Торнбер [Майкл Мэннинг] (fb2) читать онлайн

- Торнбер (а.с. Герои рассвета драконов -1) 3.45 Мб, 344с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Майкл Г. Мэннинг

Настройки текста:



Торнбер

«Герои рассвета драконов[1]», том первый («Рождённый магом», том девятый).

Глава 1

— Твой ход, — с едва скрываемым ликованием сказал Мэттью Иллэниэл.

Грэм посмотрел на расположенную между ними шахматную доску. Он знал, что игра проиграна, но, с другой стороны, так почти всегда и бывало, когда он садился за стол со своим самым близким другом. Мэттью был на год старше, что давало ему предсказуемое преимущество, но дело было отнюдь не только в этом. Грэм знал, что даже будь он старше, он всё равно бы проигрывал большую часть их партий. Все выходцы из рода Иллэниэл хорошо играли в шахматы.

Не то, чтобы Грэм сам играл плохо. Он мог выстоять против многих игроков постарше, поскольку мать начала учить его этой игре в юном возрасте. Леди Роуз Торнбер была лучшей шахматисткой в Замке Камерон, за исключением, быть может, самого Графа. Их игры были предметом значительного интереса и догадок среди обслуги замка каждый раз, когда одна из них партий проходила в главном зале.

Леди Роуз была матерью Грэма, а Граф ди'Камерон был отцом Мэттью, но хотя тот определённо унаследовал от отца внушительный талант к этой игре, Грэм скорее всего никогда не приблизится к мастерству своей уважаемой матери. Он больше пошёл в своего отца, Дориана Торнбера.

Грэм протянул руку, и уложил своего короля на бок в универсальном жесте капитуляции:

— Эта партия — за тобой, — признал он.

Мэттью нахмурился:

— У тебя ещё были варианты.

— Только не тогда, когда у тебя на лице такое выражение, — ответил Грэм.

— Но ты же их видел?

— Не-а.

— Тогда откуда ты знаешь, что я победил бы?

Грэм вздохнул:

— В том-то и дело, Мэтт. Я не видел вариантов. Вообще. Ты слишком хорош. Тебе надо с Матерью играть, а не со мной.

Мэттью задумчиво потёр подбородок, втайне довольный полученным комплиментом:

— Думаешь, я к ней готов?

— Нет, — честно сказал Грэм. — Она тебя сотрёт в порошок, но ты хотя бы чему-то научишься. Играя со мной, ты свои навыки не улучшишь.

— Возможно, я играю, оказывая услугу тебе, позволяя тебе стать лучше, — хитро сказал Мэттью.

Грэм засмеялся:

— Ха! Тебе просто нравится легко побеждать. Мы оба знаем, что я, наверное, уже на научусь играть лучше, чем сейчас. Это просто не моё. Даже Коналл уже начинает выигрывать против меня, а ему всего лишь одиннадцать.

Коналлом звали брата Мэттью, который был моложе его на пять лет, и хотя, в отличие от Мэттью и Мойры, он пока не выказывал признаков магического таланта, он определённо унаследовал от Мордэкая Иллэниэла его остроту ума. Айрин, самая младшая из Иллэниэлов, была единственной, кого Грэму всё ещё удавалось обыграть наверняка, а ей ещё было всего лишь девять.

Мэттью нахмурился. Несмотря на веселье в голосе Грэма, его беспокоило то, что его друг перестал надеяться повысить свой уровень:

— Так ты думаешь, что никогда не станешь лучше?

— Едва ли это — конец света, — отозвался Грэм.

— Разве нет? — парировал Мэттью. — Мы только-только начинаем чего-то добиваться. Мы молоды. Папа говорит, что нам следует бороться с ограничениями, а ты признаёшь поражение ещё до того, как начал гонку.

Большую часть времени Грэм уже не чувствовал укол боли, как прежде, когда кто-то упоминал о своём отце, но этот разговор будто приближал его прошлое, и он снова ощутил этот укол.

— Ты — волшебник, Мэтт, как и твой отец. Для вас нет ограничений. Простые смертные, вроде меня, вынуждены жить по другим правилам. Я подхожу лишь для одного дела, и последним, что сделал мой отец, было запретить мне идти по его стопам и заниматься именно этим делом.

— Я правда не думаю, что он именно это имел ввиду, — сделал наблюдение чуть притихший Мэттью. Ему не нравились намёки на то, что у волшебников не было тех же проблем, что и у других людей, но в тот момент его друг нуждался отнюдь не в том, чтобы спорить на этот счёт.

— А вот Матушка думает, и её мнение — единственное, которое имеет значение, — горько сказал Грэм. — Я ведь уже не могу спросить у папы, что он имел ввиду.

— Ты ведь не будешь несовершеннолетним до конца жизни, — с отблеском бунта во взгляде сказал Мэттью.

Грэм вздохнул:

— Я уже миновал тот возраст, когда мне следовало начать учёбу. Отец упражнялся с оружием к тому времени, как ему стукнуло двенадцать.

— Вот же несчастный ты старик, — сказал Мэттью. — Золотые годы миновали — в твоём-то нежном пятнадцатилетнем возрасте. Хватит ныть. Ты уже узнал многое из того, что тебе понадобится — ты отлично держишься в седле, неплохо стреляешь из лука, и с мечом управляешься гораздо лучше меня.

Мэттью, в отличие от Грэма, брал частые уроки обращения с мечом — как у Сэра Харолда, так и у своей матери, Графини. Хотя Мордэкай не считал обучение его таким навыком особо важным делом, так как сам никогда не учился владеть мечом, мать Мэттью была иного мнения. Мэттью делился усвоенной наукой с Грэмом, тренируясь с ним наедине, вопреки запрету Леди Роуз. Даже при таком вторичном обучении Грэм Торнбер усваивал всё быстро, и врождённый талант дал ему преимущество над Мэттью почти что с самого первого их учебного поединка.

— Благодарю за комплимент, — сказал Грэм, — но наши с тобой игры с мечами не дадут мне достаточно навыка, чтобы когда-нибудь стать удобоваримым солдатом, не говоря уже о рыцаре.

— Может, если ты попросишь Капитана Дрэйпера или…

— Он не пойдёт против её воли, — перебил Грэм. — Я уже пытался. — Дрэйпер был капитаном стражи в Замке Камерон.

— А если…

— Хватит! — прорычал Грэм. — Это — не твоя проблема! — Встав, он отошёл от стола. — Мне нужно проветриться, — объявил он, направляясь к двери. Он ушёл прежде, чем его друг успел сказать что-то ещё.

* * *
День был тёплым, почти что чересчур тёплым, если бы не бриз, свистевший между деревьев, пока Грэм ехал по окружавшим Замок Камерон лесам. Однако солнечный свет был слишком радостным для его настроения, поэтому он искал более тёмной лесной тени, избегая проторенных троп и открытых полян.

С собой у него был лук, хотя он на самом деле не ожидал им воспользоваться. Грэм поехал по собственной прихоти, ища уединения. Без гончих или егерей его шансы заметить дичь были весьма малы. Он лишь хотел тишины, которую мог дать только лес.

Ветви деревьев росли низко, и ехать под ними стало трудно, поэтому он спешился, и повёл на поводу свою лошадь, спокойную кобылу по имени «Пе́ббл[2]». Имя её было основано скорее на её тихом нраве, а не на её относительных размерах. Она была одной из многих лошадей в конюшне Графа ди'Камерон, но Грэм часто выбирал её, когда решал прокатиться. Она была не самой быстрой, но непоколебимо надёжной. Из-за этого он почему-то чувствовал с ней сродство.

Грэм остановился. Деревья были густыми, а воздух — неподвижным. Несмотря на яркое утреннее солнце, под густой листвой было почти темно. Он быстро намотал поводья Пеббл на маленькую ветку, чтобы она никуда не ушла. Ветка была недостаточно большой, чтобы помешать лошади освободиться, если она серьёзно захочет сбежать, но смысл был не в этом. Она знала не хуже его, как всё работало. Едва удостоив его взглядом, она начала щипать редкую траву, росшую рядом с деревом.

Потянувшись себе за спину, Грэм вытащил свой посох, висевший там рядом с луком. Шестифутовый цилиндр из цельного дуба успокаивающе ощущался в его руках. Посох Грэм взял не из-за какой-то конкретной нужды в защите, а в качестве отдушки. Отойдя подальше от Пеббл, он приметил деревья и ветви вокруг, и глубоко вдохнул.

Он зажмурился, и выпрямил спину, чувствуя запах наполнившего его лёгкие воздуха. Древесина и кора, разлагающиеся листья и перегной — это были господствующие запахи. Они помогли ему очистить разум, пока он держал посох перед собой, уперев один конец в землю, а второй направив в небо. У себя в голове он видел окружавшие его деревья, вспоминая то, что приметил перед тем, как закрыть глаза.

Он какое-то неопределённое время оставался неподвижным, пока его тело не почувствовало, что настал нужный миг. Он без предупреждения сместился, и его неподвижность сменилась бешеной скоростью. Стоявший перед ним посох исчез, превратившись в смазанный серо-коричневый силуэт, когда руки Грэма повели его вокруг по сложным траекториям. Посох проходил мимо низко свисавших ветвей, не касаясь их — и хотя он представлял из себя довольно длинный кусок дерева, ни один из находившихся рядом побегов он так и не задел.

Грэм танцевал с плывущей деревяшкой, позволяя инерции посоха тянуть его за собой. Он больше не стоял, зажмурившись — его глаза были широко раскрыты, вбирая весь свет окружавшего его мира. Он поворачивался и вышагивал, двигаясь вперёд, а потом назад, в один момент — в одну сторону, а потом — в другую. Посох не останавливался. Двигаясь, оружие проходило у него за спиной, а затем перед лицом, замирая у него под мышкой, а затем снова отталкиваясь в обратном движении.

Грэм двигался, не касаясь ничего из того, что его окружало.

Через некоторое время у него на лбу проступил пот, результат его сосредоточенных усилий. Сильный ветер подул с неожиданной стороны, остужая его, и принеся с собой новые запахи — свет солнца, чистый воздух и… выделанная кожа. В воздухе ощущался резкий запах кожи и пота, и привкус стали.

Грэм остановился, замерев. Обыскивая плохо освещённые кусты вокруг него, взгляд Грэма ничего не находил, но он знал, что там кто-то был. Он никого не видел, а слышал и того меньше, но сменивший направление ветер выдал присутствие другого человека.

