими непосредственными начальниками: директором Чернобыльской АЭС В. Брюхановым и главным инженером Н. Фоминым.

И снова перед глазами снимок из журнала "Шпигель". На снимке Фомин, Дятлов, Брюханов, могу предположить, сидят в зале суда. Дятлов посередине. У Фомина и Брюханова слегка опущены головы и лица закрыты ладонями рук. Дятлов сидит прямо, чуть наклонившись вперед. Руки скрестил на груди. Взгляд жесткий, волевой.

Вспоминается и безликая встреча В. Брюханова и А. Дятлова после взрыва в бункере Чернобыльской АЭС. Практически не было разговора. Дятлов работал как курьер: передал директору три диаграмные ленты. И все. Перед встречей с В. Брюхановым заместитель главного инженера Чернобыльской АЭС тщательно и с удовольствием помылся в душе.

Произошла катастрофа мирового значения, непосредственными участниками которой они были, а говорить не о чем. Отношение Дятлова к директору после аварии какое-то отстраненное, незаинтересованное. Как будто Дятлов здесь ни при чем. Так, забежал на минутку. Анатолий Степанович ведет себя, как человек со стороны. Он снова над схваткой. Над событием. Дятлов снова берет ситуацию под свой контроль. Разве не об этом говорит, нехотя сказанная (о причине взрыва) фраза: "Какая-то неправильная реакция СУЗ". Мол, если хотите, разбирайтесь. Мавр сделал все, что мог. Мавр может уйти.

Но если о В. Брюханове заместитель главного инженера Чернобыльской АЭС иногда вспоминает, то о своем непосредственном начальнике Н. Фомине высказался только дважды и очень коротко. Первый раз после аварии: "Н. М. Фомина 26 апреля я не видел, по телефону не разговаривал…". И второй раз, уже позже, когда отреагировал на распоряжение Н. Фомина о подаче воды в реактор: "Лучше бы он совсем не приходил…

А. Дятлов несомненно творческий человек. Несомненно, что А. С. Дятлов в своем деле профессионал высокого уровня. И это не могло не сказаться у замглавного инженера и по работе. Такое сочетание дает возможность человеку развиваться дальше, ставить перед собой новые

творческие задачи. Вот такой творческой задачей для А. С. Дятлова, которую можно решить и явилась, на мой взгляд, программа по выбегу ТГ. Никто не проводил, а я проведу!

Плохо верю, что эта тема была навязана А. Дятлову сверху. Если бы эта задача "пришла" сверху — обязательно остались бы какие-нибудь документы. Но о документах никто не упоминает.

Наверное, это была совместная инициатива А. С. Дятлова и Г. П. Метленко. Предполагаю, что и В. Брюханов и Н. Фомин вряд ли были в восторге от инициативы заместителя главного инженера. Но им пришлось уступить. Дятлов был профессиональней в разговоре, а потому убедительней. И ему уже не интересно: ушла бумага на согласование или нет. Для себя А. С. Дятлов уже все решил: программа будет осуществлена. И ему теперь уже не нужен ни В. Брюханов, ни Н. Фомин, ни подписи вышестоящих организаций, тем более что дело это уже чисто канцелярское. В результате, Дятлов не только решился провести испытания, но и взял всю ответственность на себя… Но только до момента взрыва. А дальше ушел в активную оборону во имя великой цели.

Из интервью А. С. Дятлова газете "Комсомольское знамя" от 20 апреля 1991 года:

"— Как вы, Анатолий Степанович, собираетесь жить дальше?

— Единственная моя задача — добиться обнародования правды о причинах катастрофы, спасти от позора хотя бы память о моих погибших товарищах. Других личных планов у меня сейчас нет и быть не может. 550 бэр я получил во время аварии, да еще примерно 100 бэр — за время предыдущей работы. Кожа обожжена радиацией. Сейчас я инвалид второй группы. Жизнь на исходе. Поэтому днем и ночью думаю только об одном: хочу только одного — правды и ничего, кроме правды".

И еще одно высказывание А. С. Дятлова на эту тему: "Полагаю, точная картина взрыва никогда не будет описана. Нам она не интересна. Нам надо знать начало и что к этому злополучному началу привело…

Мысль хорошая. И она применима не только к тому, что надо вскрыть недостатки реактора РБМК и заклеймить реактор на будущее, но и о программе проведения исследований. Одно без другого худо-бедно существовало, а вместе не получилось. Похоже, что прав Медведев, когда говорит, что в Дятлове "не были в достаточной степени развиты необходимая осторожность и чувство опасности, столь нужные руководителю атомных реакторов".


И еще очень важным для понимания сути проблем, связанных с выяснением причин аварии на Чернобыльской АЭС, является высказывание профессора Б. Г.Дубовского, до 1973 года руководившего службой ядер-ной безопасности СССР: "Они, то есть эксплуатационники, могли избежать аварии, если бы знали о реакторе больше научного руководителя".

Однако вел себя Анатолий Степанович так, как будто знал о реакторе все.

Переоценил себя Анатолий Степанович, но, к сожалению, доказал, что реактор РБМК можно взорвать. Лучше бы Дятлов отказался от своей собственной программы и во весь голос заявил: "Реактор плохой. Он преступно опасен, и грозит миру страшными последствиями". И всю свою энергию и знания направил на устранение недостатков на реакторе типа РБМК.

Но этого, к сожалению, не произошло. Не хватило знаний. Не хватило простой житейской осторожности. Помешало честолюбие.

На мой взгляд, А. С. Дятлов — ключевая и трагическая фигура чернобыльской катастрофы. У него 14 заболеваний. Среди них такие, как ишемическая болезнь сердца, диффузный пневмосклероз, мерцательная аритмия, хронический обструктивный бронхит, эмфизема легких, а также острая лучевая болезнь (ОЛБ) второй и третьей степени.

Вот его короткая жизнь после аварии, написанная им самим: "В Шестой московской больнице я пробыл полгода и выписался 4 ноября 1986 года. Отрываться от больницы я боялся— и не только потому, что на ногах были открытые незаживающие раны. А главным образом потому, что на ногах вроде бы через целую кожу во многих местах начинала по непонятной причине течь сукровица. И как ее остановить — неизвестно. Впрочем, и врачи не знали. Но… методом проб разных лекарств останавливали.

4 декабря почти на четыре года переместился на казенное жилье. В четверг 27 сентября 1990 года вечером я сидел в библиотеке, читал законченную статью в "Огоньке". Пришел Витя Чистяков, зоновский радист и киномеханик. Сказал, что по радио сообщили о моем освобождении".

Умер Анатолий Степанович Дятлов 13 декабря 1995 года от сердечного приступа.


Вина А. С. Дятлова морального плана. Все, что говорит Дятлов о недостатках реактора РБМК того времени правда. Или почти правда. Но для всех участников ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС, да и всей страны тоже — это слишком жестокая правда. А для многих и смертельная…

Да и кому нужна правда Дятлова о причинах катастрофы на Чернобыльской АЭС, если она получена в результате взрыва четвертого энергоблока. Нужно ли вскрывать нарыв на пальце, кончая жизнь самоубийством. И причина этого, очень хочу ошибиться, кроется в Программе по выбегу ТГ, которую не до конца оценил заместитель главного инженера Чернобыльской АЭС А. С. Дятлов. Борец за справедливость. Робин Гуд атомного века, который вступил в бой с плохим реактором… и проиграл. В результате чего была подтверждены прописные истины, что взрывать реактор и опасно, и страшно, и что это не лучший способ доказательства, что реактор РБМК — плохой.

Для всех нас было бы лучше, если бы Дятлов струсил и отказался от эксперимента. Но нет. Дятлов не струсил. Он не мог струсить. Дятлов — сильный человек. И прошел свой путь до конца. У А. С. Дятлова и знания, и высокий профессионализм: о предыдущих авариях он знал все или почти все. Он удивительно мужественно и убедительно сражался за то что "мы все делали правильно". Защищался профессионально и умело.

И если бы на Программе по выбегу ТГ стояли подписи представителей от ИАЭ им. И. В. Курчатова, НИКИЭТа и Госатомэнергонадзора я независимо от православной церкви, для себя лично, причислил бы заместителя главного инженера Чернобыльской АЭС Анатолия Степановича Дятлова к лику святых за жертвенность и самоотверженность в борьбе за выяснение истины.

Но, к сожалению, этих подписей не было!

Глава 2 ДВАДЦАТЬ ДНЕЙ ПОСЛЕ ВЗРЫВА

Полной картины тогда не знал никто, каждый из очевидцев и участников знал лишь свой маленький кусочек трагедии…

Г. У. Медведев. "Чернобыльская тетрадь".
Ежики в тумане. Об аварии страна узнала 28 апреля 1986 года в 21 час из программы "Время". Авария на Чернобыльской АЭС, как теперь известно, произошла ночью в 1 час 23 минуты 40 секунд 26 апреля 1986 года. В течение почти трех суток руководство СССР молчит как рыба о катастрофе века. Почему оно молчит? И что происходит в эти трое суток?

Свидетельствует Геннадий Александрович Шашарин, бывший заместитель министра энергетики и электрификации СССР: "Я находился на отдыхе в Ялте, в санатории. В три часа ночи 26 апреля 1986 года в номере раздался телефонный звонок. Звонили из ялтинского отдела. Сказали, что на Чернобыльской АЭС серьезное ЧП, что я назначен председателем Правительственной комиссии и мне срочно надлежит вылететь в Припять, на место аварии. Быстро оделся, пошел к дежурному администратору и попросил соединить меня с ВПО Союзатомэнерго в Москве. Около четырех часов утра. Г. А. Веретенников был уже на месте. Я его спросил:

— Аварийную защиту сбросили? Вода подается?

— Да, — ответил Веретенников.

Затем администратор санатория принесла мне телекс за подписью министра (энергетики и электрификации СССР. — Е. М.) Майорца. В телексе значилось, что председателем Правительственной комиссии назначен зампред Совмина СССР Борис Евдокимович Щербина. Вылетать немедленно".

В рассказе Г. А Шашарина вызывают интерес два существенных момента.

Момент первый: Веретенников сказал, что аварийная защита сброшена, но не сказал, что она не сработала. Он умолчал, что всюду разбросан графит. И не привел ни одной цифры об уровнях радиоактивного излучения в зоне реактора.

Кто умолчал в этом случае о том, что защита не сработала, что графит разбросан даже за пределы блока, что уровни радиоактивного излучения зашкаливают за 250 Р/ч? Брюханов или Веретенников? Здесь важно другое. Эта информация до верха еще не дошла. Ее на всякий случай попридержали. Кто? Почему?

Момент второй. Сначала информация о том, что Правительственную комиссию возглавит заместитель министра энергетики и электрификации СССР Г. А. Шашарин, а затем, что председателем комиссии будет Б. Е. Щербина. Причин, на мой взгляд, две: первая, что авария все-таки достаточно серьезная и выходит за рамки Министерства энергетики, а потому повышен и статус председателя. И вторая: одно и то же министерство не может быть одновременно и судьей, и обвиняемым.


Ночью (с 26 на 27 апреля) Шашарин доложил о ситуации на Чернобыльской АЭС в Москву секретарю ЦК КПСС Долгих. На вопрос Долгих, возможен ли еще взрыв, Шашарин ответил отрицательно.

Информация все еще неопределенная. Руководство страны плохо представляет, что же произошло на Чернобыльской АЭС. И в течение 36 часов считает, что на Чернобыльской АЭС все-таки пожар.


Утро 28 апреля 1986 года. Клиф Робинсон, сотрудник АЭС в Швеции приходит на работу. Несколько раз пытается пройти на станцию, и все время неудачно. Дозиметрическое оборудование на входе подает сигнал тревоги. Источник радиоактивного загрязнения неизвестен. Служба радиационной безопасности АЭС запрашивает подразделения станции о радиационной обстановке на рабочих местах. Отклонений от обычной ситуации нет. Однако паника продолжается. Начинается даже эвакуация людей.

Клифу Робинсону приходит в голову простая мысль: проверить на загрязненность свою обувь, и он выясняет, что обувь загрязнена.

Предполагают худшее — взрыв ядерного оружия. Параллельно запрашивают у службы метеорологии данные о направлении потоков воздуха в ближайшие прошедшие дни. В воздух поднимаются самолеты ВВС Швеции. И вскоре вырисовывается ответ: возможная причина радиоактивного загрязнения воздушного пространства — Украина, район Чернобыльской АЭС.

Подключаются внешнеполитические ведомства Швеции. От Москвы требуют объяснений.


Клиф Робинсон не был первым, кто узнал об аварии на Чернобыльской АЭС.

Произошло достаточно редкое стечение обстоятельств, но американский спутник-шпион, как тогда называли подобные космические аппараты, в момент взрыва пролетает над Чернобыльской АЭС. Аппаратура на спутнике четко фиксирует увиденную картинку. Ночь. Четкое очертание Чернобыльской АЭС и красный цвет пламени над четвертым энергоблоком. Скрыть и заболтать аварию в прессе уже не возможно. СССР пришлось признаваться в аварии. Однако состояние недоумения и даже шока еще долго не покидает высшие эшелоны власти.

Из книги А. Н. Яковлева "Сумерки": "Я не был членом чернобыльской комиссии, но участвовал в заседаниях Политбюро и Секретариата ЦК, обсуждавших эту трагедию. На заседании Политбюро часто звучали исключающие друг друга предложения. Все оправдывались, боялись сказать лишнее.

У меня остались в памяти острые впечатления общей растерянности. Никто не знал, что делать. Люди, отвечающие за эту сферу: министр Славский, президент АН СССР Александров, — говорили что-то невнятное. Однажды на Политбюро между ними состоялся занятный разговор.

— Ты помнишь Ефим (Славский. — Е. М.), сколько рентген мы с тобой схватили на Новой Земле? И вот ничего, живы.

— Помню, конечно. Но мы тогда по литру водки оприходовали.

Обоим в то время было за 8о".

Этот диалог можно было бы привести под рубрикой "Физики шутят". Однако юмор был уж очень черный. Новая Земля — испытательный полигон, на который приезжали большей частью специалисты, знающие, зачем они туда едут. В случае чернобыльской аварии на "атомный полигон" в качестве подопытных кроликов попали миллионы простых людей.

Следует отметить, что все советские газеты в своих сообщениях о катастрофе на Чернобыльской АЭС были крайне осторожны. Масштабы аварии занижали или просто замалчивали. Уровни радиации, которые приводили, вводили в заблуждение. После чтения публикаций создавалось впечатление, что в районе Чернобыльской АЭС идет какое-то непонятное, но героическое сражение, в котором советский народ под руководством коммунистической партии обязательно одержит победу.

Что касается информации, то уже на первом заседании Политбюро было решено регулярно информировать общественность о происходящем. На этом настаивал Горбачев, правда, не очень активно. Государственное начальство и партийные чиновники из отраслевых отделов под разными предлогами всячески препятствовали поездкам журналистов в Чернобыль. Чиновники очень медленно привыкали к гласности, к новым правилам игры.

Как ни странно, по мнению А. Н. Яковлева, отдел пропаганды ЦК КПСС был отстранен от информации о Чернобыле. Видимо, были какие-то детали не для посторонних ушей. Информацией занимались военные в соответствующих отделах ЦК.

Информационное обеспечение мероприятий о ходе ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС возлагалось на ряд союзных министерств и ведомств. Таких, как Госкомгидромет, Минсредмаш, Минэнерго, МВД, Министерство обороны и гражданской обороны, а также Госагропромы СССР и УССР.

Военным, видимо, просто запретили давать какие-либо цифры. Я просмотрел все номера печатного органа Министерства обороны газеты "Красная звезда" с апреля 1986 года и по 31 декабря 1987 года, но так и не нашел в них самых главных цифр, касающихся количества солдат и офицеров, пострадавших в ходе ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Нет в газетах и цифр, показывающих уровни мощности радиоактивного излучения в зоне работ армейских подразделений. Все это стало военной тайной.


Госкомгидромет также был очень осторожен. Мог быть более откровенным и Минздрав. Но он тоже делал свое благородное дело в зоне Чернобыльской АЭС — молча.

Госагропром не обладал в то время мощной дозиметрической службой для проведения полного мониторинга огромных территорий, загрязненных радиоактивными веществами.

Шведы оказались намного оперативней. Именно от них советские граждане через "зарубежные голоса" узнали о произошедшей аварии.

Достаточно полной информацией об аварии на Чернобыльской АЭС владели Министерство энергетики и электрификации СССР и министерство среднего машиностроения. Но оба они рассматривались как ответчики по делу об аварии. И потому не в их интересах было давать в прессу правдивую информацию.

Все "информаторы" были на редкость сдержанны, их сведения после некоторых уточнений и фильтрований вызывали просто недоумение. Так, в начале мая газеты пишут о том, что работа предприятий, колхозов, совхозов и учреждений идет нормально. О каких предприятиях и колхозах идет речь, если из "поселка станции", как стыдливо стали называть город Припять с 50-тысячным населением, эвакуированы все жители, а 30-километровая зона огорожена колючей проволокой? И таких "неопределенностей" в освещении чернобыльской трагедии было множество.

Не думаю, что это накладка или упущение, скорей всего, это желание внушить советскому народу мысль, что нет повода для паники. Своего рода ложь во благо. На этом фоне много и хорошо пресса писала о героизме и благородстве советских людей.

При подготовке материалов, связанных с аварией на Чернобыльской АЭС, официальная пресса не всегда использовала достоверные данные.

Публикации касались, как правило, отдельных узких проблем, а не всего комплекса в целом. Многое журналистам и широким слоям населения, несмотря на провозглашенную гласность и открытость было просто неизвестно из-за режима избыточной секретности в нашей стране. Авиационная разведка и наземные измерения показали, что радиоактивные продукты деления урана в первые 4–5 суток после аварии распространились на большие расстояния в различных направлениях. Часть радиоактивного шлейфа накрыла западное, северное и северо-западное направление (Польша, Финляндия, Швеция), а часть — восток и юг. Впоследствии радиоактивность была обнаружена в Алма-Ате, Уральске, Ташкенте, Новосибирске, Иркутске, Хабаровске, Владивостоке, а судовой радиометрической сетью обнаружена даже в Северной Атлантике и Тихом океане.

Вот пример запредельной "открытости" того времени в освещении аварии на Чернобыльской АЭС. Капитан П. Зборовский и еще несколько человек блуждают в недрах развороченного четвертого блока в поисках задвижки, которую следует открыть, чтобы позднее откачать воду. "С главным инженером АЭС Бронниковым (сменившим Фомина. — Е. М.) через здание заводоуправления мы прошли к поврежденному реактору, затем провели специальную машину в здание. Соблюдали все меры предосторожности. Уровень радиации был различным, поэтому мы искали самый безопасный путь. Вместе со старшим лейтенантом Акимовым, сержантом Степыко, младшим сержантом Гончаровым установили откачивающие насосы. Находиться у техники было нецелесообразно, поэтому мы периодически проверяли ее работу (выделено мною. — Е. М.). Задачу свою выполнили своевременно" ("Красная звезда" от 17 мая. Корр. А. Поляков. "Пример подают коммунисты").

Официальная позиция Москвы была озвучена на пресс-конференциях. Их было несколько.

7 мая в пресс-центре МИД СССР состоялась пресс-конференция на тему "К событиям на Чернобыльской АЭС".

Позиция советских представителей очень активная. Первый замминистра иностранных дел А. Г. Ковалев: "Весь ход событий в связи с аварией, меры по ликвидации ее последствий с новой и особой силой подчеркивают такое качество советской политической и государственной системы, как чувство ответственности. Ответственности за жизнь, здоровье как советских людей, так и иностранных граждан, находящихся в нашей стране… "Наш подход нацелен на то, чтобы информация была ответственная, объективная, достоверная, взвешенная, а если выразить одним словом — честная"" (выделено мной. — Е. М.).

На вопросы отвечали: председатель Госкомитета по использованию атомной энергии СССР А. М. Петросьянц, первый заместитель министра здравоохранения СССР Е. И. Воробьев, первый заместитель Государственного комитета СССР по гидрометеорологии и контролю природной среды Ю.С Седунов и член-корреспондент АН СССР И. Я. Емельянов.

Вопрос: "В каком состоянии находится реактор? Прекращено ли выделение радиоактивных веществ?"

Ответ: "Реактор находится в заглушенном состоянии. Это произошло автоматически в момент срабатывания аварийной защиты, когда реактор находился на минимальном уровне мощности. В таком состоянии он находится и в настоящее время. Поэтому какие-либо радиоактивные выходы, связанные с реакцией деления, действительно отсутствуют".

Вопрос: о количестве пострадавших.

Ответ: "Один человек погиб от ожогов, другой — от механических травм. С диагнозом "лучевая болезнь" госпитализировано 204 человека. Но все они помещены в лучшие клиники".

Вопрос: о загрязнении территории других стран.

Ответ: "Советские специалисты полагают, что выброс был кратковременным и несущественным, по сравнению с фоном".

Вопрос: о надежности наших АЭС.

Ответ: "Утверждать, что атомная энергетика в СССР хуже, чем зарубежная, по меньшей мере неправильно".

Вопрос: о будущем атомной энергетики.

Ответ: "Атомную энергетику не остановить: вот авторитетное мнение ученых. Но надо повышать ее надежность".

Выступил на пресс-конференции и председатель Правительственной комиссии Б. Е. Щербина, который лучше, чем кто-либо на тот момент знал ситуацию в районе Чернобыльской АЭС: "Живописуют, что станция опустела. Нет. На блоках станции несут дежурство 150 человек. Ведутся работы и в нижней зоне четвертого реактора".

И далее: "Повышенные уровни радиации отмечались на территории, прилегающей непосредственно к месту аварии, где максимальные уровни радиации достигали 10–15 мР/ч. По состоянию на 5 мая уровни радиации в этих районах снизились в 2–3 раза".

Подспудно чувствуется, что советские официальные лица побаиваются, что со стороны различных государств, особенно западных, могут последовать требования о выплате компенсаций за причиненный ущерб.


10 мая. "Правда". Корр. В. Губарев, М. Одинец в материале "От Чернобыля до Киева" пишут о встрече в Совете Министров Украины с Председателем Совета Министров Украины А. П. Ляшко.

Вопрос: о перспективе развития атомной энергии в свете аварии на Чернобыльской АЭС.

Ответ: "Будущее за атомной энергией. В СССР построен 41 блок, из них 10 на Украине".

Вопрос: о радиационной обстановке в зоне.

Отвечает председатель Государственного комитета по гидрометеорологии и контролю природной среды Ю. А. Израэль: "Там не везде радиация одинаковая. В большинстве районов она не превышает допустимых норм. Но задача состоит в том, чтобы надежно обеспечить безопасность людей, поэтому они были эвакуированы из зоны".

Вице-президент АМН СССР Л. А. Ильин добавляет: "Уровни таковы, что каждый из нас при рентгеноскопии зубов или желудочно-кишечного тракта получает несравненно большую дозу".

Вопрос: о том, когда люди вернутся в свои дома.

Ответ: "После всех работ по ликвидации аварии, — отвечает А. П.Ляшко, — необходимо провести дезактивацию почвы, домов, квартир и т. д. Это очень большая работа. Она уже начата, но когда именно завершится, пока трудно сказать".

"Встреча в Совете Министров Украины помогла журналистам из многих стран по-новому увидеть события на Чернобыльской АЭС. Они убедились, что борьба с последствиями аварии ведется не только мужественно, но и продуманно. Неожиданности, непредвиденности ситуации теперь уже не должно быть" ("Красная звезда" от i3 мая i986 года Спец, корр. ТАСС В. Жуковский, В. Иткин, Л. Черненко. "Помнить всегда: атом двулик").

Интервью председателя Госкомитета СССР по гидрометеорологии и контролю природной среды, члена-корреспондента АН СССР Ю. А. Израэля: "При аварии в атмосферу попало определенное количество радиоактивных веществ. Это небольшая доля того, что накопилось в реакторе за время его работы. Истечение радиоактивных газов и летучих веществ происходило несколько дней и было связано с высокой температурой в зоне реактора. Сейчас эта температура резко понизилась. Истечение радиоактивности практически прекратилось. Сейчас повышение уровня радиации в каких-либо районах практически исключается… Радиоактивность в атмосфере рассеялась. На поверхности земли она есть только в отдельных местах, непосредственно примыкающих к Чернобыльской АЭС. Уровень радиации здесь достигал 10–25 мР/ч. К настоящему времени за счет распада уменьшился в несколько раз. Тем не менее для обеспечения полной безопасности и здоровья людей было принято решение об их эвакуации из 30-километровой зоны. Небольшое повышение уровня радиоактивного фона наблюдалось и в ряде городов Украины и Белоруссии. В Киеве этот уровень составлял 03-0,4 мР/ч, что никакой угрозы для здоровья людей не представляет. Незначительная часть мелких радиоактивных частиц вместе с воздушными потоками распространилась и на большие расстояния, попала на территорию Польши, Румынии и ряда скандинавских стран.

Чтобы исключить или уменьшить возможный смыв какой-либо доли опасных веществ в реку Припять, вдоль ее берегов возводятся валы.

Строго очерчены границы сельхозработ, постоянно контролируется качество питьевой воды из Киевского водохранилища, здесь установленные нормы по радиоактивности не превышаются.

По йоду-131 проверка проводится дважды — на фермах и на молокозаводах.

Метеорологические станции страны постоянно ведут наблюдения за уровнем радиоактивности, для этого Госкомгидромет использует специально оборудованные самолеты и вертолеты".


В материалах пресс-конференций прослеживается четкая позиция официальных властей страны. Набор "отговорок" доступен для понимания простых советских людей:

1. Причина аварии устанавливается. Для этого задействованы лучшие специалисты.

2. Реактор находится в заглушенном состоянии и опасности не представляет.

3. Станция не только жива, но и работает.

4. Информация об аварии на ЧАЭС "ответственная, объективная, достоверная, взвешенная, а если выразить одним словом — честная".

5. 50 % всей активности на 8 мая 1986 года составляет радиоактивный изотоп йод-131 с небольшим периодом полураспада 8,1 дня (то есть через 81 день этого изотопа уже не будет).

6. Уровни радиоактивного излучения за пределами Чернобыльской АЭС составляют 10–15 мР/ч и постоянно снижаются.

7. Люди из района, прилегающего к ЧАЭС, эвакуированы временно.

8. В Киевском водохранилище установленные по воде нормы по радиоактивности не превышаются.

9. Пострадали 204 человека, но они помещены в лучшие клиники.

ю. При аварии в атмосферу попало определенное количество радиоактивных веществ. Это небольшая доля того, что накопилось в реакторе за время его работы. Незначительная часть мелких радиоактивных частиц вместе с воздушными потоками распространилась на большие расстояния, попала на территорию Польши, Румынии и ряда скандинавских стран.

11. Чернобыльская авария — наша беда. И негоже заниматься спекуляциями на эту тему.

12. Атомной энергетике пока нет достойной альтернативы.

13. Наши АЭС не хуже других, однако качество и надежность АЭС не только у нас, но и во всем мире надо повышать.

14. Напомнили США о многочисленных авариях на их атомных АЭС, а также о том, что большую тревогу вызывает состояние атомных реакторов, которые используются для производства ядерного оружия.

15. Советская программа полной ликвидации ядерного оружия — единственный реальный путь избавления человечества от угрозы, нависшей над его существованием, над природой, над всей планетой.

Масштабы аварии на Чернобыльской АЭС катастрофичны, но судя по тому, как они поданы на пресс-конференциях, — ощущение почти благостное.


8 мая. Район Чернобыльской АЭС посетил генеральный директор МАГАТЭ X.Бликс. Представители МАГАТЭ на вертолете облетели Чернобыль, находящийся в 18 км от Чернобыльской АЭС, и с высоты 8оо метров осмотрели поврежденный агрегат.

9 мая. Пресс-конференция в Москве. ТАСС. Тема пресс-конференции "Чернобыльская АЭС: ситуация стабилизируется".

X. Блике, профессор М. Розен и их коллеги затронули практически все вопросы, связанные с аварией на Чернобыльской АЭС.

"В весьма откровенных беседах, — сказал X. Бликс, — а также в результате визуальных наблюдений на месте происшествия нам удалось составить достаточно полное, хотя и предварительное представление об аварии и ее последствиях. <…> Подробное и авторитетное описание аварии, ее причин и последствий, — заявил руководитель МАГАТЭ, — мы получим от советских специалистов после необходимого анализа. Но и сегодня мы вполне удовлетворены предварительной информацией и позитивным развитием событий. Цепная реакция была автоматически остановлена в момент аварии. Это косвенно подтвердило и медицинское обследование пострадавших: они не подверглись высокому облучению нейтронами. Значительная часть радиоактивного выброса — короткоживущие радионуклиды, половину из которых составлял изотоп йод-131"

Профессор М. Розен позитивно отозвался о применении советскими специалистами методики поглощения излучения с помощью щита, состоящего из песка, бора, глины, доломита, свинца. Это в короткий срок привело к снижению уровня радиоактивности в 30-километровой зоне и дало возможность персоналу продолжить работы на трех других реакторах для поддержания их в безопасном, заглушенном состоянии, третий реактор, находящийся рядом с четвертым, не получил повреждения, и системы его охлаждения и безопасности работают нормально. Продолжаются работы под поврежденным блоком, их цель — полностью нейтрализовать очаг излучения и, как говорят физики, "захоронить" его в толщу бетона.

Об улучшении радиационной обстановки в 30-километровой зоне свидетельствуют следующие данные: на границе этой зоны, по сравнению с пиком излучения в момент аварии (10–15 мР/ч) на 5 мая, радиация уменьшилась до 2–3 мР/ч, а 8 мая снизилась до 0,15 мР/ч.

Большинство вопросов журналистов касались здоровья людей и времени возвращения их в свои дома.

"Мы уже подчеркивали, что радиоактивные изотопы, выброшенные в результате аварии, живут непродолжительное время. А это значит, что в будущем на близлежащих полях возобновится работа, а поселок АЭС будет безопасным для проживания".

"Только вчера, — рассказали представители МАГАТЭ, — мы были в Киеве. Увидели нормальную, привычную жизнь города. На улицах много людей, было еще больше в тот день, когда открывалась международная велогонка… Видели там много иностранных туристов. Медицинское обследование жителей Киева, в том числе и детей, убеждает: нет никаких оснований говорить об опасности для здоровья людей".

Вопрос: "Не остановит ли Советский Союз другие действующие в стране реакторы чернобыльского типа?"

"Советские власти, — сказал X. Бликс, — в ходе тщательного анализа не обнаружили чего-то, что заставило бы закрыть другие реакторы. Нам сообщено, что принимаются меры для повышения безопасности на других установках".

Советские официальные представители в свою очередь обещали информировать мировую общественность о радиационной ситуации.

Как можно убедиться по выступлениям представителей МАГАТЭ, позиция руководителей Международной организации по атомной энергии, как говорили тогда, оказалась практически "просоветской".

Рискну высказать свою точку зрения по этому поводу.

Во-первых, X. Бликс обязан был успокоить население Запада, так как за рубежом в связи с аварией на Чернобыльской АЭС, началась массовая истерия. Из СССР в США стали возвращаться туристы. Встречали их там так, словно они чудом спаслись от гибели.

Во-вторых, "домыслы", распространявшиеся в западной прессе, нанесли прямой ущерб экспорту продовольственных товаров из Финляндии и других стран.

В-третьих, авария на Чернобыльской АЭС могла поставить под сомнение целесообразность использования атомной энергии в мирных целях.

И тем самым ощутимо ударить по авторитету Международного агентства по атомной энергии.

В-четвертых, мировой общественности дали понять: все, что касается радиационной обстановки непосредственно на Чернобыльской АЭС и в 30-километровой зоне, — внутреннее дело Советского Союза, а потому на него можно закрыть глаза.

А между тем с людьми, живущими в 30-километровой зоне и даже за ее пределами, нет почтовой и телефонной связи с внешним миром. Есть правительственная связь, но она, естественно, не для личных переговоров. В этой связи мне показался интересным рассказ лесника, с которым мне пришлось встретиться в 30-километровой зоне. К сожалению, не помню его фамилии. Он коротко и достаточно образно рассказал о реакции на местах сразу после аварии на Чернобыльской АЭС:

— "Утром 26 мая звонит директор леспромхоза. Называет себя и молчит… Спустя некоторое время говорит: "Слушай, Иван Николаевич… Произошла беда…" И снова молчит… Молчу и я. А про себя думаю: "Неужели война?!" Спустя минуту директор наконец выдавливает из себя: "Произошла авария на Чернобыльской АЭС" Ну, думаю, ничего особенного… Однако тревога директора передалась и мне. Спустя некоторое время директор решительно говорит: "Срочно выводи всю технику из этого района. Только не говори причину"

Приезжаю на участок. Вру местному начальству: "Приказано, мол, срочно вывести всю технику. Говорят, что будут какие-то военные учения" Потом мне позвонили из милиции, сказали, что нужно свертывать все работы. Велели отключить все приемники. Телефонная связь была прервана раньше. Затем они приехали ко мне. Вырвали провода из приемника. Хотели его разрубить на части. Я не дал. Сказал, что сам уберу…

После окончания командировки, уже в конце мая в Ленинграде, я докладывал начальнику НИЧ (научно-исследовательской части) нашего института В. В. Морозову о результатах командировки. Он внимательно выслушал меня. Немного помолчал… И попросил никому не рассказывать о ситуации на Чернобыльской АЭС.

Завеса секретности мгновенно прошла сквозь всю страну сверху донизу. Напрашивался вывод: страна находится на военном положении, а гражданам Советского Союза выдается искаженный информационный паек. В получении правдивой информации нас уравняли с иностранцами, которым, как и советским людям, совершенно не обязательно говорить правду.

Чиновники от партии и правительства легко переиграли и М. Горбачева, и А. Яковлева. Они не мешали "идеологам перестройки" говорить о гласности и перестройке, но сделали все гораздо проще. Они принимали журналистов в 30-километровой зоне, но просили их больше писать о подвиге советских людей, а не о катастрофе на станции, писать, не указывая уровни радиации, дабы не нагнетать обстановку, а затем спустя некоторое время и вовсе сократили количество публикаций на чернобыльскую тему, сославшись на то, что основные проблемы уже решены. Остались так, детали…

При отсутствии сведений о характере и масштабе аварии на Чернобыльской АЭС население пользовалось в основном данными зарубежных средств информации и слухами. Все это порождало чувство тревоги и смятения. В условиях объявленной властями гласности и перестройки замалчивание масштабов аварии вызывало недоверие в искренности власти и к возможным реформам в стране. Чернобыльская тема так и осталась закрытой. Победила демагогия на тему гласности и перестройки. Престиж власти М. Горбачева стал падать.

Но спрятать катастрофу и ее последствия уже было невозможно. Информационное поле в мире уже было другим. И средства доставки информации во все уголки мира уже невозможно было перекрыть. Работало и "сарафанное" радио.

Перелистывая советские газеты за 1986 и 1987 годы в поисках материалов, связанных с аварией на Чернобыльской АЭС, я обнаружил, что в центральном органе ЦК КПСС газете "Правда" за 1986 год (с 27 апреля и до конца 1986 года) — было опубликовано 30 официальных сообщений, отчетов о пресс-конференциях и других материалов, посвященных аварии, включая стихи А. Вознесенского и Б. Олейника.

Аналогичная ситуация с освещением событий Чернобыльской катастрофы и в органе Министерства обороны СССР газете "Красная звезда". С 27 апреля и до конца 1986 года всего 22 материала, связанных с аварией на Чернобыльской АЭС. Приблизительно так же "повезло" теме аварии на Чернобыльской АЭС и в газете "Известия".

При чтении советской прессы, посвященной чернобыльской теме, прослеживалось и другое интересное совпадение. Количество публикаций в газете "Правда" до 15 мая 1986 года составляет ю, а до конца года, то есть за 210 оставшихся до нового года дней, — всего 26 публикаций. В газете "Красная звезда" это соотношение еще более разительное: 13 публикаций до 15 мая 1986 года и только 9 до начала 1987 года.

В новогоднем поздравлении советскому народу в связи с наступающим 1987 годом — уже ни строчки о трагедии века. Катастрофа мирового значения! И вдруг полностью потерян интерес?!

15 мая 1986 года по советскому телевидению выступил Генеральный секретарь ЦК КПСС М. С. Горбачев. Он выразил соболезнование семьям погибших. Отметил участие американских медиков Р. Гейла и П.Тарасаки в лечении больных. Поблагодарил деловые круги тех стран, которые быстро откликнулись на просьбу о закупке некоторых видов техники, материалов, медикаментов. Должным образом оценил объективное отношение к событиям на Чернобыльской АЭС со стороны МАГАТЭ и его генерального директора Ханса Бликса.

Оценивая ситуацию на ЧАЭС, М. С. Горбачев сказал: "Вся эта сложная работа требовала предельной быстроты, организованности и четкости. Благодаря принятым эффективным мерам сегодня можно сказать: худшее позади. Наиболее серьезные последствия удалось предотвратить".

Выстроив события, происшедшие на Чернобыльской АЭС после аварии, в хронологической последовательности и уже многое зная об этих событиях, я был очень удивлен, что практически за 20 дней (с 2б апреля по 14 мая) все первоочередные проблемы, связанные с катастрофой на Чернобыльской АЭС, были выявлены, а самые главные в основном решены еще до выступления М. Горбачева.

Настораживало другое. Генеральный секретарь КПСС М. С. Горбачев окончательно перевел проблему аварии на Чернобыльской АЭС из технической и социальной для нашей страны в политическую и международную. А у этих событий уже другая логика. В результате, после 15 мая 1986 года СССР должен будет подтверждать делом и "низкие" уровни радиации в районе Чернобыльской АЭС, и то, что люди только временно эвакуированы из мест постоянного проживания и что первый, второй и третий энергоблоки будут работать, а четвертый блок будет надежно "захоронен". И многое, многое другое… Это во-первых. Во-вторых, своим выступлением М. Горбачев резко снизил масштаб аварии: мол, главное уже сделано, с остальным разберемся сами, в рабочем порядке.

15 мая были окончательно расставлены все точки над "I". А дальше, как говорил известный политический деятель: "Цели ясны. Задачи определены. За работу, товарищи!" В результате держава в очередной раз была поставлена на дыбы. Народ, руководимый КПСС, в едином порыве откликнулся другим лозунгом: "Мы за ценой не постоим!"

Подвергнуть сомнению решение партии никто не решился. В результате остановиться, подумать и что-то подкорректировать времени уже не было.

Первые 20 дней оказались очень важными как для решения самых трудных вопросов, связанных с безопасностью реактора, так и для выработки дальнейшей стратегии, связанной с ликвидацией последствий аварии и запуском в эксплуатацию первого, второго и третьего энергоблоков Чернобыльской АЭС.

Эти первые 20 дней сразу после аварии были важны еще и потому, что очень хотелось верить, что авария — это результат местного разгильдяйства и местного непрофессионализма. Или что чернобыльская катастрофа есть дикое стечение обстоятельств, не более того. И очень хотелось верить в то, что когда приедет комиссия, то уж наверняка все будет сделано и правильно, и профессионально. Быстро или медленно, но с минимальными жертвами.

И потому было очень интересно выяснить: что же происходило в зоне Чернобыльской АЭС в течение первых 20 дней после взрыва на Чернобыльской АЭС.

У каждого свой Чернобыль. Своя чернобыльская правда. У официальных властей она своя. Эта правда масштабней, но в ней больше политики. Она абстрактна. В нее отбирается только то, что работает на политику и воздействует на массы людей.

У людей, непосредственно участвовавших в ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС, своя чернобыльская правда. Она более эмоциональна и личностна. Обе эти правды редко совпадают. Вроде событие одно, а отображение разное. И акценты разные.

Наше блуждание в радиоактивном тумане продолжалось достаточно долго. Информацию о причинах аварии на Чернобыльской АЭС собирали буквально по крохам. И чем ближе подбирались к четвертому блоку, тем меньше оставалось тумана, несмотря на то, что официальная причина аварии еще не была озвучена. Однако полная ясность пришла много позже. И не потому, что власти пошли навстречу. Скорее, наоборот. Правду об аварии, произошедшей в Украине, рядом с городом Припять, скрыть стало просто невозможно. Слишком много людей потребовалось для ликвидации последствий этой трагедии. Людей, которые в конце концов заговорили.


Туман рассеивается. В 9 утра 26 апреля из московского аэропорта Быково вылетел спецрейсом самолет ЯК-40. На борту самолета находилась первая оперативная межведомственная группа специалистов в составе: главного инженера ВПО "Союзатомэнерго" Б. Я. Прушинского, заместителя начальника того же объединения Е. И. Игнатенко, заместителя начальника института Гидропроект В. С.Конвиза (генпроектант станции), представителя НИКИЭТ (главного конструктора реактора РБМК) К. К. Полушкина и Ю. Н. Черкашова, представителя Института атомной энергии имени И. В. Курчатова Е. П. Рязанцева и других.

Первое, что предстояло сделать специалистам, — это осмотреть реактор своими глазами. Вертолет "МИ-б" поднимается в воздух. На борту находятся главный инженер ВПО Союзатомэнерго Б. Я. Прушинский, представитель главного конструктора реактора К. К. Полушкин и фотограф. Дозиметр был только у пилота. Бинокля не было. Респираторов нет. Легкий прогулочный вылет? Но взгляд у всех строго с неба на землю. Взгляд профессиональный, цепкий. И то, что они увидели внизу, потрясло. Такое можно себе представить только в страшном сне. Вывод напрашивался однозначный: доклад Брюханова ошибочен, если… не лжив.

Цена полета ю бэр. Еще 15 бэр — и предельно допустимая доза за год будет выбрана. Нужен просто такой же полет, но на высоте чуть ниже или по времени чуть дольше.

В начале второй половины дня 26 апреля в Москве, в аэропорте Быково готовятся к вылету члены Правительственной комиссии по Чернобылю. В составе комиссии старший помощник Генерального прокурора Ю. Н. Шадрин, министр энергетики и электрификации СССР А. И. Майорец, заведующий сектором атомной энергетики ЦК КПСС В. В. Марьин, заместитель министра энергетики А. Н. Семенов, первый заместитель министра среднего машиностроения А. Г. Мешков, начальник Союзатомэнергостроя М. С. Цвирко, заместитель начальника Союзэнергомонтажа В. А. Шевелкин, референт Б. Е. Щербины Л. П. Драч, заместитель министра здравоохранения СССР Е. И. Воробьев, представитель Минздрава СССР В. Д. Туровский и другие.

В самолете, естественно, основная тема — авария на Чернобыльской АЭС. И основная задача: в кратчайшие сроки восстановить разрушенный блок и включить его в энергосистему. Не больше и не меньше.

Г. А. Шашарин намечает направления работ. Должны быть созданы несколько групп:

1) группа изучения причин аварии и безопасности АЭС — ответственные Шашарин, Мешков;

2) группа изучения радиационной обстановки вокруг атомной станции — ответственные Абагян, Воробьев, Туровский;

3) группа аварийно-восстановительных работ — ответственные Семенов, Цвирко, монтажники;

4) группа для оценки необходимости эвакуации населения Припяти и близлежащих хуторов и деревень — ответственные Шашарин, Сидоренко, Легасов;

5) группа обеспечения приборами, оборудованием и материалами — ответственные Главэнергокомплект, Главснаб.

По данным воздушной радиационной разведки, значения МЭД у реактора на 14 часов 26 апреля 1986 года составляло более 700 Р/ч.


В Припяти началась самоэвакуация. Уезжали на автобусах и частных машинах. Некоторые семьями и с вещами покидали Припять навсегда еще 26 апреля днем, не дождавшись распоряжения местных властей. Они оказались умней и оперативней. Сохранили здоровье свое и своей семьи. Сохранили и вещи. Из 5,5 тысяч человек эксплуатационного персонала 4 тысячи вместе с семьями исчезли в первый же день в неизвестном направлении.


Водоснабжение Чернобыльской АЭС построено на основе наливного пруда-охладителя площадью 21,4 кв. километра с замкнутой системой оборотного водоснабжения. Пруд-охладитель размещен на правом берегу реки Припять у села Копачи, его дамба имеет высоту около 5,0 метра и длину около 25 километров.

Днем 26 апреля новые пожарные расчеты, прибывшие в Припять, будут откачивать высокоактивную воду из кабельных полуэтажей станции и перекачивать ее в пруд-охладитель, в котором активность воды во всем объеме пруда вскоре достигнет активности воды в реакторе при его нормальной эксплуатации. Есть еще более настораживающий момент. При нормально работающем реакторе радиометрический состав воды определяется в основном продуктами коррозионного происхождения такими, как кобальт-60, марганец-54, железо-59, хром-51 и другими изотопами со средними периодами полураспада.

26 апреля 1986 года в пруд-охладитель сбрасывали радиоактивные изотопы с большими периодами полураспада (цезий-137 и стронций-90) и большое количество альфа-излучателей, среди которых основными будут плутоний-241 и америций-241.


Свидетельствует Г. А. Шашарин: "Мы объехали вокруг станции и спустились в бункер. Там были Прушинский, Рязанцев и Фомин с Брюхановым. Брюханов был заторможен, апатичен смотрел куда-то вдаль перед собой. Но команды исполнял довольно оперативно и четко. Фомин, наоборот, перевозбужден, глаза воспаленные, блестят безумием. Потом произошел срыв, тяжелая депрессия. Еще по дороге из Киева я спросил у Брюханова и Фомина, целы ли трубопроводы. Они уверяли: целы. Тогда у меня возникла мысль подать в реактор раствор борной кислоты (для замедления нейтронов). Связался со снабженцами в Киеве, нашли несколько тонн борной кислоты и обещали доставить в Припять к вечеру. Однако к вечеру стало ясно, что все трубопроводы от реактора оторваны и кислота не нужна. Но это поняли только к вечеру…

Комиссия собралась в кабинете первого секретаря Припятского горкома партии А. С. Гаманюка.

Свидетельствует В. Н. Шишкин, заместитель начальника Союзэлектромонтажа Минэнерго СССР: "Первым докладывал Г. А. Шашарин. Он догадывался уже, что реактор разрушен, видел графит на земле, куски топлива, но сознаться в этом не хватило сил".

Представитель Минэнерго СССР на всякий случай выстраивает свою линию защиты. Говорит о том, что четвертый блок обесточен, трансформаторы отключились по защите от коротких замыканий, залиты водой все кабельные полуэтажи, что вода в реактор подается, коммуникации рассекаются и, похоже, что вокруг четвертого блока высокая радиоактивность. И в заключение: "Нужна коллективная оценка".

В восьмидесятые годы коллективная ответственность за принятые решение гарантировала и коллективную безответственность. И заместитель министра знал это правило.

Свидетельствует В. Н. Шишкин:

"Анатолий Иванович (Майорец. — Е. М.) — громовым басом произнес Марьин. — Мы только что были с Геннадием Александровичем (Шашарин. — Е. М.) возле четвертого блока. Страшная картина. Дико подумать, до чего дошли. Пахнет гарью, и кругом валяется графит. Я даже пнул ногой графитовый блок, чтобы удостовериться, что он всамделишный. Откуда графит? Столько графита?

— Брюханов! — обратился министр к директору АЭС. — Вы докладывали, что радиационная обстановка нормальная. Что это за графит?

— Трудно даже представить… Графит, который мы получили для строящегося пятого энергоблока, цел, весь на месте. Не исключен в таком случае выброс из реактора… Частичный…

— Замерить радиоактивность точно не удается, — объяснил Шашарин. — Предполагаем, что фон очень высокий. Был тут один радиометр, но его похоронило в завале.

— Безобразие! Почему на станции нет нужных приборов?

— Произошла непроектная авария. Случилось немыслимое. Мы запросили помощь гражданской обороны и химвойск страны. Скоро должны прибыть.

— А что с реактором, товарищ Шашарин? — спросил министр.

— Операторы, по данным Фомина и Брюханова, заглушили его, нажав кнопку АЗ пятого рода.

— А где операторы?

— Операторы в медсанчасти, Анатолий Иванович… В очень тяжелом состоянии".

Разговор получался какой-то рваный. Главное вперемешку с неглавным. Шашарин явно помогает Брюханову и тем самым защищает свое министерство. А получается детский сад.

Майорец мечется между главным и второстепенным, вязнет в мелких проблемах.

Дозиметрического прибора, чтобы оценить радиационную обстановку внутри и снаружи четвертого энергоблока, так и не нашли. Признали с трудом, что графит выбросило из реактора частично, но это все равно что признать женщину частично беременной. Водят за нос министра. Про реактор знают только со слов Фомина и Брюханова.

Ситуация на станции с каждым часом усложняется. Растет активность. Выгорают остатки графита, а высокоактивная пыль уносится за пределы Чернобыльской АЭС. На аварийном блоке есть пострадавшие. Двое из работников станции, Валерий Ходемчук и Владимир Шашенок, уже погибли. Валера Ходемчук так и остался лежать в развале, его не нашли. Двенадцать человек доставлены в медсанчасть в тяжелом состоянии. Еще сорок человек, менее тяжелых, госпитализированы позднее. Пострадавшие продолжают поступать.


Из "Чернобыльской тетради" Г. У Медведева: "Первый секретарь Припятского горкома партии Гаманюк в момент аварии находился в медсанчасти на обследовании, но утром 26 апреля покинул больничную койку и вышел на работу. На заседании комиссии он докладывал министру Майорцу: "Несмотря на сложную и даже тяжелую ситуацию на аварийном блоке, обстановка в Припяти деловая и спокойная. Никакой паники и беспорядков. Обычная нормальная жизнь выходного дня. Дети играют на улицах, проходят спортивные соревнования, идут занятия в школах. Даже свадьбы справляют. Сегодня вот справили 16 комсомольско-молодежных свадеб. Кривотолки и разглагольствования пресекаем".


Докладывает генерал-майор МВД Г. В. Бердов:…Анатолий Иванович (Майорец. — Е. М.), в пять утра я был в районе аварийного энергоблока. Наряды милиции приняли эстафету у пожарных. Они перекрыли все дороги на АЭС, к поселку, особенно к местам рыбалки на водохранилище пруда-охладителя. В Припятском отделении милиции сформирован и действует оперативный штаб. На помощь прибыли сотрудники Полесского, Иванковского и Чернобыльского райотделов милиции. К семи утра в район аварии прибыло более тысячи сотрудников МВД".

Генерал лично проверяет посты в опасной зоне. Нет ни одного отказа от несения службы. Проводит большую работу в автохозяйствах Киева. На случай эвакуации населения 1100 автобусов подогнаны к Чернобылю и ждут указания Правительственной комиссии.

Доклад генерал-майора Г. В. Бердова был наиболее грамотным и деловым. Бердов действовал масштабно и оперативно. Но, к сожалению, не учел Геннадий Васильевич одного: авария произошла на атомной станции. И эту особенность нужно было учитывать тоже. Генерал умно и точно сыграл в прошедшую войну. А его милиционеры оказались без средств индивидуальной зашиты и без дозиметров. И в результате большинство из них переоблучились.

В связи с этим вспоминаю свою встречу с армейским полковником и его короткий рассказ на эту же тему. Полковник рассказал, как на дороге в село Иванково милиционер-регулировщик вдруг неожиданно обхватил голову руками. Его швыряло из стороны в сторону, а он причитал: "Что со мной?.. Боже, что со мной?.." Оказалось, что сразу после аварии подразделение милиции было брошено для охраны зоны Чернобыльской АЭС и реки Припять рядом со станцией. Однако никто им не сказал, что авария эта не совсем обычная…


На заседании у Гаманюка был затронут еще один важный вопрос — об эвакуации населения города Припять.

