Абсолютно невозможно (Зарубежная фантастика в журнале "Юный техник") Выпуск 1 (fb2)

- Абсолютно невозможно (Зарубежная фантастика в журнале "Юный техник") Выпуск 1 (пер. Виктор Анатольевич Вебер, ...) (а.с. Антология фантастики ) 5.06 Мб, 152с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Роберт Артур - Станислав Лем - Джек Уильямсон - Мюррей Лейнстер - Алан Дин Фостер

Настройки текста:



Роберт Силверберг Абсолютно невозможно



Рисунок В.Лапина


На детекторе, что стоял в углу небольшой комнаты, засветилась розовая точка. Малер взглянул на грустного путешественника во времени, сидевшего перед ним в громоздком космическом скафандре, и усталым жестом указал на детектор.

– Видите, еще один. Попав на Луну, вы найдете там многих своих коллег. За те восемь лет, что я руковожу Бюро, мне пришлось отправить туда более четырех тысяч человек. Почти по пятьсот в год. Не проходит и дня, чтобы кто-то не посетил наш 2784 год.

– И вы никого не отпустили. Каждый, кто прибыл к вам, тут же отправлялся на Луну. Каждый.

– Да, – твердо ответил Малер, вглядываясь в защитное стекло, скрывавшее лицо пришельца.

Он часто думал о людях, покинувших Землю по его приказу. Взять хотя бы вот этого, маленького роста, хрупкого телосложения, с венчиком седых, мокрых от пота волос. Наверное, ученый, уважаемый человек своего времени, почтенный отец семейства (впрочем, почти все, кто попадал к нему, семьями не обзавелись). Возможно, его знания могли бы принести неоценимую пользу и в двадцать восьмом веке. Возможно, и нет. Но это не имело ровно никакого значения. Так или иначе, его путь, как и путь его предшественников, лежал на Луну, где ему предстояло провести остаток дней в отвратительных, примитивных условиях под куполом.

– Не думаете ли вы, что это жестоко? – спросил старик. – Я прибыл сюда с мирными намерениями, не собираясь причинять вам никакого вреда. Я всего лишь научный наблюдатель из прошлого. Движимый любопытством, я решился на путешествие во времени и не ожидал, что наградой мне будет пожизненное заточение на Луне.

– Весьма сожалею, – Малер встал.

Пора заканчивать разговор, так как его уже ждал следующий гость.

Бывали дни, когда они появлялись один за другим. Хорошо еще, что их во-время засекали.

– Но разве я не могу жить на Земле, оставаясь в скафандре? торопливо спросил путешественник, чувствуя, что его вот-вот выпроводят из кабинета. – В этом случае также будет исключен любой контакт с атмосферой.

– Пожалуйста, не усугубляйте моего и без того трудного положения, ответил Малер. – Я уже объяснял, что это абсолютно невозможно. Исключения не допустимы. Уже двести лет, как Земля не знает болезней. За этот период наши организмы утратили сопротивляемость, приобретенную бесчисленными поколениями прошлого. Я рискую собственной жизнью, находясь возле вас, даже несмотря на ваш скафандр.

Малер подал сигнал высоким, мускулистым охранникам. Они ждали в коридоре, закованные в скафандры, которые предохраняли их от инфекций.

Приближался самый неприятный момент.

– Послушайте, – нахмурившись, продолжал Малер. – Вы же ходячая смерть. Микробов, гнездящихся в вашем теле, вполне достаточно, чтобы уничтожить полмира. Даже простуда, обычная простуда может лишить жизни миллионы людей. За последние два столетия сопротивляемость болезням практически утрачена. Она уже не нужна человеческому организму. Мы победили все болезни. Но вы, путешественники во времени, появляетесь здесь с их полным букетом. И мы не можем оставить вас на Земле.

– Но я…

– Знаю. Вы поклянетесь всем святым, что никогда не снимете этот скафандр. Сожалею, но даже слово честнейшего из людей ничто по сравнению с безопасностью миллиардов землян. Мы не можем разрешить вам остаться. Это жестоко, несправедливо, но другого выхода нет. Вы, разумеется, не предполагали, что вас ждет такая встреча. Повторяю, мне очень жаль. Но, с другой стороны, отправляясь в будущее, вы знали, что не сможете вернуться назад, и, следовательно, всецело отдавали себя в руки живущих там. – Малер начал складывать лежавшие перед ним бумаги, показывая, что разговор окончен. – Чертовски жаль, но вы должны нас понять. Само ваше присутствие пугает нас до смерти. Мы не имеем права позволить вам ходить по Земле, даже в космических скафандрах. Это абсолютно невозможно. Для вас есть только один путь – на Луну.

Он взглянул на охранников:

– Уведите его.

Стража направилась к старику и по возможности деликатно выпроводила его из кабинета.

После их ухода Малер с облегчением откинулся в пневмокресле и прополоскал рот. Длинные речи всегда выматывали его, после них саднило в горле. «В один прекрасный день я заработаю себе рак от этих бесконечных разговоров, – подумал он. А это сопряжено с операцией. Но кто, кроме меня, будет всем этим заниматься?» Из коридора все еще доносились протестующие крики старика. Когда-то Малер готов был уйти с этой работы, испытывая жалость к ни в чем не повинным пришельцам из прошлого. Но восемь лет закалили его.

Впрочем, именно твердость характера Малера послужила причиной его назначения на должность директора Бюро. Работа была тяжелая и требовала от исполнителя сильной воли. Кондрин, его предшественник, был сделан из другого теста, и в результате сам оказался на Луне. Возглавляя Бюро всего лишь год, он настолько размяк, что разрешил уйти одному путешественнику.

Тот обещал спрятаться в Антарктиде, и Кондрин, полагая, что Антарктида столь же безопасна, как Луна, по недомыслию отпустил его. Тогда-то директором и назначили Малера, и в последующие восемь лет все до единого пришельцы из прошлого – а их набралось четыре тысячи – неукоснительно высылались на Луну. Первым был беглец, отпущенный Кондрином и пойманный в Буэнос-Айресе (его смогли засечь по болезням, охватившим регион от Аппалачей до протектората Аргентины), вторым – сам Кондрин. Работа отнимала много сил, но Малер ею гордился. Возглавлять Бюро мог только сильный человек.

Он откинулся в кресле в ожидании очередного путешественника. Неслышно открылась дверь, и в кабинет вошел дородный мужчина с таймером в руке. Это был доктор Форнет, Главный врач Бюро.

– Взял у нашего последнего клиента, – сказал доктор. – Тот уверяет, будто этот таймер действует в двух направлениях, и я решил, что вам будет любопытно взглянуть на него.

Малер выпрямился. Таймер, обеспечивающий перемещение не только в будущее, но и в прошлое? Маловероятно. Однако, если это так, лунной тюрьме придет конец. Но откуда мог взяться подобный механизм?

Малер протянул руку к таймеру.

– Похоже, обычная конструкция двадцать четвертого века.

– Но обратите внимание на второй циферблат.

Малер присмотрелся повнимательнее и кивнул.

– Да, вероятно, он предназначен для перемещения в прошлое. Но как это проверить? И потом, почему у других нет такого таймера? Откуда он взялся в двадцать четвертом веке? Даже мы не научились путешествовать в двух направлениях, только в будущее, а наши ученые считают, что попасть в прошлое теоретически невозможно. Однако, было бы неплохо, – задумчиво произнес Малер, – если бы его слова оказались правдой. Надо хорошенько исследовать этот таймер. Хотя, признаться, мне не верится, что он работоспособен. Приведите-ка сюда нашего гостя. Кстати, что показало медицинское обследование?

– Как всегда, – угрюмо ответил Форнет. – Полный набор самых заразных заболеваний. Чем быстрее отправим его на Луну, тем лучше.

Доктор махнул рукой, и охранники ввели в комнату пришельца из прошлого.

Малер улыбнулся. О сверхосторожности доктора Форнета в Бюро ходили легенды. Даже если бы путешественник прибыл из двадцать восьмого столетия, когда на Земле уже не было болезней, Форнет все равно нашел бы у него что-нибудь подозрительное, начиная с астмы и кончая проказой.

Гость оказался мужчиной довольно высокого роста и, по всей видимости, молодым. Хотя его лицо едва просматривалось сквозь стекло шлема, без которого ни один путешественник во времени не имел права появляться на Земле. Малеру показалось, что незнакомец чем-то напоминает его самого.

Когда пришельца ввели в кабинет, его глаза удивленно раскрылись.

– Вот уж не думал встретить тебя здесь! – воскликнул путешественник.

Его голос, усиленный динамиком, наполнил маленький кабинет. – Ты Малер, не так ли?

– Совершенно верно, – сказал директор Бюро.

– Пройти сквозь все эти годы – и найти тебя. И кто-то еще смеет говорить о невероятности!

Малер пропустил его слова мимо ушей, не позволяя втянуть себя в дискуссию. Он давно уяснил, что с путешественниками нельзя вести дружескую беседу. В обязанности директора входило лишь краткое объяснение причин, по которым пришельца следовало отправить на Луну, причем как можно скорее.

– Вы утверждаете, что эта штуковина обеспечивает перемещение как в будущее, так и в прошлое? – спросил Малер, показывая на таймер.

– Да, – подтвердил пришелец. – Работает в двух направлениях. Нажав эту кнопку, вы окажетесь в 2360 году или около того.

– Вы сделали его сами?

– Я? Нет, конечно, нет. Я его нашел. Это долгая история, и у меня нет времени, чтобы рассказать ее. К тому же, попытайся я это сделать, все совершенно запутается. Давайте побыстрее покончим с формальностями. Я понимаю, что у меня нет ни единого шанса остаться на Земле, и прошу отправить меня на Луну.

– Вам, разумеется, известно, что в наше время побеждены все болезни… – торжественно начал Малер. –…а я битком набит вирусами и микробами, которых вполне достаточно для уничтожения человечества, – продолжил пришелец. – И оставить меня на Земле абсолютно невозможно. Хорошо, не буду с вами спорить. Где тут ракета на Луну?

Абсолютно невозможно! Его любимая фраза. Малер хмыкнул. Должно быть, кто-то из молодых техников предупредил пришельца о том, что его ждет, и тот смирился, поняв безнадежность своего положения. Ну что ж, тем лучше.

Абсолютно невозможно. Да, думал Малер, эти два слова полностью характеризуют его деловые качества. Скорее всего, он останется единственным Директором Бюро, который никогда не поддастся на уловки пришельцев из прошлого и отправит на Луну каждого, кто попадет к нему в руки. А другие, до и после него, в какой-то момент дрогнут, пойдут на риск и оставят кого-то на Земле. Но только не Малер. ~Абсолютно Невозможный Малер~. Он понимает, какая ответственность возложена на его плечи, и не собирается подвести тех, кто доверил ему это важное дело. Все пришельцы из прошлого, все до единого, должны отправляться на Луну. И как можно скорее.

Здесь не должно быть смягчающих обстоятельств.

– Ну и отлично, – сказал Малер. – Я рад, что вы понимаете необходимость предпринимаемых нами мер предосторожности.

– Возможно, я понимаю далеко не все, – сказал пришелец, – но знаю, что мои слова ничего не изменят. – Он повернулся к страже. – Я готов.

Прикажите меня увести.

По знаку Малера охранники вывели пришельца в коридор.

Удивленный директор Бюро долго смотрел ему вслед. "Если бы все были такие, как этот, – подумал он. – Пожалуй, он даже мне симпатичен.

Здравомыслящий человек. Понял, что обстоятельства выше его, и не стал биться головой об стенку. Даже жаль, что он не остался на Земле. В наши дни не часто встретишь такого человека. Но я не имею права на симпатию! Я не могу расслабляться".

Ему удавалось так долго и так хорошо выполнять свою работу только потому, что он смог полностью подавить симпатию к этим несчастным, которых ему предстояло приговорить к пожизненному изгнанию. Если бы открылась возможность отправить их куда-то еще, предпочтительно назад, в их собственное время, он бы первым выступил за уничтожение лунной тюрьмы. Но, не имея другого выхода, он чрезвычайно ответственно относился к порученному делу.

Малер взял со стола прибор и еще раз внимательно осмотрел его.

Двустороннее перемещение во времени решило бы проблему. По прибытии путешественника хватали бы и отправляли обратно. И скоро они перестали бы появляться. Такой исход вполне устроил бы Малера. Он нередко задумывался над тем, что говорят о нем пленники Луны. И вообще, двусторонний таймер изменил бы весь мир. Если люди смогут перемещаться во времени вперед и назад, прошлое, настоящее и будущее сольются в единое целое. Трудно даже представить, что тогда произойдет.

Но, даже держа таймер в руке, Малер продолжал сомневаться.

Практическая возможность перемещения во времени была открыта почти шесть столетий назад, но никому не удавалось создать прибор, обеспечивающий движение в обоих направлениях. Более того, никто не встречал пришельцев из будущего. А между тем, если бы двусторонний таймер существовал, они появлялись бы ничуть не реже, чем гости из прошлого.

Значит, этот пришелец солгал, с сожалением заключил Малер.

Двустороннего таймера нет и быть не может. Очередная выдумка, чтобы ввести землян в заблуждение. Нет прибора, с помощью которого человек мог бы отправиться в прошлое, потому что это невозможно. Абсолютно невозможно.

Но Малер не мог оторвать глаз от таймера. Один циферблат, как обычно, предназначался для установки даты в будущем, другой указывал дату обратного путешествия. Тот, кто изготовил эту подделку, затратил немало времени, чтобы придать ей хотя бы внешнюю достоверность. Но зачем? А что, если пришелец говорил правду? Если бы он мог проверить прибор, попавший к нему в руки. Всегда оставался шанс, что таймер работоспособен, и тогда его перестанут называть Абсолютно Невозможным Малером.

Он повертел таймер в руках. Довольно грубое устройство, обычный преобразователь темпорального поля, еще без веньерной системы, изобретенной в двадцать пятом веке.

Малер прищурился, стараясь получше разглядеть инструкцию.

«НАЖМИ ЛЕВУЮ КНОПКУ», – прочитал он.

Он внимательно посмотрел на кнопку. Мозг пронзила заманчивая мысль, но он тут же прогнал ее прочь, однако ненадолго. «Это же так просто!» Что, если… Нет!Но…"НАЖМИ ЛЕВУЮ КНОПКУ!"

Искушение было слишком велико. ~"Только попробовать чуть-чуть…"~ Нет!


«НАЖМИ ЛЕВУЮ КНОПКУ!»

Малер дотронулся до указанного места. Послышался щелчок электрического разряда. В следующее же мгновение Малер отдернул руку и хотел положить прибор на стол, но у него зарябило в глазах, и кабинет куда-то исчез.

Тяжелый, наполненный миазмами воздух не давал вздохнуть полной грудью. «Наверное, сломался кондиционер», – подумал Малер и огляделся.

Гигантские уродливые здания, устремленные ввысь. Черные облака дыма, плывущие по серому небу. Визг тормозов, грохот машин, хриплые гудки большого города.

Он стоял посреди огромного города, на улице, запруженной людьми.

Нервными, сердитыми, куда-то спешившими. Сколько раз он видел эти пустые взгляды у путешественников во времени, удирающих в благословенное будущее.

Малер взглянул на прибор, зажатый в правой руке, и все понял.

Таймер обеспечивал перемещение не только в будущее, но и в прошлое.

Лунной тюрьме пришел конец. Начинался новый период человеческой истории. Но что он делает в этом ужасном мире? Левая рука Малера потянулась к таймеру.

Его резко толкнули сзади. Толпа несла Малера с собой, и ему едва удалось устоять на ногах. Тут же чья-то рука схватила его за шиворот.

– Документы, прыгун.

Малер обернулся и увидел широкоплечего мужчину в темно-коричневой форме с двумя рядами металлических пуговиц. Глаза-щелочки подозрительно оглядывали Малера.

– Ты слышал? Показывай документы, не то я отведу тебя куда следует.

Малер вырвался и нырнул в толпу. Ему требовалась лишь секунда, чтобы настроить таймер и покинуть этот зловонный пропитанный микробами век.

– Это прыгун! – крикнул кто-то. – Держи его!

Одиночный крик перешел в рев.

– Держи его! Держи!

Нет-нет, он не мог оставаться тут слишком долго. Малер свернул налево, в боковую улочку, а за ним неслась ревущая толпа.

– Пошлите за полицией! – прогремел чей-то бас. – Они схватят его!

Открытая дверь влекла к себе. Малер вбежал внутрь и захлопнул ее за собой, оказавшись в магазине.

– Чем я могу быть полезен? – Навстречу ему заспешил продавец. – У нас имеются последние модели…

– Отстаньте от меня! – рявкнул Малер, вглядываясь в таймер.

Озадаченный продавец молча смотрел, как он поворачивает маленький диск.

Веньера не было. Малеру оставалось только надеяться, что он попадет в свой год. Внезапно продавец вскрикнул и устремился к нему. Но Малер уже нажал на кнопку.

Сладкий воздух двадцать восьмого столетия пьянил, как молодое вино.

«Не удивительно, что так много пришельцев из прошлого стремятся сюда, думал Малер, сдерживая биение взволнованного сердца. – Наверное, жизнь на Луне и то лучше, чем там».

Прежде всего следовало привести себя в порядок, умыться, залечить синяки и ссадины, полученные во время недолгого путешествия в прошлое, переодеться. Едва ли его узнают в Бюро таким – с заплывшим глазом, с распухшей щекой, в порванной одежде. Малер огляделся в поисках ближайшего «Уголка отдыха». Заметив знакомый знак, он уже направился к нему, как услышал позади мелодичный звон, и оглянулся. По улице медленно катилась низкая тележка с детектором, а следом за ней шли два охранника Бюро в защитных скафандрах.

«Ну разумеется», – вздохнул Малер. Он же прибыл из прошлого, и детекторы, как и положено, зафиксировали его появление в двадцать восьмом веке. Ни один путешественник во времени не мог проскочить мимо них незамеченным.

Малер быстрым шагом направился к охранникам. Их лица были ему незнакомы, но он особо не удивился, так как не мог знать лично каждого из многочисленных работников Бюро. Да и вид тележки с звенящим детектором доставил ему огромное удовольствие. Они начали использоваться по его инициативе, а это означало, что он вернулся практически в то время, из которого отправился в прошлое.

– Рад вас видеть, – приветствовал Малер охранников. – У меня тут кое-что не заладилось.

Не обращая внимания на его слова, охранники вытащили из тележки космический скафандр.

– Хватит болтать, – сказал один из них. – Залезай сюда.

Малер побледнел.

– Но я же не пришелец из прошлого! Подождите, ребята! Это ошибка. Я – Малер, директор Бюро. Ваш начальник.

– Хватит шутить, приятель, – пробурчал охранник повыше, в то время как его спутник напялил на Малера скафандр. Вне себя от ужаса, директор Бюро понял, что его не узнали.

– Не волнуйтесь, – успокоил его невысокий охранник. – Мы отвезем вас к шефу, который все объяснит и…

– Но шеф – это я! – запротестовал Малер. Я изучал таймер, который обеспечивает перемещение в обоих направлениях, и случайно отправил себя в прошлое. Снимите с меня эту штуку, и я покажу вам удостоверение. Тогда вы сможете убедиться в моей правоте.

– Послушай, приятель, не надо нас ни в чем убеждать. Если хочешь, расскажи все шефу. Ну как, сам пойдешь или тащить тебя силком?

Малер решил, что бессмысленно объяснять случившееся и тому молодому врачу, который его осматривал в Бюро. Все только еще больше запутается.

Нет, он подождет, пока его проведут к шефу.

Постепенно Малер начал понимать, что произошло. Видимо, он попал в будущее через несколько лет после своей смерти. Бюро к тому времени возглавлял кто-то еще, а о нем, Малере, давно забыли. (При мысли о том, что в этот самый момент пепел от его останков покоится в урне, по спине Малера пробежал холодок.) Встретившись с новым директором Бюро, он просто и спокойно объяснит создавшуюся ситуацию и попросит разрешения вернуться назад, на десять, двадцать, тридцать лет, в то время, к которому он принадлежал и где он мог передать двусторонний таймер соответствующим властям и возобновить жизнь с момента отбытия в прошлое.

И тогда, скорее всего, уже не придется отправлять путешественников во времени на Луну и отпадет необходимость в Абсолютно Невозможном Малере.

Но вдруг его осенило: «Если я это сделал, то почему до сих пор существует Бюро?». Малер почувствовал леденящий холодок страха.

– Заканчивайте поскорее, – поторопил он врача.

– Не понимаю, куда вы спешите! – огрызнулся тот. – Или вам нравится жизнь на Луне?

– Обо мне не беспокойтесь, – уверенно ответил Малер. – Если б вы знали, кто я такой, то подумали бы дважды, прежде чем…

– Это ваш таймер? – устало спросил врач.

– Не совсем. То есть… да. И будьте с ним осторожны. Это единственный в мире таймер, способный перенести человека не только в будущее, но и в прошлое.

– Неужели? – удивился врач. – И в прошлое тоже?

– Да. И если вы отведете меня к шефу…

– Минутку. Я хочу показать ваш таймер Главному врачу.

Врач вернулся через несколько минут.

– Все в порядке. Шеф вас ждет. Я бы не советовал вам спорить с ним, это ничего не изменит. Вам следовало оставаться в своем времени.

Вновь появились охранники и повели Малера по знакомому коридору к маленькому, залитому ярким светом кабинету директора, в котором он провел восемь лет. Правда, по другую сторону стола.

Подходя к двери, Малер еще раз повторил про себя все аргументы, которые он собирался высказать новому директору Бюро. Он кратко обрисует свое путешествие в прошлое и обратно, докажет, что он – Малер, и попросит разрешения воспользоваться таймером для возвращения в свое время.

Директор, естественно, сначала встретит его слова враждебно, потом заинтересуется и, наконец, рассмеется, слушая рассказ о злоключениях коллеги. А затем, несомненно, удовлетворит его просьбу, но не раньше, чем они обменяются мнениями о работе, которой и тот и другой занимались, казалось бы, одновременно, но вместе с тем разделенные временной пропастью. Малер поклялся самому себе, что, вернувшись, никогда не коснется таймера. И вообще, уйдет из Бюро. Пусть другие отправляют путешественников во времени на Луну или в прошлое.

Он шагнул вперед и пересек луч фотоэлемента. Дверь беззвучно отворилась. За столом сидел высокий, крепко сложенный мужчина с суровым лицом.

Он, Малер, собственной персоной.

Сквозь стекло гермошлема Малер глядел на сидевшего перед ним человека.

Малер! За столом сидел Абсолютно Невозможный Малер. Человек, отправивший на Луну четыре тысячи пришельцев из прошлого, не сделав ни для одного из них исключения.

И, если он – Малер, кто же тогда я?

И тут Малер понял, что круг замкнулся. Он вспомнил того самого путешественника во времени с твердым голосом, уверенного в себе, заявившего, что его таймер обеспечивает перемещение не только в будущее, но и в прошлое, а затем без долгих споров отбывшего на Луну. Теперь он знал, кто был этим путешественником.

Но с чего начался этот круг? Откуда взялся этот удивительный таймер?

Он ушел в прошлое, чтобы принести таймер в настоящее, чтобы взять его в прошлое, чтобы…

У Малера закружилась голова. Выхода не было. Он взглянул на директора Бюро и шагнул вперед, чувствуя, как вокруг поднимаются стены лабиринта, а попытка выбраться из него обречена на неудачу.

Спорить не имело смысла. Во всяком случае, с Абсолютно Невозможным Малером. Только зря сотрясать воздух. Он – пришелец из прошлого и мог считать, что уже попал на Луну. Когда Малер вновь посмотрел на человека, сидевшего за столом, в его глазах вспыхнул мрачный огонь.

– Вот уж не думал встретить тебя здесь, – воскликнул путешественник во времени. Его голос, усиленный динамиком, заполнил маленький кабинет.


Ташнет Леонард Автомобильная чума


Меня зовут Куперман, Эл Куперман. Я – ответственный секретарь Ассоциации промышленников Нью-Фоллса. И, несмотря на хороший заработок, не пожелаю этой должности и заклятому врагу. Нельзя сказать, что Нью-Фоллс чем-то отличается от других городов. Трудности у нас те же самые; старые дома ветшают, новые строятся слишком медленно, словом, как в любом американском городе.

Взять, к примеру, брошенные автомобили. Даже думать о них не хочется.

На улицах полно машин, брошенных владельцами. А как выглядит эта рухлядь? Разбитые стекла, вспоротая обшивка, снятые колеса. Брошенные автомобили как бельмо на глазу. К тому же игры, которые затевают в них дети, могут привести к печальным последствиям.

Вы спросите, почему городские власти не убирают эти автомобили? Все упирается в расходы и ведомственные разногласия. Санитарная служба говорит, что это не их работа, но соглашается вывезти автомобили за дополнительную плату. На свалках это старье не жалуют, потому что оно занимает слишком много места. Взять их на буксир нельзя, так как девяносто процентов брошенных автомобилей – без покрышек, а добрая половина и без колес. Поэтому они стоят и стоят у тротуаров, пока полиция не соблаговолит, а это случается довольно редко, увезти две-три штуки.

В конце концов муниципалитету пришлось обратиться к услугам фирмы, занимающейся вывозом брошенных автомобилей. Но вскоре какой-то проныра выяснил, что фирма с выгодой продает эти машины да еще дерет с города за вывоз три шкуры.

И вот тогда президент нашей ассоциации Мартин Смит решил, что этим делом должны заниматься именно мы. По его указанию я обратился к владельцам десятка фирм, которые могли бы нам помочь, и передал Смиту их условия.

– Это грабеж! – проревел он в ответ.

Тогда я написал письмо редактору журнала "Городское самоуправление" с просьбой к читателям присылать нам свои предложения по поводу того, как можно решить проблему. Письмо напечатали, но откликов я не получил.

Но вот однажды моя секретарша принесла мне визитную карточку, на которой я прочел следующее: "ПЕТЕР ГАМИЛЬТОН, доктор философии. ПЕРЕВОЗКИ".

– Он просил передать, – усмехнувшись, добавила секретарша, – что может помочь вам с автомобилями. Уникальный тип!

И пригласила в кабинет высокого, стройного мужчину. У него были длинные, до плеч, волосы, шляпа, усы, ярко-голубая расшитая рубашка, красные джинсы, сандалии на босу ногу, гитара за спиной. Эта личность жмет мне руку и говорит на прекрасном английском языке: "Сэр, я могу вывезти из Нью-Фоллс все брошенные автомобили за одну неделю".

– Да? – спрашиваю я. – Вам известно, сколько их тут?

– Конечно, сэр, – отвечает он. – Девятьсот восемьдесят шесть. Я подсчитал. Увезу все, можете не сомневаться. За каждую машину вы заплатите по десять долларов.

Я попытался узнать подробности, но он в них не вдавался. Сказал, что сделал какое-то изобретение, что был профессором органической химии, стал безработным и теперь ему нужны деньги.

Я связался со Смитом, который долго не мог поверить, что мы так дешево отделаемся. Эксперимент назначили на утро следующего дня, во вторник.

Мы ждали Гамильтона на улице у старого канала. Вдоль тротуара стояло шесть разбитых автомобилей, без колес, с выпотрошенными двигателями. И вот подъезжает Гамильтон на большом грузовике, останавливается, откидывает задний борт, который становится трапом, и вытаскивает из кузова две бочки, сетку с бутылками, мешалку с крышкой, длинный, свернутый кольцами шланг и распылитель.

– А где ваши помощники? – спрашиваю я.

– Мне они не нужны, – отвечает он.

Смит поворачивается ко мне, и его брови удивленно ползут вверх, как бы говоря, что он не верит обещаниям этого чудака.

Гамильтон достает из одной бочки пригоршню зеленых гранул, добавляет их к черной жидкости из второй, перемешивает то и другое деревянной лопаткой и закрывает крышку мешалки. Потом берет несколько аккордов на своей гитаре.

– Должна пойти реакция, – поясняет он.

Затем подсоединяет шланг к выходному патрубку мешалки и к распылителю. Достает из сетки бутылки, стеклянной пипеткой набирает из каждой по нескольку капель и через маленькое отверстие в крышке выливает в мешалку. Закрывает отверстие липкой лентой, садится на крышку и, аккомпанируя себе на гитаре, поет модную песенку "Куда исчезли все цветы?". От начала и до конца. Смит медленно наливается желчью и поглядывает на меня со всевозрастающей яростью.



Рисунки В.Михеева


А Гамильтон тем временем спокойно заканчивает песню, берется за распылитель и направляет струю на ближайший автомобиль, когда-то бывший щегольским "корветом". Машину покрывает оранжевая пена. Гамильтон тщательно опрыскивает все наружные поверхности, даже днище. Потом отступает назад и говорит: "Смотрите".

Пена дымится, твердеет, идет пузырями. "Корвета" уже не видно. Спустя пять минут нет и дыма.

– Пока мы ждем, можно заняться и другим автомобилем, – говорит Гамильтон. – Пены у меня хватит, – и направляет распылитель на старый "форд", что стоит на другой стороне улицы. Минута, две – и "форд" исчезает под оранжевым чехлом.

Смит не отрывает взгляда от первого автомобиля. И подзывает меня.

– Гляди!

Вы когда-нибудь видели, как сдувается воздушный шар? Или нет, как тает снеговик под весенним солнцем? То же самое происходило и с закованным в пену "корветом". Он дрожал и медленно сжимался. Капот и багажник уползали в кабину. Машина принимала сферическую форму. Скорость сжатия возросла, и скоро на земле лежал оранжевый шар размером с большой пластиковый мяч, каким играют дети на пляже. Шар испускал столько тепла, что мы не могли подойти ближе чем на десять футов.

– Как вам это нравится? – спросил Гамильтон.

"Форд" в это время претерпевал то же превращение, что и "корвет".

Смит покачал головой.

– Не понимаю, что происходит. А что вы собираетесь делать с этим… с этим шаром?

– Нет ничего проще. Как только он остынет, а охлаждение можно ускорить, поливая шар водой, я отвезу его на свалку на этом грузовике. Он не займет много места.

– Но как вам это удалось?

– Использовал некоторые достижения прикладной химии, – ответил Гамильтон. – Эта пена – придуманная мной композиция на основе производных уретан-полиэфирпласта…

И он наговорил довольно много, по праву гордясь своим изобретением. Но учтите, я могу ошибиться в терминах, так как в колледже меня учили химии только один семестр.

– Она представляет собой особое бороазотистое высокомолекулярное соединение, – продолжал бубнить Гамильтон, – с объемными гетероцикличными боковыми цепочками, часть из которых содержит атомы молибдена. Отсюда и оранжевый цвет.

– Ясно, что дело темное, – кивнул я. – В чем заключается суть процесса?

– Я добавил активатор к мономеру из этой бочки, чтобы началась полимеризация. Когда я распылил полученную смесь, кислород воздуха, действуя как катализатор, превратил полимер в очень длинные цепочки с… как бы это сказать, с крючочками по бокам, которые, сцепляясь, образовывали фибриллярную пространственную структуру. Новое вещество быстро затвердевает, и при этом отдает присоединенные гидраты. Вследствие этого пространственная структура сжимается наподобие белковой пленки, выставленной на воздух. Когда она принимает более-менее сферическую форму, скорость сжатия увеличивается в результате действия сил Ван-дер-Ваальса. От выделяемого при этом тепла органические волокна обугливаются, а металл нагревается чуть ли не до температуры плавления и легко деформируется, заполняя свободное пространство. Внутреннее давление дробит обугленные волокна в гранулы и сплавляет металлические детали воедино. Созданный мною полимер сохраняет прочность при высоких температурах, поэтому наружная оболочка не лопается. Конечный продукт реакции перед вами. – Гамильтон кивнул на оранжевый шар. – Я получаю контракт на вывозку брошенных автомобилей?

Смит крепко пожал ему руку.

– Он ваш! Можете начинать прямо сейчас. Оплату я гарантирую. Более того, обещаю вам премию. Вы получите ровно десять тысяч долларов, если уберете все машины за неделю. Я попрошу мэра разрешить вам пользоваться пожарными гидрантами, чтобы ускорить охлаждение этих шаров. Я позвоню ему, как только вернусь к себе.

– Заметано! – Гамильтон хлопнул в ладоши. – Приступаю немедленно. Через неделю, во вторник утром, я приду за чеком.

Должен отметить, Гамильтон недолго работал в одиночку. Вокруг начали собираться толпы людей. С четверга он уже не вывозил оранжевые шары. Их растаскивали горожане. Одни украшали ими лужок перед домом, другие использовали их вместо ограды, третьи устанавливали на детской площадке.

Во вторник утром я пришел пораньше и позвонил Смиту, чтобы узнать, готов ли чек для Гамильтона.

– Я скоро приеду к тебе, – сказал Смит. – Я как раз думаю об этих десяти тысячах.

Но я слишком хорошо знал Смита и знал, что обещание он дал сгоряча и теперь, конечно, о нем жалел. Смит приехал в десять часов. Спустя несколько минут появился Гамильтон. Теперь он был в кожаной жилетке на голое тело и голубых брюках.

– Доброе утро, – говорит он. – Пришел, как и договаривались. Ваши улицы свободны от автомобилей. Если кто-то снова бросит одну-две машины, полиция без труда уберет их. За мной никаких долгов. Могу я получить деньги?

Смит сидит за моим столом. Он надувает щеки, свистит, его пальцы складываются в пирамидку на полированной поверхности.

– Молодой человек, у меня чек на пять тысяч долларов. Мне кажется, что означенная сумма – весьма приличный заработок за неделю, тем более что поставленная перед вами задача оказалась легче, чем ожидалось. А учитывая, что вы работали только пять дней, получается по тысяче долларов за каждый из них, – и протягивает чек Гамильтону.

Глаза Гамильтона метают молнии, но голос тих и ровен.

– Сэр, мы договаривались о десяти тысячах.

– Чепуха! – отвечает Смит. – В этом штате устная договоренность не имеет силы.

– Вы пожалеете об этом, – очень, очень спокойно говорит Гамильтон и уходит.

Я попытался было убедить Смита отдать Гамильтону всю сумму, но ничего не добился.

– Что он сможет сделать! Притащит назад старые автомобили? – вот и все, что я услышал в ответ.

Чек на пять тысяч лежал в моем столе целую неделю. Я надеялся, что Гамильтон передумает и придет за деньгами. Но он не появлялся, и я решил, что бывший профессор чересчур принципиален. По мне, даже половина лучше, чем ничего.

Все это произошло в мае, а с середины второй недели июня зарядил дождь, который лил и в субботу и воскресенье. Обычно я не обращаю внимания на погоду. Все равно надо работать, идет ли дождь или светит солнце. Но на среду у нас намечалось важное событие. Один из астронавтов родился в нашем городе, и мы готовили парад в его честь. В воскресенье вечером синоптики сообщили, что дождь прекратился и к утру даже высохнет асфальт. Меня это вполне устроило. У нас хватало времени, чтобы до среды развесить транспаранты и флаги.

После программы новостей мне позвонил Смит:

– Хорошо, что дождь кончился. Я договорился о фейерверке после парада. – И потом добавил: – Между прочим, Гамильтон в Нью-Фоллсе. Держу пари, завтра он явится за деньгами. Пошли его ко мне.

– А где он пропадал?

– Не знаю. Серлат, начальник полиции, сказал, что патрульные видели его грузовик на улицах города. Утром он точно придет за чеком. Полицейские заметили, что грузовик у него на последнем издыхании – из всех щелей хлещет вода.

Гамильтон вернулся в Нью-Фоллс не за деньгами. Мы убедились в этом ранним утром. Как всегда, сев завтракать, я включил радио.

– Дорожная служба предупреждает о заторах на дорогах двадцать один и двадцать три, ведущих в Нью-Фоллс, в результате многочисленных столкновений автомобилей на центральных улицах. Водителям рекомендуется объезжать Саус-авеню, Хай-стрит и Мэдисон-стрит из-за состояния дорожного покрытия. Бюро погоды аэропорта говорит, что при температуре воздуха плюс восемнадцать градусов образование льда на асфальте невозможно, что бы там ни утверждал инспектор Моунс. Пилот вертолета сообщил нам…

Я так и не узнал, какое зрелище открылось пилоту. Я прыгнул в машину и поехал в ассоциацию. Но добраться туда мне не удалось. Ардсли-террейс, где я живу, выходит на Норт-авеню. На перекрестке машины пытались объехать два столкнувшихся автомобиля. На моих глазах одну из них занесло, и она присоединилась к двум первым.