— Кто здесь? — окликнул он ясным голосом.

— Всего-то лишь твоя восторжённая публика, — пришёл ответ с нотками сарказма.

Направление, с которого пришёл звук, соответствовало внезапной перемене ветра, но Грэм никого не увидел. Когда он бросил взгляд выше, его острые глаза наконец-то нашли объёмистую в на ветвях над тем местом, куда он прежде смотрел.

— Теперь я тебя вижу, — объявил он.

— Коль увидел бы, ушёл бы отсель ещё час назад, хрен моржовый! — возразил голос. Расстроенно вздохнув, тень распрямилась, отбросив покрытую листьями ветку, искажавшую её очертания.

Когда фигура потянулась, Грэм мельком увидел длинный лук, и ощутил внезапный прилив адреналина. «Этот не знакомец что, готовился стрелять?». Однако его страх оказался необоснованным — когда лицо человека показалось на свет, Грэм узнал в нём Чада Грэйсона, главного егеря для Графа ди'Камерон.

Закинув лук за плечо, охотник без труда спустился, повиснув на нижней ветке, и легко спрыгнув на землю. Ему было за тридцать, но двигался он с грацией человека моложе своего возраста. Он одарил Грэма кислым взглядом:

— Я сидел на этом, значить, чёртовом дереве больше часа, ещё до того, как ты объявился. Щас бы уже взял жирную лань, кабы ты не пришёл, начав метаться как раненый козёл в терновом кусту!

Грэм уставился на него, прокручивая у себя в голове цветастый говор[3] мужчины. «Как раненый козёл в… чём?». Он почти никогда не проводил с этим человеком особо много времени, и на самом деле не знал, как ему реагировать.

— Прошу прощения, Мастер Грэйсон, но вы же меня узнаёте, не так ли? — спросил Грэм просто чтобы убедиться, что охотник знал, к кому обращается.

— А як же! Ты жеж тот охламон из помёта Леди Роуз! Глаза у меня ещё не отказали, и память — тоже, — выплюнул раздражённый егерь.

«Охламон… помёт…». Грэм покрутил эти слова у себя в голове, и его кровь начала закипать. «Помётом» иногда называли потомство, и, насколько он понимал, обычно применяли только к потомству животных. Будучи от рождения аристократом, он не был особо привычным к вербальным оскорблениям, и никогда прежде не оказывался в прицеле подобного Чаду Грэйсону мастера бранного слова.

— Я правильно услышал? — сказал он, всё ещё не до конца веря своим ушам. — Вы только что назвали меня «охламоном из помёта Роуз?».

Егерь уже расхаживал по округе, бормоча себе под нос жалобы на то, что олени наверняка выберут другие тропы после устроенных Грэмом упражнений.

— Что? Не! — ответил он. — Я сказал «охламоном из помёта Леди Роуз». О манерах я не забываю.

— Возьми свои слова назад, негодяй, иначе я заставлю тебя ими подавиться, — низким голосом ответил Грэм.

Чад даже не озаботился взглянуть на него, шагая мимо.

— Негодяй? — сказал он, презрительно повторяя ругательство Грэма. — Ты что ж, учился браниться, хлебая из мамашиной титьки? Слыхал я словечки покрепче от ещё не оперившихся юнцов.

Грэм вышел из себя, ударив посохом по низкой дуге, намереваясь попасть мужчине по заднице. Удар прошёл мимо, когда тот будто споткнулся, и завалился вперёд. Чад быстро вернул себе равновесие, и встал, с невинным взглядом повернувшись к Грэму:

— Чуешь, ветерок откель-то прилетел? — спросил он.

— Тебе сейчас ещё больше влетит, если не попросишь прощения! — огрызнулся Грэм, перехватывая посох для ещё одного удара.

Чад встал, и одарил его пугающим взглядом, сперва посмотрев вниз, а затем позволив взгляду пройти снизу вверх, и остановившись, когда достиг глаз Грэма. Охотник был стройным и поджарым, но даже в свои пятнадцать Грэм был одного с ним роста, а уж по весу точно его превосходил.

— А у тебя кишка не тонка, чтоб меня заставить? — спросил охотник.

Кровь Грэма кипела, и он ответил своим посохом, с молниеносной быстротой ткнув одним из его концов вперёд.

Чад поймал удар ладонью, тяжёлая древесина жёстко хлестнула его плоть. Сжав руку, и схватив другой рукой Грэма за воротник, худой охотник завалился назад, и поднял ногу, нанося подростку удар в живот, одновременно с этим потянув его, перекидывая молодого человека через себя, и заставив его шмякнуться спиной о землю.

Оружия Грэм не выпустил, даже пока изгибался, пытаясь перевернуться, и встать на ноги. Егерь обошёл его, держась за другой конец дубового посоха, и заставляя плечо Грэма изогнуться в неудобную сторону. Прежде чем парень сумел выпутаться, Чад оказался позади него, потянув тяжёлую деревяшку вверх обеими руками, пока та не оказалась близка к тому, чтобы придавить молодому лорду трахею.

Грэм сумел ухватить посох обеими руками, не позволяя оружию приблизиться к его горлу, но позиция лесничего была гораздо лучше. Чад давил коленом молодому человеку в спину, подавшись назад, и таща оружие на себя.

— Сдавайся, и лежи тихо, дурень ты этакий, не то зашибу! — пробормотал охотник.

Разъярившись, Грэм отказывался сдаваться, хотя посох уже давил ему на горло. Его лицо покраснело, а руки тянули вниз, сопротивляясь давлению. Посох с громким треском надломился, и Чад упал спиной назад, всё ещё сжимая две половинки.

Грэм подскочил, поворачиваясь, и нацелившись пнуть упавшего позади него мужчину.

Быстро перекатившись, Чад избежал удара, и поймал обеими руками Грэма за щиколотку. Крепко вцепившись, чтобы избежать дальнейших ударов, он ударил ногами, выбивая из-под подростка его оставшуюся ногу. Они долгую минуту боролись на земле, пока охотник не оказаться позади молодого лорда, взяв его голову в захват.

Подбородок Грэма был прижат вниз, и он лишь становился сильнее по мере того, как росла его ярость. Таща запястье охотника одной рукой, он чувствовал, как хватка мужчины начинает слабеть. «Я раздроблю его кости!»

Он замер, когда ощутил прижавшуюся сзади к его шее холодную сталь.

— Советую угомониться, малец! — проскрежетал охотник.

— Ты не посмеешь, — сказал Грэм.

— Не испытывай меня, парень, — ответил Чад, иначе я оставлю тебя в земле хладным трупом. Не дам себя побить какому-то молокососу.

— Если убьёшь меня, тебя повесят, — подал мысль Грэм.

— Нет, коли тела так и не отыщут, а если я почую, что таки найдут, то и духу моего здесь не будет задолго до энтого. Ну, чего, хочешь судьбу испытать?

Грэм долго молчал, прежде чем ответить:

— Ты трус, раз грозишь мне ножом.

— Думаешь, мне не похер? Помнится, ты не единожды, а даже дважды махнул по мне этой твоей чертовой палкой, пока я не вынужден был обороняться, — ответил Чад. — А теперича решай. Мне в земле тебя оставить, али ты утихомиришься, и перестанешь валять дурака?

Сделав глубокий вдох, Грэм попытался расслабиться:

— Ладно, ты победил.

— Ты не передумаешь, когда я тебя выпущу? — спросил Чад, продолжая его держать.

— Ты на самом деле не можешь верить ничему, что я говорю с приставленным к моей шее ножом, — заметил Грэм.

— Ты, значит, говоришь, что слово твоё — пустой звук? — сказал охотник. — Батя бы твой не обрадовался.

— Я под принуждением, — сказал Грэм. — Но, наверное, лесничему вроде тебя и не понять, что такое честь.

Острый край ножа прижался к его загривку, заставив ручеёк крови потечь по его плечу, и вниз, по груди.

— Поберегись, парень, не то ныне время для оскорблений. Всё я понимаю, но нельзя просить выкуп или выпускать под честное слово, если от рыцарей не ждут соблюдения капитуляции.

На миг Грэм сбился с толку. Он не ожидал, что охотнику будут известны более тонкие моменты рыцарства:

— Ты что, собираешься требовать за меня выкуп?

— Не, просто хотел от тебя слова, что драке конец. Это как опустить под честное слово, только ты не будешь в плену, мы просто разойдёмся, и никто не пострадает.

Подросток позволил своим мышцам обмякнуть:

— Ладно, я сдаюсь. Опусти меня, и драка закончится — даю слово.

Лезвие скрылось, и вес исчез с его спины, когда охотник выпустил его, и быстро шагнул назад. Грэм встал, вытирая кровь с шеи.

— Но тебе всё равно следует попросить прощения за неуважение, — объявил он, тщательно поддерживая нейтральный тон голоса.

— Там, откель я родом, мальцов учат уважать старших, — ответил чад. — И не буду я виниться за то, что истину рёк.

— Ты меня оскорбил, — настаивал Грэм.

— Я тебя назвал охламоном из чьего-то помёта. То не оскорбление, малец, а цветастый язык, и главное — правда, — с насмешливой улыбкой проинформировал его Чад.

Грэм заскрипел зубами:

— А если бы я сказал, что ты — пятнистый шлюхин сын?

— Я б сказал, что тебе стоит поучиться брани. А даже и умей ты браниться, я б и ухом не повёл. Мужику следует держать себя в узде. Твой дорогой батя это знал. Он никогда не давал словам подзудить себя на драку — что и тебе стоит усвоить.

Всплеск гнева заставил Грэма шагнуть вперёд. Ему хотелось задушить наглого охотника:

— Не смей впутывать в это моего отца!

Грэйсон отскочил назад, и перекатился, подхватывая лежавший на земле лук. Грэм ощутил щекой движение ветра, и обнаружил, что смотрит прямо на кончик натянутой на луке стрелы:

— Остерегись, малец. Ещё раз пригрозишь мне — и мне придётся искать себе новый дом.

Грэм остановился, и попытался успокоиться:

— Я этого не забуду, злодей. Ты уже дважды угрожал убить меня.

Чад ослабил натяжение лука, и снял стрелу, вернув её в колчан. Он нагнулся, собирая остальную свою экипировку с земли, и пошёл прочь:

— Мне плевать, малец.

Развернувшись, чтобы тоже уйти, Грэм обнаружил стрелу, торчавшую в стволе небольшого деревца, которое было чуть справа от его головы — и его глаза расширились. Он и не заметил первого выстрела, когда охотник только успел поднять лук с земли.