Майорец взорвался:

— Что вы мне все про эвакуацию… Паники захотели? Надо остановить реактор, и все прекратится. Радиация придет в норму, — затем чуть спокойней: — Что скажет гражданская оборона?"

Встал Соловьев, начальник гражданской обороны АЭС, и повторил то, что говорил Брюханову ночью:

— На диапазоне 250 Р/ч зашкал в районе завала, машзала, центрального зала и в других местах вокруг блока и внутри. Нужна срочная эвакуация, Анатолий Иванович.

Представитель Минздрава СССР Туровский:

— Эвакуация необходима. То, что мы увидели в медсанчасти… Я имею в виду осмотр больных… они в тяжелом состоянии, дозы, по первым поверхностным оценкам, в три-пять раз превышают летальные (смертельные. — Е. М.).

— А если вы ошибаетесь? — сдерживая недовольство, спросил Майорец. — Разберемся в обстановке и примем решение. Но я против эвакуации. Опасность явно преувеличивается.

— Я предлагал эвакуацию еще рано утром, — глухо сказал Брюханов. — Запрашивал Москву, товарища Драча. Но мне сказали, что до приезда Щербины ничего в этом направлении не предпринимать. И не допускать паники.

Объявили перерыв.

"…После перерыва в кабинете Гаманюка Шашарин зачитал списки рабочих групп. Когда речь коснулась восстановительных работ, представитель генпроектанта с места выкрикнул:

— Надо не восстанавливать, а захоранивать!

— Не разводите дискуссии, товарищ Конвиз! — прервал его Майорец. — Группам в течение часа подготовить мероприятия для доклада Щербине. Он вот-вот должен подъехать…

Свидетельствует Г. А. Шашарин: "Потом мы поднимались на вертолете в воздух с Марьиным и зампредом Госатомнадзора, членом-корреспондентом АН СССР Сидоренко. На этой высоте "светило" зоо Р/ч. У летчика был радиометр. Верхняя плита реактора была раскалена до ярко-желтого цвета против ярко-вишневого, доложенного Прушинским. Значит, температура в реакторе росла. Здесь уже стало ясно окончательно, что реактор разрушен. Сидоренко предложил бросить в реактор тонн сорок свинца, чтобы уменьшить излучение. Я категорически воспротивился: такой вес, да с высоты 250 метров, — огромная динамическая нагрузка. Пробьет дыру насквозь до самого бассейна-барботера, и вся расплавленная активная зона вытечет вниз, в воду бассейна, и тогда надо будет бежать куда глаза глядят".

Примерно к 19 часам кончились все запасы воды на АЭС. Насосы, с таким трудом запущенные переоблучившимися электриками, остановились. Радиоактивность везде стала стремительно расти, разрушенный реактор продолжал изрыгать из раскаленного жерла миллионы кюри радиоактивности.

Вспоминает В. В. Волошко, председатель Припятского горисполкома: "Весь день 2б апреля Брюханов был невменяемый, какой-то потерявший себя. Фомин, так тот вообще с перерывами между отдачей распоряжений плакал, куда делась самоуверенность. Оба более или менее пришли в себя к вечеру, к приезду Щербины. Будто тот мог привезти с собой спасение".


В район Припяти прибывают химические войска МО СССР во главе с генерал-полковником В. К. Пикаловым. Начинаются дозиметрические замеры и внешние осмотры состояния четвертого энергоблока.

Химический батальон первым вступил в бой. Но "бой" получился какой-то нестандартный. Иначе это событие и не назовешь. Утром в субботу, 26 апреля, военные оказались в районе Чернобыльской АЭС. четвертый блок выглядел как-то странно. Не так, как первый, второй и третий блоки. В "угадайку" играть не стали. И всерьез ситуацию не восприняли. Подумали — простое физическое разрушение. Не более того. Смеялись, загорали, ловили рыбу. Кто-то случайно включил прибор. Показания "зашкаливали". Не поверили. Реальные результаты казались не реальными. Скорее фантастическими! Включили другой прибор. Стрелка снова прыгнула вправо до предела. Снова фантастика! Но уже отрезвляющая… Все рванули от четвертого блока. В результате у каждого от 20 и более рентген. Полковник Грибенюк в госпитале. Получил больше 30 рентген. За него подполковник Босый Николай Федотович. У него тоже свои Зо рентген, но продолжает работать. Больше некому. За две недели работ из человек госпитализированы.

Конечно, можно говорить о низком профессионализме командиров. Или, скорей всего, об их халатности. О нелепой засекреченности аварии на Чернобыльской АЭС, особенно в первое время. О вековой вере в "русский авось". Авось это нас не коснется… Но очень обидно, что нас ничему не учат ни наша история, ни наш жизненный опыт. Ни простое по жизни правило, что большинство инструкций написаны кровью. Кровью людей!

Дальше все встало на свои места. И армия сыграла свою героическую роль (в том числе и химический батальон) в ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС.


Через 14 часов после аварии из Москвы самолетом прибыла специализированная бригада в составе физиков, терапевтов-радиологов, врачей-гематологов.

Володя Шашенок умер от ожогов и радиации в шесть утра, еще до приезда московских врачей. Заместитель начальника электроцеха Александр Лелеченко после капельницы почувствовал себя настолько хорошо, что сбежал из медсанчасти и снова пошел на блок. Второй раз его увезли уже в Киев в очень тяжелом состоянии. Там он и скончался в страшных муках. Общая доза, полученная им, составила 2500 рентген, более четырех летальных доз.

Топтунов лежал весь буро-коричневый. У него были сильно отекший рот, губы. Распух язык. Проскуряков и Кудрявцев держали руки прижатыми к груди: как закрывались ими от излучения реактора в центральном зале, так и остались руки в согнутом положении, не могли разогнуть, страшная боль. Не лучше выглядели и другие. Когда боль слегка отступала, мучились только одним: почему произошел взрыв?

Бородатый доктор из Москвы Георгий Дмитриевич Селидовкин отобрал первую партию облученных из 28 человек для срочной отправки в Москву. Отбор больных проводился чисто визуально, но достаточно надежно: по интенсивности ядерного загара. Было не до анализов. Все 28 умрут.

Уже к вечеру становится ясно, что реактор разрушен. Трубопроводы, по которым в реактор подавалась вода и уходил пар, оборваны. Предварительный осмотр показал, что реактор полностью разрушен, верхняя плита, герметизирующая реакторный отсек, находилась почти в вертикальном положении, но под некоторым углом. Верхняя часть реакторного зала полностью разрушена, на крышах машинного зала, на площадке территории валялись куски графитовых блоков. По мнению академика В. А. Легасова, произошел "объемный взрыв".

Из жерла реактора продолжает истекать белый столб продуктов горения графита. Высота столба — несколько сотен метров. Вместе со столбом уходят в небо, а дальше, в неведомом направлении от Чернобыльской АЭС, разносятся ветром высокорадиоактивные аэрозольные частицы. Внутри реакторного пространства, по словам академика Легасова, "было видно отдельными крупными пятнами мощное малиновое свечение".

Все уже известно. Но события, как ни странно, идут другим путем.

Чтобы погасить "свечение" и понизить температуру в шахте реактора, снова были задействованы часть из сохранившихся на АЭС технологических систем, а также аварийные и вспомогательные насосы в надежде, что вода напрямую будет попадать в пространство активной зоны. Пошли по третьему кругу. Свежих идей не было. Это было ошибкой и потерей времени. Взаимодействие воды с горящим графитом и раскаленными остатками радиоактивного топлива приводило к повышенному парообразованию и в дальнейшем к серьезному повышению аэрозольной радиоактивности. В дальнейшем радиоактивные частицы вместе с водой попадали и в другие помещения станции. Впоследствии, при подготовке к пуску первого, второго и третьего энергоблоков к запуску, это серьезно усложнило проведение дезактивации транспортных коридоров из-за высокой адсорбции радиоактивных изотопов на различных поверхностях и попадания высокоактивных частиц в труднодоступные места.

Ошибку, которая была допущена, нетрудно было предусмотреть. Думаю, что и руководители понимали это, но, как говорится, ничего стоящего под рукой не было. И очень поджимало время.

К вечеру 2б апреля все возможные способы залива зоны были испробованы, но проблема так и не была решена. Надо было искать другие решения. Или хотя бы продержаться до приезда Щербины, который отвечает за все. В том числе и за принятие решений!

Вечером 2б апреля Г. А. Шашарин принимает решение об остановке первого и второго энергоблоков Чернобыльской АЭС. Примерно к 21 часу блоки стали останавливаться и где-то к двум часам ночи 27 апреля были остановлены. Для подстраховки увеличили запас отрицательной реактивности. Для этого на каждый реактор были добавлены в пустые каналы равномерно по зоне по 20 штук дополнительных поглотителей (ДП). Там, где пустых каналов не было, были извлечены тепловыделяющие сборки, и вместо них ставились дополнительные поглотители. Третий блок был остановлен раньше Багдасаровым. В ту же ночь был определен минимум персонала для обслуживания и расхолаживания первого, второго и третьего энергоблоков и составлены списки работающих.


Правительственная комиссия, созданная распоряжением Совета Министров СССР, расположилась в Припяти, в здании горкома партии, в четырех километрах от Чернобыльской АЭС. Место выбрано крайне неудачно, но, прежде чем понять суть этой фразы, немного арифметики и физики на примере Ленинградской АЭС. Это может оказаться полезным и в дальнейшем.

Ленинградская АЭС находится в нескольких километрах от города Сосновый Бор, а в самом городе, на здании у центральной почты, прикреплено табло, фиксирующее мощность экспозиционной дозы (МЭД) гамма излучения. Как правило, на нем высвечиваются цифры в диапазоне 14–20 мкР/ч. Это обычная, нормальная радиационная обстановка в городе. Единица мощности дозы радиоактивного излучения в юоо раз больше, чем микрорентген (мкР) — называется миллирентген (мР), а единица в юоо раз больше, чем миллирентген, — не что иное, как рентген (Р).

"Уровень МЭД в г. Припять к 10 ч. 30 мин 26 апреля находилась в пределах 2–4 мР/ч. К исходу дня 26 апреля в г. Припять МЭД составляла 14-130 мР/ч, к утру 27 апреля —180–500 мР/ч, к вечеру — 400-1000 мР/ч, а в отдельных местах достигала 1400–1500 мР/ч, т. е. около 1,5 Р/ч" (сборник материалов: "Чернобыль. Пять трудных лет").

Из сопоставления приведенных данных видно, что разместилась комиссия в самой что ни на есть радиоактивной луже! Но времени на размышление нет. Реактор работает, как действующий вулкан, выбрасывая из образовавшегося кратера радиоактивный пепел.

У Б. Е. Щербины путь на Чернобыльскую АЭС оказался длинным. Сначала из Барнаула, где Б. Е. Щербина был в командировке, в Москву. Затем, практически сразу, в Киев. В Припять Щербина прибудет к 9 вечера 26 апреля. Больше обычного бледный, с плотно сжатым ртом и властными тяжелыми складками худых щек, он предстал перед комиссией. Он был спокоен, собран и сосредоточен.

Майорец вынужден был признать, что четвертый блок разрушен, разрушен и реактор. Блок надо укрывать или захоранивать. Непонятно, что делать с реактором. Он раскален. Надо думать об эвакуации. Проблем основных две: что делать с реактором и эвакуация города Припять. По первому вопросу Щербина предлагает "мозговой штурм".

Перебрали множество вариантов. Наконец вспомнили, что огонь, в том числе и образовавшийся в результате ядерной аварии, безвредно гасить песком. Запечатать провал наглухо. Сверху. И тут стало ясно, что без авиации не обойтись. Срочно запросили из Киева вертолетчиков.

Щербина был сравнительно спокоен, что объяснялось не только выдержкой зампреда, но и в значительной степени недостаточной осведомленностью в "атомных делах", а также неопределенностью ситуации. Через несколько часов, когда будут приняты первые решения, он станет давить на подчиненных, торопить их, обвиняя в медлительности и во всех смертных грехах.

К ночи загорелся графит. Гигантское пламя закружилось вокруг вентиляционной трубы. Смотреть было страшно. И думать о том, сколько радиоактивной грязи уносит в воздух этот пожар, тоже было страшно.


27 апреля. Накануне, 2б апреля, между 22 и 23 часами вечера, председатель Государственной комиссии Б. Е. Щербина принимает решение об эвакуации жителей Припяти. Выступление Б. Е. Щербины коротко и четко: "Эвакуируем город утром 27 апреля. Всю 1100 автобусов подтянуть ночью на шоссе между Чернобылем и Припятью. Вас, генерал Бердов, прошу выставить посты к каждому дому. Никого не выпускать на улицу. Гражданской обороне объявить утром по радио необходимые сведения населению, а также уточненное время эвакуации. Разнести по квартирам таблетки йодистого калия. Привлекайте для этих целей комсомольцев".

Если посмотреть приведенные данные по радиационной обстановке в Припяти сразу после аварии и динамику их ухудшения со временем, остается согласиться, что принятое решение об эвакуации жителей Припяти было правильным и своевременным, насколько это было возможным в экстремальных обстоятельствах. Еще лучше, если бы Щербина летел не из Барнаула, а сразу из Москвы, а эвакуацию жителей Припяти провести одновременно с теми жителями, которые уже уехали. Но, к сожалению, все это сослагательное наклонение.

Шашарин и Легасов к тому времени промерили поток нейтронов вокруг реактора. Получили не более 20 нейтронов на квадратный сантиметр. Следующие замеры показали 17 нейтронов на квадратный сантиметр. Какова же подлинная плотность потока нейтронов — неизвестно. И все-таки уже первые оценки плотности потока нейтронов в местах скопления топливосодержащих масс, сделанные академиком Легасовым в первый день аварии, показали, что по порядку величины они незначительны. Это же подтвердили позже и другие специалисты. В дальнейшем вся совокупность проведенных исследований показала, что топливо в объекте "Укрытие" находится в глубоко подкритическом состоянии. Иными словами, в этих условиях самопроизвольная ядерная цепная реакция возникнуть не может (выделено мною. — Е. М.).

Рассказывает пожилая беженка из Припяти: "Ночью, накануне аварии, окна в квартире были открыты. Было очень тепло. Раздался взрыв, но мы не обратили на него внимания. Утром я пошла на базар. Но базар в этот день оказался очень бедным. Пришла всего одна машина из Белоруссии. Видимо, еще вечером. Люди гуляли по городу. Дети играли в песочнице. Однако дороги на дачи были перекрыты милицией.

Вечером 2б, когда уже легли спать, раздался стук в дверь. Пошла открывать. Спрашиваю: "Кто?" Отвечают: "Из поликлиники" — "А мы, — говорю я, — никого не вызывали". Когда открыла — дали таблетки с йодистым калием. Попросили их принять "на всякий случай"

Утром 27 апреля объявили, чтобы взяли продуктов на два дня и документы. После обеда автобусами нас повезли в сторону Киева. Автобусов было очень много. Паники не было. В оцеплении спокойно стояла милиция".


Свидетельствует А. С. Дятлов: "Мы уезжали в автобусах 27-го в двенадцатом часу. Объявили посадку, заголосили провожавшие женщины. Я сказал: "Бабы, рано нас хороните". По всем симптомам я осознавал серьезность нашего положения, но, откровенно говорю, думал: жить будем. Не для всех мой оптимизм оправдался".


В ночь с 26 на 27 апреля из Киева и других близлежащих городов прибыли 1100 автобусов и 4 специализированных железнодорожных состава. Эвакуация началась в 14 часов 27 апреля и была проведена за 3 часа. В отсутствии достоверной информации об аварии и обилии самых невероятных и тревожных слухов, операция по эвакуации жителей была проведена блестяще. В Припяти в то время проживало не менее 50 тысяч человек.

Везли до Иванкова, что в шестидесяти километрах от Припяти. И там расселяли по деревням. Не все принимали беженцев охотно. Многие люди, высадившиеся в Иванкове, пошли дальше пешком, в сторону Киева. Кто-то уехал на попутных машинах. Один знакомый вертолетчик рассказывал, что видел из кабины вертолета огромные толпы легко одетых людей, женщин с детьми, стариков, которые шли по дороге и обочинам. Машины застревали в этих толпах, словно в стадах перегоняемого скота.


Свидетельствует И. П. Цечельская, аппаратчица припятского бетоносмесительного узла: "Мне и другим сказали, что эвакуация на три дня и что ничего брать не надо. Я уехала в одном халатике. Захватила с собой только паспорт и немного денег, которые скоро кончились. Через три дня назад в Припять не пустили. Добралась до Львова. Денег нет. Знала бы, взяла бы с собой сберкнижку. Но все оставила. Просила пособие. Не дали. Штамп прописки в Припяти ни на кого не действовал. Написала письмо министру энергетики Майорцу".

Виза министра на письме Цечельской: "Пусть товарищ Цечельская И. П. обратится в любую организацию Минэнерго СССР. Ей выдадут 250 рублей".

Эта виза датирована 10 июля 1986 года. Похоже, власть заместителя Председателя Совета Министров СССР Б. Е. Щербины распространялась только на 30-километровую зону.


Трагично было расставание людей с домашними животными. Кошки, вытянув хвосты трубой, заглядывали в глаза людям с немым укором. Жалобно мяукали. Собаки самых разных пород выли, прорывались в автобусы, истошно визжали и огрызались, когда их оттуда выволакивали. Долго еще псы, брошенные хозяевами, бежали за колонной автобусов, выбиваясь из сил. Затем останавливались, словно раздумывая, что им делать дальше, и возвращались в Припять.


Представители Правительственной комиссии находились в постоянном контакте с Москвой.

Из статьи академика В.А Легасова: "Наши рассуждения сопровождались постоянными консультациями с Москвой, где у аппаратов находился А. П. Александров, сотрудники института атомной энергии, а также специалисты Министерства энергетики. Уже на следующий день пошли различные телеграммы, предложения из-за рубежа с разными вариантами воздействия на горящий графит различных смесей. После обсуждения и консультаций в качестве стабилизаторов были выбраны два компонента — свинец и доломит" ("Правда" от 20 мая 1988 года "Мой долг рассказать об этом…").


Навстречу потоку автобусов с эвакуированными жителями Припяти шла машина командира подразделения вертолетчиков генерал-майора Н.Т. Антошкина.

В Припять пробились глубокой ночью. Н. Т. Антошкина сразу представили Председателю правительственной комиссии. Между Б. Щербиной и Н. Антошкиным состоялся стремительный разговор.

Б. Щербина: "На вас, на ваших вертолетчиков сейчас вся надежда. Кратер надо запечатать песком наглухо. Сверху. Ниоткуда больше к реактору не подступиться (выделено мною. — Е.М.). Только сверху. Только ваши вертолетчики. Когда начинать?! Прямо сейчас, немедленно. Нельзя? Только с рассветом? Тогда прямо с рассветом. Каждое мгновение… Ну, вы меня понимаете, генерал… Берите все в свои руки" ("Красная звезда" от 26 декабря 1986 года. В. Филатов. "В час испытаний").

Это могло означать, что штатные системы реактора четвертого энергоблока помочь не могут, а вокруг четвертого блока — мощное радиоактивное излучение. С целью дальнейшего предотвращения выброса радиоактивных газов и аэрозолей из развала реактора в окружающую среду и прекращения "свечения" кратер реактора, как дупло больного зуба, необходимо было запломбировать, используя различные материалы. В качестве таких материалов использовали песок, борную кислоту, доломитовую глину, свинец. У каждого материала свое предназначение, учитывающее специфику процессов, происходящих в реакторе. В частности, песок должен был играть роль физико-химического фильтра, связывая выделяющиеся радиоактивные газы и аэрозоли. Борная кислота является хорошим поглотителем нейтронов. Свинец, имеющий плотность большую, чем ядерное топливо, и температуру кипения около 170 °C, должен был, проникая через остатки активной зоны, снижать температуру в реакторе.


Из интервью академика Е.П. Велихова журналу "Огонек", май 1986 года: "В Чернобыле находятся крупнейшие ученые и специалисты, связанные с атомной наукой и техникой. С подобной аварией никто в мире не сталкивался мы, как всегда, первые (выделено мною. — Е. М.). И необычность ситуации требовала нестандартных, подчас даже неожиданных решений. Была нарушена защитная зона реактора, прекратилось его охлаждение — образовался раскаленный "кристалл". Как охладить его? Как он будет вести себя? Не расширится ли диапазон аварии? На такие вопросы в первые дни аварии мы не могли ответить, а потому старались предусмотреть все возможные варианты".


Проблемы выстраиваются в длинную очередь. Анализ обстановки, связанной с обеспечением ядерной безопасности реактора, так как ее понимали члены комиссии на тот момент, требовал осуществления действий в жесткой последовательности.

1. Поврежденный реактор четвертого блока должен быть "заглушен", а выброс радиоактивного пепла за пределы Чернобыльской АЭС прекращен. И потому в образовавшийся в результате взрыва кратер вулкана, забрасывают песок, доломитовую глину, свинец и другие материалы.

2. Сам реактор продолжает разогреваться в результате распада огромного количества радиоактивных изотопов внутри корпуса и превращается, по выражению академика Е. П. Велихова, в "раскаленный кристалл". Следовательно, надо решать проблему охлаждения или реактора или того, что осталось от реактора.

3. В результате осуществления работ по пп.1 и 2 возникают и другие опасения: разогретые до высоких температур остатки реактора вместе с тысячами тонн сброшенных материалов могут упасть на бетонную плиту под реактором и пробить ее насквозь. Последствия могут быть непредсказуемыми:

а) "раскаленный кристалл" может прожечь все на своем пути и уйти вглубь на десятки метров. В этом случае не исключено серьезное загрязнение грунтовых вод. Следовательно, необходимо укрепить основание под четвертым энергоблоком, для чего потребуются бригады проходчиков и много железобетона;

б) под бетонной плитой находится резервуар, рассчитанный на хранение 2ооо тонн воды. А если вода в этом резервуаре осталась? Контакт воды с раскаленными кусками топлива может привести к мощному взрыву с непредсказуемыми последствиями. Следовательно, из резервуара необходимо откачать по возможности всю воду.

Предстояла огромная работа в аварийном режиме, когда надо все делать срочно и качественно, практически без права на ошибку.

Приведенный порядок действий по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС был выбран в условиях, когда реальное положение дел внутри реактора оставалось не совсем ясным, а решение нужно было принимать немедленно.


В Припяти уже с раннего утра генерал Антошкин решает свои проблемы.

"Красная звезда" от 7 июня 1986 года спец. корр. В. Филатов: "Кроме площади перед горкомом партии (возле главной клумбы города. — Е. М.), сажать вертолеты было негде. Не разбирая, где и сколько радиации, генерал-майор Антошкин примчался и осмотрел подлеты к площадке. Спустя некоторое время, взобравшись на крышу гостиницы "Припять", он лично руководит посадкой первых экипажей.

С 19 до 21 часа генерал уходит "отладить" отношения с теми руководителями, от которых зависело обеспечение вертолетчиков мешками, песком и другими материалами. Воспитывать пришлось на ходу, нерасторопных делать расторопными, оробевших — храбрыми, растерявшихся — собранными".

Проходило это следующим образом.

Из "Чернобыльской тетради" Г. У. Медведева: "Разведка проведена, подлеты к реактору определены. Нужны мешки, лопаты, песок, реактивы. Люди, которые будут загружать мешки и грузить их в вертолеты. Все это генерал Антошкин изложил Щербине.

— У вас в войсках мало людей? — недоуменно вопрошал председатель Правительственной комиссии. — Вы мне задаете такие вопросы?

— Летчики грузить песок не должны! — парировал генерал. — Им надо вести машины, держать штурвал, выход на реактор должен быть точным и гарантированным. Руки не должны дрожать. Им ворочать мешки и работать лопатами нельзя!

Щербина понял:

— Вот, генерал, бери двух заместителей министров, Шашарина и Мешкова, пусть они тебе грузят, мешки достают, лопаты, песок… Песка здесь кругом навалом. Грунт песчаный. Найдите поблизости площадку, свободную от асфальта, и вперед!


Свидетельствует Г. А. Шашарин: "Очень хорошо поработал генерал ВВС Антошкин. Энергичный и деловой генерал не давал никому покоя, тормошил всех. Отыскали метрах в пятистах, у речного вокзала, гору отличного песка. Его намывали земснарядами для строительства новых микрорайонов города. Со склада ОРСа привезли пачку мешков, и мы, вначале втроем: я, первый заместитель министра среднего машиностроения А. Г. Мешков и генерал Антошкин — начали загружать мешки. Быстро упарились. Работали, кто в чем был: я и Мешков — в московских костюмах, генерал — в парадном мундире. Все без респираторов и дозиметров".

А Щербина торопил, под грохот вертолетов гонял всех, как Сидоровых коз: министров, замминистров, академиков, маршалов, генералов: "Как реактор взрывать, так они умеют, а мешки загружать — некому!"


28 апреля. Вскоре Шашарин "привязал" к мешкам и песку управляющего трестом Южатомэнергомонтаж Антонщука, его главного инженера А. И. Зайца, начальника управления Ю. Н. Выпирайло и других.

Свидетельствует А. И. Заяц: "Мы с Антонщуком проехали по хуторам колхоза "Дружба". Ходили по дворам. Люди работали на приусадебных участках. Но многие были и в поле. Весна, сев. Стали разъяснять, что земля уже не пригодная, что надо заткнуть зев реактору и что нужна помощь. Нам плохо верили. Продолжали работать. Тогда мы отыскали председателя колхоза и секретаря парторганизации. Пошли в поле вместе. Разъясняли еще и еще раз. В конце концов люди отнеслись с пониманием. Набралось человек 150 добровольцев: мужчин и женщин. Потом они работали не покладая рук на загрузке мешков в вертолеты. И все это без респираторов и других средств защиты. 27 апреля обеспечили 110 вертолетовылетов, 28 апреля — 300 вертолетовылетов".

Нужно было много песка. Высоченные горы песка. Огромную помощь в решении этой проблемы оказали комсомольцы и работники горкома комсомола Припяти.

С вертолетами на "бомбежку" летали поочередно Антонщук, Дейграф, Токаренко. Они монтировали этот реактор, а летчикам надо было поточнее показать, куда бросать мешки. На высоте 200 метров уровни МЭД составляли 500 Р/ч.

А в это время у вертолетчиков мешки есть, погрузка осуществляется, способ сброса понятен. Вертолеты начали свою работу. Но вечером в штабе говорят, что все, что они сбросили, "как слону дробина". Нужно гораздо больше.

Рабочая обстановка в Припяти с момента прибытия вертолетов существенно усложнилась. Оглушающий шум винтов мешал работе Правительственной комиссии. Приходилось разговаривать очень громко, а иногда и просто орать. При взлете и посадке вертолетов вращающимися винтами с поверхности земли сдувало и перемешивало радиоактивную пыль. Все в горкоме партии кашляли, першило в горле. В воздухе возле горкома партии и в помещениях, расположенных рядом, да и во всем городе активность резко возрастала. Люди задыхались. Так долго не могло продолжаться.

Первое официальное сообщение по радио и телевидению об аварии на Чернобыльской АЭС от имени Совета Министров СССР. Представитель СССР в МАГАТЭ информировал об аварии генерального директора агентства.


29 апреля. Правительственная комиссия оставила "грязную" и шумную Припять и перебралась в чистый и тихий Чернобыль.

Генерал Николай Антошкин предлагает различные усовершенствования, позволяющие увеличить производительность работ. Рассчитывает возможность использования в четкой последовательности сразу нескольких вертолетов. Устраивает в небе своеобразную карусель. И бомбит, бомбит реактор мешками с различными материалами. В мирное время такое зрелище было бы украшением любого праздника. Над кратером развороченного четвертого блока такая осмысленная четкость в работе была подвигом.

Рассказ старшего лейтенанта: "На четвертый блок, в кратер реактора с вертолетов сбрасывали песок, мраморную крошку, свинец и доломит. В операции участвовал 41 вертолет. "МИ-б" поднимал три тонны груза, "МИ-8" — одну тонну. Была настоящая карусель. Бросали. Садились.

Поднимали груз. И снова бросали его в развороченный блок. Но бросали на пролете. юо% попадания в диаметр реактора были большой редкостью. Чтобы повысить процент попадания, решили использовать парашюты. Попадания в кратер реактора стали чаще, но не были достаточными, так как проводились на пролете и с высоты 200 метров. Руководитель полетов приказал сбрасывать груз с высоты 100 метров. Попадания стали устраивать всех. Один летчик за несколько часов работы получил больше 12 рентген. Вышел из вертолета и набил физиономию руководителю полетов".

Активность после сбрасывания мешков на высоте 110 метров достигала 1800 Р/ч.

Вертолет не защищен снизу свинцом.

У "летунов" нет респираторов.

Каждый рабочий день у вертолетчиков заканчивается мощной рвотой…

Первые 27 экипажей и помогавшие им Антонщук, Дейграф, Токаренко вскоре вышли из строя, и их отправили в Киев на лечение. Дорого обошлись ребятам "прогулки" на вертолетах!

В последующие дни пилоты уже сами догадались класть под сиденье свинцовые листы и надевать респираторы. Бравады стало меньше. Вертолетчики, к сожалению, на своей шкуре испытали последствие радиации, о которых им почему-то никто не сказал в самом начале.

На совещании в Чернобыле Г. А. Шашарин предложил остановить работающие в стране все остальные 14 блоков АЭС с реакторами РБМК. Щербина молча выслушал его, потом после совещания сказал: "Ты, Геннадий, того, не поднимай шум. Понимаешь, что это значит — оставить страну без 14 миллионов киловатт установленной мощности?.."

В Припяти из брошенных жителями собак стали образовываться стаи. Объединенные в стаи псы прежде всего сожрали большую часть радиоактивных кошек, потом стали дичать… Были попытки нападения на людей и брошенный домашний скот… Срочно была сколочена группа охотников с ружьями, которые в течение нескольких дней отстреляли радиоактивных собак. 29 апреля отстрел был завершен, и улицы покинутой Припяти усеяли трупы собак разных пород.


1 мая 1986 года. От Совета Министров СССР.

"Как уже сообщалось в печати, на Чернобыльской АЭС, расположенной в 130 километрах севернее Киева, произошла авария. На месте работает Правительственная комиссия под руководством заместителя Председателя Совета Министров СССР т. Щербины Б. Е. В ее состав вошли руководители министерств, видные ученые и специалисты.

По предварительным данным, авария произошла в одном из помещений четвертого энергоблока и привела к разрушению части строительной конструкции здания реактора, его повреждению и некоторой утечке (выделено мною. — Е, М.) радиоактивных веществ. Три остальных энергоблока остановлены, исправны и находятся в эксплуатационном резерве. При аварии погибло два человека.

Приняты первоочередные меры по ликвидации последствий аварии. В настоящее время радиационная обстановка на электростанции и прилегающей местности стабилизирована, пострадавшим оказывается необходимая медицинская помощь. Жители поселка АЭС и трех близлежащих населенных пунктов эвакуированы.

За состоянием радиационной обстановки на Чернобыльской АЭС и окружающей местности ведется непрерывное наблюдение".

"Когда 1 мая в 19 часов на оперативке генерал Антошкин доложил про тонны, сброшенные в реактор, произошло невероятное, такого до этого дня не случалось на заседаниях комиссии: раздались аплодисменты. Аплодировал Б. Щербина, аплодировали министры и их заместители, академики и специалисты — всего 40 человек. Тут же Б. Щербина объявил благодарность всему личному составу вертолетчиков. Потом он же сказал, что завтра реактору потребуется песка вдвое меньше того, что сброшено сегодня" ("Красная звезда" от 26 декабря 1986 года. В. Филатов. "В час испытаний").

Была и другая причина снижения темпов работ, о которой мог и не знать генерал Антошкин. Появилось опасение, что бомбардировку мешками с грузом не выдержат бетонные конструкции, на которые опирался реактор, и все рухнет в бассейн-барботёр. Взаимодействие раскаленного топлива с водой в бассейне-барботёре могло привести к тепловому взрыву и огромным радиоактивным выбросам.

Вскоре генерал Антошкин "выбирает" свои рентгены, и его госпитализируют. Аналогичное решение принимается и по отношению к группе его вертолетчиков. На их место, как и на любой войне, пришли другие "летуны".


2 мая. От Совета Министров СССР.

"На Чернобыльской АЭС продолжаются работы по ликвидации последствий аварии. В результате принятых мер за истекшие сутки выделение радиоактивных веществ уменьшилось, уровни радиации в районе АЭС и в поселке станции снизились. Проводимые специалистами измерения с помощью контрольной аппаратуры свидетельствуют о том, что цепной реакции деления ядерного топлива не происходит, реактор находится в заглушенном состоянии.

Развернуты работы по очистке загрязненных участков прилегающей местности, к их выполнению привлечены специализированные подразделения, оснащенные необходимой современной техникой и эффективными средствами.

Некоторые агентства на Западе распространяют слухи о том, что якобы при аварии на АЭС погибли тысячи людей. Как уже сообщалось, фактически погибли два человека, госпитализировано всего 197; из них 49 покинули госпиталь после обследования.

Работа предприятий, колхозов, совхозов и учреждений идет нормально. В числе пострадавших иностранных граждан нет".

2 мая "Председатель Совета Министров СССР Н. И. Рыжков и член Политбюро ЦК КПСС, Секретарь ЦК КПСС Е. К. Лигачев и другие официальные лица посетили район Чернобыльской АЭС. Было отмечено, что работа по ликвидации последствий аварии проводится организованно, с привлечением необходимых средств.

Н. И. Рыжков и Е. К. Лигачев также встретились с трудящимися, временно эвакуированными из района АЭС. Интересовались организацией их быта, трудоустройством, медицинским обслуживанием, работой школ и других детских учреждений".

Во время встречи с трудящимися люди жаловались на плохое медицинское обслуживание. Рыжков жестко отчитал министра здравоохранения Петровского и его замов.


Правительственная комиссия уже перебралась в Чернобыль. Сюда и прибывают Рыжков и Лигачев. В результате их визита была организована оперативная группа под руководством Председателя Совета Министров СССР Н. И. Рыжкова. Создание оперативной группы во главе с Н. И. Рыжковым и подключение практически всех необходимых отраслей промышленности СССР позволили быстро и эффективно решать все вопросы, связанные с ликвидацией последствий аварии на Чернобыльской АЭС.

Вот мнение академика В. А. Легасова о работе комиссии: "Должен сказать, что ее заседания, ее решения носили очень спокойный, сдержанный характер с максимальным стремлением опереться на точку зрения специалистов, но всячески сопоставляя точки зрения различных специалистов. Для меня это был образец правильно организованной работы. Работа была организована, как в хорошем научном коллективе: решения принимались в пользу пострадавших. Это касалось каждого случая".

В районе Чернобыльской АЭС не все протекало гладко. Вот пример. По всей площадке вокруг блока разбросаны реакторный графит и фрагменты топлива. Минэнерго выходит на одну из фирм в ФРГ. Закупает за один миллион золотых рублей три манипулятора для сбора кусков высокорадиоактивного топлива и графита. Отправляет в ФРГ группу для обучения и приемки изделий. К сожалению, эффективно задействовать роботов так и не удалось. Машины работали только на ровненькой площадке, а в Чернобыле были сплошные завалы. Манипуляторы забросили на кровлю для сбора топлива и графита на крыше деаэраторной этажерки, но роботы запутались в шлангах, оставленных пожарниками. И отказались работать.


Начинает вырабатываться свой, "чернобыльский", демократический стиль проведения работ. Об этом вспоминают все, работающие в мае 1986 года в зоне аварии на Чернобыльской АЭС.

Академик Е. П. Велихов: "Все идет организованно, достаточно одного телефонного звонка — и решение принято. Раньше на согласование уходили месяцы, а теперь достаточно ночи, чтобы решить практически любую проблему. Нет ни одного человека, кто бы отказался от работы. Все действуют самоотверженно".

Генерал-майор Н. Т. Антошкин также отмечал особый стиль работы в период ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Он называл его "безбумажным, оперативным, конкретным".

Ощущала влияние этого стиля и наша группа. Звоню по телефону генерал-майору пожарной охраны о выделении нам машины с экипажем на завтра для проведения работ по дезактивации объекта в Припяти. Через пять минут звонят уже мне: "Машина будет завтра у стадиона в 10 утра". Чуть больше времени ушло, чтобы договориться о реактивах для проведения дезактивации. В штабе поймал генерал-полковника В. К. Пикалова. Он свел меня с генералом Жеребовым. Дальше — по инстанции и с тем же положительным результатом: завтра все будет кю часам утра на стадионе. Вся операция по нашему комплектованию прошла без единой бумажки. Без проволочек. На полном доверии.

Вспоминает Г. У. Медведев: "Спецрейс выполнялся на арендованном Минэнерго СССР самолете "ЯК-40", специально приспособленным, чтобы возить начальство. Фюзеляж имел два маленьких салона: носовой, в котором располагалось более высокое начальство, и хвостовой, где размещались все остальные. Такая субординация соблюдалась в мирное, дочернобыльское время. Катастрофа резко демократизировала обстановку, в том числе и в спецрейсах. Все сопровождавшие министра также находились в его салоне. Но из всех летящих этим рейсом только я один работал долгое время на эксплуатации атомных станций".

Ситуация определяла и стиль поведения, и стиль работы! В условиях жесточайшей радиации любой другой стиль был неприемлем. Руководство само находилось в аварийном районе и на себе испытывало воздействие радиации. Впоследствии, когда самое страшное осталось позади, резко поменялся и стиль. Он снова стал бюрократическим, неповоротливым, а затем и непробиваемым.

На Чернобыльской АЭС значительно расширяется перечень работ, которые необходимо выполнить в связи с ликвидацией последствий аварии. В частности, намечается:

1. Строительство объекта "Укрытие" над четвертым разрушенным энергоблоком.

Одной из главных задач, поставленных при сооружении объекта "Укрытие" — предотвращение загрязнения окружающей среды, связанного с возможным переносом радиоактивной пыли из развала реактора.

2. Подготовка к пуску первого, второго и третьего блоков Чернобыльской АЭС.

Эта работа потребует, как минимум, проведения следующих мероприятий:

а) установки бетонной защитной стены между третьим и четвертым блоками;

б) уборки высокоактивных фрагментов радиоактивного топлива с территории ЧАЭС и крыш блоков;

в) проведения дезактивации всех блоков;

г) проведения дезактивации, желательно до санитарных норм, внутренних помещений;

д) проведения всех подготовительных работ, связанных с запуском в эксплуатацию первого, второго и третьего блоков.

3. Проведение водоохранных мероприятий с целью недопущения выноса радиоактивных веществ в бассейны рек Припять, Уж, Брагинка с потоками дождевых и ливневых вод.

4. Проведение дезактивации Припять для проживания обслуживающего персонала.

5. Проведение дезактивации населенных пунктов, а также проведение дезактивации автотранспорта.

И еще много чего потребуется сделать.


Академик Е. П. Велихов: "Реактор поврежден. Его сердце — раскаленная активная зона, она как бы "висит". Реактор перекрыт сверху слоем песка, свинца, бора, глины, а это дополнительная нагрузка на конструкции. Внизу, в специальном резервуаре, может быть вода… Как поведет себя "раскаленный кристалл" реактора? Удастся ли его удержать, или он уйдет под землю"?

И потому уже 3 мая в Чернобыле высадился первый десант шахтеров. Их задача состоит в том, чтобы пробить штрек под фундамент четвертого блока, выбрать несколько тысяч кубических метров грунта и расчистить нишу для сооружения защитного фундамента, начиненного трубами, арматурой и термопарами для замера температуры.

Последовательность работ: сначала надо вырыть огромный котлован, а уже из него с помощью метростроевского проходческого щита идти вперед, под четвертый блок. Диаметр туннеля — 180 см. Длина тоннеля — 136 метров. По тоннелю надо проложить коммуникации и уложить рельсы под вагонетки. И все это в условиях мощного радиоактивного излучения.

Работали шахтеры круглосуточно, в 8 смен. Единственный способ защиты людей от радиоактивного излучения — это как можно быстрее зарыться под землю, где радиационная обстановка гораздо лучше, чем на поверхности.

Позднее академик В. А. Легасов скажет: "Не забуду, как горняки работали. Они продемонстрировали столь четкую организацию, что у меня создалось впечатление: уж не специально ли собирали со всей страны лучших? Оказывается, нет — у них так принято…


4 мая. Б. Е. Щербину сменил заместитель Председателя Совета Министров И. С. Силаев.


Свидетельствует Г. А. Шашарин: "4 мая нашли задвижку, которую надо было открыть, чтобы слить воду из нижней части бассейна-барботёра. Воды там было мало. В верхний бассейн заглянули через дырку резервной проходки. Там воды не было. Я достал два гидрокостюма и передал их военным. Открывать задвижки шли военные. Использовали также передвижные насосные станции и рукавные ходы. Новый председатель Правительственной комиссии, И.Силаев, уговаривал: "Кто откроет, в случае смерти — машина, дача, квартира, обеспечение семьи до конца дней…" Участвовали: Игнатенко, Сааков, Бронников, Грищенко, капитан Зборовский, лейтенант Злобин, младшие сержанты Олейник и Навава…


Газета "Красная звезда" от 17 мая 1986 года в статье "Пример подают коммунисты" корр. А. Поляков называет такие фамилии: главный инженер Чернобыльской АЭС Бронников, капитан Зборовский, старший лейтенант Акимов, сержант Степыко, младший сержант Гончаров. Не исключено, что выход под реактор не был единственным.

Впоследствии И. С. Силаев скажет о П. Зборовском: "Удивительной смелости человек. Вместе с работниками станции он был у реактора, там открыли специальные задвижки, что позволило нам убедиться в наличии воды и откачать ее. Данной мне властью я уже поощрил офицера, но думаю, что такие люди достойны самых высоких наград. Хотя, конечно, они работают в экстремальных условиях не ради наград".


В штаб Минэнерго звонят по телефону, а также приходят сами многие советские граждане и просят направить их на рабоы, связанные с ликвидацией последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Большинство не представляют, какая работа ждет их. Но возможность облучения почему-то их не беспокоит. Говорят: ведь из расчета 25 рентген… Иные прямо заявляют: хотят заработать. Узнали, что в зоне, примыкающей к аварийному блоку, платят пять окладов… Но большей частью помощь предлагают бескорыстно. Один демобилизованный солдат из Афганистана сказал: "Ну и что, что опасно. В Афганистане тоже была не прогулка. Хочу помочь стране".

Приходят и телеграммы, например такая: "Я опытный мастер — дозиметрист. Тридцать лет проработал на атомных реакторах. Прошу разрешить принять участие в ликвидации аварии. Согласен работать на любой должности." И подпись: Цветаев Михаил Петрович. И эта телеграмма не первая. ("Комсомольская правда" от 7 мая 1986 года. "Притивостояние беде", корр. Н.Долгополов, П.Положевец).


Свидетельствует Б. Я. Прушинский, главный инженер ВПО Союзатомэнерго: "4 мая я вылетел на вертолете к реактору вместе с академиком Велиховым. Внимательно осмотрев с воздуха разрушенный энергоблок, Велихов озабоченно сказал: "Трудно понять, как укротить реактор…

Это было сказано после того, как ядерное жерло было уже засыпано пятью тысячами тонн различных материалов…


Эвакуировали Припять и Чернобыль. Объявлена 30-километровая зона. Эвакуации были подвергнуты и люди, проживающие в 30-ти километровой зоне. Жители, прослышав, что скот нельзя кормить травой, загоняли коров, овец и коз по наклонному настилу на крыши сараев и держали там. Думали, что это не надолго. Кончилось тем, что скот расстреляли, а жителей вывезли в безопасное место.


Заместитель министра энергетики и электрификации СССР А. Н. Семенов возвратился с совещания из министерства обороны СССР. Совещание проводил начальник Генерального штаба маршал Ахромеев. Рассказал, что совещание было очень представительное, человек 30 генерал-полковников и генерал — лейтенантов. Был и начальник химических войск В. К. Пикалов. Ахромеев распекал собравшихся.

А в Чернобыле маршал Оганов тренировался с помощниками на пятом блоке по взрыву комулятивных зарядов. Предполагали стрелять в реальных условиях по аварийному блоку. Дыра была нужна для протаскивания трубопровода подачи жидкого азота под фундаментную плиту.


Между тем синоптики обещают в районе Чернобыльской АЭС ливневые дожди. Следовательно, возрастает опасность смыва графита и других радиоактивных загрязнений в реку Припять.

Председатель Правительственной комиссии, зампред Совмина Силаев, выпускает приказ: "Срочно приступить к перемонтажу ливневой канализации Припяти на водохранилище пруда-охладителя". Ранее была в реку Припять. И сразу же еще приказ: "Всему штабу правительственной комиссии выехать к аварийному блоку для организации срочных дел по закрытию активных кусков графита и топлива, выброшенных взрывом".

Вот как это происходило.

Г. Медведев. "Чернобыльская тетрадь": "Внутри ограды, рядом с разрушенным блоком и вплотную к завалу, солдаты и офицеры собирали топливо и графит руками. Ходили с ведрами и собирали. Ссыпали в контейнеры. Графит валялся и за изгородью, рядом с нашей машиной. Я открыл дверь, подсунул датчик радиометра почти вплотную к графитовому блоку: 2ооо Р/ч. Закрыл дверь. Пахнет озоном, гарью, пылью и еще чем-то. Может быть, жареной человечиной?.. Солдаты, набрав полное ведро, как мне показалось, неспешно шли к металлическим ящикам — контейнерам и высыпали туда содержимое".

Был среди солдат и офицеров и Начальник Химических войск МО СССР генерал-полковник Пикалов. Что это: бред или кадры из фильма ужасов?!

До меня эта же история в первой декаде мая дошла в несколько другом изложении. Когда генерал Пикалов узнал, что его солдаты убирают фрагменты высокорадиоактивного топлива руками, складывают их в ведра, а затем идут к контейнеру и сваливают туда радиоактивный "мусор", он был потрясен: "С кем же я буду воевать"!

И первая, и вторая версия имеют право на существование. Генерал Пикалов, как солдат, должен был выполнить данный ему приказ. И значит, он не мог не выполнить этот приказ. В узком кругу он мог позволить себе высказаться и более эмоционально. В Чернобыле такое раздвоение чувств случалось нередко.

Позднее, когда академик Александров узнал, каким образом проводились работы по уборке графита и топлива, возмутится: "На Чернобыле не жалеют людей! Это все падет на меня!"

Синоптики ошиблись. Дождей в районе Чернобыльской АЭС еще долго не будет.


6 мая. Сообщение ТАСС. "В Советский Союз для консультаций прибыл известный американский специалист по радиологии доктор Р. Гейл. В Москву по приглашению Советского правительства приезжает генеральный директор МАГАТЭ X. Бликс.

Военно-воздушными силами Министерства обороны СССР совершено более 1,8 тыс. вертолетовылетов, сброшено в развал четвертого блока около 5 тыс. тонн поглощающих материалов. Снижение мощности радиоактивных выбросов в тысячи раз.

Начало крупномасштабных работ по дезактивации промплощадки, а также зданий и сооружений АЭС".


Объявлена мобилизация резервистов, как в период военного времени. У таких мобилизованных, их почему-то называли "партизанами", огромное желание при первом удобном случае возвратиться домой. В армии к этому времени существовало положение: кто набирает 25 Рентген, может быть демобилизован. И потому на выполнение "особых заданий" всегда находились добровольцы. Лично разговаривал с лейтенантом медицинской службы, который показывал мне листок, в который ему ежедневно заносили полученные им рентгены. Листок затем должен быть вклеен в военный билет. Лейтенант с нетерпением ждал — не по дням, а по полученным дозам — дня мобилизации.

Рассказ еще одного "партизана": "Попал в батальон по мобилизации резервистов. Молил не брать. Неожиданно заболела жена. Теща уже старая и сама требует ухода. Остался я один с восьмилетней дочкой. Отпрашивался на работе, чтобы ходить в военкомат и по другим начальникам. Просил подождать, хотя бы до того момента, когда жена выйдет из больницы. Ничего не помогло. Пристроил дочь к знакомым… Здесь первое время не спал совсем. Иногда забывался, но ненадолго".

"Партизан" в течение 20 минут делал дыру в бетонной плите, используя отбойный молоток, чтобы потом другие добровольцы протянули туда шланг для откачки воды. Получил 45 Рентген.

"Если раньше спал как-то тревожно и плохо, то после выполнения задания, стоит мне прислонить голову куда-нибудь, сразу отрубаюсь", — как-то безучастно рассказывал он.

"Партизан" еще не понял: радоваться ему скорой демобилизации или нет. В данный момент он просто раздавлен. И радость возвращения домой почему-то не так отчетлива и приятна, как он себе представлял до выполнения задания.

Военные маршала Оганова удачно прострелили дыру в стенах следующих друг за другом трех помещений. Однако диаметр отверстия оказался недостаточным, чтобы просунуть в него трубу. Необходимо было существенно увеличить диаметр отверстия. Но на пути оказались трубопроводы и оборудование. Стрелять еще раз — не решились. Было найдено другое решение. И через короткий промежуток времени под крест аппарата для снижения температуры в районе реактора стали подавать охлажденный азот.


7 мая. Организован штаб Минэнерго СССР в Москве для оперативной и долговременной помощи Чернобылю.

В Чернобыль прибыли первые радиоуправляемые бульдозеры: японские "камацу" и наши ДТ-250. В обслуживании большая разница. Наш заводится вручную, а управляется дистанционно. Если мотор заглохнет в зоне работы, где высокая радиация, надо посылать человека, как на подвиг, и только для того, чтобы завести бульдозер. Японский "камацу" заводится и управляется дистанционно.


Замминистра А. Н, Семенов, подписывая Г. У. Медведеву командировку в Чернобыль: "Определись с радиационными полями. Когда мы были там, никто толком не знал, сколько светит, а сейчас скрывают, врут".

Министр энергетики и электрификации СССР А. И. Майорец сидел в самолете стриженый. После первой командировки на аварийную Чернобыльскую АЭС волосы у него "светились", и их пришлось снять. Он снова едет в командировку в Чернобыль. Он изумлен, но не испуган. Испугаться не мог, ибо не понимал, что ядерная катастрофа — это опасно. Более того, он был по-прежнему не согласен, что произошла катастрофа. Просто авария… Небольшая поломка… У него в министерстве не может быть крупных аварий.

Г. Медведев, из "Чернобыльской тетради": "Обошел коридор первого этажа. На дверях приколоты кнопками листки, клочки бумаги с надписями: ИАЭ (Институт атомной энергии), "Гидропроект", "Минуглепром", "Минтрансстрой", "НИКИЭТ" (главный конструктор реактора), Академия наук и многие другие. Заглянул в комнату с вывеской "ИАЭ". У окна впритык друг к другу два письменных стола, за левым — Евгений Павлович Велихов, за правым — министр Майорец. Рядом на стульях зампред Госатомэнергонадзора Сидоренко, академик Легасов, замминистра Шашарин, замначальника Союзатомэнерго Игнатенко.