Асфальт блестел как после дождя, хотя тротуары уже высохли.

Я вернулся домой и позвонил в полицию.

– Мистер Куперман, – сказал мне заместитель начальника, – это невероятно. Дороги такие скользкие, что сцепление между колесами и асфальтом полностью пропадает. Будто едешь по голому льду. Мы надели цепи на колеса патрульных машин.

Необычное явление захватило только центральные улицы – Хай-стрит, Мэдисон-стрит, Норт– и Саус-авеню, Сентрал-авеню и Колумбус-авеню. Но и этого хватило с лихвой. Можете представить, какая получилась пробка. Да еще это проклятое скольжение. И всплески эмоций, за которыми следовали новые столкновения. Все знают, что делается на улицах города во время внезапного снегопада. Нам пришлось еще хуже. Кто мог ожидать появление льда в июне?!

Я не отходил от радиоприемника весь день. Солнце поднималось все выше, а состояние дорожного полотна ухудшалось с каждым часом. Блестящая пленка на асфальте твердела. Дорожное управление округа направило в Нью-Фоллс машины с песком, но они не смогли преодолеть автомобильные заторы. Можете мне поверить, это был кошмар.

Надо отдать должное Смиту. Он первым догадался, что наши беды исходят от Гамильтона. И позвонил мне, чтобы узнать его адрес. Адреса у меня, естественно, не оказалось. Тогда Смит распорядился передать по местному радио и телевидению срочное сообщение для Гамильтона: "Для вас выписан чек на полную сумму. Пожалуйста, немедленно позвоните".

Гамильтон не отозвался. Специальные команды работали всю ночь, пытаясь очистить улицы, и во вторник, к полудню, освободили одну полосу движения. Парад, назначенный на среду, пришлось отменить, так как полиция и санитарная служба подсчитали, что им потребуется пять дней на наведение порядка.

При помощи химиков мы выяснили, что произошло. По мокрому после дождя асфальту распылили вещество, содержащее какое-то кремний-органическое соединение. Влага способствовала его равномерному растеканию по мостовой. Образовавшаяся гладкая, как стекло, пленка прочно прилипла к асфальту. Разумеется, тут не обошлось без Гамильтона.

За десять тысяч, которые сэкономил Смит, городу и округу пришлось выложить в десять раз больше, чтобы вычистить асфальт, увезти побитые машины, оплатить пребывание в больнице жертв аварий. К счастью, никто не получил серьезных травм. Прибавьте к этому выплаты страховых компаний. Не говоря уже о том, что жизнь в Нью-Фоллсе замерла на целую неделю, никто не мог добраться ни до работы, ни до магазинов. В общем, Гамильтон расквитался с нами сполна. Даже Смиту пришлось признать, что он ошибся.

Из этой истории мы извлекли хороший урок. Два урока. Первый – надо всегда выполнять данное обещание. И второй – никогда не связываться с идеалистами, которые ставят принципы выше наличных. От них можно ожидать чего угодно.


Алан Дин Фостер Дар никчемного человека


Ни Пирсон, ни его корабль не стоили доброго слова. Пирсон еще не знал этого о корабле, когда брал его напрокат, но времени, чтобы проверять, не было: он пользовался фальшивыми документами и поддельной карточкой. Впрочем, никаких угрызений совести по этому поводу Пирсон не испытывал – возвращать корабль владельцам он тоже не собирался.

Двигатель выдержал подпространственный скачок, и корпус не развалился, однако, вынырнув в обычном пространстве, Пирсон обнаружил, что несколько мелких, но очень важных элементов управления превратились в труху.

Теперь в бледно-голубом небе все выше и выше поднимался столб дыма и испарившегося металла – больше от корабля ничего не осталось. У Пирсона даже не возникло желания выругаться. Что ж, знакомое чувство… Кроме того, корабль все же катапультировал его, только это не радовало. Пирсон не чувствовал ничего, кроме бесконечной усталости. Душа его словно окаменела.



Рисунки Г.Кованова


Странно, что он совсем не ощущает боли. Внутри все, похоже, работало, как положено. Однако снаружи… Пирсон мог переводить взгляд, пошевелить губами, морщить нос и – с огромным усилием – поднимать правую руку над плоским песчаным грунтом. Лицо – некогда лишь часть богатого набора способов самовыражения – стало теперь его единственным каналом общения с миром. О том, как выглядело тело в остатках гермокостюма, оставалось только догадываться, да и этого делать не хотелось. Пирсон твердо знал, что правая рука у него в порядке: ею он, по крайней мере, мог двигать. По поводу же всего остального у него были только мрачные предположения.

Если ему повезет – сильно повезет – то оперевшись одной рукой, он, может быть, сумеет повернуться на бок… Однако Пирсон даже не пытался. Иллюзии оставили его – наконец-то! – и перед самой смертью он вдруг стал реалистом.

Мир, куда занесла его судьба, был совсем крошечный – не планета даже, а скорее, очень большой астероид – и Пирсон мысленно попросил у него прощения за тот ущерб, что он, возможно, нанес, обрушившись на поверхность вместе с обломками корабля. Он всегда совестился, когда причинял кому-то зло.

Однако он дышал, а значит, тонкая оболочка атмосферы оказалась более плотной, чем ему показалось с орбиты. Только его все равно никто не найдет. Даже полиция, гнавшаяся за ним по пятам, наверняка бросит поиски и на этом успокоится: не Бог весть какой важный преступник. И не преступник в общем-то, а так… Чтобы называться преступником, нужно сделать что-то хотя бы немного вредное. Слово «преступник» подразумевало опасность, угрозу. Пирсон же вызывал у общества, скорее, раздражение, зуд – как маленькое жалящее насекомое.

"Тем не менее я все-таки «дозуделся»", – подумал Пирсон и с удивлением обнаружил, что еще в состоянии смеяться.

Правда, от смеха он потерял сознание.

Когда Пирсон очнулся, едва-едва светало. Он совершенно не представлял себе, сколько на самом деле длятся крошечные сутки этого мира, и соответственно, не знал, сколько пролежал в беспамятстве. Может быть, день, а может, неделю – не человек, а живой труп. Двигаться он не мог. Не мог даже дотянуться до расфасованных концентратов в аварийном пайке, что приторочен (был, во всяком случае) к штанине гермокостюма. Ничего не мог – разве что дышать разреженной атмосферой, которая пока поддерживала его жизнь… Другими словами, Пирсон уже начал думать, что лучше бы его разнесло на куски вместе с кораблем.

От голода он не умрет, нет. Жажда прикончит его гораздо раньше. Да, такие вот дела. Отныне Пирсон – живой труп. Как мозг в банке… Но времени, чтобы подумать о своей жизни, оставалось недостаточно.

Пожалуй, он всю жизнь был «живым трупом». Ведь ни к кому и ни к чему не испытывал он особенно сильных чувств, и даже к себе относился в общем-то равнодушно. Никому никогда не делал добра, а для зла – для настоящего зла – у него просто не хватало способностей. Пирсон безвольно тащился по жизни, не оставляя в ней никакого заметного следа.

Даже будь я деревом, устало думал Пирсон, от меня было бы больше прока. Интересно только, хорошее ли могло получиться дерево?.. Уж наверно, не хуже, чем человек. Хуже некуда… Он вспомнил себя в молодости – мелкий проныра, слюнтяй в общем-то. Вспомнил, как юлил перед другими, более опытными и удачливыми преступниками, надеясь пролезть в их компанию, прижиться в том обществе.

М-да, из него даже лизоблюд получился неважный. А жить честно не получалось – он несколько раз пробовал. Реальный честный мир относился к нему столь же безразлично и презрительно, как мир добропорядочный. Оставалось просто существовать в том сумрачном, склизком вакууме, что он сам же для себя и создал, – без взлетов мыслей и чувств, практически без движения.

Вот если бы… Нет, перебил себя Пирсон. Все равно умирать; и хоть раз в жизни, пусть только самому себе, нужно сказать правду. Все его беды – от нет самого, только от него. И никто другой, как он всегда себя уверял, здесь не виноват. Ведь ему несколько раз встречались люди, которые из сострадания хотели помочь, однако он каждый раз умудрялся все разрушить. Жизнь не удалась, чего уж там, и надо хоть умереть, не обманывая самого себя.

Когда-то Пирсон слышал, что смерть от жажды – штука очень неприятная…

Солнце село, но никакой луны на небе не появилось. Разумеется, нет. Такой маленький мир просто не может позволить себе подобное украшение. Чудо, что тут хоть атмосфера-то есть. Интересно, лениво подумал Пирсон, есть ли тут жизнь? Может быть, растения? Падал корабль слишком быстро, чтобы тратить время на подобные вопросы, да и не до тот было. Теперь же он не мог даже повернуть голову, и оставалось лишь гадать.

Легкий ночной ветерок холодил кожу, и Пирсону стало немного лучше: днем здорово припекало. Однако приятный холодок ощущался только лицом. Нервные окончания всех других частей тела молчали. Возможно, у него сильные ожоги, но если так, они его нисколько не беспокоили. В этом смысле – даже благо.

Когда встало солнце, Пирсон еще не заснул. По его прикидкам день на планете длился часа три или четыре, и столько же – ночь. Практической пользы от этих выводов не было никакой, но они хоть как-то занимали мысли. Пирсон постепенно привыкал к своему положению. Говорят, человеческий разум может привыкнуть к чему угодно…

Спустя какое-то время он обнаружил, что его уже не беспокоит мысль о смерти. Она воспринималась даже с облегчением: не надо больше бежать – от других и от себя. Никто о нем не всплакнет. Никто не хватится. Исчезнув, он просто избавит мир от своего досадною присутствия… Однако теперь – слабо, но безошибочно – давали себя знать первые признаки жажды.

Прошло еще несколько коротких дней, и в небе появились облака. Раньше Пирсон никогда не обращал внимания на облака и лишь изредка замечал погоду. Сейчас, однако, у него появилось и время, и желание изучить в подробностях и то, и другое – больше он все равно ничего не видел. Как-то раз он подумал, что сможет повернуть голову здоровой рукой, но оказалось, такой сложный маневр ему не под силу: рука не настолько хорошо его слушалась.

Ощущения это вызывало очень странные. Мысль о том, что единственная рука, которая хоть как-то еще слушалась, вдруг отказала, напугала Пирсона больше, чем неминуемая гибель.

Облака все сгущались, но Пирсон взирал на них теперь без интереса. Дождь, может, и продлит его жизнь на несколько земных суток, но тогда он в конце концов умрет от голода. На концентратах из аварийного пайка он мог бы продержаться несколько месяцев – дольше, чем в обычных условиях, если учесть его неподвижное состояние. Но с таким же успехом они могли сгореть вместе с кораблем: ему все равно до них не дотянуться.

Некоторое время он раздумывал о способах самоубийства. Если бы рука слушалась лучше и если бы рядом валялись острые куски металла – обломки корабля, например – он мог бы всадить такой обломок себе в горло… Если бы… Если бы…

Пошел дождь. Мягкий, ровный дождь на целых полдня. Пирсон лежал с открытым ртом и сумел наловить достаточно капель, чтобы утолить жажду. Облака унеслись, развеялись, и на небосклон вернулось далекое солнце. Почувствовав, как сушит его лицо, Пирсон решил, что то же самое происходит со всем его телом. Совершенно по-новому, как на чудо, взглянул он на дождь и на те процессы, что превращали капли влаги в кровь, лимфу, клетки. Удивительное, потрясающее достижение живого организма, а он прожил на свете столько лет и ни разу об этом даже не задумался. Нет, он определенно заслуживает смерти.

Похоже, я впадаю в философский маразм, подумал Пирсон. Или начинается бред.

Короткие дни сменялись короткими ночами, и к тому времени, когда его нашел первый жук, Пирсон полностью потерял счет времени.

Жука Пирсон почувствовал задолго до того, как увидел: тот полз по щеке. Ни почесать щеку, ни смахнуть насекомое он не мог и едва не рехнулся от обиды и бессилия. Жук пробежал по лицу и заглянул Пирсону в правый глаз.

Пирсон моргнул.

Однако вскоре он вновь почувствовал раздражающую щекотку – не поймал, значит. Жук прошелся по лбу, постоял немного и спустился по левой щеке. Кроме глаза Пирсон заметил, что жук свалился ему на плечо. Крохотный иссиня-черный жучок – разглядеть мелкие детали Пирсон не мог, но не сомневался, что это насекомое.

Жук остановился на плече, глядя по сторонам.

Может быть, так будет лучше, подумал Пирсон. Жуки, но всяком случае, сожрут его быстрее. Он истечет кровью и умрет. А если они начнут ниже головы, он даже не почувствует боли и спустя какое-то время просто потеряет сознание.

Пирсон принялся мысленно подзадоривать насекомое. «Ну давай, приятель! Зови сюда всех своих родственников и устройте себе настоящий пир за мой счет! Я буду только рад».

– Нет, мы не можем этого сделать.

Видимо, я уже брожу, решил Пирсон, но невольно подумал в ответ:

– Почему это?

– Ты – настоящее чудо. Мы не можем съесть чудо. Мы не достойны.

– Никакое я не чудо, – подумал Пирсон. – Я совершенно никчемный человек, полный неудачник, ошибка природы. И в довершение всего, я вступил в телепатический контакт с каким-то жуком…

– Меня зовут йирин, я – один из Людей, – мягко внедрилась в мозг новая мысль. – И я вовсе не то, что вы назвали жуком. Скажи мне, чудо, как что-то столь невероятных размеров может жить?

И Пирсон рассказал. Он поведал жуку о себе, о человечестве, о своем тусклом печальном существовании, которое скоро подойдет к концу, о параличе..

– Мне жаль тебя, – сказал наконец Йирин. – Мы ничем не можем помочь. Мы – бедное племя среди многих других племен, и нам не позволяют размножаться, чтобы число наше не выросло слишком сильно. Я не понимаю этих странных вещей, что ты рассказал мне о пространстве, времени и размерах. Мне и без того нелегко верить, что эта гора, в которой ты скрываешься, когда-то двигалась. Но ты говоришь, что это так, и я должен тебе верить.

У Пирсона вдруг возникла тревожная мысль.

– Эй, Йирин! Не вздумай зачислять меня в божества или еще там куда! Я просто больше тебя, и все. Хотя на самом деле, может быть, даже меньше. Из меня и жулик-то приличный не вышел.

– Эта последняя концепция почему-то не переводится. – В мысли Йирина явно чувствовалось напряженное желание понять. – Но ты – самое удивительное существо на свете.

– Чушь собачья! Однако послушай… Как это мы с тобой разговариваем, когда ты настолько меньше?

– У нас, у Людей, говорят, что важен размер интеллекта, а не размер размера.

– Да, видимо… Мне, право, жаль, что у вас такое бедное племя, и я ценю твое сострадание. Кроме меня самого, меня никто никогда не жалел, так что и соболезнования жука – уже подарок судьбы. – Какое-то время Пирсон лежал, разглядывая крохотное существо – оно деловито шевелило антеннами – затем сказал:

– Я… Я хотел бы сделать кое-что для тебя и твоего племени, но я не могу помочь даже себе. Скоро я умру от голода.

– Мы бы помогли, если бы это было в наших силах, – послышалась ответная мысль, и Пирсон ощутил глубокую печаль – казалось невероятным, что столь крохотное существо обладает такой силой чувств. – Но и всего, что мы сможем собрать за день, тебе не хватит.

– Да, наверно. У меня есть пища, но… – Пирсон на мгновение умолк. – А скажи-ка, Йирин, мое тело – там, ниже – все еще покрыто сверкающей металлической тканью?

Прошло несколько минут: жук добрался до кулака Пирсона, взглянул со стороны и вернулся.

– Да, Пирсон. Все, как ты говоришь.

– Сколько людей в твоем племени?

– А что ты задумал?

Пирсон рассказал, и Йирин тут же ответил:

– Для этого достаточно.

На то, чтобы открыть застежки гермокостюма и проникнуть в карманы, где хранились аварийные пайки, у людей Йирина ушло несколько дней. Но когда стало ясно, что земная пища годится и для этих крошечных существ, Пирсона словно накрыло волной ликования, и на душе у него потеплело.

Позже Йирин снова взобрался по его щеке – теперь он был полон почтения.

– Впервые за много-много поколений у нашего племени достаточно пищи, и мы можем размножаться, презрев ограничения, наложенные на нас соседями, у которых пищи всегда было вдоволь. Даже одного большого куба, который ты называешь «концентратом», хватит всему племени на долгое время. И мы еще не пробовали естественные продукты, что, по твоим словам, содержатся в большом ранце под тобой, но обязательно попробуем. Теперь мы станем большим и сильным племенем и уже не будем бояться соседей, которые грабили и унижали нас раньше. Все – благодаря тебе, великий Пирсон.

– Просто «Пирсон», понятно? Еще раз назовешь меня великим, и я… – Он умолк на секунду. – Нет. Я ничего не сделаю. Даже если бы что-то мог. С угрозами покончено. Но, пожалуйста, зови меня просто «Пирсон». И ничего я на самом деле для вас не сделал. Вы добрались до пищи сами… Однако это первый раз в моей жизни, когда я подумал о концентратах что-то хорошее.

– У нас для тебя сюрприз, Пирсон.

Что-то очень медленно ползло по его щеке – явно тяжелее, чем жители жители планеты. Вскоре в поле зрения Пирсона появился маленький коричневый кубик в окружении десятков жуков, и он уловил в их мыслях напряжение и усталость.



Наконец кубик оказался у самых губ Пирсона, и он открыл рот. Кое-кого из племени Йирина близость темного бездонного ущелья привела в ужас, и они бросились бежать. Их место заняли Йирин и другие вожди племени.

Кубик вполз на нижнюю губу. Жуки предприняли последнюю отчаянную попытку продвинуть его дальше, отчего некоторые из них даже расстались с жизнью, и все-таки столкнули кубик концентрата в пропасть.

Пирсон почувствовал, как рот у него заполняется слюной, но вовремя сообразил, что ему нужно сделать еще кое-что.

– Я не знаю, есть ли в этом смысл, Йирин, но… Но все равно спасибо. А теперь тебе нужно лучше увести всех с моего лица. Сейчас начнется сильное земле… пирсонотрясение.

Когда все жуки удалились на безопасное расстояние, Пирсон принялся жевать.

На следующий день пошел дождь. Капли были обычного размера, как на Земле, и для племени Йирина они представляли страшную угрозу. Если дождь заставал кого-то из жуков на открытой местности, две-три капли могли просто убить такое маленькое существо. Однако под правой рукой Пирсона места хватило всему племени.

Прошло несколько недель, и как-то раз, сидя на носу Пирсона и глядя в его огромные бездонные глаза, Йирин заместил:

– Концентраты не вечны, а естественной пищи, что мы нашли в ранце под тобой, хватит всем ненадолго.

– На важно. Я и не хочу, чтобы вы ее ели. По-моему, там должны быть две морковки, а на старом сандвиче есть кружки помидоров, салат-латук и, кажется, грибы. Может быть, толченые орешки. Мясо и хлеб можете съесть… Впрочем, хлеба немного оставьте. Возможно, плесень тоже окажется съедобной для вас.

– Я не очень понимаю тебя, Пирсон.

– Как вы добываете пищу, Йирин? Собираете?

– Верно.

– Тогда я хочу, чтобы ты вытащил морковку, помидоры и прочее – я опишу тебе, как что выглядит, – а затем доставили сюда образцы всех съедобных растений, что вы употребляете в пищу.

– И что мы будем с ними делать?

– Собери всех старейшин племени. Для начала я объясню вам, что такое ирригация…

Пирсон мало что понимал в сельском хозяйстве, но даже он знал, что пищу можно вырастить: нужно лишь посадить семена, поливать ростки и пропалывать. Люди из племени Йирина оказались способными учениками, хотя сами концепции оседлости и выращивания пищи поначалу показались им очень странными.

Ценой сотен крошечных жизней они вырыли водоем. Концентраты Пирсона придавали им сил, и работа продвигалась быстро. Вскоре от водоема, защищенного громадой тела Пирсона протянулись во все стороны каналы, и когда прекратились дожди, воды у них осталось вдоволь. Тут-то и пригодились построенные жуками крошечные дамбы. Затем они вырыли еще один водоем, и еще…

Кос-какие из земных растении принялись и выросли, некоторые местные – тоже. Племя процветало. Пирсон рассказал им, как строить постоянные жилища. Сами жуки никогда об этом не задумывались, потому что им трудно было представить искусственную конструкцию, способную выдержать удары дождевых капель, и первым делом Пирсон объяснил им про ребра жесткости.

Затем наступил день, когда кончились концентраты. Пирсон предвидел это, и новость не особенно его расстроила. Он и без того успел сделать очень многое, гораздо больше, чем можно было надеяться в те первые дни после аварии, когда он в одиночестве лежал на песке. Он помог жителям этой планеты и был вознагражден за это первой настоящей дружбой в его жизни.

– Это не имеет значения, Йирин, – ответил он мысленно. – Я очень рад, что сумел принести вам пользу.

– Йирин уже умер, – сказал жук. – Меня зовут Июрин. Я один из его потомков, и мне доверена честь говорить с тобой.

– Умер? Йирин? Неужели прошло так много времени? – Пирсон потерял счет дням, но жуки, похоже, жили меньше людей. – Все равно. Теперь, по крайней мере, у племени достаточно пищи.

– Для нас это имеет значение, – сказал Йюрин. – Открой рот, Пирсон.

По щеке довольно быстро поднимался новый груз. Его тянули по крохотным деревянным роликам на длинных «тросах», сплетенных из волос Пирсона. Своими острыми челюстями жуки даже расчистили у него в бороде дорогу.

Груз упал в рот Пирсону – оказалось, это что-то растительное, мягкое и чем-то знакомое по вкусу… Лист шпината!

– Ешь, Пирсон. Остатки твоего древнего «сандвича» дали рождение новой пище.



Вскоре после третьего урожая Пирсона посетила делегация из трех старейшин. Они уселись у него на кончике носа и долго молчали, глядя с тревогой ему в глаза.

– Растения постепенно чахнут, – сказал один из них.

– Опишите мне, что происходит.

Пирсон выслушал рассказ старейшин и надолго задумался, напрягая память в поисках давно забытых школьных знаний.

– Если воды им хватает и если со всеми растениями происходит то же самое, значит, причина только одна – истощилась почва. Нужно пересадить их в другое место.

– Самые дальние фермы и так уже слишком далеко, – сообщили ему старейшины. – На них нападают соседи. Они прослышали о нашем процветании и завидуют нам. Люди боятся сажать растения очень далеко от тебя. Когда ты близко, это придает им уверенности.

– Тогда можно сделать так… – Он облизнул губы: с тех пор как племя нашло для него соль, иногда Пирсону очень хотелось пить. – Что вы делаете с отходами моего тела?

– Их постоянно убирают и закапывают, как ты приказал, – ответил один из жуков, – а под тебя все время приносят чистый песок.

– Земля вокруг меня истощилась, – сказал Пирсон, – и ей нужны добавки, которые мы называем удобрением. Вам нужно поступить следующим образом..

Много лет спустя с визитом к Пирсону явился новый совет племени. Жизнь текла своим чередом, и только один раз вокруг Пирсона разразилась жестокая битва: сразу несколько больших сильных племен объединились, напали на его племя и прогнали защитников почти до самого Пирсона. Битва бушевала совсем рядом, и вожди трех атакующих племен уже повели наступление на живую Бог-гору, как прозвали Пирсона соседние племена.

Но тут он собрал последние остатки воли, приподнял правую руку и одним ударом прихлопнул и вождей, и их штабы, и сотни воинов. Воспользовавшись сумятицей в рядах врагов, племя Пирсона контратаковало. Захватчики понесли тяжелые потери, были изгнаны и больше никогда не посягали на эти земли.

В зоне значительная часть урожая погибла, но с использованием удобрений, которыми Пирсон снабжал племя, жуки добились еще больших результатов.

Теперь на почетном месте, на носу Пирсона, сидели члены нового совета и глядели в его бездонные глаза. В центре сидел Йин, восьмой потомок Йирина Легендарного по прямой линии.

– Мы приготовили подарок для тебя, Пирсон. Несколько месяцев назад ты рассказал нам, что такое «день рождения», почему он так много значит для твоих людей, и какие связаны с этим понятием обычаи. Мы подумали и решили сделать тебе достойный подарок.

– Боюсь, я не сумею развернуть его, – слабо пошутил Пирсон. – Придется вам показать мне, что это такое. И мне очень бы хотелось подарить вам что-нибудь тоже. Ведь вы спасли мне жизнь.

– Ты дал нам нечто большее. Посмотри налево, Пирсон.

Он перевел взгляд. Послышался тонкий скрип, скрежет, но перед глазами Пирсона отчетливо улавливалось чувство-мысль тысяч жуков вокруг.

Наконец в поле зрения появился какой-то предмет. Круглый предмет, закрепленный на верхушке мачты, смонтированной из крошечных деревянных брусьев – старое, местами поцарапанное, но все еще блестящее зеркальце, извлеченное Бог знает из каких карманов гермокостюма или секций ранца. Затем зеркальце наклонилось.



Впервые за долгие годы Пирсон увидел окружающую равнину. Он даже не успел выразить свою благодарность за этот чудесный, удивительный подарок – старое, поднятое к его глазам зеркальце. Все его мысли заполнило восхищение от того, что открылось его взгляду.

Ровные ряды крошечных полей тянулись до самого горизонта. Среди полей – скопления маленьких домиков, кое-где даже некое подобие поселков. Миниатюрную реку в трех местах пересекали подвесные мосты из его волос и нитей от гермокостюма, а на другом берегу стоял настоящий молодой город.

Команда жуков повернула зеркальце с помощью хитроумной системы блоков и канатов, и Пирсон увидел новые чудеса. Совсем недалеко от него расположилась фабрика, где, ему сообщили, делали из местных растений деревянные брусья и другие необходимые вещи. Среди прочих инструментов жуки использовали в работе острые обломки ногтей самого Пирсона. Огромные купола укрывали от непогоды целые цеха – купола, изготовленные из клочков обработанной кожи, что постоянно облезала с его загорелого тела. Чтобы уменьшить трение в движущихся частях механизмов и повозок, жуки додумались использовать воск из его ушей…

– Ты говоришь, что хотел бы подарить нам что-нибудь? – переспросил Йин. – Но ты и так подарил нам себя – чего же больше? Каждый день мы находим применение тем сведениям, что ты нам сообщаешь. Каждый день мы открываем новые способы использовать все то, что производит твой организм. Племена, с которыми когда-то нам приходилось сражаться, теперь объединились с нами, потому что от этого все только выигрывают. Когда-то ты подарил нам понятие «нация» – так вот мы постепенно превращаемся в одну большую нацию.

– Тогда будьте осторожны… – мысленно пробормотал Пижон, все еще во власти увиденного и услышанного. – Нация означает появление политиков.

– Что это? – вдруг спросил один из членов совета, указывая вниз.

– Новый дар, – ответил его сосед, вглядываясь вдоль склона пирсоновского носа. – Для чего они служат, Пирсон?

– Ни для чего, друзья мои, – ответил Пирсон. – Давным-давно уже я понял, что от слез нет никакого прока.


Йюсек, сто двенадцатый потомок Йирина Легендарного по прямой линии, отдыхал на груди Пирсона, укрывшись от солнца в тени растущих там густых волос. Пирсон только что съел кусок фрукта, выращенного на одной из дальних ферм и доставленного специально для него. Вокруг его лица располагалось множество зеркал, наклоненных под разными углами, и в одном из них отражался Йюсек.

Группа молодых экскурсантов обследовала в этот момент район поясницы Пирсона, другая группа двигалась около уха. Жуки сновали туда-сюда, поднимаясь по примитивным деревянным эскалаторам или многочисленным лестницам, окружившим Пирсона со всех сторон, и исчезая по своим делам вновь. Постоянно дежурили лишь несколько бригад архивистов, которые записывали каждую его случайную мысль и даже читали его сны.

– Йюсек, этот новый фрукт очень неплох.

– Вырастившие его фермеры будут рады, что он тебе понравился.

Некоторое время они молчали, затем Пирсон наконец вымолвил:

– Йюсек, я скоро умру.

От неожиданности жук вскочил на ноги и бросил взгляд поверх густой поросли на груди Пирсона.

– Как это? Пирсон не может умереть!

– Чепуха, Йюсек. Какого цвета у меня волосы?

– Белого, Пирсон. Но они уже несколько десятилетий белого.

– А глубоки овраги у меня на лице?

– Да, но не глубже, чем во времена моего прапрадеда.

– Значит, они уже тогда были глубоки. Я умираю, Йюсек. Не знаю, сколько мне лет, потому что давным-давно потерял счет времени, но скоро я умру. Однако, покидая этот мир, я буду гораздо счастливее, чем мне когда-то думалось. Потеряв способность двигаться, я сделал на самом деле гораздо больше, чем за те годы, когда действительно мог передвигаться. Это согревает душу.



– Ты не можешь умереть, Пирсон, – упрямо повторил Йюсек, рассылая призывные сигналы медицинским службам, организованным много лет назад специально для ухода за Пирсоном.

– Могу и умру. Уже умираю, – донеслось в ответ, и испуганный Йюсек почувствовал, что смерть накрывает мысли Пирсона, словно тень облака. Будущее без Пирсона казалось ему немыслимым. – Медицинские службы знают свое дело. Они узнали обо мне гораздо больше, чем мог рассказать им я сам. Но сейчас они бессильны. Я умираю.

– Но… что же мы будем делать без тебя?

– То же, что и со мной, Йюсек. Ведь я всего лишь давал советы, а всю работу делали ваши люди. Вы прекрасно обойдетесь без меня.

– Но нам будет недоставать тебя, Пирсон. – Йюсек пытался свыкнуться с мыслью о неизбежной кончине Пирсона. – Меня это очень печалит.

– Да, меня тоже. Ведь, как ни странно, я привык к такой жизни и даже наслаждался ею. Но что поделаешь… – Мысли Пирсона доносились теперь едва-едва и становились все слабее и слабее, словно отблески уходящего за горизонт солнца.

– Последняя идея, Йюсек…

– Я слушаю тебя, Пирсон.

– Раньше я думал, что вы сможете использовать мое тело после смерти – кости, кожу, внутренние органы. Но, похоже, вам это уже не нужно. Бронзовые сплавы, что вы недавно мне показывали, очень хороши. Теперь вы прекрасно обойдетесь без «фабрики» Пирсона. Глупая идея, но я вот о чем хотел тебя попросить…

Йюсек едва уловил последнюю мысль Пирсона, и секунду спустя тот покинул их мир навсегда,


– Это люди, сэр!.. Я знаю, что они не больше муравьев, но у них есть дороги, фермы, фабрики, школы и бог знает что еще. Первая встреча с разумными существами негуманоидного типа, сэр!

– Спокойно, Хэнфорт. Я и сам все вижу. – Капитан стоял на пандусе посадочного модуля. Чтобы не разрушить гигантский метрополис, покрывший чуть ли не всю планету, они опустили корабль в центре большого озера. – Невероятно!.. На месте катастрофы обнаружено что-нибудь интересное?

– Нет, сэр. Это случилось по крайней мере несколько сот лет назад. С воздуха детекторы зарегистрировали только мелкие останки корабля. Но тут делегация местных жителей, сэр…

– Что?

– Они хотят показать нам что-то. Говорят, что мы вполне можем передвигаться по их крупным транспортным магистралям. Движение они остановят.

– Видимо, нам стоит проявить внимание, хотя я гораздо спокойнее чувствую себя здесь, где мы ничего не можем разрушить.

Они шли несколько часов и в итоге вышли к району, расположенному недалеко от кратера, что образовался при падении древнего корабля. Задолго до того, как они достигли цели, над резко очерченным горизонтом появилась странная конструкция, и чем ближе подходили земляне, тем невероятнее казалось им это зрелище.

Добравшись наконец до места, они обнаружили, что это тонкий металлический шпиль, вознесшийся в бледно-голубое небо на пятьсот метров.



– Теперь я понимаю, почему они хотели показать нам эту штуку, – ошарашенно произнес капитан. – Они хотели произвести на нас впечатление, и это им удалось. Выстроить подобное сооружение при столь маленьких размерах… Просто невероятно!

Капитан чуть нахмурился, потом задумчиво пожал плечами.

– Что такое, сэр? – спросил Хэнфорт и снова запрокинул голову, разглядывая верхушку удивительного шпиля.

– Странно, но все это мне что-то напоминает…

– Что именно, сэр?

– Памятник… Монумент.


Мюррей Лейнстер Демонстратор четвертого измерения



Рисунки В.Кащенко


Пит Дэвидсон был обручен с мисс Дейзи Мэннерс из кабаре «Зеленый рай». Он только что унаследовал всю собственность своего дяди и стал опекуном необыкновенно общительного кенгуру по кличке Артур. И все-таки Пит не был счастлив.

Сидя в лаборатории дяди, Пит что-то писал на бумаге. Он складывал цифры и в отчаянии хватался за волосы. Затем вычитал, делил и умножал. Результатом неизменно оставались проблемы, так же мало поддающиеся решению, как и дядюшкины уравнения четвертого измерения. Время от времени в лабораторию заглядывало длинное, лошадиное, полное робкой надежды лицо. Это был Томас, слуга его дяди, которого, как серьезно опасался Пит, он тоже унаследовал.

– Извините, сэр, – осторожно произнес Томас.

Пит откинулся на спинку кресла с загнанным выражением на лице.

– Ну что еще, Томас? Чем сейчас занимается Артур?

– Он пасется в георгинах, сэр. Я хотел спросить относительно ленча, сэр. Что прикажете приготовить?

– Что угодно! – ответил Пит. – Абсолютно что угодно! Впрочем, нет. Пожалуй, чтобы разобраться в делах дяди Роберта, нужны мозги. Приготовь мне что-нибудь богатое фосфором и витаминами.

– Будет сделано, сэр, – сказал Томас. – Вот только бакалейщик, сэр.

– Как, опять? – простонал Пит.

– Да, сэр, – ответил Томас, входя в лабораторию. – Я надеялся, сэр, что положение несколько улучшилось.

Пит покачал головой, подавленно глядя на свои расчеты.

– Все по-старому. Наличные для оплаты счета бакалейщика остаются далекой и туманной мечтой. Это ужасно, Томас! Я всегда помнил, что дядя был набит деньгами, и полагал, что четвертое измерение имеет отношение к математике. Но мне даже не удастся рассчитаться с долгами, не говоря уже о том, чтобы выкроить что-то для себя!

Томас хмыкнул, что должно было означать сочувствие.

– Будь я один, я сумел бы выдержать это, – продолжал мрачно Пит. – Даже Артур, с его простым кенгуриным сердцем, держится стойко. Но Дейзи! В этом-то вся загвоздка! Дейзи!

– Дейзи, сэр?

– Моя невеста, – пояснил Пит. – Она из кабаре «Зеленый рай». Формально Артур принадлежит ей. Я сказал Дейзи, Томас, что получил наследство. И она будет очень разочарована.

– Очень жаль, сэр, – сказал Томас.

– Это заявление, Томас, является смехотворной недооценкой положения. Дейзи не тот человек, который легко мирится с разочарованиями. Когда я начну объяснять, что состояние дяди исчезло в четвертом измерении, у Дейзи на лице появится отсутствующее выражение, и она перестанет слушать. Вам когда-нибудь приходилось целовать девушку, думающую о чем-то другом, Томас?

– Нет, сэр, – согласился Томас. – Относительно ленча, сэр…

– Нам придется заплатить за него, – мрачно произнес Пит. – У меня в кармане всего сорок центов, Томас, и по крайней мере Артур не должен голодать. Дейзи это не понравится. Ну-ка посмотрим!