— Оставь себе, малец. Будет тебе урок, — послышался голос лесничего, уже скрывшегося в гуще леса. — Выбей дурь из башки, и мобыть однажды мы поговорим.

Поведя Пеббл обратной дорогой, Грэм пошёл домой. К тому времени, как он добрался до дома, его гнев исчез, сменившись неуютным ощущением смущения и стыда.

«Я не гожусь для того, чтобы носить имя Торнбер. Может, мама права», — думал он про себя.

Глава 2

С вершины одной из статуй, украшавших вход в центральный донжон, донёсся голос:

— Куда ты направляешься? — Подняв взгляд, Грэм заметил маленькую тряпичную мишку, набитую тряпьём и так часто латанную, что было невозможно сказать, из какой ткани изначально была сделана эта игрушка. Она была одной из самых старых и самых умных магических спутников Мойры.

— Не твоё дело, — угрюмо ответил он. Всё, что он скажет медведице, будет передано её создательнице. Он ничего не имел против сестры Мэттью, она вообще была одной из его самых близких подруг, но он не собирался делать этот постыдный случай известным кому-то ещё.

Мойра Иллэниэл была сестрой-близнецом Мэттью Иллэниэла, насколько все знали, но на самом деле её удочерили. Большинство людей считали, что они с Мэттью родились в один день, но на самом деле она была рождена за тысячу лет до брата. Её матерью была одна из последних архимагов Сэнтиров, а её отца, по иронии судьбы, звали Мордэкай Иллэниэл — так же, как и её приёмного отца. С технической точки зрения, Мойра приходилась своему брату много-много-юродной бабкой.

Мэттью не любил, когда ему об этом напоминали.

Будучи ребёнком из рода Сэнтир, она унаследовала те же дарования, какими обладала её мать — а конкретнее, способность создавать разумные магические сознания, или, как их следовало правильно называть, анима. Грэйс была её первым творением, когда Мойра наделила свою игрушечную мишку жизнью в качестве отнюдь не воображаемого друга.

Звук мягкого удара возвестил падение медведицы со статуи и её приземление на устилавшие пол каменные плиты.

— Такая необщительность не в твоём характере, — сказал Грэйс, неторопливо труся чуть позади него.

Грэм сжал челюсти, и пошёл быстрее, двигаясь по коридору в глубины замка. Он действительно не хотел ни с кем разговаривать, и медведице теперь было трудно за ним угнаться. Свернув за угол, он ловко избежал столкновения с двумя слугами, нёсшими большую, полную до краёв супницу.

Он почти мгновенно осознал, какой несчастный случай грозил вот-вот произойти. Развернувшись и нырнув, он поймал медведицу, подняв её, когда она вышла вслед за ним из-за угла, и аккуратно выдернул её у слуг из-под ног.

— У-ух! — встревоженно воскликнула Грэйс, когда он её подхватил.

— Как ты умудряешься производить так много шума, вообще не имея лёгких? — спросил он вслух.

Голова Грэйс повернулась к его лицу, и он каким-то образом определил, что её глаза-пуговки смотрели в его собственные.

— Ты спас меня! — объявила она. — Как же это доблестно.

Смутившись, он попытался заставить её быть потише:

— Не так громко. Я лишь спас тебя от купании в горячем супе. Сомневаюсь, что на тебя это как-то повлияло бы, кроме как придать тебе неприятный запах.

Слуги с любопытством наблюдали за ними, но как только он поймал их взгляды, они уважительно кивнули, и пошли дальше. Как и все остальные в Замке Камерон, они были хорошо знакомы с маленькими спутниками Мойры. Говорящие мишки были им не в новинку.

— Тривиальность последствий ни коим образом не уменьшает благородство совершённого тобой спасения, — ответила медведица. Хотя у неё и не было ресниц, Грэм почти мог чувствовать, как она хлопала ими, произнося эти слова.

Посадив её на сгиб своего локтя, он оставил попытки отделаться от неё, и снова двинулся своим путём:

— А разве тебе не следует присматривать за Айрин, или заниматься ещё чем-то таким? — осведомился он.

— Айрин уже девять, поэтому ей больше не требуется такой пристальный присмотр. К тому же, почему я, по-твоему, так много брожу по замку? Пока я дома, Пенни или Лилли постоянно приставляют меня смотреть за детьми. Я их люблю, но даже медведице нужно время от времени вести взрослые беседы, — пожаловалась она.

— А что Мойра?

— Она всё время очень занята… — заметила Грэйс, оставив слова висеть в воздухе.

Очевидно, она считала, что не получает того внимания, которое заслуживает, но в то же время не хотела критиковать свою создательницу перед лицом кого-то ещё. Грэм решил сменить тему:

— Так ты хочешь сказать, что я с тобой веду «взрослую» беседу?

— Ты гораздо старше меня, — указала медведица.

— Хороший довод, миледи, — признал Грэм. Он на самом деле не задумывался об этом факте. Грэйс была создана лишь несколько лет тому назад, через некоторое время после того, как у Мойры начали развиваться её способности. Об этом было легко забыть, поскольку личность мягкой игрушки казалась очень зрелой. — Боюсь, что немногие считают моё общество заслуживающим внимания.

Она слегка похлопала его по руке:

— Думаю, я могу разделить твои чувства касательно твоей проблемы.

Его тёмное настроение чуть-чуть посветлело, когда его губы изогнулись в лёгком намёке на улыбку. Он спохватился прежде, чем та переросла в смех:

— Я и не думал, насколько у меня много общего с мягкой мишкой, но теперь это кажется разумным, — сделал наблюдение он. — Меня одевают, холят и лелеют, выставляют напоказ, но не позволяют мне принимать собственные решения или делать хоть что-то по-настоящему.

Грэйс кивнула:

— Ты, хотя бы, получаешь какое-то внимание — многие меня почти не замечают… и у меня есть ещё одно ограничение.

— Какое? — спросил он.

— Я могу протянуть лишь день или два, прежде чем она должна обновить мою энергию — подожду чуть дольше, и просто перестану существовать.

— Мне нужно есть, чтобы жить, — парировал Грэм.

— Но ты-то можешь есть самые разные вещи, из самых разных мест. Я же могу получить своё питание лишь из одного источника, — объяснила Грэйс.

Грэм нахмурился:

— Разве Мэттью или другой волшебник не могут тебя обновить?

Медведица покачала головой:

— Лишь волшебник Сэнтиров способен на это, и лишь тот, кто изначально и создал мой анимус, иначе моя личность исказится.

— Я об этом не знал, — признался молодой человек. — Однако если ты закончишься, разве Мойра не сможет просто тебя вернуть? — Он сделал несколько размашистых жестов руками, изображая мнимое творение магии.

Медведица одарила его пристальным взглядом:

— Если бы ты умрёшь, а Гарэс Гэйлин создаст нового «Грэма», и каким-то образом вдохнёт в него жизнь — будет ли этот «Грэм» тобой?

— Нет, — сразу же сказал Грэм. — Это будет другое тело, но Мойра может вернуть к жизни твоё собственное.

Грэйс укоризненно запыхтела:

— Это — на самом деле не моё тело, Грэм. — Она жестом своих коротких лапок указала на своё пухлое тряпичное тело, и продолжила: — Я просто ношу его, потому что оно нравится Мойре — так же, как ты носишь одежду. Моя истинная форма состоит из чистого эйсара, и если она растворится, то я исчезну навсегда.

Грэм поглядел на неё немного, слегка шокированный. Он на самом деле особо не думал о природе бытия. Вообще говоря, он на самом деле никогда не думал о Грэйс, или о ком-либо ещё из маленькой свиты магических созданий Мойры. Некоторые появлялись и исчезали, будучи временными и едва разумными. Другие держались несколько месяцев, прежде чем Мойра позволяла им истечь — лишь Грэйс всегда оставалась. Она была первым из разумных магических спутников Мойры, и она была единственной, кому Мойра никогда не позволяла растаять.

«Каково это, жить в полной зависимости от прихоти какого-то человека, с опасностью умереть не от злого умысла, а из-за простой забывчивости?». Это делало собственную ситуацию Грэма гораздо лучше, по сравнению с жизнью Грэйс. Его разум на миг совершенно застопорился, обдумывая всё, что из этого вытекало, прежде чем Грэм осознал, что уже какое-то время неудобно пялится на неё.

— Невежливо так долго глазеть на даму, молодой лорд, — кокетливым голосом возмутилась Грэйс, чтобы нарушить повисшую между ними неуклюжую тишину.

Он откашлялся:

— Прости. Я просто задумался… — Он позволил фразе повиснуть в воздухе, не зная, что сказать дальше, так как не был экспертом в лицемерии — ему говорили, что это качество он получил в наследство от отца. Грэм не хотел признаваться ей, что жалел Грэйс за природу её существования.

— Задумался…? — подтолкнула она.

Имея достаточно времени, его мозг в конце концов выдал удовлетворительный ответ:

— О твоей истинной форме — о том, как ты выглядишь под тканью и пуговицами.

Грэйс прикрыла мягкой лапкой строчку пряжи, обозначавшую её рот:

— Мастер Грэм, как это бесстыдно с вашей стороны! Вы что, хотите увидеть меня без одежды?

— Что? — выпалил Грэм, уже красная. — Нет!

* * *
Тем вечером Чад Грэйсон был в «Грязной Свинье», сидя в углу главного зала, баюкая в кружке два пальца виски. Он проводил здесь почти каждый вечер, будучи не дурак выпить, но в отличие от большинства вечеров, в этот раз выражение его лица было угрюмым и недружелюбным.

В дневное время многие ошибочно принимали его острый язык и резкие замечания за необщительность. В конце концов, избранная им профессия заставляла его надолго задерживаться в лесах. Однако «многие» были совершенно неправы, ибо как только солнце садилось, а таверна наполнялась людьми, на передний план выходила более яркая сторона личности Чада.

Он пил, возможно, слишком много, хотя это значительно варьировалось в зависимости от его настроения. В этот вечер он пил с видом человека, нашедшего своё призвание, демонстрируя серьёзность и характерную замкнутость. Официантки и другие клиенты его избегали. В прошлом они иногда видели, каким он бывал, когда находился в плохом настроении, и им хватало ума не тревожить его в такой вечер.

Сайхан никогда такой осторожности не проявлял. Войдя в помещение, он приостановился на время, осматривая толпу, прежде чем выбрать его столик. Он сел напротив Чада в тёмном углу, жестом руки указав барменше подать ему пинту тёмного эля.