Майорец напирает на академика Велихова:

— Евгений Павлович! Надо кому-то брать организационное руководство в свои руки. Здесь десятки министерств, Минэнерго не в состоянии объединить всех…

— Но Чернобыльская АЭС — ваша станция, — парирует Велихов, — вы и должны это объединять.

Велихов бледен, в клетчатой рубахе, расстегнутой на волосатом животе. Утомленный вид, схватил уже около 50 рентген.

— И вообще, Анатолий Иванович, нужно отдавать себе отчет в том, что произошло. Чернобыльский взрыв хуже Хиросимы. Сегодня, Анатолий Иванович, надо считать людей, жизни считать…

Позднее я узнал, что фраза "считать жизни" приобрела в эти дни новый смысл. На вечерних и утренних заседаниях Правительственной комиссии, когда речь заходила о той или иной частной задаче: собрать топливо и реакторный графит возле блока, пробраться в зону высокой радиации и открыть или закрыть какую-либо задвижку, — председатель Правительственной комиссии говорил: "На это надо положить две или три жизни… А на это — одну жизнь".

У людей, руководивших ликвидацией чернобыльской аварии, были, конечно, ошибки. Но им не откажешь в личном мужестве. Академика Е. П. Велихова поднимали на вертолете к реактору чуть ли не каждый день, а то и несколько раз в день. Раз сорок он зависал над кратером.


8 мая. Ищу в штабе Рябева. Нахожу. Л. Д. Рябев — заместитель министра, а чуть позднее, — министр среднего машиностроения СССР — мужчина высокий, худощавый, со слегка ироничным выражением на лице. Л. Д. Рябев "выкрал" у начальника химических войск МО СССР генерал-полковника В. К. Пикалова картограмму дозиметрической обстановки в районе Чернобыльской АЭС. Приводит значения мощностей доз радиоактивного излучения: "В районе четвертого блока наибольшие значения: 1000 Р/ч. Еще цифры по четвертому блоку — разброс мощностей экспозиционных доз радиоактивного излучения от 30 до 300 Р/ч. Над первым, вторым и третьим энергоблоками мощности доз находятся в пределах 1–2 Р/ч".

Осталось неясным, с какого расстояния были произведены замеры и какой прибор для этого использовали. Однако, несмотря на это, цифры звучали угрожающе. Становится ясно и понятно, почему "к реактору ниоткуда больше не подступиться.

Приносят большую фотографию развороченного четвертого блока. Снимок сделан с вертолета. На отдельных поверхностях блока отчетливо видны светящиеся точки, идентифицированные специалистами, как куски высокорадиоактивного топлива.

Л. Д. Рябев: "Наша задача сейчас — удалить с различных поверхностей эти фрагменты топлива. Именно от них наибольший фон. Примем от вас самые невероятные решения!"

"Как сейчас? Как и чем?" — проносится у меня в голове. Когда я начинаю что-то блеять в отношении аварии на Дальнем Востоке, Лев Дмитриевич интеллигентно и достаточно иронично поучает: "Здесь совсем другие масштабы…

Это был первый урок, который преподал мне заместитель министра.

Страха не было. Была растерянность. Мой более чем 25-летний опыт работы в атомной промышленности не воспринимал "с ходу" предлагаемую задачку, более того, противился ее выполнению. Что в практическом плане могла означать эта работа для каждого человека, принявшего участие в ее проведении? Перед тем как предложить какое-либо техническое решение, связанное с удалением фрагментов высокорадиоактивного топлива, необходимо будет провести огромную и небезопасную предварительную работу. А именно: найти, по возможности, все или большинство фрагментов высокоактивного топлива. Развороченный четвертый блок — это не ровное футбольное поле, на котором стройными рядами лежат куски или небольшие частички высокоактивных фрагментов топлива. Отдельные фрагменты топлива, большие или маленькие, могут быть заброшены и на другие блоки, закатиться в трещины или попасть на расплавленный солнцем битум и т. д. Разные места нахождения фрагментов — это и разные варианты технического решения. Выяснение реальной ситуации потребует немало времени и серьезной работы дозиметристов по составлению подробной дозиметрической карты, привязанной к реальному месту.

Предельно допустимая норма облучения работника атомной промышленности составляет 5 бэр в год. Бэр — биологический эквивалент рентгена. Ориентировочно 1 бэр равен 1 Р. После получения этой дозы специалист должен быть выведен из "грязной" зоны в "чистую" с сохранением всех льгот. Как правило, работник может получить свои 5 бэр в течение года. И у человеческого организма существует возможность достаточно легко восстановиться. Это подтверждают и многочисленные медицинские исследования, проведенные в атомной промышленности.

Правительственная комиссия принимает решение установить на время выполнения работ по ликвидации последствий аварии (ЛПА) суммарную предельную индивидуальную дозу облучения, равную 25 бэр. Вблизи реактора уровни излучения были такими, что при выполнении некоторых работ доза 25 бэр могла быть получена за несколько минут, с неясными последствиями для человеческого организма.

Время работы исполнителя при выполнении предложенной Л. Д. Рябовым работы будет ограничено минутами. А дальше на смену одному "ликвидатору" будет необходимо посылать другого. И так до бесконечности. Судьба исполнителей в этом случае — это судьба пожарных, которые тушили пожар на крыше четвертого блока в первые минуты после аварии. Их судьба известна. И потому новые могилы. Или навсегда тяжелобольные.

Но и это еще не всё. Кто будет посылать людей на такую работу? И кто возьмет ответственность за их судьбу? Мне лично не хотелось брать эту ответственность на себя. Пусть лучше будет меньше погибших героев и больше просто живых людей. Однако в результате стечения обстоятельств я подвернулся под руку заместителю министра и легко мог попасть вместе с группой, которая находилась в моем подчинении, в мясорубку всеобщего и бездумного героизма.


8 мая. 8 часов 20 минут. Перебираемся в помещение, где должен проводить оперативное совещание представитель правительства СССР И. С. Силаев. На возвышении — длинный стол. За столом Силаев, позднее первый Председатель Совета Министров России, слева от него — академик Велихов, справа — командующий Южной группой войск МО СССР генерал армии Герасимов.

Обсуждаются два вопроса. Первый: установка под реактором четвертого блока дополнительной бетонной плиты.

Второй вопрос уже знаком — удаление фрагментов радиоактивного топлива.

8 часов 55 минут. Звонит Председатель Совета Министров СССР Н. И. Рыжков. Силаев объявляет перерыв. В перерыве узнаю, что дважды в сутки звонит Генеральный секретарь КПСС М. С. Горбачев. Н. И. Рыжков звонит чаще.

Возвращается Силаев. Слегка "накрученный". Спустя короткое время говорит: "Николай Иванович недоволен ходом работ". И далее процитировал слова Рыжкова: "Ходите вокруг да около, а ничего кардинального предложить не можете".

Все поняли правильно. Это не только для Силаева, но и для всех сидящих в зале.

Неожиданно встает Лев Дмитриевич Рябев и объявляет: "Прибыли представители ВНИПИЭТ (Всесоюзный проектный и научно-исследовательский институт комплексной энергетической технологии. — Е. М.) из Ленинграда, которые имеют опыт ликвидации последствий подобных аварий на флоте. Они могут помочь в этих вопросах". И показывает на меня.

Присутствующие поворачиваются в мою сторону.

Я оказался плохим артистом. Не встал и не раскланялся. У меня вдруг отяжелели ноги. К ответственности, которую Лев Дмитриевич неожиданно повесил на меня, я оказался не готов. Мне нужно было время, а его не было. А ход совещания уже убегал от этой темы к другой. Неожиданно до меня доходит масштаб принимаемых решений и новая мера моей ответственности здесь и сейчас. И если это так, то все происходящее правильно. Л. Д. Рябев решал свои министерские проблемы и его не интересовали мои личные переживания. Короткое выступление замминистра — это не что иное, как стремительная реакция чиновника на недовольство Рыжкова, его вышестоящего начальника. Сигнал был простой и понятный: министерство среднего машиностроения подтягивает в Чернобыль свои силы.

Урок показался мне поучительным. Это был второй урок за сегодняшнее утро. На первом Лев Дмитриевич снисходительно указал на мою наивность в понимании проблемы аварии на Чернобыльской АЭС. А на втором уроке просто подставил меня, так, на всякий случай. Нужно было эффектное заявление.

Теперь я знаю, почему Аркадий Гайдар в 16 лет командовал полком, а неграмотный Чапаев — дивизией. Масштаб событий очень способствует взрослению.

В 9 часов 45 минут заседание было продолжено. Переходим к другим вопросам. Например, к таким, как строительство объекта "Укрытие" для четвертого блока. Или, например, что делать в сложившихся условиях с реактором. Или вопрос о дозиметрической службе. Или о создании могильников. И это далеко не весь перечень срочных проблем, которые также срочно надо было решать. И все это те вопросы, про которые на Руси издавна говорили: "Хрен редьки не слаще".

Искать приемлемые решения не было времени. И потому — только вперед!


От Совета Министров СССР: "На Чернобыльской АЭС в течение 8–9 мая продолжались работы по ликвидации последствий аварии. С целью снижения температуры в активной зоне ведется интенсивное охлаждение реактора, что позволило резко сократить выделение радиоактивных веществ".

В кратчайший срок всю аппаратуру для подачи охлажденного азота доставили самолетом из Москвы. Аппаратура новейшая. Спустя короткое время все монтируется в нужном месте, где стена третьего блока является одновременно и стеной четвертого аварийного блока. Эту работу делают капитан П. Никита и лейтенант О. Бильский с группой воинов.

Специальный корреспондент газеты "Красная звезда" В. Филатов в статье "У четвертого блока" от 24 мая 1986 года пишет: "Выходим во двор и оказываемся почти под самой трубой, к которой с одной стороны примыкает третий блок, а с другой — четвертый. Мы пересекаем двор

и входим в помещение третьего блока. Я вижу людей, стоящих возле голубых аппаратов… Внизу, в стене, пробито отверстие, в отверстие просунута труба, толщиной с водосточную.

— Да, именно по ней и гоним охлажденный азот, — поясняет капитан С. В. Полянский.

Эти ребята возле реактора держат сегодня главный фронт наступления на аварию. Охлаждение даже на один градус воспринимается здесь как крупная победа, даже на полградуса… А чем меньше градусов в реакторе, тем дальше отступает беда".

Военными проводятся работы по обваловыванию берегов реки Припяти в районе электростанции с целью предотвращения радиоактивного загрязнения реки сточными дождевыми водами с близлежащей территории.

На сцене конференц-зала Чернобыльской АЭС за столом президиума сидели эксплуатационники. После аварии это их рабочее место. По нескольким телефонам они поддерживали оперативную связь с бункером и блочными щитами управления первых трех блоков АЭС. У всех сидящих в "президиуме" лица виноватые, нет былой выправки и уверенности атомных операторов, характерных для времен успеха и славы.

Г. У. Медведев приезжает в командировку на Чернобыльскую АЭС. Встречается с Брюхановым, спрашивает его:

— Как оцениваешь нынешнюю ситуацию здесь?

— Нет хозяина… Кто в лес, кто по дрова.

— Мне говорили, что ты просил разрешения у Щербины на эвакуацию Припяти 26 апреля утром. Это так?

— Да… Но мне сказали, чтобы не поднимал панику… Это была самая тяжкая и страшная ночь для меня…

Опять глаза в глаза. Говорить было не о чем…


9 мая. На Чернобыльской АЭС готовились к проведению праздника — Дня Победы.

"Где-то 9 мая нам показалось, что четвертй блок перестал дышать, гореть, жить, он внешне был спокойным, и мы хотели в День Победы отпраздновать этот день. Но… было обнаружено небольшое, но ярко светящееся малиновое пятно внутри четвертого блока, что говорило о том, что температура еще высокая. Неясно было, горят ли это парашюты, на которых сбрасывался свинец и другие материалы. На мой взгляд, это скорее всего была раскаленная масса песка, глины и всего того, что было наброшено. Праздник был испорчен, и было принято решение дополнительно ввести 8о тонн свинца в жерло реактора. После этого свечение прекратилось, и мы отпраздновали День Победы в более спокойной обстановке 10 мая" ("Правда" от 20 мая 1988 года. В. А. Легасов "Мой долг рассказать об этом…").

К вечеру 9 мая, примерно в 20 часов 30 минут, прогорела часть графита в реакторе, под сброшенным грузом образовалась пустота, и вся махина из пяти тысяч тонн песка, глины и карбида, бора и свинца рухнула вниз, выбросив из-под себя огромное количество ядерного пепла и радиоактивной пыли. Резко возросла активность на станции, в Припяти и в 30-километровой зоне. Рост радиоактивности был зафиксирован даже в Иванково и других местах. Не исключено, что именно эти 8о тонн свинца и спровоцировали последующий выброс радиоактивности.


От Совета Министров СССР: "В течение 10 мая на Чернобыльской АЭС продолжались работы по ликвидации последствий аварии. В результате принятых мер существенно снизилась температура внутри реактора. По мнению ученых и специалистов, это свидетельствует о практическом прекращении процесса горения реакторного графита. Резко уменьшилось выделение радиоактивных веществ. Широким фронтом с применением современных материалов и технических средств развернулись работы по дезактивации территории, зданий и сооружений электростанции, а также расположенных на близлежащей местности автомобильных дорог и других объектов.

Ведутся работы по дополнительному укреплению основания реактора. По данным Госкомгидромета СССР, уровень радиации составляет в 6о километрах от АЭС — 0,33, а в Киеве — 0,32 мР/ч, что совершенно безопасно для здоровья людей. На западной границе страны уровень радиации в пределах естественного фона".

У здания горкома партии Чернобыля утром всегда полно людей. Такого количества знаменитостей мне ни до, ни после уже видеть не приходилось. Только по телевизору. Даже В. Брюханов и Н. Фомин все еще приходили сюда, как на работу.

Л. Д. Рябев интеллигентно подталкивает группу к проведению работ по удалению топливной композиции с крыши третьего энергоблока. Моя точка зрения спустя несколько дней после прибытия, что приехали мы рано. Обычно дезактивацией занимаются не в процессе аварии, а позже, после того, как авария закончена. В первой декаде мая и даже позже процесс аварии все еще продолжался. Выброс радиоактивной пыли за пределы Чернобыльской АЭС тоже. Из жерла четвертого блока валил уже черный дым. Горели парашюты и мешки с песком и реагентами. И потому проведение дезактивации общей крыши третьего и четвертого блоков было бессмысленным. А предлагать свою группу в качестве "пушечного мяса" не хотелось. Не хотелось, чтобы меня и группу использовали, как роботов, точно и безропотно выполняющих чужую и опасную программу, тем более в мирное время. И потому тему, предложенную заместителем министра, я постараюсь:

а) спустить на тормозах, а если потребуется, "прикинусь валенком";

б) предложу другие темы, при решении которых мы можем оказаться более полезными.

В 14 часов, используя телефон штаба, позвонил в Ленинград начальнику НИЧ института Виктору Васильевичу Морозову. Сказал, что мы в принципе сориентировались в обстановке. Перечислил ряд направлений, по которым мы могли бы работать. Сказал, чего у нас нет и что желательно привезти. О том, что нас подталкивают заниматься совсем не нашим делом. Более того я хотел бы к 23 мая быть у себя на работе для написания отчета по плановой теме. И еще по личной причине: у моей жены "очень круглый юбилей".

В. В. Морозов был не готов к подобному повороту событий. Более того, сообщил, что директор института Вячеслав Михайлович Седов готовит еще одну команду. Спросил, знает ли Владимир Александрович Курносов о моем решении.

В. А. Курносов, главный инженер ВНИПИЭТа, который уже приехал на Чернобыльскую АЭС, о моем решении не знал. Я с ним на эту тему еще не успел поговорить. А когда узнал — не поддержал меня. И обещал завтра же позвонить Седову, чтобы он прислал еще одну группу.

Подвел первый итог: мои решения и моя самостоятельность не нравятся ни руководству министерства, ни руководству института.

А в это время в 30-километровой зоне другие проблемы. Химический батальон подлежит передислокации. Подполковник Н. Ф. Босый предлагает мне поехать на рекогносцировку, а проще — на поиски места для нового лагеря. Я соглашаюсь. Босый ищет машину. Находит. Стоят три "уазика" медицинской службы. Хочет взять один из них. Капитан медицинской службы резко возражает: "Во всех машинах солдаты и офицеры, получившие большие дозы облучения. Их сейчас повезут в Киев".

Словно в подтверждение слов капитана, несколько военнослужащих выпрыгивают из машины, чтобы размяться перед поездкой. И становится отчетливо видно, что движения ребят плохо координированы. Солдат швыряет из стороны в сторону. Подполковник Босый, естественно, уступает. Мы уезжаем, договорившись о встрече.

Потихоньку начинает работать объявленная гласность. Журналисты, как бы мимоходом, но уже позволяют себе такие выражения, как "а пока в труднейших условиях высокой радиоактивности внутри блока ведутся специальные работы". Проходит первый испуг и у чиновников. Они уже понимают, что им ничего не грозит. Теперь необходимо во всей красе показать масштаб и результаты своей работы и работы своих ведомств.


От Совета Министров СССР: "В течение 11 мая на Чернобыльской АЭС и близлежащей местности выполнялись работы по дезактивации территории, станционных объектов, транспортных коммуникаций. Ведется подготовка к дезактивации жилых домов.

Осуществляется комплекс подготовительных мероприятий по бетонированию реакторного отделения четвертого энергоблока".

Академик Е. П. Велихов: "Действительно, теоретически до сегодняшнего дня существовала возможность катастрофы: большое количество топлива и реакторного графита находилось в раскаленном состоянии. Теперь этого нет. Специалистам предстоит труднейшее дело. Они займутся дезактивацией и капсулированием всех радиоактивных веществ. Это, в свою очередь, гарантирует от их попадания в грунтовые воды. А пока в труднейших условиях высокой радиоактивности внутри блока ведутся специальные работы" ("Известия" от 12 мая 1986 года. А. Иллеш. "Дни забот и тревог").


По-прежнему замалчиваются мощности экспозиционной дозы радиоактивного излучения на четвертом блоке и в районе первого, второго и третьего энергоблоков ЧАЭС. Без этих данных невозможно судить напрямую о серьезности ситуации. Но можно косвенно. По количеству подвергшихся заболеванию, где реальным является диагноз — лучевая болезнь.

Лучевую болезнь подразделяют на острую и хроническую. По степени тяжести острая лучевая болезнь разделяется на ряд групп, в зависимости от дозы на все тело:

I — легкая (1–2 Гр); II — средняя (2–4 Гр); III — тяжелая (4–6 Гр), крайне тяжелая (6 Гр и более). В переводе на старые единицы измерения можно использовать следующее приблизительное соотношение: 1 Гр = 100 Бэр= 100 Р.

Сам процесс ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС был так сложен и опасен, что были все формы лучевой болезни: Чернобыльская АЭС оказалась тем местом, где болезнь легко находила для себя будущего больного.


Радуюсь размаху работ и самоотверженности людей, но все время помню, какой ценой достается очередная трудовая победа. Передо мной армейский полковник. Сапоги начищены до блеска. Небольшого роста. Крепко сбитый. В нем какая-то молодая удаль. И на него приятно смотреть. Он стоит, похлопывая прутиком по голенищу левого сапога. Однако грустно слушать то, что он рассказывает: "Да, у меня официально свои 22 рентгена. На языке постоянное ощущение металлического привкуса. Сводит левую ногу. Буквально скручивает ее. Слабость. Постоянно хочется спать. Болит голова. В глазах нет ясности объекта. Сначала думал — от переутомления. Четыре дня недосыпал…


В мае, по моим наблюдениям, мародерства не было. Правда, случалась разная дурь.

В Припяти, например, из окон домов выбрасывали холодильники, телевизоры и другие вещи. В мае люди еще плохо понимали, что же произошло на Чернобыльской АЭС, и потому побаивались брать что-либо. Некоторое время спустя поняли. Поняли, что в домах с закрытыми форточками вещи могут быть чистыми, несмотря на общий высокий радиационный фон в городе. Более того, загрязненные вещи можно попытаться отмыть. К середине мая уже было ясно, что загрязненность всех поверхностей обусловлена в основном взвешенными радиоактивными частицами различной степени дисперсности.

Так были загрязнены и брошенные в Припяти легковые автомобили. И таких брошенных машин было много.

Машину, если не полениться, можно попытаться отмыть от радиоактивных частиц. И отмытую до определенных норм затем перегнать в чистую зону и далее в любую точку Советского Союза. Первыми это поняли дозиметристы, а потом милиционеры. Но повторяю, до конца мая: мародерства в зоне Чернобыльской АЭС не было. Было что-то вроде мелкого хулиганства. Так, в начале мая в закрытую 30-километровую зону прорвался мужик на тракторе. Взял две бутылки самогона из своего дома. Возвращаясь из села, был задержан милицией.

Ухудшение ситуации в этом плане произошло позже.


13 мая. От Совета Министров СССР. "В течение суток на Чернобыльской АЭС значительно расширены работы по очистке загрязненных участков территории и сооружений электростанции от радиоактивных веществ. Проводится эффективное охлаждение поврежденного реактора, продолжается бетонирование блока.

Радиационная обстановка в Белоруссии и на Украине улучшается. В районах за пределами 30-километровой зоны ведутся сельскохозяйственные работы, нормально функционируют промышленные предприятия, осуществляются обычные туристические маршруты.

Проводятся лечебно-профилактические мероприятия среди пострадавших. В тяжелом состоянии находятся 35 человек, 6 человек, пострадавших от ожогов и радиации, скончались".

После аварии на Чернобыльской АЭС в специализированном стационаре Москвы, начиная со вторых суток, лечилось 115 работников, находившихся в непосредственной близости к аварийной зоне. В результате применения необходимых медикаментозных средств из 43 человек, получивших дозу от 2 до 4 Гр, умер только один, из 21 человека, получивших дозы внешнего облучения от 4,2 до 6,3 Гр, умерло 7, причем некоторые из них получил и тяжелые поражения кожи в результате загрязнения тела бета-активными веществами. Из 20 человек, дозы которых составили от 6 дол 6 Гр, умерли 19. Основная клиническая форма острой лучевой болезни у этих пострадавших определялась сочетанием гамма-облучения всего тела и бета-облучения обширных участков поверхности кожи. Определяющим для них был вклад в дозу радиойода и изотопов цезия.


В детский садик "Сказка" города Припять мы попали через разбитое стекло на первом этаже, так как все двери были закрыты. Внутри было чисто и тихо. Все кроватки аккуратно застелены. Карандаши ровненько стояли в деревянных стаканчиках. Игрушки также аккуратно расставлены на подоконниках. В садике, видимо, работали очень добрые и чистоплотные люди.

Небольшой плюшевый мишка, видимо, случайно опрокинулся и лежал на кроватке. На фоне общего порядка и стерильной чистоты это почему-то бросалось в глаза. Кто-то из ребят почувствовал этот дискомфорт, подошел и посадил мишку ровно.

Не покидало ощущение, что дети все-таки здесь. Где-то рядом. Просто затаились. И вот-вот ворвутся сюда шумно, с веселыми криками! Но нет. Этого не происходит. Они словно испарились…

В кадрах военной кинохроники, посвященной атомной бомбардировке Хиросимы и Нагасаки, было видно, что на асфальте одной из улиц навечно запечатлена тень человека, стоявшего там перед взрывом. В детском садике со стандартным для того времени названием "Сказка" не было даже теней. Жутковато…


В правительство представлены несколько актов расследования. В том числе Минэнерго СССР, правительственной комиссии и Минсредмаша. Все внешние организации сделали выводы против Минэнерго: виновата эксплуатация, а реактор здесь ни при чем. Минэнерго, наоборот, представило более взвешенные и сбалансированные выводы, указав и на вину эксплуатации, и на порочную конструкцию реактора. Щербина собрал все комиссии и потребовал согласованного заключения для представления в Политбюро ЦК КПСС.

Уборку территории вокруг Чернобыльской АЭС осуществляет армия.

Г. Медведев "Чернобыльская тетрадь": "Владимир Правик голым лежит на наклонном ложе под железным каркасом с лампами, чтобы не было холодно. Вся поверхность тела обожжена, трудно разобрать, где огнем, где радиацией, все слилось. Чудовищные отеки что снаружи, что внутри. Распухли губы, полость рта, язык, пищевод. Раньше кололи морфий и другие наркотики, которые на время купировали болевой синдром. Правику и его товарищам сделали внутривенную пересадку костного мозга. Внутривенно влили экстракт печени многих эмбрионов для стимулирования кроветворения. Но смерть не отступала… У Володи полный набор переоблученного: и агронулоцитоз, и кишечный синдром, и эпиляция (выпадение волос), и стоматиты с тяжкими отеками и отслоениями слизистой рта.

Но Владимир Правик стоически переносил боль и муки. Этот славянский богатырь выжил бы и победил смерть, если бы только кожа не была убита на всю глубину. Ее у него не было ни кусочка. Радиацией были убиты и слюнные железы. Рот пересох, как земля в засуху. Правик уже не мог говорить, только смотрел. Мигал время от времени веками без ресниц, которые тоже выпали. И в глазах порою вспыхивало жгучее нежелание подчиниться смерти.

Началось умирание, исчезновение плоти на глазах. Он стал таять, сохнуть, исчезать. Это мумифицировались убитые радиацией остатки кожи и тела. Он с каждым часом, с каждым днем уменьшался, уменьшался, уменьшался… Постепенно превращаясь в почерневшую, легкую, как ребенок, высохшую мумию".

14 и 15 мая, как и во все последующие дни, проводятся все необходимые подготовительные работы, ориентированные в конечном итоге на подготовку к запуску первого, второго и третьего энергоблоков Чернобыльской АЭС. Темп работ не ослабевает. После проведения дезактивационных работ готовятся к заселению некоторые населенные пункты.

Бывшие строители БАМа, офицеры А. Ротштейн, А. Хребет, В. Зиновьев и другие вместе с подчиненным им личным составом в кратчайший срок выполнили правительственное задание — провели железнодорожную ветку к особой зоне. И по этой ветке бесперебойно пошли товарные составы. БАМ, длиной более трех тысяч километров, в строительстве которого они принимали участие, и безымянная железнодорожная ветка до четвертого энергоблока по важности расценивались строителями на тот момент как равноценные.


Из Ленинграда в адрес Чернобыля поступают сварочные аппараты, электротехническое и противопожарное оборудование, спецодежда.

Грузы с необходимым оборудованием идут из Бийска и Чимкента, Кишинева и Гомеля. Тысячи тонн стальных труб, десятки бурильных установок, сотни километров кабеля, тысячи грузовиков, около 8оо автобусов и много другой техники нескончаемым потоком поступают к причалам Припяти, по железной дороге и автострадам. На границах 30-километровой зоны в селах Новые Соколы, Оран и Диброво создаются огромные склады.

Вся страна совершенно искренне стремится оказать посильную помощь в ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Очень много добровольцев, желающих попасть в район аварии. И это несмотря на то, что все больше и больше просачиваются тревожные слухи о судьбах людей, подвергшихся радиоактивному облучению.

Радиация продолжает косить людей. Хроническая лучевая болезнь, в отличие от острой формы, формируется постепенно при длительном облучении дозами, значительно превышающими предельно допустимые для профессионального облучения. Эта форма болезни может возникнуть как при общем облучении (внешнем или внутреннем) всего тела, так и при поражении отдельных органов или систем организма. После снижения облучения до допустимого уровня или полного прекращения наступает период восстановления, а затем следует длительный период последствий хронической болезни. Отдаленными последствиями хронической лучевой болезни могут быть лейкоз, опухоли, гипопластическая анемия. Таких людей много больше. И суждена им такая вот запрограммированная на длительную болезнь жизнь.

"Создан Всесоюзный регистр лиц, находящихся под особым диспансерным наблюдением в связи с аварией на Чернобыльской АЭС. Он включает в себя более боо тысяч человек" ("Правда" от 28 апреля 1988 года. Академик Е. Чазов, министр здравоохранения СССР. "Чернобыль: два года спустя. Опасения и надежды").


Свидетельствует Л. Н. Акимова, жена Александра Акимова: "Возле Саши дежурили его родители и брат. Они с Сашей близнецы. Брат отдал ему для переливания свой костный мозг. Пока Саша мог говорить, он все время повторял отцу, что все делал правильно. Это его мучило до самой кончины. Сказал также, что к персоналу своей смены он претензий не имеет. Они все выполнили свой долг.

Я была у мужа за день до смерти. Он уже не мог говорить. Но в глазах была боль. Я знаю, он думал о той проклятой ночи, проигрывал все в себе снова и снова и не мог признать себя виновным. Он получил дозу в 1500 рентген, а может быть, и больше. И был обречен. Он все более чернел и в день смерти лежал черный, как негр. Он весь обуглился. Умер с открытыми глазами…

Свидетельствует В. Г. Смагин, работник станции, который принимал смену у А. Акимова: "Я был у Проскурякова за два дня до его смерти. Он лежал на наклонной койке. Чудовищно распухший рот. Лицо без кожи. Голый. Грудь в пластырях. Над ним греющие лампы. Он все время просил пить… В Москве у него не было родственников. И к нему почему-то никто не приходил".

Возле Лени Топтунова дежурил его отец. Он же отдал сыну для пересадки свой костный мозг. Но это не помогло. День и ночь отец проводил у кровати сына, переворачивал его. Тот был весь загорелый до черноты. Только спина светлая. Он везде был с Сашей Акимовым, был его тенью. И "сгорели" они одинаково и почти в одно время. Акимов умер 11-го, а Топтунов — 14 мая 1986 года. Они погибли первыми из операторов".

Свидетельствует А. М. Ходаковский, заместитель генерального директора производственного объединения "Атомэнергоремонт": "Я руководил по поручению руководства Минэнерго СССР похоронами погибших от чернобыльской радиации. По состоянию на 10 июля 1986 года схоронили 28 человек.

Многие трупы были очень радиоактивны. Ни я, ни работники морга вначале этого не знали, потом случайно замерили, оказалась очень большая активность. Стали надевать пропитанные свинцовыми солями костюмы.

Санэпидстанция, узнав, что трупы радиоактивны, потребовала делать на дне могил бетонные подушки, как под атомным реактором, чтобы радиоактивные соки из трупов не уходили в грунтовые воды. Долго спорили с ними. Наконец договорились, что сильно радиоактивные трупы будем запаивать в цинковые гробы. Так и поступили".


Мысли вслух. А теперь позволю себе подвести некоторые итоги, связанные с событиями на Чернобыльской АЭС, не претендующие на полноту освещения ситуации и не являющиеся истиной в последней инстанции. Это сугубо мои личные выводы.

Исходное состояние на середину дня 26 апреля:

— Из жерла реактора постоянно истекает белый столб неизвестных продуктов горения высотой несколько сот метров, унося в атмосферу миллионы кюри радиоактивности. Предположительно это продукты горения графита.

— В развале четвертого энергоблока видно отдельными крупными пятнами мощное малиновое свечение.

— Нижние этажи подреакторного пространства залиты радиоактивной водой.

— В помещениях четвертого блока и за его пределами огромное количество разбросанного графита.

— Увозят в Москву первую партию переоблученных людей.

— Ни у кого нет ни одного дозиметра со шкалой показаний до 1000 Р/ ч и более.

— Пропускают мимо ушей заявление представителя ГО о том, что уровень МЭД в районе четвертого блока везде превышает 250 Р/ч.

— И есть предпосылка, что реактор цел.

Задача любой комиссии и тем более комиссии Б. Е. Щербины заключается в том, чтобы выявить причины аварии, оценить ее результаты и принять правильные решения по ликвидации ее последствий.

События, связанные с ликвидацией последствий аварии на Чернобыльской АЭС, вписываются в рамки двух вопросов: что делали и что получилось. Останется только сравнить результаты. А для этого снова вернемся к основным проблемам.

Вопросы, на которые предстояло ответить в первую очередь:

1. Об эвакуации жителей Припяти.

2. Выяснить, что с реактором.

3. Где топливо?

4. Как погасить пожар?

5. Как предотвратить радиоактивные выбросы за пределы Чернобыльской АЭС?

В основном под напором представителей Минздрава СССР и гражданской обороны председатель Правительственной комиссии Б. Е. Щербина принимает единственно правильное решение об эвакуации жителей Припяти.

И снова надо срочно решать вопрос с реактором.

К вечеру 26 апреля специалисты, приехавшие вместе с министром энергетики и электрификации СССР Майорцем, приходят к выводу, что произошло самое невероятное: разрушен атомный реактор. Но признаться в этом официально почему-то не могут. Пытаются выработать "коллективное решение". Но это невозможно, так как представители различных ведомств не хотят брать ответственность на себя. Слишком высока цена признания. И потому ждут приезда Б. Е. Щербины. И снова подают воду для охлаждения реактора. Вскоре убеждаются, что вода в аппарат не поступает. Нарушена система охлаждения реактора, и, следовательно, возможно расплавление топливной композиции.

Уходит драгоценное время. Обстановка быстро ухудшается.


И потому естественный вопрос: выяснила ли комиссия до конца, в каком состоянии находится реактор, или нет?

О том, что реактор разрушен или что положение реактора критическое, комиссия знала. Не могла не знать! Хотя бы по ряду косвенных признаков, например такому, как неожиданно резкое повышение температуры в районе реактора 30 апреля. Это подтверждают и разговоры о "раскаленном кристалле" и вызове на Чернобыльскую АЭС шахтеров.

Окончательный ответ на этот вопрос был получен позже. В конце ноября 1986 года было завершено строительство объекта "Укрытие" над четвертым энергоблоком. Пока сооружалось "Укрытие", вне и внутри четвертого блока вели интенсивные разведывательные и диагностические работы. Радиационную разведку помещений четвертого энергоблока выполняли в основном сотрудники ИАЭ имени И. В. Курчатова и Семипалатинского испытательного полигона, с использованием различных приборов и оборудования. Ими установлено:

— основание реактора после взрыва опустилось примерно на 4 метра вниз от своего штатного положения, смяв опорные конструкции и трубы нижних водяных коммуникаций;

— само реакторное пространство оказалось практически пустым: в нем не обнаружено сколько-нибудь значительных фрагментов кладки реактора.

Не исключено, что бомбардировка развала мешками с песком, глиной, свинцом и другими материалами могла спровоцировать ухудшение состояния реактора.

В связи с вышеперечисленным, вопроса о том, заглушен реактор или нет, просто не существует, так как нет самого реактора в первоначальном его понимании.

Знай об этом комиссия раньше, решения по ликвидации последствий аварии были бы другие.


Однако комиссия осуществляет еще одно решение, связанное с охлаждением реактора, — охлаждение азотом. В связи с использованием этого метода возникает единственный вопрос: что охлаждала группа капитана Полянского, если уже 2б апреля реактора не было? Эффективность применения охлажденного азота вызывает сомнение еще и потому, что система разгерметизирована и вместе с азотом за пределы четвертого блока будет уноситься и аэрозольная активность. И еще: охлаждать азотом место, где должен быть реактор, равносильно тому, что топить улицу денежными купюрами.

Следующий важный вопрос: что с топливом и где оно находится? В шахте реактора, или оно разбросано в разные стороны? Есть и другие вопросы, например: чем определяется белый дым или что за мощное малиновое свечение в развале четвертого энергоблока? Полного знания нет, но есть предположения. Белый столб — это продукты горения графита. А малиновое свечение — это раскаленные графит или глина, сброшенная в мешках с вертолета.

И потому снова вопрос: выяснила ли комиссия, в каком состоянии и где находится урановое топливо? К сожалению, нет… Не сразу, не в первую очередь…

А если малиновое свечение внутри четвертого блока от вытекающего раскаленного топлива?!

Но в этом признаться еще страшнее. И потому снова предположения. И даже страшилки.

а) "Раскаленный кристалл" может прожечь все на своем пути и уйти вглубь на десятки метров. В этом случае не исключено загрязнение грунтовых вод. Следовательно, необходимо укрепить основание под четвертым энергоблоком.

б) Под бетонной плитой находится бассейн-барботёр, рассчитанный на хранение 2000 тонн воды. А если вода в этом резервуаре осталась? Тогда контакт воды с "раскаленным кристаллом" топлива может привести к мощному взрыву. Последствия будут таковы, что на 100 километров вокруг не останется ничего. И придется выселять жителей из Киевской и Черниговской областей!

Следовательно, из резервуара необходимо откачать по возможности всю воду.

В результате решают вопросы, связанные с предотвращением возможных последствий: сооружают бетонную плиту под четвертым блоком и решают вопросы, связанные с откачкой воды из бассейна-барботёра.

Позже "сталкеры" из ИАЭ имени И. В. Курчатова и Семипалатинского испытательного полигона сделали заключение относительно расположения масс топлива внутри четвертого энергоблока. По их оценкам, основная часть ядерного топлива находится:

— наверху, в разрушенном центральном зале реактора, и под сооруженной при строительстве объекта "Укрытие" каскадной стеной (топливо, выброшенное при взрыве);

— в бассейне, где до аварии хранилось отработавшее ядерное топливо;

— в шахте реактора (остатки активной зоны);

— в нижних помещениях реактора, туда оно попало в результате протечек расплавленных топливосодержащих масс ("Чернобыль. Пять трудных лет". Сборник материалов о работах по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС в 1986–1990 гг. С. 114).

Единого "раскаленного кристалла" не получается!

Ходили добровольцы и под реактор: смотрели, сколько воды в бассейне. Воды было немного — около 200 литров. Следовательно, и с этой стороны не было катастрофической опасности.

Естественно, что приходили добровольцы из-под реактора в плохом состоянии, но приносимая ими информация была бесценной. Так же, как и информация, полученная Фоминым от Анатолия Андреевича Ситникова утром 26 апреля.


Разброс топлива произошел сразу после взрыва. Истечение радиоактивной лавы проходило несколько дольше по времени. И к моменту приезда комиссии топливо практически находилось в тех местах, где его и нашли впоследствии. Если бы удалось определить состояние топлива в самом начале работы комиссии, отпала бы необходимость проведения проходческих работ шахтерами, установки бетонной защиты под реактором, а также не надо было бы решать проблему по открыванию задвижек и откачки воды из бассейна-барботёра. Если учесть, что проведение этих работ связано с огромной радиационной опасностью, можно было бы спасти много людей от переоблучения и упростить проведение дальнейших работ по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС.

А теперь попробуем представить цену такой ошибки, хотя бы на одном примере.

Шахтеры проложили 136-метровый путь к реактору четвертого энергоблока. Теперь надо установить под реактором теплообменник. Изготовление регистров теплообменника было поручено опытному заводу ПО "Энергоспецмонтаж" в Электростали. Уже на следующий день был изготовлен опытный образец регистра. А спустя неделю детали стали поступать на площадку.

Путь под фундамент реактора — наклонный трек. Из-под фундамента реактора надо вынимать грунт, вынимать узкими захватами до трех метров, не шире, иначе может образоваться пустота, в которую провалится фундамент блока вместе с реактором. Высота в забое 2,4 метров. По дну забоя строители должны уложить арматурные прутья, то есть армировать основание плиты. Далее монтажники должны установить тумбы, сделанные из профильного металлопроката, и на них положить направляющие из швеллера. Смонтировать регистры и вывести трубы коллекторов подачи и отвода охлаждающей воды, трубы удаления воздуха из регистров, коллектора опорожнения и продувки теплообменников. Далее необходимо смонтировать датчики контроля, вывести от них провода, провести испытания стыков соединения труб, регистров и коллекторов, засыпать графитовой крошкой и уложить два слоя графитовой плитки. После этого строители делают опалубку и бетонируют фундамент. Все это подробно описано для того, чтобы стало понятно, какой объем работ предстояло выполнить в строгой технологической последовательности.

Все эти работы были выполнены.

Вспоминает Ю. М. Тамойкин, бывший замначальника ПО "Энергоспецмонтаж" 12 ГУ Минсредмаша СССР: "Расчет трудоемкости работ на один цикл монтажа теплообменника показал, что потребуется 56 часов технологического времени. Под нажимом "командующего" приняли цифру 29 часов на весь цикл. Для выполнения поставленной задачи потребовалось увеличить количество сварщиков. Работы вели в закрытом подземном пространстве ограниченного объема и с плохой вентиляцией. Увеличение постов сварки приводило к невыносимой загазованности, рабочие, особенно сварщики, стали задыхаться, терять сознание.

В один из дней в забое раздался сильный треск. С потолка посыпался песок, в ушах зазвенело, и на мгновение показалось, что плита фундамента треснула, давит на всех и вот-вот готова превратить забой в братскую могилу. Замолкли отбойные молотки шахтеров, голоса людей, воцарилась гробовая тишина. Это продолжалось недолго, после чего вновь застучали отбойные молотки, задвигались люди, все вернулись к напряженной работе".

Вся огромная и напряженная работа оказалась ненужной. Ученые ошиблись в своих прогнозах! Раскаленного "кристалла" ядерного топлива не оказалось.


Еще одна из важнейших проблем: постоянный выброс аэрозольной радиоактивности за пределы Чернобыльской АЭС. Нужно было укротить белый столб выбросов продуктов горения и погасить малиновое свечение.

Подходов к решению этой проблемы я насчитал четыре.

1. Использование воды. Воду использовали многократно, но нужного результата не получили. Вода в реактор не поступала.

2. Использование жидкого бетона.

Информации мало. Есть приказы замминистра энергетики А. Н. Семенова о проведении подготовительных работ. Дальше этого дело, похоже, не пошло. Возможно, возникли какие то непреодолимые технические трудности.

3. В первой декаде июня была сделана попытка накрыть реактор четвертого блока крышкой из алюминия. Крышку весом 9 тонн доставили из Киева на весу вертолетом. Заказ выполнило КБ Антонова по заявке Минсредмаша. Это было уже запоздалое решение. Да и затея, к сожалению, закончилась неудачно. Вертолет поднял алюминиевый "колпак" на высоту 200–250 метров, сделал поступательное движение вперед по направлению к завалу. Вдруг неожиданно груз сбрасывается и падает на землю здесь же, на площадке. Попытки повторения эксперимента не было.

4. Для борьбы с пожаром были использованы различные материалы. Мешки с песком, глиной и реактивами сбрасывали в развал четвертого блока с вертолетов.

Недостатки метода:

а) вероятность попаданий небольшая; для того, чтобы увеличить процент попаданий, вертолетчикам пришлось снижать высоту сброса мешков до 100 метров и применять парашюты;

б) мощность экспозиционной дозы (МЭД) на высоте 100 метров составляла 500 Р/ч и более;

в) при сбрасывании каждого мешка с высоты 100–200 метров внутри развала поднималось облако радиоактивной пыли, которая разносилась по помещениям и выходила за пределы станции. В таких ситуациях рождаются поговорки типа: "Бомбить — здоровью вредить!";

г) есть случаи проломов крыши от сброшенного груза;

д) при попадании мешков в развал резко повышались значение МЭД — до 1800 Р/ч;

е) идет массовое переоблучение вертолетчиков;

ж) из развала идет уже черный дым, горят парашюты и мешки, что увеличивает аэрозольные выбросы;

з) сбрасываемые материалы чаще всего так и остаются в мешках и не рассыпаются по поверхности;

и) с 27 апреля по 2 мая сброшено в сторону реактора около пяти тысяч тонн различных материалов, и есть опасение, что при продолжении бомбардировки могут рухнуть строительные опоры;

к) совершено 1800 вертолетовылетов (обычно достаточно двух-трех вылетов, чтобы вертолетчик "сгорел");

л) под воздействием бомбардировки не исключено изменение положения как самого реактора, так и строительных конструкций, его удерживающих;

м) как было выяснено впоследствии, сброшенные с вертолетов материалы покрыли центральный зал (ЦЗ) слоем толщиной от 1 метра у северной стены до 15 метров у южной стены. В результате большой объем работы вертолетчики проделали вхолостую. А если учесть, что топливо было рассредоточено в разных местах, эффективность работы, к сожалению, оказалась низкой.

Довод "ЗА" только один: к реактору можно было подступиться только с неба. А если проще: другого способа решения проблемы не нашли.

Позволю себе небольшое отступление. Вес графитовой кладки реактора РБМК-1000 составляет 2500 тонн. По расчету академика В. А. Легасова, обычная скорость горения графита составляет приблизительно 1 т/ч. Следовательно, за 240 часов (ю дней) при нормальном горении графит должен выгореть весь. Приблизительно треть графита в результате взрыва выброшена в помещения и за пределы четвертого энергоблока. Время выгорания, таким образом, может сократиться до шести-семи дней, то есть к 3 мая графит должен прекратить гореть сам по себе.

Вертолетчики генерала Антошкина также к 3 мая в основном прекратили бомбардировку реактора. Сравнения настораживают. И они не в пользу использования вертолетов по борьбе с огнем в процессе ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Работа, проведенная вертолетчиками генерала Антошкина, поистине героическая! Здесь все ясно. Неясно другое: нужно ли было решать поставленную задачу именно таким образом?


Источником малинового свечения может быть и выброс топливной композиции за пределы реактора. При расхолаживании реактора в обычных условиях, когда реактор цел и заглушен, цепная реакция исключена, но в реакторе продолжается тепловыделение, за счет радиоактивного распада накопившихся радионуклидов. В результате температура в реакторе повышается, и для охлаждения установки в нее подается холодная вода. Этот процесс продолжается достаточно долго.

После аварии цепная реакция деления, как было выяснено, была исключена. И потому выброшенное за пределы реактора раскаленное топливо в открытой системе будет постепенно остывать. Основной механизм охлаждения радиоактивного топлива — распад в первую очередь короткоживущих радиоактивных изотопов. Выделяющееся тепло будет затрачиваться на нагревание воздуха и на взаимодействие с поверхностью материала, на котором раскаленное топливо лежит.

Летом 1986 года "сталкеры", осмотрев все, что связано с четвертым энергоблоком, доложили об отсутствии видимых проплавлений и разрушений поверхностей разогретым топливом на нижних этажах. И далее: "Часть топлива, расплавив бетон, сталь и другие материалы, образовала потоки лавы, проникшей в коридоры и помещения нижней части реактора" (Сборник материалов. "Чернобыль. Пять трудных лет". Москва: ИЗДАТ, 1992).

В недрах четвертого блока оказались постепенно остывающее топливо и горящий графит в разбросанном состоянии, который к 3 мая уже сгорел. А короткоживущие радиоактивные изотопы, которые вносят в общую активность основной вклад, также распались. Складывалось ощущение, что все стабилизировалось бы и само по себе, в соответствии с законом радиоактивного распада, который ни ускорить, ни замедлить нельзя, сколько бы мешков с песком ни сбрасывали. Пока занимались бомбардировкой развала, проблемы и по реактору, и по топливу, и по аэрозольным выбросам были решены сами собой.

Поэтому, на мой взгляд, решением вопроса локализации очага выброса радиоактивной пыли из развала четвертого могла стать следующая временная и простая аварийная операция. Развал четвертого блока можно было бы закрыть огромным полотном из негорючего материала. Это позволило бы значительно сократить выбросы продуктов горения за пределы станции. Для подстраховки этот материал должен быть двухслойным. Между слоями необходимо проложить гребенки из труб, по которым надо постоянно подавать охлаждающую воду или другой охладитель. Система охлаждения водой или другим охладителем должна быть зациклована. Думаю, что специалисты при наличии времени смогли бы предложить и более эффективные и красивые решения борьбы с аэрозольными выбросами за пределы Чернобыльской АЭС.

Повторяю, что это только мое личное мнение (но не истина в последней инстанции), которое основывается на том, что не надо бороться с законами природы, в частности, с законом радиоактивного распада, а лучше использовать его в интересах дела. И снова как заклинание: в атомной энергетике, как и в медицине, справедливо правило: главное — не навредить.


Однако пошли другим путем, а в сумме получилось довольно грустно. И Оперативная группа, и Правительственная комиссия, возглавлявшие работы по ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС побежали впереди паровоза. Сначала выработали предварительную схему возможных последствий протекания аварии, затем на основании этой схемы выработали программу проведения аварийных работ. И увлеклись… А когда разобрались — продолжили работу по предварительно разработанному сценарию.

В результате был осуществлен такой вариант локализации аварии, который оказался и самым сложным в процессе ликвидации последствий аварии, и очень опасным для здоровья и жизни людей.

Инерция запущенной машины, на мой взгляд, была так велика, что остановить ее было смерти подобно для всех главных участников этих событий. И потому — вперед, до конца, не считаясь ни с чем!


Положение в районе Чернобыльской АЭС было очень тяжелым. Особенно сразу после аварии. Но ведь не война же! Зачем было так торопить-ся? И нужно ли было в мае 1986 года дезактивировать Припять? А затем срочно возводить "саркофаг"? И делать множество других работ?..

30-километровая зона надежно огорожена колючей проволокой. Жители отселены. Так для чего необходима дезактивация города Припять? Резон один: дезактивация необходима только в том случае, если принято решение о продолжении работ на Чернобыльской АЭС! В виде работающих первого, второго и третьего энергоблоков этой станции.

И почему так срочно надо было решать все эти проблемы? Может, потому, что стране очень нужна электрическая энергия от Чернобыльской АЭС? Не исключено.

Или: "А что подумают о нас за рубежом"? К сожалению, для нас это тоже имело значение.

Или естественная в чрезвычайных условиях фраза Председателя Совета Министров СССР Н. И. Рыжкова: "Ходите вокруг да около, а предложить ничего не можете", — давила на всех?

И снова вопрос: А какую цену в людях и деньгах придется заплатить за полученное электричество?

По разным данным, на все, что связано с аварией на Чернобыльской АЭС, затрачено более 25 миллиардов рублей. На такие деньги можно было бы построить несколько более совершенных АЭС или отремонтировать все атомные станции, находящиеся на тот момент в ремонте. А сколько людей при этом можно было бы сохранить? Или оставить здоровыми?

Рискну предположить и другой подход в проведении работ по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС.

Да, нужно было сделать все, чтобы ликвидировать пожар на крыше четвертого блока!

Да, нужно было убедиться, что потухший вулкан реактора больше не выбросит из себя новые потоки радиоактивной лавы!

Да, нужно было выселить жителей за пределы 30-километровой зоны!

И еще, видимо, нужно было что-то сделать в первую очередь!

Ну, а дальше-то зачем торопиться?

А что если провести наиважнейшие работы, в том числе по расхолаживанию и консервации первого, второго и третьего блоков Чернобыльской АЭС, а затем все-таки остановиться? Остановиться и подумать: какую цену страна готова заплатить за электричество Чернобыльской АЭС? Сколько человеческих судеб будет искалечено в этой неравной схватке человека и рванувшей наружу ядерной энергии?

А за время "сидения" поискать другие более простые и безопасные решения. И по реактору. И по объекту "Укрытие". И по эффективным способам дезактивации. И вообще, привести в систему навалившиеся проблемы. Или, по крайней мере, минимизировать денежные и человеческие потери.

Проблему коренного улучшения радиационной обстановки в районе аварии (опять же на мой взгляд) могли помочь решить два фактора: дожди и время.

Что касается дождей, то лучше, чтобы они шли хотя бы время от времени. Это позволило бы перевести аэрозольную ("объемную") радиоактивность в точечную, вернее, в поверхностную и хорошо изученную. Дозиметрическая картограмма любого участка из виртуальной превратилась бы в реальную.

Но тогда, вероятно, не надо было разгонять облака над Киевом в предверии первомайской демонстрации. Скорее, наоборот, создавать условия для выпадения дождей, чтобы сконцентрировать по возможности всю радиоактивность на меньшей площади, а не размазывать ее по стране с заходом в Швецию и Финляндию.