Он отошел от стола и окинул лабораторию сердитым взглядом. Ее никак нельзя было назвать уютной. В углу стояла странная штука из железных прутьев примерно в четыре фута высотой, похожая на скелет. Томас сказал, что это тессеракт – модель куба, находящаяся в четырех измерениях вместо обычных трех.

Питу она больше напоминала средневековое орудие пыток – подходящее доказательство в теологическом диспуте с еретиком. Пит не мог себе представить, чтобы этот тессеракт мог понравиться кому-либо, кроме его дяди. Кругом валялись детали приборов самых разных размеров, по большей части разобранных. Они выглядели как результат усилий человека, потратившего огромное количество денег и терпения на сооружение чего-то, что будет после завершения никому не нужно.

– Здесь даже нечего заложить в ломбард, – подавленно заметил Пит. – Ничего даже отдаленно похожего на шарманку, если Артур согласится исполнять роль мартышки.

– У нас есть демонстратор, сэр, – с надеждой в голосе напомнил Томас.

– Ваш дядя закончил его, сэр, он действовал, и вашего дядю хватил удар, сэр.

– Очень весело! – сказал Пит. – Что же это за демонстратор? Что он демонстрирует?

– Видите ли, сэр, он демонстрирует четвертое измерение, – сообщил Томас. – Ваш дядя посвятил ему всю свою жизнь, сэр.

– Тогда давай-ка посмотрим на него, – сказал Пит. – Может быть, мы заработаем на жизнь, демонстрируя четвертое измерение в витринах магазинов с рекламными целями.

Томас торжественно подошел к занавеси, протянутой позади письменного стола. Пит думал, что за ней спрятан буфет. Томас отодвинул занавесь, и там оказался огромный аппарат, единственным достоинством которого была завершенность. Перед глазами Пита предстала чудовищная бронзовая подкова целых семи футов высотой. По-видимому, она была полой и наполнена множеством таинственных колесиков и шестеренок. В ее основании находилась стеклянная пластинка в дюйм толщиной, судя по всему, вращающаяся. Еще ниже, в свою очередь, было расположено массивное основание, к которому тянулись медные трубки от рефрижераторного устройства холодильника.

Томас повернул выключатель, и аппарат загудел. Пит смотрел на него.

– Ваш дядя много говорил о нем, сэр, – сказал Томас. – Это подлинный научный триумф, сэр. Видите ли, сэр, четвертое измерение – это время.

– Приятно слышать простые объяснения, – сказал Пит.

– Спасибо, сэр. Насколько я понимаю, сэр, если бы кто-то ехал на автомобиле и увидел, как прелестная девушка вот-вот наступит на шкурку от банана, сэр, и если бы он захотел предупредить ее, так сказать, но не сообразил до того, как прошло, скажем, две минуты, во время которых он проехал полмили…

– Прелестная девушка наступила бы на банановую шкурку, и дальше все пошло бы по природным законам, – продолжал Пит.

– Если бы не было этого демонстратора, сэр. Видите ли, чтобы предупредить девушку, ему понадобится вернуться на полмили назад, а также и во времени, иначе будет слишком поздно, сэр. То есть придется возвращаться не только на полмили, но и на две минуты. И поэтому ваш дядя, сэр, построил этот демонстратор…

– Чтобы он мог справиться с подобной ситуацией, когда она возникает,

– закончил за него Пит. – Понятно! Однако боюсь, что эта машина не решит наших финансовых затруднений.

Холодильная установка перестала гудеть. Томас торжественно чиркнул спичкой.

– С вашего позволения, сэр, мне хотелось бы закончить демонстрацию, – сказал он с надеждой в голосе. – Я тушу эту спичку и кладу ее на стеклянную пластинку между концами подковы. С температурой все в порядке, так что должно получиться.

Откуда-то из основания машины послышалось самодовольное кудахтанье, продолжавшееся несколько секунд. Затем огромная металлическая пластина внезапно повернулась на одну восьмую оборота. Послышалось жужжание. Прекратилось. Неожиданно на стеклянной пластине появилась вторая обгоревшая спичка. Машина тут же возобновила свое торжествующее кудахтанье.

– Видите, сэр? – сказал Томас. – Она создала еще одну обгоревшую спичку. Вытащила ее из прошлого в настоящее, сэр. На этом месте была спичка, прежде чем пластина повернулась несколько секунд тому назад. Как в случае с девушкой и банановой шкуркой, сэр.

Пластина повернулась еще на одну восьмую оборота. Машина кудахтала и жужжала. Жужжание прекратилось, и на стеклянной пластине появилась еще одна обгоревшая спичка. Затем снова начались кудахчущие звуки.

– Так будет продолжаться бесконечно, сэр, – выразил надежду Томас.

– Вот теперь я начинаю, – сказал Пит, – понимать все величие современной науки. Использовав всего лишь две тонны меди и стали, потратив всего пару сотен тысяч долларов и несколько десятков лет труда, мой дядя Роберт оставил мне машину, которая будет снабжать меня обгоревшими спичками в неограниченном количестве! Томас, эта машина поистине триумф науки!

– Великолепно, сэр! Я рад, что она вам нравится. Так что будем делать с ленчем, сэр?

Пит посмотрел на слугу с упреком. Затем сунул руку в карман и достал оттуда сорок центов. В этот момент машина зажужжала. Пит повернул голову и застыл, глядя на машину.

– Раз уж зашла речь о науке, – произнес он несколько мгновений спустя, – то у меня появилась весьма коммерческая мысль. Мне стыдно даже думать об этом. – Он посмотрел на чудовищный кудахчущий демонстратор четвертого измерения. – Выйди-ка отсюда на десять минут, Томас. Я буду занят.

Томас исчез. Пит выключил демонстратор. Он рискнул пятицентовой монеткой, решительно опустив ее на стеклянную пластину. Машина снова заработала. Она кудахтала, жужжала, затем замолчала – и появилось две монеты. Пит прибавил ко второму пятицентовику десять центов. После окончания второго цикла он жестом отчаянной решимости провел рукой по волосам и прибавил все свое оставшееся богатство – четверть доллара. Затем, увидев растущие кучки монет и не веря своим глазам, он начал строить пирамиды.

Полный достоинства стук Томаса послышался через десять минут.

– Извините, сэр, – сказал он с надеждой в голосе. – Относительно ленча, сэр…

Пит выключил демонстратор, проглотил слюну.

– Томас, – сказал он, стараясь выглядеть спокойным, – ты можешь сам составить меню для ленча. Возьми корзинку вот этой мелочи и отправляйся в магазин. Да, Томас, у тебя нет чего-нибудь больше четверти доллара? Полдоллара будет достаточно. Мне хочется продемонстрировать Дейзи, когда она придет, что-нибудь поистине впечатляющее.

Мисс Дейзи Мэннерс была именно таким человеком, который принимает демонстратор четвертого измерения как само собой разумеющееся и на всю катушку использует результаты современных научных исследований. Она рассеянно поздоровалась с Питом и проявила большой интерес к величине наследства. И Пит ввел ее в лабораторию, где показал демонстратор.

– Вот мои драгоценности, – торжественно произнес Пит. – Милая, я знаю, это тебя потрясет, но скажи, у тебя есть четверть доллара?

– Какая наглость – просить у меня деньги! – воскликнула Дейзи. – И если ты обманул меня относительно наследства…

Пит нежно улыбнулся ей. Он достал из кармана свою монету в четверть доллара.

– Смотри, милая! Я делаю это для тебя!

Он включил демонстратор и начал самодовольно объяснять принцип его работы, когда из основания машины послышались первые кудахчущие звуки…

– Вот видишь, милая, деньги из четвертого измерения! Дядя изобрел машину, а я ее унаследовал. Поменять тебе деньги?

Рассеянность исчезла с лица Дейзи. Пит вручил ей аккуратную тоненькую пачку банкнотов.

– Теперь, милая, – сказал он приветливо, – всякий раз, когда тебе нужны деньги, приходи сюда, включай машину – и собирай монеты!

– Сейчас мне требуются еще деньги, – сказала Дейзи. – Я должна купить себе приданое.

– Я надеялся, что тебе это придет в голову! – с энтузиазмом воскликнул Пит. – За дело! А пока машина работает, у нас есть время поговорить.

Демонстратор кудахтал и жужжал, производя теперь банкноты вместо монет.

– Я не хотел планировать ничего определенного, – объяснил Пит, – до разговора с тобой. Просто приводил дела в порядок. Однако за Артуром я присматривал очень внимательно. Ты ведь знаешь, как ему нравятся сигареты. Он их ест, и хотя для кенгуру это может показаться эксцентричным, по-видимому, они идут ему на пользу. С помощью демонстратора я создал огромный запас, причем его любимый сорт. Кроме того, я попытался увеличить банковский счет. Очевидно, будет выглядеть странным, если мы купим особняк на Парк-авеню и небрежно предложим в уплату самосвал мелочи.

– Ты можешь производить банкноты в такой же прогрессии, как и монеты,

– объявила Дейзи. – Тогда их будет гораздо больше!

– Милая, – нежно поинтересовался Пит, – какое имеет значение, сколько у тебя денег, если у меня их так много!

– Большое, – сказала Дейзи. – Мы можем поссориться.

– Никогда! – запротестовал Пит. Затем он добавил задумчиво: – До того как нам пришла в голову мысль о банкнотах, мы с Томасом наполнили подвал для угля монетами в четверть и половину доллара. Они все еще там.

– Я думаю, – воскликнула с энтузиазмом Дейзи, – что нам нужно пожениться немедленно.

– Блестящая мысль! Я сейчас заведу автомобиль!

– Давай, милый! – поддержала его Дейзи. – А я пока присмотрю за демонстратором.

С сияющим лицом Пит поцеловал ее и нажал кнопку, вызывая Томаса, потом нажал еще раз. Томас появился только после третьего звонка и очень бледный. Он спросил взволнованно:

– Извините, сэр, упаковать ваш чемодан?

– Упаковать мой чемодан? Зачем?

– Нас собираются арестовать, сэр, – сообщил Томас, с трудом проглотив слюну.

– Это все деньги, сэр, – банкноты, – произнес Томас в отчаянии. – Вы, наверно, помните, что мы обменяли серебро на банкноты только один раз. Мы получили банкноты в один доллар, пять, десять, двадцать и так далее, сэр.

– Конечно, – согласился Пит. – Только это и было нам нужно. Так в чем дело?

– Дело в номере, сэр! Все банкноты, произведенные демонстратором, имеют один и тот же серийный номер – все пятерки, десятки и все остальное, сэр. Кто-то, чье хобби – поиски банкнот, использованных для оплаты выкупа, обнаружил, что у него несколько банкнот с одним и тем же номером. Секретная служба проследила путь этих денег. Скоро они явятся за нами, сэр. Наказание за производство фальшивых денег – двадцать лет тюремного заключения, сэр. Мой друг в деревне поинтересовался, не собираемся ли мы отстреливаться, потому что, сэр, жители деревни хотели бы посмотреть.

Томас ломал руки. Пит уставился на него.

– А ведь правда, они поддельные, – сказал он задумчиво. – Эта мысль никогда не приходила мне в голову. Нам придется признать свои вину, Томас. Может быть, Дейзи не захочет выходить за меня замуж, если меня собираются посадить в тюрьму. Пойду сообщу ей новости.

В это мгновение он замер на месте. Он услышал сердитый голос Дейзи. Затем звуки стали громче. Они перешли в непрерывный пронзительный шум. Пит побежал.

Он ворвался в лабораторию и замер, пораженный. Демонстратор все еще работал. Дейзи видела, как Пит наваливает банкноты в кучу по мере того как машина производила их, с тем чтобы следующая куча была еще больше. Очевидно, ока попыталась сделать то же самое. Однако теперь куча была слишком неустойчивой, и Дейзи залезла на стеклянную пластину, попав в поле действия аппарата.

Когда Пит вбежал в лабораторию, женщин было уже трое. Пока он стоял, скованный ужасом, на пороге, к ним прибавилась четвертая. Демонстратор кудахтал и жужжал почти с триумфом. Затем он произвел пятую Дейзи. Пит рванулся вперед и повернул выключатель, но слишком поздно, чтобы помешать появлению шестой мисс Дейзи Мэннерс из кабаре «Зеленый рай».

Поскольку все Дейзи были абсолютно похожи, не только обладая идентичной внешностью, но, так сказать, одинаковым серийным номером, у них были одни и те же точки зрения и убеждения. И каждая Дейзи била убеждена, что только она является обладательницей кучи банкнот, находившейся на стеклянной пластине. Все шесть старались завладеть ими, и поэтому отчаянно ссорились между собой.

Артур обладал счастливым характером и не относился к тем кенгуру, которые выискивают причины, из-за чего бы расстроиться. Он мирно пасся на лужайке, поедая георгины, и время от времени перепрыгивал через шестифутовую изгородь в надежде, что на аллее покажется собака, пришедшая полаять на него. Или если уж ему не удастся увидеть собаку, то пройдет кто-нибудь другой, кто обронит окурок, а он, Артур, его подберет.

Когда кенгуру впервые приехал в этот дом, оба приятных события случались довольно часто. Незнакомый прохожий, увидев в этой части света мчащегося к нему пятифутового кенгуру, был склонен выронить все, что было у него в руках, и обратиться в бегство. Иногда среди брошенных им вещей оказывалась и сигарета.

Итак, Артур пасся в георгинах и ему было скучно. Из-за этой скуки он был готов принять участие в чем угодно. Из лаборатории доносились звуки скандала, но Артура не интересовали семейные ссоры. А вот к государственным служащим, подъехавшим в открытом автомобиле к дому, он проявил большой интерес. Их было двое, на мгновение они остановились у калитки, затем решительно направились к входной двери. Артур прискакал из-за дома в тот момент, когда они уже барабанили кулаками в дверь. На заднем дворе он занимался тем, что выдергивал рассаду капусты, посаженную Томасом, чтобы выяснить, почему она растет так медленно. Последним прыжком он покрыл по крайней мере десять метров и уселся на хвост, с интересом разглядывая посетителей.

– Б-б-боже мой! – воскликнул низенький широкоплечий полицейский. Он курил сигарету. При виде Артура он бросил ее и схватился за пистолет.

Это было ошибкой. Артур любил сигареты. Эта же валялась всего в пяти метрах от него. В парящем прыжке Артур устремился к ней. Полицейский взвизгнул, увидев летящего прямо на него Артура. Действительно, в этот момент Артур выглядел устрашающе. Полицейский выстрелил не целясь и промахнулся. Артур не обратил на выстрел никакого внимания. Для него выстрелы не означали угрозы. Это были всего лишь громкие звуки, издаваемые автомобилем с неисправным карбюратором. Он мягко приземлился у самых ног полицейского, и тот в отчаянии обрушил на Артура град ударов кулаком и рукоятью пистолета.

Артур был мирным кенгуру, но терпеть не мог, когда на него нападали. И он схватил обидчика передними лапами. Второй полицейский попятился к двери, готовый дорого продать свою жизнь. Но в то мгновение – и оба эти события случились одновременно, – когда Артур начал выбивать из коротенького полицейского все потроха, смирившийся со своей участью Томас распахнул дверь перед вторым полицейским и тот рухнул внутрь дома, ударился о порог и потерял сознание.

Пятнадцать минут спустя низенький широкоплечий полицейский мрачно заметил:

– Нам подсунули ложный след. Спасибо, что вы стащили с меня этого зверя, а Кейси благодарит за виски. Мы разыскиваем шайку фальшивомонетчиков, печатающих удивительно добротные банкноты. След вел прямо к вам. Вы могли совершенно спокойно перестрелять нас; И вы не сделали этого. Так что теперь нам придется приниматься за работу с самого начала.

– Боюсь, – признался Пит, – что след снова приведет вас обратно сюда. Может быть, будучи государственными служащими, вы сможете что-то сделать с демонстратором четвертого измерения. Он является виновником.

Пит предложил пройти в лабораторию. Появился Артур, горя жаждой мести. На лицах полицейских отразилось колебание.

– А вы дайте ему сигарету, – посоветовал Пит. – Он ест их. И тогда вы будете его другом на всю жизнь.

– Только этого мне еще не хватало, черт побери! – воскликнул низенький полицейский. – Вы стойте между нами. Может быть, Кейси хочет подружиться с ним?

– У меня нет сигарет, – нерешительно проговорил Кейси. – А сигара подойдет?

– Тяжеловато с самого утра, – задумчиво произнес Пит, – но попробуйте.

Артур взвился в воздух и приземлился в двух футах от Кейси. Кейси протянул ему сигару. Артур обнюхал ее и принял. Он сунул один конец в рот и откусил кончик.

– Видите! – радостно воскликнул Пит. – Ему нравится! Пошли!

Они двинулись к лаборатории, вошли внутрь и попали в самую гущу суматохи. Бледный, с безнадежным выражением на лице Томас наблюдал за работой демонстратора, который производил банкноты целыми пачками. Как только очередная порция появилась на пластине из глубин четвертого измерения, Томас собирал банкноты в охапку и передавал их Дейзи, которые должны были в принципе стоять в очереди, чтобы каждая могла получить равную долю. Но Дейзи отчаянно ссорились между собой, потому что одна из них пыталась сжульничать.

– Это вот, – спокойно произнес Пит, показывая на девушек, – моя невеста.

Но коротенький полицейский уже увидел охапки зелененьких банкнот, появляющихся из ничего. Он вытащил короткоствольный револьвер.

– У вас там сзади печатный пресс, правда? – сразу догадался он. – Пойду посмотрю!

Он по-хозяйски шагнул вперед, оттолкнул в сторону Томаса и ступил на стеклянную пластину. Охваченный ужасом Пит протянул руку к выключателю. Но было уже поздно. Стеклянная пластика повернулась на одну восьмую оборота. Демонстратор насмешливо загудел – и копия полицейского появилась в тот момент, когда оцепеневшие пальцы Пита выключили аппарат.

Оба полицейских уставились друг на друга, остолбенев от удивления. Кейси повернул голову, и волосы у него встали дыбом. В это мгновение Артур просительным жестом опустил переднюю лапу на плечо Кейси. Артуру понравилась сигара. Дверь в лабораторию была открыта, и он пришел попросить еще одну. Однако Кейси потерял контроль над собой. Он завопил и бросился бежать, вообразив, что Артур преследует его по пятам. Он влетел в модель тессеракта и безнадежно запутался внутри.

Артур был спокойным кенгуру, но ужасный крик Кейси расстроил и его. Он прыгнул вперед не глядя, толкнул Пита прямо на выключатель и приземлился между двумя оцепеневшими копиями коротенького полицейского. Те, разделяя воспоминание о первой встрече с Артуром, шарахнулись в панике как раз в тот момент, когда стеклянная пластина повернулась.

Артур подпрыгнул от гудка демонстратора. Ближайшая к нему копия низенького широкоплечего полицейского оттолкнулась изо всех сил и в длинном грациозном прыжке исчезла за дверью. Пит боролся со вторым близнецом, который размахивал револьвером и требовал объяснений, уже охрипнув от ревностного исполнения служебного долга.



Пит попытался объяснить, откуда все эти девушки, но полицейский никак не мог понять связи и продолжал кричать. А в это время со стеклянной пластины спрыгнул еще один Артур, затем второй, третий, четвертый, пятый, шестой, седьмой появились на сцене. Вопли всех Дейзи заставили наконец его обернуться, и он увидел, что лаборатория переполнена пятифутовыми Артурами, приятно удивленными и старающимися подружиться друг с другом и приступить к играм.

Артур был единственным существом, приветствующим ход событий. Раньше он был в основном предоставлен самому себе. Теперь же из одинокого кенгуру Артур превратился в целое стадо. Счастливые, возбужденные кенгуру забыли о всех правилах поведения и начали играть друг с другом по всей лаборатории в стихийную, неорганизованную чехарду.

Полицейский упал и превратился в трамплин для веселящихся животных. Один из Артуров выбрал мотор демонстратора. Из трудолюбивого механизма посыпались искры, ужалившие Артура. Тот в ужасе оттолкнулся и выпрыгнул в окно. За ним тут же последовало остальное стадо, решившее, что это продолжение игры.

Стало слышно, что демонстратор издает странные жалобные звуки. Кейси по-прежнему оставался пленником тессеракта, выглядывая через прутья модели с выражением лица обитателя палаты психически больных. Только один из низеньких широкоплечих полицейских находился в лаборатории. Он лежал на полу, едва переводя дыхание. А Дейзи были так рассержены, что не могли произнести ни звука – все шестеро. Пит сохранял спокойствие.

– Ну что ж, – философски заметил он, – обстановка немного разрядилась. Но что-то случилось с демонстратором.

– Извините, сэр, – сказал все еще бледный Томас, – но я не разбираюсь в машинах.

Одна из Дейзи сердито проговорила, обращаясь к другой:

– Ты совсем обнаглела! Эти деньги на подносе – мои!

Они начали угрожающе сближаться. Еще трое, возмущенно протестуя, присоединились к свалке. Шестая – и Питу показалось, что это была первоначальная Дейзи, – начала поспешно перебрасывать деньги из куч, накопленных другими, в свою.

Тем временем демонстратор продолжал как-то странно гудеть. В отчаянии Пит решил: выяснить, в чем дело. Он обнаружил, что прыжок Артура сдвинул с места рукоятку, по всей видимости, контролирующую количество оборотов мотора демонстратора. Он сдвинул ее наугад. Демонстратор облегченно закудахтал. И затем Пит в ужасе заметил, что пять Дейзи стоят на стеклянной пластине. Он попытался выключить аппарат, но опоздал.

Пит в отчаянии закрыл глаза. Дейзи ему очень нравилась. А вот шесть Дейзи было слишком много. Но перспектива одиннадцати…

В его ушах раздался хриплый голос.

– Ага! Так вот где у вас печатный станок и… ха, зеркала, обманывающие зрение, так что все мажется двойным. Я сейчас пройду через этот люк за девушками. И если кто-нибудь за стеной выкинет фокус, ему будет плохо!

Лишний полицейский ступил на стеклянную пластину, которая по неизвестной причине опустела. Демонстратор закудахтал. Затем загудел. Пластина повернулась в обратном направлении! И полицейский исчез полностью! Как он явился из прошлого, так и исчез – по воле случая. Оказалось, что один из Артуров передвинул рычаг в нейтральное положение, а Пит переставил его затем на реверс. Он видел как исчез полицейский, теперь он знал, куда делись и лишние Дейзи и куда денутся компрометирующие банкноты. Пит вздохнул с облегчением.

Но Кейси, освобожденный наконец из тессеракта, не испытывал облегчения. Он вырвался из рук Томаса, пытавшегося помочь ему, и кинулся к автомобилю. Там он нашел своего компаньона, наблюдавшего за тем, как девятнадцать Артуров играли в чехарду, перепрыгивая через гараж. Через мгновение Пит увидел, как автомобиль отъехал, виляя из стороны в сторону.

– Мне кажется, сэр, что они больше не вернутся, – проговорил Томас с надеждой в голосе.

– По-моему, тоже, – согласился Пит, обретя наконец абсолютное спокойствие. Он повернулся к оставшейся Дейзи, испуганной, но еще не отказавшейся от стяжательства. – Милая, – сказал он нежно, – как оказалось, все эти банкноты поддельные. Придется отправить их обратно и попытаться прожить на содержимое дровяного сарая и ящика для овощей.

Дейзи попробовала выглядеть рассеянной, но это ей не удалось.

– Ты совсем обнаглел! – воскликнула Дейзи негодующим тоном.


Зюсан Рене До следующего раза



К глубочайшему сожалению американского миллиардера Арчибальда Фортескью, у него была только дочь. А финансовые династии, равно как и другие, печалит перспектива остаться без продолжателя дела, наследующего имя главы династии. Арчибальд утешался мыслью, что эстафету примет его будущий зять. Но и тут счастье не улыбнулось ему. Лорна отказывала всем молодым людям, обладающим способностями и не владеющим состоянием, которых представлял ей отец, – будучи сам, как говорится, "от сохи" и преуспев в жизни собственным трудом, он был твердо убежден во врожденной никчемности папенькиных сынков. Лорна вышла замуж по любви за помешанного на автомобилях Гарри Смилсона, богатого наследника по профессии, но бездельника по призванию.

Итак, Арчибальд продолжал без устали работать во имя процветания своего предприятия, все надежды возложив на быстро появившихся внуков-близнецов, смутно тревожась, как бы отцовский пример не оказал на них пагубного влияния. Но его тревога была недолгой. Смилсон приобрел новейший автомобиль – двигатель, как его заверили, являл собой настоящее чудо техники. К несчастью, управление и тормоза были не столь совершенны, так что вскоре Арчибальду пришлось взять на себя полную, в том числе и юридическую, ответственность за близнецов, которых звали Джек и Джон.

Арчибальд был человек энергичный. Вместо того чтобы скорбеть долго и незаметно, он немедленно оплакал покойника, не скупясь на слезы, что вызвало всеобщее удивление: его считали бессердечным, как и всех богачей. Покончив таким образом с печалью, он взялся за воспитание сирот. Будучи самоучкой, он тосковал по настоящему солидному образованию, какого ему не довелось получить. Вместе с тем он желал, чтобы его наследник обеими ногами стоял на земле. Эти на первый взгляд противоречивые устремления Арчибальд мог примирить благодаря выпавшему ему двойному шансу: Джек (или Джон) станет великим дельцом, тогда как Джона (или Джека) прославят на весь мир его научные труды…

Как и почти все американские миллиардеры, Арчибальд пользовался услугами психолога. Как и всех психологов (или почти всех), этого звали Эйсберг. После консультации он высказал мнение, которое гласило: в юном возрасте скрытые наклонности индивидуума проявляются наиболее естественным образом, не подвергнувшись еще влиянию различных запретов и табу, изобилующих в обществе. Итак, он предложил проделать следующий опыт. Близнецы – им исполнилось к тому времени по шесть лет – встанут рядом у черты – некоего подобия стартовой линии. В нескольких метрах от них на столе будут лежать золотая монета и ярко раскрашенная книжка. Выбор, который сделает каждый, определит его будущее призвание.

Для Арчибальда, как и для всех американских миллиардеров, советы психолога были священны. Он согласился не раздумывая. Опыт состоялся под весенним ясным солнышком на лужайке в поместье Арчибальда. Все увидели, как Джек рванулся вперед и, не оставив своему брату ни малейшего шанса, накрыл ручонкой золотую монету. Жребий брошен: Джону суждено стать ученым…

Очень скоро Джон проявил к учебе склонность, подтвердившую, что судьба распорядилась справедливо. Он с блеском закончил школу. А когда братьям исполнилось по пятнадцать лет, их разлучили и поместили в разные учебные заведения в соответствии с предначертаниями судьбы…

Им было по восемнадцать, когда скончался Арчибальд. Свое состояние миллиардер поделил на две весьма неравные части. Большая предназначалась Джеку. Джону – ученому – он завещал лишь определенный капитал, которым тот мог свободно распоряжаться; деньжата вообще-то немалые, но по сравнению с другой частью наследства – сущий пустяк. Для Арчибальда речь шла не о каком-либо предпочтении, а о трезвом расчете: прежде всего никогда не следует дробить переходящее по наследству имущество; далее, Джек был в семье финансистом – и прекрасно проявлял себя на этом поприще, – ему следовало располагать всеми необходимыми ресурсами для дальнейшего процветания всех своих предприятий; наконец, надо было позаботиться о том, чтоб роковые искушения праздной жизни миновали Джона – ведь от этого могла пострадать его любовь к науке, мог угаснуть пыл, который он вкладывал в свою работу.

Кстати, работа эта развивалась в интересном направлении. Страстно влюбленный в науки, Джон вначале избрал физику. Вскоре жажда неизведанного привела его в новейшие области этой науки. Он изучал де Бройля, бросил Хейгенса ради Эйнштейна, оставил все свои прежние привязанности из любви к Планку, заигрывал с квантами, обожал Юкаву. Затем погрузился в изучение теории относительности и был буквально зачарован так называемым парадоксом Ланжевена. Он поставил перед собой задачу глубже разработать понятие биологического времени. В частности, он полагал, что, быть может, в лабораторных условиях удастся воссоздать факторы, влияющие на путешественника, который покидает Солнечную систему и через несколько лет возвращается на Землю, постаревшую за это время на несколько веков. Смело экстраполируя, ученый придумал следующее: сообщить атомам тела такую вибрацию или такую вибрационную частоту, чтобы эволюционный процесс его биологического времени оказался вследствие этого обращенным вспять. И вот, по возвращении из такого путешествия, субъект застает мир не постаревшим, а более молодым, чем прежде. И одновременно со своими исследованиями в области физики Джон с головой погрузился в фундаментальную биологию…

Самозабвенно отдаваясь работе, он достиг своего тридцатилетия. Он не виделся с братом десять лет и никогда не имел точного представления о своем капитале. Когда научные исследования потребовали значительного увеличения расходов, выяснилось, что денег осталось совсем немного. Однако с наивностью, столь свойственной ученым, он не сомневался, что брат Джек согласится ему помочь. Разумеется, Джона постигло разочарование. Его письма остались без ответа, а пытаясь связаться с братом по телефону, он наталкивался на генеральных или личных секретарей словно на неприступную стену с колючей проволокой, защищавшую предприятие Фортескью – Смилсон.

Вот тогда Джон познал новое чувство: злобу. Он ощутил всю несправедливость решения, которое позволило одному лишь случаю распорядиться наследством Арчибальда Фортескью. И посчитал глубоко аморальным, что такое множество денег употребили на их воспроизводство, вместо того, чтобы потратить на научные изыскания. В конце концов он возненавидел брата, который мог бы одним росчерком пера восстановить справедливость. С мучительной ясностью он вновь и вновь переживал ту сцену, которая решила в детстве его судьбу, видел быструю ручонку Джека, схватившую золотую монету… Ах, если б это можно было исправить!

"Если бы это можно было исправить, – мечтал он, – я начал бы с того, что взял монету. Ибо, имея монету, я могу купить книгу. А с книгой золотой монеты не получить. Значит, богатство прежде всего: оно позволяет заниматься наукой, тогда как наука без богатства беспомощна…"

Вскоре его мечты приняли вполне реальный оборот: если бы это можно было исправить… и вдруг Джона осенило. Он принялся за работу. Не имея достаточно денег, сам мастерил, изготовлял детали, уговаривал кредиторов. Идея постепенно воплощалась в жизнь. В глубине своего небольшого поместья он построил скромный ангар, где не спеша сооружал машину: для профанов просто большой стеклянный шар, сплошь усеянный разными ручками и циферблатами; для него – инструмент, с помощью которого он выправит сломанную судьбу. Ненависть, а равно честолюбие подогревали его пыл, доводя до грани безумия. Дважды приходилось начинать все сначала: он приходил в себя посреди обломков аппарата, в ушах шумело, мучили тошнота, судороги в желудке…

И вот однажды, когда он, сделав третью попытку, включил контакт, какое-то шестое чувство необъяснимым образом подсказало ему, что сейчас наконец все и случится. Пока шар вибрировал, геометрические очертания окружающих предметов чудовищно искажались, Джон распрощался со своим телом взрослого мужчины. В тот самый момент, когда его взор туманился и сознание угасало, он различил возникший в дверях ангара силуэт. Человек приближался, тараща глаза, и Джон узнал его, своего брата, которого не видел целых тринадцать лет. Он узнал брата, явившегося теперь, быть может, с наилучшими намерениями, что-то кричащего, но что именно, он уже не в состоянии был разобрать…

Странное головокружение возникает, когда трава газона оказывается так близко перед глазами, когда разглядываешь ее под ногами между двумя маленькими ботиночками, и воспоминания покидают тело, слишком малое, чтобы их задержать. Надо сжать зубы, уцепиться еще ненадолго, на одну-две минуты, за этого индивидуума, теряющего свои очертания и тающего на горячем солнце детства. В очаге мощного центростремительного головокружения Джон чувствует, как вновь превращается в крохотного мальчугана, каким он некогда был…

– Вперед!

Арчибальд, взмахнув своей тросточкой, подал знак, Джон мобилизует остатки памяти, последние силы и волю. К изумлению всех присутствующих, он одним прыжком, не оставив никаких шансов Джеку, достигает стола, опускает ручонку на золотую монету.

Иногда между очередной биржевой спекуляцией и двумя телефонными звонками в один из крупнейших финансовых центров мира Джон испытывал странное ощущение – как бы параллельного существования: будто он случается, нечто такое навевает нам перед пробуждением мрачный рассвет, свой собственный брат. Впрочем, бывало, он думал о нем, об этом брате, этом далеком Джеке, которого он не видел уже многие годы и которого представлял себе, доверившись чьим-то отзывам, как чудаковатого интеллигента, рассеянного ученого в хрупких очках среди реторт с кипящей жидкостью и разноцветными испарениями, в возбуждении восклицающего: "Эврика!" Много раз он давал себе слово повидать брата, желая вновь почувствовать хоть немного того тепла, которое согревало их общее детство, а быть может, если это необходимо, помочь ему. Но заботы, многочисленные обязанности, вечное неспокойствие в финансовом мире заставляли откладывать эти планы на неопределенные сроки.

Однажды он пришел в страшную ярость. Только что он случайно узнал, что Джек обращался к нему за помощью, чтобы продолжить свои исследования; стена, которую Джон воздвиг вокруг себя, стремясь избавиться от просителей и избежать повседневных неприятных мелочей, не подвела, и брату, родному брату, отказали. С тех пор прошло два года. Он выбранил своих служащих, навел справки и вскочил в машину, дав шоферу адрес, который частное детективное агентство разыскало ему в двадцать четыре часа за огромную кучу долларов.

Поездка до университетского городка, на окраине которого жил брат, заняла целых три часа. Когда машина остановилась у небольшого домика, руки Джона дрожали от непонятного беспокойства. Не дожидаясь, пока шофер откроет дверцу машины, он выпрыгнул на тротуар и бегом преодолел восемь ступенек крыльца. На его звонок никто не откликнулся. Он позвонил еще, а потом заметил, что дверь открыта. Он вошел в дом, громко крича:

– Джек! Джек! Это я, Джон!

Никого. Лихорадочные поиски привели его к дверце, выходящей в сад, в глубине которого находился ангар, откуда доносилось пронзительное гудение. Он подбежал, распахнул дверь ангара – и увидел брата, словно подвешенного внутри огромного стеклянного шара. Он узнал Джека, едва различимого, почти превратившегося в призрак.

У него закружилась голова из-за предчувствия и одновременно какого-то очень смутного воспоминания, которое его помутившийся, затуманенный рассудок не смог распознать.

Он хотел крикнуть: "Джек, подожди!" Слишком поздно. В тот самый момент, когда все вокруг вибрировало и дрожало, страшное чувство осознания истины завладело им. Он понял: все придется начинать сначала.



И так до следующего раза.


Лем Станислав Два молодых человека



Рисунки Р.Авотина


Белый дом над ущельем казался пустым.

Солнце уже не жгло, грузное, красное, оно висело средь облаков, маленьких золотых пожарищ, остывающих до красноватого накала, а небо от края до края наливалось бледной зеленью такого неземного оттенка, что когда утихал ветер, то казалось мгновение это перейдет в вечность.

Если бы кто-нибудь стоял в комнате у открытого окна, он видел бы скалы ущелья в их мертвой борьбе с эрозией, которая миллионами бурь и зим терпеливо прощупывает слабые места, способные рассыпаться щебнем и то романтически, то насмешливо превращает упрямые горные вершины в развалины башен или в искалеченные статуи. Но там никто не стоял; солнце покидало дом, каждую комнату порознь, и словно напоследок заново открывало все, что там находилось^ вещи внезапно озарялись и в этом фантастическом отсвете казались предназначенными для целей, о которых никто еще не грезил. Сумрак смягчал резкие грани скал, открывая в них сходство со сфинксами или грифами превращал бесформенные провалы в глаза, оживленные взглядом, и эта неуловимая спокойная работа с каменными декорациями создавала все новые эффекты хоть эффекты эти и становились все более иллюзорными, ибо сумрак постепенно отнимал цвета у земли, щедро заливая глубины фиолетовой чернью, а небо – светлой зеленью. Весь свет словно возвращался на небеса, и застывшие косогоры облаков отнимали остатки сияния у солнца, перечеркнутого черной линией горизонта. Дом снова становился белым – это была призрачная, зыбкая белизна ночного снега; последний отблеск солнца долго таял на небосклоне.