— Вали отседа, — приказал Чад ещё до того, как массивный воин полностью уселся на своё место.

Сайхан проигнорировал эту ремарку, наблюдая за тем, как одна из официанток несёт ему его пинту. Он принял у неё тяжёлую деревянную кружку, поблагодарив её кивком головы. Особо выразительным он никогда не был.

Чад поднял шатающейся рукой свою собственную кружку, и окликнул официантку:

— Эй! Дорогуша, у меня пусто.

Молодая женщина, Даная, одарила его озабоченным взглядом:

— Может, хватит пока?

— Нет, девочка, пока не хватит, — ответил лесничий. Садясь обратно, он покосился на Сайхана: — Кончай на меня так глазеть. Оставь своё мнение при себе.

Сайхан сделал большой глоток из своей кружки, одарив охотника лишь коротким взглядом поверх её края. При этом не проронил ни слова.

— Э-х-х, я просто пытаюсь возместить зело херовый день, — объяснил Чад.

Даная вернулась, и наполнила его кружку, налив из глиняного кувшина тёмный эль.

— Я совсем не это пил, девонька, и ты это знаешь, — заметил охотник.

— Хватит с тебя виски МакДэниела, — сказала она ему. — Да и пиво тебе не стоило бы пить.

Джо МакДэниел был владельцем «Грязной Свиньи», и первым человеком, познакомившим Камерон и Ланкастер с дистиллированным спиртным. Производимое им виски было «грубым», по его собственной оценке, однако среди местных жителей оно было весьма популярным.

— Пиво меня только отрезвляет, — пожаловался охотник.

В чьих-то ещё устах это утверждение могло бы звучать похвальбой, но Сайхан уже видел этому доказательства. Чтобы перебороть сопротивляемость к алкоголю, которой обладал главный егерь, требовалось вино, или что-то покрепче. Он неоднократно видел, как тот трезвел, час или два заливаясь пивом. Чад и владелец таверны, Джо, были в этом отношении очень похожи. Немногие мужчины были достаточно глупы, чтобы состязаться с кем-то из этой парочки в том, кто сколько выпьет.

— Ну, от меня ты пока ничего другого не получишь, — сказала Даная.

Чад зыркнул на неё, пока она уходила, и выругался себе под нос. Каким бы пьяным и рассерженным Чад ни был, Сайхан заметил, что взгляд охотника не отрывался от мягкого покачивания её бёдер. До тех пор, пока она не свернула за барную стойку, и скрылась из виду.

Сайхан тихо фыркнул.

Охотник взглянул на него:

— Да просто заткнись. Пялиться я прекращу, когда помру. — Чуть погодя он добавил: — И вообще, она не так уж моложе меня.

Рыцарь одарил его твёрдым взглядом, а затем поднял кружку, сделав длинный глоток.

— Да пшёл ты нахуй, — тихо заявил в ответ Чад, поднимая свою собственную кружку. Он по привычке схватился за ручку правой рукой, и невольно вздрогнул, когда его помятые кости отозвались болью, пробившись через вызванный алкоголем туман у его голове. Он взял кружку левой рукой.

Поднятая бровь верзилы-воина в достаточной степени выразила его вопрос.

— Эх… — вздохнул охотник. — Поранился я сегодня. Бодался с молодым Мастером Грэмом. Этот мелкий хер заехал по мне, а я сдуру попытался перехватить его посох.

Сайхан поставил свою кружку на стол, нахмурив брови.

— Не, малец сам начал, — сказал Чад. — Вышел, и натоптал под моей засидкой, где я жирную лань караулил. Сам-то он не скумекал, вестимо, но у мальца нет никакого понятия о манерах!

Воин продолжил ждать, когда охотник приостановил свой рассказ.

— Ну, признаю, я был вельми сердит, и чуток с перепоя, но у мальца жуть какой вспыльчивый норов — совсем не как евонный папка. Дориан в молодые годы был почитай совсем смирным. Никогда даже драк с другими мальчишками не затевал, и уж точно не лупил кого-то без хорошего повода. — Чад оглядел Сайхана, чтобы оценить реакцию собеседника.

— До этого б и не дошло, — спорил Чад, — если бы парень имел хоть толику уважения или чуток терпения. Малец до жути обидчив. — Он немного приостановился, хлебнув ещё эля. — И уж точно не знает, как принимать шутку… или хоть как-то ругаться.

Сайхан поднял обе брови.

— Я его назвал «охламоном из помёта Роуз», — поделился охотник, слегка похохатывая. — Что я могу сказать? Вдохновение напало. Папка мой всегда говорил, чтобы я не прятал свой дар.

Рыцарь Камня поднёс ладонь к лицу, проведя ей по глазам, а потом вверх, по гладкому лбу, и закончив, пройдясь ею по волосам. Затем он поднял руку, и помахал Данае, чтобы та принесла им ещё эля. Он видел, что рассказ будет долгим.

— Я вообще как-то хотел забыть это дело, — сказал Чад, — но если настаиваешь, то расскажу. Я едва не подавился куском, что оттяпал. Глупо было, на самом-то деле.

Сайхан кивнул, и Чад пустился коротко пересказывать свою встречу с сыном Дориана, оставив рассказ более-менее правдивым. Чад не любил приукрашивать свои рассказы — ни для хвастовства, ни для сокрытия своих огрехов. В конце он близко подошёл к признанию своего смущения.

— Я не собирался давать этому зайти так далеко, но малец чертовски силён, и норов у него правда злой. Он рослый, и от него ожидаешь силы не по годам, — слегка неразборчиво сказал Чад. — Но обычно они не бывают такими сильными, или скорыми. Он мне почти руку сломал, а потом едва не вывихнул плечо, когда я его придушил.

Старый рыцарь кашлянул, пробормотав что-то перед тем, как ещё раз приложиться к своей кружке.

— Да знаю я, — сказал Чад, соглашаясь с его мнением, хотя не услышал никаких слов. — Надо было этого ожидать, и просто оставить мальца в покое. Но к тому времени, как я в это ввязался, уже было поздно, и будь я проклят, если позволю себя поколотить пацану, который ещё свой меч не окровил, если ты понял, о чём я. Бля, малец был так взъярён, что мог меня убить. Он башку потерял, а я как-то не молод уже.

— Тогда перестань быть мудаком, — предложил Сайхан, произнеся первые ясные слова с тех пор, как уселся. — Похоже, что твоё тело уже не может расплачиваться за то, что мелет твой язык.

Охотник уставился на него без всякого выражения, а потом засмеялся:

— Уж тебе-то не знать!

— Если бы Роуз прислушалась к голосу разума, то это, наверное, не стало бы проблемой, — прокомментировал молчаливый воин. — Он бы уже обучался, а ты, наверное, был бы осторожнее со словами.

— Порой мне кажется, что ты сюда ходишь только меня побесить, — отозвался Чад.

Рослый воин устрашающе осклабился:

— А почему ещё я, по-твоему, обычно сажусь рядом с тобой?

— Я-то думал, что это я такой из себя красивый, — сказал охотник, хохотнув.

Сайхан поднял взгляд, заметив, что Даная смотрела на спину Чада с противоположного конца помещения:

— Может, я и ошибался — подавальщица точно к тебе приглядывается. Возможно, она таки положила на тебя глаз.

Чад глянул через плечо, кивнув молодой женщине, прежде чем повернуться обратно:

— Не, она просто за меня беспокоится.

— Обычно это что-то да значит, — сказал Сайхан.

— Да и она вообще не в моём вкусе, — сказал охотник, уже трезвея.

Сайхан снова поднял брови.

Чад осклабился:

— Девчонка языкастая. Ты бы слышал, как она матерится.

Ирония сказанного ещё долго заставляла Сайхана смеяться.

Глава 3

Несколько дней спустя Мойра встретила Грэма в одном из коридоров вскоре после завтрака.

— Грэм! — окликнула она. — Я хотела поймать тебя, пока ты куда-нибудь не сбежал, или не занялся чем-то.

«Занялся?» — подумал он, — «будто я вообще когда-нибудь бываю чем-то занят». Затем ему в голову пришла мысль:

— Что бы Грэйс ни говорила, я не это имел ввиду!

Мойра приостановилась:

— Грэйс? Ты о чём?

Грэм чувствовал, что его лицо пылает, но надеялся, что по нему этого не видно.

— Она тебе ничего не сказала?

Молодая волшебница нахмурилась:

— Я говорила с ней этим утром. Она что, должна была мне что-то передать?

— Э-э, нет, — сказал Грэм, неуклюже пытаясь придумать, как замять свой просчёт. — Вообще-то нет, не волнуйся на этот счёт.

Мойра озорно улыбнулась:

— Она подслушала то, что ей не следовало услышать?

— Нет, я… э… не думаю.

Мойра Иллэниэл слегка надула губки:

— Ну, если она всё же что-то услышала, то не расскажет об этом. Вопреки расхожему мнению, она не болтушка, и не шпионка. Она говорит то, что думает, но не занимается для меня подслушиванием.

— О чём ты хотела поговорить? — сказал Грэм, надеясь оставить эту тему.

Глаза его подруги сузились:

— Дело в девушке, так ведь?

— Что?!

— Так и знала! — объявила она.

— Нет! Дело не в девушке. Я… просто прекрати! — сказал он ей.

Она внимательно посмотрела на него несколько секунд:

— Нет, полагаю, что нет. Но если кто-то появится, то тебе следует поговорить со мной.

— Меня никто не интересует, — сразу же отозвался он. — И вообще, с чего бы мне разговаривать с тобой об этом?

Мойра вздохнула:

— Чтобы я могла тебе что-нибудь посоветовать, и узнать, что она думает, или, может, даже помочь тебе избежать ошибок.

Раздражённый, Грэм пошёл дальше:

— Если ты только это и хотела мне сказать, то могла бы и не утруждать себя.

— Мэттью хотел что-то у тебя спросить, — отозвалась она.

— О чём?

— Кто знает? — ответил Мойра. — Он со мной почти не разговаривает. Всё время сидит взаперти в своей мастерской. Это чудо, что он вообще иногда видит солнце.

— Ты могла бы сказать мне это с самого начала, — пожаловался Грэм.

— Это было бы не так весело, — с ухмылкой созналась она.

— Ты знаешь, где он сейчас?

Её взгляд расфокусировался на секунду, прежде чем она ответила:

— Опять же — в мастерской, как обычно.