Что касается времени, то через год-полтора уровни радиоактивного загрязнения везде, в том числе и в районе Чернобыльской АЭС и Припяти, по закону радиоактивного распада были бы снижены до приемлемых значений сами по себе, без вмешательства человека, что серьезно улучшило бы радиационную обстановку на Чернобыльской АЭС и вокруг нее.

Но было принято другое решение. Электричество в первую очередь! И вся мощь страны под названием СССР была направлена на решение этой труднейшей задачи. Машина заработала. И ее уже невозможно было остановить.

Все было организовано достаточно хорошо. На Чернобыль работала вся страна. И потому самое необходимое и даже больше в кратчайшие сроки и неограниченном количестве было доставлено в район аварии. В начале катастрофически не хватало респираторов, дозиметров, одежды — через некоторое время все это было в избытке. Быстро были решены и проблемы, связанные с новейшим оборудованием, приборами и материалами. Под Чернобыльскую аварию можно было заказать все что угодно!

Был и всеобщий энтузиазм. Нужны были только результаты.

Как показали события на Чернобыльской АЭС, практически никто в стране серьезно не занимался вопросами ликвидации последствий аварий на объектах ядерной энергетики. Хотя звоночки уже были: и Тоцкий полигон, и Семипалатинский, и Урал, и Дальний Восток.


Во времена великих свершений и поворотов сибирских рек вспять было как-то не принято расписываться в собственном бессилии. Была уверенность, что мы, советские люди, все можем! А потому и подвиги, и героизм, и бесстрашие! И бесшабашность. И все это без меры и здоровой осторожности!

В проведении работ по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС ощущалась какая-то лихая торопливость. Хотелось сделать все и как можно быстрее. Быстрей избавиться от беды. Забыть аварию, как дурной сон! В поисках ответа на этот "феномен", я натолкнулся на одно высказывание академика В. А. Легасова. Касалось оно событий 9-10 мая 1986 года. Свечение" внутри четвертого блока окончательно погашено. И комиссия устраивает небольшой праздник по случаю Дня Победы, там, в 1945 году, и здесь, в Чернобыле в 1986.

В. А. Легасов: "Трагизм был основным фоном, на котором все происходило. Но некоторую приподнятость создавало то, как работали люди, как быстро откликались на наши просьбы, как быстро просчитывались различные инженерные варианты, мы уже, там, на месте (видимо, в Москве — Е.М), стали просчитывать первые варианты сооружения купола над разрушенным блоком…" ("Правда" от 20 мая 1988 года. В. А. Легасов. "Мой долг рассказать об этом…").


Энтузиазм был так велик, а возможности людей и мощь страны казались такими неисчерпаемыми, что нетрудно было потерять и бдительность. Однако у медали была и другая сторона. Под этот каток всеобщего энтузиазма попали огромные массы людей. Обстоятельства начинают складываться так, что люди в условиях "крутых" событий перестают существовать как личности. Они никого не интересуют. И потому солдаты убирают куски радиоактивного топлива голыми руками. Десятки тысяч людей в условиях тяжелой радиационной обстановки возводят объект "Укрытие". И для всех только одна цель, которой подчинено все: Чернобыльская АЭС должна давать электрическую энергию!

Каждое министерство решает свои проблемы. Хочет быть заметным. И рапортовать о новых победах над уже не мирным атомом. Наш институт, да и не только наш, тоже хотят быть заметными и потому наращивают свое присутствие на Чернобыльской АЭС.


Причины, по которым ликвидация последствий аварии на Чернобыльской АЭС пошла по самому трудному и опасному сценарию, по моему мнению, были следующими:

— Ошибочно было, на мой взгляд, за основу брать запуск первого, второго и третьего энергоблоков Чернобыльской АЭС как можно быстрее и во что бы то ни стало. Разговоры о том, чтобы все остановить, пресекались на корню.

— Торопливость в принятии решений и их выполнении. Работы по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС проходили в режиме работы пожарной команды. Проблемы навалились все сразу и решались почему-то тоже все сразу: подавали воду для охлаждения не существующего реактора, вызывали шахтеров, вызывали вертолетчиков, тушили пожары, расхолаживали первый, второй и третий энергоблоки, откачивали радиоактивную воду из подреакторных помещений и выясняли ситуацию внутри четвертого блока.

— Чиновники из Минсредмаша и Минэнерго и от МО СССР очень боялись своего начальства, боялись за свою карьеру, за теплое местечко и потому были вынуждены имитировать активность и деловитость, они тоже подвергали себя опасности, но, принимая неверные решения, чаще подвергали опасности огромные массы людей. И почему-то нельзя было остановиться и подумать: туда ли бежим? Главное — не стоять на месте. Помните: "Ходите вокруг да около, а ничего решить не можете".

— Министерство энергетики и Министерство среднего машиностроения выступали как конкуренты. И одновременно никто из них не хотел брать ответственность за выполнение работ на себя.

— Заврались. Врали и своей стране, и за рубеж о том, что авария локальная, что реактор заглушен и опасности не представляет, и что уровни загрязнения низкие, и что первый-третий энергоблоки будут запущены в эксплуатацию, и что жители вернутся в свои родные дома и т. д. В результате загнали себя в угол.

— Решение о проведении работ по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС было политическим, его претворение в жизнь — героическим и хорошо организованным, а планирование, к сожалению, определялось только одной целью: запустить в эксплуатацию первый, второй и третий энергоблоки Чернобыльской АЭС во что бы то ни стало! Люди были задействованы в качестве роботов. Их грамотно организовали, и они честно выполнили предписанную программу, проявляя при этом чудеса мужества и изобретательности!


События на Чернобыльской АЭС стремительно продолжались. И на этом этапе очень важно было определиться, каким путем они будут развиваться дальше.

Работы по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС напомнили мне эпизод из книги А. Н. Яковлева "Сумерки". Шел трудный 1941 год: "Однажды приехал на передовую заместитель начальника оперативного отдела бригады с заданием организовать взятие одной деревушки. Сказал, что это нужно для выравнивания линии фронта.

Выравнивание было очень модным военным термином. Выравнивая линию фронтов, мы оказались под Питером, Москвой, Сталинградом и на Кавказе.

Наша деревушка стояла на пригорке. На подходе к ней — минные поля. Послали в бой роту, почти вся погибла. Штабист был пьян и груб. Махал пистолетом. Вторую роту погубил. Потом сказал, что утром будет наступление батальоном, а сам ушел в землянку спать.

Пили, горевали. Не знали, что делать дальше. Надо же так случиться, что в это время подошло передовое подразделение солдат из дивизии, которая направлялась на замену соседней части. Командовал группой подполковник из кадровых офицеров. Заходит в землянку. Разговорились. Батальонный рассказал об обстановке.

— Чертовщина какая-то, дайте я попробую, — предложил подполковник.

Решили взять деревню ночью, пока штабист трезвеет. Командир группы, хотя это было нарушением всех порядков и уставов, взял с собой несколько человек, попросил саперов, хотя это было без нужды: погибшие солдаты на этом клочке уже расчистили землю от мин. Заняли деревню почти без выстрелов. Только один раненый. Никто не знал, что делать с этой деревней дальше".


Нужны некоторые уточнения понятий, чтобы окунуться в Чернобыль после 26 апреля 1986 года. Выравнивание линии фронта — это в 1941 году, запуск первого, второго и третьего энергоблоков во что бы то ни стало — это в 1986 году. В 1941 году — пьяный штабист, которому не жалко солдатских жизней, в 1986 году — трезвые чиновники от власти, науки и армии, каждый в отдельности и умный и порядочный, но со своими корпоративными понятиями о профессионализме, карьере и долге. Долге перед кем?

Результат получился один и тот же, печальный. Превратили техногенную аварию на Чернобыльской АЭС (тяжелую аварию, но все-таки техногенную) в настоящую войну: с эвакуацией населения и сельскохозяйственных животных, мобилизацией резервистов, с оставлением Припяти, строительством "саркофага" и города Славутич, массовым героизмом людей и огромными потерями в "живой силе и технике". И брали "деревеньки" уже не ротами, не батальонами и полками, а целыми дивизиями.

Особенно наглядно это видно на примере битвы за "саркофаг".

Глава 3 БИТВА ЗА "САРКОФАГ"

Слово "саркофаг" переводится с греческого как "пожиратель плоти".

Э. Мулдашев. "Аргументы и факты", № 24, июнь 2005 года
Разведка боем. Задачи две: запуск в эксплуатацию первого, второго и третьего блоков Чернобыльской АЭС и захоронение четвертого блока. Решались эти задачи параллельно.

Или, точнее, так: задача одна, запуск в эксплуатацию уцелевших энергоблоков Чернобыльской АЭС. Но без уборки территории ЧАЭС от радиоактивного мусора, строительства объекта "Укрытие", дезактивации помещений 1,2 и з энергоблоков и подготовки их к эксплуатации ввести в строй Чернобыльскую АЭС невозможно. Решались все эти задачи одновременно. Но все-таки основным и самым сложным мероприятием в условиях аварии было строительство объекта "Укрытие".

Решением Политбюро ЦК КПСС выполнение работ по консервации (захоронению) четвертого блока АЭС было поручено Министерству среднего машиностроения совместно с другими ведомствами.

Министр среднего машиностроения СССР Е. П. Славский обосновал выбор министерства тем, что более грамотных и подготовленных кадров ученых, инженеров, рабочих в вопросах ликвидации ядерных аварий, чем в Минсредмаше, в стране нет.

Имя Е. П. Славского тогда ассоциировалось с мощным и весьма авторитетным министерством, которому любая задача по плечу. Исполнение самых крупных решений Правительства всегда поручалось Минсредмашу: строительство химической промышленности, золотодобывающей промышленности, промышленности редких металлов, создание "голубого пояса" — подземного базирования мощных межконтинентальных ракет — и многого, многого другого, известного узкому кругу лиц. И с порученными заданиями строительный комплекс министерства всегда справлялся в лучшем виде.

Е. П. Славский был награжден девятью орденами Ленина, он трижды Герой Социалистического Труда. Это был редкий по силе воли организатор, сумевший подобрать в свою команду умных и профессионально грамотных специалистов, создавших свои школы ученых, инженеров, офицеров и рабочих. К сожалению, после его ухода строительный комплекс министерства постепенно стал приходить в упадок. Старела и не обновлялась техника, не прогрессировала технология. Не появлялось крупных заказов на строительство объектов. Все последующие министры: Рябев,

Коновалов, Михайлов, Адамов, постепенно довели три строительно-монтажных Главныхуправнения министерства до полного упадка.


5 июня 1986 года постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР Министерство среднего машиностроения было назначено генподрядчиком выполнения работ, генпроектировщиком — ВНИПИЭТ (Ленинград), научное руководство этими работами было поручено институту атомной энергии им. И. В. Курчатова (Москва). С завершением строительства объекта "Укрытие" и естественного затухания аварийных процессов ситуация на четвертом блоке в целом должна быть взята под полный контроль и характеризоваться следующими признаками:

— прекращением цепной реакции деления;

— постоянным охлаждением топлива;

— локализацией радиоактивных материалов в установленных границах;

— наличием постоянного автоматического мониторинга радиационной обстановки в недрах четвертого энергоблока.

А если все вместе: необходимо было создать условия для технического обслуживания аварийного четвертого блока и ввода в эксплуатацию трех остановленных энергоблоков.

Приказом министра № 211 от 20 мая 1986 года было создано Управление строительства № 605 (УС-605), которому было поручено осуществлять работы по захоронению четвертого блока станции. Этим же приказом были назначены: начальник строительства — генерал Рыгалов Е. В., главный инженер — Шеянов В. Т. и руководители основных служб управления.


21 мая группа специалистов во главе с министром Славским Е. П. и заместителем министра по строительству Усановым А.Н на самолете министерства вылетели в Киев. Там их встретил завсектором ЦК Украины В. П. Жданов. Спустя некоторое время все собравшиеся спецавтобусом выехали в Чернобыль.

То, что увидели руководители строительства, обходя и объезжая станцию, а потом и облетая ее на вертолете на высоте около 200 метров, превзошло всякие ожидания — настолько велики были разрушения. У разрушенного реактора царила зловещая тишина, и от сильного невидимого излучения появилась боль в глазах. Становилось жутко при виде этого развалившегося монстра. Струившийся из развала четвертого блока дым от еще не полностью потушенного пожара напоминал действующий вулкан, который в любую минуту мог снова ожить и выбросить за пределы реактора клубы радиоактивного пепла и пыли.

Теперь, когда высказалось очень много специалистов, участвовавших в ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС, картину внутри станции можно представить более объемно.

В результате взрыва:

— разрушено помещение сепараторов. Сепараторы весом по 130 тонн каждый сдвинуты с мертвых опор и оторваны от трубопроводов. Перекрытие рухнуло и повисло на сепараторах.

— зал главных циркуляционных насосов (ГЦН) с северной стороны полностью разрушен, основное оборудование выброшено из здания;

— помещения над залом ГЦН полностью разрушены, уничтожены трубопроводы обвязки;

— большие разрушения строительных конструкций реакторного блока, деаэраторной этажерки (два верхних этажа разрушены полностью, а колонны железобетонного каркаса смещены в сторону машинного зала в верхней части на 90-110 сантиметров);

— активная зона реактора разрушена полностью. Крышка реактора "Елена" сорвана с места и развернута над над шахтой аппарата под углом 15 градусов к вертикали. Разрушены трубы высокого давления;

— центральный зал реакторного блока разрушен, сорван с места мостовой кран весом 250 тонн и монтажный кран весом 6о тонн, разрушен плотный настил над шахтой реактора.

Размеры катастрофы расширялись, а задачи все более усложнялись.


Вот впечатления от увиденного некоторых участников строительства объекта "Укрытие".

Вспоминает бригадир автоводителей УС-605 Виктор Павлович Заруба: "Мой первый рейс на АЭС запомнился на всю жизнь. В кабине миксера на базе "КамАЗа" очень жарко, дышать через маску тяжело. Дорога до станции забита сплошным потоком транспорта, поднятая колесами пыль лезет во все щели кабины. 17 лет я отработал в ядерном центре Челябинск-70, на внешних испытаниях побывал на всех полигонах Союза и потому имел достаточно большой опыт работы на территориях, загрязненных радиоактивными веществами. Взорванный реактор с торчащими металлическими конструкциями потряс меня. Мертвый автопарк с автобусами, грузовиками, промышленные здания с выбитыми стеклами — все это покрыто желтым налетом. От увиденного меня прошиб пот, дрожали ноги и руки.

До взрыва была проходная на станцию, сейчас она напоминала фронтовой бункер, обвалована вокруг бетоном и грунтом. Возле проходной стояло около десятка миксеров. Нырнув в узкий подземный проход (там располагался диспетчерский пункт), доложил о прибытии и стал ожидать очереди в районе выгрузки. Внутри помещения сплошь стояли ящики с минеральной водой, стены и потолки помещения обшиты свинцовыми пластинами, за столом, попивая минералку, забивали "козла" водители".

Строители уже начали обживать Чернобыльскую АЭС.

Вот мнение заместителя начальника УС-605 Романа Нестеровича Канюка: "Первое посещение на бронетранспортере промплощадки ЧАЭС района третьего и четвертого блоков. Все то, что увидел вокруг себя, — "курская дуга" после сражения: перевернутая техника, кругом разбросаны конструкции блока после взрыва, и ни одной души вокруг.

Удручающий момент, который не передать словами, — это то, что удалось увидеть с высоты 120–150 метров из кабины военного вертолета: "руины четвертого блока", "черная дымящаяся пропасть" разрушенного реактора, а на календаре — последние дни мая. Уже месяц, как идет ликвидация последствий аварии на Чернобыльской АЭС!"

А по дороге двигались потоки техники и машины с грузами с нанесенным на них специальным составом для более удобной и быстрой последующей дезактивации, обочины с дорожными знаками, запрещающими выезд на них автотранспорта.

Из дорожных впечатлений Юрия Владимировича Кикорко, начальника ПТО управления УС-605: "Удалось сесть на автомашину, идущую в сторону атомной станции. Проехали мимо строительной базы и остановились в районе хранилища отработанного ядерного топлива (ХОЯТ). Отсюда было хорошо видно, что натворил взрыв. Реакторный блок представлял собой сплошной завал из железобетона, искореженной арматуры, исковерканных металлоконструкций. Были видны главные циркуляционные насосы (ГЦН), барабан-сепаратор, висевший на стене, и переплетения трубопроводов. Площадка перед завалом представляла собой удручающий вид: все перевернуто, перепахано, брошенные механизмы и машины. Картина удручающая, ужасная. По сути дела, реакторный блок представлял собой кратер вулкана, в любой момент готовый к очередному извержению".


Однако истинную картину аварии можно постичь только изнутри. Оттуда, где прогремел взрыв.

Г. Медведев "Чернобыльская тетрадь": "Захватив радиометр, побежал в бункер. Там чисто. Даже фона нет. Но душно. Полно народу. Как в бомбоубежище во время войны.

Моя цель — блочный щит управления четвертого энергоблока. Я должен увидеть то место, где была нажата роковая кнопка, посмотреть, на какой высоте застряли стрелки указателя положения поглощающих стержней, замерить активность на БЩУ и рядом, понять, в какой обстановке работали операторы. До БЩУ-4 примерно 600о метров. На радиометре 1 Р/ч. Стрелка медленно ползет вправо. Миновал БЩУ-1 и БЩУ-2. Двери открыты. Видны фигуры операторов. Расхолаживают реакторы. Вернее, поддерживают реакторы в режиме расхолаживания. Третий блок. Ему тоже досталось от взрыва. Активность 2 Р/ч. Иду дальше. Металлический привкус во рту. Ощущаются сквозняки, пахнет озоном, гарью. На пластиковом полу осколки выбитых взрывом стекол. 5 Р/ч. Провал возле помещения комплекса "Скала". 7 Р/ч. Вот щитовая КРБ второй очереди, 10 Р/ч. Ощущение, что иду по коридорам и каютам затонувшего корабля. Справа двери в лестнично-лифтовый блок, дальше — в резервную пультовую. Слева дверь в БЩУ-4. Здесь работали люди, которые сейчас умирают в 6-й клинике Москвы. Вхожу в помещение резервного пульта управления, окна которого выходят на завал. 500 Р/ч! Стекла выбиты взрывом, хрустят под каблуками. Назад! Вхожу в помещение БЩУ-4. У входной двери 15 Р/ч, у рабочего места СИУРа — 10 Р/ч. На сельсинах — указателях поглощающих стержней — стрелки застыли на высоте двух с половиной метров. При движении вправо активность растет. 50–70 Р/ч! Выскакиваю из помещения и бегом в сторону первого энергоблока".

Впечатления Г. У. Медведева дополняет Р. Канюк, несколькими днями позже он посетит эти же места: "Первое посещение с начальником реакторного цеха Рехманом и заместителем директора ЧАЭС Акимовым БЩУ-3 и БЩУ-4, ЦЩУ третьего и четвертого блоков: авария застала персонал в этих помещениях врасплох. Кругом подают сигналы светящиеся цветные кнопки и тумблеры не выключенного из работы оборудования, рядом у пульта валяются самодельные коробочки с деньгами (мелкие купюры) и какие-то схемки, наброшенные карандашом на листках из тетради (кто был с нами на обходе, предположили, что смена эксплуатации играла в "черные кассы"). В горшках продолжали цвести цветы, хотя их уже месяц никто не поливал. Кругом пустота и тишина.

Первый добровольный спуск своими ногами под провал в машзал, на место возведения разделительной стенки между третьим и четвертым энергоблоками: дух перехватило, волосы дыбом, чепчик стоял на волосах!"

Вспоминает заместитель начальника четвертого района Ю. М. Александров: "Первое задание: произвести разведку радиационной обстановки с отм. + 10 блока Д до верха. Первое впечатление было жутковатое: темные коридоры, темные комнаты, черная пыль и копоть. Кое-где от взрыва стояли в наклонку колонны, вздыбленные перекрытия, и мы идем в кромешной темноте втроем с дозиметристом, на голове каска с шахтерской лампочкой, в руках авторучка, а на шее планшетка. Дозиметрист называет цифры рентген, моя задача их запомнить и нанести. В той или иной оси видны проломы, трещины".


Напрашивался естественный и главный вывод, что работы здесь непочатый край и на многие годы. Более того, зацепиться строителям действительно было не за что: не реактор, а сплошная рваная рана из бетона и металла на теле четвертого блока. На все это накладывалось то, что реактор и вся территория вокруг него не что иное, как мощный источник радиоактивного излучения. Начало не предвещало ничего хорошего.

А тут еще и новый пожар.

Вспоминает В. В. Чухарев, полковник внутренней службы, начальник пожарной охраны на ЧАЭС в мае 1986 года: "5 мая я уже был в Чернобыле и принял на себя те обязанности, которые должен был выполнять Леонид Телятников, то есть командование пожарной частью на ЧАЭС и в 30-километровой зоне. Из Киева и Одессы, из многих других украинских городов прибыли пожарные вместе со своей техникой и в полной боевой готовности. Четвертый реактор еще "дымил". Вертолеты с воздуха еще бомбили его кратер свинцовыми болванками и мешками с песком, а мы охраняли от возможных загораний три других энергоблока и окрестные деревни, откуда было эвакуировано население.

В 2 часа ночи 22 мая начальник смены станции сообщил, что вновь горит четвертый блок. Через минуту все боевые машины мчались к ЧАЭС, 18 километров проскочили на самой большой скорости. Начальник смены сел в головную машину, показал дорогу до транспортного коридора четвертого блока и… вернулся к себе.

Дозиметрист глянул на стрелку прибора и ахнул… За моей спиной сто человек. Но куда вести? Мысль одна, ясная, четкая: если не потушим, быть большой беде. И в эту же секунду я услышал: "Надо, Володя… Только ты впереди, а мы за тобой… Не подведем, командир!"

Я оглянулся и не узнал сказавшего эти слова: все в противогазах, с респираторами, в одинаковых защитных костюмах, стоят тесно, прижавшись плечами друг к другу. И это неуставное обращение так тронуло меня, что я уже и секунды не раздумывал. Рванул вперед вместе с дозиметристом.

Пожар полыхал в зале, где установлены главные циркуляционные насосы. Горели кабели и масло. Подключились к гидрантам, подали стволы от пожарной машины, стали гасить огонь. Целый час мы боролись с ним, перебегая с места на место, пока не услышали команду по селектору: "Покинуть опасную зону"!

Это подъехал руководитель сил и средств пожарной охраны В. М. Максимчук и начальник штаба В. М. Ткаченко. Они взяли руководство тушением пожара в свои руки. По четыре человека отправляли только на 25 минут. Десять групп успело побывать в зале ГЦН, пока не удалось окончательно погасить огонь.

Это произошло в 930. Я услышал команду "отбой", успел подумать: "вот и все…" и потерял сознание. Очнулся в госпитале. Рядом с постелью — капельница".


Но и без добавленных деталей комиссии было над чем задуматься. Машина запущена. Назад хода нет. И потому события развиваются быстро, в соответствии с обстановкой.

Действующие лица и организации
Б. Е. Щербина — председатель Правительственной комиссии, заместитель Председателя Совета Министров СССР. Ему на смену приезжали И. С. Силаев, Ю. К. Семенов, Г. Г. Ведерников, В. И. Воронин, В. Г. Маслюков, В. К. Гусев,

Е. П. Славский — министр среднего машиностроения,

Л. Д. Рябев — замминистра среднего машиностроения,

И. А. Беляев — начальник управления министерства среднего машиностроения,

К. Н. Москвин — начальник 11 ГУ,

A. Н. Усанов — заместитель министра среднего машиностроения по строительству,

Л. В. Забияка — главный инженер 11 ГУ,

B. И. Рудаков — начальник 12 ГУ,

В. С. Андриянов — главный инженер монтажного ГУ,

В. А. Легасов — академик,

Е. В. Рыгалов — начальник УС-605 первой вахты,

В. Т. Шеянов — главный инженер УС-605 первой вахты,

Р. Н. Канюк — заместитель начальника УС-605 первой вахты.

Г. Д. Лыков — начальник УС-605 второй вахты,

В. П. Дроздов — начальник УС- 605 третьей вахты,

П. Н. Сафронов — заместитель начальника УС-605 третьей вахты.

Е. П. Павкин — главный механик УС-605,

Ю. Ф. Юрченко — директор НИКИМТ (Научно-исследовательский и конструкторский институт монтажных технологий)

В. А. Курносов — главный инженер ВНИПИЭТ (Всесоюзный и научно-исследовательский и проектный институт энергетических технологий),

В. М. Багрянский — заместитель главного инженера ВНИПИЭТ,

Е. В. Цуриков — главный инженер-конструктор,

И. К. Моисеев, С. С. Меркурьев, И. И. Белицкий, Ю. Н. Сорбин, В. А. Иванов и другие специалисты-проектировщики ВНИПИЭТ,

геодезисты: В. И. Зайцев и другие,

Е. Н. Корсун — заместитель министра Минэнерго,

В. П. Гора — начальник стройки на ЧАЭС со стороны Минэнерго,

В. И Завидий — бригадир коллектива из 73 человек, будущий Герой Социалистического Труда, и многие, многие другие строители и рабочие, машинисты бетононасосов и водители автобетоновозов, армия, активно участвовавшая в ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС, "партизаны"" — военнослужащие, призванные из запаса для работ на Чернобыльской АЭС и многие другие, кто прямо или косвенно помогали в строительстве объекта "Укрытие".


До аварии на Чернобыльской АЭС Роман Нестерович Канюк руководил подразделением, которое занималось строительством второго и третьего энергоблоков Игналинской АЭС в Литве. Неожиданно из Министерства среднего машиностроения на его имя пришел вызов. Вызывал замминистра по строительству А. Н. Усанов.

Из воспоминаний Р. Н. Канюка, заместителя начальника УС-605: "А. Н. Усанов, руководители главков и другие специалисты только два дня как возвратились из командировки на место чернобыльской аварии. В министерстве обстановка тревоги и собранности одновременно. А. Н. Усанов принял меня до начала совещания. После короткого приветствия замминистра неожиданно спросил: "Роман Викторович, за сколько дней на Игналинской АЭС вы бетонировали фундаменты под турбогенераторы?

— За двое суток четырьмя насосами укладывали почти 5000 кубических метров бетона, — ответил я.

— Так вот, Роман Нестерович, примерно такой объем бетона в сутки позволит нам возвести защитное "Укрытие" над четвертым блоком, — сказал Усанов.

Александр Николаевич показал от руки нарисованную схемку и небольшую спецификацию подсчета объема монолитного бетона, который может потребоваться для проведения строительства. И дальше продолжил:

— Отводится на эту работу два-три месяца. Обстановка на месте очень тяжелая, база строительной индустрии (БСИ) стройки ЧАЭС "заражена". Начинать надо с нуля, то есть с БСИ, подъездных путей, готовиться к приему людей, техники, ну, и так далее.

В процессе разговора замминистра три или четыре раза прикуривал сигарету, несколько раз затягивался, в процессе разговора тушил сигарету, затем снова доставал из пачки новую и снова прикуривал. После очередной паузы сказал: "Мы подумали и решили направить вас заместителем по производству к Е. В. Рыгалову. На Чернобыльской АЭС нужен молодой человек, знающий станцию и особенно такой, который своими руками собирал армоблоки, монтировал их, готовил "посуду" и производил механизированную укладку бетона" Разговор длился не более 10 минут".

В кабинет А. Н. Усанова вошли начальники главков и все приглашенные. Разговор пошел о формировании стройки УС-605. На этом совещании был составлен "оброк", график-разнарядка по всем предприятиям министерства на поставку техники, людей и других ресурсов для работ по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. На этом же совещании Р. Н. Канюка ознакомили с приказом, подписанным министром Е. П. Славским о назначении на должность.

Результатом визита в министерство для Р. Н. Канюка стало передавшееся и ему состояние тревоги и огромной ответственности за порученную работу. В обмен на это он получил листок бумаги с эскизом будущего объекта "Укрытие" с размерами стен и небольшую спецификацию подсчета объемов монолитного бетона.


28 мая Р. Н. Канюк прибывает в пионерлагерь "Голубые озера", в 110 километрах от от Чернобыльской АЭС, и поселяется там.

29 мая. Чернобыль. Автовокзал. Это здание становится местом управления новой строительной организации УС-605. В здании несколько человек, в том числе и генерал Е. В. Рыгалов. После короткого знакомства генерал ставит Канюку первую задачу: за пару дней подготовить здание автовокзала под управление строительства.

А дальше все закрутилось, как в калейдоскопе.

На основании схемы и данных, которые передал замминистра Р. Н. Канюк:

— наугад, скорее интуитивно, производит обсчет объемов бетонных, арматурных, опалубочных работ, работ по сварке, монтажу из расчета на срок строительства два-три месяца;

— готовит документ о закреплении районов за объектами с указанием основных объемов работ.

Документ о закреплении районов за объектами Канюк согласовал по телефону с А. Н. Усановым и вместе с Е. В. Рыгаловым выпустил его как приказ № 1 по УС-605.


Были организованы 12 строительных районов. Непосредственно на четвертом энергоблоке работали 1-й, 2-й, 3-й, 4-й и 6-й строительные районы, 5-й и 8-й районы занимались изготовлением бетона и перегрузкой бетона на узле перегрузки, остальные районы занимались строительством объектов обеспечения вне зоны отчуждения.

1-й строительный район комплектовался из работников Южноуральского Управления строительства и занимался работами с северной стороны центрального зала четвертого энергоблока.

2-й район комплектовался из работников УС "Сибхимстрой" и занимался работами по бетонированию территории с западной стороны четвертого блока и бетонированию контрфорсной стены.

3-й район комплектовался из работников Томского УС "Химстрой" и занимался работами с южной стороны четвертого блока и перекрытием четвертого блока (наравне с монтажным районом).

4-й район комплектовался из работников СУС г. Сосновый Бор Ленинградской области и занимался возведением разделительной стенки между третьим и четвертым энергоблоками.

5-й район комплектовался из работников Новосибирского УС и занимался строительством и эксплуатацией бетонных заводов в 13 километрах от четвертого блока.

6-й район комплектовался из работников Среднеуральского УС и занимался устройством разделительной стенки между третьим и четвертым блоками в помещениях третьего блока и бетонировал каскадные стенки, затем устройством проходок для установки приборов контроля.

7-й район — занимался строительством объектов соцкультбыта.

8-й район — обслуживал узел перегрузки в 10 километрах от ЧАЭС.

9-й район — строительством военных городков в поселке Иванкове.

10-й район занимался строительством баз УПТК и жил поселком в Иванкове, соответственно в 120 и 6о километрах от ЧАЭС,

11-й район обеспечивал работу бетононасосов.

12-й район занимался дезактивацией строительной техники и оборудования.

Для изготовления и монтажа контрфорсной стенки была привлечена Украинская монтажная организация из Киева — "Укрстальконструкция".

Кроме строительных районов, в составе УС-605 были УПТК, УМиАт, УЭС, УВСО, ОРС и другие обслуживающие подразделения.

Четко были поделены и зоны ответственности проведения работ:

1. Е. В. Рыгалов — начальник УС-605. Сфера его деятельности: прием и обустройство "ликвидаторов", техники и другие организационные проблемы.

2. В. Т. Шеянов — главный инженер. Сфера его деятельности: строительство бетонного завода, причала и решения других проблем, связанных с поставками бетона.

3. Р. Н. Канюк — заместитель начальника УС-605, непосредственно отвечает за строительство объекта "Укрытие".

Наиболее опасные условия работы были у 2-го, 4-го и 6-го районов.

Монтажное управление выполняло работы по сооружению саркофага и разделительной стенки.

Разделение по районам было ориентировочным, так как освобождающиеся мощности и людские ресурсы при необходимости сразу же перебрасывали в другие районы.

Работы по захоронению блока и строительству объекта "Укрытие" предусматривали проводить вахтовым методом. Из-за высоких уровней радиации продолжительность вахты не должна превышать двух месяцев.

Если исходить из уровней радиации на Чернобыльской АЭС в конце мая — начале июня 1986 года, такая длительность вахты — безжалостное решение. Работа по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС вносила свои коррективы. Была принята предельно допустимая норма для всех работающих на станции — 25 бэр. При получении этой дозы человека выводили из зоны.


Первая вахта. Руководитель — Е. В. Рыгалов, главный инженер — В. Т. Шеянов. Разные люди по характеру и манере поведения. Задача: обосноваться, подготовить все, что потребуется для проведения работ. Руководителями служб и подразделений были Бедняков В. М., Захаров В. Д., Булат В. Е., Канюк Р. Н., Середа Г. М., Кокорин Е. Н., Лукьянов А. В., Пономаренко Б. С., Жук П. А., Бережной А. И., Аверичев В. М., Лызлов А. Ф., Черников Н. Л., Апакин М. И., Плохих В. Г., Богомолов А. А., Гришман Г. А., Виткин Г. А., Беловодский Л. Ф., Шибунин Н. К., Уразаев А. М., Григорьев Г. Б., Беляков С. М., Сперанский В. К., Чемерис А. Ф., Федоров В. М., Юрин В. И., Волков А. М., Ершов И. А., Хигер А. В., Шишков Э. К.

Всего в смене было 5076 человек. Смена решала вопросы, связанные с размещением людей, базами, причалами, монтажными площадками, осуществляла первые вылазки в зону, проводила разведку на месте проведения работ, созданием медицинских пунктов, обеспечением работников питанием.

Спорили о надежности конструкций опор и решали массу других проблем, необходимых для расчетов и конструирования. Строители создавали базу: бытовые городки, бетонные заводы, причалы, разгрузочные эстакады, базы монтажных организаций, столовые, зоны дезактивации и массу других сооружений, без которых не мог начаться штурм. Конец мая-июнь были использованы для подготовки строительства объекта "Укрытие".


БСИ. Одна из главнейших задач в начальный период для УС-605 — создание базы строительной индустрии (БСИ). Работы по организации БСИ и переработке приходящих грузов осложнялись тем, что использовать существующую местную мощную строительную базу и подъездные железнодорожные пути было совершенно невозможно из-за сильного радиационного заражения, и все попытки хоть как-то использовать эту базу не увенчались успехом. Нужно было все создавать заново.

В сжатые сроки необходимо было смонтировать бетонный завод, способный покрыть огромные потребности в бетоне. Местная железнодорожная станция не могла справиться с потоком грузов, лавиной хлынувших со всей страны. И потому первоначальная задача: за 15 дней расширить путевое хозяйство, чтобы принимать несколько составов цемента в сутки.

Параллельно с этим велись разработка проектов и сразу, "с листа", строительство бетонных заводов с причалом и насосной станцией, базы УПТК в Тетереве, жилых городков в Иванкове, пункта перегрузки чистого бетона в миксеры, работавших в грязной зоне, площадок для монтажа кранов, строительство санпропускников. Одновременно возводили щитовые домики, полностью обеспеченные сантехническими устройствами. Расширяли разгрузочные емкости по железной дороге, так станция Тетерев была расширена по путям в 5–7 раз. Построена эстакада для разгрузки цемента, огромный гараж для транспорта. Дороги день и ночь, как кровеносные артерии, работали, соединяя железную дорогу с объектом. Все сооружения вводили поэтапно и в кратчайшие сроки.

При возведении базы стройиндустрии на расстоянии 10 километров от ЧАЭС радиационный фон на поверхности земли составлял 300–400 мР/ч. Использовали бульдозер, который срезал около 50 сантиметров грунта на достаточно большой площади. Затем уже на чистом месте возводили базы, бетонные заводы, рядом строили санпропускники. И на каждой оперативке рассматривали вопросы, связанные с ускорением строительства. Одно другому не мешало.

Было решено в самые сжатые сроки построить мощный завод, способный удовлетворять потребность в бетоне по объему и нужного качества при транспортировке смеси по трубопроводам на расстояние более 500 метров. Выбор пал на отечественный бетонный завод непрерывного действия — СБ-109.

Строительство шло умопомрачительными темпами. От начала выбора площадки и проектирования до пуска завода производительностью 120 куб. м/ч прошло всего полтора месяца! За это же время были построены причал для приема барж со щебнем и песком, склад инертных материалов, оборудованный необходимой техникой, автодорога от причала до бетонного завода протяженностью около семи километров.

15 июля завод выдал свою первую продукцию, а к середине августа вышел на производительность 5500 кубических метров в сутки. Это столько, сколько Северное управление строительства (СУС) Соснового Бора выдавало за месяц в доаварийные времена.

Всем нашлась работа. Одному подразделению поручено организовать базу автомобильного транспорта, другому — строительство бетонных заводов. Одновременно подготавливали спецтехнику — бетононасосы, строили перегрузочные эстакады. Шла громадная подготовительная работа по возведению "саркофага".

На "голом" месте были созданы базы для приема и отгрузки материалов, склады, площадки, а также базы для автохозяйств и механизмов.

Одним из оригинальных решений стало строительство в считанные дни и часы железнодорожной эстакады на подъездных путях станции Тетерев для разгрузки вагонов (хопров) с цементом. Здесь одновременно непосредственно в цементовозы разгружали два хопра. Масштабы строительства (все вдруг и сразу) поражают. Идет круглосуточная работа бригад по подаче и разгрузке вагонов. Около ста цементовозов курсируют из Тетерева в Чернобыль (расстояние около 120 километров) ежесуточно туда и обратно и перевозят до 1500–1700 тонн цемента, необходимых для обеспечения бесперебойной работы бетонных заводов. В свою очередь, бетонные заводы тоже за сутки изготавливали до 5000 кубических метров бетона, а сотни бетоновозов доставляли его на строительство "саркофага". Таких объемов производства бетона на одном объекте предприятия подобного типа еще не достигали.

Из-за усталости и переутомления бывали и происшествия. Переворачивались бетоновозы-смесители, цементовозы. Один водитель цементовоза в ночное время заснул за рулем по пути в Чернобыль. Машина на скорости съехала с дороги, протаранила стену двухкомнатной хаты, въехала в первую комнату и остановилась. В другой комнате спали хозяева. К счастью, обошлось без жертв. Однако дом пришлось срочно восстанавливать.

Для обеспечения такими объемами материальных ресурсов из многих предприятий Минсредмаша были мобилизованы опытные организаторы снабжения, водители и экипажи машин и механизмов. Круглосуточно работали несколько сот бетоновозов, цементовозов, большегрузных и специальных машин, а также всевозможные механизмы, чтобы принять и разгрузить в сутки до ста вагонов с грузами, развести все по базам, расположенным недалеко от Чернобыльской АЭС.

Приготовление бетона в больших количествах породило проблему его вывоза в "грязную" зону. Для этого была построена эстакада. Чистые бетоновозы и самосвалы заезжали на грунтовую эстакаду высотой 9/5 метров от уровня земли и сваливали бетон в бункера с затворами, снизу эстакады заходили "грязные" бетоновозы, работавшие в зоне ЧАЭС, где их загружали бетонной смесью из бункеров. Вот мнение машиниста крана В. Н. Маркова: "Пункт разделял бетоновозы на "чистые" и "грязные" Кто проектировал — не знаю, но мысль гениальная".

Вот как было найдено решение. Вспоминает В. М. Бедняков (из книги A. Беляева "Цемент марки "Средмаш""): "Принять 115 тысяч тонн цемента, разгрузить его из железнодорожных вагонов-контейнеров, не имея механизированных складов, было невозможно, а построить такие склады в заданные сроки было нереально. Решение нашли, как всегда, случайно. У станции Волга мы увидели старую, заросшую кустами железнодорожную эстакаду, на которой когда-то селяне разгружали из вагонов комбикорма. Остановились, полазили и решили, что, имея в Тетереве один железнодорожный путь, поднятый на высокой насыпи, мы могли бы построить эстакаду для приемки цемента. Мы вернулись на станцию Тетерев, обмерили пути, проверили заброшенную автодорогу к этому месту, а вечером того же дня закипели проектные работы.

На следующий день мы имели для себя довольно ясную картину. Надо было построить четыре мощные железобетонные опоры, смонтировать металлические мостовые конструкции (решетки) из двухтавровых балок высотой 55 сантиметров, и по ним продлить поднятый железнодорожный путь. Оборудовать надежные упоры в тупике и тем самым обеспечить одновременную подачу трех вагонов хопров с цементом на эту эстакаду. Загрузку шести автоцементовозов цементом непосредственно из вагонов можно было осуществить через нижние люки, используя брезентовые рукава, чтобы избежать разлета цементной пыли по всей территории. Дело было довольно рискованным, но и выхода другого не было".

Одновременно надо было проложить бетонную дорогу длиной 8оо метров, чтобы пропускать за сутки 75 автоцементовозов с цементом. Решение было принято, выполнение этих работ было поручено участку B. А. Любшина (1 СМТ). Срок строительства — 10 дней, к пуску бетонного завода в Чернобыле.

Заказы на металлоконструкции железнодорожного моста были размещены на Житомирском заводе металлоконструкций. На заводе были прекращены работы по всем заказам, и за четыре дня круглосуточной работы конструкции были изготовлены.

Сложней оказалось с бетонированием опор. Где взять товарный бетон? Из книги "Цемент марки "Средмаш", вспоминает В. М. Бедняков: "Выход из положения нашел В. П. Высотин, организовавший изготовление бетона непосредственно в бетоновозах-"миксерах" на базе "КамАЗа". Загрузку цемента, щебня и песка стали производить экскаваторами, ковши которых являлись одновременно дозаторами цемента и инертных материалов. Загрузку проводили через бункер, который для этой работы изготовили сами. Работали круглосуточно и на эстакаде, и на дороге, и к концу восьмого дня тепловоз поставил первые 6 вагонов с цементом под погрузку. Первые автоцементовозы, серые от цементной пыли, ушли по новой дороге на бетонные заводы УС-605 в город Чернобыль. Эстакада выдержала разгрузку почти 2000 выгонов с цементом, ни разу не сорвав бетонирование конструкций для "саркофага"".

Аналогичным способом, только с помощью кранов, выполняли на этом комплексе и перегрузку других грузов, большим потоком шедших на строительство объекта "Укрытие".

Но и это еще не все.

В течение одного месяца был построен целый комплекс перегрузочного узла с необходимыми раздевалками, санпропускниками, медпунктом, столовой, туалетами и другими бытовыми условиями для нормального функционирования узла. Ввод в эксплуатацию комплекса сразу снял массу проблем по транспортировке больших объемов бетона и других грузов в "грязную" зону.


Проектирование. Чтобы принять концепцию, общую структуру, направление проектирования, понадобилось около пяти суток. Даже когда забывались в коротком сне, проектировщикам снилось, как решить ту или иную задачу, чтобы потом не раскаиваться в содеянном. Некоторые решения были приняты сразу, некоторые опаздывали, но ни одно проектное решение не должно было задерживать ход работ, ход монтажа. Посторонним казалось, что все это проектировалось заранее. Но это было не так.

После разрушения оболочки реактора четвертого энергоблока мощность экспозиционной дозы приближалась к астрономической цифре 1 о ооо Р/ч. Несмотря на это, и своя общественность, и зарубежная, да и практическая целесообразность требовали сооружения объекта "Укрытие" над развалом четвертого блока. Перед проектировщиками, а затем перед строителями вставали проблемы одна сложнее другой. Как уменьшить дозы, чтобы можно было подогнать технику поближе к аварийному блоку? Как определить расстояние между опорными конструкциями, насколько можно нагрузить их? И еще множество других, не менее сложных вопросов. В распоряжении строителей имелись телевизионные камеры и возможность проводить наблюдение с вертолетов, но они не могли ничего потрогать руками, свободно, без опасности для жизни заглянуть в укромные уголки завала. Вся работа должна быть сделана дистанционно, без сварки на месте. Ставить собранную конструкцию нужно было за один раз и сразу в проектное положение. После дистанционного расцепления конструкции с крюком крана повторно ее уже не застропить. Все это надо было учитывать в первую очередь проектировщикам.

Через несколько дней после решения о строительстве объекта "Укрытие" появился графический проект "Принципиальные решения по захоронению четвертого блока ЧАЭС". Основными их разработчиками были "Оргстройпроект" и ВНИПИЭТ. С этого момента началась конкретная проработка возведения фундаментов, стен и контрфорсов.

На основании осмотра аварийного блока, анализа проработок проектировщиков были приняты основные инженерные и конструктивные решения по сооружению объекта "Укрытие".

Было разработано и рассмотрено 18 проектно-конструктивных решений, которые сводились к сооружению над разрушенным блоком двух типов перекрытий:

— арочного, пролетом 230 метров, или купольного сводчатого, пролетом до 1230 метров;

— перекрытия из конструктивных элементов пролетом 50 метров, с использованием сохранившейся стены, и перекрытия здания в качестве опор.

Проработки и технико-экономические расчеты показали, что работы по первому варианту потребуют полтора-два года, тогда как работы по второму варианту займут несколько месяцев. Этот вариант и был принят для реализации.

С учетом сложной радиационной обстановки необходимо было разработать и специальный комплекс защитных мер. В первую очередь должны быть созданы перегородки, отделявшие поврежденный четвертый энергоблок от третьего, а также защитные стены по периметру четвертого блока из железобетона. Толщина стены с северной стороны должна составлять 6 метров и 8 метров с южной и западной сторон блока, что позволяло, по расчетам проектировщиков, снизить радиационную опасность до уровня, при котором было возможно проведение строительно-монтажных работ. Сохранившаяся западная стена четвертого энергоблока снаружи должна быть закрыта стеной с контрфорсами.

Северная защитная стена должна быть выполнена из бетона в виде уступов, "каскадов" высотой до 12 метров. Каждый последующий уступ должен быть выполнен с возможно большим приближением к разрушенному блоку. Внутрь уступов можно будет укладывать изношенные и поврежденные металлоконструкции, то есть использовать их как надежное хранилище радиоактивного мусора.

Для создания перекрытия над центральным залом разрушенного блока и деаэраторной этажеркой необходимо было найти опоры для установки новых несущих конструкций. По результатам исследований строительных элементов блока "В", сохранившихся после взрыва реактора, в качестве опор были приняты:

— по западной стороне — сохранившаяся монолитная стена;

— по северной стороне — вновь возводимая каскадная стена;

— по восточной стороне — две сохранившиеся шахты;

— со стороны деаэраторной этажерки (южная сторона блока) — металлическая балка пролетом 70 метров, высотой около 6 метров, шириной 2,4 метров.

Сооружаемое верхнее покрытие над разрушенным реактором должно представлять собой следующую конструкцию: поперек металлических балок, идущих вдоль центрального зала (ЦЗ), должно быть уложено 27 металлических труб диаметром 1220 миллиметров, длиной 34,5 метров, над которыми должна быть устроена кровля из профилированного настила. Кровли, примыкающие к центральному залу с северной и южной сторон, предполагалось выполнить из крупногабаритных металлических щитов. Новое покрытие должно быть возведено и над разрушенной частью машинного зала (М3).

Над разрушенными сооружениями энергоблока необходимо возвести конструкцию, исключающую выброс радиоактивных аэрозолей и попадание внутрь блока атмосферных осадков.

Работы по строительству "саркофага" велись с "горячего листа" параллельно с проектированием. Это позволяло резко сокращать сроки строительства. Но одновременно отнимало у проектировщиков право на ошибку.

Вот один из примеров решения проблем в районе Чернобыльской АЭС. Вспоминает Ю. М. Тамойкин, заместитель начальника ПО "Энергоспецмонтаж" 12 ГУ, который участвовал в работах по возведению теплообменника под разрушенным четвертым блоком: "Утром 16 мая стало известно, что Правительственная комиссия поручила Минсредмашу совместно с шахтерами Минугля сооружение плиты теплообменника под фундаментом реактора четвертого блока. Нахожу главного инженера ВНИПИЭТ В. А Курносова, рассказываю ему обстановку. Он незамедлительно поручает своим специалистам приступить к разработке принципиальной схемы теплообменника и его конструкции. Уединяемся, и на листе из блокнота появляются первые прикидки теплового расчета теплообменника, его конструктивные особенности. Приходим к мнению, что теплообменник должен быть выполнен в форме блюдца, в которое наливают горячий чай из самовара, тогда содержимое блюдца будет остывать быстрее. Чтобы удержать расплав, в теплообменнике не должно быть зазоров. А это сложно, почти невозможно осуществить. Останавливаемся на том, что теплообменник должен быть выполнен из нержавеющих труб, зазор между которыми не должен превышать 1 миллиметр. Трубы свариваются на заводе в регистры, из которых и собирается плита теплообменника. Для выравнивания поверхности после монтажа и сварки теплообменник должен быть покрыт плитами из графита и засыпан графитовой крошкой.

Будущий теплообменник уместился на двух листах блокнота. А дальше в кратчайший срок предстояло разработать технический проект, конструкторскую документацию и запустить все это в производство".

Проектирование объекта "Укрытие" удалось осуществить в течение мая-августа 1986 года, то есть работы по проектированию и по строительству объекта "Укрытие" вели практически одновременно. Проектную документацию по мере готовности передавали строителям, ее по мере необходимости уточняла и дополняла бригада авторского надзора. Непосредственно работами проектировщиков руководил главный инженер ВНИПИЭТ Владимир Александрович Курносов. Ему помогали: Цуриков Евгений Петрович — главный конструктор, Багрянский Вадим Михайлович — заместитель главного инженера, специалисты Моисеев И. К., Меркурьев С. С., Белицкий И. И., Сорбин Ю. Н., Иванов В. А. и другие.

Проектировщики ВНИПИЭТ, их руководитель Курносов В. А. (ныне покойный) укрепили свой и без того высокий авторитет среди строителей "саркофага". Владимир Александрович руководил комплексной бригадой ВНИПИЭТ с привлечением всех проектных организаций министерства. Хороший организатор и отличный инженер, В. А. Курносов затратил много здоровья, изучая обстановку непосредственно на развале четвертого блока из вертолета и "батискафа". Проектировщикам принадлежит огромная заслуга за ответственные и оригинальные решения по проектированию "саркофага", выполненные технически грамотно и в чрезвычайно короткие сроки. Инженеры ВНИПИЭТ не довольствовались при проектировании материалами в виде фотографий, а выходили на место, в радиоактивную зону, проявляя при этом личное мужество мужество и самоотверженность. Таким был и Вадим Михайлович Багрянский, заместитель В. А. Курносова, в организации, проектировавшей "саркофаг" и осуществлявшей авторский контроль за строительством. Это был смелый и решительный инженер, не боящийся принимать ответственные решения.

Рабочее место проектировщиков располагалось в деревянном строении, в непосредственной близости от УС-605, и, когда бы туда ни приходили люди, они всегда получали внимательный прием и четкое решение по интересующим их вопросам. Это был хорошо отлаженный, настроенный на работу, целеустремленный коллектив.


Мобилизация. Для выполнения ответственного задания по строительству объекта "Укрытие" необходимо было не только создать мощную строительную базу, обеспечить строительство различными видами автотранспорта, механизмами, специальной техникой для работы в условиях радиации, но и создать трудовой коллектив, собрать команду грамотных и самоотверженных специалистов, способных справиться с нестандартной работой. И такие специалисты уже ехали со всех концов страны в район чернобыльской аварии. Их надо было принять, обустроить, накормить и организовать. Информированы приезжающие в зону Чернобыльской АЭС были по-разному.