Внутри дома было еще не совсем темно; какой-то фотоэлемент, не вполне уверенный, настала ли пора, включил освещение, но это нарушало голубую гармонию вечера, и освещение немедленно погасло. Но и за этот миг можно было увидеть, что дом не безлюден. Его обитатель лежал на гамаке, запрокинув голову, на волосах у него была металлическая сеточка, плотно прилегающая к черепу, руки он по-детски прижимал к груди, будто держал в них нечто невидимое и драгоценное; он учащенно дышал, и его глазные яблоки поворачивались под напряженно сомкнутыми веками. От металлического щитка сетки плыли гибкие кабели, подсоединенные к аппарату, который стоял на трехногом столике, тяжелый, словно выкованный из шероховатого серебра. Там медленно вращались четыре барабана в такт зеленовато мигающему катодному мотыльку, который, по мере того как сгущалась тьма, из бледно-зеленого призрачного мерцания превращался в источник света, четким контуром обводящего лицо человека.



Но человек ничего об этом не знал – он давно уже был в ночи. Микрокристаллики, зафиксированные в ферромагнитных лентах, посылали по свободно свисающим кабелям в глубину его мозга волны импульсов, и импульсы эти рождали образы, воспринимаемые всеми чувствами. Для него не существовало ни темного дома, ни вечера над ущельем, он сидел в прозрачной головке ракеты, мчавшейся меж звездами к звездам, и, со всех сторон охваченный небом, смотрел в галактическую ночь, которая никогда и нигде не кончается. Корабль летел почти со световой скоростью, поэтому многие звезды возникали в кольцах кровавого свечения, и обычно невидимые туманности обозначались мрачным мерцанием. Полет ракеты не нарушал неподвижности небосвода, но менял его цвета, звездное скопление впереди разгоралось все более призрачной голубизной, другое же, оставшееся за кормой, багровело, а те созвездия, что находились прямо перед кораблем, постепенно исчезали, будто растворяясь в черноте; два круга ослепшего беззвездного неба – это была и цель путешествия, видимая лишь в ультрафиолетовых лучах, и солнечная система, оставшаяся за выхлопами пламени, невидимая теперь и в инфракрасной части спектра.

Человек улыбался, ибо корабль был старый, и поэтому его наполнял шорох механических крыс, которые пробуждаются к жизни лишь в случае необходимости – когда неплотно закрываются вентили, когда индикаторы на щите реактора обнаруживают радиоактивную течь или микроскопическую потерю воздуха. Он сидел неподвижно, утонув в своем кресле, неестественно громадном, словно трон, а бдительные четвероногие сновали по палубам, шаркали в холодных втулках опустевших резервуаров, шуршали в кормовых переходах, где воздух жутко мерцал от вторичного излучения, добирались до темного нейтринного сердца реактора, где живое существо не продержалось бы и секунды. Беззвучные радиосигналы рассылали их по самым дальним закоулкам – там крысы что-то подтягивали, там – уплотняли, и корабль был весь пронизан шелестом их вездесущей беготни, они неустанно семенили по извилинам переходов, держа наготове щупальца – инструменты.

Человек, по горло погруженный в пенистое пилотское кресло, обмотанный, как мумия спиралями амортизации, опутанные тончайшей сетью золотых электродов, следящих за каждой каплей крови в его теле лежал с закрытыми глазами, перед которыми мерцал звездный мрак, и улыбался – потому что полет должен был тянуться еще долго, потому что он чувствовал, напрягая внимание, длинный китообразный корпус корабля, который вырисовывала перед его слухом, будто выцарапывая контуры на черном стекле, беготня электронных созданий. Никак иначе он не мог бы увидеть весь корабль целиком, вокруг не было ничего, кроме неба – черноты, набухшей сгустками инфракрасной и ультрафиолетовой пыли, кроме той предвечной бездны, к которой он стремился.

А в то же самое время другой человек летел – но уже вправду – в нескольких парсеках над плоскостью Галактики. Пространство штурмовало немыми магнитными бурями бронированную оболочку корабля, она уже не была такой гладкой, такой незапятнанно чистой, как давным-давно, когда корабль стартовал, стоя на колонне вспененного огня. Металл, самый прочный и стойкий из всех возможных, медленно таял под бесчисленными атаками пустоты, которая, прилипая к непроницаемым стенкам корабля, таким земным, таким реальным, обсасывала его отовсюду, и он испарялся, слой за слоем, незримыми облаками атомов; но броня была толстая, созданная на основе знаний о межзвездном пространстве, о магнетических водопадах, о водоворотах и рифах величайшего из всех океанов – океана пустоты.

Корабль молчал. Он словно умер. По многомильным его трубопроводам мчался жидкий металл, но каждый их изгиб, каждая излучина были взращены в теплом нутре земных Вычислителей, были заботливо избраны из сотен тысяч вариантов, проверены неопровержимыми расчетами, так чтобы ни в одном их участке, ни в одном стыке не зазвучал опасный резонанс. В силовых камерах извивались узловатые жилы плазмы этой мякоти звезд, плазма напряженно билась в магнитных оковах и, не касаясь зеркальных поверхностей которые она мгновение превратила бы в газ извергалась огненным столбом за кормой. Эти зеркала пламени, оковы солнечного огня сосредоточивали всю мощь, порожденную материей на грани самоуничтожения, в полосе света, которая вылетала из корабля, словно меч, выхваченный из ножен.

Все эти механизмы для укрощения протуберанцев имели свою земную предысторию, они долго дозревали в пробных полетах и умышленных катастрофах, которым сопутствовало то спокойно-одобрительное, то испуганно-удивленное мерцание катодных осциллографов, а большая цифровая машина, вынужденная разыгрывать эти астронавтические трагедии, оставалась неподвижной, и лишь тепло ее стен, ласково греющее руки, как кафельная печь, говорило дежурному программисту о мгновенных шквалах тока, соответствующих векам космонавтики.

Огненные внутренности корабля работали бесшумно. Тишина на борту ничем не отличалась от галактической тишины. Бронированные окна были наглухо закрыты, чтобы в них не заглянула ни одна из звезд, багровеющих за кормой или голубеющих впереди. Корабль мчался почти так же быстро, как свет, и тихо, как тень, – будто он вообще не двигался, а вся Галактика покидала его, уходя в глубину спиральными извивами своих рукавов, пронизанных звездной пылью.

От индикаторов оболочки, от толстых латунных крышек счетчиков, от измерительных камер тянулись тысячи серебряных и медных волокон, сплетались под килем, как в позвоночнике, в плотные узлы, по которым ритмы, фазы, утечки, перенапряжения, превращаясь в потоки сигналов, мчались к передней части корабля, на доли секунды задерживаясь в каждом из встречных реле.

То, что в огнеупорном нутре кормы было звездой, распластанной под давлением невидимых полей, в блоках информационного кристалла становилось сложным танцем атомов, молниеносными па балета, который разыгрывался в пространстве величиной с мельчайшую пылинку. Впаянные в наружную броню глаза фотоэлементов искали ведущие звезды, а вогнутые глазницы радаров следили за метеорами. Внутри балок и шпангоутов, распирающих закругленные стены, несли бессменную вахту вдавленные в металл гладкие кристаллы – каждое растяжение, каждый поворот и нажим они превращали в ток, словно в электронный стон, которым они точно и немедленно докладывали о том, какое напряжение испытывает громада корабля и сколько она еще может выдержать. А золотые мурашки электронов днем и ночью неутомимо обрисовывали своим танцем контуры корабля. Внутри корабля всевидящий электронный взгляд наблюдал за трубопроводами, перегородками, насосами, и их отражения становились пульсацией ионных облачков в полупроводниках. Так со всех сторон корабля знаки беззвучного языка стекались к рулевой рубке. Там, под полом, защищенным восемью слоями изоляции, они достигали своей цели, впадая в нутро главной цифровой машины – темного кубического мозга.

Мерно вращались круговороты ртутной памяти, холостой пульсацией тока свидетельствовали о своей неустанной готовности контуры противометеоритной защиты, соседние цифровые центры, действуя в предельной точности абсолютного нуля, следили за каждым вздохом человека, за каждым ударом его сердца. А в самом сердце механизма притаились, выжидая, программы для маневра, для наведения на цель, программы для аварий и для величайшей опасности – вместе с теми, которые давным-давно были пущены в ход лишь на время старта, а теперь ждали долгие годы, пока придет пора проснуться и начать действовать уже в обратном порядке – во время приземления. Все эти сложные, неутомимо бодрствующие устройства можно было растереть между пальцами, словно пыльцу бабочки, – и все же судьба человека и корабля решалась тут, среди атомов.

Черный электронный мозг был холоден и глух, как глыба хрусталя, но малейшая неясность, задержка поступающих сигналов вызывала ураган вопросов, которые мчались в самые дальние закоулки корабля, а оттуда длинными сериями вылетали ответы. Информация сгущалась, кристаллизовалась, наполнялась смыслом и значимостью; в пустоте, среди зеленоватых щитов секундомеров стремительно возникали красные или желтые буквы важных сообщений…

Но человек, лежащий в пилотском кресле, не читал этих сообщений. Он сейчас ничего не знал о них. Пестрая мозаика букв, которые заботливо сообщали ему о происшествиях в космическом полете, бесплодно озаряла разноцветными вспышками его спокойное лицо. Он не торопился читать ежедневную сводку – у него в запасе были долгие годы. Его губы чуть шевелились от медленного, спокойного дыхания, будто он собирался улыбнуться. Голова его удобно опиралась на спинку кресла, металлическая сетка, прижатая к волосам, прикрывала часть лба, гибкий тонкий кабель соединял ее с плоским аппаратом, будто высеченным из глыбы шероховатого серебра.

Он не знал в этот миг, что летит к звездам, – не помнил об этом. Он сидел на краю высокого обрыва, его поношенные парусиновые брюки были перепачканы каменной пылью, он чувствовал, как прядь волос, взлохмаченных ветром, щекочет ему висок, и смотрел на большое ущелье под знойным небом, на далекие крохотные дубы, на холодную пропасть, залитую воздухом, голубоватым и зыбким, как вода, на очертания каменных чудищ, уходящих вдаль, к горизонту, где многоэтажные глыбы казались песчинками Он чувствовал, как солнечные лучи жгут непокрытую голову, как треплет ветер его рубашку из плотного полотна, он лениво двигал ногой в подкованном башмаке по той черте, где скала, внезапно изламываясь, смертельным скачком слетала на километры вниз. Излучина ущелья против того места, где он сидел, была залита тенью, из которой выступали самые высокие вершины, похожие на легендарных грифов или древних идолов.

И он, так прочно прикованный к Земле, глядя на громадную трещину ее старой коры, улыбнулся, чувствуя, как быстро пульсирует в нем кровь.


Роберт Силверберг Двойная работа



Рисунки Г.Кованова


Звездолет медленно опустился на Домерг-3.

– Мы сумасшедшие, – вздохнул Джастин Марнер. – В этом нет никаких сомнений. В споре надо уметь остановиться. – Марнер указал на экран. – Мы, похоже, пренебрегли этим правилом. И оказались на Домерге. Человек в здравом уме на такое не способен.

– Не болтай глупостей, Джастин, – рассердился Кемридж. – Ты прекрасно знаешь, почему мы здесь, и сейчас не время…

Дверь бесшумно отошла в сторону, и в каюту вошел высокий домергиец в ярко-желтом тюрбане; он приветственно протянул землянам два из шести щупалец.

– Добро пожаловать. Меня зовут Плорваш. Я вижу, вы прибыли в полном здравии. Я отвезу вас в гостиницу. Мы постарались создать все удобства, чтобы поддерживать вашу работоспособность на высшем уровне. Позвольте пожелать вам удачи.

– Мы полагаемся не на удачу, а на голову и руки, – резко ответил Кемридж.

– Очень хорошо. Вы и прилетели сюда, чтобы доказать, что у вас они лучше. Прошу за мной. … И как раз в это время двое инженеров-домергийцев прибыли на Землю.

Началось все на Земле, в маленьком кафе, где Джастин Марнер поспорил с заезжим домергийцем.

Марнер и Кемридж сидели за чашечкой кофе, когда тот вошел в зал, приковав к себе взгляды присутствующих. Хотя контакт с Домергом-3 был установлен больше сотни лет назад, его жителей довольно редко видели на Земле.

Впрочем, и Марнер, и Кемридж узнали инопланетянина. Он был сотрудником консульства Домерга, где они монтировали освещение. Домергийцы, с их совершенным периферийным зрением, предпочитали мягкий отраженный свет.

Марнеру с Кемриджем пришлось повозиться с проводкой и разработать специальную схему.

Домергиец тоже заметил их и сел за их стол.

– Да, два земных инженера! Вы меня, конечно, помните?



– Да, – ответил Марнер. – Мы делали вам освещение. Как оно работает?

– Довольно сносно. – Домергиец повернулся к стойке.

– Что вы хотите этим сказать? – поинтересовался Кемридж.

– Ну, вы сделали неплохую работу. Во всяком случае, с вашим уровнем техники мы и не рассчитывали на большее.

– Позвольте… – вмешался Марнер.

– Лучше бы мне тогда промолчать! – воскликнул Марнер, разглядывая светло-голубой потолок в номере отеля. – Это же надо, пролететь полгалактики только ради того, чтобы разрешить спор, начатый в кафе!

Кемридж стукнул кулаком по столу.

– Послушай, Джастин, мы уже здесь и должны показать все, на что способны. Понятно?

– А вдруг нам это не удастся?

– Мы вдвоем справимся с любой задачей. Ты в этом сомневаешься?

– Разумеется, нет. – Марнер кисло улыбнулся.

– Отлично. – Кемридж подошел к двери и снял крышку электронного замка.

– Взгляни, например, сюда. Довольно простое устройство. Я пока незнаком со схемой этой коробочки, но дай мне полчаса и отвертку, я во всем разберусь.

– Ничего особенного, – согласился Марнер. – У нас есть более хитрые замки.

– В этом-то все и дело, – заметил Кемридж. – Эти домергийцы слишком высоко ценят свой технический уровень. Знаешь, Джастин, я уверен, что мы сможем сделать аналог любой их машины. Немного подумаем, немного поработаем, и все будет в порядке. И если мы справимся с их загадками, а домергийские инженеры провалятся, значит, мы победили. А пока я займусь этой коробочкой. Для практики.

Утром они проснулись в боевом настроении, с полной уверенностью в том, что преодолеют любые препятствия.

В дверь постучали.

– Кто там? – громко спросил Марнер.

– Я, – ответил домергиец – Плорваш.

Дверь мгновенно распахнулась.

– Кто открыл дверь? – удивленно спросил Плорваш.

Марнер улыбнулся.

– Попробуйте еще раз. Выйдите в коридор, закройте дверь и скажите:

«Плорваш».

Домергиец потоптался на месте, повернулся, вышел в коридор, притворив за собой дверь, и пробормотал свое имя. Дверь тут же распахнулась. Плорваш переступил через порог и, переводя взгляд с Марнера на Кемриджа, спросил:

«Что вы сделали?» – Нас заинтересовало устройство замка, – ответил Кемридж, – и мы решили, что его стоит улучшить. Мы добавили к схеме звуковое реле, реагирующее на имя и автоматически открывающее дверь.

Инопланетянин нахмурился,

– О да… – пробормотал он. – Очень интересная мысль. А теперь поговорим об условиях испытания. Мы приготовили для вас специальную лабораторию в пригороде столицы. Как и было условлено, вы получите два предварительных задания. Если вы с ними справитесь, мы предложим третью задачу. Испытание будет продолжаться до неудачи.

Лаборатория превзошла все ожидания.

Марнер осторожно вошел и огляделся. Слева на него смотрел зеленый экран осциллографа, справа светились дисплеи компьютеров. Одну стену зала занимали полки с инструментами и приборами. Рядом стояли верстаки со специальными приспособлениями.

– Вы упрощаете нашу задачу, – сказал Кемридж. – В такой лаборатории не так уж и трудно творить чудеса.

– Мы ведем честную игру, – ответил Плорваш.

– Это справедливо, – кивнул Кемридж. – Когда можно начать?

– Немедленно. – Плорваш поднял щупальце и достал из складок тюрбана пластиковый тюбик сантиметров десять длиной, заполненный белой жидкостью.

– Это крем для удаления волос. – Он выдавал несколько капелек на ложкообразное окончание другого щупальца и поднес его к своей густой рыжей бороде. Там, где щупальце касалось волос, оставалась гладкая кожа.

– Очень полезная штука, – продолжал домергиец, протягивая тюбик Маркеру. – Ваше первое задание – создать аналогичный крем.

– Если вас не затруднит, мы бы хотели получить и второе задание. Тогда каждому из нас будет что делать, – сказал Кемридж.

Домергиец нахмурился.

– Вы хотите сразу заняться двумя задачами? Хорошо. – Он повернулся, вышел из лаборатории и вернулся через несколько минут, неся что-то отдаленно напоминающее мышеловку.

– Мы пользуемся этим устройством для ловли мелких грызунов, – объяснил Плорваш. – Большинство этих животных реагирует на различные цвета, и в качестве приманки в ловушке использована световая установка. Например, так мы ловим верков, – он нажал клавишу на задней панели, и мышеловку заполнил густо-зеленый цвет, – а так – флейбов. – Его щупальце коснулось другой клавиши, и зелень сменилась нежно-розовым сиянием. Тут же запахло испорченными овощами.

– Как видите, ловушка универсальна, – продолжал домергиец. – Мы снабдили вас различными типами грызунов, они вот в тех клетках, – он указал на дальнюю стену, – и вы должны сделать аналогичную конструкцию. Во всяком случае, мы надеемся, что вы ее сделаете.

– Это все? – спросил Кемридж.

Плорваш кивнул – Как и условлено, время выполнения заданий не ограничивается.

Через четыре дня Марнер позвонил Плорвашу.

Широкое лицо домергийца заполнило экран видеофона.

– Мы закончили, – коротко ответил Марнер.

Спустя пятнадцать минут Плорваш вошел в лабораторию. Марнер и Кемридж возились с клетками.

– Стойте на месте! – крикнул Кемридж, щелкнул выключателем, и тридцать клеток разом открылись.

Полчища домергийских грызунов двинулись на Плорваша. Тот отступил на шаг.

– Что это вы затеяли?

– Не волнуйтесь, – успокоил его Марнер. – Сейчас вы все увидите сами.

Животные, не замечая Плорваша, прямиком направились к жужжащему сооружению, стоящему у стены около двери. Оно переливалось различными цветами, издавало странные запахи и щелкающие звуки. Когда животные подошли вплотную к устройству, в полу открылся люк и два скребка сбросили в него всю живность. Крышка люка тут же стала на место.

Инженеры подошли к Плорвашу.

– Мы модернизировали исходную модель, – объяснил Марнер. – Наша конструкция гораздо лучше. Она ловит всех сразу, в то время как ваша настраивается лишь на один вид.

Плорваш согласно кивнул.

– Очень хорошо. Прекрасное решение.

– Мы сделали подробные чертежи, – добавил Кемридж. – На Домерге эта ловушка, несомненно, имеет коммерческую ценность.

– Вероятно, да, – признал Плорваш. – А как дела с кремом для удаления волос?

– Это совсем просто, – усмехнулся Маркер. – С такой аппаратурой мы без труда выяснили химический состав. Впрочем, мы внесли некоторые коррективы.

– В каком смысле?

Марнер потер щеку.

– Пару дней назад я попробовал крем на себе, а кожа по-прежнему гладкая, как у младенца. Похоже, что одноразового применения хватит на всю жизнь.

– Вы справились с двумя первыми заданиями. Что самое интересное, ваши соперники также успешно преодолели этот барьер. Я разговаривал с нашим консулом на Земле, вы его, конечно, помните, и он сообщил мне об этом.

– Мы очень рады, – буркнул Маркер, – но все решает третье задание, не так ли?

– Совершенно верно, – кивнул Плорваш. – Как я понимаю, вы готовы приступить к нему?

Пять минут спустя Марнер и Кемридж смотрели на переплетение трубочек и проводов, предназначенных, судя по всему, для подвода энергии к сложной системе поршней и тяг.

С предельной осторожностью Плорваш опустил странное устройство на один из верстаков.



– Что это? – спросил Марнер.

– Сейчас увидите. – Инопланетянин вытащил длинный шнур с вилкой на конце и вставил его в розетку. В центре необычной машины засветилась ярко-вишневая точка. Поршни и тяги пришли в движение, все убыстряя ход.

Через несколько мгновений машина вышла на рабочий режим. Поршни равномерно ходили взад-вперед.

Кемридж взглянул на домергийца.

– Это двигатель, не так ли?

– Вы, разумеется, правы, – улыбнулся Плорваш. – А чтобы понять, почему я принес его сюда, вытащите вилку из розетки.

Кемридж выполнил просьбу домергийца. Пальцы его рук разжались, и вилка упала на пол.

– Он… не остановился? – прошептал Кемридж. – Поршни по-прежнему движутся?

– Это энергетическое сердце нашей цивилизации, – гордо ответил Плорваш.

– Подобные установки мы используем повсеместно. Ваше третье задание создать аналогичную конструкцию.

Домергиец не торопясь вышел из лаборатории. Как только за ним закрылась дверь, земляне обменялись взглядом и снова повернулись к машине.

Поршни ходили в прежнем ритме.

Марнер облизал пересохшие губы.

– Дейв, – прошептал он, – мы сможем построить вечный двигатель?

– Надо остановить эту штуковину, – сказал наконец Марнер, – и посмотреть, что у нее внутри.

Полчаса напряженной работы, и они поняли, как ее остановить.

Марнер довольно потер руки.

– А теперь разберем эту крошку по винтикам и выясним, почему она вертится. – Он повернулся к Кемриджу. – Давай примем за аксиому, Дейв, если домергийцы построили такую машину, значит, это возможно.

Договорились?

– А иначе у меня давно бы опустились руки, – пробурчал Кемридж.

Они склонились над загадочной машиной.

– Хм-м. Похоже на замкнутую регенеративную систему с позитивной обратной связью, – пробормотал Кемридж. – Энергия ходит и ходит по кругу.

– Похоже, – кивнул Марнер. Он вытер со лба капельки пота. – Дейв, мы должны распутать этот клубок.

Спустя месяц машина работала.

После некоторого колебания они послали за Плорвашем.

– Вот. – Марнер указал на установку, стоящую рядом с конструкцией домергийцев. Поршни обеих машин ритмично ходили взад-вперед.

– Она работает? – недоверчиво спросил Плорваш.

– Пока она не остановилась, – ответил Маркер.

– Значит, она работает, – повторил Плорваш. – Как?

– Преобразование энергии гиперполя, – пояснил Кемридж. – Правда, связь довольно сложна, но, похоже, мы нашли оригинальное решение. Чертежи и расчеты в сопроводительной записке. Мы не смогли построить аналог вашей машины, но достигли того же результата, то есть выполнили поставленное условие.

– Мы привыкли преодолевать трудности, – усмехнулся Марнер. – А сначала и представить не могли, что способны на такое. Но нас приперли к стенке, и пришлось прыгнуть выше головы.

– Я тоже думал, что вы не справитесь с этим заданием, – прохрипел Плорваш. – Так вы говорите, она работает? Без всяких фокусов?

– Конечно, – с негодованием воскликнул Марнер.

– Я хочу задать вам один вопрос. – Кемридж указал на прямоугольную черную коробочку, едва видневшуюся сквозь переплетение проводов домергийской модели. – Мы так и не поняли, что это такое. Нам не удалось вскрыть ее, чтобы ознакомиться со схемой, поэтому пришлось, ввести совершенно новые элементы. Для чего она предназначена?

Плорваш повернулся, посмотрел ему в глаза и глубоко вздохнул.

– Это источник энергии, миниатюризированный фотоэлектрический усилитель. С его помощью машина будет работать еще две недели, а потом остановится.

– Как это? – изумился Марнер.

– Мне кажется, нам пора объясниться, – ответил домергиец. – У нас, как и во всей вселенной, нет вечных двигателей. Вас сознательно обманули, чтобы заставить создать подобную конструкцию. Это, возможно, неэтично, но, честно говоря, мы не верили в ваши силы. Кстати, мы привлекли лучших специалистов, чтобы изготовить этот имитатор.

Марнер опустился на стул.

Кемридж остался стоять, не веря своим ушам.

– То есть мы изобрели эту… штуку, а вы… вы… – Марнер умолк.

Плорваш кивнул.

– Я потрясен так же, как и вы. – Он опустился на ступ, заскрипевший под его тяжестью.

Кемридж первым пришел в себя.

– Ну что ж, раз испытание закончено, мы забираем нашу машину и возвращаемся на Землю.

– Боюсь, вам это не удастся, – спокойно возразил Плорваш. – По закону, принятому семьсот лет назад, результаты любой исследовательской работы, проведенной в государственной лаборатории, являются собственностью государства. То есть мы… э… конфискуем этот… э… двигатель.

– Но это же невозможно! – возмутился Марнер.

– К тому же, – продолжал Плорваш, – нам придется задержать и вас. Мы хотим, чтобы вы показали нам, как строить такие машины.

– Мы требуем свидания с консулом! – решительно заявил Марнер.

– Хорошо, – согласился Плорваш. – Полагаю, вы имеете на это право.

Консул, седовласый, благообразный джентльмен по фамилии Колбертон, прибыл в лабораторию через два часа.

– Все это очень неприятно, – сказал он, выслушав инженеров.

– Но вы, конечно, сможете вытащить нас отсюда! – воскликнул Марнер. – Этот двигатель принадлежит нам, и они не имеют права задерживать нас.

– Нет, разумеется, нет, – согласился консул. – Во всяком случае, земные законы этого не допускают. Но, к сожалению, по законам Домерга, это изобретение принадлежит им. А в соответствии с соглашением от… э… 2716 года, касающимся территориального суверенитета, земляне, находящиеся на Домерге, подчиняются законам этой планеты.

– Значит, мы влипли?

Консул развел руками.

– Конечно, мы сделаем все, что в наших силах. Мы перед вами в большом долгу. Вы подняли престиж Земли в глазах всей Галактики.

– А нам-то от этого какая польза? – хмыкнул Марнер.

– Мы постараемся вам помочь. Во всяком случае, мы потребуем, чтобы вам создали все условия для нормальной…

– Послушайте, Колбертон, – перебил его Кемридж, – нам не нужна нормальная жизнь на этой планете, даже если нас будут развлекать все двадцать четыре часа. Нам здесь не нравится. Мы хотим домой.

Консул печально помечал головой.



– Мы сделаем все возможное. – Он помолчал и, глубоко вздохнув, добавил:

– Мне кажется, возможность есть. Вы помните о двух домергийских инженерах, отправившихся на Землю, чтобы решать технические задачи землян?

– А при чем здесь домергийцы? – переспросил Кемридж.

– Они – ваш единственный шанс. – Консул понизил голос: – Как вы уже знаете, домергийцы довольно легко справились с двумя первыми заданиями.

Марнер и Кемридж нетерпеливо кивнули.

Старый дипломат улыбнулся.

– Как это ни странно, третье задание, данное домергийцам, оказалось таким же, что и у нас.

– Вечный двигатель?

– Не совсем. Им показали якобы работающую антигравитационную машину и предложили сделать ее аналог. Вероятно, психологически наши расы очень схожи.

– И что дальше? – спросил Марнер,

– Пока ничего, – глухо ответил консул. – Но мне сообщили, что они трудятся в поте лица. И скорее всего сделают эту машину. Так что вы должны потерпеть. А пока мы проследим, чтобы вы не испытывали никаких неудобств.

– Я все-таки не понимаю, – заметил Марнер, – что связывает нас с этими домергийцами,

– Если они сделают антигравитационную машину, мы попытаемся устроить обмен.

Марнер нахмурился.

– Но им могут потребоваться годы. А если их попытки закончатся неудачей? Что тогда?

Консул неопределенно пожал плечами.

В глазах Кемриджа блеснула искорка.

– Джастин, – он повернулся к Марнеру, – ты что-нибудь знаешь о гравитационных полях?

– К чему ты клонишь? – недоверчиво переспросил Марнер,

– У нас прекрасная лаборатория. И я думаю, эти домергийцы не откажутся выдать за свой антиграв, сделанный… ну, например, нами, а?

– Вы хотите построить антигравитационную машину и тайком переправить чертежи на Землю, чтобы мы передали их домергийцам и… – Консул умолк, заметив, что его никто не слушает.

Марнер и Кемридж склонились над столом, лихорадочно выводя уравнения.


Хардинг Ли ЭХО



Рисунки Р.Авотина


Все началось с грязного пятна на одной из Макгивернских обзорных фотографий.

– На Марсе облаков не существует, молодой человек, – сказал я, с чувством сомнения разглядывая ксерографический отпечаток 12х12. – Ничего подобного этому здесь не бывает.

– Хорошо, объясните мне, что же это такое? – спросил Том, передернув тощими плечами.

Я принялся внимательно вглядываться в фотографию.

Белая капля яйцевидной формы, длиной примерно полдюйма, чуть сдвинутая с центра изображения.

– Выглядит как отпечаток тумана, – промычал я.

– Угу, – ответил Макгиверн, покачивая головой. – Первое, что я проверил. И не встретил отпечатка тумана, подобного этому.

– Всегда что-то бывает впервые.

Я взял лупу и принялся изучать район, который вызывал наше недоумение. Несколько неоформленных, псевдокучевых следов обрамляли полюса – таких облаков на Марсе фактически не существовало. Самое большое любопытство вызывали края этой штуки. Абсолютно правильные по форме, они выглядели под увеличительным стеклом острыми, как бритва. Никакого сходства с облаками.

– Может быть, это отражение или какие-то образования атмосферных туманов… – размышлял я.

Том поглядывал на меня, откровенно не скрывая своих сомнений. Я тяжко вздохнул и встал из-за стола.

– Ладно, давай вместе посмотрим негатив.

Мы прошли в демонстрационную.

– Вот это…

Я принялся внимательно рассматривать негатив.

– Ты прав. Это не походит на след от тумана. А оно большое?

Он быстро прикинул в уме.

– Снято с высоты тридцать тысяч футов пятидюймовым объективом, грубо говоря, длина пятна три мили.

– Как далеко этот район от Базы?

– Могу выяснить у ребят с Птицы.

– Будь добр, займись этим немедленно, – сказал я.

Он счастливо улыбнулся и умчался за необходимой информацией в бригаду, обслуживающую Птиц.

Я сидел за своим столом в мрачном настроении и рылся в куче отпечатков, когда он примчался вприпрыжку с раскрасневшимся от волнения лицом.

– Ну? – спросил я.

– Птицы говорят, примерно сто восемьдесят миль северо-восточнее Базы.

Птицы – это автоматизированные воздушные обозревательные платформы, мы пользуемся ими, когда наносим на карту поверхность Марса, работая над подробными картами для геологической партии.

– Ты бы слетал и взглянул на эту штуку, – предложил я.

– Никто ее раньше там не замечал.

Я послал Макгиверна с двумя парнями, отдыхавшими после смены, и уселся в ожидании.

– Скорее всего, – размышлял я, – ребята на вездеходе прибудут к месту, снятому объективом Птицы, и ничего не увидят. Возможно, это просто комбинация атмосферных явлений с трюками световых лучей, или кусочек грязи на объективе, или что-то пролетевшее в этот момент над Птицей. Однако почему такого не случалось раньше?..

«Джип» появился далеко за полдень. Возвращаясь из кают-компании, я увидел на горизонте несущееся судно на воздушной подушке. Я облачился в скафандр и пошел встречать.

Трудно было разглядеть лица за шлемами, однако поведение парней вселяло какие-то предчувствия.

– Ну что? – спросил я, и мой голос гулко разнесся в сухом марсианском воздухе.

– О, оно все еще там. И даже увеличилось, – сказал Макгиверн.

– На что это похоже?

– На облако. Дурацкое, чертово облако.

– Оно не походит на что-либо, что я вообще видел за свою жизнь, произнес один из ребят.

– Мы кружили больше получаса около, – объяснил Макгиверн, – затем пролетели сквозь без осложнений.

– Такой поступок – чертовская глупость, – огрызнулся я.

– Это всего лишь облако…

– Облако, потому что мы знаем, как назвать. Не больше облако, чем я сам.

– Все трое пройдите в кабинет и подождите моего возвращения. И никому об этом ни слова, понятно?

Они кивнули мне в знак согласия. Я же тотчас направился к Томпсону.

Он выслушал мой доклад со спокойным, бесстрастным выражением лица. И я даже заинтересовался, действительно слушал ли он. Однако его замечания рассеяли эту мысль.

– Вам не кажется, что эти ребята немного впечатлительны? – спросил он не без лукавства.

Я пожал плечами.

– Не больше многих других. Но там что-то есть, Тэд.

– Я склонен верить в то, что эта планета мертва, словно древние раскопки, – продолжал он, – однако не могу заставить всех думать так же. Ну ладно, выйдем и взглянем на это облако Макгиверна, и, черт возьми, лучше, чтобы оно было на месте.

Следующим утром Томпсон приказал подготовить большой «джип», и вместе с Макгиверном и Стьюартом мы отправились на поиски таинственного облака.

Я еще ничего не сказал Эрику Кэмпу. Он слишком часто бывал разочарованным, и мне не хотелось вселять в него фальшивые надежды. Вот уже несколько дней он работал по шестнадцать часов в смену вдоль Стены в надежде обнаружить хрупкие следы остатков технологического процесса, существовавшего миллионы лет тому назад. Стена возвышалась над пустыней на несколько жалких футов, и крошилась, и рассыпалась на большей части ее стопятидесятимильной длины. Однако это было то, над чем нужно было работать, то, ради чего существовала База.

В жизни Эрика это было все. У биологов всегда есть что-то большее для начала. Чуждый мир можно легко разглядеть под микроскопом. Мир Эрика омертвел за тысячу веков до того, как мы прибыли сюда. Неудивительно, что Эрику было трудно работать.

Рейс продолжался больше часа. Эти новые «джипы» скакали довольно проворными темпами в разреженной марсианской атмосфере. В большей части района, окружающего Базу, простираются мягкие волнистые холмы, очень напоминающие дюны. Ландшафт походит на слегка волнующееся море. Примерно на расстоянии 120 миль поверхность плавно переходит в плоскую, длинную безликую пустыню, словно уходящую в бесконечность.

Там начинались Равнины. И как раз к северо-востоку Том увидел свое облако.

Я вздрогнул от удивления, когда край этого чудища появился впереди. Итак, оно существовало. Оно покоилось на фоне темно-пурпурного неба, подобно любому облаку, только оно не могло возникнуть в этих условиях. Мы приблизились, и его белизна приняла сероватый оттенок.

Огромное недвижное яйцо, оно словно решило идти нам навстречу, раздувалось на наших глазах. Над головой пурпурное небо и сияющие холодным светом звезды. Мы отчетливо видим все это сквозь плексиглас купола, и лишь глухой шум моторов да вздымающиеся под нами от пульсирующих выхлопов двигателя сухие пески напоминают о чем-то живом.

– Оно разрастается, – послышался рядом голос Макгиверна.

– Странно, – проворчал Томпсон, и намек на нервозность послышался в его спокойном заявлении. – Однако это не облако.

Он наклонился к пилоту и сказал:

– Лучше сбавь скорость.

Парень кивнул в знак согласия, и шум моторов начал стихать. Теперь призрак принимал отчетливые очертания облака.

Чудище разрасталось перед нами словно исполинская туча с нелепыми симметричными краями. Мы предполагали, что она достигла примерно четырех миль в поперечнике и, возможно, двухсот футов в высоту. Глубину мы могли бы установить, если бы обогнули это образование, Снаружи – настоящая земная туча, однако это было единственное сходство. Края – чистые, движения – никакого, поверхность – пустая и безликая, словно стена. Чудище лежало на грунте пустыни, точно выросло на этом месте.

И все же это было невозможно. Любая влага из такого образования давно была бы абсорбирована голодной пустыней.