Грэм поблагодарил её, и ушёл, направляясь к парадному залу. Теперь мастерских было две — старая, прежде бывшая кузницей деда Мэттью, и новая, более уединённая, рядом с тайным домом Графа в горах. Мордэкай за последние несколько лет стал работать в новой мастерской рядом с домом, а Мэттью начал пользоваться старой, расположенной во дворе замка. Он утверждал, что это давало ему своё собственное место для работы, но Грэм знал, что причиной скорее было уединение. Отец Мэттью порой был слишком довлеющим, когда речь заходила о безопасности.

Он нашёл своего друга там, сидевшим за столом, и царапавшим что-то в тяжёлом, переплетённым в кожу дневнике. Бросив взгляд на дневник с противоположного конца помещения, Грэм не был удивлён тому, что не смог разобрать написанное. Остроты его зрения было более чем достаточно, но Мэттью был хорошо известен своим плачевным почерком. Это, а также тот факт, что большая часть написанного была на другом языке, перемежавшимся странными символами, не давало ему возможности угадать, что там было написано.

— Эй, — сказал он, объявляя своё присутствие.

Мэттью хмыкнул, признавая прибытие Грэма, но взгляда не поднял. Он продолжал что-то строчить в дневнике.

«Он очень похож на своего отца», — мысленно заметил Грэм уже, наверное, в сотый раз. Он знал своего друга достаточно хорошо, чтобы понять, что тот был посреди чего-то важного, иначе уже отложил бы книгу в сторону. Предоставив Мэттью заканчивать то, чем он там занимался, он лениво прошёл в правую часть помещения, где на длинной полке под окном хранилась коллекция всяких диковинок.

Большая часть объектов представляла собой всякую всячину, которую Мордэкай, а иногда и Мэттью, создал себе на забаву. Грэм взял одну из своих любимых — пару деревянных шариков, которые, не будучи соединёнными физически, тем не менее не могли отрываться друг от друга более чем на полтора фута. Они были тяжёлыми, весом примерно в фунт, если он держал их в разных руках, но как только он отпускал один из них, шарик повисал в воздухе, будто не имея веса.

Грэм поместил их перед собой в воздухе, и начал мягко бить по ним лопаткой. Первый шарик полетел прочь в одном направлении, пока не достиг конца своей невидимой привязи. После чего дёрнул другой шарик за собой, и они начали вращаться вокруг друг друга, дрейфуя с половиной первоначальной скорости. Обойдя их, Грэм сильно ударил по одному из них, заставив его резко улететь в другую сторону, и сдёрнуть парный шарик с его предыдущего пути.

Он развлекался так несколько минут, пока не услышал голос Мэттью:

— Тебе следует оставить их себе. Они всегда были у тебя самыми любимыми. — Вдвоём они часто делились вместе пользовались странными игрушками, которые получал Мэттью.

— Тебе их твой папа дал? — спросил Грэм.

— Не, я их сам сделал. Один из моих первых проектов. Могу сделать ещё, — объяснил его друг.

Грэма охватило сильное искушение.

— Спасибо, но я думаю, что мы оба из этого выросли.

— Ну и иди нахрен, — с полуулыбкой сказал Мэттью. — Я собирался прям щас сделать ещё одну пару. Мне всё ещё нравится возиться со многим из этой рухляди.

— Ладно, я их возьму, — объявил Грэм. — Хотя бы для того, чтобы заставить тебя больше работать. — Он поймал один из шариков рукой, и стал наблюдать, как другой шарик немного покружил вокруг первого, после чего его тоже остановил, и засунул пару в карман своего камзола. — Чего ты хотел? — спросил он.

Лицо Мэттью стало серьёзнее:

— Насчёт вчерашнего…

— Забудь, — сказал Грэм. — Я просто рассердился.

— Ага, я понимаю, но у меня появилась идея… — сказал его друг.

Грэм покосился на Мэтта.

— …насчёт того, что ты вчера сказал… — начал молодой волшебник. Руки Мэттью двигались, пока он говорил, и казалось, что они всегда вот-вот что-то столкнут, хотя до этого так дело и не доходило. — …насчёт того, что ты думал, будто волшебник может что угодно…

Грэм покачал головой:

— Ну, я знаю, что это не совсем правда…

— Дело не в этом, — перебил Мэтт. — Это заставило меня задуматься о тебе… и твоём папе.

— И?

— Ну, Папа всегда говорил, что твой отец был стоиком. Это было своего рода чудом, что он вообще сподобился изначально создать узы с землёй, но ему это каким-то образом удалось. Но задумался я не об этом. Твоя мать была нормальной, так что нельзя сказать наперёд, являешься ли ты стоиком, как твой папа, или у тебя есть какое-то испускание, как у твоей матери.

Как обычно, Мэттью начал разговор с середины того, что скорее всего было длинной цепочкой мыслей. Не помогало и то, что хоть Грэм и вырос среди волшебников, он на самом деле не понимал магию, не говоря уже о том, что такое «испускание». Грэм не потрудился попросить пояснений — он был в этой ситуации уже не в первый раз:

— Полагаю, ты хотел это к чему-то привести, — сказал он вместо этого.

— Нам следует выяснить, являешься ли ты стоиком, и если нет, то сколько у тебя испускания и ёмкости, — продолжил Мэттью.

— Ни черта не понимаю, о чём ты говоришь.

— О том, можешь ты использовать магию или нет, — сказал Мэттью.

— Я же не волшебник, — напомнил Грэм.

Мэттью покачал головой:

— Я не это имею ввиду. Дело не только в этом. Даже среди обычных людей есть много разновидностей. Некоторые, как твой папа, почти полностью мертвы для эйсара, в то время как другие имеют разное испускание и разную ёмкость. Например, Маркус Ланкастер обладал нормальной, низкой ёмкостью, но испускание его было весьма высоким, что сделало его идеальным направляющим для Миллисэнт.

— Ты бы только послушал себя, — прокомментировал Грэм.

— Ты хочешь узнать, каково это, быть волшебником, пусть только лишь на минуту?

Это зацепило внимание Грэма:

— Ты можешь это устроить?

— Возможно, — предложил его друг. — Если ты не являешься стоиком — в основном я хочу это узнать для одного проекта.

— Какого проекта? — с подозрением спросил Грэм. По тому, как Мэттью внезапно отвёл взгляд, он определил, что тот планировал нечто, способное привести к неприятностям.

— Твой меч.

Он странно посмотрел на Мэттью:

— Какой меч?

— Меч твоего папы, — с самодовольным видом ответил Мэтт.

— Который выставляется в Албамарле? — Грэм имел ввиду меч своего отца. Тот меч изначально принадлежал его деду, в честь которого Грэма и назвали, и был одним из первых мечей, зачарованных Мордэкаем. Главное здание Ордена Шипа в столице выставляло этот меч для всеобщего обозрения. Они попросили Леди Роуз подарить им сломанный двуручник, Шип, но она отказалась с ним расставаться, он был ей дорог как память.

— Нет. Шип, который сломан…

— Что бы ты ни думал, это — глупая затея. У меня были мысли о том, чтобы тайно купить меч, но вот этого она мне точно никогда не спустит. Шип она держит на стене у себя в спальне, на виду. Если бы я попытался тайком взять его, она мгновенно узнает…

Мэттью пренебрежительно махнул руками:

— Об этом я уже подумал. Она ничего не сможет сделать, если не будет знать, что он пропал.

— Она узнает, Мэтт! Она смотрит на него каждый раз, когда думает от отце. Не буду удивлён, если узнаю, что она снимает его со стены и спит с ним. Она им одержима.

— Волшебники могут что угодно, помнишь?

Грэм скорчил кислую мину:

— Прости. Я преувеличивал, но ты никак не можешь…

— Могу.

— Как?

Мэтт осклабился:

— Дай мне знать в следующий раз, когда вы все куда-то уйдёте, например — во время обеда. Я пропущу трапезу, скажусь больным, а потом прокрадусь в её комнату, и стяну меч. Вместо него я оставлю иллюзию на стене, чтобы она не…

— Этого мало, — парировал Грэм. — Я же сказал, она иногда его касается. Она может даже снять его со стены.

— Дай мне закончить, — укоризненно сказал Мэттью. — Я его принесу сюда, чтобы создать точную копию. Идеальной точности не будет, но с добавлением толики иллюзии я смогу сделать что-то, что она может трогать, и что будет выглядеть в точности как оригинал. Я снова проберусь туда, и заменю простую иллюзию копией, и после этого она никогда ничего не узнает. Нам нужно лишь двадцать четыре часа.

Грэм выглядел сомневающимся:

— Думаю, она его, наверное, трогает почти каждый день.

Мэтт кивнул:

— Ничего. Я позабочусь о том, чтобы у иллюзии был тактильный компонент. Это сойдёт, покуда она не попытается снять иллюзию со стены, по крайней мере — пока я не заменю её копией.

— И если предположить, что твой план сработает, и я не окажусь под замком на всю оставшуюся юность, какое к отношение к этому имеет проверка на магию? — спросил Грэм.

— Знаешь солнечные мечи? — спросил Мэттью.

— Ага…

— Ну, твой папа не мог их использовать, потому что был стоиком. Мне нужно знать, являешься ли ты таким же, иначе я могу сделать меч, которым ты не сможешь пользоваться, — объяснил молодой волшебник.

— Он сломан, — напомнил Грэм. — Тебе придётся его починить. Ты вообще знаешь, как зачаровывать меч?

— Ты шутишь? — со слегка оскорблённым выражением сказал Мэттью. — Ты сколько уже меня знаешь? Я не просто его починю, я сделаю из него нечто, достойное твоей легенды!

— Ты хотел сказать, легенды моего отца, — поправил Грэм.

— Нет, именно твоей, — подтвердил Мэтт. — Это будет что-то, соответствующее памяти твоего отца, и достаточно сильное, чтобы быть под стать и твоим деяниям тоже.

Грэм уставился на своего друга, ошеломлённый. Эти слова, скажи их кто-то другой, были бы очевидной насмешкой — но он видел искренность на лице Мэттью. Он почувствовал, как в нём поднялся ураган эмоций, с которыми он не хотел разбираться на глазах у друга. Он пошёл к двери:

— Ты спятил.

Мэттью поймал его за плечи:

— Я абсолютно, чертовски серьёзен.