Верхний эшелон руководства (сверху вниз до начальников районов) уже четко представлял масштабы аварии и вчерне — подходы к решению задачи. Вспоминает главный инженер УС-605 В. Т. Шеянов: " Мой чернобыльский период начался с момента вызова меня в министерство 19 мая 1986 года без указания причин вызова. Такие же вызовы получали и многие другие руководители строек нашего министерства. На совещании министр Е. П. Славский со своими помощниками объяснили серьезность положения на ЧАЭС и необходимость срочного захоронения разрушенного четвертого блока ЧАЭС, с целью предотвращения дальнейшего радиоактивного заражения территории Украины и прилегающей к ней республик".

Отбор руководителей верхнего уровня проводили достаточно тщательно. Варианты кандидатур на руководящие должности, по крайней мере для первой вахты, были продуманы руководством Минсредмаша 20–23 мая еще в Чернобыле, а в Москве уже готовили приказы и вели краткие переговоры с назначенцами и проводили их инструктаж. Отбор на руководящие должности проводили с особой тщательностью.

Вспоминает Р. В. Канюк, заместитель начальника УС-605: "Только 30 ноября 1996 года в Москве, на научно-практической конференции по случаю 10-летия окончания строительства "саркофага", узнал отбывшего работника министерства, что я был в "связке" с двумя другими кандидатами на должность. Более того, значился под № 3.То ли по болезни, то ли по каким-то другим причинам конкуренты отпали, и был утвержден я".

Среднее руководящее звено информацию об аварии на Чернобыльской АЭС получало из различных источников. Каждый интерпретировал полученные сведения в зависимости от уровня понимания проблем аварии на объектах атомной энергетики. Как правило, среднее управленческое звено просто отправляли на Чернобыльскую АЭС, как в обычную командировку. И особых возражений со стороны этих людей не было. В случае отказа "срабатывала" административная машина. "Отказника" признавали "трусом" или "паникером", увольняли со службы в армии или работы, члена КПСС исключали из партии. Таким образом, в условиях советской системы на человеке ставился крест. Дальнейшая карьера становилась невозможной. Многие не могли себе этого позволить и соглашались ехать.

Рабочие и рядовые специалисты, как и весь советский народ, об аварии на Чернобыльской АЭС были информированы плохо. Однако, повинуясь общему патриотическому подъему, большинство на командировку соглашалось. Позднее, когда правда о чернобыльской трагедии стала докатываться до различных районов страны в виде рассказов реальных участников ликвидации последствий аварии, пошли уже коллективные отказы от поездки на Чернобыльскую АЭС. Рабочим было не страшно потерять работу. Рабочих рук в стране всегда не хватало. Выход и здесь был найден. Рабочим и специалистам стали предлагать выбрать из двух зол: или добровольная командировка на два месяца в район Чернобыльской АЭС, или то же самое по линии военкомата. В этом случае "отказника" призывали на военную службу и все равно отправляли на ликвидацию последствий аварии опять же на Чернобыльскую АЭС. Мало кому хотелось на полгода уходить от семьи, и потому выбирали добровольно — принудительную командировку.

Вспоминает А. П. Борисов, машинист крана "Демаг": "Информация о том, что творится в Чернобыле, была настолько скудной, что мы стали считать чернобыльскую катастрофу легкой аварией. И когда нас вызвали в отдел кадров: меня, Каширина В., Иванова В., Алексеева Н. и сказали: "Собирайтесь-ка, ребята, в Чернобыль", мы поняли: дело серьезное. Условие было на выбор: или добровольная (считай — обязательная) командировка на два месяца, или на полгода по линии военкомата. Конечно, выбирали первый вариант".


Реальная работа по ликвидации последствий на Чернобыльской АЭС постоянно вносила свои коррективы. В частности, за выполнение особо важного задания для военнообязанных — было возможно досрочное увольнение в запас. Для штатских в связи с выбором 25 бэр предполагались вывод из "грязной" зоны в "чистую", медицинское обследование и продолжение работ до окончания командировки в относительно "чистой" зоне. Каждый человек на Чернобыльской АЭС был на счету.

И все-таки большинство людей в начальный период, связанный с ЛПА, добровольно и с энтузиазмом делали свой выбор. Вспоминает Николай Васильевич Рахманов, начальник смены на ликвидации последствий аварии: "Лететь или не лететь в Чернобыль для меня, как, наверное, и для многих будущих "ликвидаторов", вопроса не было. Надо — значит надо. Просто отказаться я бы не смог. Не позволяли моя совесть и мое воспитание" (выделено мною. — Е. М.).

И это была чистейшая правда! Именно это основная причина, по которой большинство "ликвидаторов" оказались в зоне Чернобыльской АЭС.


Быт. На работу по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС хлынул огромный поток людей. И всех надо было где-то устроить, накормить, обеспечить им хотя бы минимальный комфорт.

Размещением прибывающих специалистов, подготовкой бывших пионерских лагерей, баз отдыха и других структур, способных принять людей, занимался полковник В. П. Поставничий.

Специалистов размещали в зонах отдыха недалеко от станции Тетерев в 110 километрах от Чернобыля и в районе Иванкова, что в 6о километрах от Чернобыля. Устраивали по-разному. Вот высказывания "ликвидаторов", в разное время побывавших в зоне чернобыльской аварии.

Вспоминает кандидат технических наук И. К. Степанов: "Следует отметить, что жилищно-бытовые условия в доме отдыха "Строитель" были хорошими. Группа расположилась в двух деревянных домиках, в комнатах располагались по два-три человека. На территории был летний душ, в 30–50 метрах протекала речка".

Вот мнение заместителя начальника четвертого района Ю. М. Александрова: "Начальник отдела кадров УС-605 Кокорин Е. И. оформил положенные документы и сказал, что жить в Тетереве негде, и, погрузив в автобус, отправил нас в Чернобыль, в школу-интернат. Приехали в Чернобыль — он весь во тьме, только у входа в школу светила одна лампочка, в самой школе было грязно, кое-где внутри помещений свет. Нам отвели две комнаты, которые были отремонтированы, на полу постелен пластикат. Получили у старшего офицера кровати и постельные принадлежности и легли спать. Это произошло 12 июля 1986 года.

20 июля освободилось место в пионерлагере "Интурист", туда я и переехал. Там были комфортабельные условия, в том числе и телевизор".

"29 июля 1986 года мы (начальник четвертого района А. М. Кондратьев и главный инженер района В. В. Трушанов) прилетели в Киев, потом на электричке добрались до станции Тетерев и пешочком — до дома отдыха "Голубые озера", где находилось управление строительства УС-605. Быстро оформились, получили одну койку на двоих (мест не было) в доме отдыха. Правда, сказали, чтобы очень не переживали. Люди должны уехать. Будет нам и вторая койка. Со временем так и получилось. Вечером встречали земляков".

Все в районе Чернобыльской АЭС, в том числе и люди, находилось в постоянном движении. Кто-то приезжал, кто-то уезжал. Причем этот процесс происходил ежедневно. Естественно, были и накладки. Но в целом все как-то приспосабливались и не роптали. Понимали, что ситуация чрезвычайная. Да и в деле обустройства людей делалось действительно многое.

Сложности продолжались до тех пор, пока не стало спадать напряжение в строительстве (а это уже октябрь-ноябрь) и не подоспело время заселения вновь построенных общежитий в Иванкове. Эти общежития были более свободными и благоустроенными. Здесь можно было получить комнату на троих, помыться в душе. Имелись туалеты и умывальные комнаты.

Однако после сдачи "саркофага" положение снова ухудшилось.

В 30-километровой зоне были развернуты медицинские подразделения Главного управления Минздрава СССР. Стационар был один — для "ликвидаторов", которые набрали 25 бэр. Стационар располагался в Тетереве. Украина имела в Чернобыле поликлинику и медицинский пункт в здании Правительственной комиссии Совмина СССР.

В Зеленом Мысе была развернута многопрофильная поликлиника, оснащенная на тот период современным оборудованием и укомплектованная высококлассными специалистами, в том числе по реабилитации и неврозам. Вопросов с обеспечением медицинских учреждений медоборудованием, медикаментами, медицинским персоналом не было.

В помещении оперативного персонала третьего энергоблока были установлены тренажеры. На заседании Правительственной комиссии обсуждали и такие вопросы, как музыкальное оформление столовых и автобусов.

Столовых было много, и кормили в них отменно. В этом мнении все "ликвидаторы" были единодушны. Столовые были и по месту жительства, и в Чернобыле — ее называли "кормоцех". Позднее появилась столовая и на самой ЧАЭС. Пользовались, если была необходимость, и солдатскими столовыми.

О еде стоит рассказать особо. Всем выдавали талоны на питание: завтрак, обед и ужин. По этим талонам "ликвидаторы" заходили в столовую, пройдя предварительный радиационный контроль. В столовой отдавали один из талонов и выбирали все, что можешь съесть, хоть три вторых и пять третьих. Икра красная, черная, балык были нормированы, но и они попадали нередко на стол, иначе вряд ли бы это запомнилось. Несколько раз выдавали по рюмке вина по воскресеньям и на праздники. Фрукты, особенно яблоки, стояли на отдельных столах, и их брали столько, сколько позволяла совесть. Минеральную воду брали на работу ящиками, в ней также недостатка не было.

Пища была разнообразна, по кухням (украинская, белорусская, молдавская, прибалтийская, русская), так как персонал столовой был из всех республик СССР. Изобилие овощей, разносолы, десерты и выпечка. Хотелось попробовать всего, что приводило к перееданию. Не хватало под такой обед кружечки пива или "фронтовых" ста граммов, но с этим было строго. Сухой закон контролировали жестко, и попавшегося нарушителя в тот же день отправляли восвояси.

Персонал столовых работал прекрасно, отношение было корректным, а раздача — быстрой, пища — вкусной и качественной, столы и посуда — чистыми.

Правда, после подписания акта о сдаче объекта "Укрытие" деликатесы из меню исчезли, появились проблемы и с минеральной водой.

Были в Чернобыле и привилегии. В специальном помещении при кафе "Дорожное", в пристройке-вагончике, располагался небольшой зал стремя столами, где питались руководство стройки и московские гости. Здесь было все, кроме спиртного. А в курортном местечке "При-борск" имелось небольшое гостиничного типа строение, приспособленное для достаточно комфортного проживания. Обеденный зал хорошо меблирован, с отличной посудой и хрусталем, с музыкальным центром и хорошим телевизором. Была хорошая кухня с отличным обслуживающим персоналом, были персональные спальни, души, туалеты — для министра, его замов, начальников главных управлений, начальника стройки. Для заместителя начальника стройки — уровень комфортности пониже, то есть то же самое полагалось на двоих.


Распорядок дня. С первых дней пребывания на станции были установлены следующие правила: ни один человек без респиратора, без спецодежды, очков для защиты глаз от бета-излучения (потом от них отказались) не имеет права находиться на стройплощадке. Выходя из пионерлагеря, или базы отдыха, или места проживания, "ликвидатор" обязан быть в спецодежде. Отработав смену и помывшись, командированный получал чистую одежду и садился в автобус. По прибытии на место жительства проходил дозиметрический контроль. И если уровень "загрязнения" спецодежды, которая выдавалась после мытья в санпропускнике, был недопустимый для места проживания, то спецодежда менялась столько раз, сколько это было необходимо. За первый месяц пребывания было приобретено спецодежды для всей стройки на 52 миллиона рублей.

Работа на строительстве "саркофага" шла круглосуточно. Руководители рангом выше начальника смены работали с утра, у них ненормированный рабочий день. Для остальных сутки были разбиты на смены. Работали "ликвидаторы" в 4 смены по 6 часов: первая смена — с 8 до 14 часов, вторая — с 14 до 20 часов, третья — с 20 до 2 часов ночи и четвертая смена — с 2 до 8 часов утра.

Ежедневный распорядок дня, например, для утренней смены: подъем в 5 утра, завтрак в 5.30, выезд в Чернобыль в 6 часов. Ежедневно караван легковых машин и автобусов в 6 утра на большой скорости мчится в сторону Чернобыля. В Чернобыле пересадка на закрытые освинцованные автобусы, которые везут строителей до санпропускника. В санпропускнике "ликвидаторы" переодевались, получали "карандаши" или "таблетки" (портативные дозиметры, которые прикреплялись на спецодежду) и затем приступали к работе. В смене, как правило, было 4–5 инженерно-технических работника (ИТР), з~4 прораба, начальник смены и 40–50 "партизан", в зависимости от объема работ и предполагаемого уровня радиоактивного излучения. У каждой смены и у каждой службы на Чернобыльской АЭС был свой "закуток" для отдыха.

Вспоминает А. С. Филиппенков, машинист экскаватора: "Наша смена состояла из 30 механизаторов, и размещались мы на втором этаже здания хранилища жидких технических отходов (ХЖТО) ЧАЭС. Здесь же размещался и бункер. Ребята с "Демагов" — на третьем этаже. Помню тяжелую бронированную дверь в помещение нашей конторки. Там две кровати, стол, вешалка с телогрейками, бушлатами, свинцовыми фартуками, полумрак и прохладная сырость. Эта конторка — наша комната отдыха, в которую "ныряешь" после часа работы (это расчетное время для меня в кабине экскаватора). Рядом с нами — помещения дозиметристов. Ряд окошечек, в которых выдают и принимают дозиметры. Карандаши-дозиметры выдавали на каждую смену, но часто дозиметров не хватало, особенно последним в очереди на их получение".

И у рабочих, и у руководителей времени в обрез. Подъем, отъезд, приезд. Время на дорогу туда и обратно отнимало 5 часов. Безумно много. И потому такой режим работы и отдыха выматывал всех. Говорить всерьез о каком-то отдыхе в процессе этой чрезвычайной командировки не имело смысла, так как ликвидаторы возвращались на базу в лучшем случае к программе "Время". Вполглаза смотрели ее — это был как ритуал, без которого просто нельзя. Превозмогая себя и усталость, мылись и, едва коснувшись подушки, засыпали "мертвецким" сном.

Избавление от комплексов времен застоя. Приемный конвейер работал четко: выдача пропусков для проезда в Чернобыль и на четвертый блок, столовая, устройство с жильем на время командировки, выдача набора рабочей одежды и информация о времени завтрашнего выхода на работу. Такая организация в самом начале командировки дорогого стоила, так как сразу настраивала на рабочий лад.

А дальше — стоп. Проведение работ по ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС вызывало у прибывающих в конце мая людей некоторое замешательство. И множество вопросов: куда приехали и зачем? Жизненный опыт и книги давали ответы на многие страшные вопросы.

Землетрясение? Понятно. Смерч? Понятно. Оползни? Тоже понятно. Пожар? Понятно давно. Селевые потоки? И это понятно. К результатам работы этих катастроф спустя некоторое время можно было не торопясь подойти, почесать в затылке, поудивляться. И начать работать: растаскивать и увозить мусор, что-то ремонтировать, что-то строить заново. С перерывами на перекуры и четкими рабочими сменами. А вечером, после работы, сходить в кино или театр.

Авария на Чернобыльской АЭС — это и землетрясение, и пожар одновременно. Экологическая катастрофа огромного масштаба, затрагивающая интересы не только СССР, но и других стран. Это круглосуточная работа, подчас вслепую, когда самый сильный свет в утробе четвертого блока — это свет шахтерской лампочки на каске. И на все это накладывается мощное радиоактивное излучение. Оно в разных местах разное, но всегда большое. Его воздействие на человеческий организм, увы, уже предсказуемо. И опасно. Радиоактивная пыль перемешана с воздухом, и потому работать надо в респираторе. Радиация, в отличие от землетрясения и пожара, — это опасность на десятки и сотни лет.

Люди, прибывающие в конце мая — начале июня 1986 года на Чернобыльскую АЭС, плохо это понимали. Не понимали они и того, что все работы должны сопровождаться постоянной дозиметрической разведкой и дозиметрическим контролем дорог и тропинок, по которым придется ходить в районе станции. И еще многое, чего не понимали люди, прибывающие в огромном количестве на ликвидацию последствий аварии. Это касалось и рабочих, и руководящих работников, у которых основная специальность — строительство. И первое, что им пришлось изменить на строительстве "саркофага", это свое сознание.

30-31 мая Р. Н. Канюк принимал двух полковников — начальников районов, с ними прибыли и специалисты со строек, 70 % ИТР — военные (майоры и капитаны). Вкратце обрисовал ситуацию, которую сам видел от "А" до "Я". Объяснил, что проектов пока никаких нет, рабочей документации тоже, а технологическую документацию придется разрабатывать самим по мере поступления документации от проектировщиков. Дважды объяснил инженерам-полковникам, что сам прибыл два дня назад и сейчас занимается обустройством в автовокзале, согласованием документов в штабе Правительственной комиссии, подготовкой помещений для размещения связи, ведет обсчет объемов работ, используя информацию, полученную по телефонам, и ориентируясь на то, что видел сам, находясь у четвертого блока. Потом дважды объяснил прибывшим, что главный инженер стройки В. Т. Шеянов тоже прибыл два дня назад и что в штате у него нет не только ни одного начальника отдела, но и простого инженера.

Ситуация действительно нестандартная и вызывала недоумение. В происходящее трудно было поверить, но поверить пришлось. И начать работать тоже.

Из воспоминаний Р. Н. Канюка: "Захожу в управление второго района, а там кто газетенку читает, кто еще чем-то занимается… Нашел начальника. Спрашиваю, несколько резко… А он мне: "А ты мне, как заместитель начальника стройки, дай проект производства работ, ПОС, ППР, несколько технологических карт и т. д."

Пришлось поговорить по-мужски и пристыдить заместителя главного инженера крупной стройки, который еще два дня назад прекрасно работал у себя в Сибири, потому что сам специалист высокого класса и очень опытный".

Но это по-крупному. Нервировали и мелочи.

Первое время водители миксеров (машина для перевозки бетона) возили бетон из Вышгорода (в 136 километрах от строящегося БСИ) делали рейс-два. А дальше даже под дулом автомата их невозможно было заставить сделать хотя бы еще один рейс, требовали деньги за сверхурочную работу.

Первые две недели работали без дозиметров. Приборы привезли позже из Челябинска-65. Дозиметры-"карандаши" привезли одного типа, а устройство-"машинку" для их зарядки и проверки, съема показаний — другого типа. Удивляться было нечему, службы РБ и ТБ только становились на ноги

И таких накладок было множество. Отправляя на Чернобыльскую АЭС большие группы людей, большинство руководителей и тем более отделы кадров не понимали, что не только людей они должны были отправить, но и кульманы, столы, "карандаши", не говоря уже про транспорт, механизмы и материалы. И это естественно. Кто мог об этом знать? Такое понимание ситуации и такой подход к работе необходимо было круто менять.

Об этом Р. Н Канюк и другие руководители рассказали на первом выездном штабе Министерства среднего машиностроения. А. Н. Усанов и начальники главков отнеслись к замечаниям и предложениям серьезно. Ситуация в этом отношении стала быстро и существенно улучшаться.

Многое приходилось делать на марше, менять по ходу работ.

Избавление от комплексов времен застоя у людей в процессе ЛПА происходило достаточно быстро. И это отдельная тема.


Камертоном на работе были руководители всех рангов без исключения. На строительстве "саркофага" нормой для руководителей было сначала все осмотреть самому, невзирая на рентгены, проанализировать решения и только потом посылать исполнителей. Среди таких руководителей были А. Н. Усанов, заместитель министра среднего машиностроения, В. И. Рудаков — начальник 12 ГУ этого же министерства, В. А. Курносов, главный инженер ВНИПИЭТ, Ю. Ф. Юрченко — главный инженер НИКИМТа, и многие другие. Многие руководители среднего звена и рабочие с восхищением наблюдали за их грамотной работой. Работали они профессионально, вызывали доверие к себе и легко создавали особый настрой патриотизма на стройке.

Сроки, жесткий график работ, очень жесткий спрос с руководителей УС-605. На заседаниях штаба Правительственной комиссии руководителей среднего звена заставляли по нескольку раз бывать на рабочих местах и проигрывать сотни вариантов: как в то или иное место доставить рабочих, материалы и многое другое, чтобы свести до минимума пребывание людей в зоне радиации.


Служба РБ. 20 мая при УС-605 была создана служба радиационной безопасности (РБ).

На первой вахте было 70 специалистов, собранных со всех предприятий Минсредмаша, имеющих отношение к службе радиационной защиты: ВНИИЭФ (Арзамас-16), ПО "Маяк" (Челябинск-65), ВНИИ технической физики (Челябинск-70), Сибирского химкомбината (Томск-7), Горнохимического комбината (Красноярск-26), Института физики высоких энергий (Протвино), комбината "Электрохимприбор" (Свердловск-45), Приборостроительного завода (Златоуст-36), треста "Промэлектромонтаж" (Днепропетровск).

Сразу же была сформирована рота дозиметрического обслуживания, куда вошли 28 офицеров запаса и 75 призванных на сборы солдат. В их ведении были базы проживания, столовые, пропускные пункты. В Чернобыль прибывали со своим "хозяйством": машинами, палатками, специальным домиком с автономным питанием, обогревом, радиостанцией и другим необходимым оборудованием и приборами.

Вспоминает Л. Ф. Беловодский: "Знакомство с тогдашним состоянием радиационной защиты в зоне ЧАЭС вызвало у нас настоящий шок. Оно было не то что неудовлетворительным — просто ужасным. Первый вывод, который напрашивался: страна совершенно не была готова к подобным испытаниям. Поспешность проявлялась буквально во всем. Скажем, прибывает группа офицеров-резервистов. Одеты в новенькую форму, а на ногах кроссовки или кеды. Оказывается, там, откуда их призывали, не было сапог. Так и отправляли в грязную зону, что называется, в белых тапочках. Другая группа прибыла в сапогах, но без головных уборов — под радиоактивную пыль!..

Все это для нас казалось просто диким. Мы пробовали протестовать, писали докладные в Минздрав, Минобороны. Безрезультатно…

С 1 июня специалисты начали проводить планомерную радиационную разведку вокруг разрушенного энергоблока.

Специалисты из МИФИ попали на Чернобыльскую АЭС, минуя бюрократические препоны, так как МИФИ формально не входил в структуру Минсредмаша. Вышли на Александра Николаевича Усанова. Разговор состоялся долгий. Сотрудники МИФИ достаточно убедительно говорили о целях и задачах специальной группы радиационно-технической разведки и противорадиационной защиты в структуре УС-605. Усанов согласился.

В первую группу, которая должна была работать непосредственно на четвертом блоке, кроме Л. А. Лебедева и А. А. Строганова вошли кандидат физико-математических наук С. Г. Михеенко (специалист по радиационной безопасности при авариях ядерных энергетических установок с выбросом в атмосферу), а также специалист по дозиметрической аппаратуре Б. Д. Зельдич. Позже также из добровольцев были сформированы еще три группы для работы на первом и втором энергоблоках.

За несколько дней "мифисты" провели радиационную разведку территории вокруг четвертого энергоблока, используя специально оборудованный БТР. Основные значения мощности дозы радиоактивного излучения составляли 100–500 Р/ч, а в некоторых точках у четвертого блока и до 1000 Р/ч. При таких уровнях излучения начинать работы по сооружению "саркофага" было бессмысленно. Начались работы по снижению уровней радиоактивного излучения, в частности, по удалению грунта и бетонированию территории.

Затем добровольцы из МИФИ шаг за шагом проходили отметку за отметкой в уцелевших помещениях четвертого блока. Диктофон, который "мифисты" носили с собой, записывал показания не только мощности доз радиоактивного излучения, озвученные голосом, но и… шум шагов в недрах развала. Шаги были то спокойные, то торопливые, когда попадали в опасную зону, то бегущие в местах, где можно было находиться всего несколько секунд. Этих мест было больше всего. Ночью "мифисты" прослушивали диктофон, делали расчеты, рисовали схемы радиационных полей и писали регламенты проведения работ с указанием маршрутов движения и времени относительно безопасной работы строителей.

В результате "мифисты" смогли создать поэтажную схему радиационных полей в блоке "В" между третьим и четвертым энергоблоками. И, что особенно важно, определили основные источники излучения в местах проведения работ. Ими оказались воздуховоды, кабельные системы, разрушенная шахта лифта, проломы в стенах, а не отнюдь прямое излучение от разрушенного реактора.

Приезжали специалисты по дозиметрии и радиационной безопасности и из других специализированных организаций. Как правило, с собой они уже привозили необходимые приборы и оборудование.


У стен четвертого блока. При подъезде к станции поражало обилие техники и людей. Все куда-то спешат, видна бурная и напряженная работа. На въезде, где нужно пересечь мост через подводящий канал, движение автотранспорта затруднено, пробки. На улице жара, движением руководит мокрый насквозь гаишник. Снуют радиоуправляемые финские бульдозеры на цельнолитых резиновых колесах. Идет монтаж металлоконструкций для пионерных стенок "саркофага". Вдоль каналов работают импортные экскаваторы, роют траншею.

Основными подразделениями, занимающимися возведением "саркофага", были 1-й, 2-й, 3-й и 4-й районы. Руководил 1-м районом Ю. М. Филиппов. Район осуществлял уборку территории от радиоактивного мусора и бетонировал ступени "саркофага" с северной стороны. 2-м районом руководил А. В. Бевза. Предстояло выполнить работы по дезактивации с западной стороны и бетонирование ступени "саркофага", 3-м районом руководил К. С. Тыдыков. Район должен был выполнить работы по дезактивации пристанционного узла и береговой насосной. Задачей, поставленной перед 4-м районом (руководитель В. М. Федоров), была сформулирована так: строительство пункта перегрузки бетона, бетонирование разделительной стенки деаэраторной этажерки и машзала между третьим и четвертым энергоблоками, а также возведение в районе завала двух опор для балки покрытия и возведение стенки выше кровли машинного зала.

Строительным районам, которым не было возможности подойти вплотную к "завалу" — это первый и второй районы, предварительно была поручена уборка прилегающей территории. Предполагалось снять часть радиоактивного грунта и провести бетонирование площадки вокруг Чернобыльской АЭС.

Первый район приступил к уборке радиоактивного мусора с использованием различной техники. Кратковременную "отсидку" делали в бывшей проходной станции. Работали на автокранах грузоподъемностью 7 тонн, без всякой защиты. Народ быстро "сгорал". Дела шли туго. Разрешенная дозиметристами доза облучения составляла 0,5 рентген за смену. Руководство получило разрешение сверху и согласие рабочих снизу на увеличение дозы пребывания на работе до двух рентген. Работа была продолжена.


После уборки радиоактивного мусора стали заниматься бетонированием промплощадки с целью улучшения радиационной обстановки вокруг станции. Для этого было необходимо создать плацдарм по строительству объекта "Укрытие", чтобы обеспечить сносные условия для работы людей. Вблизи аварийного блока радиационный фон составлял 500 Р/ч. И потому было принято решение: создать на площадке аварийного блока пионерные оградительные бетонные стены вокруг разрушенного энергоблока, которые позволят снизить уровни радиоактивного излучения.

В "тени" защитных стен намечалось разместить на неподготовленной территории тысячи людей, сотни единиц тяжелой строительной техники, автотранспорта, тысячи тонн оборудования и материалов, направляемых со всех концов страны. И все это в условиях сложной радиационной обстановки, серьезность которой в то время все еще недостаточно представляли. Простой пример: электросварщик, рассекающий трубопровод на четвертом блоке, не успевал разрезать трубу диаметром 89 миллиметров, как набирал 1–2 рентгена (одну или две дневные нормы). И так было везде.


Неожиданно возникла идея использовать железнодорожные пути, которые раньше использовали для монтажа и обслуживания трансформаторов, чтобы накатить по ним защитную стенку высотой пять с лишним метров. Для устройства такой стены была использована железнодорожная ветка, проходящая вдоль трансформаторного пространства турбинного зала. Роботизированные комплексы очистили железнодорожный путь от радиоактивных обломков. Затем по нему двинули состав из железнодорожных платформ, оборудованных специальными армоблоками с бетоноводами, через которые должна была поступать бетонная смесь в армоблок, постепенно превращая его в массивную бетонную стену, высотой 2,6 метра и толщиной 6 метров. Естественно, сами армоблоки и бетоноводы собирали на площадке с относительно невысоким уровнем радиации. Цель с меньшими потерями людей организовать площадки для монтажа конструкций над машзалом была достигнута. Впоследствие за эту стенку стали забрасывать и радиоактивные отходы.


Полковник К. С. Тадыков, начальник третьего района, который комплектовался из работников УС "Химстрой", руководил работами по дезактивации пристанционного узла, где загрязненность участка достигала юоо Р/ч. "Грязь" лежала на оборудовании и проводах ЛЭП. К. С. Тадыков принял на себя всю тяжесть работ по монтажу кровли над машинным залом. Был чрезвычайно скромен, в работе — прекрасный руководитель. Все его очень любили — как руководители, так и рабочие. Вечная ему память.

На пристанционном узле, за который отвечал з-й район, работа была организована следующим образом: на территории недостроенного пятого энергоблока Чернобыльской АЭС был собран состав железнодорожных полувагонов, начиненный, как соты, бетоноводами. Через эти бетоноводы и осуществляли закачку бетона. Если какой-то трубопровод "козлился",тут же перебрасывали шланги на соседний. Мощность экспозиционной дозы на месте проведения дальнейших работ достигала 1 ооо Р/ч. Таким образом удалось уйти от радиации, создать защитный экран, из-за которого потом закачивали бетононасосами бетон в пространство между созданной стенкой и стеной машзала.

Бетононасосы располагали в укрытии на расстоянии 500 метров от крайнего армоблока. Предстояло в июльскую жару прокачать бетон на это расстояние. Первые попытки прокачки были неудачными. "Закозли-ли" два бетоновоза из пяти. Появились сомнения в возможности прокачки. Но третья попытка увенчалась успехом, благодаря более четкой организации труда. Бетон пошел, первый армоблок был забетонирован! Был выполнен также пандус из щебня, по которому завозили бетон бронированными автосамосвалами.

Образованная стена толщиной 6 метров обеспечивала зону радиационной защиты, что позволяло располагать перед ней механизмы, транспорт и людей. Подобный метод возведения пионерной стены был осуществлен и в других опасных зонах. Иногда приходилось прокладывать предварительно рельсы под платформы с армоблоками. Изобретали и железнодорожные плети со специальными замками, позволяющие производить укладку плетей дистанционно, без участия людей.


Вспоминает специалист Центра санэпиднадзора Инна Петровна Соколова: "Атмосфера воздуха была насыщена озоном, люди страдали от раздражения слизистых дыхательных путей, от чего ночной отдых превращался в мученичество от непрерывного кашля, обильного слюнотечения. Страдала щитовидная железа, многократно подвергались ожогам кожные покровы. Общее состояние — постоянное нервно-психическое перенапряжение".


Учеба на марше. По ходу работы приобретался новый опыт. Учились и думать, прежде, чем начать что-то делать. Бездумно работать было опасно. Анализируя зоны радиации по площади и отметкам "тумбы", выяснили, что на поверхности "тумбы" уровень радиации незначителен по сравнению с уровнем радиации на высоте более одного метра от ее поверхности, и потому научились работать в лежачем положении. Таким образом было обеспечено пребывание людей для работы на тумбе до четырех минут. Особенно это пригодилось впоследствии при подготовке поверхности опоры под монтаж балки "мамонт".

Учили и мелочи. Простой пример: уборка пластиката. Перед бетонированием требуется убрать пластикат. Уровень радиации приемлемый, а рабочие облучаются. Оказывается, при сворачивании пластиката активность увеличивается, и вместо 5 Р/ч на поверхности в рулоне получается 20 Р/ч. Или идет непрерывное бетонирование — вдруг пробка, заменяем трубопровод — вновь остановка. И снова надо решать, почему это произошло и как выйти из ситуации. Все внове, и все время приходилось думать и быстро принимать решения. Радиация мобилизовывала.

Шло становление, притирка и в организации проведения работ. Структура управления работами района на Чернобыльской АЭС оказалась консервативной и неэффективной: заместитель начальника района — он же начальник участка по разделительной стенке, главный инженер района — он же начальник участка по деаэраторной этажерке, заместитель главного инженера — он же начальник участка по пробивке отверстий и сварочным работам. Утром все съезжаются, дают задание строителям, у каждого своя печать, каждый — материально ответственное лицо. Начинается работа. Вечером руководство уезжает в "Голубые озера", темп работы снижается, и практически третья и четвертая смены уже не работают. Вечером и ночью в процессе работы появляются новые вопросы, которые требуют быстрого решения. А решать не с кем. Бывало и так, что на одном участке люди выбирали свою дозу, а на другом нет, и можно было бы в интересах дела перебросить людей с одного участка на другой, но некому дать такую команду. Сделали реорганизацию. Функции начальника участка и материальноответственного лица были совмещены, остальные стали начальниками смен. Начальнику смены стали подчиняться все участки района, где велись работы и он мог принять любое решение. Великолепными начальниками смен стали Н. П. Шевченко, М. С. Соскин, В. К. Великоцкий, С. Королько.

Больше всего срывов было в ночные часы, поэтому по решению штаба были организованы ночные дежурства из числа руководителей стройки. Дежурить каждому из них приходилось практически каждую неделю.

Думали и рабочие. Вспоминает бригадир автоводителей В. П. Заруба: "Подошла моя очередь на выгрузку, у стоявшего возле стены "саркофага" бетононасоса "Швинг" Первый блин, как говорится, вышел комом, чтобы разгрузиться, нужно задним ходом точно попасть в приемник бетононасоса, выскочить из кабины, включить штекер подачи бетона и назад бегом в свинцовую кабину оператора, наблюдать в оконную щель за подачей бетона. Вдруг неожиданно оператор кричит: "Стоп!" Оказывается, бетононасос подавился: слишком густой бетон. Возвращаюсь к проходной, водой развожу бетон до жидкой массы и снова — к "Швин-гу". После первых смен я понял все тонкости этой работы. Завод отгружает бетон на самосвалы "МАЗ", расстояние до перегрузки в селе Копачи 8-ю километров, в пути от тряски бетон прессуется, вода вытесняется и стекает в щели задних бортов самосвала. Получалось, что в миксера загружалась более густая масса бетона, чем необходимо, что и стало причиной сбоев в работе бетононасосов. В результате перед заливкой в бетононасос мне приходилось доводить бетон до жидковатой массы, что и позволило работать в дальнейшем "Швингу" без перебоев".

Хронология работы В. П. Зарубы: в первую смену сделал четыре рейса: простои под погрузкой и выгрузкой. Над кроватью он прикрепил график работы, куда вносил данные о полученной дозе за смену и количестве сделанных рейсов. За первую смену работы получил дозу 1,04 рентгена. В дальнейшем с учетом промахов в работе — это в основном в быстроте и четкости — сменная доза снизилась до о,7–0,8 рентгена, увеличилось количество рейсов с 7 до 8 в смену. Долгое время держался рекорд — 9 рейсов за смену, побить его пытались все миксеристы, и только ему это удалось. Это было замечено, и появилась "молния" о его рекорде.

Особую трудность испытали строители при возведении стенки № 1 напротив основного завала разрушенного реактора. Выручил импортный секционный транспортер. Установлен он был таким образом: приемное устройство для бетона с будкой оператора было установлено на расстоянии 120 метров от места укладки бетона, в проезде между блоками станции, где уровень радиации был сравнительно невысок. Бетон интенсивно пошел. Стена быстро, буквально на глазах, стала расти, к общей великой радости.

Для того чтобы иметь относительно безопасное от радиации место для сбора рабочих, выдачи заданий на предстоящую работу и отдыха личного состава, нашли и оборудовали глухое помещение площадью около 8о метров (назвали "бункер 4-го района"), где имели минеральную воду, столы и скамейки. В комнате поддерживали уровень радиации в пределах 0,05-0,1 Р/ч. При необходимости делали мокрую уборку.

Все эти меры позволили более четко организовать производственный цикл. В смену работало 140–160 человек, которых перед началом работы разводили по рабочим местам. Именно разводить, так как в лабиринтах этажерки можно было легко заблудиться, да и проходы на некоторые отметки из-за большой радиации были сделаны через верхние этажи вниз. Путь длинный и опасный.

И все-таки худшее и самое трудное было впереди.


Самой сложной работой была работа по возведению отсечной стенки между третьим и четвертым блоками. Трудность заключалась в том, что стенка возводилась внутри здания в условиях высокого уровня радиации, где невозможно было применить технику, исключающую ручной труд. Эту работу поручили самым опытным строителям — из Соснового Бора, за плечами которых строительство четырех блоков Ленинградской АЭС. Они достойно справились с этой труднейшей задачей, и в кратчайший срок, в стесненных условиях, при сильной радиации была возведена разделительная железобетонная стена, в которую уложено 6300 кубометров бетона.

Району поставлена задача: возведение стены в машинном зале, которая бы отсекала наиболее загрязненную часть от остальной площади, менее загрязненной. В результате В. М. Федоров, который возглавлял район в то время, М. И. Апакин, заместитель главного инженера СУС, и дозиметрист станции идут на разведку. В начале пути фон составлял 100–200 мР/ч. По мере продвижения к реактору уровень радиации резко возрастает. На цифре 16 Р/ч группу остановил дозиметрист: "Дальше прохода нет, — сказал он. — Но есть несколько секунд, чтобы пробежать немного дальше и оценить обстановку". Все зашли за колонну, где фон был несколько меньше. Посоветовались. Дальше пошел Вячеслав Михайлович. Он своими глазами увидел характер разрушений и понял, что и как нужно будет делать.


Вспоминает В. В. Вайнштейн, один из руководителей строительства: "Во время возведения "саркофага" очень часто возникали нестандартные ситуации. В частности такая, как в условиях высокой радиации дистанционно "отстропить" крюк от устанавливаемого изделия. Мучились над этой проблемой несколько дней. Собирали данные по автоматическим захватам, но все они были грузоподъемностью 3–5 тонн. Нужно было гораздо больше. При одном из обсуждений рядом оказался П. П. Щербина — замначальника монтажного района по снабжению. Он послушал и говорит: "А чего вы мучаетесь? У меня пол-Киева металла лежит, вы делаете крюки огромными и все вопросы решите". До нас дошло, что надо делать. А делать надо большую серьгу, она тяжелая и при повороте будет падать и освобождать крюк. Такое простое решение позволило смонтировать огромное количество блоков с дистанционной растроповкой".

Пядь за пядью, от периферии к центру, возводя пионерные стенки, убирая радиоактивный мусор с территории и бетонируя пристанционные территории полуметровым слоем бетона, строители подготавливали себе плацдарм для проведения последующих работ.

Работы велись круглосуточно, численность персонала достигала 10000 человек.

Когда закончили бетонировать площадки до самого развала реактора, начали строить защитную стену из блоков для защиты стоянки бетононасосов. Началась прокладка труб бетоноводов для прокачки бетона, чтобы начать бетонировать первый армоблок у самого реактора. Первые арматурные блоки устанавливали, используя инженерные машины разграждения (ИМРы).

Когда начали качать бетон к защитной стене, то бетоноводы стали забиваться.

Выход нашли. Стали прокладывать новые бетоноводы, переставлять старые бетоноводы в другое место. Для этого собирали экипаж в составе двух крановщиков и стропильщиков. В их распоряжении находился и бронетранспортер. Строители проходили персональный инструктаж, кто и что должен был делать. Все сводилось к одному: надо было сделать все быстро, после чего также быстро уехать от завала на транспортере.

Телевизионная аппаратура, которая стояла на бетононасосах, быстро вышла из строя, и, чтобы видеть, куда идет бетон, использовали закрытую эстакаду, которая проходила недалеко от завала. Для осмотра фронта работ применяли бинокли.


Вспоминает А. В. Минаков, машинист крана: "Работал на кране грузоподъемностью 7 тонн в Копачах, на ремонте миксеров. Потом перевели на четвертый блок, работал в первом, втором, третьем и четвертом районах, работал посменно. Работы на станции шли хорошо.

Вторая командировка была продлена. Я продолжил работу на автокране. На кране была сделана свинцовая защита кабины крановщика".

Получалось просто и буднично. Но почему-то перекликалось с рассказами солдат времен Великой Отечественной войны. Так же спокойно и буднично в изложении солдата звучал перечень и мест его военной работы: 1-й Украинский, 2-й Украинский, 3-й Украинский, 4-й Украинский фронты.

В связи с нехваткой автокрановщиков их командировки продлевали.


Начальник первого района Ю. М. Филиппов предложил отказаться от бетоноводов и рискнуть принимать бетон через хобот бетононасоса, напрямую за стенку. Правда, при этом резко возрастала нагрузка на машинистов бетононасосов и водителей бетоносмесителей. Переговорили с ребятами. Они согласились. Согласились они и с тем, что будет увеличена до 2 Р и их дневная доза облучения.

Первый бетононасос с 33 метровой стрелой установили в тени вспомогательных систем реакторного отделения (ВСРО) и как бы из-за угла начали закачивать бетон за стенку. Получилось. Стали применять этот метод, но сразу же возросла потребность в специалистах. Срочно пришлось организовать курсы по обучению машинистов бетононасосов и автобетоновозов. В самый разгар работ их численность достигла 1000 человек. С этого момента объем бетона, среднесуточно укладываемого на промплощадке, резко возрос и максимально достигал 5600 кубических метров.

Работы приходилось выполнять разные: бетонировать полы, стены, армировать перегородки с установкой опалубки, выполнять монтаж металлоконструкций, штукатурные и малярные работы, устройство подвесных потолков. Много было работы, связанной с долбежкой бетона.

Вспоминает машинист экскаватора с навесным оборудованием "клин-баба" А.С. Филиппенков:…работа по долбежке бетона клин-бабой была монотонной, неудобной. Левая нога и голова вверх-вниз. Кабина вся обшита свинцовым листом толщиной 1 сантиметр, дверь заварена. Окошко со стеклом 150x200 мм. Все остальное глухо запечатано. Попасть в кабину можно только через люк у радиатора. Верно прозвали мы эту кабину — "гроб свинцовый"".

Особенно напряженная работа была по бетонированию брандмауэрной стенки на кровле между третьим и четвертым блоками станции. Рабочие могли находиться на кровле не более двух минут, и прораб вместе с командиром взвода четко следили, чтобы рабочие укладывались в точно отведенное время, относили носилки с бетоном к месту укладки и возвращались в укрытие.


Все инженерно-технические работники и личный состав прекрасно понимали, с какой целью они находятся здесь и что чем быстрее будет выполнена работа по укрытию четвертого блока и отделению его от помещений третьего блока, тем меньше людей пострадает от облучения и тем меньше радиоактивной пыли будет разнесено по территории.

Впереди оставалось бетонирование стены над кровлей машинного зала. На тот момент была смонтирована лишь гребенка под стену. Это металлическая балка длиной до 40 метров, которую нужно было забетонировать.

Аварийный четвертый блок продолжал время от времени проявлять свой характер и выбрасывал радиоактивную пыль в атмосферу.


Ликвидатором № 1 на строительстве "саркофага" все считали заместителя министра среднего машиностроения А. Н. Усанова. От решений Александра Николаевича во многом зависела судьба строительства, и без его участия невозможно представить успех, которого тогда добились строители. Талантливый инженер, руководитель высокого класса, А. Н. Усанов являлся главным руководителем всех вахт стройки в 1986 году. Лично участвовал в реализации всех основных инженерных решений при строительстве "саркофага", был строг и требователен ко всем. В ответственные моменты принимал решительные меры незамедлительно, являлся подлинным полководцем в этом необычайном сражении со стихией. Очень жаль, что совсем не берегся и оттого погиб в числе первых жертв катастрофы, в 1987 году.

Вспоминает Р. Н. Канюк: "Меня вызвали для очередного облета станции с руководством штаба на вертолете. А. Н. Усанов совершал эти облеты регулярно. Надо сказать, что Александр Николаевич постоянно находился на площадке и практически не остерегался, когда при обходах часто задерживался на открытых местах с большими уровнями радиации. Я неоднократно пытался увести его за какое-нибудь укрытие, но все было бесполезно. Думаю, что за весь период своего пребывания на станции он получил дозу не менее 100 Р. Невозможно было в чем-то обмануть его, да никто и не пытался делать этого. С ним почти неотлучно находился тогда и Л. В. Забияка, главный инженер 11 ГУ".


А в это же время в 6-й московской клинической больнице происходит знаменательная встреча. Свидетельствует В. Г. Смагин, который сменил Александра Акимова на пульте четвертого аварийного блока: "В 6-й клинике лечился и главный инженер Чернобыльской АЭС Николай Максимович Фомин. Пробыл с месяц. После выписки незадолго до его ареста обедали с ним в кафе. Он был бледен, подавлен. Спросил меня:

— Витя, как ты думаешь, что мне делать? Повеситься?

— Зачем же, Максимыч? — сказал я. — Наберись мужества, пройди все до конца…

С Дятловым мы были в клинике в одно время. Перед выпиской он сказал: "Меня будут судить. Это ясно. Но если мне дадут говорить и будут слушать, я скажу, что все делал правильно"

Незадолго до ареста встретил Брюханова. Он сказал:

— Никому не нужен, жду ареста. Приехал вот к Генеральному прокурору спросить, где мне находиться и что делать…

— И что говорит прокурор?

— Ждите, говорит, вас позовут…

В 6-й клинической больнице Москвы оказались люди, которые напрямую имеют отношение к аварии на Чернобыльской АЭС. Они лечатся перед судом. А в это же время на ЧАЭС идет героическое сражение за "саркофаг". И людей, находящихся у развала четвертого энергоблока, волновали другие проблемы: как обезопасить других людей в стране и мире от радиации. Но было у них с бывшими руководителями Чернобыльской АЭС и общее: 6-я клиническая больница Москвы или другие больницы Советского Союза.

Вспоминает Р. Н. Канюк: "После возвращения из Чернобыля в течение месяца находился на медицинском обследовании в городах Снечкус, Вильнюс и Ленинград. Прошел курс реабилитации в санатории. Самочувствие после ЧАЭС неважное, часто бывают головокружения, общая слабость, головные боли, немеют кончики пальцев рук. С каждым годом становится все хуже".


Техника, связь, батискаф. Чтобы выполнить все задуманное и сделать это как можно быстрее, нужна была техника другого уровня. В частности, подъемные краны повышенной грузоподъемности и вылетом стрелы до самой максимальной отметки четвертого блока, а это 74 метра. Наша промышленность выпускала башенные краны, которые перемещались только по рельсам, отечественных самоходов не было. Нужны были краны зарубежного производства, такие, например, как краны западногерманской фирмы "Демаг". Такие краны нашли в Баку. Было их в акватории порта около 20 штук. Эти краны использовали на сборке оснований для буровых вышек. Возможности кранов превосходили самые смелые ожидания: многотонная машина с длиной стрелы порядка 8о метров трогалась с места плавнее, чем автомобиль "Жигули".

Но чтбы перекрыть всю строительную площадку вокруг четвертого блока Чернобыльской АЭС, нужно было три таких крана. Два других крана были доставлены из порта Ленинграда. "Демаги" были собраны и налажены советскими специалистами без участия работников фирм-изготовителей из ФРГ. Эксплуатировал и кран также наши специалисты, в том числе и из Соснового Бора: А. П. Борисов, В. М. Каширин, С. М. Муравьев, Ю. Г. Алексеев.

Кран "Демаг" для того времени, да и для сегодняшнего дня по-прежнему чудо техники. Диаметр охвата рабочей зоны — 150 метров и очень высокая, по мнению специалистов, грузоподъемность. Гусеничный кран "Демаг" с суперлифтом имел грузоподъемность от 100 тонн до 650 тонн, при вылете стрелы до 100 метров. Высота ходовой части значительно выше роста человека, кран был насыщен электроникой и телемеханикой.


Но еще до начала работ по кранам "Демаг" удалось ввести в строй оставленные в Чернобыле прежними хозяевами и считавшиеся "грязными", краны ДЭК-251, КС-5363, К-162, а также кран "Январец" — 40 тонн и "Днепр" — 25 тонн. Ввод в действие этой техники, а также прибывших в Чернобыль кранов фирмы "Либхер" позволили обеспечить фронт работ по монтажу кранов "Демаг".

В середине июня на станцию Тетерев начали поступать платформы с конструкциями трех кранов "Демаг". Их различали по последним цифрам заводского номера. Номера 41016, 41020,41021 упростили до более коротких: 1 6, 20 и 21.

Начинаются работы по подготовке площадок для монтажа западногерманских дизель-гидравлических самокатных кранов. Работы по их монтажу были поручены МСУ-116 треста "Спецмонтажмеханизация". Монтировали краны на расстоянии одного километра от четвертого энергоблока. Монтажники МСУ-116 под руководством начальника управления В. А Ковальчука и главного инженера управления В. Д. Мучника в кратчайшие сроки выполнили поставленную задачу. Работали круглосуточно, не думая об элементарном отдыхе. Все понимали: заработают краны — начнут возводить "саркофаг".

К 8 июля конструкции всех трех "Демагов" были доставлены в Чернобыль, и уже 21 июля, раньше установленного срока, первый "Демаг" под № 16 самоходом двинулся к аварийному блоку.

"Демаги"№ 20 и № 21 были кранами нового поколения. За счет дополнительного устройства— суперлифта весом 480тонн, обладавших большей грузоподъемностью, чем "Демаг" № 16, и были оснащены основной и вспомогательной стрелой по 76 метров каждая. Имея грузоподъемность 650 тонн даже при минимальном вылете на основной стреле, могли осуществлять подъем груза весом 200 тонн на высоту выше 6о метров.

Были и трудности: во-первых, площадки, на которых работали "Демаги", не соответствовали техническим условиям их эксплуатации; во-вторых, машинисты прошли всего десятидневный курс обучения и не имели опыта работы со сложным гидравлическим электромеханическим оборудованием, оснащенным бортовыми компьютерами и другими средствами электронного управления; в-третьих, катастрофически не хватало специалистов-гидравликов, электронщиков, электромехаников и просто квалифицированных ремонтников, способных в сложнейшей радиационной обстановке найти неполадки и устранить их в предельно короткие сроки.

Любая поломка кранов, приводящая к их остановке, парализовала стройку. Следовала незамедлительная реакция со стороны Правительственной комиссии, больших и маленьких начальников, работа которых напрямую зависела от исправности крана. Телефонные звонки и угрозы раздавались со всех сторон.

Люди делали подчас невозможное. Особенно это относится к высококвалифицированным специалистам из "партизан". Они выполняли самые тяжелые работы, подчас не совсем понимая, какая опасность им угрожает. "Партизаны" ремонтировали узлы и агрегаты кранов, меняли поломанные двухметровые траки гусеничного хода. Демонтировали проколотые арматурой огромные пневмоколеса суперлифта, вручную разгружали и догружали свинцовыми 40-килограммовыми "чушками" контейнеры самоходного противовеса. И все это "под боком" четвертого блока.

Десятки высококлассных специалистов включились в работу по эксплуатации кранов. Это прежде всего трестовские инженеры: Л. М. Королев, Л. Л. Кривошеин, А. Л. Лаврецкий, А. Я. Северинов, В. Е. Курении, В. А.Власов, В. М. Токарев и многие другие. Огромный вклад в наладку кранов и обеспечение их работоспособности принадлежит Павлу Калинину и Олегу Попову.

К обслуживанию кранов группы "Демаг", начиненной гидравликой и электроникой, допускали только специалистов с инженерным образованием. Работать необходимо было быстро и хладнокровно.