– Останови «джип», – сказал Томпсон.

Руки Стьюарта проворно легли на управление, и вездеход медленно опустился на землю.

Тяжелая тишина обволокла нас. Снаружи стена облака распростерлась далеко во всех направлениях на полные двести ярдов.

Томпсон хмуро посмотрел на загадку. Если не облако и не туман, что это за дьявол?

– Обойдем кругом, – приказал он. – Я хочу как следует рассмотреть.

Стьюарт запустил моторы, взлетел со скоростью неторопливых пятнадцати миль в час, и вездеход полетел по длинной кривой… Облако пока отказывалось предлагать нашим ищущим глазам какие-либо новые проявления. Раздраженный Томпсон приказал сделать пробег сквозь внешние края.

Мы словно проплыли в легком тумане, настолько легком, что очертания пустыни казались нам из корабля слегка смазанными. Ничего неприятного. Одно подметили – облако абсолютно не задерживало солнечных лучей. Наоборот, казалось, там внутри было даже светлее.

– Пошлем кого-нибудь взять пробу от этой массы, – сказал Томпсон, – и нужно установить постоянное наблюдение. Если там что-то назревает, я хочу быть свидетелем этого.

Мы оставили облако покоящимся на почве пустыни и с максимальной скоростью направились к Базе.

Я нашел Эрика в его рабочей комнате.

– Как дела?

– Ха, Фрэнк! Что тебя принесло? Не терпится посмотреть последнюю находку археологов? Взгляни на это.

Он протянул мне кусок камня, и я принялся изучать его. Для всех он выглядел как любой осколок скалы. Какой угодно. Эрик понял это по выражению моих глаз.

– Я полностью согласен, – хмыкнул он добродушно. – Взгляни на эти куриные следы налево, внизу. Возможно, это какая-то письменность. Так зачем я тебе понадобился?

– По делу, – сказал я, присаживаясь на табуретку. – Мы наткнулись на Равнинах на что-то из ряда вон выходящее.

Он выслушал мой рассказ с плохо скрываемым цинизмом.

– Это похоже на мираж, – немедленно отреагировал он.

– Нет. Мы пролетели массу насквозь, она существует.

– Мираж всегда существует!

– Хорошо, ты можешь представить себе, что мираж развивается в марсианской атмосфере?

– Нет. Но можно представить такое развитие во впечатлительном мозгу.

– Мы снова отправляемся туда взять пробу из воздуха внутри этой штуки. Может быть, ты захочешь присоединиться?

– Это уже интересно.

В тот полдень Томпсон приказал вывести из ангара один из больших кораблей с регенерирующей кислородной установкой. Все выглядело так, словно он готовился к длительной осаде этого чудища и не хотел, чтобы нас стесняли скафандры с аппаратурой жизнеобеспечения. Макгиверн втиснул на борт огромное количество фотографического оборудования, и мы тронулись к Равнинам. На этот раз на борту были еще Эрик и Джим Эндрюс. Джим намеревался собрать пробы атмосферы внутри облака, чтобы определить состав.

Нас сопровождали полдюжины маленьких «джипов» с сотрудниками Базы. Все хотели взглянуть на эту штуку.

Вот на горизонте показался верхний край облака. Мы приблизились к нему на разумно близкое расстояние, и Томпсон приказал опустить корабль. Корабль тяжело погрузился в песок примерно в четверти мили от облака. Мы принялись втискиваться в наши костюмы, а тем временем «джипы» с Базы постепенно садились, окружая нас словно рой пчел.

Покуда Макгиверн и Эндрюс бродили у края облака, они выглядели рыбками в аквариуме. Казалось, вещество облака стало плотнее, нежели утром, или мое воображение шутило со мной. Через пять минут они пришли к кораблю. Эндрюс доложил, что не испытал никаких новых ощущений. До некоторой степени была снижена видимость, но сами краски внутри этой штуки казались глазу более яркими, чем на Равнинах.

Они исследовали почву в районе облака, желая знать, нет ли там изломов, трещин, не происходит ли эта штука от парообразований из-под коры планеты. Правда, к этой идее сразу отнеслись с сомнением – поверхность облака была неподвижна. Однако любые предположения стоили проверки. Где-то должен же быть ответ.

Если это газ из трещины в поверхности планеты – придется долго потрудиться, чтобы ее найти. Томпсон приказал поддерживать постоянную радиосвязь и на двух «джипах» с максимальной скоростью пройти сквозь и посмотреть, что там глубоко внутри. Никаких новостей. Облако оставалось самим собой, и поверхность пустыни под ним была гладкой, как бильярдный стол.

Эндрюс поспешил на Базу на одном из «джипов» с пробами воздуха. Тем временем Макгиверн взлетел и принялся снимать облако тремя пленками черно-белой, цветной и инфракрасной. Затем он полетел к невысокому холму, примерно в милях пяти от облака, и установил там две кинокамеры для рапидной съемки, желая зафиксировать малейшие изменения в размерах облака. По его мнению, оно разрасталось с ощутимой скоростью.

Эрик воткнул в песок треногу у самого края облака и вернулся в корабль. Мы все ожидали сообщения Эндрюса о результатах анализа. Оно ошеломило нас – воздух внутри облака не соответствовал нормам Марса. Однако это и не таинственный газ из недр планеты. Там было все, что было в разреженной марсианской атмосфере, только плотность на 12 процентов выше нормы.

Откуда появилась эта загадка?

– Я, пожалуй, вернусь не Базу, – сказал Томпсон устало. – Постараемся связаться с Землей и все им рассказать. Кто хочет остаться наблюдать эту штуку?

Макгиверн, Эрик и я решили остаться до следующего утра, покуда не прибудет новая команда.

Ночью я, должно быть, задремал. Макгиверн тряс меня за плечо и кричал, что Эрик пропал. Я немедленно вскочил на ноги, ринулся к управлению и вперился глазами сквозь купол. Мне удалось разглядеть силуэт Эрика. В скафандре, с независимым кислородным питанием на спине, он исчез в облаке, опаляющем глаза своим свечением. Еще момент, и облако словно проглотило его. Он ушел без радиооборудования.

Проклиная Эрика, я вызвал Базу.

– Тупой идиот! – разразился бранью Томпсон, услышав мои слова. – Кто позволил это сделать?

– Что он хочет этим доказать?

– Не вздумайте и пытаться идти за ним. Я приказываю. Буду у вас утром.

Он отключился, а мы так и остались стоять, вперившись глазами в безмолвное радио.

Я старался представить себе, какие испытываешь ощущения, находясь там. Бродить в огромном белом облаке и не быть уверенным, существует ли оно или это лишь продукт вашего собственного подсознания.

Острым желанием Эрика было раскопать что-то доселе неизвестное человеку за все его недолгое существование на этом жалком глиняном шарике. Нечто чуждое, что откроет глаза человечеству на грядущие века.

Впервые я встретил Эрика несколько лет назад на Лунной Базе, когда руководил составлением карт нашего спутника для геологических изысканий. Мы близко подружились, несмотря на пропасть лет. И я всегда с удовольствием говорил себе, что такая дружба бывает в том случае, когда очень хорошо понятен образ мышления друг друга.

Луна оказалась для Эрика бесплодным, мертвым миром. Ему не удалось ничего открыть там. Поэтому его внимание было полностью обращено к новой стадии изучения космоса.

Марс был также трупом, однако иного рода. Здесь он хотел открыть глазам человека остатки цивилизации, умершей за миллионы лет до того, как люди лишь начали мечтать о полете в космос. И на этот раз иллюзорная неизвестность оставила горький привкус у Эрика. Он был близко… но с опозданием на миллионы лет.

А теперь вот облако.

Фигура Эрика появилась внезапно. Он медленно двигался к нам. Чувство облегчения словно волной захлестнуло меня. Однако что же не давало мне успокоиться?.. Маркер. После полудня Эрик воткнул в землю треногу – она исчезла.

Беспокойство не покинуло меня, даже когда Эрик наконец преодолел шлюз.

– У вас очень бодрый вид! – заметил он, медленно высвобождаясь из костюма. – Что случилось? Вы ожидали призрака?

– Ты что-нибудь увидел? – и голос Макгиверна прозвучал неестественно высоко.

– Ничего. Никакого черта, – он передернул плечами, сбрасывая костюм, и сел перед управлением.

– Все как и было. Только повсюду ночь, а там день.

– Оно все же не такое, как было, – заметил я. – Какое-то мерцание.

Эрик искоса посмотрел на меня.

– Ты прав. Оно словно готовится к чему-то.

– А где тренога?

– Тренога? Да?! Проглочена разрастающимся облаком.

Утром с Базы прибыл Томпсон. Командир терпеливо выслушал рассказ о таинственном мерцании и немедленно послал два «джипа» на поиски Эриковой треноги. Ее нашли внутри облака в семистах ярдах. Последовал приказ отойти на две мили.

Эндрюс снял новые пробы и установил, что плотность атмосферы повысилась на 100 процентов и воздух внутри облака был на 22 процента плотнее нормы на Марсе. Им почти можно было дышать.

На минуту Томпсон отвлек наше внимание.

– Между прочим, Эрик, – сказал он, спокойно отхлебывая кофе, – советую быстро слетать на Базу. Ваши ребята волнуются, нашли что-то на стене. Это не займет много времени, я прикажу доставить вас обратно. Я понимаю…

– Благодарю вас, сэр. – И Эрик выполз из шлюза и направился к «джипу».

Тем временем облако начало менять цвет. Слепящие глаза краски исчезли, появились грязно-серые клочья, которые едва двигались. Облако разрослось еще на хорошие полмили, и Томпсон приказал нам отойти еще на две мили. Идея о расщелине, казалось, отпала. Других теорий не возникало. Подобно дикарям, мы просто пребывали в ожидании.

К полудню Эрик вернулся с Базы и привез для нас фотоснимки. Однако эти новости казались незначительными в сравнении с напряжением, вызванным поведением облака. И все же мы поняли, что парни там, на Базе, были вознаграждены за свое почти иссякшее терпение – обнаружили тонкий фриз на стене, когда копали землю на глубине двадцати футов.

Невелика важность – именно те несколько куриных царапин, по выражению Эрика. Однако они являлись первой непрерывной системой иероглифов, первой моделью письменности марсианского народа, плод шестимесячного изнурительного труда, когда люди в скафандрах, согнувшись буквально пополам, делали сколы с выветренной, покрытой песчаной коркой стены.

К четырем часам Эндрюс снова взял пробы атмосферы. Плотность возросла еще на 38 процентов.

Человек внутри облака не нуждался в кислородном баллоне.

Там было и тепло. Термометр показывал 48 градусов по Фаренгейту. Мы привыкли к 20 градусам ниже нуля, и для нас это было действительно тепло.

К вечеру мы, усевшись в корабле, попивали кофе. Крик Макгиверна заставил нас прервать отдых. В облаке нарастало движение. Он схватил камеру, а мы снова вперились глазами в эту штуку.

Светящаяся грязно-серая стена точно двигалась изнутри. Движение нарастало, и казалось, облако выворачивало себя наизнанку, вздымая фантастические волны в несбиваемом ритме. Ясные очертания краев и точность формы исчезли, подобно рассеивающемуся туману. По краям начал носиться смертельный вихрь. Волны скручивало, и они бились точно в предсмертных судорогах. Мы ощутили внутренний холод.

– Ад, – произнес я и попятился.

По приказу Томпсона бригада отошла еще на три мили за линию дюн, которая служила нам местом обозрения. Однако Эрик попросил у командира разрешения остаться в корабле и наблюдать облако, если оно докатится до настоящих позиций.

– Единственная возможность что-то понять, сэр.

– Никогда не думал, что вы такой одержимый, Кэмп, – проворчал Томпсон с плохо скрываемым восхищением. – Эта штука, вероятно, может сжечь, сдуть нас с лица планеты.

– Однако, сэр, никакую проблему не решить, если от нее бежать, – тихо сказал Эрик.

Макгиверн тоже просил разрешения остаться с Эриком.

Ночью облако поглотило корабль, и утром пустыня выглядела так, точно его там и не было.

Казалось, оно больше не разрасталось, а спокойно лежало на дне Равнины. Однако даже воздух словно зарядили ожиданием.

Ожидание достигло своей кульминации. Облако бездействовало, и наше нервное напряжение не находило выхода. Добавлением ко всему была нарушенная радиосвязь с Эриком и Макгиверном. Облако словно обладало незаурядным талантом по части радиоатмосферных помех, и наши попытки связаться с кораблем оказались безрезультатными.

После ленча там появилось страшное мерцание. Покуда мы обсуждали новое явление, один из парней закричал, что он рассмотрел что-то внутри чудища. Поначалу мы восприняли это как галлюцинации, затем увидели то же самое. Постепенно едва заметные очертания мамонтообразной горной цепи стали видны сквозь рассеивающиеся пары облака.

Сидя в корабле, Эрик и Макгиверн наблюдали за тем, как едва видимые рисунки превращались в отчетливые очертания. Когда же перед ними вдали выросли горы, они почувствовали, как волосы на голове встают дыбом.

Камеры Макгиверна жужжали безостановочно, фиксируя меняющиеся силуэты за куполом.

Теперь они осознали, что являются свидетелями величайшей драмы в космосе. Чем все это кончится, трудно было предположить, однако они готовы были идти и разделить с ней судьбу, Эрик и не намеревался вывести корабль из этой кутерьмы, спастись бегством. В Макгиверне события за куполом вызвали нарастающее возбуждение, которое рассеяло любую мысль об опасности. Такие переживания бывают в жизни человека только раз, и Макгиверн словно впитывал в себя удовольствие.

Все образование мерцало или вибрировало с такой силой, что трудно было смотреть на него долгое время. Эрик же так долго смотрел на картины, образованные самим облаком, что его череп, казалось, раскалывался от головной боли. Макгиверн заставил его проглотить пару таблеток и приказал отдохнуть.

Ранним утром его разбудили тумаки и истерические возгласы Макгиверна:

– Эрик! Эрик! Я спятил, я спятил!

Страх в голосе парня подействовал лучше ведра воды. Эрик мгновенно проснулся и взглянул в направлении пальца Макгиверна.

Облака как не бывало. На его месте по горизонту тянулась высокая остроконечная цепь гор, угрожающе реальная и мощная кульминация призрачных образов, виденных всеми доселе. Контуры гор то и дело скрывались за высокими столбами пыли, поднимавшейся в небо. Небо было удивительно голубым. А пыль подняли люди и машины – колоссальная процессия словно обтекала корабль.

Эрик уставился на фантастическую картину за куполом, бормоча только одно:

– Это невозможно, совершенно невозможно.

Картина была реальной, хотя Эрик и продолжал не верить в то, что его воображение может воспринять зрелище столь чуждое.

Чуждое. Это слово подходило больше всего. Существа, идущие там, не были людьми. Человекообразные, да, человекообразные, удивительно чем-то похожие на людей. Высокие, мускулистые, с четко высеченными чертами лица древних греков. Азиатски раскосые глаза казались несравненно больше глаз землян.

Марсиане?! Остались живыми в омертвевшем мире, павшем миллионы лет назад жертвой опустошительной силы времени.

– Это не сон? – послышался нервный возглас Макгиверна.

– Для нас реальность, и только так это имеет значение, – кивнул Эрик.

– Они не… не люди, не так ли?

– А выглядят людьми?

Макгиверн покачал головой. Нет, они не выглядели землянами, но сходство было очень велико. Те немногие царапины, столь похожие на следы куриных лап, обнаружили рисунки существ, в общем, человекоподобных. Если воспринимать это как высокостилизованную форму искусства, то существа вне корабля были истинными марсианами. Но как это случилось?

Макгиверн с неудовольствием сосредоточил внимание на своей работе, а Эрик снова принялся рассматривать идущих.

Рослые, высотой семь-восемь футов, одетые в туники, с оголенной грудью, эти существа поддерживали на массивном плече предметы, похожие не оружие. Они шли к горам.

– Почему они не видят нас? – спросил Макгиверн.

– Полагаю, не могут. Почему бы еще?

Эрик повернулся и поверх моря лиц принялся разглядывать песчаные дюны. За дюнами была пустота. Казалось, мир внезапно заканчивался там, где словно из прозрачного воздуха появлялись марширующие колонны. И там не осталось и признаков существования командира и группы.

Эрик почувствовал вдруг, как внутри все похолодело. Границы облака доходили как раз до того места, где марширующие колонны исчезали, словно опять превращались в прозрачный воздух.

– Том, – произнес он тихо, – без паники, но я не вижу группы командира.

Глаза Макгиверна попытались открыться еще шире.

– Ну, – произнес он, медленно пробираясь к своему месту, – черт побери, где мы сейчас?

Вопрос был как нельзя кстати!

Тем временем мы находились наверху дюн и с изумлением наблюдали, как облако словно кто-то перестраивал и наконец придал ему фантастическую форму. Всю ночь мы могли видеть, что панорама приобретает более определенные очертания, а утро встретило нас зрелищем, какое вряд ли мы надеялись увидеть за свою жизнь.

Вдали отчетливо возвышались грозные горы. Материя облака словно растворилась, и на смену пришли какие-то непрерывно движущиеся узоры. В конце концов наши глаза смогли определить, что это колонны человекообразных мерно шагали к далеким горам. Они появлялись точно из пустоты в том месте, где кончались границы облака, и таяли в туманной дали.

– Мы потерялись, – сказал Эрик.

– Потерялись? Где?

– Полагаю, во времени.

– Что ты хочешь этим сказать? – и Макгиверн помахал рукой, желая указать на то, что происходило там, снаружи. – Они не существуют в нашем мире, как и мы в их мире, поэтому, естественно, они не могут признать наше существование. Однако это не моя профессия – интерпретировать существующую действительность и истолковывать те силы, что соединяют все воедино.

Облако, – высказался он, – должно быть, какое-то смещение во времени. Скорее всего такое смещение за существование нашей реальности, Земли, происходило много раз за века. Что-то наподобие эха, – продолжил он свою мысль, – эха космического явления, по коридорам времени докатившегося до нас. Постепенно время придало ему вот эту прочную форму нынешнего существования. Такое не случается мгновенно. Это во времени должно случиться где-то на пути человечества, и, как всякое эхо, оно постепенно затихнет.

Эрик вскочил на ноги.

– У тебя есть какие-нибудь фотокамеры?

– «Лейка», – ответил удивленный Макгиверн.

– Дай. И немного пленки. Возможно, у нас осталось не так уж много времени.

И покуда Макгиверн заряжал камеру, Эрик кинулся к скафандру, думая лишь о том, чтобы не упустить время и сделать все задуманное.

Он вылез из воздушного шлюза. Сразу ощутил, что воздух здесь значительно плотнее земного, однако шлем помешал бы пользоваться камерой. Тяжело опустился на землю и с трудом сделал вдох. Опьяняющая свежесть воздуха, совсем не такого, кок этот баллонный, охватила Эрика. Конечно, это же атмосфера Марса миллион лет назад! Однако вот оно, нескончаемое море марширующих фигур. И камера моментально заработала, запечатлевая людей невообразимо далекого прошлого. Это был случай, с которым встречаются раз в тысячу, нет, в миллион лет.



Эрик проворно двигался вдоль марширующих, и камера улавливала все, что можно назвать наивысшим проявлением человеческих чувств, – страх и горе, ликование и трагизм, гнев и решимость, ненависть, сожаление – все это выражалось на лицах и в глазах чужаков. Пленка запечатлела на все века не только человек имеет монополию на чувства.

И куда стремилась эта масса людей? Какая судьба завершит их долгий утомительный путь?

А затем Эрик увидел город у подножия горной цепи. Изящные очертания высоких зданий с мягким, струящимся освещением. И воздух вокруг, казалось, шептал что-то, словно мелодичный бриз.

Почему же в глазах марширующих беспокойство?

Неожиданно колонны остановились. Гул беспокойства наполнил воздух пустыни. Эрик оторвался от камеры и принялся вглядываться вперед.

Он увидел страх в глазах этих существ.

Мощное зарево света занялось над горами и словно потекло к ним. Приближающаяся волна света сдавила, а затем разорвала воздух. Времени на раздумья не было. В мощнейшей световой волне все точно растаяло, и перед глазами повис непрестанно пульсирующий золотой занавес. Казалось, сама субстанция космоса вопила в предсмертной агонии, и от этого мозг Эрика разрывался на части. Он закричал, пошатнулся и упал среди этого воющего хаоса звуков.

Уже трудно было что-нибудь разглядеть. Этот мир словно растворялся и исчезал, подобно кинокадрам. Лица маршировавших сливались в какую-то тусклую серую массу, как тогда, когда облако еще лежало на поверхности пустыни.

Сознание смутно подсказывало Эрику причину появления эха. Это не случайный дефект в субстанции времени, а брешь, пробитая невообразимым чудовищем, порожденным войной, которая потрясла субстанцию времени и вырвала этот осколок и беспомощно уронила его в тысячелетия.

Дышалось все тяжелее и тяжелее. Разумеется… эхо затихало скорее, нежели разрасталось. Атмосфера почти пришла к нормам Марса. Значит…

Он проклинал себя за то, что оставил на корабле шлем и баллоны с кислородом. Чертовская торопливость… Он лежал и сражался за каждый глоток воздуха; он понимал, что сознание оставляет его, и последней мыслью было покрепче сжать в руках камеру. А затем он провалился на самое дно глубокого колодца…

И все же Макгиверн нашел в себе мужество, иначе, конечно, Эрик скончался бы в пустыне. Он застегнул спасательный скафандр, переполз воздушный шлюз и прошел несколько сотен ярдов к распростертому на песке Эрику…

Эрик все еще был словно пьяным, когда мы преодолели воздушный шлюз и собрались у них в корабле, чтобы послушать, что происходило с ним.

Наши голоса, видимо, помогли Эрику выбраться из забытья. Он уселся на полу, огляделся и крикнул:

– Аппарат! Где моя камера?!

Том протянул ему «лейку».

– Тогда все в порядке, – успокоился Эрик.

– Ты бы ее не потерял. Я полчаса выдирал ее из твоих рук.

Эрик кивнул головой в знак благодарности, затем рывком поднялся и, едва переступая, пошел к управлению, устремив глаза в голую пустыню. Бескрайняя равнина лежала, молчаливо освещенная тусклым светом послеобеденного солнца.

Облако исчезло. Делать было нечего.

Мы вернулись на Базу.

Ну теперь все кончено. Мы уже не сидим все вместе, как бывало, и не смотрим без конца пленки, которые прокручивал для нас Макгиверн, но мысли в случившемся не покидают нас.

Нам остается только ждать корабля с Земли, рассказать им все и увидеть, с каким скептицизмом и недоверием они отнесутся к этому. Эрик нетерпелив более других. Потребуется не менее девяти месяцев после возвращения корабля на Землю, прежде чем он сможет получить экскавационное оборудование. Он мечтает как можно скорее начать раскопки на Равнинах в том месте, где, как он уверен, стоял город.


Айзек Азимов Гарантированное удовольствие



Рисунок В.Сухова


Тони был высокий красавец с лицом римского патриция, выражение которого оставалось неизменным. Клер Белмон наблюдала за ним через приоткрытую дверь со смешанным чувством страха и отчаяния.

– Не могу, Лори, не могу, и все. Ну как можно терпеть такое у себя дома? – она лихорадочно попыталась найти более убедительные слова, но в заключение только повторила: – Не могу, и все!

Лоуренс Белмон смерил жену строгим взглядом. В его глазах сверкнула искорка нетерпения, которую Клер не любила, потому что читала в ней возмущение собственным невежеством.

– Но мы уже дали согласие, Клер, – сказал он, – нельзя идти на попятную. Компания именно потому посылает меня в Вашингтон, по всей вероятности, за этим последует повышение. Тони вполне безопасен, ты очень хорошо это знаешь. Зачем же возражать?

Он положил руку жене на талию и подтолкнул ее вперед. Клер, вся дрожа, вошла в гостиную. Тони невозмутимо посмотрел на нее, словно оценивая, что за особа эта женщина, у которой ему придется жить три недели. В гостиной, кроме Тони, находилась доктор Сьюзен Кэлвин. В ее позе чувствовалась скованность, губы были плотно сжаты, от нее веяло холодом, как от человека, который настолько долго работал с машинами, что к крови, текущей в его жилах, примешалась некоторая толика стали.

– Здравствуйте, – вполголоса сказала Клер.

Но Лоуренс поспешил спасти положение и весело, оживленно произнес:

– Клер, познакомься с Тони, замечательным парнем. Тони, это моя жена Клер.

Лоуренс дружески положил руку Тони на плечо, но тот не прореагировал на этот жест, лицо его было по-прежнему бесстрастным.

– Очень приятно, миссис Белмон, – сказал Тони.

При звуке этого голоса Клер вздрогнула. Голос был грудной и мягкий, шелковистый, как волосы и кожа лица Тони.

Она не удержалась и невольно воскликнула:

– Боже мой, да вы говорите!

– Это вас удивляет? Разве вы думали, что я не могу?

Клер только улыбнулась. В ее голове царил ералаш. Она постаралась привести в порядок свои мысли: ей нужно было побеседовать с доктором Кэлвин.

– Миссис Белмон, надеюсь, вы понимаете огромное значение этого эксперимента. Ваш супруг сказал мне, что некоторые вещи он вам объяснил. Я, как главный робопсихолог фирмы «Ю.С.Роботс», хотела бы добавить еще кое-что. Тони робот. В спецификации компании он значится как ТН-3, однако отзывается на имя Тони. Не думайте, что Тони какое-нибудь механизированное чудовище или простая вычислительная машина из числа тех, которые производились нами пятьдесят лет тому назад, во время второй мировой войны. Он снабжен искусственным мозгом, который сложен почти в такой же мере, как и человеческий. Это вроде нечто гигантской телефонной установки, умещающейся в черепной коробке. С помощью этой телефонной установки можно установить миллиарды «телефонных связей». Каждая модель снабжена своим, специально для нее созданным мозгом. Каждый мозг запрограммирован таким образом, что владеет языком в той мере, в какой это ему необходимо для начала, и обладает достаточными познаниями в нужной ему области, чтобы выполнять свои обязанности. До недавнего времени наша фирма ограничивалась выпуском моделей для промышленности, для тех областей, где использование человеческого труда является нерациональным, как, скажем, в шахтах или на подводных работах. Но сейчас мы собираемся приступить к производству роботов для использования в домашнем хозяйстве. И нам нужно добиться того, чтобы люди привыкли к роботам, не боялись их. Теперь вы понимаете, что вам нечего опасаться?

– В самом деле, Клер, нечего, – вмешался Лоуренс. – Честное слово! Он не может причинить тебе вред. Не то я бы не согласился оставить тебя с ним.

Клер украдкой взглянула на Тони и, понизив голос, спросила:

– А если я его чем-нибудь рассержу?

– Говорить шепотом ни к чему, – спокойно ответила доктор Кэлвин. – Он не может на вас рассердиться, дорогая. Все мозговые связи его предварительно запрограммированы. Важнейшей из них является связь, которую мы называем Первым законом науки о роботах. Он гласит: «Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред». Все роботы конструируются по этому принципу.

– А что он умеет делать? – тихо спросила Клер.

– Любую домашнюю работу, – односложно ответила доктор Кэлвин.

Она поднялась и откланялась. Лоуренс вышел ее проводить в прихожую. Клер мельком взглянула на свое отражение в зеркале, висящем над камином, и быстро отвела взгляд. Это маленькое, мышиное личико и уродливая прическа были ей невыносимо противны. Тут она заметила, что Тони смотрит на нее и уже почти была готова ему улыбнуться, как вдруг вспомнила…

Что он всего лишь машина.


По дороге в аэропорт Лоуренс Белмон встретил на улице Гладис Клаферн. Она относилась к тому типу женщин, которые созданы словно для того, чтобы на них заглядывались… Безупречное творение. Одетая неизменно безукоризненно и со вкусом, она излучала такое сияние, что при взгляде на нее невольно приходилось щуриться.

Улыбка, которой она ослепляла встречных, нежный запах духов, который оставляла после себя, притягивали, манили. Лоуренс почувствовал, что невольно ускоряет шаги. Он вежливо приподнял шляпу и прошел мимо.

При виде Гладис его охватило знакомое раздражение против Клер. Как было бы здорово, если бы она смогла ввести его в тот круг, в котором вращалась Гладис Клаферн. Впрочем, что толку!

Ох, уж эта Клер! Каждый раз, когда ей приходилось встречаться с Гладис, она немела. Нет, он не питал никаких иллюзий. Опыт с Тони был его единственным шансом, но все зависело от Клер. Насколько бы все было надежнее, если бы хозяйкой положения была такая женщина, как Гладис Клаферн.


На следующее утро Клер проснулась от легкого стука в дверь спальни. В первое мгновение она вздрогнула, потом оцепенела. Весь первый день она избегала Тони, при встречах только улыбалась и, не говоря ни слова, проходила мимо.

– Это вы, Тони?

– Да, миссис Белмон. Можно войти?

Вероятно, она ответила утвердительно, потому что через секунду Тони очутился в комнате. Он вошел совершенно бесшумно. Клер бросился в глаза поднос, который он нес в руках. Ноздри ее затрепетали от аппетитного запаха.

– Завтрак? – спросила она.

– Прошу!

Клер не решилась отказаться, села в постели и взяла поднос. Пара яиц, гренки с маслом и чашка кофе…

– Я побоялся влить в кофе сливки, сахар тоже придется положить самой, – сказал Тони. – Надеюсь, что со временем я изучу ваш вкус как относительно кофе, так и насчет других вещей.

Она ждала, когда он уйдет.

Тони, гибкий, как металлическая рулетка, спросил:

– Вы предпочитаете завтракать в одиночестве?

– Да, если вы не имеете ничего против.

– Помочь вам одеться?

– Нет, нет!

Клер натянула на себя простынь так порывисто, что чуть не пролила кофе. Сидела, сжавшись в комок, а когда он вышел, без сил откинулась на подушку.

Одевшись, она направилась в кухню. В конце концов, это ее дом. Хотя Клер не отличалась мелочностью, она любила, чтобы в кухне царили чистота и порядок. Он должен был дождаться ее осмотра…

Но войдя в кухню, Клер увидела, что там все блестит, сверкает, будто только что доставленое из магазина. Она остановилась, обвела помещение изумленными глазами, повернулась на каблуках и чуть не столкнулась с Тони. От неожиданности она вскрикнула.

– Вам помочь? – спросил он.

– Тони, – сказала она, стараясь подавить гнев, вызванный испугом, – вы не должны передвигаться так бесшумно, я пугаюсь… Вы здесь готовили завтрак?

– Здесь, миссис Белмон.

– Незаметно.

– Я потом убрал. Разве это неправильно?

Клер стояла, широко раскрыв глаза, и не знала, что ответить. Она открыла дверцу посудного шкафа, окинула взглядом сияющую чистотой посуду и сказала:

– Очень хорошо. Вполне удовлетворительно.

Если бы в эту минуту Тони просиял, если бы улыбнулся, если бы дрогнул хоть краешек его губ, он бы стал ей ближе. Но он был спокоен, как английский лорд. Только промолвил:

– Благодарю вас, миссис Белмон. Не угодно ли пройти в гостиную?

Вид гостиной поразил ее не меньше.

– Вы что, полировали мебель?

– Довольны ли вы качеством работы, миссис Белмон?

– Но когда же вам удалось? Вчера вы ничего здесь не делали!

– Ночью, конечно.

– И вы всю ночь жгли свет?

– О, нет! Я в этом не нуждаюсь. Во мне вмонтирован ультрафиолетовый источник света. А сон, естественно, мне ни к чему.

Да, он заслуживал восхищения, Клер хорошо понимала это. Нужно было дать ему понять, что она довольна им. Но ей не хотелось доставлять ему это удовольствие, и она с кисловатой миной сказала:

– Из-за таких, как вы, домработницы лишатся своих мест.

– Освободившись от такого непроизводительного труда, они смогут заняться гораздо более полезным делом. В конце концов, миссис Белмон, машины, вроде меня, можно производить, но что может сравниться с творческим началом, которое заложено в таком многосторонне развитом мозге, как у вас.

И хотя выражение его лица оставалось прежним, в его голосе звучали нотки теплоты и восхищения, которые заставили Клер покраснеть. Она сказала:

– Такой мозг, как у меня?.. Охотно дарю его вам!

– Наверное, вы не очень счастливы, если так говорите? – заметил он и подошел поближе. – Могу ли я чем-либо вам помочь?

Ей вдруг стало смешно. Положение было и впрямь смехотворным. Машина, которая чистит ковры, чистит посуду, полирует мебель и делает еще бог знает сколько дел, машина, недавно сошедшая с конвейера завода, предлагает ей свои услуги в качестве утешителя и душеприказчика.

– Если вы хотите знать, мистер Белмон придерживается другого мнения – он считает, что у меня вообще нет мозга, – неожиданно выпалила она. – И, по всей вероятности, он прав.

Клер не могла себе позволить расплакаться перед ним.

– Такое наблюдается в последнее время, – добавила она. – Пока он был студентом, все шло отлично. Но теперь… теперь я недостойна быть женой великого человека. А он вот-вот станет великим. И требует, чтобы я была великолепной хозяйкой, светской дамой, которая могла бы ввести его в общество… в общество этой самой Гладис Клаферн.

Кончик носа у Клер покраснел, и она отвернулась.

Но Тони не смотрел на нее, его взгляд блуждал по комнате.

– Я могу помочь вам привести в порядок квартиру.

– Но она так ужасна, – раздраженно воскликнула Клер. – Необходима масса преобразований, которые я не в состоянии сделать. Квартира эта удобна, спору нет, но я не могу обставить ее, чтобы она приобрела такой вид, как в журналах.

– Вы хотите, чтобы она приобрела такой вид?

– Что толку хотеть… Одного желания мало.

Тони взглянул ей прямо в глаза.

– Я могу вам помочь.

– Вы разбираетесь в вопросах внутренней архитектуры?

– Разве это обязательно?

– Еще бы!

– В таком случае, у меня есть нужные потенциалы, и я могу приобрести знания, которые от меня потребуются. Могли бы вы снабдить меня книгами по этим вопросам?


Придерживая одной рукой шляпу, которую ветер то и дело норовил сорвать с головы, Клер тащила из городской библиотеки два увесистых тома. Тони сразу же открыл один из них и начал перелистывать. Она впервые наблюдала, как его пальцы справляются с такой деликатной работой.

– Вы не умеете читать? – спросила Клер с чувством превосходства.

– Я именно этим и занят, миссис Белмон.

– Но вы так… – сказала она, сделав неопределенный жест рукой.

– Вы имеете в виду, что я быстро перелистываю страницы? Я их усваиваю, у меня фотографический способ чтения.

Дело было вечером, и когда Клер ушла спать, Тони уже дошел до середины тома, несмотря на то, что читал он при слабом освещении – по крайней мере, для глаз Клер.

В течение нескольких дней она тем и занималась, что ходила в библиотеку и приносила оттуда все новые книги. Тони говорил, какая литература ему необходима. Ему требовались книги по вопросам сочетания цветов, косметики, столярного дела и моды, по искусству и истории одежды…

К концу недели он уговорил Клер подстричь волосы, придумал ей новую прическу, изменил линию бровей и посоветовал пользоваться помадой и пудрой другого оттенка.

С полчаса она терпеливо сидела перед ним, нервно вздрагивая при каждом осторожном прикосновении его человеческих пальцев, а когда все было кончено, посмотрела на себя в зеркало.

– Можно еще кое-что сделать, – сказал Тони, – особенно в отношении одежды. Как вы находите начало?

Клер ответила не сразу. Ее прямо ошеломила незнакомая женщина, глядевшая на нее из зеркала. Когда изумление, охватившее ее при виде этого красивого существа, прошло, она, не сводя глаз со своего красивого изображения в зеркале, глухим, прерывающимся голосом сказала:

– Да, Тони, очень даже неплохо для начала.

Лоуренсу она не написала об этом ни слова. Пусть удивится, когда приедет. Клер не только тешила мысль, как он будет поражен. Ею руководило и чувство мести.