Грэм всё более раздражался, частично потому, что его друг, похоже, никогда понятия не имел, когда следовало что-то бросить, а также потому, что втайне он хотел ему поверить:

— В чём смысл, Мэтт? Воины, рыцари, защитники, как бы ты их ни называл — они больше не нужны! У Рыцарей Камня больше нет уз земли. У Ордена Шипа тоже. Знаешь, почему? Потому что они отжили своё! Хорошие парни победили, всё кончилось. Мы все живём долго и счастливо.

Тёмных богов не стало, сияющие боги развеяны, Королева защищает нас из столицы, и у неё есть волшебники, чтобы исполнять её волю. Больше не будет войн, а если и будут, то твой отец их раздавит. Больше не нужны люди, носящие на себе сталь. — Речь Грэма была точно той же, какую он в различных формах неоднократно слышал от своей матери. Тогда он терпеть не мог её слышать, но сейчас использовал её в свою защиту.

— Я так не думаю, — сказал Мэттью. — Я слышал слишком много рассказов, и уверен, что и ты их слышал — как тот случай, когда за моими родителям послали убийц, пока они ходили с визитом к прежнему королю. Если бы не твой папа, мои родители были бы сейчас мертвы, и это только один из череды случаев. И то были не боги или волшебники — просто обычные люди. Никто не идеален, никто не бывает в абсолютной безопасности — поэтому есть рыцари, поэтому есть солдаты! И ты, ты можешь быть величайшим из рыцарей!

— Чёрт, да просто заткнись!

— Нет, — сказал Мэттью. — Не заткнусь. Мне плевать, насколько глупым это звучит, но это — правда. Тебе хотелось бы стать волшебником, разве нет? Я слышал твои ремарки — не думай, что я их не заметил. Но знаешь что? Иногда я жалею, что не могу быть тобой!

Это заставило Грэма внезапно остановиться:

— Чего?

— Я сказал, «иногда я жалею, что не могу быть тобой», — повторил Мэттью.

— Значит, ты — действительно идиот.

— Ты просто не можешь видеть себя так, как видят остальные. Я, Коналл, мальчишки в замке, чёрт, даже взрослые — все это видят! Единственное, чем ты не являешься, так это волшебником.

Грэм уставился на своего друга пустым взглядом.

— Ты — идеальный сын идеального рыцаря, а твоя мать — самая преуспевающая дворянка во всём королевстве. Ты танцуешь лучше всех в замке, у тебя безукоризненный почерк, идеальная стрельба из лука, верховая езда… я могу долго продолжать. Ты лучший во всём, что делаешь, и люди это знают. Они это видят. Даже когда ты ходишь, твоё равновесие настолько хорошее, что мне кажется, будто я хожу, ковыляя.

— Я даже близко не могу переиграть тебя в шахматы, — заметил Грэм.

— Будто кому-то есть до этого какое-то дело, — сказал Мэттью. — Смотри. — Протянув руку, он взял с верстака киянку, и без предупреждения метнул её своему другу в лицо.

Грэм поймал её на лету:

— И что это было?

Мэттью одарил его кривой улыбкой:

— Если бы ты сделал то же самое со мной, у меня остался бы жуткий синяк.

— Ты всегда поддерживаешь вокруг себя щиты.

— Смысл в том, что я бы киянку не поймал, и даже если учесть мою собственную неуклюжесть, большинство других людей тоже не поймали бы. Но я знал, что ты — поймаешь, — отозвался молодой волшебник.

— Нет ничего магического в ловле молотка.

— Однажды кто-нибудь наверняка метнёт в меня что-то гораздо хуже, или не в меня, а в того, кто мне дорог — и я надеюсь, что ты будешь рядом, и поймаешь это. — Закончив, Мэттью покраснел от смущения.

Грэм не ответил. Он сам пытался справиться со своим смущением. Первым его порывом было обратить всё в шутку, или подшутить над чувствами друга, но что-то его остановило. Через некоторое время он ответил:

— Ладно. Что мне нужно делать?

— Сперва мы тебя протестируем, чтобы посмотреть, являешься ли ты стоиком. Если нет, то я могу попытаться показать тебе, каково это — использовать эйсар, — ответил Мэттью, прежде чем добавить: — Протяни руку.

Грэм вытянул руку, и Мэттью взял её своей собственной.

— Я попытаюсь направить в тебя часть моего эйсара, — объяснил он. — Если ты стоик, то ничего не почувствуешь, но если нет, то начнёшь ощущать своего рода тепло, почти как жар. Скажешь, если это случится.

Прошло несколько секунд, и Грэм почувствовал нагрев у себя в руке, когда сквозь его плечо в центр его сущности полилось нечто подобное жидкой теплоте. Удивлённый, он сказал:

— Чувствую!

— Хорошо, — сказал Мэттью. — Не отпускай. Я посмотрю, смогу ли я оценить твои испускание и ёмкость.

— Почему это хорошо? — спросил Грэм. — Разве это не значит, что у меня нет иммунитета к магии, как у моего отца?

— Он не имел иммунитет к магии, — поправил Мэттью. — Он был лично неизменяемым в некоторых отношениях, но большинство физических приложений эйсара всё же влияли на него как обычно. — Выражение на лице Грэма сказало ему, что его объяснение было впустую. — В общем — нет, для моих целей это хорошо. Это значит, что некоторые более крутые штуки, которые я хочу сделать с мечом твоего отца, будут возможны.

— Например?

— Дай мне сосредоточиться. Скажешь, если руку начнёт жечь, или если почувствуешь, будто вот-вот взорвёшься.

— Что?!

— Доверься мне.

— Ладно, — сказал Грэм. Он ждал, пока теплота продолжила расти, и начал чувствовать покалывание во всём теле. Через пару минут его рука начала выдавать ощущения того, будто она горела: — Начинает болеть.

— Только рука, или всё тело? — спросил Мэттью.

— Только рука, — ответил Грэм. После этого боль в руке стихла, но покалывание в теле продолжало расти. В конце концов он начал чувствовать, будто всё его тело вибрировало от энергии. Он чувствовал себя сильным и быстрым, гораздо больше, чем обычно.

— Ты всё ещё в порядке? — осведомился его друг.

— Ага, но я чувствую себя очень хорошо, будто могу пробежать сотню миль, и не устать, — сказал Грэм.

Прошла четверть часа, и ощущение продолжало нарастать.

— Ты всё ещё в порядке? — сказал Мэттью с взволнованным выражением лица.

— Чувствую себя чудесно! — пророкотал Грэм. — Не останавливайся!

Мэттью не останавливался ещё десять минут, прежде чем отпустить руку своего друга:

— Хватит.

— Зачем ты остановился?

— Слишком опасно. Какой бы ни была твоя ёмкость, она, очевидно, очень высока, либо ты не можешь правильно судить о том, насколько близко к своему пределу ты подобрался, — ответил Мэттью.

Грэм засмеялся:

— Я не чувствую опасность. Не думаю, что за всю жизнь когда-нибудь чувствовал себя настолько хорошо. — Его голос звучал громче обычного для его ушей, но настроение его было слишком хорошим, чтобы волноваться об этом.

Мэттью выглядел встревоженным:

— Это определённо необычно. Твоё испускание очень низкое, что нормально для большинства не-магов, но ёмкость у тебя очень большая, как у волшебника.

— Я даже не уверен, что означают эти два термина, которые ты всё время используешь, — признал Грэм. — Это хорошо или плохо?

Мэттью пожал плечами:

— Не уверен. Чёрт, мы даже не знаем, что такое «нормально». Никто никогда не изучал ёмкость в обычных людях — возможно, это не особо необычно, хотя я почему-то в этом сомневаюсь.

— Но что это значит? — с нажимом спросил Грэм.

— Ну, можешь думать об этом как о бутылке вина, — сказал Мэттью, используя ту же аналогию, которую его отец приводил годы тому назад. — Вино в бутылке — это эйсар, магия, энергия, которую мы все используем. Горлышко бутылки — твоё испускание, оно определяет, насколько быстро вино может выливаться из бутылки и вливаться в неё. Твоя ёмкость — это то, насколько велик объём бутылки, сколько в неё вмещается вина.

Твоё испускание было очень низким, вероятно типичным для обычного человека, но ёмкость твоя была очень высока — слишком высока, чтобы её было безопасно проверять таким методом. Я остановился, потому что начал уставать, и начал волноваться, что мы можем зайти слишком далеко, — объяснил Мэттью.

— А что случится, если ты зайдёшь слишком далеко?

Мэттью снова пожал плечами:

— Без понятия. Ты можешь загореться, или взорваться, или потерять рассудок. Вероятно, это будет похоже на то, что происходит, когда ломается одна из железных бомб моего папы.

Это звучало нехорошо.

— О, — сказал Грэм.

— Теперь, когда я знаю твои относительные способности, я могу начать планирование чар для меча, — выдал его друг.

Грэм кивнул:

— Значит, полагаю, ты хочешь, чтобы я удалился? — Он слишком хорошо знал Мэттью. Его друг уже был готов вернуться к своему уединению, чтобы начать работать над своим проектом.

Мэттью улыбнулся.

— Как долго я ещё буду себя так чувствовать? — спросил Грэм. Его тело ощущалось невероятно лёгким, будто он плыл над поверхностью земли.

— Несколько часов или, может, дней, — сказал Мэттью, уже опустив взгляд в свою книгу — его разум начал уплывать прочь. — Просто будь осторожен. Это немного похоже на то, как бывает при получении уз земли, вот только ощущение постепенно пройдёт по мере истощения дополнительного эйсара.

Грэм кивнул, прежде чем выйти за дверь. Он потянулся к ручке, и тут всё полетело к чертям. Мягко потянув, он был поражён, когда дверная ручка оторвалась. Сама дверь резко распахнулась, впечатавшись в стену, отскочила, и криво повисла на петлях. Внезапное отсутствие сопротивления заставило Грэма потерять равновесие, и он протянул руку, чтобы схватиться для сохранения равновесия за низко шедшую балку. Его рука каким-то образом не попала, куда он нацеливался, и вместо того, чтобы схватить балку рукой, он пробил её предплечьем.

Боль пронзила его руку, и он закончил падать вперёд. Грэм почти подхватился, но остановился раньше, чем его рефлексы смогли вызвать ещё какие-то неприятности. Он заставил себя не двигаться, пока не улёгся твёрдо на пол.

— Охуеть! — воскликнул Мэттью с противоположного конца помещения. — Не двигайся!