В связи с установкой защитной стены, как я уже упоминал, уровень радиации от четвертого блока снизился. И было решено выровнять основание под первый ярус песком и щебнем. Эту работу выполнили машины и бульдозеры с защищенными от радиации кабинами. После чего первая стенка пошла в монтаж. Здесь и приняли свое крещение западногерманские краны фирмы "Демаг".

"Демагу" поручали самую сложную работу. Его достоинство, что стрелой можно работать из-за угла, то есть не видя объекта подъема, ориентируясь по двум мониторам, находящимся в кабине крана. Поднимать и опускать приходилось металлоконструкции с "промокашками" для снятия мягкой кровли (способ дезактивации кровли крыш от радиоактивных частиц), контейнеры с радиоактивным мусором, да и все прочее, что "фонило и звенело".

Ежедневно расписывали график работы кранов "Демаг", и ежедневно этот график не выполнялся. Монтаж и сборку элементов металлоконструкций приходилось вести почти вслепую, все время возникали какие-нибудь проблемы и непредвиденные обстоятельства. Иногда приходилось ожидать кран от первой до третьей смены. И поэтому ответственность смены, в которой появлялся "Демаг", резко возрастала. Все смены старались как можно тщательнее подготовиться к работе.

Крану "Демаг" с суперлифтом, который многократно увеличивает грузоподъемность и вылет стрелы крана, необходимо очень твердое и очень ровное основание. Суперлифт, если упрощенно, прицеп на пневмоходу с нагруженной платформой. Это груз 500 тонн металлических "чушек". Если на рыхлом основании суперлифт вдруг начнет проваливаться, то платформу придется вручную сначала разгрузить, а затем заново нагрузить, а это дополнительная работа по разгрузке и загрузке 1000 тонн металлических "чушек" в зоне повышенной радиации. Поэтому каждое передвижение крана "Демаг" требовало тщательной подготовки пути следования и площадки для работы. Это были хорошо планируемые и контролируемые этапы работы.

Вспоминает Александр Павлович Борисов, машинист крана "Демаг": "Дней за десять до конца моей чернобыльской эпопеи мне было дано задание перегнать "Демаг" от четвертого блока к третьему. Это 400 метров пути, но на это ушла почти вся смена. Из кабины я не вылезал. Ориентировался по мониторам и командам по радио. Если так можно сказать, перегонял кран вслепую. Вдруг толчок! Понял, что правой гусеницей на что-то наехал. А махина крана — это сотни тонн. Гусеница оставляет за собой дорожку — готовый тротуар. Если наехать, например, на "жигуленка", то им можно после этого крышу крыть. Стоп машина! Сразу сообщил по рации: "Во что-то въехал". "Ну выйди и посмотри!" — был ответ из бункера. Вышел, осмотрелся. Ничего особенного: наехал на бетонный поребрик, выложенный из блоков. Тут подскочил БТР. Из люка высунули какую-то "клюшку", поводили ею по сторонам, и БТР укатил.

Уже под утро я подогнал "Демаг" к новому месту работы".

Непосредственно у четвертого блока было два крана "Демаг", третий находился в нескольких километрах, он был по окончании работ разобран, прошел дезактивацию и вывезен для работы в народном хозяйстве. Не будь этих кранов, "саркофаг" сооружали бы значительно дольше со всеми вытекающими последствиями.

Для справки: немцы отказались принять участие в монтаже кранов на площадке Чернобыльской АЭС, высказав сожаление и сочувствие, что мы сами не сможем этого сделать. И каково же было их удивление, когда наши монтажники при встрече показали немцам фотографии, где ясно была видна работа кранов "Демаг" на аварийном блоке.


К работам по ЛПА было привлечено более 1000 единиц строительной техники и автотранспорта, в том числе и уникальная импортная техника (гусеничные краны "Демаг", автокраны "Либхер-1080", "Либхер-1300", "МК-юо", "Январец", автовышки, автокраны СМК-7, бетононасосы "Путцмейстер" и "Дайфос", бетонотранспортеры "Варлингтон"). Техника базировалась на территории четвертого энергоблока и была серьезным помощником монтажников в их нелегкой и опасной работе. В распоряжении строителей было свыше 30 бетононасосов и 100 бетоновозов (миксеров). Работа шла круглосуточно, в четыре смены.


Невозможно забыть монтаж 165-тонной стальной рамы на высоте выше 6о метров. В результате проседания правой гусеницы крана в грунт лопнул трос лебедки стрелового оборудования. Возникла реальная угроза опрокидывания и разрушения крана, на крюке которого завис 165-тонный груз. Положение было критическим. Нужен был доброволец-крановщик, который взялся бы, рискуя жизнью, вернуть конструкцию в предмонтажное положение. Такой доброволец и классный машинист нашелся. Им оказался простой русский парень с редким теперь именем Лука и по фамилии Красильников…

Утром следующего дня конструкция лежала в предмонтажном положении, а к вечеру состоялось перекрытие реакторного зала.


В Чернобыле на площадке "Сельхозтехника" находилась база механизаторов. До нее путь на "чистом" автобусе, а от базы до реактора — на "грязном". "Грязный" был в полном смысле грязным и мрачным ящиком, так как окна были заставлены листовым свинцом. Водители кранов прибывали на четвертый блок, получали дозиметр и бежали каждый в свой "Демаг". И оказывались там, как скворцы в скворечнике, в течение 12 часов. Если работы было много, обедали в кабине "сухим пайком", нарушая, таким образом, все правила радиационной безопасности.


На "Либхере" работали В. А. Кузьмин, В. Н. Иванов, А. В. Ларин, Г. Леонтьев. Вспоминает Виктор Анатольевич Кузьмин, машинист крана "Либхер": "В кадрах нас распределили на западногерманскую технику. Я попал на "Либхер" 8о тонн, который выполнял все подсобные работы около кранов "Демаг". С кранов меня не было видно, так как кран находился за фронтом основных событий и все внимание было приковано к "Де-

магу". Мне приходилось выполнять на кране разные работы под "Демагами". Разгрузка свинцовых контейнеров по 20 тонн, разгрузка под первый "Демаг", где в смену со мной работал наш "ас крановой" Сергей Муравьев. На каскадной стене, куда меня затаскивали бульдозерами, собирал элементы крыши "саркофага". Работать приходилось по всей площадке. У крана была хорошая маневренность — стрела 40 метров и грузоподъемность 8отонн".

Численность работающих в УС-605 возросла и к ноябрю 1986 года достигла 11000 человек, возростало и общее число машин и механизмов. В первую вахту работали чуть больше 5000 человек и около юоо единиц машин и механизмов, в третьей вахте количество обслуживающей техники увеличилось до 1400 единиц. Министерство обороны выделило два ИМРа и две боевые машины пехоты (БМП). С разных предприятий пришли два защищенных крана "Либхер" (1080 и 1300), импортные бетононасосы "Швинг", "Путцмайстер" и "Варлингтон". Была и робототехника, но ее электроника в условиях высокой радиации быстро выходила из строя. В результате машины-роботы не нашли себе достойного применения.

В связи с упоминанием робототехники интересной может показаться история и с роботами-тележками. Они были приобретены за рубежом для выполнения таких работ, где требовалось заменить человека в условиях большой радиации. В частности, с их помощью пытались очищать крышу третьего блока от высокоактивных фрагментов топлива. Однако роботы не выдерживали мощного радиоактивного излучения и, как шутили академики, "быстро сходили с ума". Удирая от радиации, они кончали самоубийством, прыгая с крыши блока. В результате рядом с помещениями, где работали ученые, было собрано небольшое кладбище электронных роботов-тележек.

И потому, как всегда, оставалась одна надежда на людей, честно исполняющих свой долг в невероятно сложных и опасных для здоровья и жизни условиях.

Была техника и в чисто "старорусском стиле" — бадьи для бетона с дистанционным управлением открывания затвора, но работала эта техника так же "надежно", как и в древние времена.

На стройку поступил американский ленточный самоходный транспортер. Строители сразу же ухватились за него. По паспорту он мог подавать до 1000 кубометров бетона в смену. Привлекателен он был еще и потому, что мог выдвигаться вперед на 100 метров, то есть работать из-за укрытия. Сначала транспортер попытались запустить в 1-м районе. Для наладки приехала группа специалистов из Москвы. Они запустили транспортер в холостом режиме — работал прекрасно. Однако при работе под нагрузкой положительного результата добиться так и не удалось. Бетон пошел, но не так, как хотелось бы. Из-за большой пластичности бетон постоянно съезжал вниз, заливая при этом электрическую часть, расположенную в нижней части транспортера. Транспортер часто приходилось останавливать и чистить. Повысить жесткость бетона рабочие не могли, так как бетонные заводы непрерывного действия могли выдавать бетон только с одной осадкой конуса. Основной же объем бетона шел на бетононасосы, где требовался пластичный бетон. Опробовали транспортер в з-м районе — результат тот же: неудачно. В конце концов от применения этого транспортера пришлось отказаться.

Для дезактивации территории вокруг Чернобыльской АЭС широко использовали технику военных и, в частности, инженерную машину разграждения (ИМР). Модернизированный ИМР-2Д был изготовлен в НИ-КИМТе всего за 21 день. Наиболее важный вопрос, который был решен при модернизации — это защита двигателя ИМРа от попадания в него радиоактивной пыли. И потому были поставлены фильтры. На ИМР-2Д установили гамма-локатор, манипулятор для сбора радиоактивных материалов в специальный сборник, грейфер, который мог снимать грунт толщиной до 100 миллиметров, специальные радиационно-стойкие телевизионные системы, танковый перископ, работала и система жизнеобеспечения оператора и водителя, аппаратура для измерения уровня радиации внутри и снаружи машины. ИМР-2Д был покрыт легко дезактивируемой краской. Управление машиной осуществляли по телевизионному экрану. На защиту от радиации ушло около 20 тонн свинца. Все эти мероприятия позволили снизить уровень гамма-фона внутри машины в 2000 раз.

За две недели были обучены операторы из военнослужащих.

Модернизацию ИМР-2Д проводили: А. Г. Таксанц (отвечал за защиту от радиации), В. Ф. Гамаюн (грейфер и манипулятор), танковый перископ и оптика (ответственный В. И. Гриненко), установку телевизионных систем обеспечивал Ю. М. Старостин, а за гамма-локатор отвечали В. И. Горбачев и И. И. Розанов. Жизнеобеспечение экипажа налаживал И. А. Люкевич, подбором легкодезактивируемой краски занимался В. Г. Шигорин. Н. А Сидоркин осуществлял общее руководство по подготовке ИМР-2Д. Заместитель директора НИКИМТа А. А. Куркумели отвечал за подготовку всей техники на Чернобыльской АЭС.

Запуск в работу ИМР-2Д и проведенные на нем исследования по определению радиационной обстановки 31 мая позволили предоставить Правительственной комиссии данные о распределении мощности гамма-излучения у четвертого энергоблока со стороны машинного зала.

Издали четвертый блок выглядит небольшим, но по мере приближения он быстро начинает расти. Вблизи он уже полностью подавляет человека. Но тогда плохо виден развал и тем более, что там, внутри. В конце апреля развал обследовал с вертолета академик Е. П. Велихов. Но тогда у него были другие задачи. Осматривать же развал в процессе возведения "саркофага" на вертолете было и дороговато, и нецелесообразно. В июне-июле 1986 года был еще один важный критерий — оперативность в получении информации в ходе проведения работ.

И потому был придуман "батискаф". Несмотря на морское название, "батискаф" не использовали для работ под водой, он чаще "парил" в воздухе и в нужный момент садился на небольшую площадку перед обследуемым объектом. "Батискаф" легко переносили с места на место стрелой подъемного крана "Демаг". "Батискаф" представлял собой бетонированную металлическую емкость с дверью и наблюдательным окном. Общая масса "батискафа" около 28 тонн с 500-кратной защитой от радиации. Кабину цепляли на крюк крана "Демаг" и переносили в нужное место. У "батискафа" были захваты, с помощью которых можно было взять, подцепить или подвинуть любые предметы. В кабине были стекла обзора, вентиляция, улавливающая аэрозольные радиоактивные частицы. Были установлены и аккумуляторы, что позволило создать в кабине микроклимат, воздух был практически чистым. "Батискаф" хорошо послужил при выполнении работ при осмотре кровель и в других случаях, когда надо было быстро добраться до любой точки работы. Подъем осуществляли только в присутствии дозиметриста.

"Батискаф был разработан НИКИМТом и изготовлен на опытном производстве этой организации. Затем "батискаф" привезли в Чернобыль и дооборудовали на месте соответствующими приборами, связью и телекамерой с монитором.

"Батискаф" широко использовали для проведения "разведки", оценки ситуации в том или ином месте развала и наблюдения за ходом работ по строительству объекта "Укрытие".

Из книги И. А. Беляева "Бетон марки "Средмаш"": "А вот "батискаф", который сделал НИКИМТ, был хорош. Сверху он цеплялся крюком крана, поднимался на высоту 20-этажного дома, а это около 70 метров. Внутри кабины находились люди, обязательно дозиметрист, и была рация".

Первое опробование "батискафа" произвели специалисты Украинской академии наук. После испытаний "батискаф" часто использовали для различных целей и строители, и наука.

В "батискаф" попадали не сразу. Сначала нужно было определиться, где он находится. Затем перебежками нужно было добежать до нулевой отметки. И уже потом снова перебежками в сторону опоры по завалу к месту, где стоял "батискаф". Но и это еще не все. Дверь всегда оставалась приоткрытой. Рабочие и специалисты ныряли в зазор. И потом прилагали большие усилия, чтобы закрыть дверь. Дверь была очень тяжелая.

Вспоминает заместитель начальника УС-605 П. Н. Сафронов: "Полет в "батискафе" с помощью крана "Демаг" на высоте 100 метров был более чем впечатляющим. По нашим законам, подъем людей кранами категорически запрещен, и на это есть большие основания, связанные с практикой падения оснастки и гибелью людей. Но… запреты пишут люди, они же их и нарушают".

Всех летавших в "батискафе" называли "космонавтами".

"Батискаф" использовали и в качестве укрытия. Тогда работа проходила следующим образом. По рации машинист крана получал команду и подавал металлическую бадью к разгруженному щебню. "Партизаны" загружали бадью щебнем, и по команде кран подавал груженую бадью на завал. Во время выгрузки все находились в укрытии — в "батискафе", установленном у стены машзала, рядом с местом складирования щебня.

Использовали "батискаф" и в качестве смотровой площадки, когда нужно было определить фронт будущих работ или оценить результаты работ в относительно безопасных условиях.

Сильное впечатление от полета в "батискафе" испытывали не только те, кто в нем летал, но и тот, кто их "катал". Вспоминает Александр Павлович Борисов, машинист крана "Демаг": "В то утро пришлось мне "покатать" и начальство над зоной развала в "батискафе". Есть, ребята, разница: тащить на крюке железяку и подымать и перемещать людей. Крану — ничего, он нервов не имеет, а я аж взмок до трусов".


Телекамеры, Первое время работали вслепую. Весь инструктаж для проведения работ проводили на "пальцах". Данные, полученные от "разведчиков", дорого обходились добровольцам. Их быстро "списывали".

НИКИМТ предложил, используя кран "Демаг", установить у трубы четвертого блока на вышке телекамеру. Не сразу, но вышка с телекамерой и двумя кабелями по 250 метров длины, помещенными для надежности в пожарные рукава, была установлена на крышу под трубой на отметке 68 метров. Сначала кабель протащили по земле вдоль стены четвертого блока до первого более или менее безопасного коридора. Тащили перебежками: один человек — 50 метров, затем еще 50 метров тащил-бежал кто-то другой. И так до тех пор, пока кабель не оказался в коридоре. Затем кабель из коридора, и тоже с приключениями, дотащили до верхнего бункера. Установили телевизионный монитор, пульт и включили картинку. Эффект был потрясающим. На экране с диагональю 53 сантиметров четкая, сочная картина разрушений. С помощью пульта можно было производить осмотр окружающей панорамы. При изменении фокусного расстояния объекта можно было сделать "наезд" на объект наблюдения и рассмотреть его более подробно, в деталях.

Вторую камеру установили на здание хранилища жидких технических отходов (ХЖТО). Камера позволяла рассмотреть всю площадку перед завалом и работающий кран "Демаг". У руководителей всех рангов появилась возможность получения наглядной информации о ситуации на монтажной площадке. Монтажники также оценили новые возможности при проведении работ. Прибежали и "демаговцы" с просьбой поставить и у них дублирующие мониторы. Их просьба также была выполнена.

Как вспоминает Ю. М. Тамойкин, заместитель начальника ПО "Энергоспецмонтаж": "Не обошлось и без "жертв". Лучшую вышку с датчиком для измерения радиации перед установкой на крыше поставили на край, и она упала в жидкий бетон".


В дальнейшем был создан центральный оперативный пост с телеприемниками, соединенный системой связи с выносными подвижными телекамерами, смонтированными на стрелах кранов и спецвышках, установленных в точках наиболее удобного обзора. И в этом большая заслуга ведущего инженера В. Б. Кикотя. Всего с августа по ноябрь было смонтировано около 50 телекамер. Организовано 5 пультовых. В необходимых случаях работало до 15 камер одновременно, в том числе и с системой видеозаписи. Качественную и бесперебойную работу установок обеспечивала группа специалистов отделения ОКА: Д. Д. Никифоров, В. М. Рудоня, Н. В. Сурначев, В. И. Петренко и другие.


К июлю 1986 года специалисты стали оснащаться мобильной связью. Появилась так необходимая на строительстве "саркофага" оперативная связь — переносная рация. Теперь можно было, находясь на отметке, связаться с диспетчером и принять или согласовать любые возникшие проблемы. Это, несомненно, упрощало проведение работ и делало работу безопасней.

На стройке ощущался недостаток в количестве и, особенно, качестве долбежной и сверлильной техники. Долбежка и сверление отверстий в железобетонных стенах толщиной до двух метров, где заполнитель не щебень, а металл, были для рабочих очень сложным занятием. Наибольшие трудности встретили "ликвидаторы", когда работали на бурении отверстий в стенке реактора. Толщина этих стен доходила до двух метров, и бетон какой-то особенный — с металлическим заполнителем. В результате при бурении перфораторами победитовые коронки вылетали десятками за смену. Когда коронка натыкалась на арматурные стержни, скважину приходилось бросать и рядом начинать новую. А это не только дополнительное время, которого у строителей всегда не хватало, но и дополнительное облучение. Проблема с коронками, к сожалению, была решена только в начале 1987 года.

Большое количество разнообразной и качественной техники позволило строителям ускорить выполнение работ, что было особенно важно в условиях высокой радиации.

Вспоминает Николай Васильевич Рахманов, начальник смены: "Надо признать, что причин для вынужденных перекуров и перерывов у нас не было. Любую "прихоть" начальника смены закрывали по первому звонку в центральную диспетчерскую. Надо внезапно экскаватор — бери любой, а то и два, материалы — пожалуйста, только дай заявку. Мне очень понравились автопогрузчики на базе тракторов "К-500" и "К-700" Они у нас выполняли любую работу: от перевозки газорезательных постов до перевозки бетона, раствора, кирпича, не говоря уже о погрузке грунта и песка. Таким же образом у нас в смене оказалось несколько новейших импортных растворонасосов, которые очень облегчили нам работы по штукатурке стен.

Все это достигалось за счет слаженной работы всех служб, хотя бывало, что техническая документация порой не поспевала за нашей работой".

Вспоминает машинист экскаватора с навесным оборудованием "клин-баба" Анатолий Степанович Филиппенков: "Дозиметры "отстреливали" после каждой смены. Обычно снимали показания с карандашей, которые уже набрали один-полтора рентгена. Показания записывали в журнал. Чувствовалась ли радиация? Напрямую нет, но тяжелая усталость в конце смены говорила о том, что что-то влияет на организм. Особенно когда бывали продленки на смене. Идешь в санпропускник, как пьяный. Ни мыться, ни переодеваться не хочется. Одно желание — пить воду, и как можно больше. Обычно в жару, летом, я выпивал не больше одной бутылки воды, а на ЧАЭС за смену — 5–6 бутылок боржоми. А в горле сухо и першит постоянно".

Рудаков Владимир Иванович, начальник Главного монтажного управления Минсредмаша, лично руководил всеми работами по монтажу металлоконструкций, разделительной стенки, "саркофага", кровли. Работал самоотверженно. Во время подготовки к монтажу и изготовлению металлоконструкций жил на пионерской базе Чернобыля, а с началом монтажа практически не покидал площадки, жил в одном из помещений хранилища жидких отходов (ХЖО). Руководил практически всеми вахтами 1986 года. Так же, как и А. Н. Усанова, его не стало в числе первых в 1987 году.

Вспоминает С. К. Зуев, бригадир монтажной бригады, кавалер орденов Трудовой Славы 3-й степени, "Знак Почета" и Трудового Красного Знамени: "В том, что Рудаков, начальник нашего главка, уже в Чернобыле, я не сомневался. За всю свою трудовую жизнь я его больше видел в робе, телогрейке, сапогах на пусковых объектах Средмаша, чем на собраниях и митингах по поводу пуска какого-нибудь завода, цеха, объекта. К слову скажу — это был наш начальник, к которому запросто можно было обратиться и днем, и ночью по любому вопросу, так как в горячих пусковых точках он был всегда рядом с нами — работягами.

Работами напрямую руководил Рудаков, хотя были и начальники управления Страшевский Н. К., Блохин В. Н. С Рудаковым за день встречались раз по пять. Можно сказать, вместе и "ели и пили", и, если бы он сегодня был жив, мне бы не пришлось обивать пороги чиновников, чтобы получить справку за свой труд, которую я в свое время просто не взял".

Вспоминает Г. М. Нагинский, главный инженер монтажного района УС-605: "Руководство придерживалось того принципа, что прежде, чем спросить о результатах работы, нужно создать нормальные условия для ее выполнения. Присутствие на стройке В. И. Рудакова нам, монтажникам, такие условия гарантировало.

Вообще удивительный был человек Владимир Иванович… Его трудно было застать в кабинете. Искать его было нужно на монтажной площадке. И еще поражали оперативность и четкость, с которой Рудаков решал возникающие вопросы. Этот стиль был в его работе и на ликвидации последствий аварии на ЧАЭС. И мы все старались подражать ему".


Горький "изюм" второй вахты. Вторая вахта. Начальник Г. Д. Лыков, главный инженер Ю. А. Ус. И новые люди: В. Уфимцев, С. А. Корчагин, А. И. Приказчик, А. А. Денисов, А. В. Тийс, В.А Счастливый, П. А. Жук, Н. С. Баландюк, В. М. Аверичев, С. Ф. Пономарев, Б. И Корепанов, О. И. Шилобольский, Я. И. Денисов, И. П. Исаев, В. И. Лисунов, А. Г. Лебедев, В. Е. Шеманов, А. М. Уланов, С. Д. Кравцев, В. Я. Турковид, Е. В. Яковлев, В. А. Молочков, В. А Корноухов, Н. А. Мишин, А. А. Пшеничный, А. М. Химичев, Л. А. Доленко, С. С. Дрозд, С. И. Беляев, А. Н. Демидов, А. В. Бевза, К. С. Тадыков, А. М. Кондратьев, Р. С. Семенченко, Н. С. Бака, А. В. Козлов, А. И. Нагорный, Э. К. Шишков, В. А. Любшин А. Г. Беченов, В. Н. Хопренко.

Комплектация руководителей шла в основном из сибирских строек. Всего рабочих в смене было 9347 человек. И по штату и количеству рабочих видно, что объем работ при сооружении "саркофага" резко возрастает. Практически закончены работы по проектированию. Более четким и определенным становится график производства работ. Из графика видно, что работы по завершению строительства объекта "Укрытие" в сентябре не будут выполнены.


Первый буй в развал реактора был установлен 5 августа 1986 года. С этого момента начался непрерывный оперативный контроль тепловых и радиационных параметров на поверхности развала реактора. Всего было установлено 15 буев со 160 различными детекторами. Эксплуатация основной части буев длилась до конца сентября 1986 года, когда по условиям ведения строительных работ были выведены из строя кабели, связывающие их с центральным пультом.

Результаты измерений температуры воздуха и уровней радиации над поверхностью развала показали их весьма неоднородный характер. Наряду с "холодными" участками, в которых температура поверхности практически не отличалась от температуры наружного воздуха и уровень МЭД составлял 100–200 Р/ч, существовали "горячие" точки, в которых температура на 15–20 градусов превышала температуру наружного воздуха, а значения МЭД достигали 50 ооо Р/ч!

Фронт работ вахты:

1. Бетонирование несущей защитной разделительной стенки между деаэраторной этажеркой и реактором, а также устройство в районе завала на этажерке двух опор под балку "мамонт".

2. Бетонирование разделительной стенки машзала.

3. Сооружение строительных конструкций комплекса приточной вентиляции для реактора с введением воздуховодов в зону разрушенного реактора и электротехнических помещений для управления вентиляцией.

4. Пробивка отверстий в теле реактора для установки контрольно-измерительных приборов и расчистка трасс для прокладки электрокабелей к ним.


Уровни радиации на территории вокруг станции колебались от 40 до 2оо Р/ч. Только используя для передвижения защищенную от радиации технику, можно было проскочить из одного участка территории на другой. Для перемещения по территории использовались чаще всего БТРы с нашлепками из свинца. Для передвижения от бункера к месту работы использовался автобус, который прозвали "таджик". Там люди находились короткое время между рейсами бетоновозов или КрАЗов с бетонными блоками. Автобусы изнутри были обшиты по полу и до середины окна листовым свинцом толщиной 5–6 миллиметров, облицованы пластикатом и имели в крышах вентиляторы с фильтрами.


Работы проводили в душных помещениях, круглосуточно, в четыре смены. Для примера приведу распорядок рабочего дня начальника спецрайона В. Д. Можнова: 6 утра — выезд из Тетерева, 8 утра — получение информации в штабе у Г. Д. Лыкова, 9 утра — заседание Правительственной комиссии, с 1 о до 13 — работа на площадке реактора, 16 — снова оперативное совещание у Г. Д. Лыкова. В 18 часов — оперативное совещание всех подразделений, участвующих в работах по захоронению и дезактивации. В промежутках — работа с руководителями служб, проектировщиками, представителями войсковых частей. После оперативок снова промплощадка. Организация работы бетононасосов. Поздно вечером — выезд в Тетерев. И так ежедневно.

Вспоминает Валерий Васильевич Трушанов, главный инженер четвертого района: "Передача вахты происходила следующим образом. С утра начальник первой вахты четвертого района Федоров В. М. ознакомил нас с картой радиационных полей на станции, рассказал, что сделано, что предстоит еще выполнить, а потом сказал, что осмотр станции, прием объектов сделаем сейчас, сразу. И началось…

Практически не останавливаясь, то рысцой, то галопом, а то и как стайеры, цепочкой, иногда очень растянутой, Федоров, Трушанов и Кондратьев "неслись" осматривать рабочие объекты… Радиационная обстановка была тяжелой. Первая остановка на отметке — 2,50, где наш район ставил сетчатую опалубку для бетонирования разделительной защитной стенки деаэраторной этажерки в осях 51–41.

Немного отдышавшись, осмотрев работы и поговорив с людьми, мы помчались дальше, на крышу станции, к отметке +43,00. Затем — на отметку 0.00, к разделительной стенке между третьим и четвертым блоками в осях 35–37 — это был второй объект нашего строительства, где была установлена металлическая опалубка на отметке + 4.00, и с помощью бетононасоса бетонировали разделительную стенку.

В респираторах-"намордниках", в белых шапочках и одежде на несколько размеров больше собственной, мокрые от пота, задыхающиеся от бега, но еще живые, мы приняли объекты строительства. Затем осмотрели пути эвакуации и другие необходимые объекты и точки. И вышли на территорию ЧАЭС, где температура воздуха составляла +28 °C. Осмотрели территорию станции. Побывали у завала и вернулись в прорабскую на станцию ни живые, ни мертвые.

А дальше, с 30 июля по 29 сентября 1986 года, потащились с надрывом обычные будни без выходных, тяжелая, с утра и до утра, изматывающая и физически, и морально работа.

Работы начали с бетонирования подвальной части деаэраторной этажерки, заделав отверстия и поставив необходимую опалубку. Благодаря малой длине трассы бетоноводов раньше графика забетонировал и стену. Но чем выше поднимались строители с бетонированием стены деаэраторной этажерки, тем быстрее рос уровень радиации. И нарастал неотвратимо: 25-35-50-60-100-200-400 Р/ч. Пришлось принимать меры: заделывать "свищи" свинцовыми листами, где-то ограничивать проходы по высоте и проходить почти ползком, делать переносные щиты, облицованные свинцом. Трасса трубопроводов увеличилась по длине до 400 метров, имела много углов и поворотов, и требовалось ставить по трассе 20–30 человек, чтобы обеспечить бесперебойную подачу бетона.

За два месяца работа по разделительной стенке между третьим и четвертым блоками была практически закончена. Строители подошли к потолку машзала, закончили бетонирование разделительной стенки деаэраторной этажерки, уложив более 10 тыс. куб. метров бетона, и вышли на завал. Подготовили трассу, а монтажники смонтировали два канала приточной вентиляции к ректору.

Монтировали кровлю машзала, а также возводили биологическую стенку. Вначале, используя кран, снимали "промокашками" мягкую кровлю с крыши машзала, которая была усыпана всяким радиоактивным хламом, а уже после подчистки мусора поднимали укрупненные конструкции на крышу машзала, чтобы снизить радиационный фон".


Из всех председателей Правительственной комиссии Г. Г. Ведерников был самый строгий, требовательный и справедливый человек. Длительность командировок В. И. Воронина, В. Г. Маслюкова, В. К. Гусева, как правило, не превышала двух-трех недель, а вот Г. Г. Ведерников задержался надолго, почти на два месяца. На своем маленьком вертолетике он систематически садился на стройплощадке, бывал с руководителями стройки около бетононасосов, даже помогал пару раз "шевелить" бетонные заводы при простоях бетононасосов.

Вспоминает Р. Н. Канюк: "С первых дней августа дозиметристы меня в особую зону с высокими радиационными полями, не пропускали после того, как на одной из оперативок Г. Г. Ведерников отругал меня за то, что три дня назад я находился около бетононасосов в районе четвертого блока, сказав при этом: "Руководителям стройки и другого любого ранга нечего "пасти рабочих". Они должны сами быть сознательными и работать"".

В Чернобыле начальство могло себе позволить такую тактику. "Пасти рабочих" на строительстве "саркофага" действительно не было необходимости. И Ведерников очень точно уловил этот психологический момент, связанный именно с ликвидацией последствий аварии на Чернобыльской АЭС.


К 10 августа все основные работы по уборке радиоактивного мусора с территории вокруг реактора, которыми занимались 1-й и 2-й районы, в основном были закончены. Начались работы по бетонированию первой ступени "саркофага". Бетонирование вели в основном бетононасосами типа "Швинг" и "Путцмайстер". Бетононасосы устанавливали в тени защитной стенки из фундаментных блоков, удаленной от места укладки бетона на расстояние дальше 50 метров. Работа шла трудно, с частыми остановками. Из-за очень жаркой погоды бетоновозы сильно нагревались, и бетон схватывался в них. Приходилось останавливать работу, посылать людей открывать замки на стыках и прочищать систему. Пока люди бегут до стыка, норму в один рентген они уже набрали, едва прикоснувшись к замку, и тогда им на смену бегут другие. Часто получалось так, что людей полный бункер, а выполнять работу некому, все выбрали свою дозу.

Давление со стороны Правительственной комиссии было чрезвычайно сильное. От строителей требовали постоянного наращивания темпов бетонирования, а темпы снизились, так как резко усложнилась схема бетонирования. Если в июне-июле бетон укладывали с автосамосвалов и бетоновозов сразу на площадку, то теперь 90 % всего бетона шло через бетоноводы. Кроме того, была обнаружена утечка бетона. Несколько суток уровень бетона в первом ярусе поднимался подозрительно медленно. Оказалось, что бетон через завалы просачивался в подвальные помещения реакторной части. Был издан приказ, по которому предписывалось немедленно организовать заполнение междуопалубочного пространства "изюмом" из элементов сборного железобетона и специально изготовленных металлоблоков, обтянутых металлической сеткой с мелкой ячейкой. Такое решение позволяло при внедрении облегчить конструкцию саркофага, сэкономить бетон и в конечном счете выиграть время проведения работ. Работа по заготовке изделий, увязке их в гирлянды для подачи краном и завоза к месту укладки "изюма" поручали специальному району, а укладку — монтажному управлению.

Первые связки железобетонных изделий с помощью специального автоотцепа с дистанционным управлением были добыты А. Н. Усановым у вертолетчиков в Киеве. Монтажники стали забрасывать эти связки в пространство между возведенной стенкой и стеной машзала. Дело шло плохо, постоянно что-то мешало. То провод порвется, то замок заклинит. Для ремонта приходилось посылать монтажников. И они быстро "горели". Это была непозволительная роскошь, так как монтажников не хватало и так.

Однако работы были продолжены, и строители закидали весь двор у вспомогательных систем реакторного отделения (ВСРО) связками железобетона и сетчатыми металлоблоками.

К этому времени был смонтирован и первый ярус саркофага: с двух сторон шла интенсивная закачка бетона. На пользу делу работало живое творчество масс. Было придумано приспособление для самоотцепов блоков. Вот уж действительно, все гениальное просто! Это был крюк в виде латинской буквы S из круглой стали диаметром 32 миллиметра. На связках и металлоблоках вязались глухие петли из троса, за которые цеплялся этот крюк, другой своей частью он набрасывался на крюк крана или стропа. При опускании крюка крана крючок соскакивал и оставался вместе с блоком в завале. В результате меньше людей стало подвергаться радиоактивному облучению.


Бригада автоводителей УС-605, возглавляемая В. П. Зарубой, приняла на станции Тетерев четыре миксера на базе КамАЗ, а на следующий день после техобслуживания приступила к работе в три смены. Парковались в грязной зоне пункта перегрузки бетона в селе Копачи. Бытовые условия были чисто походными, жили на станции Тетерев в пассажирском вагоне. Август 1986 года стоял жарким, все буквально задыхались от жары. В сентябре их перевели в пионерлагерь "Голубые озера", в новый отстроенный щитовой дом. Это был для всех рай! Но работа от этого проще не стала.

Вспоминает В. П. Заруба: "За время работы на ЧАЭС бригада перевезла 4081 кубометров бетона, в том числе 440 кубометров лично я. За два месяца мы поставили в отстойник восемь миксеров, набравших недопустимую дозу радиации. Потери техники были большими".


Много работы было и у главного механика УС-605 Евгения Петровича Павкина. Е. П. Павкин перенес два инфаркта. В сентябре собирался ехать в санаторий, в Истру. Уговорили на недельку в Чернобыль. Неделька растянулась с 7 сентября по 4 декабря 1986 года. Был Е. П. Павкин в Чернобыле и в 1987 году, с 5 октября по 4 ноября. В Чернобыле вел дневник. Записи очень короткие (на большее не было времени, да и сил тоже), но емкие и полные драматизма.

Из дневника Е. П. Павкина: "20.09.86. В 21 ч провели партийно-хозяйственный актив. Принято решение из одного пункта: завершить работу по захоронению блока до 1.10.86 года. Выступали А. Усанов и Ю. Семенов — заместитель председателя Госкомиссии. В стране 27 млн кВт установленных мощностей производят на АЭС. На сегодня по разным причинам остановлены 13 млн кВт".

"24.09.86. Самое главное сейчас — это бетононасосы: нужно закачать за неделю 25–30 тыс. куб. м бетона. Вторая очень сложная работа — подготовка площадки под второй "Демаг" (придется долбить 500–600 куб. м бетона у реактора)".


Давление комиссии и постоянная спешка приводили к "проколам". Вспоминает Валентин Дмитриевич Можнов, начальник спецрайона: "Однажды, когда заполняли вторую ступень, наши ребята перестарались и набросали металлоблоки выше бортов опалубки. Создалась критическая ситуация. Прибыв на смену и осмотрев "поле боя", я ужаснулся. Пришлось доложить начальству все, как есть. В ответ было сказано: "Сами наломали дров, сами ищите и выход из создавшегося положения". И мы его нашли".

В. Д. Можнов собрал людей, объяснил им создавшуюся ситуацию. Нужны были два добровольца, чтобы разведать радиационную обстановку. Никто не знал, каким может оказаться уровень радиации у самой стенки разрушенного реактора. До начала работ по уборке радиоактивного мусора уровень радиации в нужном месте составлял 500 Р/ч. Добровольцы нашлись: мастер и дозиметрист. На 60-метровой высоте в "батискафе", подвешенном на крюке крана со 100-метровой стрелой, с открытой дверью, эти люди понеслись над развороченным четвертым блоком. Все, и Можнов в том числе, напряженно следили за полетом "космонавтов": вдруг что случится с краном? В голове рисовались картинки одна страшней другой. Ответственность за людей, которые оказались в "батискафе", была огромной.

Из проходной галереи Можнов руководит по рации краном. Вот "батискаф" над крышей ВСРО. Мощности экспозиционной дозы растут: ю, 15, 25 Р/ч. Дальше кровля третьего блока. Уровни радиации — 75-до Р/ч. И вот наконец вторая ступень "саркофага" и поле с "изюмом". Мощность экспозиционной дозы радиоактивного излучения падает до 8-ю Р/ч.

Это было чудо, так как цифры оказались в пределах разумного и появилась возможность проведения работ. Значит, на этом кусочке площадки можно будет находиться и даже работать три-четыре минуты! А это уже приличное время. Нужна только хорошая организация труда.

Строители приободрились. Немедленно принялись за сооружение лесов на третьем энергоблоке, там же привели в действие мостовые краны, которыми подавали на леса стройматериалы. Уже с лесов перебросили трапы на поле. Для этой работы были переведены из резерва военные строители, и работа закипела. Можнов вышел на площадку с первой группой и организовал строповку первого металлоблока, а к концу смены строители уже выровняли поле и передали его под бетонирование. Блоки старались уложить таким образом, чтобы на них можно было опереть опалубочную стенку третьего яруса. Где не получалось, в ход шли шпалы. Было чрезвычайно трудно передвигаться с грузом на плечах по наклонно лежащим металлоблокам, все время почти физически ощущая, как радиация прошивает насквозь. Но никто не роптал.

Все очень хорошо помнили печальный опыт, когда при перегрузе крана всего на 20 %, стенку второго яруса начало засасывать в бетон, что едва не привело к катастрофе. Кран пришлось вручную и очень быстро освободить от груза, однако и после этого стенка еще некоторое время продолжала погружаться в бетон. Впоследствии монтажникам пришлось делать специальную выравнивающую заплату. Зато, установив стенку на металлоблоки и шпалы, можно было свободно расстро-пить ее и освободить кран для других работ. Получался дополнительный выигрыш в несколько суток. Это была большая победа! Строители с честью вышли из создавшейся ситуации.

Последняя, четвертая ступень была подготовлена под бетонирование без особых затруднений. Сказался наработанный коллективный опыт предыдущих работ.

Всего в тело "саркофага" было уложено более 12 тыс. куб. метров разного "изюма".

Вспоминает В. Д. Можнов: "К концу сентября на моем накопителе числилась доза в 25 Р, а в накопителе Ю. М. Филиппова — 27 Р. По этой причине нас отстранили от дальнейшей работы на блоке. Два дня мы занимались оформительской работой с документами, но это была уже не та работа. Нам не верилось, что для нас все уже кончилось".


Вот характерный пример и одновременно обычный рабочий накал проведения работ при возведении "саркофага". Из книги И. А. Беляева "Бетон марки "Средмаш"": "Третий ярус стенки собран на стапеле. Г. Г. -Ведерников вызвал Г. Д. Лыкова, В. И. Рудакова и И. А. Беляева и сказал: "Все оставить, только монтаж стенки третьего яруса".

Стенку стали перебрасывать к месту монтажа. К вечеру все на месте. Монтаж, как всегда, пришелся на ночь. Монтажом руководил В. И. Рудаков, бригадир В. Гаранихин корректировал действия техники с эстакады.

Отметка +19.50. 200 человек готовы для выхода в реакторное пространство для создания опор стенки. В. Гаранихин уже без голоса, только хрипит в микрофон: "Бункер, бункер. Я монтажник. Еще майна, еще, еще". Ветер раскачал огромный парус в 130 тонн, удар об стенку, как по сердцу. Погас боковой прожектор. Но из завала спокойный голос Гаранихина: "Еще майна" Стенка зашла в завал. Второй час ночи. С начала монтажа прошло 14 часов. Снова: "Майна" Нагрузка 100-70-50-10-0! Опоры подвели, закрепили. Траверса вышла из петель. Стенка стояла незыблемо. Стрелы бетононасосов заученно наклонились и начали качать бетон под опоры.

Никто не спал, все ждали результата. В три ночи стало ясно, стенка стоит".


Из дневника Е. П. Павкина: "27.09.86 г. Раму и оснастку подготовили. "Демаги" расписаны по минутам на все 24 часа в сутки. Кирилл уехал в Москву. Вероятно, выдохся окончательно. Достается всем, но нужно терпеть, тем более что дело идет к концу. К дороге никак не привыкну, все переворачивается внутри от этой "пустоши" в цветущем крае. Собаки выбегают к машинам в надежде, что люди подойдут к ним. Думаю, что они понемногу дичают: на дороге рвали курицу".

Для обеспечения вентиляции на объекте "Укрытие" были задействованы вентцентры деаэраторной этажерки. Необходимо было очистить от бетона все системы, куда бы он ни попал. Бетон находился во многих воздуховодах, его находили даже в вентиляторах. Для удаления бетона верхнюю часть воздуховодов вырезали, потом в отверстие забирался "партизан" отбойным молотком разбивал бетон. Все предельно просто, если не учитывать, что "ликвидатора" в трубе насквозь "прошивал" поток радиоактивного излучения.


Из дневника Е. П. Павкина: "01.10.86 г. Балка имеет зазор. Необходимо поднять человека в свинцовой будке, поставить в зазор сопло, одеть шланг и качнуть раствор. Для этого необходимо открыть дверь — фон 700 Р/ч. Работа очень сложная и опасная. Вызвался майор Горб Леонид Иванович из поселка Зима (Сибирь) — помощник начальника УС-605.

"02.10.86. В 18 вечера случилось страшное ЧП. Вертолет врезался винтом в грузовые канаты "Демага", сам упал и сгорел вместе с людьми".

Случай с гибелью вертолета высвечивает очень интересный психологический момент в поведении людей, вплотную занятых ликвидацией последствий аварии. В состоянии крайней усталости самих людей и постоянной опасности для своего здоровья чужое несчастье отмечается, фиксируется в мозгу. Но восприятие какое-то отстраненное, заторможенное. И быстро вытесняется сиюминутной работой и связанными с ней проблемами. В битве за "саркофаг" не было времени на длительное сопереживание. Приблизительно так же воспринимался и арест руководителей Чернобыльской АЭС: Брюханова, Фомина и Дятлова.

Свидетельствует В. Г. Смагин: "Арестовали Брюханова, Дятлова и Фомина в августе 1986 года. Брюханов был спокоен. Взял с собою в камеру учебники и тексты для изучения английского языка. И сказал, что он теперь как Фрунзе, приговоренный к смерти.

Дятлов тоже спокоен, выдержан.

Фомин потерял себя. Истерики. Сделал в камере попытку самоубийства. Разбил очки и стеклом вскрыл себе вены. Вовремя заметили. Спасли. На 24 марта 1987 года был назначен суд, который отложили из-за невменяемости Фомина".


Начало октября 1986 года. Из поставленных четырех задач второй вахте четвертого района к концу сентября 1986 года были выполнены три: закончено бетонирование разделительной стенки машзала, смонтирован вместе с монтажным районом комплекс приточной вентиляции реактора, завершено бетонирование разделительной стенки деаэраторной этажерки, осуществлена пробивка отверстий в стенах разрушенного реактора под воздуховоды и контрольно-измерительную аппаратуру. Выполненные районом работы позволили снизить уровень радиации в помещениях третьего блока в 1000 раз. В деаэраторную этажерку было закачано более 15 000 куб. метра бетона по очень сложным трассам и в тяжелой радиационной обстановке.

Из дневника Е. П. Павкина: "05.1 о.86 г. Сегодня монтажники поставили балку "Б-1", поставили быстро, В. И. Рудаков доволен… Сегодня нужно закачать бетон под стоянку "Демага" на "51" оси — это 800-1000 куб. м. Фон большой: 10 Р/ч. Людей не хватает. После нужно выдолбить еще 300 куб. м под контрфорсную стенку по 51 оси. Десять секций, весом 110 тонн, высота 48 метров, ширина 6 метров.

06.10.86 г. Площадку под "Демаг" закончили. По этой оси необходимо еще выдолбить 300–400 куб. м бетона, очень срочная работа. Нам поручили красить металлоконструкции и заниматься благоустройством. Стер ногу сапогами, нога никак не проходит, езжу два раза в день на перевязку, но результат еще плохой".


Аварийный четвертый блок время от времени продолжал давать о себе знать, выбрасывая наружу радиоактивную пыль. Загрязнение станции и территории вокруг нее было настолько велико, что электронные часы останавливались в течение одной смены: разряжались батарейки, выходили из стоя микросхемы. Так же быстро выходили из строя и люди.

Вспоминает Валерий Александрович Тихоненко, начальник участка четвертого района: "За время моей работы начальником смены, с 18 сентября по 2 ноября 1986 года, были дважды заменены прорабы и мастера, в связи с набором предельно допустимой дозы в 25 бэр и трижды менялся личный состав военнослужащих, которые являлись основной рабочей силой на станции".

Почти статистика времен Великой Отечественной войны!

Оставалось самое сложное: возвести две опоры высотой около 10 метров под балку покрытия "мамонт".


Вид "лицом к лицу" с развалом реактора уточняет хаос, причиненный взрывом. Свидетельствует Анатолий Маркович Кондратьев — заместитель главного инженера УС-605: "Осмотрев место установки опор из "батискафа", который транспортировал кран "Демаг", мы обнаружили беспорядочное нагромождение разрушенных конструкций, поломанные балки, колонны, плиты, вентиляторы, воздуховоды, трубопроводы и другие металлоконструкции, которые лежали в хаотическом положении, а также разрушенную почти по всей длине стенку реактора".

Из дневника Е. П. Павкина: "09.1 о.86 г. Был на станции с 15 до 4-х утра. Плохо с насосами. Все наладили только к 2 часам утра. Нога никак не проходит. Поехал в поликлинику и попал прямо на стол. Резали, чистили и наложили швы. Встал со стола весь мокрый. Вроде не трусливый, а вспотел".

Вспоминает заместитель начальника четвертого района Ю. М. Александров: "В конце сентября я почувствовал себя плохо. На крыше меня поразила сильнейшая боль в позвоночнике, сильно заболели ноги, я понял, что мое пребывание на строительстве "саркофага" заканчивается. В течение двух последующих лет снились сны про Чернобыль. Просыпался и думал: "Да, ты все еще бежишь по отметке"".


Третья вахта. Три месяца круглосуточной работы без выходных и праздников.

Начальник И. А. Дудоров, главный инженер Л. Л. Бочаров, руководители служб и подразделений: О. И. Сафьянов, А. И. Котов, В. И. Лебедев, О. С. Куваев, В. Т. Юлин, В. И. Кармачев, В. И. Митин, А. П. Чередов, Н. С. Баландюк, Е. Ф. Соколов, Б. И. Десятников, В. В. Ольховик, В. И. Пих, И. П. Дроздов, А. И. Зинченко, Е. П. Павкин, А. И. Кузьмин, А. Н. Москвин, A. А. Объедков, В. А. Корноухов, Н. А. Мишин, Н. С. Кононенко, В. Ф. Зябрев, В. Д. Можнов, В. К. Пешков, В. А. Лебедев, И. С. Черный, П. Н. Сафронов, В. И. Мурзин, А. В. Болгов, А. К. Храпов, В. С. Никитин, А. В. Козлов,

B. И. Киселев, А. Г. Беченов, В. Н. Хопренко.

Начальник монтажного района П. Г. Ким, главный инженер Ю. К. Чаш-кин, начальники войсковых частей А. И. Чередов и В. С. Колобов. Всем монтажом руководил В. И. Рудаков.

Через третью вахту прошло 11 000 рабочих и ИТР.

Самый главный вопрос, который волновал всех, — это перекрытие реактора.

Выполняли при возведении "саркофага" и поистине ювелирные строительные работы.

Две спаренные балки, собранные в единый объемный блок, уже готовы. Их варили с начала сентября. Затем изготовили оснастку, дополнительно ее укрепили и всю композицию подготовили к монтажу. Под опорные узлы балок подклеили резину для более плотного примыкания к железобетонным опорам. Эта конструкция получила название "самолет". Конструкция плавно пошла наверх.

Из книги И. А. Беляева "Бетон марки "Средмаш"": Подъем 10-20-30-50 метров, и вдруг резкий щелчок заставил всех вздрогнуть. Люди в бункере и у экранов телевизоров замерли. А что если эта 165-тонная махина рухнет? А люди, а кран? Но "самолет", тихо покачиваясь, висел на высоте 70 метров. Конструкцию невозможно было ни повернуть, ни опустить на землю — лопнул трос стрелы.

Все поняли, что ситуация в руках "демаговцев" и только от их умения зависит успех или неудача перекрытия реактора. Не сговариваясь, почти бегом, все участники монтажа поднялись в бункер к машинисту. Никакой паники, никаких не нужных упреков — хладнокровный инженерный разбор вариантов, возможных осложнений, прикидки по таблицам и графикам характеристик крана. Изрядно "поколдовав", "демаговцы" пришли к выводу, что груз не упадет, но для надежности маневра при опускании на землю необходимо догрузить суперлифт дополнительно свинцовыми "чушками" Утром 22 сентября "самолет" опустили на землю".

Но это был только вынужденный перекур перед основной работой.

22 и 23 сентября тщательно, по нивелиру, подготовили площадку. Площадку принял лично В. И. Рудаков, после чего начали монтаж. Сложность работы состояла в том, чтобы зафиксировать сразу четыре опоры блока-гиганта, выставить по осям без перекосов в плане и чтобы в самый последний момент (высший пилотаж) при сантиметровых маневрах и корректировках при постоянном раскачивании не произошла саморасстроповка.

И. А. Беляев продолжает: "Нужно было видеть эту сверхнапряженную обстановку, похожую на работу сапера. Терпению приходил конец. Нервы были на пределе. В. А. Курносов в последние минуты даже не мог смотреть на экран, отошел в сторону и закрыл глаза. Когда "самолет" сел на опоры, не снимая еще нагрузки с крана, грянуло дружное "ура!" Все преобразились, люди обнимались, целовали друг друга, говорили о значении этого события, а особым вниманием наделили главного аса монтажа — Н. К. Страшевского. Первым его обнял и расцеловал А. Н. Усанов.

Произвели расстроповку конструкции. Она стояла надежно.

Событие произошло ночью 23 сентября".

Уникальным монтажом руководили В. И. Рудаков и В. С. Андрианов. Выполняли Н. К. Страшевский, В. Е. Блохин, В. В. Кривошнин, Н. А. Никулин, А. М. Родионов, С. К. Зуев, машинист крана В. А. Иванякин. Большую роль в монтаже сыграла система промышленного телевидения.