В одно прекрасное утро Тони сказал:

– Пора заняться покупками, только мне нельзя выходить из дома. Думаю, что если я составлю список вещей, которые нужно приобрести, вы отлично справитесь с этим. Надо купить шторы, обивочную ткань, обои, палас, краску, кое-что из одежды и разные другие мелочи.

– Это не так-то просто!

В голосе Клер прозвучало сомнение.

– Я уверен, что вы прекрасно справитесь. Стоит вам только пройтись по магазинам. Когда нет проблемы с деньгами…

– В том-то и дело, Тони, что с деньгами – проблема.

– Ничего подобного. Вам только нужно сначала зайти в контору фирмы «Ю.С.Роботс». Я напишу записку. Найдите доктора Кэлвин и объясните ей, что это входит в эксперимент.

На сей раз доктор Кэлвин не показалась такой неприступной, как во время предыдущей встречи. Да и саму Клер – с этим новым лицом, в новой шляпе, – казалось, подменили. Доктор Кэлвин внимательно ее выслушала, задала несколько вопросов, кивнула в знак согласия головой, и через минуту Клер очутилась на улице с чеком на неограниченную сумму долларов в кармане.

Чего только не делают деньги! Голоса продавщиц больше не звучали для Клер высокомерно и приподнятая бровь обойщика ничуть не смущала ее.

А когда смешной толстяк в одном из самых изысканных салонов готовой одежды никак не мог взять в толк, что ей нужно, и только смешно отдувался и бормотал извинения на том чистейшем французском языке, на котором изъясняются жители Семьдесят пятой авеню, Клер позвонила домой и, услышав голос Тони, передала трубку мосье.

– Прошу вас, – сказала Клер уверенным голосом, хотя по тому, как она нервно перебирала пальцы, было видно, что ей немного не по себе, – поговорите с моим… м-м-м… секретарем.

Толстяк, торжественно подбоченившись, шагнул к телефону, взял трубку двумя пальцами и вежливо сказал:

– Да, я вас слушаю.

Других слов за время разговора он не произнес.

Положив трубку, он несколько обиженным тоном обратился к Клер:

– Будьте любезны, мадам, пройдите сюда. Попытаюсь удовлетворить ваш вкус.

– Одну минуточку, – сказала Клер и, подойдя к телефону, еще раз позвонила домой. – Алло, Тони. Не знаю, что вы ему сказали, однако – подействовало. Вы… – поискав подходящее слово и не найдя такового, Клер выпалила: – Вы так милы!

Когда она обернулась, перед ней стояла Гладис Клаферн. Несколько удивленная Гладис Клаферн, которая смотрела на нее, слегка наклонив голову.

– Миссис Белмон, это вы?

Все слова вылетели у Клер из головы. Она с глупым видом, как марионетка, кивнула головой.

Гладис нагло усмехнулась.

– А я и не знала, что вы посещаете этот салон! – произнесла она таким тоном, будто сам тот факт, что Клер делает покупки в этом салоне, способен был подорвать его репутацию.

– Иногда, – уклончиво ответила Клер.

– Что это у вас за прическа? Она мне кажется… какой-то особенной. Простите, вашего мужа зовут разве не Лоуренс? Да, если не ошибаюсь, его зовут именно так.

Клер, стиснув зубы, решила, что нужно во что бы то ни стало объяснить.

– Тони – друг моего мужа. Он мне дает советы в отношении покупок.

– Понимаю. Вероятно, он очень мил. – И Гладис Клаферн поплыла дальше с улыбкой, которая, казалось, вобрала в себя свет и тепло всей вселенной.


Клер, сама не зная почему, обратилась за утешением к Тони. За десять дней, которые они провели под одной крышей, от предубеждения к нему не осталось и следа. Она могла даже поплакать в его присутствии, поплакать и дать волю своему гневу.

– Я вела себя, как последняя дура! – сердито говорила она, комкая в руках носовой платок. – И всегда в ее присутствии я веду себя по-дурацки. Не знаю, почему. Нужно было дать ей хорошего пинка. Втоптать ее в грязь.

– Как можно так ненавидеть себе подобное существо? – спросил Тони с известной долей удивления. – Эта сторона человеческого поведения мне совершенно непонятна.

– О, нет, она ни в чем не виновата! – воскликнула Клер, всхлипнув. – Причина, видимо, во мне самой. В ней есть все то, чего нет у меня и чего мне хотелось бы добиться. По крайней мере, что касается внешности, но мне это не под силу.

– Под силу, миссис Белмон, – сказал Тони с подчеркнутой убежденностью. – В нашем распоряжении есть еще десять дней, а через десять дней вы не узнаете своего дома.

– Но какое отношение это имеет к Гладис Клаферн?

– Вы пригласите ее в гости. Вместе с приятельницами. Сделаем это вечером… вечером накануне моего ухода. По случаю обновления дома.

– Она не примет приглашения.

– О, не сомневайтесь, примет. Она придет хотя бы только для того, чтобы не упустить случая посмеяться над вами… Только ничего не выйдет.

– Вы так думаете? Тони, неужели это нам удастся? – воскликнула Клер, схватив его за руки.

И вдруг лицо ее померкло.

– Что толку, ведь это ваша заслуга, а не моя.

– Я создан, чтобы подчиняться, но границы этого подчинения определяю я сам. Я могу выполнять приказания щедро и могу быть скупым. Ваши выполняю щедро, потому что вы добры, благородны, скромны. Миссис Клаферн, насколько я могу судить по вашим словам, не такая, и ее поручения я бы выполнял иначе, чем ваши. Как видите, все в конечном счете зависит от вас, миссис Белмон.

Он высвободил свои руки, а она стояла, не сводя глаз с его лица, которое продолжало оставаться непроницаемым. Ей вдруг стало страшно, но этот страх не имел ничего общего с тем, прежним.

Она судорожно глотнула и взглянула на руки, которые все еще чувствовали на себе прикосновение его пальцев. Нет, это не было игрой воображения: перед тем, как высвободить свои руки, он легко, с нежностью сжал ее пальцы.

Клер бросилась в ванную и стала мыть руки, хотя прекрасно понимала, что это ни к чему.


На другой день она чувствовала себя не в своей тарелке. Осторожно наблюдая за ним, ждала, что будет. Но ничего особенного не произошло, по крайней мере, в тот день.

Тони работал, не покладая рук. Дело спорилось. Все, за что бы он не взялся, выходило у него ловко и мастерски.

Он работал ночи напролет. Клер ничего не слыхала, но каждое утро было для нее праздником. С первого раза она даже не успевала отметить все, что им было сделано за ночь, и к вечеру всегда обнаруживала что-нибудь новое.

Только раз она попыталась ему помочь, но из-за своей человеческой неуклюжести чуть не испортила все дело. Тони находился в соседней комнате, когда она решила повесить картину на место, обозначенное его рукой. Клер не сиделось без дела.

То ли она была неспокойна, то ли лесенка была неустойчивая, какое это имеет значение? Важно одно: Клер почувствовала, что падает, и вскрикнула. Лестница упала, а Клер очутилась на руках у Тони, который с несвойственным людям проворством вбежал в комнату и подхватил ее на лету.

Его темные глаза смотрели безмятежно спокойно, он произнес своим мягким голосом:

– Вы не ушиблись, миссис Белмон?

Только и всего. Во время падения Клер, видимо, коснулась рукой его головы и впервые совершенно отчетливо почувствовала, что его волосы состоят из отдельных волокон – тонких волосинок черного цвета.

До нее только теперь дошло, что Тони держит ее на руках, словно ребенка.

Она вырвалась, чуть не оглохнув от собственного крика. Остаток дня Клер провела у себя в комнате, а на ночь забаррикадировала дверь своей спальни креслом.


Приглашения были разосланы и, как предсказывал Тони, приняты. Не оставалось ничего другого, как дожидаться последнего вечера.

И вот наконец он настал. Дом невозможно было узнать. Клер в последний раз обошла все комнаты. Каждая выглядела по-новому. Сама же Клер одета так, как раньше ни за что бы не решилась. Это придавало ей самоуверенности и чувства собственного достоинства.

Интересно, что скажет Лори? Впрочем, не все ли равно? Ее волнение было связано не с его приездом, а с тем, что завтра придется расставаться с Тони. Странно!

Часы пробили восемь, Клер сказала:

– Они каждую минуту могут прийти, Тони. Не лучше ли вам спуститься в подвал. Не стоит…

Она широко открыла глаза и тихо промолвила:

– Тони…

Потом повторила его имя громче и в третий раз закричала во весь голос:

– Тони!..

Но руки его уже обвились вокруг ее плеч. Лицо находилось совсем рядом. Она пыталась вырваться из его объятий, но это было невозможно. Сквозь окутавшую Клер пелену противоречивых чувств, она услышала его голос, который говорил:

– Клер, есть вещи, которые я не в силах понять. Завтра я должен покинуть ваш дом, а мне не хочется это делать. Я понял, что во мне живет нечто большее, чем желание быть вам полезным. Разве это не удивительно?

Он вплотную приблизил свое лицо к ее лицу. Губы у него были теплые, но дыхания не ощущалось, поскольку машины не дышат. Эти теплые губы прикоснулись к губам Клер.

В эту секунду раздался звонок.

Она вырвалась из кольца его рук, а он исчез, будто сквозь землю провалился. Снова прозвенел звонок, настойчивый, пронзительный.

Тут только Клер бросилось в глаза, что шторы на окнах не опущены. А ведь минут пятнадцать назад она их опустила сама. Клер отлично помнила это.

Наверное, их видели. Их видели все!

Гости явились все сразу – целой оравой. Их глаза бегали по комнатам, обшаривая каждый угол. Конечно же, они все видели. В противном случае Гладис бы не спросила таким тоном, где Лоуренс. Клер решила принять вызов:

– Его нет в городе. Думаю, что он вернется завтра.

Нет, она нисколько не скучала. Ни капельки. Очень приятно проводила время, пока его не было.

Клер засмеялась. А почему бы ей не смеяться? Что они могут сделать? Если слух о том, что они видели, достигнет ушей Лоуренса, он не поверит, так как знает, что это невозможно.

Им же было не до смеха.

По глазам Гладис Клаферн было видно, что она в бешенстве. Это чувствовалось и по повышенному тону, которым она говорила, и по тому, как она торопилась уйти. Провожая их, Клер слышала, как одна из женщин шепнула своей соседке:

– В жизни не видела мужчины красивее!

Клер знала, что их задело больше всего. Пусть теперь мяукают, кошки несчастные! И пусть знают: каждая из них может быть красивее Клер Белмон, выше ее по положению, богаче, но ни одна из них никогда не будет иметь такого красивого любовника!

Она вновь вспомнила – в который раз! – что Тони всего лишь машина, и по спине у нее забегали мурашки.

– Убирайся вон! Оставь меня в покое! – крикнула она, хотя в комнате, кроме нее, никого не было, и бросилась на кровать.

Клер проплакала всю ночь, а рано утром, на рассвете, когда улицы были еще пустынны, перед домом остановилась машина и увезла Тони.

Лоуренс Белмон проходил мимо кабинета доктора Кэлвин и решил заглянуть к ней. У нее сидел математик Питер Боггарт, но это не имело значения.

– Клер сказала мне, что фирма оплатила все счета по ремонту дома, – начал разговор Лоуренс.

– Да, – сказала доктор Кэлвин. – Это входило в наш эксперимент. Надеюсь, что, получив новую должность заместителя главного инженера, вы сможете поддерживать дом в таком отличном состоянии.

– Меня беспокоит не это, я зашел к вам по другому поводу. В Вашингтоне дали согласие на проведение опытов, и это дает мне основание думать, что уже к концу этого года мы сможем приступить к выпуску модели ТН.

Он быстро направился к двери, но, передумав, вернулся.

– В чем дело? – спросила его доктор Кэлвин.

– Не могу взять в толк… – сказал Лоуренс. – Не могу взять в толк, что произошло. Она – я говорю о жене – так переменилась. И дело не только в ее внешнем виде, хотя, откровенно говоря, я был поражен им, – Лоуренс нервно засмеялся. – Ее как будто целиком подменили. Я просто не могу себе это объяснить.

– А зачем объяснять? Вы разочарованы наступившими переменами?

– Напротив! Но все-таки становится немного не по себе, когда…

– На вашем месте я бы не стала тревожиться, мистер Белмон. Ваша жена отлично справилась с задачей. Откровенно говоря, я не ожидала, что эксперимент даст такие замечательные результаты. Мы знаем совершенно точно, какие коррективы нужно ввести в модель ТН. Причем заслуга эта всецело принадлежит миссис Белмон. И еще я должна сказать вам честно: она заслуживает полученного вами повышения гораздо больше вас.

При этих словах Лоуренс вздрогнул.

– Все равно… один из членов семьи, – пробормотал он и вышел.

Сьюзен Кэлвин проводила его взглядом.

– Питер, вы прочли доклад Тони?

– Да, притом очень внимательно, – ответил Боггерт. – Не считаете ли вы, что нужно внести в модель ТН некоторые изменения?

– Неужели и вы так думаете? – резко спросила доктор Кэлвин. – Каковы ваши соображения на этот счет?

Боггерт нахмурился.

– Да никаких. Все и так ясно – разве можно допустить, чтобы робот крутил любовь с хозяйкой?!

– Любовь! Питер, вы меня убиваете. Неужели вам не ясно? Ведь эта машина подчиняется Первому закону! Тони не мог допустить, чтобы человеку был причинен какой-либо вред, а разве может быть вред хуже, чем чувство малоценности, терзавшее Клер Белмон. Вот почему он так поступил. Какая бы женщина не сочла за самый большой комплимент для себя способность пробудить чувство любви в машине – холодной, бездушной машине? Он нарочно поднял шторы, чтобы те дамы могли увидеть, как он ее обнимает. Он знал, что браку Клер ничто не угрожает. По-моему, Тони поступил очень умно…

– Вы так думаете? Какая разница, было это сделано нарочно или нет? Как бы то ни было, результат ужасен. Прочти еще раз доклад. Она его избегала. Вскрикнула, когда он подхватил ее на руки. С ней чуть не сделалась истерика. Она всю ночь не спала. Нет, это нельзя так оставлять.

– Питер, вы просто слепы. Слепы, как была слепа и я. Мы изменим модель ТН в корне, только учтем не ваши соображения, а совсем другое. Удивительно, как это не пришло мне в голову с самого начала. Поймите, Питер: машины не могут влюбляться, но женщины могут – даже когда это безнадежно и кажется ужасным.


Томан Властислав Гипотеза



Рисунок Р.Авотина


Вертолет приземлился прямо на обработанное поле. Костистый верзила осторожно выбрался из кабины. За ним выпрыгнул угловатый очкарик, а потом уже выкатился толстяк с розовым лицом, увешанный несколькими фотоаппаратами. Паздера, управляющий, подбежал к вертолету.

– Профессор Рутнер, – представился ему верзила.

Ассистенты назвали себя: Кропоткин, Гаак и Ворел, специальный практикант, он же пилот.

Профессор обратился к Паздере словно врач, подозревающий о том, что его вызвали напрасно:

– Так где же это?

– Возле экскаватора. Однако прошу идти гуськом, чтобы не испортить посевы.

По пути Паздера объяснил:

– Автоматы прокладывают здесь трубы для оросительной системы, потом все поле засеем. Это я увидел четыре часа тому назад. Тотчас же позвонил жене на ферму, чтобы она связалась с базой. Все осталось таким же, как и в момент находки.

Они подошли к экскаватору. Рядом с глубокой черной канавой возвышалась куча земли. Паздера указал на ковш:

– Здесь, господин профессор!

Рутнер переставил свои длинные ноги и перегнулся пополам, точно старый складной нож. Он наклонил голову почти до самой земли, неожиданно поднял руку. Снова наклонился и выпрямился. Потом кинулся к управляющему, обхватил его своими длинными руками и поцеловал в обе щеки.

Теперь уже оба ассистента стояли на коленях перед ковшом и издавали крики восторга. От вертолета прибежал молоденький практикант и заглянул через плечо; Кропоткина. На красноватой песчаной почве белел маленький череп и несколько поломанных костей…

– Господин управляющий, – сказал профессор. – Я запрещаю вам выполнять какие бы то ни было работы в районе находки. На Луне, на Венере никаких следов высших форм жизни. А здесь вдруг череп!

Пятое поле лежало на склонах неглубокого оврага, который слегка напоминал мелкую лопату. Ее рукояткой была узкая долина, идущая от оврага примерно на два километра по направлению к большой равнине. Там были расположены шестое и седьмое поля, куда Паздера решил провести водопровод. Уже третий день он работал на этом участке, когда к нему явился практикант Ворел.

– Ничего существенного мы пока не обнаружили, занимаемся реконструкцией того, что нашли раньше. Гаак специалист в этом деле! Только взгляните, Ворел полез в карман и вытащил оттуда пачку фотографий. Паздера разложил их веером. Он увидел ряд довольно странных лиц.

– А что, если… – Паздера многозначительно помолчал, а потом выпалил: – Что, если этот герой попал сюда с другой планеты? Может быть, сюда еще до нас прилетела экспедиция и один из ее членов погиб? Как раз поэтому мы и нашли только череп да пару костей. Что вы об этом скажете?

– Это интересная точка зрения, но я с ней не могу согласиться! Решительно нет! Не хватает доказательств… какой-нибудь одежды, предметов… не бросили же они его совсем голым?!.

– Я мог бы вам привести тысячу и одно объяснение. Знаете, сколько способов захоронения знало человечество? Но оставим этот разговор. У маня своих забот хватает. Если бы я мог повернуть эту долину.

– А зачем?

– Смотрите, какую она имеет форму. Долина сужается по направлению к пятому полю и в этом же направлении понижается. Если бы наоборот, я поставил бы в устье плотину, укрепил дно и склоны, и получилось бы великолепное водохранилище! Вода к шестому и седьмому полям потекла бы сама. Здесь ее достаточно, там ее не хватает. А так мне нужна насосная станция… Сейчас перегоню экскаватор к началу долины и утром начну работать.

– Конечно, – кивнул Ворел. – А скала, господин Паздера… Вы не боитесь встретить скалу?

– Молодой человек, откуда здесь взяться скале? На всей территории фермы я не встречал ее ни разу.

Паздера еще раз посмотрел на снимки:

– Вот эта фотография наиболее диковинная. Она мне что-то напоминает…

– Которая?

Фермер показал и потом шлепнул себя рукой по лбу.

– Вы когда-нибудь видели саламандру?

В кабине на распределительном щите зажегся красный свет. Что-то на пути! Он включил прибор, и на экране появилась тень: "Скала! Этот практикант принес мне неудачу. Теперь придется ждать, ездить за динамитом. Одним экскаватором здесь не справиться". Паздера метал громы и молнии, вылезая из будки. Перед ним стоял практикант.

– Там скала, видите?

– Вы наворожили ее мне?

– Ну отъехать чуть-чуть вперед и рыть за скалой. Она же не очень широкая. Я вам помогу, хотите?

– Ну хорошо, – примирительно сказал фермер и подал руку практиканту, помогая ему взобраться в кабину.

Скала имела совершенно ровную поверхность. Она тянулась под землей метров пять. Это было хорошо видно на приборе. Обогнув скалу, Паздера включил автоматическое управление и вслед за Ворелом вышел из кабины. Они отошли в сторонку и смотрели на ненасытную пасть экскаватора, вгрызавшегося в землю.

Возле машины росла кучка вынутого грунта. Вдруг с ленты транспортера слетело что-то белесое, упало на землю и покатилось прямо к их ногам. В глазах Паздеры засветилось недоверие, у Ворела они засияли от радости. У их ног лежал череп.

Там, где час тому назад шла работа, теперь копали пять человек: профессор Рутнер, Гаак, Кропоткин, Ворел и Паздера.

– Паздера, человечище, сделайте наконец что-нибудь! – захлебываясь, сказал профессор. Стирая пот, он провел по лицу еще одну грязную полосу.

– Может быть, вы хотите, чтобы я выкопал вам здесь целый скелет?

Рутнер готов был взорваться, как перегретый котел, но у него что-то хрустнуло под ногой. Он оцепенел. Потом издал отчаянный крик:

– Я растоптал его!!! – и припал к земле.

Трясущимися пальцами он разгребал песчаный грунт, вытаскивал из него белые черепки и осторожно складывал в сторону. Кропоткин услужливо наклонился к нему, затем шагнул в сторону и споткнулся. Из-под его ног вывалился бело-серый череп! Рутнер взвился вверх, будто футбольный вратарь. Он сиял.

Потом выкрикнул:

– Ни с места!

Профессор ползал под ногами, разгребал песок, фыркал, захлебывался от песочной пыли:

– Я знал… я знал, что не может быть только один… Да, здесь был… несомненно, здесь был… мы найдем его.

Все смотрели на него с беспокойством. Он казался совершенно серым от пыли. Паздера посмотрел себе под ноги, и в голове у него промелькнуло: "Быть может, там действительно лежит какой-нибудь скелет…"

Ворел сказал управляющему:

– Я вам это, пожалуй, скажу. Все равно вы заодно со мной. Кто мне говорил о воде?!

– А при чем тут вода?!

– В ней нуждаются саламандры – и об этом вы тоже говорили, когда я вам показывал фотографии.

Паздера приподнял брови и недоверчиво покачал головой:

– Вы думаете, что эти скелеты и череп принадлежали саламандрам? Вот был бы удар для профессора. Он думает, что речь идет о каких-нибудь разумных существах.

– А почему бы и не о саламандрах?! Вы читали "Войну с саламандрами" Карела Чапека?

– Ворел, вы мне хотите сказать, что Чапек встретился с саламандровой экспедицией на Земле и установил, что они хотят на нас напасть. И поэтому написал свой роман… На это я не попадусь.

– Подождите, господин Паздера! Ничего подобного я не утверждаю, но возможно, что здешние саламандры чуть было не вторглись на нашу планету… Только об этом никому ни слова. Это пока моя гипотеза.

– Обещаю.

– Тогда слушайте. По предположению профессора, кости оказались в почве пятьсот-шестьсот лет назад. А к какому времени относятся слухи о марсианских каналах? Ученые обнаружили их в конце XIX века, хотя об этом упоминали и раньше. Только после высадки на Марс земляне убедились, что здесь нет никаких каналов.

– Но, может быть, когда-то давно они все-таки были?

– Минуточку, – прервал его Паздера. – О каналах начали говорить где-то в восемнадцатом столетии, поэтому мы могли наблюдать только их исчезновение. Отсюда изменение всей поверхности планеты.

– Правильно, господин Паздера!

– Каналы могли исчезнуть триста, а то и шестьсот лет тому назад. Земные астрономы своими несовершенными приборами едва успели зарегистрировать конечную стадию их существования.

Паздера договорил и задумался. Ворел сколько мог сдерживался, а потом выпалил:

– Когда Гаак провел реконструкцию, я обратил внимание на то, что на одной из фотографий получилась совершенная саламандра. Мне вдруг пришло в голову, что мы идем по неправильному пути, разыскивая сухопутные существа. Ведь издавна говорят о здешних каналах. Быть может, они и возникли потому, что в них нуждались саламандры – но разумные, знаете ли! И на Земле ведь жизнь возникла в воде! Но здесь, должно быть, были совсем другие условия, не благоприятствующие жизни на суше.

А поэтому саламандры прокладывали каналы, расширяли моря и управляли круговоротом воды на поверхности всей планеты. Ну, а потом нагрянуло какое-нибудь непредвиденное нашествие, необычайно сильное, неожиданное, и они погибли. Они должны были погибнуть, поскольку не могли обойтись без воды. Хотя уже и могли жить на суше. В некоторых скелетах совершенно отчетливо выражены зачатки хвостов, у других же они абсолютно отсутствуют. Это подтверждают и последние находки из этой ямы.

Я убежден, что под наносным песком мы найдем бывшие каналы, водоспуски, насосные станции, резервуары, а а них целые поселения. Я думаю, что мы обнаружили множество свидетельств их цивилизации.

– Молодой человек, вы должны ознакомить со своей гипотезой профессора!

– Еще рано… мне не хватает доказательств. Поэтому, пожалуйста…

Из лагеря к ним направлялся Гаак.

– Профессор хочет созвать совет.


Джек Уильямсон Игрушки



Рисунок Р.Авотина


Торговец был маленький, тоненький человечек с громадным носом. Этот врожденный недостаток можно было бы исправить, но торговец родился на одной из пограничных планет, где законы здравоохранения соблюдались еще не очень строго ему позволили вырасти с неполноценной внешностью и сознанием своей неполноценности. Получив приказание лечь в клинику с целью устранения психических отклонений – отклонений, причиной которых явился злосчастный нос, – он спасся бегством и нашел пристанище на окраинах цивилизации…

Он никогда не был предприимчивым человеком и потому удовольствовался более чем скромным ремеслом – продажей дешевых игрушек-новинок. Но даже это незавидное занятие было сопряжено с известным риском. На последней планете, где он побывал, ему пришлось продавать игрушки без лицензии, что привело к необходимости весьма поспешного отлета, не хватило времени даже на погрузку обычных припасов.

Нервы у бедняги были уже не те, что раньше. На борту флайера он сразу выпил три стаканчика виски – только тогда немного унялась дрожь в руках, и он смог произвести необходимые манипуляции с автопилотом В результате он принял 8 за 3, проглядел запятую отделяющую десятичную дробь, и повернул диск селектора планет на одно лишнее деление. Автопилот получил координаты Земли.

Управлявший кораблем робот-пилот немедленно предупредил его. Громыхнул гонг. Зажегся красный свет, и послышался металлический голос.

– Внимание! Стартовать не следует. Заданная цель находится далеко за пределами Обычной зоны полетов. Проверьте!

В обычных условиях торговец был достаточно осторожен, но сейчас трясущимися пальцами он нажал на кнопку, выключающую предохранительный механизм. Однако не успел еще он дотянуться до рычага старта, как вновь ожил гонг, зажегся красный сигнал, зазвучал требовательный голос:

– Внимание! Старт невозможен. Планета назначения находится в карантине. Запрещены все контакты…

Но торговец нажал «а стартовый рычаг. Наступила тишина, погас красный свет, и флайер понес торговца к Земле, находившейся на расстоянии многих и многих световых лет…

Флайеру полагалось сообщить о себе властям порта назначения, затем ждать указаний и автоматически им повиноваться. Однако прежние владельцы корабля изменили применительно к своим целям его «мышление», и теперь он без вмешательства торговца незаметно скользнул в черноту ночной стороны Земли – ни один из опознавательных сигналов не был включен. И только гонг надрывался, пытаясь разбудить хозяина.

…Торговец проснулся и нажал несколько кнопок, чтобы узнать свое местонахождение.

Сол Три – он понятия не имел, что это такое. А координаты… Он, прищурясь, посмотрел на экран. У него захватило дух. Сол Три находилась в двух тысячах световых лет от знакомых ему мест, где-то вблизи мертвого центра цивилизации. Сол Три была второстепенным членом ничем не примечательной планетной системы. Ничто здесь не представляло интереса для туриста или торговца. Населяли планету люди, однако, они находились на весьма низком уровне культурного развития. В историческом отношении эта планета не имела никакого значения, хотя населена была давно. Затем торговец без всякого интереса прочитал примечание:

«Одно время считали, что именно на Сол Три находилась Атлантида, полулегендарная колыбель цивилизации, отправная точка межзвездной миграции. Хотя сравнительная биология коренной фауны и подтверждает это предположение, конкретных исторических доказательств еще не найдено»

Он коснулся клавиши приземления.

Немедленно ожил гонг, вспыхнул красный свет, и послышался резкий голос автопилотирующего устройства:

– Предупреждение! Не пытайтесь приземлиться. Планета находится в карантине в соответствии с правилами Ковенанта. Любые виды контакта категорически запрещены. Нарушители будут подвергнуты принудительному лечению и перестройке психики…

Он знал, что Ковенант был принят для того, чтобы не допустить катастрофического по своим последствиям контакта народов, находящихся на разных уровнях развития, но подобные проблемы его не интересовали.

Одна недолгая стоянка, и на вырученные деньги он купит необходимые припасы для перелета обратно, к пограничным мирам, знакомым и привычным. Даже если карантинные власти и нападут на его след, вряд ли они погонятся за ним в такую даль Торговец до конца утопил клавишу приземления. Флайер бесшумно опустился на темный склон лесистого холма, милях в трех от слабого источника энергии

– видимо, там было небольшое поселение. Скоро должен был наступить рассвет. Торговец наполнил воздухом защитную мембрану, которая придала кораблю вид безобидного валуна, и, прихватив чемоданчик с игрушками, направился к поселению.

– Доброе утро, мистер.

Испуганный неожиданным окликом, торговец метнулся к обочине. Обернувшись, он увидел подъехавший сзади примитивный автомобиль. Автомобиль этот приводился в движение простейшим тепловым двигателем, от которого пахло бензином. За рулевым колесом сидел крупный мужчина, смотревший на торговца с явным любопытством.

– Кого-нибудь ищете в Чэтсуорте?

Человек в машине говорил на – совершенно незнакомом торговцу языке, звучавшем резко и жестко, однако миниатюрный псионовый переводчик сразу передал точный смысл сказанного.

– Доброе утро, мистер. – Он приподнял руку, шепча в спрятанный в рукаве микрофон, и его переведенный на местный язык ответ прозвучал из маленького громкоговорителя, скрытого под одеждой. Интонации тоже соответствовали местным – были протяжно-носовыми. – Да нет, не ищу, – продолжал он, – просто заглянул мимоходом.

– Тогда полезайте сюда. – Туземец открыл дверцу машины

– Добро пожаловать в Чэтсуорт, – сказал представитель неотесанного местного населения, широко улыбаясь. – Население – триста четыре человека и это самая плодородная долина в штате Я – Джуд Хэнкинс, констебль.

Пот крупными каплями выступил на запыленном лице торговца. Голова заболела еще больше, а узловатые морщинистые руки стали дрожать так сильно, что ему пришлось схватиться за чемоданчик – иначе представитель власти заметил бы, какое неожиданное действие оказали его слова.

Однако уже через мгновение торговец понял, что его случайная встреча с Законом может и не иметь катастрофических последствий. Вряд ли Джуд Хэнкинс следит за соблюдением Ковенанта, скорее всего он о нем и не знает.

– Рад с вами познакомиться, мистер Хэнкинс, – торопливо ответил он.

– Меня зовут Грей. Торговец заметил, что констебль смотрит на его чемоданчик.

– Вы разъездной торговец, мистер Грей?

Ответом ему был неохотный кивок.

– А что же вы продаете, если не секрет?

– Игрушки. Игрушки-новинки.

– Я боялся, что у вас тут пиротехника. – Констебль улыбнулся с видимым облегчением. – И хотел вас предупредить…

– Пиротехника? – Торговец недоуменно повторил это слово, так как перевод был ему не вполне ясен. – Я продаю только игрушки – настойчиво сказал он. – Они все очень полезны для воспитания и обучения детей. Разработаны и одобрены воспитателями-экспертами. Абсолютно безопасны для детей. – И он искоса взглянул на констебля.

– Раз у вас дела в Чэтсуорте, я хочу, чтобы вы поели в моем доме.

– Спасибо, но я хочу только пить.

– Поехали, мы вас напоим. Они подъехали к чистенькой белой хижине, стоявшей несколько в стороне от других домишек. Четверо шумливых детей выбежали встречать их, а в дверях стояла аккуратно одетая пухлолицая женщина.

– Моя жена, – представил констебль. – Мистер Грей. Он привез детям игрушки – прямо Санта-Клаус, хотя и не по сезону. Он очень хочет пить.

Дети громко изъявляли желание посмотреть на его игрушки, а констебль повторил приглашение остаться позавтракать. Торговец неохотно сел за стол и стал пить из чашки горячую горькую жидкость, которая называлась кофе.

Он все еще побаивался констебля, поэтому под разными предлогами не вынимал игрушки, пока, наконец, дети не собрались уходить в школу. Когда мать провожала их к двери, самая младшая девочка начала чихать и шмыгать носом. Торговец с некоторой тревогой спросил, в чем дело.

– Обычная простуда, – сказала женщина. – Ничего серьезного.

Простуда? Он не знал, что это такое. Наверно, его псионовый переводчик что-нибудь напутал. Но это, конечно, не должно его волновать. Торговец поднялся, собираясь идти следом за детьми, но женщина остановила его:

– Не уходите, мистер Грей. – Она ласково улыбнулась ему. – Боюсь, вы не совсем здоровы. Почти не прикоснулись к ветчине и яйцам.

Торговец вернулся за стол опять с большой неохотой. Может быть, он действительно нездоров, но ему явно станет еще хуже от местного угощения: вода вместо виски…

– Не можем ли мы что-нибудь для него сделать, Джуд? – Женщина повернулась к мужу. – Как же он опять пойдет по дорогам, больной и совсем один… Ты ничего не придумаешь?

– Ну… – Констебль зажег кончик маленькой белой трубочки и с задумчивым выражением вдохнул дым. – В нашей школе все еще нет дворника. Я один из попечителей школы и могу поговорить с директором, если вас устраивает эта должность.

– Жить можете остаться у нас, – сказала женщина. – На чердаке есть свободная кровать, очень хорошая. За жилье вам платить не придется, если будете немного помогать по хозяйству. Ну, как?

Он молча раздумывал, И вдруг, к удивлению своему, понял, что ему хочется остаться. Торговец совсем не привык к доброте, и неожиданная встреча с этим редким явлением наполнила его глаза слезами. Бесконечная пустота дальнего космоса показалась ему еще более темной, холодной и ужасной, чем была на самом деле, и на мгновение его охватило страстное желание остаться на этой забытой планете. Может быть, тишина и покой замкнутого мира удержат его в своих сетях, излечат его грызущее недовольство всем и вся…

Он вздрогнул и замолк, увидев, что женщина смотрит на его нос. Она отвела глаза и через мгновение заговорила.

– Я… я надеюсь, что вы примете нашу помощь, мистер Грей. – Она опять заколебалась, круглое полное лицо стало розовым, и он почувствовал к ней ненависть. – У меня есть брат в городе, он хирург-косметолог. Он превратил многих… э… неудачников в преуспевающих людей.

Торговец быстро поставил чашку: руки опять дрожали. Уж не настолько он измучен, чтобы не заметить старую ловушку, хотя бы и в новом, таком привлекательном обличье. Он не хочет, чтобы улучшали его внешность, подыскивали ему достойное место в обществе.

Когда констебль, высадив его у школы, отъехал, он направился к школьному зданию походкой человека, уже нашедшего свое место в обществе, но остановился у изгороди, собираясь сразу же приступить к торговле.

Он раскрыл потрепанный чемоданчик, установил его на длинных ножках, включил трехмерные световые рекламы своих товаров. Дети начали понемногу обращать на него внимание, а когда послышалась псионовая музыка, окружили его плотным кольцом.

Игрушки представляли собой самую невероятную дешевку, изготовленную из отходов, но они были в привлекательных упаковках, а конструкция их отражала высокую технологию индустриальных планет, на которых эта дребедень сходила с конвейеров. На маленьких пластмассовых коробочках блестели универсальные псионовые этикетки, которые реагировали на взгляд появлением движущихся стереоцветных картинок; надписи были напечатаны, казалось, на языке каждого читающего.

– Подходите ближе, детки! Чудесные игрушки! Демонстрируют основные принципы метеорологии и нейтринологии. Вы сможете удивить всех своих друзей. Первая игрушка – метелица! Превращает часть тепловой энергии воздуха на несколько миль вокруг в радиантные нейтрино. Резкое похолодание вызывает снегопад, а поток холодного воздуха создает непродолжительную, но внушительную метель – все объяснения на этикетке. Подходите, подходите, детки! Цены у меня невысокие Одна игрушка всего за двадцать пять центов.

И он жадно выхватывал монеты из перепачканных ладошек…

– Но не нужно устраивать снежные бури прямо сейчас, – торопливо предупредил торговец. – Мы ведь не хотим ссориться с учителями, верно, ребятки? Держите свои сокровища в карманах, пока занятия не окончатся. – Он вытащил еще несколько маленьких пластмассовых коробочек. – Детский дегравитатор! Изменяет направленность гравитационного поля. Постигайте возможности основной науки – псионики, изумляйте своих друзей.