«Уже догадался», — подумал Грэм. На задворках своего разума он вспомнил холодный день годы и годы тому назад. Его отец обучал недавно инициированного Рыцаря Камня. «Представь, что всё вокруг сделано из бумаги. Двигайся медленно, и касайся всего так, будто считаешь, что оно распадётся на части. Через пару дней начнёшь привыкать».

Мэттью изучал сломанную потолочную балку. Округлив глаза, он посмотрел вниз:

— Ты где-нибудь ранен?

— Рука, — сказал Грэм. Означенная конечность была выгнута под невозможным углом, и из нескольких порезов сочилась кровь. Из кожи торчал кусок чего-то зазубренного и белого.

— Ох, чёрт!

— Нам придётся позвать твоего папу, — сказал Грэм, вспоминая первый раз, когда отцу Мэттью пришлось лечить ему сломанную руку.

Его друг долгий миг смотрел ему в глаза, пока его разум силился осознать ситуацию.

— Нет, — наконец сказал он. — Я могу сам её залечить. Если мы его позовём, то он будет задавать много вопросов.

— А ты умеешь?

— Ну, я далеко не так хорош, как он, но я могу срастить кость и заживить кожу, — сказал Мэттью. — Думаю, остальное вылечится само. Папа пытался научить нас про целительство всему, что мог.

— Ты уверен? — неуверенно спросил Грэм. — Не хочу остаться калекой.

Уверенность Мэттью постепенно начала возвращаться:

— Ага, уверен, а если и ошибаюсь, то мы можем показать твою руку Мойре через день или два. У неё такие вещи получаются лучше, чем у меня.

— А если она тоже всё испортит?

Мэттью одарил его диким взглядом:

— Тогда мы сделаем тебе новую руку, магическую руку, выкованную из лучшей стали, и зачарованную, чтобы иметь силу дюжины человек!

— О боже, — простонал Грэм. — Убей меня сразу. Просто сделай, что можешь.

— Ладно, — сказал Мэттью, прикусывая губу, когда начал использовать свои чувства, чтобы решить, с чего начать. — Будет больно.

— Когда твой папа это делал, больно не было, — с лёгкой тревогой ответил Грэм.

— Ага, — кивнул его друг. — Он знает, как блокировать нервы, чтобы остановить боль. Этой частью я ещё не овладел.

— Почему нет?!

— Ну, мне же не удаётся практиковаться на людях каждый день, — сказал Мэттью в свою защиту. — …и у некоторых людей есть к этому инстинктивная склонность… в отличие от меня, — признался он.

— Бля, — сказал Грэм.

Было гораздо больнее, чем он ожидал, но Грэм почти не издавал звуков, сжимая зубы и не раскрывая рот, чтобы давить в себе невольные хрипы и вскрики. Потребовалась вся его воля, чтобы сидеть неподвижно, пока Мэттью не закончил.

Глава 4

Леди Роуз Торнбер сидела передней приёмной семейных апартаментов, которые делила со своим сыном и своей дочерью, Кариссой. Время было раннее, настолько раннее, что даже для жаворонков оно было чересчур, но для Роуз оно не было чем-то необычным.

Она осторожно прихлёбывала чай, чтобы не обжечь губы. Некоторые люди предпочитали пить первую чашку у окна, чтобы наслаждаться утренним солнцем, но она никогда себя не утруждала. Небо едва начинало светлеть ложной зарёй, когда она просыпалась каждый день — смотреть было не на что. К тому времени, как солнце покажется из-за горизонта, она уже допьёт свой утренний чай, оденется, и начнёт работать над ожидавшими её задачами.

— Утро, Матушка, — тихо сказал Грэм, входя в комнату.

Прошлым вечером он вернулся поздно, когда она уже легла, а теперь уходил до рассвета. Это показалось ей странным.

— Доброе утро, милый мой сын, — ответила она. — Куда ты направился столь рано?

— Подумал проехаться с утра верхом, — сказал он после почти неуловимого мига колебаний.

Лицо её не дрогнула, но внимание Роуз в этот момент резко сосредоточилось на её сыне. Его уклончивость была необычна, и отвлекла остальную часть её разума прочь от занимавших её повседневных мыслей. «Почему он лжёт?»

Она делала некоторые скидки на его возраст. В конце концов, ему было пятнадцать. Однако в отличие от большинства подростков, он пока почти ничего не пытался скрыть от своей матери. Он унаследовал от отца его чрезмерную честность, что, наверное, было к лучшему, поскольку врун из него был ужасный.

Однако это не имело бы никакого значения. Немногим людям удавалось лгать Роуз в лицо.

— Тогда обними свою мать, пока не ушёл, — сказала она ему. — Я могу тебя и не увидеть весь оставшийся день.

Грэм остановился, и повернул назад, сменив направление движения с лёгкой заминкой.

«Он надеялся пройти мимо меня, не подходя слишком близко», — осознала она, ставя свою чашку на приставной столик, пока вставала, чтобы его обнять. Сын охватил её одной рукой, держа свою правую сторону подальше от неё.

Она позволила ему выбраться из её объятий, но его действия сказали ей, куда смотреть. Когда он снова отступил прочь, она заметила синяки рядом с его правым запястьем, почти скрытые манжетой его рубашки. Теперь, когда она знала, что искать, она также заметила, что сама его кисть казалась слегка отёкшей.

Он был в драке.

Тут её разум пустился вскачь, просматривая прошлый день, а потом и позапрошлый. Ещё до того, как он отошёл на несколько футов, она сократила временной промежуток, в течение которого он мог заработать это ранение. «Вчера, после середины утра — тогда я видела его в последний раз», — подумала она, запоминая время. «Он шёл повидаться с Мэттью».

Мэттью она видела позже, и он был в порядке. Из драки с Грэмом он в целости бы не вышел. Это она знала точно — волшебником он был, или не волшебником. Драка была с кем-то другим, через некоторое время после этого. Она мысленно перебрала всех, кого видела за ужином вечером прошлого дня.

Левая ладонь Грэма была на дверной ручке, когда Роуз наконец заговорила:

— Мне нужно беспокоиться о Мастере Грэйсоне? — Её сон дёрнулся, когда это имя сорвалось с её губ.

— Прошу прощения? — невинно отозвался он.

Его реакция уже подтвердила её подозрение:

— Не строй из себя дурака, а то люди могут и поверить в этом, — ответила она, позволяя своему раздражению начать проявляться в голосе. Она почти сразу пожалела о своих резких словах, но не позволила себе показать слабость. — Я лишь хочу знать, нужна ли тебе помощь с тем, во что ты ввязался. Мне нужно что-нибудь сделать с Мастером Грэйсоном? Следует ли мне беспокоиться о твоей ране?

Лицо Грэма явным образом вытянулось. Он уже давно усвоил, что было почти невозможно скрыть что-то от острого взгляда его матери, и знал ещё в тот миг, когда она его остановила перед уходом, что она скорее всего догадается о его ране. Тот факт, что она начала с имени Чада Грэйсона, был удивителен, но он уже привык к её логическим умозаключениям. Он даже не утруждал себя попытками понять, как её ум до этого дошёл.

— Нет, Матушка, я не хочу, чтобы ты что-то делала с Мастером Грэйсоном, — ответил он, позволив своей горечи проявиться в его голосе.

— Следи за тоном, — предупредила она.

— Зачем, Матушка? Я никогда не смогу ничего скрыть от твоего интеллекта! — отозвался он, позволив своему голосу повыситься.

Лицо Роуз было спокойным, невыразительным — верный признак того, что он разбудил её гнев:

— Меня одурачить тебе, возможно и не следует пытаться, но если не научишься управлять своими эмоциями, то однажды обнаружишь, что твои враги используют их против тебя.

— И это важно, верно, Матушка?! Весь мир полон одними только врагами? Ты вообще слышишь, что говоришь? Тебе такая жизнь нравится — постоянно бояться, постоянно следить за тенями? — Лицо Грэма покраснело, и он совсем отбросил осторожность. За свои короткие пятнадцать лет он никогда так с ней не говорил, а раз уж он теперь переступил черту, то с тем же успехом может и высказать ей всё, что думает.

Её глаза сузились:

— Да! Это важно, очень важно в мире политики, в пире дипломатии! Однажды ты будешь Хайтауэром. Ты осознаёшь, что это значит?

Хайтауэр был самым важным из титулов Леди Роуз, она унаследовала его от своего отца, хотя её собственная фамилия теперь была Торнбер. По сути это значило, что она руководила городской стражей Албамарла, а также несла основную ответственность за логистику и снабжение всей армии Лосайона.

— Конечно же осознаю! Я только и слышу об этом от тебя и учителей! Однако я ничего не слышу о том, чтобы учиться мечу! Разве ты не думаешь, что человека, руководящего таким количеством солдат, следует научить хотя бы основам фехтования?

— Ты хочешь сказать, что я бы справилась лучше, если бы обучилась владению мечом? — холодно спросила она.

— Определённо нет. Ты и так слишком идеальна, Матушка, — с сарказмом ответил он, — но даже Дед учился быть солдатом до своего совершеннолетия. — Он имел ввиду её отца.

— И посмотри, чем это для него обернулось, — выплюнула она, её ярость начала подтачивать её спокойную внешность. — Его отравили! Навык владения мечом никак не помог ему, когда убийцы пришли его добить! Лучшее оружие, какое у тебя когда-либо будет, находится внутри твоей тупой головы.

— Я — не как ты, Матушка, разве не понимаешь? Я никогда не буду думать так, как ты. Я не могу — никто не может. При всём твоём уме, когда же ты наконец осознаешь, что я не являюсь гением, как ты? Я не могу читать мысли людей так, как ты, или играть в шахматы так, как ты. Для тебя весь мир — игровая доска, и ты всегда опережаешь всех на три хода, но однажды тебя не станет, а я — останусь. И когда я напортачу, а это обязательно случится, единственным, что будет стоять между мной и плохой кончиной, будет это! — Он подчеркнул своё утверждение, подняв сжатый кулак.

От Роуз донёсся низкий рык:

— Ты не вырастешь в драках и крови. Не этого я для тебя хочу, и так я твоему отцу и обещала.

— Мне плевать! — закричал Грэм. — Он мёртв! Это моя жизнь, я ею живу! — Не в силах более держать себя в руках, он распахнул дверь, и вышел, хлопнув ею за собой. Его сила всё ещё была больше нормальной, и он едва сумел не сломать дверь.

Когда он ушёл, Роуз долго смотрела на дверь. Лицо её было мокрым, а обычно упорядоченный разум представлял собой бурю ничем не скрытых эмоций.