Балка "мамонт". Балка "мамонт" — это металлическая конструкция длиной 74 метра и весом 186 тонн. Она должна быть установлена вдоль оси "В", опираться на опоры по осям "41 и "51" и служить, в свою очередь, опорой металлических плит покрытия и Г-образных плит, образующих стеновое ограждение и покрытие. Сложность строительства фундамента под опору была в том, что фундамент располагался в зоне, где мощность экспозиционной дозы составляла несколько сотен рентген в час. Кроме того, фундамент не имел полной площади в основании и на 20–25 % нависал над провалом в нижележащие помещения насосов ГЦН.


В октябре Б. Е. Щербина специально приехал на четвертый блок, чтобы осмотреть фронт работ. На выходе из третьего блока у основания возводимой опоры был возведен наблюдательный пункт, представлявший собой шатер, обшитый листами свинца. В шатре сделано бронированное окно, позволяющее осматривать из наблюдательного пункта всю опору и "завал". Был сооружен также наклонный трап с бетоноводом, входившим в корзину. В корзине он заканчивался хоботом, а второй конец подключался к вертикальному стояку бетоновода. Из наблюдательного пункта председатель Правительственной комиссии вблизи увидел масштаб разрушений и был поражен и озабочен тем, как может быть вообще выполнена поставленная задача!


Из дневника Е. П. Павкина: "10.10.86 г. Сутки прошли нормально. Главное — это уборка территории вокруг блока. Поручили УМиАТу, возглавляет И. Н. Исаев. Работы очень много, и везде приличный фон. Плохо с экскаваторщиками. Срочно нужно на долбежку человек 20. Люди на пределе, нужно выводить. Уборка связана с приездом Е. П. Славского, да и действительно нужна уборка — так все загадили.

Объехали с Дудоровым И. А. (начальник строительства. — Е. М.) все площадки: вид нормальный, если бы обычные условия, вероятно, убрали бы за неделю или больше, а здесь убрали за сутки.

11.10.86 г. В 15 часов приехал Е. П. Славский — министр среднего машиностроения. Мне пришлось немного поучаствовать в сопровождении министра и давать пояснения по насосам и кранам. Видно, что министр очень доволен. Об этом он сказал и когда давал интервью по телевидению. Несколько раз сфотографировались. Нога немного лучше".


Ось "41". В начале октября 1986 года приступили вплотную к основной и самой ответственной и завершающей стадии работы — устройству опор под балку "мамонт". Возведение фундамента под балку оказалось одним из самых сложных мероприятий, которые проводили при возведении объекта "Укрытие". Для балки "мамонт", весом более 186 тонн, необходимо было возвести две опоры десятиметровой высоты. Место возведения опор: развал верхних этажей деаэраторной этажерки, хаотическое нагромождение разрушенных строительных конструкций и деформированных воздуховодов, искореженное оборудование и трубопроводы, строительный мусор и беспорядочно торчащие сломанные колонны.

Бетонирование опоры по оси "41" вели в основном "партизаны".

Работы по устройству опоры проводили по возможности без доступа людей. Применяли бетоновозы, устанавливаемые и переставляемые с помощью кранов, бадьи с дистанционным управлением.

Конструкция опоры. Если коротко — это корзина (металлический каркас, обтянутый сеткой), в которую закачивали бетон. Монтировали корзину с навешанными мешками и жидким бетоном. Это делалось для того, чтобы максимально обеспечить соприкосновение тела опоры с неровной поверхностью "завала". Работы проводили краном, дистанционно.

Сначала краном при помощи трамбовки завалили колонны по ряду "В" и начали выравнивать поверхность завала. Для бетонирования основания опоры по оси "41" проложили трассу бетоновода длиной более 400 метров из транспортного коридора через лестничные клетки третьего энергоблока. В это же время для заливки бетона в опору "51" оси в зоне излучения до 1 ооо Р/ч была изготовлена и смонтирована с северной стороны Г-образная металлоконструкция ("гусак") и консоль в 22 метра длиной с тремя бетоноводами для дистанционной подачи бетона.

Началась упорная круглосуточная работа по заливке завала бетоном у осей "41" и "51", где предстояло воздвигнуть опоры для балки "мамонт".

В процессе закачки бетона было необходимо:

1. Постоянно следить за непрерывностью подачи бетона. Засорение бетоновода и несвоевременная его очистка привели бы к отвердению бетона в трубах бетоновода и выходу из строя всей трассы. Для подстраховки время от времени проводили прочистку трассы бетоноводов сжатым воздухом по ходу движения бетона (снизу вверх), предварительно загоняя в трубу резиновый шар. Если шар вылетал на отметку в конце бетоновода, то бетоновод считался чистым. Случались моменты, когда соединительные хомуты бетоноводов ломались во время подачи бетона, и бетон приходилось "искать" по отметкам.

2. Нужно было переставлять хобот бетононасоса для изменения точки подачи бетона в корзину опоры. Эти операции производились вручную, " партизанам" в этом случае приходилось выходить на опору.

Пристыковка секции бетоновода была достаточно трудоемкой и многоходовой процедурой и включала в себя следующие операции:

— первая группа снимает соединительный хомут;

— вторая группа снимает и отодвигает хобот;

— третья группа заносит секцию бетоновода на тумбу;

— четвертая группа пристыковывает элемент бетоновода;

— пятая группа устанавливает соединительный хомут;

— шестая группа пристыковывает хомут;

— седьмая группа устанавливает хомут.

Количество людей в группе — 2–4 человека. Время пребывания каждой группы составляло от 40 сек. до 1 мин. Сюда входило время выхода на тумбу и ухода с тумбы. "Сгоревших" партизан отправляли вниз на обслуживание бетоноводов. Нетрудно предположить, сколько "партизан" "сгорели" при проведении этих работ.


Из дневника Е. П. Павкина: "13.10.86 г. Не получается с опорой на 41 и 51 осях, чтобы смонтировать там балку. Бетон уходит черт знает куда. Качаем вторую неделю, а толку нет. Плохо с освещением. И. А. Дудоров принял решение освещать территорию четвертого блока и "завал" с аэростатов. Были генерал и два полковника от авиации. Через два дня два аэростата будут откуда-то с севера. Думаем над проблемой и готовим оснастку, чтобы повесить на них лампы. Никогда этим не занимались.

16.10.86 г. Вернее, сегодня уже 17, так как времени час тридцать. Сейчас посплю пару часов в кабинете, и опять — туда. Дела идут неплохо, кроме мелочей. Аэростаты получили. Один наполним гелием и будем вешать лампы. Может, это действительно даст хорошее освещение, и, главное, перестанем "жечь" электриков, так как лампы перегорали или не работали из-за воздействия радиации. Мачты ставим только кранами и много бьем".

Случались и конфликтные ситуации. Необходимо провести бетонирование стены над кровлей машинного зала, служащей стеной "саркофагу". Смонтирована лишь гребенка под стену. Это металлическая балка длиной 40 метров, которую нужно забетонировать. Проведение работ возможно только со стороны третьего блока с отметкой +35.00 через крышу машинного зала третьего блока, где уровень радиации оставался не выше 6о Р/ч. Бетоноводы с опоры у оси "41" сняты, и необходимо тащить трассу на отметку +34.00, а потом горизонтальный участок на гребенку через крышу, наращивая при этом секции бетоноводов вручную. Для выполнения этих работ был необходим выход "партизан" на кровлю машинного зала.

Радиационный фон на крыше большой. Желающих среди "партизан" выполнить работу было немного. С помощью офицеров была создана группа добровольцев, которым после выполнения поставленной задачи обещал и демобилизацию. Работа была выполнена, но офицеры свое слово перед добровольцами не сдержали и на следующий день добровольцев снова отправили на работу. По этому поводу произошел серьезный инцидент: среди "партизан" пошел ропот, потом высказывания стали резче. Вопрос решили очень просто: добровольцы покинули Чернобыльскую АЭС, а на их место пришло новое пополнение "партизан".

А тем временем на оси "41" бетон продолжал растекаться, попадая даже на нижние отметки. Слегка изменили технологию и начали закачивать бетон с перерывами. Сутки лили бетон, затем засыпали щебнем, который разравнивали устройством с дистанционным управлением. Затем процесс повторяли снова и снова. Такой метод "намораживания" дал положительные результаты. Однако бетон продолжал уходить неизвестно куда. В воронку по оси "41" стали бросать металлические и рыболовные сети, но и это не решило проблемы. Следы бетона находили позже в самых отдаленных точках от места его укладки. Но нет худа без добра. По ходу заливки бетона уровни радиации постепенно снижались, что давало возможность выхода людей к месту бетонирования для осуществления различного вида работ.

Принятые меры дали возможность по оси "41" создать основу для будущей конструкции. Однако ровной поверхности получить так и не удалось.


Из дневника Е. П. Павкина: "24.10.86 г. Подняли две секции контрфорсной стены по "51" оси. Вес — 104 тонн, высота — 48 метров. На душе радость: пошла последняя стена. Нужно поставить еще 10 секций. Под 6-й секцией бетон уже выдолбили, осталось выдолбить под 4-й. Долбить много. Работа ужасная, так как большой фон.

Балку-осьминог смонтировали, нужно подливать бетон. С опорой на "51" оси ничего не получается. Сегодня на оперативке в 8.30 были Л. Д. Рябев и Б. Е. Щербина. Разговор опять об опоре. Очень просили что-нибудь придумать и справиться с работой. Этого ждет вся страна.

26.10.86 г. Сегодня праздник. День автомобилиста. Провели по колоннам и автобазам в 7.00 собрание, и СНОВА — В БОЙ. Ночь прошла нормально. С опорой на "41" оси дела движутся, опора всем вымотала душу, люди на пределе и, конечно, нервничают. Однако стоит работу проделать удачно, настроение сразу скачет вверх. Рябев и Щербина два раза в сутки бывают на оперативке в бункере. Вся страна ждет закрытия реактора, а мы иногда буксуем из-за технических сложностей, и, конечно, берет зло. Здесь, и только здесь, можно убедиться в героизме нашего народа.

Несколько раз объявляли казарменное положение механизаторам (находиться в бункере сутки и уходить только после получения нормы облучения). И не было ни одного отказа, ни одного недовольного взгляда…

Драгун В. Т. отработал сутки, сообщил, что ночь прошла нормально. Сейчас поеду его менять, а он отправится спать. Основная наша мечта — выспаться".


Вечером на совещании у начальника управления принимается очень смелое и неординарное решение: площадь опоры покрыть мелкой капроновой рыболовной сетью, закрепив ее концы на обрушенных, но еще достаточно надежных строительных конструкциях с помощью хомутов. Сеть при этом должна свободно облегать расположенные под ней обрушившиеся конструкции.

Но одно дело — принять техническое решение, а совсем другое — его выполнить. В частности, где взять сеть, связанную из капроновой нити диаметром 0,7–1,о миллиметров и ячейкой не более 5 миллиметров?

В Чернобыле от идеи до ее претворения в жизнь затрачивается минимальное время. Сообщение о потребности в рыболовной сети сразу же передали в Москву, и уже утром была отправлена автомашина в аэропорт Киева для встречи самолета из Мурманска, который доставил сеть в требуемом количестве. А дальше на полотнище из рыболовецкой сетки необходимой длины положили слой поролона толщиной 20 сантиметров. Затем снова слой из сетки и слой поролона. Этот двухслойный экзотический "пирог" прошили и превратили в маты. Маты закрепили хомутами. Всю работу сделали за сутки.


Из дневника Е. П. Павкина: "28.10.86 г. Опоры, опоры, опоры — скоро все, наверное, сойдут с ума от них. Движемся медленно. Я даже не знаю, что еще могут придумать наши строители и проектировщики. Силы на пределе… Скорей бы домой.

Никогда не видел такого, чтобы листья все опали, а яблок на яблонях было полным-полно, все налитые, красивые. Больно смотреть. Никак не могу привыкнуть к этой картине".


Был сделан набрызг первого слоя бетона. И дальше строители вновь приступили к бетонированию малыми порциями с перерывами через каждые 3–5 часов для лучшего схватывания бетона. Получилось. Утечка бетона из зоны первой опоры была остановлена.

Эксперимент удался. Была получена неровная, но приемлемая поверхность для установки металлической опалубки. Для опоры по оси "41" была изготовлена металлическая опалубка, которую при бетонировании кран "Демаг" держал на весу над разрушенными конструкциями. К низу опалубки подвесили ловушку для бетона из рыболовной сети. Ловушка удержала бетон и, вытягиваясь под грузом, приняла форму бетонного столба-ножки. Из-за этого опора "41" стала похожей на фужер с тонкой ножкой, но выглядела неэстетично. Но это не главное. Главное, чтобы она была надежно устойчивой.

Кран "Демаг" удерживал опору в течение трех суток, так как закрепить ее не было возможности. Вновь пришлось применить маты, чтобы заткнуть щели, образовавшиеся между "ровной" площадкой и опалубкой. Забетонировав опору на одну треть высоты, строители убедились, что стоит она устойчиво, и, отцепив от крюка крана, закончили бетонирование опоры.

Последний этап по разравниванию отметки под опору пришлось делать вручную. Уровень радиации 40–50 Р/ч. Нужны добровольцы. Вызвалось 6о человек.

Основание опоры пришлось обсыпать щебнем и дополнительно бетонировать. В результате забетонированный фундамент совсем потерял геометрическую привлекательность и стал похож на лешего, выходящего из болота. По словам главного инженера УС-605, осмотревшего фундамент из наблюдательного пункта, такой страшной по форме конструкции он никогда ранее в своей жизни не видел.

В Чернобыле старались не только просто сделать работу, но и сделать ее красиво, а тут — такая уродина. Но, как показало время, а прошло уже 20 лет, опора справилась со своей ношей.


Из дневника Е. П. Павкина: "30.1 о.86 г. Ура, ура и еще раз ура! Закончили основание под "41" опору. На душе стало легче, промучились больше месяца. Неприятностей было — ужас! Теперь дело пойдет к последнему этапу захоронения. От радости даже не могу сосредоточиться, о чем писать".


Работы по опоре закончили к 18 октября 1986 года. Председатель Правительственной комиссии Г. Г. Ведерников был поражен и удивлен, что в сложнейших условиях и в столь короткий срок была выполнена опора под балку "мамонт".

Опора "41" стала служить монтажникам еще и в качестве перевалочной площадки, так как здесь оказались уже психологически привычные значения МЭД-25-30 Р/ч.

Вспоминает П. Н. Сафронов, заместитель начальника УС-605: "Политотдел УС-605 возглавлял Виктор Никитович Хопренко. Очень активный и умный политработник, сумевший поддерживать высокий дух патриотизма ликвидаторов на протяжении всего периода работы. Из других руководящих лиц на стройке заметны были заместитель по производству из Навоийской стройки Куваев О. С., начальник и главный инженер монтажного района Ким П. Г. и Чашкин Ю. К., начальник третьего района Черный И. С., выходивший в развал при монтаже балки "осьминог"".


Ось "51". Первая и вторая вахты выполнили работы по разделительной стенке в машзале: по каскадным стенкам первого и второго ярусов, стояки — под кран "Демаг", накат из труб диаметром 12 300 миллиметров; закончили опору по оси "41" и подготовительные работы по оси "51" (пробная заливка бетона в завал и засыпка разлома песком и щебнем). Все эти работы привели к существенному понижению мощности ЭКСПОЗИЦИОННОЙ ДОЗЫ С 800-1000 Р/ч до 10-150 Р/ч, что позволило в дальнейшем третьей вахте организовать площадку укрупнительной сборки и перегнать кран "Демаг" для устройства опоры "51".

На третью вахту было возложено выполнение нескольких больших задач:

— возведение опоры "51";

— устройство перекрытия и примыкание каскадных стенок к перекрытию;

— устройство компьютерного центра в здании ВСРО;

— переоборудование здания ЖБИ под цех дезактивации.

Кроме того, выполняли и обычные в условиях ликвидации последствий аварии работы: засыпка песком территории под стенами южной стороны станции, возведение подпорных стенок из блоков, бурение или сверление отверстий в двухметровых стенах реактора для установки датчиков, устройство дорог для перегона крана "Демаг" и все по-грузо-разгрузочные работы.

При сдаче под монтаж опоры у оси "51" необходимо было провести геодезическую съемку опоры, куда доступ был затруднен. Рейка, которая использовалась для геодезических работ, представляла собой уголок длиной 5 метров с нарисованными делениями. В процессе проведения работ уголок должен быть зафиксирован в вертикальном положении на определенном месте. Попытка установить геодезическую рейку с помощью крана не увенчалась успехом, она постоянно падала. Выполнить эту работу вызвались 5 человек.

Вспоминает В. П. Гоголиньский, начальник ПТО четвертого района: "В уцелевшей части машинного зала четвертого блока, в стене была сделана ниша, куда мы вместе с Иваньковым, двумя дозиметристами и геодезистом по коридору проникли к лестнице по оси "51" машзала и начали пробираться наверх. Лестница оказалась темной, и приходилось пользоваться фонарем. К тому же вся она была заполнена бетоном, стекавшим сверху при закачке его на "завал". Приходилось буквально проползать под перемычками проемов дверей по наклонному бетонному основанию. Впереди шли дозиметристы, озвучивая уровень радиации на пути следования. Геодезист был проводником. Он не раз бывал у опоры и потому дорогу знал хорошо. Мы бегом проскакивали открытые проемы, отдыхали за бетонными стенами, где уровни радиации были наименьшими. Наконец добрались до отметки +35.00. Предстояло пробежать еще несколько метров в сторону опоры, где стоял "батискаф". Поочередно выбегая из "батискафа", я и Иваньков зафиксировали заранее поданную нивелирную линейку, а геодезист из "батискафа" заснял показания. Здесь я получил самую большую дозу облучения за все время моей работы на станции".


Еще одна удивительная особенность, отчетливо проявившаяся на Чернобыльской АЭС: здесь работа не делилась заранее на обыденную, грязную и возвышенную, чистую. Здесь работали люди различных специальностей: и чернорабочие, насыпающие щебень в бадью, и геодезисты с их нивелирной линейкой, и машинист экскаватора с навесным оборудованием "клин-баба", и многие другие рабочие, инженеры, ученые и проектировщики. Ликвидация последствий аварии на Чернобыльской АЭС — это уникальный пример того, как любая, даже самая заурядная работа становится героической. Именно здесь люди легко попадали в ситуацию, которая определялась одной знаковой величиной — мощностью экспозиционной дозы радиоактивного излучения. Вся территория Чернобыльской АЭС воспринималась как часть пространства какой-то новой цивилизации, где всем людям нужно было научиться жить и работать. И по возможности выжить.

Опора по оси "51" должна быть построена на развале железобетонных конструкций. Место ее расположения изучали по фотографиям, полученным от вертолетчиков. Съемки проводили с разных точек. Очень много деталей было просто не видно. Попытки залить основание бетоном с тем, чтобы выровнять поверхность и снизить радиоактивный фон, не увенчались успехом, так как бетон утекал вниз, не задерживаясь. Были попытки засыпать основание песком и мелким щебнем с дальнейшим выравниванием поверхности вибротрамбовками и виброплощадками, но это только ухудшило обстановку. Не получился и трюк с рыболовецкой сеткой, который оказался успешным для оси "41". Связано это с тем, что основание непосредственно под опорой было с большим углом наклона, и опалубка вставала также наклонно и не создавала бокового ограждения для бетона. Возникла опасность, что эта вся металлоконструкция может в дальнейшем очень помешать установке опоры. Нужно было сместить конструкцию в сторону или жестко ее примять. Сложность состояла также в том, что работы должны быть проведены в месте, где присутствие людей не желательно вообще, так как уровни радиации составляли от 10 до 150 Р/ч, доступ был затруднен из-за завалов, а четкость картинки на мониторе по этим же причинам и по причине плохой освещенности сильно искажалась. Все это приводило к непреднамеренным, но серьезным ошибкам. В частности, в никуда были закачаны тысячи кубометров бетона, который залил много помещений и лестницы, огромное количество песка и щебня кануло как будто в бездну и тоже не помогло делу.

Практически весь октябрь вся стройка стояла "на ушах", настроение было паршивое. Все ждали окончания строительства, стройка топталась на месте, и никто не знал, что делать. Строители, проектировщики, центральный штаб ломали головы над одним вопросом: как завалить провал?

Строителям еще раз необходимо было посмотреть все своими глазами. Для этого снова был совершен полет в "батискафе".

Машинист "Демага" по команде опустил "батискаф" в нужное место, и группа в составе ученых и проектировщиков вместе с заместителем начальника УС-605 Сафроновым П. Н. в течение часа обследовала различные участки разрушенного реактора. При необходимости по рации "космонавты" получали от руководителя "полета", который следил за группой по монитору, отдельные рекомендации. Вскоре стало понятно, куда проваливается бетон. Части фундамента просто не существовало. Был провал, как потом определили по документации, предоставленной работниками Чернобыльской АЭС, на глубину 12 метров. Вернулись "космонавты" из полета с неприятными физическими ощущениями: головная боль, жар в лице, сухость во рту и общая сильная слабость. Кассеты-наполнители показали величину порядка 4 бэр. В качестве компенсации за облучение — четкое понимание, что надо делать.

Дополнительно было выявлено, что горизонтальная опорная площадь фундамента была вся выщерблена и частично сбита. Необходимо было набетонкой выровнять опорную часть и сдать фундамент под монтаж. За две рабочие смены это сделал со своими людьми начальник смены Дазиденко Филипп Иванович, проявив при этом мужество и самопожертвование. Правда, поступок, который совершил Ф. И. Дазиденко, сопровождался ненужным донкихотством: работая в зоне высокой радиоактивности, он не брал с собой накопитель, чтобы не выяснять лишний раз отношений с дозиметристами. Такие поступки не были единичным случаем.

И все-таки главным оставался провал.

При дальнейшем обсуждении проблемы было решено, что провал необходимо максимально сузить. Начальники и ГУ Константин Николаевич Москвин предложил использовать длинные гирлянды с закрепленными по всей длине через метр мешками с бетоном. В тот же день пробные гирлянды были изготовлены и опущены в провал. Длина гирлянд доходила до 30 метров. Прошло довольно много времени, прежде чем уловка удалась, так как некоторые гирлянды скатывались по уклону вниз. И все-таки большинство гирлянд укладывались, образуя ячеистые объемы. Ячейки в свою очередь заполняли бетоном через бетонопроводы.

Гирлянд было смонтировано несколько сотен. Изготовителем гирлянд стал бетонный завод.

Первоначально гирлянды поставляли вместе с мешками, заполненными свежим бетоном. Мягкие мешки при укладке в место проема на наклонную основу имели хорошее сцепление с поверхностью. В дальнейшем использовали гирлянды уже со схватившимся жестким бетоном.

Когда зацепились в провале первые десятки гирлянд, сразу повеселели лица строителей, поднялось настроение и легче пошла работа. Вспоминает начальник смены Николай Васильевич Рахманов: "Приходим на смену (мы меняли вторую смену, где начальником был Ф. И. Дазиденко), и сразу вопрос: "Ну, сколько?"" Если он называл 25–26, то радостно, а если 12–15, то… Значит, что-то случилось: то ли "гирлянды" не лезут, то ли не зацепляются и уходят на глубину".

В сутки иногда опускали до 6о гирлянд. И в течение суток дважды заместитель начальника УС-605 П. Н. Сафронов лично отчитывался за проделанную работу непосредственно перед председателем Правительственной комиссии Б. Е. Щербиной.


Вспоминает П. Н. Сафронов, замначальника УС-605: "Однажды Б. Е. -Щербина обратил внимание на нашу спецодежду. Большинство докладывающих было одето в "зэковскую" униформу: черные телогрейки, черные сатиновые штаны, непонятного вида головные уборы и яловые ботинки. На следующий день руководители производства были переодеты в полевую военную форму, вводимую в Советской армии. В такой форме мы и поехали домой в декабре".

На строительстве "саркофага" удалось создать уникальный человеческий сплав: из высочайших профессионалов своего дела специалистов Минсредмаша и безотказных "биороботов" и "партизан" из Министерства обороны. Теперь и форма у них была одинаковая: армейская, полевая.


Примерно 29 октября работа по забросу "гирлянд" и бетонированию завала была закончена, пошла загрузка камня, сначала крупного, потом мелкого, а затем и щебня. Оставался небольшой объем недоделанных работ. Дозиметристы сумели на бегу замерить радиационные поля в районе опоры. После проведения мероприятий на опоре "51" фон снизился со 150 Р/ч до 30–40 Р/ч. Как результат возник план выхода специалистов непосредственно на место для окончательного завершения работ по устройству основания и опалубки. Цена разового выхода — 6 Р за 6 минут работы. В этих цифрах и цена поступка в рентгенах, и время на его совершение в минутах. Получается новая единица измерения подвига на Чернобыльской АЭС при возведении "саркофага" — 1 Р/мин., единица, пока не зарегистрированная ни одной международной организацией.

Доложили об этом Б. Е. Щербине, и он разрешил выход добровольцам из числа военнослужащих, призванных на военные сборы. Всем "партизанам" была гарантирована демобилизация и 200 рублей премиальных. На строительство только что доставили 6о человек вновь прибывших "партизан". Все они тотчас же изъявили желание отработать 6 минут и разъехаться по домам. И, похоже, были очень довольны так выгодно заключенной сделкой.

Предстоящая работа была детально продумана. Для ее проведения был выделен кран "Демаг", которым и подавали на место укладки опалубку и бетон. "Партизан" приводили в район опоры или заместитель начальника четвертого района А. П. Новичихин, или заместитель главного инженера В. В. Музалев. Все они в количестве 6о человек находились в относительно безопасном месте, от которого, прежде чем выйти на рабочую точку, необходимо было в течение 10 минут бежать по лестницам и коридорам Чернобыльской АЭС. Путь и сложный, и опасный.

Непосредственно руководили работами начальник смены и прорабы, которые находились в "батискафе" на развале. Они выбегали на 1–2 минуты из "батискафа", объясняли солдатам, что и как нужно сделать, и снова ныряли под защиту "батискафа". И так всю смену поочередно "партизаны" по команде выбегали на завал, работали б минут, затем их меняли другие. На старт "партизаны" выходили группами по б человек. Первую группу возглавил мастер Игорь Буканов, который, получив очередные рентгены, домой не отправился, а продолжал работать еще некоторое время.

30 октября работа была закончена. Это была настоящая победа, которая открыла путь к еще более крупным по масштабам работам, но эти работы уже были предсказуемы. На строительстве "саркофага" впервые все вздохнули с нескрываемым облегчением!


Конструкции перекрытия под будущую сборку готовили в Чернобыле на полигоне "Сельхозтехники". Укрупняли конструкцию до предела, подгоняя под грузоподъемность техники. А затем день за днем с полигона сборки и до Чернобыльской АЭС — это около 20 километров — шел трейлер, на котором лежала половина балки или трубы, а другую "в зубах" тащил сзади 100-тонный гусеничный кран. Каждый рейс этой спар-ки рабочие сопровождали напутствием: "Хоть бы ничего не случилось по дороге". И слава богу, пронесло.


30 октября фундамент был забетонирован и была сделана геодезическая съемка основания. Теперь можно было устанавливать и балку "мамонт".

30 октября 1986 года начальник четвертого района П. Н. Сафронов доложил председателю Правительственной комиссии Б. Е. Щербине о 15-минутной готовности фундамента под опору. Б. Е. Щербина не скрывал своей радости от полученного известия. И все 15 минут провел у экрана монитора, наблюдая за работой. Весь штаб и все присутствующие члены Правительственной комиссии также столпились у мониторов. Настроение у всех было приподнятое.

Вспоминает Анатолий Степанович Филиппенков, машинист экскаватора: "Главную опорную балку на четвертом блоке устанавливали следующим образом: балку поднимал кран "Демаг", но тот, кто сидит за рычагами в кабине, обшитой для безопасности от радиации свинцовыми плитами, ничегошеньки не видит. А посадить "мамонта" надо на точку размерами 50 х 50 миллиметров. И потому крановщику по рации передают команды, и, подчиняясь им, он "сажает" балку на то самое место, где ей и надлежит быть. "Мамонт" устанавливали в течение 12 часов. Работа была выполнена ювелирная в буквальном смысле слова! Конечно, это был праздник, и мы, естественно, его отметили. Пустили по кругу трехлитровую банку: за "мамонта", за дружбу, за дембель!"

Прошло более месяца героического труда. И реальностью стала металлическая конструкция высотой с 22-этажный дом и 22-метровой консолью, на которой были смонтированы три бетоновода для дистанционной подачи бетона, через которые пошел бетон на невидимую южную сторону здания, через помещения северной стороны прямо в завал. Возведение опор под балку "мамонт" было одним из самых сложных и рискованных мероприятий, которые проводились при возведении "саркофага".


Из дневника Е. П. Павкина: "9-10.11.86 г. Продолжается война с "клюшками", многие не садятся на место, приходится снимать на землю и доводить, то подрезать, то наращивать. Очень нервозно и обидно, но все равно дело к концу и обстановка спокойная, кроме этих проклятых рентген. Спим уже нормально, по 6–7 часов.

11.11.86 г. Смонтировали за ночь все 7 секций контрфорсной стены. Молодцы монтажники! Начали качать бетон. Надо закачать 2,2–3,0 тыс. куб. м, думаю, за двое суток закончим. Жаль, не поставить два "Швинга", будем мешать "Демагу". Придется качать одним бетононасосом.

12.11.86 г. Мучают мелочи. Много бумажной волокиты. Драгун В.Т. сидит в Тетереве ("Голубые озера"), в бухгалтерии, там черт ногу сломает, но искать необходимое все равно надо. Приступили к расформированию строительства. Ждем приезда Е. П. Славского и правительства УССР".

Все чувствовали, что строительство "саркофага" близится к завершению. Хотелось расслабиться. Бежать из зоны. Вернуться домой. И наконец-то отдохнуть!

Строительство действительно заканчивалось…


Испытание на прочность. Чтобы убедиться в надежности опор, не подлежащих расчету (уж очень нестандартными были эти опоры), по настоянию руководства УС-605 решено провести испытание опор нагружением в соответствии с инструкцией. В начале октября ВНИПИЭТ подготовил программу испытания опор, которая была утверждена комиссией и заместителем министра А. Н. Усановым. Председателем комиссии по испытаниям назначили главного инженера УС-605 Л. Л. Бочарова.

Согласно программе, испытание опор на осях "41" и "51" должны производиться нагрузкой по 400 тонн на каждую опору. Техническая сложность заключалась в том, что разместить такой груз на ограниченных площадях практически невозможно. И потому в качестве груза были запроектированы контейнеры (1,3 х 1,5 м) с заполнением их свинцовой дробью. Каждый контейнер весил 20 тонн, и таких контейнеров было изготовлено 20 штук. Но даже в два ряда по высоте они на опорах не размещались. Тогда запроектировали металлическую конструкцию — стол, который был одет на опору "41" и затем нагружен контейнерами с дробью. Так как 400 тонн свинцовой дроби в наличии не оказалось, часть контейнеров заполняли чугунной дробью.

Испытания прошли успешно, и акт испытаний опоры "41" был подписан.

Программа испытаний фундамента по оси "51" была несколько иной. Дополнительно к контейнерам были изготовлены грузы из забетонированных изнутри железобетонных труб, которые расположили поверх двух рядов контейнеров с дробью и на которые необходимо было установить еще ряд контейнеров. Торопились. Бетон опоры еще не успел схватиться, на дворе ноябрь, и потому группа строителей еще раз вышла к фундаменту и в сложной радиационной обстановке провела ряд дополнительных работ: накрыли фундамент асбестовой тканью, металлическими листами и прогрели электрокалориферами. После этого по утвержденной программе произвели испытание опоры грузом.

Процесс испытания опор потребовал от коллектива четвертого района огромного нервного и физического напряжения. Вся программа была расписана по часам и требовала координации ручной работы по засыпке 400 тонн смерзшейся дроби в контейнеры лопатами, работы двух кранов, автотранспорта, тарирования, и все это в условиях воздействия на человека мощного радиоактивного излучения.

Для людей эти работы требовали в основном физических усилий. Надо было загрузить десятки контейнеров свинцовой дробью, а потом рыхлить ее отбойными молотками. Здесь все решало количество рабочих рук. Они по-прежнему находились.

Опора выдержала нагрузку, в 1,5 раза превышающую расчетную.


Из дневника Е. П. Павкина: "13.11–86 г. Дед (Е.П. Славский. — Е.М.) должен прилететь, но говорят, что 14-го он должен быть и у Н. И. Рыжкова. Что будет, не знаем. Думаем, что 14-го будет митинг с награждениями.

14.11.86 г. Е. П. Славский вчера прилетел, был просто удивлен проделанной работой, когда говорил на Правительственной комиссии, у него на глазах были слезы. Семенов Юрий Кузьмич докладывал Рыжкову (о завершении работ по "саркофагу" — Е. М.), и мне понравилось одно его выражение: "Вы меня извините за эти слова, но "саркофаг" получился ужасно красивым!"

И это действительно так, когда я ночью шел вдоль забора каскадной стены, то даже забылся, что долго здесь находиться совсем ни к чему — все в огнях, сверху мощное освещение от лампы с дирижабля, все покрашено, сверкает, и действительно красивый вид".


Митинг 14-го не состоялся. Б. Е. Щербина сказал, что проведут его только после работ по крыше и заделки щелей. Грамотный производственник и руководитель Б. Е. Щербина понимает, что расхолаживать народ нельзя. Иначе работы могут быть растянуты на неопределенное время.

Из дневника Е. П. Павкина: "15.11.86 г. Сейчас больше занимаемся подготовкой документов. Сегодня получил грамоту от министра и памятный знак с удостоверением.

18.11.86 г. Первый раз в жизни давал интервью корреспонденту ТАСС Журавскому Владимиру Александровичу".


Следует отметить самоотверженную и грамотную работу по возведению "саркофага" такого важного звена руководителей, как прорабы. Среди них Александр Николаевич Тулимов, Олег Васильевич Денисов, Владимир Михайлович Зеленцов и многие другие. Все они высококлассные специалисты, которые могли выполнить любую работу и не нуждались в принуждении и подсказках. Вся смена, как правило, работала на одном объекте. Только иногда выделялась группа с прорабом, например, для разборки бетоноводов или для каких-то срочных погрузочных работ. Прорабы работали и сварщиками, и монтажниками, и стропальщиками, и тянули сварочные кабели по 200–300 метров по темным помещениям. Толково обучали "партизан", организовывали их работу и всегда были рядом. Они были в каждой смене, что и обеспечивало выполнение любых работ по строительству объекта "Укрытие".


Из дневника Е. П. Павкина: "23.11.86 г. Сегодня воскресенье. Все дни прошли спокойно. Занимаемся бумагами, дел уйма. Вчера приехал Л. Д. Рябев, уже в роли министра. Чувствуем, что доволен. Посмотрим, что скажет на совещании. Сил все меньше, нервы напряжены, очень хочется домой. Просто устали. На реакторе дела еще есть, по мелочам.

24.11.86 г. Сегодня был первый снежок. Вчера была Правительственная комиссия. Б. Е. Щербина сказал, что правительство высочайшего мнения о нашей работе. Плохо то, что финиш немного затянулся. Вплотную занимаемся бумагами.

25.11.86 г. Пока все нормально, копаемся с документами и трудимся по недоделкам на блоке. Народ устал, и работать все труднее и труднее. Конечно, менять нас нужно было еще в ноябре.

26.11.86 г. Сегодня вновь прошел снежок. Необходимо запомнить деревни, которые мы проезжаем от "Голубых озер": Кухари, Оливы, Ставровки, Розвиж, Старовичи, Стемашовцы, Обуховичи, Термиховка, Мусийки, Ст. Соколы, Иловница, Рудия Вересеня, Река Уж, Черевич, Залесье. На 100 км — 15 деревень".

Память — сложная штука, но по жизненному опыту известно: память избирательна и оставляет на будущее только то, что считает очень важным. У Е. П. Павкина среди самых важных и эти 15 деревень.


Фронт работ на строительстве "саркофага" был гораздо шире, чем только лишь установка опор. В октябре и ноябре часть коллектива 4-го района во главе с замглавного инженера В. П.Гоголиньским занималась на границе третьего и четвертого блоков строительством нескольких вентцентров, отсечкой венткоробов от четвертого блока и их заделкой, а также заканчивала работы по разделительной стенке. Дальше были прове-дени подготовка и сдача под монтаж новых трасс вентиляции, водоснабжения, электроснабжения и слаботочных коммуникаций. Это была автономная группа, и у них была обособленная задача, связанная с подготовкой в дальнейшем к пуску третьего энергоблока. Над выполнением этих задач работало 20 человек. В. П. Гоголиньский выполнил свое задание, сдал вентцентр в эксплуатацию и уехал домой. Наступили времена, когда это уже стало возможным. Начало спадать и общее нервное напряжение.

Правда, не для всех. Особенно это касалось работ на площадке "М".


Площадка "М". Муки третьей вахты продолжались. Уже впереди "маячила" победа, а задачи по-прежнему оставались трудными. В середине ноября после оперативного совещания Б. Е. Щербина вызвал к себе заместителя начальника УС-605 П. Н. Сафронова, усадил перед собой и стал интересоваться, как бы он организовал работу по бетонированию крыши в основании вентиляционной трубы четвертого блока. Сафронов сказал, что, по данным дозиметрической разведки военных, на этой крыше радиационный фон от 1000 до 2000 Р/ч.

Б. Е. Щербина поручил П. Н. Сафронову совместно с начальником 11-го района Бечиновым в течение трех дней организовать укладку бетона на крышу. В качестве стимула — 1000 рублей премиальных. Сафронов связался с Беченовым и рассказал ему о задании. Договорились следующим образом: Сафронов готовит бетоноводы, а Беченов обеспечивает работу бетононасосов.

Немедленно была начата подготовка к выполнению задания. Высота крыши над уровнем земли — 70 метров, для бетононасосов эта высота было предельно возможной. Непросто тянуть бетоноводы до места укладки бетона.

Разведку начали с транспортного коридора четвертого блока и за несколько часов нашли, как показалось строителям, оптимальный вариант. Подготовили схему и представили для утверждения. Получался сложный и многотрудный путь по этажам и лестничным проемам, с достаточно большим объемом долбежки бетона для отверстий в перекрытиях и стенах при высоких уровнях радиации. Работы были начаты в ночь параллельно четырьмя группами и продолжались непрерывно пять дней.

Это была и организационно, и технически очень сложная работа, требующая координации по времени действий кранового и транспортного хозяйства эксплуатации станции, а также монтажников, смежников-строителей и дезактиваторщиков из Министерства обороны. Бетоноводы монтировали четырьмя нитками из расчета, что сложность и протяженность трассы создадут много трудностей при бетонировании и ряд бетоноводов будет выходить из строя.

К счастью, эта очень трудоемкая, потребовавшая большой нервной нагрузки работа была отложена. И вот почему.

Последним помещением перед выходом на кровлю, которую предстояло бетонировать, было большое помещение вентиляционного центра. Здесь работал академик В. А. Легасов со своей группой. Академик тренировал группу молодых ученых для организованного и быстрого выхода на кровлю. Они должны были с гирляндой дозиметрических датчиков выбегать из вентиляционного помещения на кровлю, раскладывать датчики в разных местах, а затем через определенное время также быстро возвращаться назад и забирать датчики. Их было человек 10–12. Академик первым в цепочке людей устремлялся вверх по металлической лестнице к отверстию в кровле, увлекая за собой остальных. Группе удалось собрать большое количество данных по дозиметрической обстановке в районе вентиляционной трубы и других местах крыши третьего блока. А на следующий день Б. Е. Щербина отменил свое распоряжение по бетонированию кровли. Это было сделано после того, как академик Легасов представил ему результаты своих замеров радиационной обстановки у основания трубы. Цифра была ошеломляющей — 11 300 Р/ч! Если образно: пришел, глубоко вздохнул и тут же умер!

Крышу предварительно накрыли дорожными плитами и забетонировали. Эту работу проводили строители из города Шевченко. Очень трудно представить себе, в каких условиях они укладывали эти плиты и бетон, если и после окончания работы "ликвидаторы" могли находиться на крыше не более 30 секунд.


К середине ноября 4-й район выполнил свои основные задачи и вобрал в себя остатки работ i-го, 2-го и 6-го районов.

В третьей декаде ноября объединенный коллектив получил задание по окончательной доводке территории "саркофага" для сдачи Государственной комиссии. Для этого были предприняты меры по перегону одного крана "Демаг" в район транспортного коридора с северной стороны, с тем чтобы он мог обеспечить проведение дезактивационных работ на кровлях третьего и четвертого энергоблоков.

Помимо подпорной стены с южной стороны блока и бетонирования площадей за подпорной стенкой и перед ней, куда уложено несколько тысяч кубометров бетона, строители занимались устройством железобетонного ограждения вокруг аварийного блока и убирали внутрь ограждения все лишнее, что осталось от строителей и монтажников. На это было затрачено достаточно много времени.

Из дневника Е. П. Павкина: "27.11.86 г. Все идет по плану. Скорее домой — это главное, так как силы на исходе.

28.11.86 г. Сегодня рабочая комиссия подписала акт о приемке "саркофага". В 15. 30 был митинг в школе-интернате. Был в президиуме, были телевизионщики. Вручили нам, то есть УС-605, на вечное хранение два знамени — знамя обкома и знамя Припятского горкома. Знамена будут храниться в министерстве.

29.11.86 г. Ура! Ура! Ура! Сегодня Государственная комиссия подписала акт о приемке "саркофага" в эксплуатацию.

30.11.86 г. Сегодня решается вопрос о моем отъезде, принимаю все меры. Просто больше не могу. Очень устал.

1.12.86 г. Ну, вот и все. Включили в приказ на увольнение с 4 декабря. Необходимо завтра бегать с бегунком. Главное — полностью рассчитаться и как можно больше сделать с бумагами, чтобы не было нареканий после отъезда…

Уезжают Дудоров Илья Александрович — начальник стройки, Кормачев Валерий Николаевич — зам по кадрам, Хопренко Виктор Николаевич — начальник политотдела, Драгун Виктор Тихонович — УМ, Сосновый Бор, Бочаров Лев Леонидович — главный инженер УС и я".

Павкин Евгений Петрович скончался в 1993 году от третьего инфаркта.


"Великий немой" заговорил. Неотъемлемой частью проекта "Укрытие" являлась система технологического и радиационного контроля разрушенного реактора. Эта система содержала следующие средства контроля и диагностики:

— первичные преобразователи температуры (термопреобразователи);

— первичные преобразователи гамма-излучения (гамма-детекторы)

Все приборы должны контролироваться из одного компьютерного центра, помещения для центра было поручено подготовить строителям в трехдневный срок в здании вспомогательных систем реакторного отделения (ВСРО). Проект представлял собой набор довольно трудоемких и технически сложных работе применением редких отделочных материалов. Необходимо было провести кабельные трассы от реакторного зала через многие стены и перекрытия к контрольно-измерительным щитам компьютерного центра. Была организована круглосуточная работа и в точно назначенный срок помещения и трассы были готовы для монтажа.

А проходило это так. Сначала несколько помещений освободили от оборудования и стеллажей, а также от нагромождений различных труб и вентиляции. Все это вырезали, перетащили в транспортный коридор и вывезли на свалку. Затем на полы нанесли слой бетона толщиной 40–60 см, оштукатурили стены. Затем все помещения были отделаны редкими строительными материалами. Компьютерный центр достаточно быстро укомплектовали всем необходимым оборудованием и приборами.

Технология монтажа системы КИП для объекта "Укрытие" предусматривала получение информации из разрушенного четвертого блока с помощью датчиков. А сами датчики через специальные проходки в крыше "саркофага" опускали на определенную высоту в помещениях четвертого блока. Кабель отдатчиков прокладывали по крыше и вводили в третий, не разрушенный взрывом блок, где и устанавливали в одном из помещений шестого этажа пульта КИП и автоматики. Уровни радиации при проведении работ 15–20 Р/ч.

Фиксировались следующие параметры:

— газовый анализ на водород;

— первичные преобразователи разрежения.

Тяжелые условия радиационной обстановки исключали возможность проведения монтажных работ на кровле. Это обстоятельство определило поиски вариантов проекта производства работ (ППР). В результате было принято решение: максимально возможное количество работ по монтажу выполнять вдали от монтажной зоны.

Совместно с представителями ВНИПИЭТ и СМСУ-80 было принято предложение НИКИМТа о проектировании и изготовлении пешеходного моста-короба, на котором в "чистой" зоне необходимо было смонтировать все первичные преобразователи КИП и КРБ с кабелями.

Частичный монтаж КИП на земле и установка монтажной конструкции на крыше "саркофага" существенно сократили время нахождения на крыше плохо защищенных от радиации специалистов.

В чрезвычайно короткие сроки ВНИПИЭТ выполнил проект моста-короба, а монтажное подразделение изготовило его на своей производственной базе в Чернобыле. Исходя из возможности перевозки, мост-короб был составлен из двух секций длиной 30 метров и 24 метра. Соединение секций в единую конструкцию предусматривалось на площадке четвертого энергоблока у контрфорсной стены в зоне действия подъемного крана "Демаг".

Монтаж по сращиванию пешеходного мостика длился около шести часов. Конструкцию подняли краном на крышу "саркофага", а оставшиеся монтажные работы по КИП выполняли люди из защитной кабины "батискафа".

Радиационная обстановка у контрфорсной стены составляла около 1 Р/ч. Большая часть монтажа КИПа на крыше выполняли, к сожалению, люди, не защищенные "батискафом".

Проводили эту работу 28–30 ноября 1986 года. И потому монтаж киповского пешеходного мостика с приборами КИП и КРБ, можно сказать, оказался последним гвоздем, возвестившим о завершении работ по строительству и сдаче "саркофага". Приборы стали давать признательные показания. Четвертый блок перестал быть "великим немым" и потому стал менее опасным.

Компьютерный центр предназначался для ученых Украинской академии наук. Его показали новому министру среднего машиностроения Льву Дмитриевичу Рябеву. Министр остался доволен.


Легасов Валерий Алексеевич, академик. В 36 лет доктор наук, в 45 — академик. В институте имени И. В. Курчатова за ним были записаны задачи химической физики, радиохимии и использование ядерных и плазменных источников для технологических целей. Почему именно Легасов оказался в эпицентре событий, связанных с чернобыльской катастрофой, мне пока не ясно.

В. А. Легасов в общей сложности четыре месяца активно участвовал практически во всех решениях, связанных с ликвидацией последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Валерий Алексеевич несет ответственность как за правильные решения, так и за допущенные ошибки. Вот мнение заинтересованного оппонента Легасова, заместителя главного инженера Чернобыльской АЭС А. С. Дятлова: "В. А. Легасов никакой личной вины не несет за реактор РБМК, вообще к его существованию до аварии не имел никакого отношения. Своими подписями он прикрывал чужие грехи, прикрывал сознательно".

Академик болезненно переживает свои промахи в работе и обвинения в свой адрес.

Легасов — человек большого личного мужества. Он неоднократно лично выходил на самые опасные участки четвертого блока. Объяснял людям условия, в которых они будут работать, говорил, что хотел бы работать с теми, кто добровольно будет помогать ему. И ни разу не было случая, чтобы кто-то не встал с ним рядом.

Набранная им доза смертельна. У Легасова ядерный загар. Он постоянно кашляет, худеет. В течение полутора лет у Валерия Алексеевича бессонница. Слабость. Апатия, точнее глубокая депрессия.

25-29 августа 1986 года. Совещание экспертов МАГАТЭ в Вене: информация советских специалистов об аварии на Чернобыльской АЭС. Посылают В. АЛегасова. На вопрос академика: "Почему меня? Ведь я же не реакторщик?" — последовал ответ: "Или летишь, или партбилет на стол". Задача Легасова — успокоить мировую общественность.

Доклад длился пять часов. После чего зал долго аплодировал академику за откровенность и личное мужество. Он возвращается в Москву героем года. Но В. А. Легасов рассказал не все, он был вынужден был кое-что утаить, например: сколько ядерного топливо было выброшено за пределы четвертого блока Чернобыльской АЭС.

Осложняются отношения В. А. Легасова и с вышестоящими чиновниками, его не наградили за участие в ликвидации последствий катастрофы на Чернобыльской АЭС. Президент академии наук СССР Александров спустя некоторое время снова предлагает кандидатуру Легасова на присвоение ему звания Героя Социалистического Труда. Но снова в указе о присвоении высокого звания нет фамилии Валерия Алексеевича.

В стране эпоха "перестройки и гласности". Уже через несколько лет после чернобыльской аварии я был в командировке в институте им. И. В. Курчатова. Разговаривал с сотрудниками института и об академике Легасове. Они были недовольны преобразовательской деятельностью Легасова внутри института. В. А. Легасова не избирают в научно-технический совет ИАЭ имени И. В. Курчатова: 100 — за, 129 — против.

Были проблемы у академика и с сыном, уличенным в противозаконных махинациях. И тем самым, как сейчас говорят, "подставлял" отца.

Еще высказывание А. С. Дятлова об В. А. Легасове: "Этот человек имел совесть. При каких-то обстоятельствах пошел на жесткий компромисс с совестью и не выдержал. Отбор продолжается. Выбиваются так или этак последние, имеющие человеческие качества".

29 августа 1987 года у В. А. Легасова была попытка самоубийства. Принял большую дозу снотворного. Спасли врачи.

Спустя ровно два года после аварии на Чернобыльской АЭС, 26 апреля 1988 года, академик Валерий Алексеевич Легасов повесился на потолочной балке.

Рассматривали две версии:

а) самоубийство;

б) доведение до самоубийства, по мнению следователя, узел самоубийцы был уж очень профессионально завязан. Но эту точку зрения доказать не удалось.

Вот мнение о В. А. Легасове академика Ю. Третьякова: "Легасов одновременно Дон Кихот и Жанна Д'Арк. Неудобный и нелегкий для окружающих человек, но без него ощущаешь пустоту и потерю чего-то близкого по смыслу жизни".

Спутя десять лет после аварии на Чернобыльской АЭС академику В. А. Легасову присваивается звание Героя Социалистического Труда.


"Саркофаг", год 1987-й. Очень коротко. Выглядели все последующее работы в 1987 году уже достаточно мирно. Не было прежнего масштаба. Не было и чрезвычайной спешки. Жерло реактора закрыто. Вокруг "саркофага" вся территория закрыта щебнем, обетонена, никакого строительного мусора, можно сказать, благоустроена.

Кроме разделительной стенки, велись работы по устранению всех монтажных дефектов. На "саркофаге" были и щели, через которые проникала радиация, случалась и нестыковка металла. Это требовало на-щельников, накладок, дополнительного крепления узлов.

Работали двумя кранами по уже отработанной технологии. На одном кране висел освинцованный "батискаф". Другой кран подавал монтажные детали. По команде из "батискафа" на "саркофаг" все еще выбегали "ликвидаторы", за несколько минут что-то успевали сделать и по команде убегали в укрытие. Так бросками, группа за группой, и устраняли недоделки.

Сооруженный "саркофаг" не решил всех проблем, в частности, проблему безопасности людей, работавших в машинном зале. После взрыва в стенах машзала остались полости и трещины. Эта работа была поистине авральной. Сначала был сооружен металлический короб между аварийным реактором и машзалом, а затем в него стали закачивать бетон. Эта работа шла непрерывно, без всяких остановок и перекуров. Люди, выполнявшие эту работу, периодически сменялись, но не было момента, чтобы струя бетона оборвалась. Уровень радиации на месте проведения работ был все еще высоким. На протяжении 1987 года было выполнено еще множество других работ. Напряжение спало. Но опасность оставалась.