Он начал раздавать коробочки. Яркие псионовые этикетки казались сначала пустыми, но они быстро оживали под взглядами детей, отвечая на мысли каждого. На большинстве этикеток была видна безобидная дегравитация маленьких предметов – стеклянных шариков, головастиков, – но на одной торговец краем глаза заметил разлетающиеся обломки школьного здания (мальчик подумал, что можно засунуть дегравитатор в фундамент), а на другой сам директор школы, невероятно изумленный, несся головой вперед в космическое пространство.

– Подожди немного, сынок, – прошептал он. – Давай не будем ничего трогать, пока идут занятия. Очень жаль, девочка, но дегравитаторов больше нет. Зато посмотри на это… – Торговец вынул полицейский аннигиляторный пистолет-карандаш. – Он выглядит как обычный инструмент для письма, но стиралка действительно стирает! Этот карандаш превращает твердое вещество в невидимые нейтрино. Нужно только прицелиться и нажать на кнопку.

Зазвенел школьный звонок, и под эти звуки торговец раздавал аннигиляторы и собирал десятицентовики.

– Еще одна игрушка, дети. Увлекательнейший эксперимент с атомной энергией, вы можете поставить его у себя дома. Освежите реальностью свои военные игры и удивите всех своих друзей. Каждый может сам сделать водородную бомбу. Всего за пять центов. Три штуки за десять центов, если купите сейчас.

– Послушайте, мистер … – Сын констебля купил три капсулки, но сейчас он стоял и недоверчиво смотрел на них.

Если из этих маленьких пилюлек получаются настоящие атомные бомбы, значит, они опасны, еще опаснее, чем пиротехника для праздничного фейерверка…

– Я ничего не знаю о вашей пиротехнике. – Торговец раздраженно нахмурился. – Но эти игрушки совершенно безопасны, если тебя обучили псионике. Надеюсь, никто из вас не вздумает взорвать водородную бомбу в помещении! Ха-ха! Ну, вот и все, ребятки. – Потухли рекламные картинки, умолкла псионовая музыка. Торговец закрыл чемоданчик. Дети побежали в школу, а он торопливо пошел обратно.

* * * Таверна на холме была уже открыта, когда торговец подошел к ней.

– Ну, мистер, что вам подать?

– Скажите, – шепнул торговец бармену, – в здешних школах учат псионике?

– Что вы сказали?

Но торговец его не слышал. Если эти люди не знают псионики, любое сказанное им слово может его выдать. Обнаружат его флайер, и он не сможет улететь. Его подвергнут психической настройке. Бледный от страха, он поспешил прочь, туда, где оставил флайер.

Вынул псионовый ключ и попытался спустить мембрану. Но ключ не работал. Он попытался еще раз и еще, но тонкая оболочка оставалась твердой, как настоящая скала. Торговец, наконец, понял, что произошло. Псионовые устройства редко ломаются, но их можно вывести из строя намеренно. Несомненно, флайер обнаружен карантинными властями.

Всхлипывая, он царапал по защитной мембране окровавленными пальцами, тщетно пытаясь сорвать ее, и вдруг, повернувшись на звук шагов, увидел грузную фигуру констебля Джуда Хэнкинса.

– А, констебль… – Он прислонился к мембране, ухмыляясь от радости, что это не карантинный инспектор. Псионовый переводчик сначала не сработал, но торговец несколько раз нажал на него, сунув руку под одежду, и он ожил.

– Я сдаюсь, – прохрипел он. Торговца начал трясти озноб, трудно было говорить. – Я готов мирно осесть где-нибудь, пусть только оставят мой нос в покое.

Он собирался сказать еще что-то, но в ушах шумело, ныли все кости, а ноги отказывались держать тело, ставшее будто чужим, – эти симптомы, так хорошо знакомые любому жителю Земли, никогда не болевшему торговцу ничего не говорили… Несколько секунд он не мог ничего вспомнить, но потом ускользнувшая мысль вновь вспыхнула в его мозгу.

– Игрушки… – простонал он. – Они опасны!

– Уже не опасны, – услышал торговец в ответ. – Мы разбросали по всей этой зоне псионовые нейтрализаторы, а сейчас я принял облик констебля Хэнкинса, чтобы собрать их.

– Вы… Значит, вы…

– Карантинный инспектор станции Сол. – Офицер показал ему псионовый значок. – Вы были обнаружены еще до приземления. Но мы не торопились с арестом: нужно было убедиться, что у вас нет сообщников.

– Вы меня все-таки поймали, – пробормотал он едва слышно. – Теперь можете делать из меня полезного члена общества…

– Слишком поздно, – жестко сказал инспектор. – Вы, нарушители карантина, забываете, что слишком большое несоответствие культурных уровней опасно для обеих сторон. Ковенант существует и для вашей защиты. Я знаю, что вы не прошли через клинику на карантинной станции, – продолжал инспектор.

– Вы ведь не приняли никаких мер предосторожности, верно?

– Клиника? – Торговец уловил только это единственное слово и весь напрягся. – Можете делать что угодно, – упрямо прошептал он, – но с моим носом я не расстанусь.

– Вы уже нажили себе гораздо большие неприятности, – сказал инспектор, сочувственно глядя на него. – Я думаю, наши предки обладали естественным иммунитетом, как эти люди, но, если бы я не получил прививки от тысячи вирусов и бактерий, я не прожил бы здесь и полдня. И в ваш организм они, конечно, уже ~ попали.

Торговец дышал тяжело, со свистом и прятал глаза от режущего дневного света.

– Люди, с которыми я общался, были вполне здоровы, – сказал он, прячась за броню своей глупости. – У одной девочки была какая-то «простуда», но ее мать сказала, что это не опасно.

– Для нее-то не опасно… – ответил инспектор. Но торговец так и не услышал конца фразы.

Все еще ничего не понимая, пошатнулся, упал…


Айзек Азимов Как рыбы в воде


Чарльз Модайн никогда не бывал в космосе, хотя дожил почти до сорока лет и не жаловался на здоровье. Он видел космические поселения в телепрограммах и читал о них в периодических изданиях, но не более того.

Откровенно говоря, его не тянуло в космос. Он родился на Земле, и ему хватало ее просторов. Если же ему требовалось сменить обстановку, он отправлялся в море. Модайн был ярым поклонником парусного спорта.

Поэтому он весьма неприязненно встретил сообщение о том, что для выполнения работы, предложенной корпорацией «Спейс Стракчурес лимитед», ему придется лететь в космос.

– Послушайте, – говорил Модайн представителю корпорации, – я же не космонавт. Я создаю модели одежды. Я ничего не смыслю в ракетах, ускорениях, перегрузках, траекториях и всем остальном.

– Мы это понимаем, – возразила Наоми Баранова, чья неловкая, осторожная походка указывала на то, что она долгое время провела в космосе и совсем отвыкла от постоянства силы тяжести. – Специальные знания вам и не потребуются.

Ее одежда, с раздражением отметил Модайн, годилась лишь для того, чтобы прикрывать тело. С тем же успехом она могла воспользоваться куском брезента.

– Тогда ради чего я понадобился на космической станции?

– Мы приглашаем вас как модельера. Нам необходима новая модель.

– Одежды?

– Нет, крыльев.

Модайн задумался. У него был высокий бледный лоб, всегда краснеющий в такие моменты. Так, во всяком случае, ему говорили. Но в этот раз, если лоб и покраснел, то частично от досады.

– Неужели я не могу выполнить ваше задание дома?

Баранова упрямо покачала головой.

– Мы хотим, чтобы вы поняли, в каком мы положении, мистер Модайн. Мы обращались к инженерам и программистам, и они создали для нас, по их словам, самые лучшие крылья. Они учли напряжения, площадь поверхности, гибкость, маневренность, все, что только возможно, но не помогли нам. Мы подумали, что, быть может, несколько оборок…

– Оборок, мисс Баранова?

– Нам нужно нечто непохожее на обычные инженерные решения. Что-либо совсем неожиданное. Иначе космическим поселениям не выжить. Поэтому я хочу, чтобы вы полетели к нам и оценили ситуацию на месте. Мы готовы хорошо заплатить.

Именно обещанная плата, включая приличный задаток, вне зависимости от конечного результата решила дело. Модайн не был жаден до денег, но и не мог назвать себя бессребреником. Кроме того, ему льстила столь высокая оценка его мастерства.



Рисунки Н.Золотовой


Путешествие оказалось не столь тяжелым, как он ожидал. Первые полеты в космос сопровождались короткими периодами перегрузок с последующим долгим пребыванием в тесных кабинах. Почему-то люди, всю жизнь проведшие на Земле, полагали, что с тех пор ничего не изменилось. Но миновало целое столетие, космические корабли стали просторнее, а гидравлические кресла полностью компенсировали стартовые перегрузки.

Модайн в это время изучил фотографии крыльев и просмотрел голографический видеоролик о летающих людях.

– По-моему, красиво, – сказал он.

Наоми Баранова грустно улыбнулась.

– Перед вами асы, спортсмены. Если б вы видели, как я, надев крылья, пытаюсь выполнить разворот или какую-нибудь фигуру, то лопнули бы от смеха. А я управляюсь с крыльями лучше многих.

Они приближались к пятому Космическому Поселению. Официально его нарекли «Хризолит», но все называли только Пятым.

– Вам, возможно, казалось, что все обстоит иначе, но космические поселения начисто лишены ореола романтики. В этом-то и беда. Пока космическое поселение не дом, а лишь место работы. Поэтому очень трудно убедить людей привезти сюда семью и обосноваться навсегда. Если они не осознают, что их дом – здесь… – Баранова замолчала, не докончив фразы.

В иллюминаторе маленький диск Пятого выглядел точно таким же, как выглядел бы на экране телевизора на Земле. Умом Модайн понимал, что в действительности Пятое гораздо больше, но его глаза и чувства оказались неподготовленными к неумолимому нарастанию размеров поселения по мере приближения к нему. Космический корабль и он сам, наоборот, становились все меньше, и скоро они начали вращение вокруг гигантского сооружения из стекла и алюминия.

Долгое время Модайн не мог оторваться от иллюминатора, но в конце концов заметил, что они все еще вращаются вокруг Пятого.

– Разве мы не будем садиться?

– Все не так просто, – ответила Баранова. – Пятое совершает один оборот вокруг оси примерно за две минуты. Это делается для того, чтобы центробежные силы прижимали все, что есть внутри, к стене и создавали искусственную силу тяжести. Для посадки мы должны выравнять скорости. На это требуется время.

– Неужели Пятое должно так быстро вращаться?

– Да, если мы хотим получить нормальную силу тяжести. В этом суть проблемы. Было бы лучше, если б мы замедлили вращение с соответствующим уменьшением силы тяжести до одной десятой от земной, а то и еще меньше, но этого не позволяют физиологические особенности человеческого организма. Люди не могут постоянно жить в условиях пониженной гравитации.

Скорости космического корабля и Пятого выравнялись. Модайн ясно видел изгиб наружного зеркала, следящего за Солнцем и освещающего внутреннее пространство Поселения. Он нашел солнечную электростанцию, энергии которой хватило не только для нужд Пятого, но и для передачи на Землю.

Наконец они опустились на один из полюсов сферы и оказались в Пятом Космическом Поселении.

Модайн провел на Пятом целый день, устал, но, к своему удивлению, пришел к выводу, что ему тут нравится. Они сидели на лужке, широкой полоске травы. Над головой висели облака, солнечный свет заливал Поселение, хотя самого Солнца не было видно, дул ветерок, неподалеку журчал ручей.

Как-то не верилось, что он находится в сфере, плавающей в космосе на орбите Луны и совершающей полный оборот вокруг Земли за один месяц.

– Это целый мир, – сказал он.

– Вам так кажется, потому что вы новичок, – ответила Баранова. Побудьте здесь подольше, и вам станет знаком каждый уголок. Все повторяется.

– Если вы живете в каком-либо городе на Земле, там тоже все повторяется.

– Разумеется. Но на Земле можно путешествовать. Даже те, кто рождается и умирает в одном городе, знают, что могут собраться и уехать в любой момент. У нас такое невозможно. Это… нехорошо, но не самое плохое.

– Зато у вас нет многих недостатков, свойственных Земле, – возразил Модайн. – К примеру, погодных катаклизмов.

– Погода у нас, мистер Модайн, как в райском саду, но постепенно людям это приедается. Позвольте мне кое-что вам показать. У меня тут мяч. Вы сможете подбросить его вверх, прямо над собой, и поймать?

Модайн улыбнулся.

– Вы это серьезно?

– Конечно. Пожалуйста, попробуйте.

– Я не спортсмен, но думаю, что смогу бросить мяч. И даже поймать, когда он упадет.

Он подбросил мяч вверх. Но тот полетел не по прямой, а по параболе. Модайн пошел вслед за мячом, потом побежал, но так и не догнал.

– Вы бросили мяч не вверх, мистер Модайн, – заметила Баранова.

– Нет, вверх, – запротестовал запыхавшийся Модайн.

– Только по земным меркам, – улыбнулась Баранова. – Дело в том, что у нас велико влияние силы Кориолиса. На внутренней поверхности Пятого мы довольно быстро движемся по кругу с центром на оси поселения. Если вы бросаете мяч прямо над собой, он тем самым приближается к оси, то есть оказывается на меньшем диаметре, где меньше скорость вращения. Но мяч сохраняет скорость, которую имел на внутренней поверхности Пятого, поэтому он улетает вперед. Если вы хотите поймать мяч, его надо бросать вверх и назад. Тогда он полетит по петле и вернется назад, как бумеранг. Траектории движения брошенных тел на Пятом и на Земле различны.

– Но к этому привыкаешь, не так ли? – задумчиво спросил Модайн.

– Не совсем. Мы живем в экваториальном поясе нашей маленькой сферы. Здесь скорость вращения наибольшая и сила тяжести практически соответствует земной. При удалении от экватора гравитационный эффект резко снижается. Нам часто приходится подниматься к полюсам, и действие силы Кориолиса нельзя не учитывать. У нас есть спиральные монорельсовые дороги, ведущие к полюсам и от них. При движении по такой дороге чувствуешь, что тебя постоянно заваливает в одну сторону. Требуется немало времени, чтобы приспособиться к этому, а некоторым это так и не удается. А в итоге никто не хочет тут жить.

– Неужели с этой силой ничего нельзя поделать?

– Если вращение замедлится, уменьшится и сила Кориолиса, но соответственно снизится и сила тяжести, а допустить этого мы не можем.

– Выходит, вы не можете жить как с силой Кориолиса, так и без нее.

– Тут есть одна тонкость. Мы можем пойти на уменьшение силы тяжести, если будем заниматься физическими упражнениями, причем заниматься каждый день и довольно подолгу. Поэтому эти упражнения должны стать развлечением. Человека не заставить заниматься физической подготовкой, если занятия эти скучны и утомительны. Раньше мы думали, что наилучшим решением станут полеты на крыльях. В околополюсных регионах сила тяжести очень мала, люди там почти ничего не весят. Они могут подняться в воздух, лишь взмахнув руками. А если крылья складывать и расправлять в нужном ритме, люди могут летать, как птицы.

– И такие полеты дают достаточную физическую нагрузку?

– О да. Уверяю вас, полет в воздухе – тяжелый труд. Когда вы парите, мышцы рук и плеч, возможно, и не нагружены, но они включаются в работу при любом маневре. Регулярные полеты позволяют поддерживать мышечный тонус и содержание кальция в костях. Но мы не можем этого добиться.

– Я почему-то думал, что людям нравится летать.

Баранова усмехнулась.

– Они бы и летали, если б это было легко. Беда в том, что полеты требуют очень точной координации. Малейшие ошибки приводят к резкому изменению высоты полета, неизбежно сопровождаемому тошнотой. Некоторым удается летать так грациозно, как показано на видеоролике, но очень и очень немногим.

– Птицы же не страдают морской болезнью.

– Птицы летают при земной силе тяжести. Люди на Пятом – совсем в иных условиях.

Модайн, нахмурившись, задумался.

– Не могу обещать, что вы будете хорошо спать, – сказала Баранова. – В космических поселениях первые несколько ночей люди не могут заснуть. Но вы постарайтесь, а утром мы поедем в зону полетов.

Теперь Модайн понял, что имела в виду Баранова, говоря о неприятном воздействии силы Кориолиса. Маленький монорельсовый вагончик при движении к полюсу, казалось, постоянно заваливался вправо вместе с пассажирами. Модайн вцепился в ручки кресла так, что побелели костяшки пальцев.

– Извините, – в голосе Барановой слышалось сочувствие. – Если бы мы ехали медленнее, вы бы ничего не почувствовали, но мы и так задерживаем транспортный поток.

– Вы к этому привыкли? – простонал Модайн.

– Не совсем.

К радости Модайна, в конце концов они остановились, но тут его подстерегали новые неожиданности. Пришлось приспосабливаться к тому, что его вес упал чуть ли не до нуля. Каждый раз, пытаясь шагнуть, он падал, а падая, его тело медленно плыло вперед или назад. Взмахи руками лишь усугубляли незавидное положение Модайна.

Баранова не спешила к нему на помощь, но затем поймала за руку и притянула к себе.

– Кое-кому это нравится, – сказала она.

– Мне нет, – жалобно промямлил Модайн.

– Как и большинству. Пожалуйста, вставьте ноги в эти стремена и не делайте резких движений.

В небе летало пятеро.

– Эти пять летают здесь почти каждый день, – пояснила Баранова. Другие пробуют время от времени. На обоих полюсах и вдоль оси сферы могли бы одновременно летать пять тысяч человек. То есть нам хватает места, чтобы каждый из тридцати тысяч жителей Пятого ежедневно занимался физической подготовкой. Что нам делать?

Модайн поднял руку, и его тело качнулось назад.

– Эти люди научились летать. Они же родились не птицами. Разве другие не могут научиться тому же?

– У них врожденная координация.

– Чем я могу вам помочь? Я – модельер. Я могу дать людям одежду, но не одарить их врожденной координацией.

– Ее отсутствие не означает, что человек не может летать. Но ему придется вложить больше труда, дольше тренироваться. Нельзя ли сделать эти занятия более… модными? Не могли бы вы создать костюм для полетов, предложить рекламную кампанию, которая вытащит людей в небо. Если бы мы добились регулярных занятий, то могли бы замедлить вращение Пятого, ослабить влияние силы Кориолиса, превратить Поселение в наш дом.

– Вы ждете от меня чуда. Не могли бы они подлететь поближе?

Баранова взмахнула рукой, и одна из птиц, заметив этот жест, устремилась к ним по плавной дуге. Это была молодая женщина. Улыбаясь, она повисла в десяти футах над ними, кончики ее крыльев чуть подрагивали.

– Привет, – поздоровалась она. – Что-нибудь случилось?

– Ничего, – ответила Баранова. – Мой друг хочет посмотреть, как вы управляетесь с крыльями. Покажите ему, как они работают.

Женщина вновь улыбнулась и, изогнув сначала одно крыло, а затем другое, медленно перекувырнулась. Затем застыла на месте, отбросив крылья назад, поднялась вверх, крылья едва шевелились, ноги висели свободно. Но вот движение крыльев убыстрилось, женщина унеслась в небо.

– Похоже на балет, – помолчав, сказал Модайн, – но крылья уродливы.

– Правда? Вы в этом уверены?

– Абсолютно. Они похожи на крылья летучей мыши. Можно представить, какие они вызывают ассоциации.

– Скажите, что нам делать? Может, покрыть их перышками? Это поможет привлечь людей к полетам?

– Нет, – после короткого раздумья ответил Модайн. – Возможно, нам удастся облегчить сам полет.

Он вытащил ноги из стремян, оттолкнулся и всплыл в воздух. Шевеля руками и ногами, он лишь качался во все стороны. До стремян он добрался лишь с помощью Барановой.

– Вот что я вам скажу. Я нарисую костюм для полетов, а если кто-нибудь поможет мне изготовить его по моим эскизам, попробую полетать. Раньше я никогда этого не делал. Вы сами видели, без посторонней помощи я не могу даже опуститься на землю. Ну, если я полечу в моем костюме, это будет по силам каждому.

– Хочется верить, что вы окажетесь правы. – В голосе Барановой скептицизм смешивался с надеждой.

К концу недели на Пятом Космическом Поселении Модайн уже чувствовал себя как дома. В экваториальном регионе, с нормальной силой тяжести и весьма малой силой Кориолиса, он вообще не ощущал никаких отличий от Земли.

– Я не хочу, чтобы за моим первым полетом наблюдало много народу, сказал он. – Возможно, все окажется не так легко, как я рассчитываю, и сразу отпугнет людей. Но пригласите кого-нибудь из должностных лиц Поселения. На случай, что полет удастся.

– Я думаю, что первый эксперимент лучше проводить без зрителей, возразила Баранова. – Неудача, какой бы веской ни была причина…

– Но успех будет очень впечатляющим.

– А каковы шансы на успех? Если откровенно?

– Шансы велики, мисс Баранова. Поверьте мне. Все, что вы делали, неправильно от начала и до конца. Вы летаете в воздухе как птицы, и это трудно. По вашим собственным словам. Птицы на Земле летают в условиях нормальной силы тяжести. Здесь же птицы летают в невесомости… поэтому все должно быть по-другому…

Температура воздуха, как всегда, была оптимальной. Так же, как и влажность. И скорость ветра. Идеальные атмосферные условия. И тем не менее Модайн весь вспотел от охватившей его тревоги. К тому же ему не хватало воздуха. Атмосфера у полюсов была более разреженной, чем на экваторе, ненамного, но достаточно для того, чтобы с трудом насыщать кислородом кровь, бег которой ускоряло учащенно бьющееся сердце.


В небе не было людей-птиц. Аудитория состояла из дюжины мужчин и женщин. Координатор Пятого, руководители различных служб. Из знакомых только Баранова.

В руке Модайн держал маленький микрофон и старался изгнать из голоса дрожь.

– Мы пытаемся летать в условиях невесомости, и ни птицы, ни летучие мыши не могут служить нам хорошей моделью. Они летают при нормальной силе тяжести. Иначе обстоит дело в море. В воде действие гравитации практически не сказывается, так как она уравновешивается выталкивающей силой. И полеты в водяной невесомости мы называем плаванием. На Пятом Космическом Поселении, там, где сила тяжести близка к нулю, воздух предназначен для плавания, а не для полетов. Мы должны имитировать движения дельфина, а не орла.

Произнося эти слова, Модайн оттолкнулся от земли, одетый в изящный, скроенный из единого куска костюм, не облегающий тело, но и не висящий мешком. Он тут же начал заваливаться набок, но, вытянув руку, открыл баллончик со сжатым газом. Вдоль его позвоночника надулся изогнутый плавник, на животе появился небольшой, также надувной киль.

Падение прекратилось.

– В условиях невесомости этого достаточно, чтобы стабилизировать положение тела. Вы можете наклоняться и поворачиваться, не боясь потерять ориентировку.

Он вытянул вторую руку, и на его ногах, от колена, надулись ласты.

– Вот вам и движитель. Руками махать не надо. Плавные движения обеспечат любую скорость. А для поворотов и нырков достаточно изогнуть корпус и шею, изменить положение рук и ног. По существу, будет задействовано все тело, а изменение нагрузки будет плавным, без резких скачков. Собственно, это даже лучше: в полете участвует каждая мышца, а летать можно часами, не чувствуя усталости.

Он уже двигался куда увереннее, грациознее… и быстрее. Вверх, вверх, воздух со свистом обтекал Модайна, на мгновение его охватила паника. Он испугался, что не сможет опуститься. Но инстинктивно подогнул колени к животу и почувствовал, как поворачивается, снижая скорость.

Издалека, сквозь гулкие удары сердца, до него донеслись аплодисменты.

– Как вы увидели то, что оказалось недоступным нашим инженерам? восхищенно воскликнула Баранова.

– Глядя на птиц и самолеты, инженеры приняли за аксиому, что крылья необходимы, и лишь усовершенствовали их конструкцию. Это и есть работа инженера. Модельер мыслит иначе. Он стремится охватить всю проблему в ее неразрывной цельности. Я сразу заметил, что крылья не подходят к условиям космического поселения. Так что вы оказались правы, обратившись ко мне.

– Мы начнем выпускать эти дельфиньи костюмы, и наши люди потянутся в небо. Я в этом уверена. А потом мы сможем уменьшить скорость вращения Пятого.

– Или совсем откажетесь от вращения, – заметил Модайн. – Подозреваю, что скоро все захотят плавать, а не ходить пешком, – он засмеялся. Возможно, жители Пятого вообще откажутся ходить. Я вот хотел бы только плавать.

Получив чек с обещанной суммой, Модайн улыбнулся.

– Крылья нужны только птицам.



Ричард Матесон Какое бесстыдство!


Автомобили резко затормозили и стали, послышались ругань и проклятия. Пешеходы с испуганными возгласами бросились врассыпную.

Огромный металлический шар появился прямо из воздуха посреди перекрестка.

– Что такое? – пробормотал регулировщик, сходя со своего бетонного пятачка.

– Вот это да! – воскликнула какая-то секретарша, глядя на улицу из окна третьего этажа. – Что же это такое?

Возбужденная толпа зевак приблизилась к шару.

Открылась круглая дверь. Из люка выпрыгнул мужчина. Он с любопытством огляделся.

– Что это такое? – проворчал регулировщик, доставая блокнот. Нарываетесь на неприятности, а?

Мужчина улыбнулся. Те, кто стоял поближе к нему, услышали:

– Я профессор Роберт Уэйд. Прибыл сюда из 1954 года.

– Похоже, похоже, – буркнул полицейский. – Прежде всего уберите отсюда свое изобретение.

– Но это невозможно, – сказал мужчина. – Во всяком случае, сейчас.

– Невозможно? – Регулировщик направился к шару и толкнул его. Тот не шелохнулся. Полицейский пнул его и охнул.

– Не надо, – проговорил пришелец. – Это бесполезно.

Полицейский сердито открыл дверь и заглянул внутрь шара. Он издал какой-то ужасный звук и попятился.

– Что? Что? – вскричал он не своим голосом.

– В чем дело? – спросил профессор.

Лицо полицейского было угрюмым и возмущенным. Зубы стучали.

– Если вы… – начал профессор.

– Молчать, грязный пес! – взревел полицейский. Профессор испуганно попятился. Полицейский заглянул внутрь шара и извлек оттуда несколько предметов.

Что тут началось!

Женщины отвернулись с возгласами омерзения. Мужчины, разинув рты, вытаращили глаза, будто паралитики. Маленькие дети украдкой норовили подобраться поближе. Молодым девушкам стало дурно, некоторые лишились чувств. Полицейский торопливо спрятал предметы под китель и придерживал их дрожавшей рукой. Другой он ухватил профессора за плечо.

– Паразит! – проревел он. – Свинья!

– Смерть ему! – в один голос закричали несколько возмущенных дам.

– Какое бесстыдство! – проговорил какой-то священник, краснея до корней волос.

Профессора потащили по улице. Он упирался и причитал, но гвалт толпы заглушал его жалобы. Со всех сторон на него сыпались удары – зонтиками, тростями и свернутыми в трубочку журналами.

– Мерзавец! – кричала толпа. – Распутник! Какая мерзость! Отвратительно!

Но в переулках, в венозных барах, биллиардных за улыбками и издевательствами прятались дикие фантазии. По городу быстро разнесся слух.

Профессора отвели в тюрьму. У шара поставили двух полицейских. Они с любопытством заглядывали внутрь.

Главный комиссар Каслмолд рассматривал неприличные фотографии, когда зазвонил видеотелефон.

Он вздрогнул, щелкнув вставными челюстями, быстро собрал снимки и бросил их в ящик стола. Придав физиономии официальное выражение, он включил связь. На экране появился капитан Рэнкер.

– Комиссар, – почтительно проговорил он, – простите, что прерываю ваши размышления…

– Ну, что там стряслось? – нетерпеливо и резко спросил Каслмолд.

– У нас новый арестант. Говорит, что прибыл к нам на машине времени из 1954 года.

Капитан воровато огляделся.

– Что вы там ищете? – проворчал комиссар. Капитан сунул руку в стол, вытащил три предмета и положил их так, чтобы Каслмолду было хорошо видно. Глаза комиссара чуть не выскочили из орбит.

– О-о-о! Откуда это?

– Они были у арестованного.

Каслмолд прямо ел эти штуки глазами. У него началось легкое головокружение.

– Я сейчас приеду, – выдавил наконец комиссар. Он отключил связь, подумал секунду, снова включил. Капитан Рэнкер отдернул руку со стола.

– Ничего не трогать. Понятно?

– Да, сэр, – испуганно ответил капитан, заливаясь краской. Каслмолд усмехнулся и снова выключил связь. Потом он похотливо крякнул и выскочил из-за стола.

– Ха! – крикнул он. – Ха-ха!

Шаги. Грузный надзиратель отпер дверь.

– Вставай, ты! – презрительно прорычал он. Профессор Уэйд поднялся, возмущенно глядя на тюремщика, и вышел из камеры.

– Направо! – скомандовал надзиратель. Уэйд повернул направо.

– Лучше бы я дома остался, – пробормотал он.

– Молчать, сладострастный пес!

– О! Довольно! – воскликнул Уэйд. – Вы тут все с ума посходили. Нашли…

– Молчать! – взревел надзиратель. – Не сметь произносить в моей чистой тюрьме грязные слова!

Уэйд посмотрел на надзирателя.

– Это уже слишком.

Его провели в комнату с табличкой «Капитан Рэнкер, начальник контрольной полиции». Когда Уэйд вошел, капитан торопливо поднялся из-за стола, на котором под белой салфеткой лежали те самые три вещицы. Пронзительные глаза уставились на Уэйда.

– Садитесь, – сказал капитан.

– Садитесь, – повторил как эхо комиссар. Капитан извинился. Комиссар ухмыльнулся.

– Садитесь, – повторил Каслмолд. Профессор сел и взглянул на капитана.

– Может быть, вы мне объясните…

– Молчать! – рявкнул Рэнкер.

Уэйд сердито хлопнул ладонью по подлокотнику кресла.

– Я не буду молчать! Мне уже надоело слушать всю эту дурацкую чепуху. Вы заглянули в мою машину времени, нашли там эти предметы и… – Он сдернул белую салфетку. Комиссар и капитан ахнули и подскочили, словно Уэйд оголил зады их собственных жен.

– Ради бога! – гневно проговорил он. – В чем дело? Это же продукты. Продукты! Просто продукты!

Услышав это трижды повторенное слово, оба офицера съежились, как будто на них обрушился шквал.

– Заткни свой грязный рот, – задыхаясь, проговорил капитан. Мы не намерены слушать похабщину.

– Похабщину? – удивленно переспросил Уэйд. – Я не ослышался?

Он взял в руки один из предметов.

– Это пачка галет. Вы хотите сказать, что это похабщина?

Капитан Рэнкер зажмурился. Его трясло. Старый комиссар, скривив побелевшие губы, не сводил с профессора хитрых маленьких глазок. Уэйд взял два других предмета.

– Банка ветчины! – возмущенно кричал он. – Фляжка кофе! Что же вы нашли похабного, черт побери, в ветчине и кофе?!

Профессор умолк, и в комнате наступила мертвая тишина. Наконец Каслмолд кивнул и многозначительно кашлянул.

– Капитан, – сказал он, – я хочу с глазу на глаз остаться с этим мерзавцем. Мне необходимо докопаться до сути этого безобразия.

Капитан посмотрел на комиссара, кивнул, и, ни слова ни говоря, вышел из кабинета.

– А теперь, – сказал комиссар, усаживаясь в кресло Рэнкера, скажите мне, как вас зовут?

В голосе его сквозили медоточивые нотки. Уэйд вздохнул и снова сел в кресло.

– Я прибыл из 1954 года в своей машине времени. На всякий случай я захватил с собой немного… продуктов. А теперь мне говорят, что я грязный пес. Ничего не понимаю.

Каслмолд скрестил руки на груди и медленно кивнул.

– М-м-м. Ну что ж, молодой человек. Я, пожалуй, поверю вам. Это возможно. Историки рассказывают о такой эпохе, когда…э-э… физиологическая поддержка организма осуществлялась через рот.

– Я рад, что хоть кто-то мне поверил, – сказал Уэйд. – Но расскажите мне, что тут у вас за положение с продуктами?

Комиссар слегка покраснел при последнем слове. А Уэйд опять удивился.

– Разве возможно, – спросил он, – чтобы слово… «продукты» стало неприличным?

Услышав это слово опять, Каслмолд убрал белую салфетку и уставился сальным взором на банку, пачку и фляжку. Он облизал пересохшие губы. Уэйд смотрел на комиссара, и в нем поднималось чувство, близкое к отвращению. Старый Каслмолд дрожащей рукой гладил пачку галет, как будто это была нога танцовщицы из кордебалета.

– Продукты, – произнес он со сладострастием. Потом быстро вернул салфетку на место. – П… ну что ж, – проговорил он.

Уэйд откинулся в кресле, чувствуя, как по телу разливается жар. Он потряс головой и поморщился.

– Невероятно, – пробормотал он. Чтобы не встречаться взглядом со старым комиссаром, Уэйд опустил голову. Затем он поднял глаза на Каслмолда и увидел, что тот опять заглядывает под тряпицу с трепетом юнца, впервые попавшего на стриптиз.

– Комиссар?

Каслмолд вздрогнул и выпрямился.

– Да, да, – проговорил он, сглотнув слюну.

Уэйд встал, сдернул салфетку, расстелил ее на столе, положил на нее продукты и завязал в узелок.

– Я не хочу развращать ваше общество, – сказал он. – Позвольте мне собрать необходимые сведения о вашей эпохе, а потом я отправлюсь обратно и возьму свои… и возьму это с собой.

Страх отразился на лице старого комиссара.

– Нет! – крикнул Каслмолд. Уэйд подозрительно посмотрел на него. – Я хочу сказать, – залопотал комиссар, – что нет нужды торопиться. В конце концов… – он развел худыми руками, – вы мой гость. Давайте сходим ко мне домой, там мы немного…

Он прокашлялся, затем поднялся и подошел к Уэйду. Его рука легла на плечо профессора, а на лице появилась улыбка гостеприимного шакала.

– Все необходимые сведения вы сможете найти в моей библиотеке.

Уэйд промолчал.

– Но узелка лучше здесь не оставлять. Возьмите его с собой. Каслмолд хихикнул. Уэйд посмотрел на него с еще большим подозрением. Комиссар постарался закончить фразу как можно суше: – Мне неприятно это говорить, но здесь никому нельзя доверять. Неизвестно, что может произойти. – Он посмотрел на узелок. – Бывают совершенно беспринципные люди.

Сказав это, Каслмолд направился к двери, чтобы избежать возражений. Взявшись за ручку, он проговорил:

– Подождите тут, я выпишу бумагу о вашем освобождении.

– Но…

– Не за что, не за что, – сказал Каслмолд и вышел из кабинета.

Профессор Уэйд покачал головой. Потом он извлек из кармана пальто плитку шоколада.

– Лучше спрятать ее подальше, – пробормотал он себе под нос, а то это может плохо для меня кончиться.

Как только они вошли в дом, Каслмолд сказал:

– Дайте-ка ваш узелок, я уберу его в свой стол.

– Это ни к чему, – ответил Уэйд, едва сдерживая смех при виде нетерпеливого выражения лица комиссара. – Это будет слишком большим… искушением.

– Для кого? Для меня? – воскликнул Каслмолд. – Ха! Это смешно. – Он продолжал держаться за узелок. – Знаете что? Мы пойдем в мой кабинет, и я буду охранять ваш узелок, пока вы выписываете сведения из моих книг. Ну как?

Уэйд пошел за комиссаром в кабинет с высоким потолком. Он все еще никак не мог понять. «Продукты». Он произнес это слово про себя. Обыкновенное слово. Но, как и все на свете, слово это может иметь любое значение, какое припишут ему люди.

Он заметил, как Каслмолд поглаживал узелок, а в глазах его сверкали хитрые огоньки. Уэйд подумал, что бы произошло, если б он оставил здесь с… Ему стало смешно оттого, что он не произнес этого слова. Значит, на него уже тоже действует.