Работы на крыше под вентиляционной трубой все-таки были продолжены. Негласно. Уже после того, как произошла приемка "саркофага" Правительственной комиссией.

Февраль 1987 года. Одним из направлений работы участка малой механизации стала организация работ по укладке бетона на перекрытии "М" ("Мария"). Это основание под главной вентиляционной трубой. Диаметр трубы ю метров. Уровень радиации на поверхности "Марии" по замерам в январе 1987 года около i1 000 Р/ч. Площадка "М" находилась на отметке более 70 метров, и никакими бетононасосами закачать туда бетон не представлялось возможным. Руководством было принято простое и оригинальное решение. Сначала установили обыкновенную штукатурную станцию на соседней с площадкой "М" отметке, то есть на крышу "Н" здания вспомогательных систем реакторного отделения (ВСРО) на отметке + 76 метров.

Раствор марки 400 в штукатурную станцию подавали "Демагом" и дальше его качали по трубопроводам, смонтированным под трубой на крыше "М" монтажниками из Соснового Бора. Была проделана огромная работа по монтажу этих трубопроводов. Однако трубопроводом пользовались недолго. Вскоре трубы забились наглухо. Но безвыходных положений на Чернобыльской АЭС не было. На складах станции были собраны все резиновые шланги. Их проложили прямо на крышу "М" от штукатурной станции и по шлангам пропускали раствор бетона. Когда шланги "зарастали", их снимали вниз, используя кран "Демаг", и прокладывали запасные. Отработавшие шланги внизу, на площадке, механическим способом освобождали от бетона, шланги продували воздухом и вновь поднимали на крышу как запасные. Таким образом, вопрос по транспортировке раствора был решен, что дало возможность работать в три смены и уложиться в заданные сроки. Не буду повторять, в каких условиях проводили эти работы!


Как я уже писал, работа с использованием отечественных инструментов получалась непростой. Приходилось сверлить отверстия диаметром 80-100 миллиметров на глубину около двух метров в "тяжелом" бетоне (30–50 миллиметров арматура плюс металлический наполнитель). Сверлили победитовыми коронками, которых было в достаточном количестве на складах Чернобыльской АЭС. Эти коронки хорошо сверлили только чистый бетон и застревали в металле. Металл приходилось вырезать электросваркой, вслепую. Производительность резко снижалась. Терялось время. И это в условиях высокой радиации.

Помогла специализированная организация Минсредмаша, которая сверлила отверстия в бетоне по всей Москве и области. Через два дня они привезли с собой только алмазные коронки, остальное оборудование, которое было на станции, их устраивало. Алмазные коронки были из Швеции, которая поставляла СССР эту продукцию в обмен на поставку им искусственных алмазов. Коронки были изготовлены по другой технологии и сверлили все подряд, в том числе и металл. Работа пошла много быстрее. В результате было сделано 40 отверстий, вырезан проем 400 р 8оо миллиметров для запуска в подреакторное пространство робота, который дал исходные данные по ситуации в месте замера на текущий момент.


Идут работы на первом, втором и третьем энергоблоках. Мощные прострелы радиоактивности через щели не позволяют подойти близко к месту работы. Требуется залатать стену со стороны четвертого энергоблока. А залатать стенку могли только люди. "Б. И. Бурматов, работник Чернобыльской АЭС, долго мозговал над разделительной стенкой между третьим и четвертым энергоблоками. Часами крутил в руках деревянные брусочки. По-всякому сгибал-складывал бумажные листы. Нашел выход. Щелевые заслонки получались быстро, почти мгновенно. Первую щель пошел зашивать сам. Его сменили через 5 минут. И так продолжалось целые сутки. Полторы сотни человек друг за другом проделали эту работу" ("Комсомольская правда" от 7 декабря 1986 г. Спецкорр. Л. Гущин, П. Положевец. "Испытание").

Прошло уже более семи месяцев со дня аварии, а для проведения локальной операции по защите от радиации потребовались целые сутки и 150 человек.


Не обошлось и без пожара.

Июль 1987 года. Жара. Только что застелили рубероидом схему "С" — несколько гектаров кровли на первом и втором энергоблоках. Время перед обедом. Начальство отсутствует.

Вспоминает О. Ф. Карасев, старший прораб УС-605: "Я в бункере на мониторе. Вдруг вбегают мои солдатики и сообщают: "Горит кровля!""

Я видел, как горела кровля на здании завода по производству аммофоса в Степногорске. Площадь примерно с полгектара, но дыму — с Марса можно было заметить.

Выскакиваем. Навстречу бегут ликвидаторы, грязные, закопченные, по пояс раздетые. Ясно, тушили пламя робой своей, воды нет, огнетушители свое уже выработали. Накануне ночью прошел дождь, но лужицы на кровле уже почти высохли. Какое счастье, что под навесом осталась одна небольшая! Только ни ведром, ни каской не зачерпнешь. Единственное — мочить робу и мокрой робой сбивать пламя. Тут же посрывали с себя куртки, фартуки свинцовые и — на огонь!

Пламя забили, собрались в круг, закурили. Прибежал главный инженер 4-го района, поблагодарил всех, а сам — полная растерянность. Видно, в голове уже прокручивал меру наказания, которая незамедля свалится на него. И верно: назавтра его откомандировали восвояси в Шевченко, хотя виновниками пожара были два сварщика из другого района".


Мысли вслух. Объемы строительства "саркофага" и других объектов были действительно внушительными. Уложено около 500 тысяч кубометров бетона и бетонных изделий, смонтировано более б тыс. тонн металлоконструкций, вывезено и уложено более боо тысяч кубометров щебня, уложено и использовано более тысячи тонн листового свинца, а также огромная масса других материалов. И все это в кратчайшие сроки за б месяцев.

Кроме строительных районов, в состав УС-605 входили и другие обслуживающие подразделения. Все они сыграли свою достойную роль в битве за "саркофаг".

УПТК и УМиАТ обеспечивали работу бетонных заводов, монтажного и строительного районов, производя разгрузку и переработку с железных дорог до 130 вагонов в сутки. Только цемента обрабатывалось и перевозилось на расстояние свыше по километров до 2500 тонн в сутки. В составе УМиАТа было почти 1400 единиц механизмов и автотранспорта, которые размещались в трех базах (Тетерев, Иванково, Чернобыль).

Быстро и надежно осуществлялась работа УЭС по обеспечению строительных районов средствами малой механизации, электроэнергией, освещением и т. д.

ОРС обеспечивал своевременно и качественно более 11000 человек завтраками, обедами и ужинами.

Это был большой и напряженный труд. Трудный урок работы над исправлением чужих ошибок. И невольно задаешься вопросом: что отняла у людей работа по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС? Ответ однозначный: отняла здоровье. Но, как ни странно, анализируя поведение людей, участвующих в ликвидации последствий катастрофы, невольно напрашивался и другой, на первый взгляд кощунственный вопрос: а что дала людям работа на станции?

Отвечает Н. В. Рахманов, начальник участка СУС: "Что дала мне работа на станции (по ликвидации последствий аварии. — Е.М.)? Дала многое! Это, во-первых, великий опыт организации работ, во-вторых, — это вера в то, что коллективный труд при хорошей организации и полном обеспечении материалами может сделать даже невозможное, как это было сделано на строительстве объекта "Укрытие".

На этой стройке мы все почувствовали вкус к работе и на себе ощутили, как можно время уплотнить на порядок. Сопоставляю нынешнюю работу своего участка на Ленинградской АЭС с работой, которую мы выполняли там, на Чернобыльской АЭС. Канализацию на ЛАЭС у здания 402 "А" протяженностью 120 метров и диаметром 300 миллиметров мы строили месяц с вынужденными перерывами, а водопровод цеха дезактивации на ЧАЭС, диаметром 200 миллиметров и протяженностью около 300 метров, мы проложили за полтора дня. Наша смена начала подготовительные работы по расчистке трассы, а на следующий день уже засыпала трубы".

И Николай Васильевич Рахманов не одинок в своем суждении.

Вспоминает Ю. В. Кокорко, начальник производственно-технического отдела УС-605: "Здесь я по-настоящему ощутил мощь, силу, энергию и потенциал Министерства среднего машиностроения. В буквальном смысле все принятые решения осуществлялись мгновенно, без всяких затяжек и проволочек. Если вечером выдан проект, например, на устройство узла перегрузки, то уже ночью начинался монтаж блоков, а заказ на изготовление металлоконструкций был на пути к заводу. Там, где не выдерживали механизмы, все выдерживали люди. И это действительно так. Не для красного словца. За два месяца работы, с 5 июня по 6 августа 1986 года, мне по долгу службы пришлось хорошо и дружно поработать с большим количеством людей, проживающих в разных городах бывшего Советского Союза, которые независимо от занимаемой должности и профессии на этот период стали одной огромной семьей с одной новой и общей для всех профессией — "ликвидатор".

Вспоминает В. А. Тихоненко, начальник участка 4-го района: " Конечно, за 15 лет многое забылось, но это, основное, я помню. За более чем 40 лет трудового стажа мне только там пришлось поработать так, как должен работать линейный работник: не думать о материально-техническом снабжении и не ломать голову, какую резервную работу запланировать в случае отсутствия того или другого материала. Там такой вопрос и не стоял: есть заявка, значит, будут и материалы".

Вспоминает М. И. Апакин, заместитель главного инженера СУС: "Люди на Чернобыльской АЭС работали бескорыстно. Никто не ставил в то время вопросов о каких-то привилегиях. Никто не заикался о заработке. Все понимали, что условия экстремальные. Представители отдела труда и зарплаты министерства постоянно находились там, разрабатывали различные оптимальные варианты оплаты труда. Кто-то из ликвидаторов находились непосредственно у блока, другие — вдали, на подсобных работах. И риск был разный. Но все работали самоотверженно".

Вспоминает О. М. Сафьянов, заместитель начальника УС-605: "Все увиденное в первые дни пребывания в Чернобыле превосходило большинство моих предположений. Это был не только фронт, но и период штурма в нем. Все делалось с азартом, настойчиво, быстро и круглосуточно".

Вспоминает В. А. Тихоненко: "Каждый на память об участии в ЛПА что-то привозил с собой: пропуск в зону, дозиметр, набор талонов на питание и какую-нибудь другую мелочь. Было много всевозможных стихов и даже поэмы, сочиненные людьми, принимавшими участие в ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС. Стихи переписывались и в геометрической прогрессии распространялись".

Конечно, по возвращении из командировки время от времени вспоминалась работа на ЧАЭС. Вспоминалисьта сплоченность и целеустремленность людей, их самоотдача и самопожертвование, никого не надо было подгонять, заставлять. Достаточно было четко объяснить задачу, обеспечить материалами, а дальше только контролируй качество и следи за своевременной сменой бригад и обеспечением безопасности рабочих.

Вспоминает В. В. Гарков: "На ЧАЭС работал с 23.02.87 по 25.06.87. Наиболее запомнившиеся моменты пребывания на ЧАЭС — а они и в настоящее время не выходят из памяти — это высокий уровень профессионализма линейного персонала и рабочих. Сплоченность, высокая дисциплина и взаимовыручка".


К началу декабря 1986 года официально сражение за "саркафаг" закончилось. Оно выиграно. И выиграно блестяще. Теперь неплохо бы осмотреть и поле сражения. На память.

В декабре председатель Правительственной комиссии Ю. К.Семенов, начальник УС-605 В. П. Дроздов и заместитель начальника УС-605 П. Н. Сафронов совершают на вертолете облет поля событий. Это был специальный вертолет, оборудованный под Правительственную комиссию. Кресла располагались у иллюминаторов, что позволяло хорошо рассмотреть необходимые объекты, а если надо, и сфотографировать их.

Полет длился около часа на высоте 200 метров и позволил увидеть во всей "красе" построенный "саркофаг" и всю прилегающую местность: мертвый город Припять, рыжий лес, пустые дороги и водоемы, кладбища зараженной и разукомплектованной техники (автомашины всех видов, экскаваторы, бульдозеры и т. д.). И над всем этим как результат затраченных усилий возвышается "САРКОФАГ" — памятник высокому профессионализму и высокому мужеству людей, его построивших. Нетрудно было убедиться, что большое сражение состоялось. И оно выиграно.

Но у медали была другая сторона. Чернобыльская эпопея всколыхнула страну. И люди, каждый по-своему, откликнулись и на чернобыльскую аварию в целом, и на строительство "саркофага" в частности. Кто стихами, а кто просто воспоминаниями. Вот три образца народного творчества.

С. Урывин

"Саркофаг"
Отвернувшись от "рыжего леса",
Излучая тревогу и страх,
В центре "зоны", над раной ЧАЭСа,
Замер серый, как слон, "саркофаг".
Было время приказов жестоких,
Под лучи заставляющих лезть.
Всем на зависть в рекордные сроки,
Всем на горе построен он здесь.
В "саркофаг" бы запрятать трусость,
В "саркофаг" бы запрятать подлость.
И крутых командиров тупость,
И прогнившую, к черту, совесть.
Смолкли траурно-бравые звуки
И понятно теперь уже всем:
"Саркофаг" — мавзолей науки —
Это выкидыш наших проблем.
Отрывок из воспоминаний машиниста "Демага" Александра Павловича Борисова эмоционально сдержанней, но так же убедителен: "В один из дней меня к работе не допустили, четыре смены отстраняли, а потом сказали: "Сиди в "Озерах" до своего "дембеля" и про свой "Демаг" забудь". Зато врачи осматривали каждый день и сосны под окном шумели и днем и ночью. Как приятно было ощутить живую красоту и тишину мирной жизни в "Голубых озерах!"" Сосновый лес, река Припять, солнце, птичий щебет, и всего-то за 100 километров от смертоносного реактора. А ведь в Припяти и Чернобыле места не хуже, но, увы, места убитой красоты. Может, я тогда там, в "Голубых озерах", по-настоящему и ощутил красоту земли, нашей матушки. Уж больно контрастны были развалы реактора, висящая над тобой невидимая угроза — и чистое небо. Мирная жизнь в полутора часах езды от Чернобыля.

22 декабря 1986 года я уехал домой. Чернобыль остался в прошлом, и дай Бог, чтобы на всю жизнь мою, и моих детей, и внуков, правнуков…


Вспоминает С. К. Зуев, бригадир монтажной бригады: "На фотографиях с видами "саркофага" не видно его внутренних конструкций (начинки). А под плитами перекрытия лежат 186-тонные опоры балки-"мамон-ты" длиной 70 метров и 30 труб диаметром 1200 миллиметров, длина каждой из которых по 30 метров. Все это монтировала наша бригада. За эту работу я лично получил орден Трудовой Славы III степени. Были и премии. Почетная грамота, благодарности. Уезжал с ЧАЭС с чувством гордости от выполненной задачи и сделанной работы, которую никогда ранее не делал, и не приведи случай делать еще раз".

Напомню: объект "Укрытие" возводили в аварийном порядке. Работы по сооружению "саркофага" вели круглосуточно, вахтами, численность которых достигала и тыс. человек. Мощности радиоактивного излучения над кровлей машинного зала и северного завала в июне 1986 года составляли 600 Р/ч, а над реакторным блоком и деаэраторной этажеркой — 700–950 Р/ч. Предельные значения достигали и 000 Р/ч.

"Потери" людей и техники были огромными. В битве за "саркофаг" под облучение попал генофонд СССР в лице строителей Минсредмаша и воинов Министерства обороны. Строители Минсредмаша — это генофонд лучших строителей, лучших инженеров и лучших ученых страны. Воины Советской армии — это молодые ребята, молодое поколение страны, будущие отцы. Но об этом в процессе ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС думали мало. И получается, что Чернобыль— это война.

Глава 4 ГОРОД-ПРИЗРАК

Если в городе псы собираются в стаи, городу пасть и разрушиться.

Надпись на вавилонской глиняной табличке
Дети РБМК. Аббревиатура РБМК расшифровывается следующим образом: реактор большой мощности, канальный. Такие реакторы установлены на Ленинградской АЭС, Чернобыльской АЭС и Игналинской АЭС. Обычно после слова РБМК через черточку указываются цифры 1000 или 1500. Это мощности каждого из блоков. Мощность блоков Ленинградской и Чернобыльской АЭС по 1000 МВт каждый. Мощность блока на Игналинской АЭС — 1500 МВт. А дети РБМК — это, соответственно, города Сосновый Бор, Припять и Снечкус вместе с жителями.

Как правило, города, построенные в советское время вокруг атомных станций, и самые красивые, и самые уютные, и самые процветающие. Мне посчастливилось побывать во всех этих городах, и я с уверенностью могу подтвердить это. Да и судьбы этих городов очень похожи как в радости, так и в горе. Это изначально заложено в их биографию.

На всех атомных станциях за время эксплуатации были свои проблемы и опасные ситуации. Информация о случившемся на одной из станций быстро распространялась и на другие города-побратимы. И там переживалась как свое собственное несчастье.

26 апреля 1986 года очень не повезло Чернобыльской АЭС, а следовательно, и городу Припять. Несмотря на то, что информация об аварии на Чернобыльской АЭС была закрытой, жители города Сосновый Бор по своим каналам узнали об этом уже в этот же день.

Начальник смены Ленинградской АЭС Михаил Павлович Карраск приступил к работе 26 апреля 1986 года в 8 часов утра. В 15 часов специалисты станции подошли к блочному щиту и как бы ненавязчиво начали проверять приборы систем, в которых возможно образование водорода.

М. П. Карраск вспоминает: "Видя это, я задал вопрос, зачем эта проверка, и, не получив ответа, поднял трубку "красного" телефона, чтобы задать вопрос тогдашнему директору Ленинградской АЭС А. П. Еперину. Анатолий Павлович сказал мне буквально следующее: "На Чернобыльской взорвался реактор четвертого блока, Александр Григорьевич Мешков (первый заместитель министра Минсредмаша) уже там"

А дальше начались версии: взрыв водорода в аварийном или циркуляционном баке системы управления защиты (СУЗ) и другие предположения, но ни слова о разгоне реактора с ужасающими последствиями. Каждый последующий день приносил новые сведения, но ясно было одно: произошла ужасная катастрофа".

С момента аварии было уже несколько телефонных междугородных звонков из Чернобыля и Киева в Сосновый Бор. Однако официального оповещения жителей города нет. Администрация города молчит как рыба.

Радиоактивная пыль чернобыльского взрыва, несомая воздушными потоками, несколько дней плутала по стране, затем была подобрана тучей, которая и освободилась от бремени радиоактивным дождем над Сосновым Бором. Таким образом, сработала и воздушная система оповещения об опасности. Это произошло 1 мая 1986 года.

Как всегда, в городе проходила демонстрация. Шел дождь. Приборы на Ленинградской АЭС зафиксировали повышение уровня радиоактивности в районе станции и городе. Началось выяснение, чья "грязь": наша или не наша. Оказалось — не наша. Местная администрация по-прежнему молчит, однако предпринимает некоторые профилактические меры в отношении детских садов и школ. Город получил сигнал опасности, и началась всеобщая мобилизация. Более 1200 специалистов из Соснового Бора участвовало в ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Почти столько же людей работало на ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС из Ленинграда.


Дорога Сосновый Бор-Шпили. 4 мая 1986 года я приехал в Сосновый Бор из Ленинграда в девять вечера. В дверях записка от начальника группы Володи Афанасьева: "Евгений Васильевич! Срочно и в любое время позвони Константинову. 2.05.86". И кучерявая подпись.

27 апреля 1986 года страну очень коротко оповестили об аварии на Чернобыльской АЭС. Понимаю, что записка не что иное, как начало чернобыльской темы для нашего отдела.

Телефон в квартире еще не установили. Спускаюсь этажом ниже к соседу Володе Дмитриеву. Телефона начальника отдела Е. А. Константинова не знаем оба. Звоню заместителю Константинова И. Д. Василенко. Иван Дмитриевич пытается связаться с Константиновым, но того не оказывается дома. Принимаю самое простое решение — отложить все до следующего дня.

Звонок жене Ире. Сообщаю о возможной командировке. "Я уже все поняла, — отвечает она. — Из программы "Время" и сообщения по радио". В голосе тревога и недовольство. Высказывается как-то опосредованно: "Мои девушки слегка загрустили, узнав о твоей командировке"

Повсюду ощущение тревоги. Она, эта тревога, словно растворена в воздухе. Особенно остро это чувствовали женщины. Такое же ощущение у жен моряков: они очень хорошо чувствуют приближение шторма. Женщины из нашего отдела сбивались в группки и о чем-то шептались. Позже они рассказывали, что в головах тревожная мысль: "Вернутся мужики или нет? А если вернуться, то, какими?"

Сумбурный день 5 мая. Передача дел по работе Галине Шестаковой — моей заметительнице — и подготовка к отъезду. Разговор с Андреем Голубевым по поводу диссертации. Я у него оппонент на предстоящем научно-техническом совете отдела.

От нашего отдела, кроме меня, едут Б. А. Каратаев, Слава Феногенов и Б. В. Соловьев. Состав подобран целенаправленно: крен в сторону использования сухих покрытий при проведении дезактивации. Активен Б. А. Каратаев. Создавалось ощущение, что он или владеет большим объемом информации, или уже четко определил для себя направление работ вне зависимости от ситуации на Чернобыльской АЭС. Похоже, он и старший в группе. Слава Феногенов и я работаем на подхвате.

Информация минимальная: произошла авария на Чернобыльской АЭС. И точка.


Собирались в спешке, но получилось по советским меркам достаточно сытно. Заместитель директора ВНИПИЭТ по Сосновому Бору В. В. Чуйков по своим каналам "устроил" нам ящик тушенки и два ящика сгущенки. Царский подарок для 1986 года. Повод благородный: группа уезжает для участия в ликвидации последствий аварии на атомной станции.

В слегка возбужденном состоянии покинули Сосновый Бор.

В начале шестого вечера подъехали к зданию лабораторного корпуса института в Ленинграде. Здесь нас уже ждало все вышестоящее начальство: В. В. Морозов — начальник НИЧ (научно-исследовательской части) института, Е. И. Юликов — начальник отдела и начальник одной из лабораторий — Фунтов.

Кое-что прояснилось:

1. Старшим группы назначается Е. В. Миронов. Я, естественно, заметил, что старший по должности у нас Борис Анатольевич Каратаев. Морозов прикрыл дебаты, сказав, что это распоряжение директора института В. М. Седова.

2. В нашу группу дополнительно вливаются два Саши: Кондрашов и Павлов из отдела Юликова. Первого спустя некоторое время мы прихватили на улице Алтайской, второго — на проспекте Энергетиков. Для них командировка тоже неожиданность.

3. В Чернобыль едем на "уазике" с двумя водителями. Оба Юры: Юра-большой и Юра-маленький, как мы их впоследствии называли.

4. Нам дали мандат, где указывалось, кто мы, с какой целью едем и выражалась просьба к милиции оказывать всяческое содействие.

В связи с тем, что выданный мандат сродни мандатам времен Октябрьской революции (документ подтверждал чрезвычайность ситуации и действовал безотказно на территории всей страны), приведу его полностью.


Всесоюзный Проектный

и научно-исследовательский институт

комплексной энергетической технологии

"ВНИПИЭТ"

№ 20–18 от 5.05.1986 г.

УДОСТОВЕРЕНИЕ

Настоящим удостоверяется, что т.т. МИРОНОВ Евгений Васильевич, ФЕНОГЕНОВ Вячеслав Александрович, КАРАТАЕВ Борис Анатольевич, СОЛОВЬЕВ Борис Владимирович, ПАВЛОВ Александр Борисович, КОНДРАШОВ Александр Алферович выезжают на Чернобыльскую АЭС для ликвидации аварии по распоряжению правительственной комиссии, транспортом УАЗ-452 В № 15–51 ЛОЦ (водители т.т. Костромин Юрий Николаевич и Гриб Юрий Григорьевич).

Прошу органы милиции оказывать содействие по продвижению указанных специалистов к месту назначения.

Директор ВНИПИЭТ В. М. Седов (печать) (подпись)


В Ленинграде о командировке повторили слово в слово: "Произошла авария на Чернобыльской АЭС". И все. Похоже, что дело плохо. Информация наглухо засекречена даже для специалистов. Самое ценное напутствие: "Ориентируйтесь по обстановке". В общем, "ежики", то есть мы, оказались в полном тумане.

В машину загрузили фуфайки, перчатки и другую спецодежду. В Сосновом Бору и этого не достать. У Юликова проблем не было. Судя по тому, как нас собирали в дорогу (спецодежда и полное отсутствие технического обеспечения), задача группы состояла в том, чтобы как можно быстрее высадиться в районе Чернобыльской АЭС и произвести разведку на местности. А затем на основании полученных разведданных дать шифровку в вышестоящие организации.

К счастью, перед самым выездом из Соснового Бора мне удалось буквально вымолить у Юры Курдяева, сотрудника нашего отдела, его личный дозиметрический прибор, который я клятвенно обещал никому не давать и обязательно вернуть владельцу по возвращении из командировки.


Всю нелепость создавшейся ситуации я очень хорошо понимал. На этапе подготовки к отъезду предполагалось, что руководителем группы будет Б. А. Каратаев, и потому в группе поначалу ощущалась некоторая раздвоенность во взаимоотношениях. Состав группы со мной не согласовывался. Конкретной информации по аварии на Чернобыльской АЭС практически нет. Возможные решения пока на уровне догадок и предположений. Нет дозиметрического обеспечения. Нет даже респираторов или хотя бы стандартного для нашей работы набора оборудования и приспособлений. И в дополнении ко всему — изменения в "структуре власти"

Причина назначения меня руководителем группы, на мой взгляд, могла заключаться в следующем. В августе 1985 года на Тихоокеанском флоте произошла авария на атомной подводной лодке. Об этой аварии, кажется, в 1992 году писала газета "Известия". Очень коротко и несколько по другому поводу. В газете "Труд" за 17 августа 2005 года под заголовком "Морской Чернобыль" события описаны несколько подробней, но тоже скупо. Я тоже буду краток.

Авария отдаленно напоминала чернобыльскую. Последствия были неприятными, но скорее локальными и не столь чрезвычайными, как на Чернобыльской АЭС. Руководство флота обратилось в наш институт за помощью. Была организована оперативная группа из различных специалистов. Руководителем группы директор института назначил меня, в то время кандидата технических наук и старшего научного сотрудника с 25-летним стажем работы в атомной энергетике. После окончания командировки я доложил Вячеславу Михайловичу Седову о проделанной работе. Отчет был воспринят благоприятно. Нашей группе обещали даже выдать премию за успешно выполненную работу. Но самое главное— руководство согласилось с моим предложением об открытии темы, связанной с ликвидацией последствий аварии как на атомных подводных лодках, так и на атомных станциях.

Победила текучка. В результате премии мы не получили, а тема так и не была открыта, хотя основные предложения в первом приближении были мною уже подготовлены.

Спустя восемь месяцев произошла авария на Чернобыльской АЭС. Видимо, в связи с новыми обстоятельствами вспомнили об аварии на Дальнем Востоке. Заодно вспомнили и обо мне.

Выехали из Ленинграда 5 мая 1986 года в 20 часов 30 минут. Предстояла длинная дорога. С момента выхода на работу и до момента нашего отъезда позвонить и тем более проститься с близкими так и не удалось. Состояние не больше не меньше, как в момент объявления войны: растерянность и тревога.

Недалеко от Луги нагнали машины из РИАНа (Радиевый институт Академии наук). Направление то же, что и у нас — Чернобыль. Бригада из 20 человек на нескольких машинах. Везут уйму реактивов, приборов и тонну спирта. Едут с прохладцей. Выехали в 13 часов. И уже потеряли две машины.

Где-то к 20 часам 6 мая мы уже за Черниговом. Останавливаемся у базы отдыха. Разлившийся Днепр. Теплый украинский вечер. Красотища! В 20 километрах, если напрямую, город Припять. И полная неясность, как перебраться через реку. Стали искать переправу. На пирсе натолкнулись на мемориальную доску. Узнали, что именно в этом месте в 1943 году войска генерала Ватутина форсировали Днепр.

На 6 мая переправа отменена, что нам и подтвердили трое военнослужащих, случайно причаливших к берегу на катере. Похоже, введена и 30-километровая запретная зона. Для нас — это первый реальный признак, связанный с аварией на Чернобыльской АЭС. Замеряем мощность дозы гамма-излучения прибором, который мне одолжил Юра Курдяев. Сделали несколько замеров, так как результаты показались подозрительными. Комментировать не стали, просто приняли к сведению. Повторить подвиг армии генерала Ватутина мы не решились, а потому пришлось возвращаться на ночевку в Чернигов.

Машина легко бежала в ночи. Кроме меня и Саши Павлова, все вскоре угомонились и легко заснули. Мы же забылись только на подъезде к Чернигову. В Чернигов приехали поздно ночью. Устроились в современной 14-этажной гостинице в двухместных номерах. Пришел в номер и сразу заснул. Отъезд был назначен на 9 утра 7 мая.

Соловьева удалось разбудить только со второго захода. К 9 часам 40 минутам спустились к машине Павлов и Кондрашов. По поводу задержки с отъездом решил провести маленькое собрание. Отступать было нельзя, иначе позже будет еще сложнее. Каратаев понял все сразу: "Иногда можно не говорить. И так все ясно", — сказал Борис Анатольевич, потянулся и пошел к машине. За ним пошел Юра-большой. Остальным я сказал: "Отъезд был назначен на девять утра. Сейчас почти десять. Все вы взрослые. Командировка чрезвычайная. Нужна дисциплина. И давайте к этому больше не возвращаться".

И снова дорога. Вялые разговоры. Витебск. Сначала деревянный, потом современный. Все время едем скрюченные, поэтому при выходе из машины не сразу удается придать подвижность затекшим членам. Обедаем в диетической столовой.

За 12 километров до Гомеля видим, как покрывают полиэтиленом колодцы. На шоссе перед Киевом дозиметрический пост. Замеряют загрязненность машин.

Движение по трассе Киев-Чернобыль на редкость комфортное. Встречные и попутные машины — большая редкость. Можно позволить себе любую скорость. Дороги буквально вымыты водой, а на некоторых участках даже растворами. Местами на дороге лежат шмотья пены.

Темнеет. В сумерках наш "уазик" легко обгоняет длинная вереница тяжело груженных машин с зажженными фарами. А им навстречу из Чернобыля мчатся одна за одной несколько машин "скорой помощи". Становится тревожно на душе. До сознания начинает отчетливо доходить масштаб аварии.

Все чаще и чаще милицейские посты. Досматривают машины. Проверяют документы. Милиционеры из разных городов: Брянска, Сум, Одессы и других мест. Наше удостоверение действует безотказно. Задержек нет.

И, наконец, Чернобыль. Город добротный, кирпично-деревянный и — пустой. В горкоме партии — штаб Правительственной комиссии. Мощность экспозиционной дозы гамма-излучения в районе штаба 8-12 мР/ч. Приблизительно в 500–600 раз выше естественного фона. По нашим профессиональным меркам, цифры не очень большие. В 18 километрах от Чернобыля город Припять.

В штабе представляюсь начальнику главка нашего министерства Евгению Васильевичу Куликову. Получаю вводную информацию. Завтра на 8 часов утра назначена встреча с заместителем министра Львом Дмитриевичем Рябевым. На сегодня всё. Остается решить простой бытовой вопрос: где будем жить? И потому снова в путь.

Мчимся на машине в пионерский лагерь "Сказочный". Пытаемся устроиться там. Не получается. Битком забит приезжими. Получаем направление в Иванково. Это районный центр. В Иванкове пытаемся найти междугородный телефон, чтобы позвонить близким и сообщить, что доехали нормально, а от них получить ответную информацию. Междугородный телефон не работает. И неизвестно, будет ли работать вообще. Чекисты работают четко. Связь перекрыта. Дальше посещаем райисполком, потом клуб, то есть все места, где оказывают помощь по расселению.

Здесь же, если повезет, можно узнать и о переселенцах из Припяти. У меня такой интерес есть. В Припяти жил и работал мой приятель И. К. Пичурин, с которым мы проработали более восьми лет в радиохимической лаборатории одного из заводов Северодвинска. В 1970 году я вернулся в Ленинград, позднее переехал в Сосновый Бор, а он спустя некоторое время перебрался на работу и житье в Припять. После 1970 года мы не виделись. Но информация о нем у меня была, был даже адрес его места жительства. Естественно, что в создавшихся условиях я бы хотел его повидать. Просмотрел много списков, но Ивана Карповича так и не нашел.


В клубе райцентра Иванково получаем направление на поселение в село Шпили. Вариант не из лучших. Это в 60 километрах от Чернобыля. И даже при наличии у нас своей машины мы будем иметь около трех часов потерянного времени в сутки только для поездки на работу и с работы. А в случае поломки машины, что еще хуже, можем оказаться замурованными в Шпилях. Ход мыслей людей, направлявших нас так далеко, был понятен: работать мы будем в "грязной" зоне, поэтому отдыхать должны в чистой. Другие предложения были хуже. И потому мы едем в Шпили.

В сельсовете, несмотря на поздний час, нас встречает "мэр" поселка Галина Середа. Ждет она, конечно, не только нас, но и всех других, кто будет направлен в Шпили в связи с событиями на Чернобыльской АЭС. В сельсовете дежурят круглосуточно. В основном молодежь. Пытаюсь узнать как можно больше:

— Галя, а как вы узнали об аварии?

— Ночью над селом полыхнуло зарево. Никто ничего… Никакой информации. Прошло несколько дней. Опять никто ничего… У наших знакомых был зять. Пожарник… О нем и о других пожарниках потом в "Правде" написали. Он был на дежурстве в то время. Первым оказался на пожаре. Стал вместе с остальными тушить. Через час трое из них, в том числе и зять, упали… Поползли слухи о сообщениях из Швеции и Финляндии. Так и узнали.

Оказалось все очень просто. Ночью над селом в 60 километрах от Чернобыльской АЭС полыхнуло зарево, которое и осветило истинные масштабы аварии.

Вскоре нас расселили по домам. Наши реквизиты: место работы — район Чернобыльской АЭС, место жительства — село Шпили.


В поисках темы. За несколько дней нашего пребывания на Чернобыльской АЭС я принял участие в нескольких оперативках, проводимых в штабе. Отчетливо почувствовал масштаб катастрофы и понял, в каком направлении будет осуществляться проведение работ по ликвидации последствий аварии.

Собрал предварительную информацию, которая могла бы стать нам необходимой при проведении различных видов работ по дезактивации. В частности, в РИАНе получил данные о гамма-спектрометрическом составе проб грунта и мазков, взятых с различных мест. Состав не был еще полным, но уже достаточным, чтобы делать первые оценки. Ребята из РИАНа устроились солидно и так же солидно работали. И впоследствии они нам очень помогали: даже выделяли своего дозиметриста нам в помощь. Смеялись мы над ними напрасно.

50 % всей активности в пробах на 8 мая 1986 года составлял радиоактивный изотоп иода-131. Следовательно, это серьезная угроза щитовидной железе. В районе 30-километровой зоны жара и пыль, в том числе и радиоактивная. Без респираторов нельзя. Существует большая возможность попадания радиоактивности внутрь организма, а это опаснее, чем просто внешнее облучение. С респираторами в мае проблемы. Их просто нет.

Глубина проникновения радиоактивных загрязнений в землю составляет не более 1–2 сантиметров. Следовательно, это загрязнение поверхностное и пока непрочно связанное с землей и строительными материалами. Отсюда самые простые возможные предварительные решения: использование для дезактивации пылесоса (или чего-то подобного) или лопаты. Пройдут дожди, и проблема усложнится: часть радиоактивности вместе с водой уйдет в грунт, а на поверхностях строительных материалов могут образоваться химические соединения, трудноудаляемые в процессе дезактивации.

Ребята в свою очередь ведут подготовительные работы к проведению исследований по дезактивации различных поверхностей, побывавших в реальных условиях чернобыльской аварии.

Результатом работы нашей и последующих групп должны стать простые и достаточно эффективные технологии дезактивации, учитывающие масштабы аварии.


10 мая. Л. Д. Рябев, я и представитель одного из московских НИИ А. С. Поляков встречаемся у генерал-полковника В. К. Пикалова. Решаем вопрос, связанный с использованием покрытий для пылеподавления.

Рябев: "Уже сейчас есть материалы для нанесения покрытий на поверхности площадью на миллион квадратных метров. Заказаны реактивы еще на миллион квадратных метров. И хотя технология несовершенна, ее надо использовать. Солдаты обучены"".


Уже были организованы военно-полевые кухни, в которых варился состав на основе поливинилового спирта (ПВС). Пожарные машины разливали этот состав в районе аварии. Нанесенные покрытия, по мнению идеологов, должны были препятствовать разносу радиоактивной пыли. Вариант недешевый. Машины, проходя по обработанным участкам, нарушали эти покрытия. И приходилось проводить повторную обработку. Огромное количество состава было вылито на район 30-километровой зоны. Для распыления ПВС использовали и вертолеты.

Сущность метода сухой дезактивации на основе ПВС состояла в нанесении на обрабатываемую поверхность раствора, который, полимеризуясь, образовывал пленку, абсорбирующую на себе радиоактивные загрязнения.

Из интервью Л. Д. Рябева: "На территории станции и вокруг нее, в поселке, выявленные места повышенной радиоактивности обрабатывают специальным раствором. Твердея, он вбирает в себя, связывает пыль, мелкие частицы. После чего пленку снимают и увозят на захоронение" ("Огонек" № 22, май 1986 г. Корр. С. Калиничев. "Суровые будни Чернобыля").

В последующем от этого способа отказались из-за длительного процесса полимеризации (12–15 ч.) и низкой механической прочности пленки. Были ограничения при использовании ПВС и в пожароопасном отношении.

У темы по использованию ПВС на Чернобыльской АЭС был свой хозяин — другой НИИ? и потому толкаться на поле хозяина не было необходимости.

И еще: если мы оказались на ликвидации последствий аварии, то грех было не воспользоваться ситуацией и не попробовать в реальных условиях наработки лаборатории Б. А. Каратаева, связанные с использованием сухих покрытий для дезактивации различных поверхностей и проверкой эффективности других способов дезактивации.


Начинает вырисовываться круг задач, в решении которых группа могла бы принять участие:

1. Дезактивация и, если необходимо, последующая домывка машин, работающих в пределах 30-километровой зоны, до требуемых норм.

2. Дезактивация дорог и населенных пунктов.

3. Организация дозиметрической службы.

4. Создание мобильных и стационарных участков дезактивации.

5. Проведение научно-исследовательских работ по усовершенствованию методов дезактивации в реальных условиях чернобыльской аварии.

6. Переработка покрытий.

7. Организация могильников.

8. Переработка жидких радиоактивных отходов.

9. В перспективе переработка твердых радиоактивных отходов.


10 мая на Чернобыльскую АЭС приехал главный инженер ВНИПИЭТ Владимир Александрович Курносов. Я обрадовался: отныне у нас будет вышестоящее начальство, лучше понимающее в "большой политике", чем я. И группа сможет в более спокойной обстановке заниматься своей работой. Обменялись информацией. В качестве одного из вариантов участия нашей группы в работе по ликвидации последствий аварии предложил технологию дезактивации автотранспорта.

Технология выглядела достаточно просто: перед работой на машину наносится покрытие. Можно использовать как покрытия на основе поливинилового спирта (ПВС), которого завезены на Чернобыльскую АЭС уже тонны, так и сухие покрытия группы Б. А. Каратаева. После работы покрытие с машины снимается вместе с налипшими на них радиоактивными загрязнениями. Если необходимо, машина дополнительно дезактивируется до требуемых санитарных норм, известными методами подсушивается, и на нее снова может быть нанесено новое покрытие.

Естественно, должны быть проработаны следующие моменты: какие конкретно места машины следует покрывать, а также все, что связано с водой, ее сбором и переработкой и временным хранением "грязных" покрытий.

Курносов в принципе одобрил предложение и попросил завтра прибыть к 8 утра на оперативку.

11 мая на оперативку не попал. Попал снова в руки к Рябеву. В результате поручение: "Силаева очень беспокоят дороги. Машины обгоняют друг друга, и радиоактивная пыль загрязняет асфальт. Есть предложение оборудовать дождевальную установку вдоль дороги. К 12 часам доложите ваши предложения".

Появилось свободное время, и мы решили провести в Припяти свои исследования по дезактивации поверхностей домов с использованием покрытий.

Однако уехать не успели. Рябев нашел меня в рабочей столовой. Попросил зайти. И новое задание: "Группе необходимо готовиться к проведению дезактивации города Припять!" Заместитель министра говорил тоном, не терпящим возражений. В. А. Курносов молчал, но чувствовалось, что он на стороне Рябева. Становится ясно, что принято решение о введении в эксплуатацию первого, второго и третьего блоков Чернобыльской АЭС. А для этого необходимо в срочном порядке провести все подготовительные работы, а именно: локализовать четвертый блок и подготовить к запуску первый, второй и третий энергоблоки Чернобыльской АЭС. Персонал должен жить поблизости, а потому необходимо приступить к дезактивации города Припять.

Закончил Лев Дмитриевич достаточно просто: "Сейчас мы все едем в Припять. Как говорят военные, на рекогносцировку".


За рулем Юра-большой. В машине Рябев, Курносов, три молчаливых старичка, Каратаев и я с дозиметром. И вперед, на Припять!

С горба моста, на который взлетела машина, открылся город. Вид восхитительный! Слева от моста — стадион с великолепным зеленым газоном. Впереди и внизу — ровное шоссе, по сторонам которого красивые и какие-то воздушные многоэтажные дома. И удивительная тишина. Как будто перед нами в бесконечном зале архитектурный макет города в натуральную величину. А справа и чуть сзади — Чернобыльская АЭС и разрушенный четвертый блок. Тоже как часть архитектурного макета, но почему-то незавершенного. В городе надели респираторы, или, как мы говорили, "намордники". Вышли из машины, как инопланетяне, на покинутую всеми цивилизацию. Вокруг пусто.

Подъезды некоторых домов открыты. Вхожу в один из них. В дверях отдельных квартир записки. Прочитал одну из них: "Коля, если ты приехал, 30 апреля ищи нас в деревне". Похоже, Коля не приехал, а если и приехал, то в Припять его не пустили. Вернул записку на место.

Походили-побродили по городу. Выбрали экспериментальный участок для проведения исследований: детский сад № 11 и жилой дом по улице Героев Сталинграда, рядом с детским садом. Мощности доз гамма-излучения в районе выбранных объектов составляли от 70 до 150 мР/ч, а в подъездах домов — от 0,7 до 1,5 мР/ч.


Классические принципы защиты человека от радиоактивного излучения предусматривают использование следующей триады: расстояние, время и различные виды защиты. Если проще, то для того, чтобы получить меньшую дозу облучения при работе с радиоактивными веществами, необходимо работать как можно быстрее, использовать подручные средства (манипуляторы или что-то подобное), то есть быть как можно дальше от источника радиоактивного излучения. А если мощности дозы являются достаточно высокими, а работать необходимо — использовать различные виды защиты. В зависимости от вида проводимых работ ими могут быть свинцовые пластины различной толщины или освинцованные фартуки. Причем снижение мощности дозы радиоактивного излучения обратно пропорционально квадрату расстояния.

В Припяти я чуть не опроверг одно из этих понятий. Замеряю гаммафон у земли. Получаю определенный результат. Поднимаю датчик, или, как мы говорили, "клюшку", еще выше — результат близок к предыдущему, а в отдельных местах даже выше, чем на земле. Почему такие данные, пока непонятно… Я занервничал. Подумал, что испортился прибор или сели батарейки. По простоте душевной поделился сомнениями в отношении прибора с В. А. Курносовым. И напрасно! Он промолчал, но промолчал тяжело. Легко читалось: "Ну и прислали специалиста!" Снова прокол. Теперь еще и перед заместителем министра, и перед загадочными старичками.

Проверил прибор в других точках. Результаты были другими, но по высоте значения по-прежнему удивляли: на расстоянии 1–2 метра от земли значении МЭД не уменьшались, а порой даже значительно возрастали. А ведь зависимость мощности экспозиционной дозы облучения обратно пропорциональна квадрату расстояния. И это закон!

И тут меня озарило! Здесь мы имеем дело с мелкодисперсной радиоактивной пылью. Крупные частицы, естественно, оседают быстрее и, возможно, уже осели, а мелкодисперсные плавают в объеме воздуха. На этом этапе аварии и при отсутствии дождя будет иметь место, как я ее для себя назвал, "объемная" радиоактивность (в отличие от "точечной" радиоактивности), которая может существенно повлиять на проведение дезактивации. Вернее, на ее эффективность. Чтобы не "проколоться" в очередной раз, о своем "открытии" промолчал. Полученные результаты следовало перепроверить.

Дальнейшее наше пребывание в группе с заместителем министра прошло нормально, но неприятный осадок от недоразумения с дозиметром остался. Состояние как у гоголевского Акакия Акакиевича. Страх от общения с вышестоящими. И непонятная зависимость от них. Был противен самому себе.

После поездки снова совещание у Л. Д. Рябева. По поводу дезактивации объектов в городе Припять. Грубо и жестко установлен график работы. Приказано работать "хоть всю ночь".

Уже позднее, при встрече с вице-президентом АМН СССР Л. А. Ильиным, я рассказал ему о намерении Л. Д. Рябева провести дезактивацию Припяти. Наши мнения оказались близкими, и потому я спросил: "А кто дал "добро" на проведение дезактивации?" Ильин ответил: "Горбачёв".

Думаю, что это так, да не совсем. Наверняка были люди, которые готовил эти и другие предложения для М. С. Горбачёва. И более значимые, чем только по дезактивации Припяти. Однако после разговора с Л. А. Ильиным стало ясно, почему у заместителя министра такая жесткость в постановке задачи. Возражения или сомнения в этом случае не имели смысла. Отсюда и жесткость Рябева, и бессмысленность любых доводов.

Собрал всю группу. Рассказал, что нас ждет. У нас всего два дня. Задача поставлена, и ее надо решать. Конечный результат — общая технология дезактивации Припяти. Нагрузки могут быть очень большими. В итоге решили: работать всей группой, каждый день, до результата, а дальше будет видно.

В 21 час смотрел по телевизору программу "Время". Для себя выделил сообщение о том, что в районе Чернобыльской АЭС ведется подготовка к дезактивации жилых зданий в Припяти. Все верно, так как уже завтра наша группа поедет туда, чтобы провести предварительную работу в этом направлении.

Официальные лица, информирующие нашу страну и остальной мир, называли одни и те же цифры, когда говорили, что в районах, прилегающих к Чернобыльской АЭС, максимальные уровни загрязнения незначительны (не превышают 10–15 мР/ч) и что эти значения постоянно снижаются. Если это так, то спустя некоторое время естественным становится вопрос о счастливом возвращении жителей в свой родной город. Разумеется, после дозиметрического контроля и небольшой дезактивации Припяти. Об этом же говорил и X. Бликс на своей пресс-конференции.

Это очень важные цифры еще и по другой причине. Если реактор заглушен и работа там идет своим чередом, то цифры 10–15 мР/ч создают просто благостную картину: ни стране, ни миру нечего беспокоиться. Психологически это очень сильный козырь в руках власти для внутреннего пользования и как дымовая завеса для зарубежных наблюдателей, включая МАГАТЭ.


Дорога ЧП. 11 мая. Собрал ребят у машины. Конкретизировал цель поездки. У нас на сегодня две задачи. Первая задача Силаева-Рябева: прояснить, как уменьшить разнос радиоактивной пыли с обочин непосредственно на дорогу. И вторая — чисто наша задача: провести некоторые научно-практические исследования непосредственно на загрязненных объектах города Припять.

До этого дня наши предложения носили скорее организационный характер, то есть предлагалось то, что нам как специалистам было видно невооруженным глазом. А сегодня можно будет использовать предоставившуюся нам возможность для выявления ряда особенностей, связанных с аварией на Чернобыльской АЭС и могущих оказать влияние на проведение эффективной дезактивации. Для этого необходимо:

— отобрать пробы для определения изотопного состава радиоактивных загрязнений;

— определить прочность связи, хотя бы качественно, радиоактивных веществ с различными поверхностями и материалами;

— нанести дезактивирующие покрытия, подготовленные группой Б. А. Каратаева;

— выбрать методы дезактивации для проведения реальной отмывки различных поверхностей в реальных условиях;

— проверить другие методы дезактивации на реальном объекте;

— провести сравнительный анализ полученных результатов.

Мы впервые за время командировки могли оказаться если не в эпицентре событий, то во всяком случае, учитывая масштабы аварии, практически рядом.


Дорога ЧП — это дорога Чернобыль-Припять. Едем всем составом. За рулем Юра-большой.

Жарко. Белые комбинезоны надеты практически на голое тело. Садимся в "уазик". Чтобы не ехать вслепую, предлагаю снять дозиметрическую картограмму пути из Чернобыля до Припяти. Распределили обязанности следующим образом: Слава Феногенов говорит, кричит или шепчет, в зависимости от состояния души, какой километр мы проскакиваем. Я называю мощность экспозиционной дозы радиоактивного излучения в этом месте. Борис Каратаев записывает озвученную мною цифру.

Замеряю исходную точку, где стоим мы и наш "уазик". Получаю — 8,6 мР/ч. Явно не Сосновый Бор, но терпимо. Можно ехать.

Кто-то из бывалых напоминает семь основных признаков изменения состояния человека под воздействием радиации:

1. Постоянно хочется есть.

2. Постоянно хочется спать.

3. Появляется чувство отвращения к работе.

4. Все время кажется, что мало платят.

5. Даже при появлении начальника слух и зрение не восстанавливаются.

6. Теряется ощущение времени.

7. Баба Яга кажется Василисой Прекрасной.

Садимся в машину. Настроение приподнятое. Идет шутливая пикировка между сидящими в машине.

Первый километр пути по направлению к Припяти — 8,6 мР/ч. Второй, третий и четвертый километры — мощности дозы на том же уровне. Пятый километр. Здесь село Лелёв и обмывочный пункт для автомобилей. Проскакиваем село. Мощность дозы слегка возрастает — 21,6 мР/ч. Приблизительно в 1000 раз больше, чем в Сосновом Бору. Оживление не прекращается, но уже не такое мажорное, как при выезде. На комбинезоне у Юры-большого со стороны спины появляется маленькое мокрое пятнышко.

С шестого по десятый километр пути мощности дозы радиоактивного излучения растут незначительно — с 21,6 до 27 мР/ч. Если так будет дальше, то не страшно. Такое уже бывало в командировках. И не раз. Однако мокрое пятно на комбинезоне Юры-большого постепенно увеличивается.

Одиннадцатый-тринадцатый километры пути. Деревня Копачи. Уровни гамма-излучения возрастают с 30,2 до 54 мР/ч. Похоже, это еще не предел. Оживление постепенно сходит на нет.

Голос Славы Феногенова: "Четырнадцатый километр".

Я: "81 мР/ч". Юра-большой неожиданно увеличивает скорость. Пятно на его спине продолжает расплываться.

Слава: "Приблизительно 14,5 километров".

Я: "97,2 мР/ч". Мысленно для себя отмечаю