Они прошагали по большому ковру.

– У меня лучшая коллекция в городе, – похвалился комиссар. Полная, без купюр.

– Это хорошо, – пробормотал Уэйд. Он стал оглядывать книжные полки. – А у вас есть?.. – Уэйд повернулся к комиссару.

Тот уже сидел за столом. Он развернул узел и смотрел на банку ветчины, как нищий смотрит на слиток золота.

– Комиссар! – рявкнул Уэйд.

Каслмолд подскочил и выронил банку. Он тут же исчез из виду, а мгновение спустя появился из-за стола, крепко держа банку обеими руками.

– У вас есть книга по истории? – поинтересовался Уэйд, едва сдерживая смех.

– Да, сэр! – выдохнул Каслмолд. – Лучшая книга в городе.

Он вышел из-за стола и снял с полки толстый том.

– Вот. Я сам перечитывал его на днях.

Он протянул книгу Уэйду, и тот сдул с обложки облако пыли.

– Ну вот, теперь садитесь и выписывайте все, что нужно. Я сейчас принесу вам бумагу. – Каслмолд выдвинул верхний ящик и вытащил оттуда блокнот. – А за свои п… не беспокойтесь.

– А куда вы собираетесь идти?

– Никуда! Никуда! – успокоил его комиссар. – Я останусь тут и буду стеречь ваши…

Уэйд уселся в кресло, раскрыл книгу и поднял глаза на комиссара. Каслмолд потряхивал фляжкой с кофе и слушал бульканье. На его лице застыло идиотское выражение.

«Разрушение способности земли давать п… произошло вследствие глобального использования бактериологического оружия, – читал профессор. – На Земле исчезла растительность. Погибла также основная часть животных, дававших м… и м… В океане исчезли съедобные водоросли и рыба. Невозможным стало также использование водных источников. Кроме того…»

Уэйд оторвался от книги и взглянул на Каслмолда. Тот, откинувшись в кресле, вертел в руках пачку галет. Уэйд быстро дописал выбранный абзац и закрыл книгу. Он поднялся, поставил книгу на место и пошел к столу.

– Мне пора уходить, – сказал он.

– Уже? – Глазки комиссара забегали по комнате, как будто высматривая что-то. – А может, кольнемся? – спросил он.

– Что?

– Кольнемся.

Уэйд почувствовал, как комиссар взял его за руку и повел обратно к столу.

– Садитесь.

Уэйд сел. Комиссар подкатил к нему громоздкий стол в виде ящика. Сверху между кнопками торчали блестящие щупальца, свисавшие во все стороны и оканчивающиеся тупыми иглами.

– Это мы так… – комиссар воровато огляделся, – выпиваем, тихо закончил он.

Уэйд смотрел, как комиссар взял одно из щупалец.

– Дайте-ка руку.

– А это не больно? – спросил Уэйд.

– Совсем не больно. Не бойтесь.

Он взял руку Уэйда и воткнул иголку в ладонь. Уэйд охнул. Боль утихла почти мгновенно.

– Это, наверное… – начал Уэйд. И тут же по его жилам пробежала теплая успокаивающая волна.

– Ну как, хорошо?

– Это вы так пьете?

Каслмолд воткнул иголку себе в ладонь.

– Не у каждого такой шикарный бар, – горделиво сказал он. Этот бар мне подарил сам губернатор. За службу. За поимку пом-банды.

Уэйд погружался в нирвану. Он решил, что пора уходить.

– Пом-банды?

Каслмолд присел на краешек стула.

– Это сокращенно от… хм… помидорной банды. Шайка преступников, которые пытались выращивать и продавать помидоры.

– Ужас, – пробормотал Уэйд.

– Да, это было серьезное дело.

– Серьезное. По-моему, с меня хватит.

– Может, ершичка? – сказал Каслмолд, поднимаясь, чтобы нажать кнопку.

– Довольно, – повторил Уэйд.

– Ну как? – спросил Каслмолд.

Уэйд заморгал и затряс головой, разгоняя туман.

– Хватит, – сказал он, – у меня голова кружится.

– А сейчас как? – спросил Каслмолд.

Уэйд почувствовал, что ему становится еще жарче. Казалось, по венам бежит огонь. Голова шла кругом.

– Хватит! – крикнул он, силясь подняться.

– А теперь каково?

– Хватит!

Уэйд хотел выдернуть иглу, но рука онемела и не двигалась.

– Выключите, – вяло проговорил он.

– А теперь как? – выкрикнул Каслмолд, и Уэйд почувствовал, как пламя охватило все тело. Он попытался встать, но не смог. Голова отяжелела, глаза закрылись. Каслмолд выключил «бар».

Звук. Мозг попытался осознать его. Казалось, голова зажата между двумя раскаленными камнями. Уэйд открыл глаза. Комната плыла в какой-то дымке. Он потряс головой. Ему показалось, что мозги зазвенели. Пелена начала рассеиваться. Он увидел Каслмолда за столом.

Тот жрал.

Комиссар наклонился вперед, лицо его было темно-багровым. Казалось, он совершает некий плотский обряд. Его глаза не отрывались от продуктов, лежавших на салфетке. В руке он держал фляжку, и она стучала о его зубы, когда Каслмолд делал глоток, содрогаясь всем телом и громко причмокивая губами.

Он отрезал себе еще ломоть ветчины и заложил его между двумя галетами. Дрожащей рукой он поднес бутерброд к мокрым губам, откусил и начал громко чавкать. Глаза его сверкали лихорадочным блеском. Лицо Уэйда скривилось от омерзения. Он неотрывно смотрел на комиссара. Тот время от времени бросал взгляд на какие-то фотографии и снова жевал.

Уэйд попытался пошевелить руками. Они одеревенели. С великим трудом он выдернул иголку из ладони. Комиссар ничего не слышал. Он всецело предался оргии чревоугодия.

Уэйд попробовал пошевелить ногами. Те были словно чужие. Он понял, что просто упадет ничком, если встанет. Он впился ногтями в ладонь. Никаких ощущений. Затем он мало-помалу начал чувствовать боль, которая прояснила голову.

Уэйд продолжал наблюдать за комиссаром. Каслмолд смаковал каждый кусочек и вздрагивал всем телом. Уэйду показалось, что комиссар совершает плотское действо с пачкой галет. Он собрал всю свою волю, чтобы прийти в себя. Ему необходимо вернуться домой.

Каслмолд прикончил галеты. Водя по бумажке слюнявым пальцем, он собрал крошки, а потом слизал их языком. Затем он перевернул фляжку над разинутым ртом, и оттуда упало несколько капель.

Он вздохнул и положил фляжку на стол. Снова посмотрел на фотографии, оттолкнул их и откинулся в кресле. Через несколько минут голова его упала на грудь, и по комнате разнесся громовой храп.

Уэйд все никак не мог совладать с собой. Он встал и, шатаясь, двинулся к столу Каслмолда. Голова кружилась. Он обошел стол и, уцепившись за кресло Каслмолда, попытался прийти в себя. Тут его взгляд упал на фотографии на столе.



Рисунки В.Родина


Это были фотографии продуктов. Кочан капусты, жареная индейка. На некоторых снимках полуобнаженные девицы протягивали зрителю помидоры, зеленый лук, сушеные апельсины.

– О, господи, скорее обратно! – пробормотал Уэйд. Он уже почти дошел до двери, когда понял, что не знает, где находится его машина времени. Ему пришлось вернуться к столу Каслмолда. Он присел и начал выдвигать ящики. В самом нижнем он нашел то, что искал – странную трубку-пистолет.

– Вставайте, – сказал он сердито, пихнув комиссара в плечо.

Ничего не понимая, Каслмолд уставился на Уэйда. Он попытался улыбнуться, и с его губ слетела крошка.

– Послушайте, молодой человек!

– Молчать! Вы отвезете меня к моей машине времени.

– Погодите, надо…

– Немедленно.

– Не шутите с этой штуковиной, – предупредил Каслмолд. – Она опасная.

– Вставайте и пошли к вашей машине.

Каслмолд вскочил и двинулся к двери. На полпути он вдруг схватился за живот и согнулся пополам.

– Ой! Это продукты, – простонал он.

– Поделом вам, – сказал Уэйд.

Каслмолд опустился на корточки.

– Ох! Умираю.

Он рванулся к туалету, и там его вырвало. Наконец он, спотыкаясь, вышел, бледный и перепуганный. Закрыв дверь, он привалился к ней и снова застонал.

– Идемте, – сказал Уэйд.

Они ехали в машине. Комиссар сидел за рулем. Уэйд – рядом, с оружием наготове.

– Я хочу извиниться за… – начал комиссар.

– Не отвлекайтесь.

– Мне не хотелось бы быть негостеприимным.

– Замолчите.

– Молодой человек, знаете, как можно заработать много денег?

Уэйд знал, что за этим последует, но все же спросил:

– Как?

– Очень просто.

– Доставлять вам продукты, – закончил Уэйд.

– А что же в этом плохого?

– И вы еще спрашиваете.

– Послушайте, молодой человек. Сынок…

– О господи! Прекратите, – проговорил Уэйд, гадливо передернув плечами. – Вспомните, чем вы занимались у себя в туалете.

– Ну, это с непривычки. Но теперь я… я понял, что это такое.

Машина свернула за угол. Далеко впереди Уэйд увидел свою машину времени.

– Лучше забудьте об этом, – посоветовал он.

На лице Каслмолда отразилось отчаяние. Его пальцы впились в руль.

– Значит, вы не измените своего решения? – с угрозой спросил он.

– Вам и так повезло, что я не стреляю в вас.

Каслмолд замолчал. Они подкатили к машине времени и остановились.

– Скажите полицейским, что хотите осмотреть все лично, – велел Уэйд комиссару.

– А если не скажу?

– Тогда получите то, что вылетит из этой трубки.

Подошли полицейские.

– В чем дело? О, комиссар?

Лицо полицейского расплылось в улыбке.

– Я хочу осмотреть эту… штуковину.

– Да, сэр.

– Я кладу трубку в карман, – тихо проговорил Уэйд.

Комиссар молча вылез из машины. Они с Уэйдом подошли к аппарату. Каслмолд громко сказал:

– Я пойду первым.

Кости комиссара хрустнули, когда он потянулся к поручню над люком. Он с трудом подтянулся. Уэйд подтолкнул его и услышал, как Каслмолд ударился головой о крышку люка.

Свободной рукой Уэйд ухватился за поручень, но сил, чтобы подтянуться, не хватало. Он взялся за поручень обеими руками, подтянулся и просунул ноги в люк. В этот миг Каслмолд выхватил у него из кармана оружие.

– Ага! – торжествующе вскричал он.

– Ну, и что вы намерены делать? – спросил его Уэйд.

– Вы возьмете меня с собой. Я отправлюсь вместе с вами.

– Но здесь только одно место.

– Тогда отправлюсь я, – заявил комиссар.

– Вы не сумеете включить машину.

– Вы мне объясните.

– Или?

– Или я вас уничтожу.

– А если объясню? – спросил Уэйд.

– Тогда останетесь здесь до моего возвращения.

– Не верю я вам.

– У вас нет выбора, молодой человек, – хихикнул Каслмолд. – А теперь объясните, как действует эта машина.

Уэйд полез в карман.

– Не двигаться! – предупредил его Каслмолд.

– Вы не хотите, чтобы я достал инструкцию?

– Доставайте. Но осторожнее. Что это? Это же не бумага.

– Нет. Это плитка шоколада, – произнес Уэйд. – ТОЛСТАЯ плитка сладкого сливочного шоколада.

– Давайте сюда!

– Нате берите.

Комиссар рванулся вперед. Он потерял равновесие и на мгновение направил дуло пистолета в пол. Одной рукой Уэйд схватил комиссара за шиворот, а другой – за брюки между ног и вытолкал из люка. Послышались вопли. Уэйд швырнул наружу шоколадку и крикнул, давясь со смеху:

– Сладострастный пес!

Затем он захлопнул люк, сел в кресло и включил приборы, мысленно потешаясь над тем, как комиссару придется изворачиваться, чтобы оставить шоколадку себе.

Мгновение спустя перекресток опустел.

Машина замерла. Открылся люк, из него выпрыгнул Уэйд. Его тут же окружили коллеги и ученики.

– Все таки ты сумел! – сказал его лучший друг.

– Конечно, – сказал Уэйд, испытывая удовольствие от двусмысленности этой фразы.

– Это надо отпраздновать, – сказал друг. – Приглашаю тебя сегодня в ресторан и угощаю самым большим и вкусным бифштексом. Эй, в чем дело?



Профессор Уэйд заливался краской.


Джей Вильямс Хищник

Существует два типа неизвестных опасностей: неизвестная опасность, заключенная в известном явлении, и известная опасность, источник которой неизвестен. Последняя, несомненно, во много раз страшнее…



Рисунок В.Кащенко


Небольшая группа людей прошла через тамбур, неся на импровизированных носилках неподвижное тело.

– Кто на этот раз? – спросил Феннер.

Горслайн сбросил прозрачный капюшон, закрывавший лицо и голову, расстегнул молнию комбинезона и устало потер глаза.

– Бодкин. Все то же самое.

Обернувшись к товарищам, он велел:

– Несите прямо в госпиталь. Впрочем, все равно без толку, – вполголоса сказал он Феннеру.

Феннер взглянул на Бодкина и тяжело вздохнул. Сквозь щиток было видно, что лицо человека, лежавшего на носилках, побагровело, грудь судорожно вздымалась, на губах выступила пена.

Горслайн снял комбинезон, перебросил его через руку и вслед за Феннером направился в «профессорскую».

– Я бы чего-нибудь выпил и закурил, – сказал он. – Паршиво, что там нельзя курить.

– Вам надо стремиться к аристотелевой умеренности, – сказал Феннер с усмешкой. – На станции биологической разведки она весьма уместна.

– Бедняге Бодкину умеренность не принесла пользы.

Горслайн бросил комбинезон в угол, нажал рычажок автомата, и на лоток выпала зажженная сигарета.

– Налейте мне, а, Люк? – сказал он, откидываясь в качалке.

Начальник станции Хейген вошел в комнату, подпрыгивая, как обычно, – казалось, что пятки у него на пружинах. Это был маленький пухлый человечек с козлиной бородкой, которую он постоянно пощипывал, как будто злясь или досадуя на кого-то.

– Хелло! – крикнул он. – Эй, Феннер, Горслайн, послушайте, я только что был у Бодкина. Это ужасно. Трое за неделю!

– Еще бы, – сказал Горслайн, беря у Феннера стакан с виски. – Может быть, соберем вещи да и домой, а?

Феннер полулежал в глубоком кресле, сложив на груди руки и вглядываясь в своего шефа, который поспешно сел, тут же вскочил и снова сел. Никогда не поверишь, что этот человек – талантливый организатор, подумал он. Поразительно, как обманчива может быть внешность. Редко человек оказывается таким, каким кажется. Вслух он сказал:

– Извините меня, Хейген. Я хочу спросить Горслайна – были поблизости какие-нибудь животные в тот момент, когда это произошло?

Горслайн покачал головой.

– Никаких животных я там не заметил. Все было так же, как и в первые два раза, ну, почти так же.

Он допил виски и выпрямился в кресле.

– Мы находились в зоне Б, как вам известно. Бодкин фотографировал лепторринусов, которые опыляли красные цветы, а мы с Хакимом выкапывали луковицы и собирали личинок, тех, что живут на корнях. Вы знаете, о чем я говорю?

Хейген кивнул.

– Ну, ну, дальше.

– Стейнс с Петруччи брали образцы почвы, а Бондье гонялся за этими созданиями, которые он называет бабочками. Все было спокойно, и растения были совершенно неподвижны. Хаким, помню, даже сказал: «Если бы мы были на Земле, я бы решил, что надвигается буря». Я ему ответил что-то в таком духе: «Хорошо бы для разнообразия снова увидеть траву, пусть даже во время бури». Приблизительно в это время Бодкин поднялся и отошел от своих камер. Я окликнул его: «Ты куда?». Он ничего не ответил. Зажал голову руками и замер на месте. Я сразу сообразил, что случилось, но не успел подбежать к нему, как он свалился.

– Может быть, насекомые? – спросил Феннер.

– Конечно. Мы сразу подумали об этом. Решили, что его ужалил лепторринус или какой-нибудь другой жук, но ничего не нашли. Никакого следа от укуса, никакой отметины. Ничего.

Он замолчал, глубоко вздохнул.

– Потом я подумал о животных. Спросил Бондье – он ведь бегал вокруг нас. Говорит, будто видел, как шевелились кусты, но не уверен. Тогда я послал Стейнса и Петруччи, чтобы они ударили палкой по кустам разок-другой, но это тоже ничего не дало. Оставалось только нести Бодкина сюда: может быть, здесь удастся ему помочь.

Хейген медленно кивнул:

– Все верно.

Пока Горслайн рассказывал, в комнату один за другим вошли остальные члены группы.

– Как Бодкин? – обратился Хейген к вошедшим.

Энтомолог Бондье, высокий, худой, мрачного вида человек, проговорил:

– Боюсь, мало надежды. Доктор считает, что он погиб, как и те.

Он постучал себя по голове:

– Жив, но здесь пусто.

Феннер резко выпрямился, хлопнул рука об руку.

– Я уверен, что прав. Тут не обошлось без какого-то животного. То, что вы никого не заметили, еще ничего не значит. Любое враждебно настроенное существо должно быть на редкость осторожным и, вероятно, маскируется самым тщательным образом. Вы заметили, что все было уж очень спокойно – по-моему, это явный признак того, что рядом с вами кто-то притаился.

– Пожалуй, так, – сказал Горслайн. – Птиц и гадов не слышно: ни писка, ни шороха. Помните, Хаким?

Темнолицый Хаким молча кивнул.

Феннер продолжал:

– Я уже говорил и снова повторяю: очень возможно – всего лишь возможно, подчеркиваю, – что этот паралич мозга вызван излучением, испускаемым каким-то хищником. То есть это способ парализовать жертву перед тем, как на нее напасть. Бодкин был как бы сам по себе, несколько в стороне от остальных, так ведь?

– Ну да, – сказал Горслайн.

– И точно так же с Лермонтом и Парсоном. Оба работали в одиночку или по крайней мере вдали от других.

Феннер поднялся.

– И еще одно. Это я заметил, пока ходил не только в зоны А и Б, но и к кустарнику. Вам, Горслайн, это известно – все четыре раза мы ходили вместе. Но вам, Хейгел, я еще не говорил. Большие скопления красных цветов всегда располагаются вблизи болот. Болота заросли какими-то пушистыми, гигантскими, похожими на тростник растениями с раскрытыми семенными коробками. Там я обнаружил, во-первых, кости и даже целые скелеты, которые валяются среди цветов и в тростниках, во-вторых, в одном месте совершенно четкий отпечаток на глине, как будто оставленный тяжелым телом. К тому же там остался специфический запах – искатель это подтвердил.

Хейген помусолил свою бороденку двумя пальцами.

– Вряд ли это что-нибудь доказывает, – заметил он. – Одну минуту. Я согласен, все это интересно и бередит воображение. След был свежим? Да? Тут есть над чем подумать. У нас нет точных данных, однако…

– Нет, конечно, нет, – произнес Феннер нетерпеливо. – Но не можем же мы продолжать в том же духе, теряя по человеку почти после каждого выхода. В конце концов мы будем бояться высунуть нос за пределы станции. И как, черт побери, мы станем изучать экологию в таких условиях? Нам необходимо узнать, кто наш противник.

Хейген тоже поднялся, и неожиданно его маленькое крепкое тело приобрело начальственную осанку.

– Мне надо поразмыслить над этим, – сказал он. – Вечером мы соберемся все вместе, всей станцией, и как следует все обсудим. А пока я хочу подумать, поглядеть на дело с разных сторон. Пойду еще раз взгляну на Бодкина, – бросил Хейген на ходу. – Без паники, джентльмены.

Через некоторое время после его ухода молчание нарушил Горслайн. Задумчиво глядя на Феннера, он сказал:

– Люк, если все так, как вы говорите, то почему же за тот месяц, что мы здесь торчим, мы не встретили ни одного крупного животного, никого крупнее кролика?

– Это ничего не значит, – ответил Хаким, – представьте, что станция основана где-нибудь, скажем, в Сассексе. За месяц – ну, конечно, я не беру домашних животных – вы вряд ли встретите там зверя больше лисы. Да теперь, пожалуй, и лисы уже не найти.

– Не совсем так, Хаким, – возразил Феннер. – Дело в том, что в Сассексе самый крупный хищник – человек, – уничтожил своих менее сильных соперников. Неужели кто-то опустошил этот край и теперь в округе бродит только несколько уцелевших существ? Может, они мечтают, чтобы мы их увидели, а?

Он хрустнул суставами костлявых пальцев и беспокойно зашагал к выходу.

– Мне тоже надо подумать.

Как будто предвидя что-то, Горслайн сказал:

– Не спешите одеваться, Люк.

– Нет, что вы, конечно нет.


Феннер вышел в коридор. Он кондиционера доносился слабый запах хвои; он казался странным и неуместным в этих почти по-больничному голых стенах. Придя к себе в комнату, Феннер остановился у широкого окна и задумчиво стал разглядывать пейзаж Орфея.

Его положение главного эколога станции требовало внимания ко многим аспектам обследования и даже к тем, которые могли ускользнуть из поля зрения шефа. Предположим, что в округе будет обнаружен какой-то хищник. К чему, например, могут привести попытки его уничтожить? Или в каких отношениях он находится с флорой и фауной района, в котором водится так много крылатых созданий – «птиц», как они называют их для простоты, хотя на самом деле это летающие сумчатые и очень большие насекомые, – и совсем мало наземных животных, пригодных для пищи? Есть ли у него самого крылья или же он сбивает с деревьев птиц, используя для этого свою способность парализовать их мозг?

Вдруг он застыл. Даже когда его ум был занят размышлениями, глаза сами собой вглядывались в окружающую местность и точно фиксировали увиденное. От станции шла расчищенная просека и упиралась в заросли древовидных папоротников, которые прикрывали мшистую зелень длинными, поникшими ветвями, похожими на непомерно огромные листья финиковой пальмы. Среди ветвей быстро двигалось нечто длинное и лоснящееся.

Все его внимание сосредоточилось на этом пятне. От тотчас же выхватил из бокового кармана маленький бинокль, который всегда носил с собой, и поднес его к глазам.

Сомнений быть не могло – в тени папоротников кто-то крался, припадая к земле. Феннер не мог разобрать как следует, кто это, поскольку существо было бледно-зеленого цвета, но ему показалось, что у того большая голова, широкая грудь и нечто нелепое, похожее на пучок перьев.

«Убор из перьев? – подумал он и усмехнулся. – Индейцы?»

Неизвестное существо двинулось дальше. Изгибаясь всем телом, оно выскользнуло из-под ветвей и поползло по мхам. Его туловище стало темно-зеленым с коричневыми пятнами. Теперь Феннер разглядел его в бинокль: то, что казалось пучком перьев, было парой антенн, похожих на усики огромного мотылька, которые возвышались над узкой головой. У этого животного были короткие лапы и гибкое тело с красивой шерстью. Чем-то оно напоминало небольшого горного льва.

Наконец, существо резко повернулось, изогнувшись подобно змее, и, блеснув шерстью, исчезло из виду, скрывшись за гребнем холма.

Феннер больше не колебался. Не раздумывая ни секунды, он натянул пластиковый комбинезон и застегнул молнию. Воздух на Орфее был вполне

пригоден для человека, но тем не менее следовало носить защитные комбинезоны, которые предохраняли от соприкосновения с ядовитыми спорами, растениями и насекомыми.

Он снял со стены ремингтон, из которого можно было за тридцать ярдов остановить медведя (Феннер не собирался убивать зверя, его нужно было взять живьем), к поясу пристегнул легкую, прочную мелкоячеистую сеть в капсуле размером с ручную гранату старого образца, вышел через боковой тамбур и побежал по мху к тому месту, где исчезло животное.

Там, где лежал зверь, мох был примят. Феннер дотронулся до ручки настройки своего искателя и некоторое время подержал его над местом лежки зверя. Сектор запахов засветился, маленькая стрелка дрогнула и указала направление. Поглядывая на прибор, Феннер добрался до вершины холма и стал спускаться вниз по его обратному склону.

Лес начинался сразу же у подножья, а дальше, над верхушками деревьев, в зеленоватой дымке проступали очертания горных пиков. Он подумал, что где-то за горами работает археологическая экспедиция, и от этой мысли стало легче на душе.

Над планетой всегда держались сумерки, а из-за цвета здешнего солнца небо было зеленоватого оттенка, как зацветший летом пруд. Этот зеленый фон, на котором мерцали темно-коричневый мох и более светлая листва деревьев, был на редкость успокаивающим и в то же время настолько чужим, что за четыре недели Феннер так и не смог к нему привыкнуть. Ему постоянно казалось, будто он ходит и действует во сне, будто все его члены стали тяжелыми и вялыми, хотя на самом деле чистый воздух вливал в него бодрость, какую он не ощущал в себе ни разу за все сорок пять лет жизни.

Он вошел в лес, состоящий из почти одинаковых деревьев с твердыми, прямыми стволами темно-серого цвета и глянцевитыми красно-коричневыми листьями. Высокие стволы поднимались прямо из мха – подлеска почти не было, отчего лес походил на ухоженный парк. Стрелка искателя вела его путаным путем, но он не боялся заблудиться: даже в худшем случае, если его компас, постоянно ориентированный на станцию, откажет, он и тогда найдет дорогу по своим следам с помощью искателя.

Полмили, или около того, он шел по лесу. То там, то здесь вспархивали и пролетали над открытыми пространствами длиннохвостые «птицы», сверкая в желто-зеленых лучах солнца, как драгоценные камни. Время от времени огромное членистое существо, похожее на сороконожку, лениво махая чешуйчатыми крыльями, проплывало над его головой. С верхушек деревьев неслись хриплые крики, посвистывание. Наконец он оказался на берегу стремительной реки, и стрелка остановилась. Здесь зверь вошел в воду.

Феннер решил походить по берегу взад и вперед, надеясь, что животное снова появится на той же стороне. Не успел он сделать нескольких шагов, как совершенно явственно ощутил, что кто-то за ним наблюдает. Бросил взгляд на искатель – стрелка отклонилась вправо.

Осторожно поднимая пистолет, Феннер стал медленно поворачиваться в указанном направлении. Уголком глаза он заметил движение. Поборов волнение, нажал на спусковой крючок – вокруг дула возник белый светящийся круг, раздался негромкий выстрел. Кусты, росшие среди деревьев, затрепетали, листья и мелкие ветви посыпались на землю. Пятнистый серо-коричневый зверь молнией метнулся между деревьев.

Феннер кинулся в погоню, но вскоре начал задыхаться, пот заливал глаза. Следы вели вниз по течению. Постепенно река стала шире и спокойнее, лес поредел. В этих местах росли влаголюбивые изогнутые растения, некоторые по восемь-десять футов в высоту; тут же были заросли тростника, под которыми блестела коричневая вода и маслянистая грязь. При его приближении чириканье и кваканье в тростнике прекратились, но, как только он прошел мимо, возобновились вновь.

Неожиданно стрелка искателя описала круг, и Феннер остановился. В тот же момент из зарослей на него бросилось гибкое тело. Он увернулся и упал на землю. Зверь пронесся мимо и остановился невдалеке, повернувшись к нему мордой. Феннер поспешно сел и стал шарить во мху, ища свой пистолет. Какое-то мгновение они изучали друг друга, при этом Феннер старался привести свое оружие в боевую готовность. У этого животного была клинообразная морда, сужающаяся к макушке, где торчали похожие на перья антенны. В широко раскрытой пасти хорошо были видны два ряда мелких, но, видимо, острых зубов. Большие круглые глаза навыкате напоминали лягушачьи; они были багровые, без малейшего, намека на белок. Зверь свел глаза к переносице и уставился на Феннера. Как только пистолет был заряжен, животное издало кашляющий звук и исчезло в камышах.

И снова воцарилась тишина. Держа пистолет наготове, Феннер медленно поднялся, взглянул на искатель. Циферблат треснул, стрелка не двигалась. Видимо, при падении прибор ударился о камень.

Он пристально всматривался в тростник, но в душе понимал, что ничего там не увидит. Должно быть, животное уже изменило цвет и очертания туловища, и без искателя его теперь не найти. Он пошел по берегу в обратную сторону, все же надеясь, что ему удастся натолкнуться на зверя, поэтому на всякий случай отстегнул капсулу и приготовил ее к метанию.

Вдруг ему показалось, будто в болоте что-то шевельнулось. Он остановился. Ни писка, ни шороха, все звуки замерли – казалось, в воздухе повисла зловещая напряженность, как будто само болото поджидало его.

Ему стало немного не по себе, он оглянулся. Где же это странное существо? Раньше он до конца не понимал, насколько зависит от наручного искателя. Он заметил, что дрожит; пот заливал глаза, смотреть стало труднее. Очень осторожно подсунул руку в перчатке под прозрачный капюшон и протер глаза.

Перед ним были низкие кусты с ветвями неприятного розового цвета, покрытые колючими листьями, на которых каждый день собиралось несколько капель едко пахнущей маслянистой жидкости. По всей видимости, масло привлекало мелких насекомых, которых листья сразу же улавливали. Эти кусты были похожи на растение-мухоловку, встречающееся на Земле.

Феннер медленно направился к кустарнику, держа наготове пистолет и капсулу с сетью.

Там никого не было, однако мох, как ему показалось, был примят, будто на нем кто-то лежал в засаде. Может, было два зверя? Может, один все еще в болоте, в тростнике, а другой охотится за ним? По спине побежали мурашки. Он быстро обернулся.

Медленно и осторожно Феннер шел вперед. За кустарником начинался высокий берег, возвышающийся над болотом; вдоль берега на волосатых цветоножках толщиной с мужскую руку стояли красные глянцевитые цветы, над ними гудели маленькие жуки с хоботками, которых в экспедиции называли «лепторринусами».

Около цветов Феннер в задумчивости остановился. Широкие листья росли низко, почти у самой земли. Под одним из них он заметил что-то белое. Это был скелет какого-то небольшого зверька. Подойдя ближе, Феннер наклонился. По земле были раскиданы хрупкие кости с приставшими кусочками шкуры. Тут же валялись пятнистые желто-черные надкрылья больших летающих насекомых величиной с ворону.

Судя по всему, это было логовище зверя, а сам он, ставший теперь ярко-красным, мог лежать где-нибудь поблизости.

Феннер выпрямился, готовый в любую секунду к внезапному нападению, и неожиданно почувствовал в голове странную легкость, как если бы перебрал кислорода. В ушах зазвенело, началось головокружение. Он шагнул и почувствовал, будто земля, как живая, вспучилась у него под ногами. Цветы, казалось, выросли на глазах и качнулись в его сторону.

Он потряс головой, стараясь прогнать странное видение, шатаясь, шагнул в сторону, и в этот момент ему показалось, что цветы потянулись за ним, неправдоподобно вытянулись, как красные черви, ощетинившись по всему стеблю жесткими волосами.

И в этот момент выскочил зверь.

Феннер видел его как бы сквозь дымку, и ему казалось, что движется он слишком медленно. Автоматически, не задумываясь, Феннер сдавил капсулу, сеть вылетела и раскрылась в воздухе. Он промахнулся всего лишь на какой-нибудь дюйм – сеть упала в цветы. Зверь с разгона ударил его в грудь, сбил с ног и перевернул. Всей тяжестью он навалился на Феннера, антенны нависли над его лицом, пасть зверя широко раскрылась. Феннер зажмурился.


Горслайн и Хаким нашли их меньше чем через полчаса. Хаким – он шел за Горслайном – вскинул пистолет, но Феннер крикнул:

– Не стрелять!

– Вы целы? – недоверчиво спросил Горслайн.

Феннер сидел на земле, обхватив одной рукой зверя за шею.

– У меня все в порядке, – сказал Феннер, – говорите тише.

– Это… Это кто такой? – спросил Хаким.

Феннер взглянул на животное. Теперь оно было коричневым с голубоватым оттенком, который передался ему от пластикового комбинезона ученого. Феннер похлопал зверя по голове, тот высунул узкий язык и лизнул его капюшон.

– Я могу сказать лишь, к какому семейству он не относится, – усмехнулся Феннер. – Он не очень опасен. Судя по зубам и общему виду, можно предположить, что он охотится на земноводных в болотах и на водяных зверьков типа выдры.

– Значит, он живет в болоте, – сказал Горслайн.

– Да.

– Почему же мы не видели его раньше?

– Он очень робок, – ответил Феннер. – Нас всегда так много и мы всегда так шумим… Одного меня он меньше боялся, хотя я, должно быть, здорово напугал его выстрелом. Я думал, он подкрадывается ко мне. Как бы там ни было, он крался ко мне, но вовсе не за тем, что я предполагал.

– Что вы хотите сказать? – спросил Хаким.

– Знаете ли, внешность обманчива. Если человек, никогда не видавший собаки, увидит, как она прыгает на грудь своему хозяину, он может подумать, что она нападает на него. Сопоставив факты, я решил, что это существо живет в красных цветах и выслеживает меня, чтобы сделать своей добычей. Оказалось, что он ходил за мной по пятам и кинулся только для того, чтобы спасти меня.

– Спасти вас? От кого?

– Короче, я был прав. В этих краях водится хищник, который парализует мозг жертвы, прежде чем наброситься на нее.

Феннер мотнул головой в сторону.

– Вот настоящие хищники… красные цветы.

Он взглянул на ярко-красный берег, и его передернуло.

– Насколько я могу судить, они автоматически оказывают парализующее воздействие, но мы слишком велики для них, к тому же нас слишком много, так что они не в состоянии справиться с нами. Поэтому, хотя бедняга Бодкин и другие были убиты, цветы не пытались добраться до них. Вон взгляните, там остатки моей сети. Она упала на них, и они сожрали большую часть, прежде чем разобрались, что это не живое существо.

Феннер поднялся. Зверь ткнулся носом в его ногу, и он погладил его по шее за усиками-антеннами, похожими на перья.

– Я не знаю, как он устроен, – продолжал Феннер. – Все это слишком неожиданно и ново для меня. Мы будем его изучать. Но, по всей видимости, это животное при помощи своих антенн может нейтрализовать разрушающие мозг волны, которые исходят от цветов.

– Бог мой! – воскликнул Горслайн. – Значит, всякий раз, когда мы подходили к цветам, он, или такой же, как он, прятался где-то поблизости!

– Да. Он бы спас Бодкина, – сказал Феннер, – но он боялся остальных. Вас было много, да и шумели…

– С какой стати он стал бы нас спасать, – спросил Хаким, – если это дикий зверь?

Феннер пожал плечами.

– Почему первая собака стала домашним животным и как это случилось? Возможно, – тихо проговорил он, – когда-то до нас здесь жили разумные существа, которые были его хозяевами. Однако мне абсолютно ясно: это очень умное создание. И как всякому умному животному, ему очень нужно иметь…

– Пищу, вы хотите сказать? Или убежище?

– Несомненно, пищу, убежище, возможность размножаться и тому подобное. Нет, – Феннер улыбнулся, – есть необходимость более существенная.

– Какая?

– Привязанность, – сказал Феннер, направляясь в сторону дома. Животное бежало рядом.



Оглавление

  • Роберт Силверберг Абсолютно невозможно
  • Ташнет Леонард Автомобильная чума
  • Алан Дин Фостер Дар никчемного человека
  • Мюррей Лейнстер Демонстратор четвертого измерения
  • Зюсан Рене До следующего раза
  • Лем Станислав Два молодых человека
  • Роберт Силверберг Двойная работа
  • Хардинг Ли ЭХО
  • Айзек Азимов Гарантированное удовольствие
  • Томан Властислав Гипотеза
  • Джек Уильямсон Игрушки
  • Айзек Азимов Как рыбы в воде
  • Ричард Матесон Какое бесстыдство!
  • Джей Вильямс Хищник




  • «Призрачные миры» - интернет-магазин современной литературы в жанре любовного романа, фэнтези, мистики