* * *
Он почти добрался до конюшен, когда наткнулся во дворе замка на Сайхана. Грэм двигался с дикой энергией, свозившей в каждом шаге. Что бы Мэттью там с ним ни сделал в прошлый день, оно ещё держалось, и хотя он пытался двигаться медленно и мягко, в его движениях всё равно присутствовала неистовая энергия.

— Воу! Куда ты направляешь так рано утром, юный Торнбер? — спросил рослый воин, когда Грэм проходил мимо.

Он остановился на кратчайший миг, силясь совладать со своим гневом:

— Прокатиться захотелось, — коротко ответил он, прежде чем пойти дальше.

Рука Сайхана вытянулась, будто он собирался поставить её перед грудью молодого человека, но Грэма там больше не было. Двигаясь почти невероятно быстро, Грэм шагнул в сторону, и повернулся, аккуратно минуя оказавшуюся на пути руку, и оставив Сайхана позади. Он пошёл дальше:

— Я не в настроении для задержек этим утром, Сэр Сайхан, — сказал он, сделав определённо неприятное ударение на титуле рыцаря.

— Нам нужно поговорить, — сказал мужчина.

— Сейчас не время, — отозвался Грэм, с трудом удерживая свою фрустрацию. «Она что, послала его поговорить со мной?» — задумался он. «Да нет же, я пришёл оттуда прямо сюда».

— Солнце даже ещё не взошло, — сделал наблюдение Сайхан.

Грэму пришлось остановиться, чтобы открыть щеколду на воротах, которые вели внутрь конюшен. Эта короткая пауза позволила мужчине нагнать его, и когда он начал открывать ворота, Грэм ощутил у себя на плече ладонь Сайхана. Поведя плечо вниз, он развернулся, отмахиваясь от руки мужчины своим раненым предплечьем. Точнее, так он собирался сделать.

Несмотря на рану, его предплечье двигалось гораздо быстрее, чем он желал, и то, что затевалось как лёгкое касание, перешло в стремительный удар. Если бы его предплечье попало в цель, боль от удара он бы запомнил надолго, однако Сайхан каким-то образом оказался не совсем на месте. Рыцарь двигался почти с ленцой, шагнув в сторону, и увёл своё тело за пределы досягаемости Грэма.

— Полегче, парень, — спокойно сказал он. — Ты поранишься.

— Прости, — сказал Грэм, досадуя на своё непреднамеренное нападение. — Я собирался этого делать.

Сайхан наблюдал за молодым дворянином непоколебимым взглядом. Невозмутимая манера старого воина часто создавала впечатление, будто где-то внутри его сердце и остальные жизненно-важные органы были выточены из камня.

— Я знаю, — ответил он, — но в твоём нынешнем состоянии легко допустить ошибки. Тебе нужно расслабиться. Двигайся медленно.

— Я не пьян, — возразил Грэм.

— Ты сломал руку?

Ошарашенный этим вопросом, Грэм с подозрением уставился на него. Хотя ему было лишь пятнадцать, их с Сайханом глаза были почти на одном уровне.

— В порядке моя рука.

— Неужели? — сказал Сайхан, потянувшись к правому предплечью Грэма.

Тот отдёрнул конечность прочь, в спешке едва не стукнувшись локтем о ворота.

— Это просто ушиб, — сказал он, отводя взгляд.

— Кто с тобой это сделал?

— Это была случайность.

— Да не рука — узы, — пояснил Сайхан.

— Что?

— Как думаешь, сколько людей я учил? Я с первого взгляда узнаю признаки. Ты выглядишь так, будто вот-вот выпрыгнешь из своей кожи. Едва способен устоять на месте. Дай мне посмотреть руку. Ты её, наверное, сломал, и даже не осознаёшь этого.

— У меня нет уз, — сказал Грэм правду. Насколько он знал, ни у кого больше не было уз земли. Даже Сайхан в конце концов расстался с ними, когда у него начали появляться побочные эффекты.

Сайхан за несколько секунд обдумал и отбросил несколько тактик. Он не хотел ухудшать ситуацию, или спугнуть молодого человека, заставив его ещё больше себе навредить. Это оставляло ему лишь один вариант. Слова.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — медленно сказал он. — Я был на твоём месте. Сейчас твоё тело настолько полнится мощью и силой, что ты чувствуешь, будто весь мир не такой реальный, как ты сам. Так всегда бывает, пока не привыкнешь. Но что ты можешь не осознавать, так это то, что эта сила может заставить тебя навредить самому себе. Твои мышцы могут совершенно порваться, если ты не будешь сохранять спокойствие.

— У меня нет уз, — повторил Грэм.

— Покажи руку.

Грэм неуверенно уставился на рыцаря. Лицо Сайхана было спокойным, и он источал ауру непоколебимости, такого рода уверенности, из-за которой с ним трудно было спорить. Его некогда тёмные волосы теперь были смесью тёмного и серого, что лишь укрепляло железо во взгляде его тёмно-карих глаз. Грэм начал осторожно закатывать рукав.

Он ожидал шипения или судорожного вдоха, даже поражённого присвиста, но Сайхан просто молча осмотрел отёкшую руку. Предплечье Грэма неприятного чёрного и синего оттенка, а отёк сделал его вдвое больше по размеру, заставляя кожу блестеть в свете ранней зари.

— Пальцы работают? Сожми кулак, — приказал рыцарь.

Грэм сделал, как было велено, постаравшись проигнорировать боль.

— Поверни кисть в запястье, — приказал мужчина, демонстративно покрутив собственный кулак из стороны в сторону.

От этого было ещё больше, но Грэм всё равно сумел.

Глаза Сайхана сузились:

— Кости целы, но недавно ты её сломал, не так ли? Кто её залечил — тот, кто дал тебе узы?

Грэм захлопнул рот.

Сайхан почти улыбнулся на это. В этот миг вид молчаливого упорства у Грэма на лице очень напомнил ему о Дориане. «Упрямый, как и его отец».

— Тебе нужно, чтобы эту руку посмотрел кто-то, кто знает, что делает. В нынешнем её состоянии ты сможешь ей нормально пользоваться лишь через несколько недель, если она вообще не останется навсегда повреждённой. Рекомендую Элэйн или Графа.

Лицо молодого человека стало ещё более каменным.

Сайхан хорошо понимал безмолвный язык упрямых мужчин. Некоторые обвиняли его в том, что он сам этот язык и изобрёл:

— Если ты не хотел, чтобы они об этом прознали, то не надо было расхуячивать себе руку. Повидаешь меня после того, как один из них её посмотрит.

На лице Грэма мелькнула неуверенность.

— Рекомендую Графа. Если вежливо попросишь, он может и не сказать твоей матери. Элэйн может предложить то же самое, если, конечно, тебе по душе скакать в Арундэл, но она мёртвого заболтает. Как бы то ни было, если я не увижу тебя после обеда и со значительными улучшениями, то лично доложу Графу. Ясно?

— Да, сэр. — Грэм шагнул обратно к донжону.

— Грэм?

— Да, сэр?

— Не забывай — сейчас мир сделан из стекла, в том числе и твоё тело. Всё кроме самого мягкого касания что-нибудь сломает, — напомнил Сайхан.

— Да, сэр.

— Найди меня после обеда… или я найду тебя. — Эти слова несли почти не прикрытый намёк.

Грэм чувствовал, как взгляд воина следил за ним, пока он не достиг главной двери в донжон. Первым впечатлением, когда он заново прокрутил у себя в голове эту встречу, была тревога, но обдумывая её, он начал осознавать, что на каком-то уровне чувствовал облегчение. Уверенная компетентность этого мужчины успокоила его нервы, и хотя он отнюдь не предвкушал встречу с ним после обеда, твёрдость приказа дала ему успокаивающее чувство уверенности.

«И о подробностях он меня допрашивать не стал». Поведение Сайхана резко контрастировало с действиями его матери. Она перестала задавать вопросы лишь после того, как вытянула из него все сведения до последней капли.

Он будто в миллионный раз молча подумал, какой была бы его жизнь, если бы его отец выжил.

Глава 5

Поднимаясь по лестнице, которая вела в жилые покои донжона, Грэм пытался выработать у себя в голове наилучший вариант поведения. Он хотел поговорить с Мэттью, прежде чем идти к Графу, но это вряд ли получилось бы. Он знал своего друга достаточно хорошо, чтобы догадаться, что тот наверняка не спал до предрассветных часов, работая над своим проектом. Мэттью вряд ли встанет раньше, чем солнце в небе достигнет своего апогея.

Он остановился в коридоре, который вёл к апартаментам Графа. Перед дверью в фойе стоял охранник, но Грэма это не беспокоило. Как частого посетителя, его скорее всего даже не спросят. Что привлекло его внимание, так это маленькая мягкая медведица, шедшая с противоположной стороны.

— Доброе утро, мой герой, — сказала ему Грэйс, приблизившись. Более тихим голосом она добавила, проходя мимо: — Ты сейчас не хочешь туда заходить.

Грэм развернулся, и последовал за медведицей, пока они не свернули за угол, выйдя из поля зрения охранника.

— Что происходит? — спросил он её.

— Твоя мать зашла с визитом к Графине, и я никогда прежде не видела её в более плохом настроении, — сказала Грэйс. — Ты случайно не знаешь ничего об этом, а?

— Ну… — со смущённым видом протянул он.

— Я так и думала, — укоризненно сказала медведица. — Что ты натворил?

— Она думает, что я дрался с главным егерем, — начал он, не зная, что ей сказать. Он чувствовал себя в западне. Он ни за что не сможет увидеть Графа, не встретившись снова с матерью, а если она увидит его руку…

Грэйс посмотрела на него с сомнением, каким-то образом передавая своё недоверие, несмотря на ограничения её лица.

— …и я вышел из себя, когда она стала меня допрашивать. Возможно, я сказал кое-что, чего говорить не следовало, — признался он.

— О-о, — огорчённо сказала Грэйс, а потом спросила: — А ты действительно подрался с главным егерем? — Это был хороший вопрос. Роуз Торнбер имела репутацию неприятно прозорливой женщины.

Грэм пожал плечами:

— Ну, да, но это я совсем не так заполучил. — Он указал на свою отёкшую руку.

Медведица прикрыла свой рот из пряжи мягкой лапкой:

— Ну и ну, — взволнованно сказала она.

«Бля», — подумал Грэм, — «я не собирался показывать ей руку. Почему я всё время с ней разговариваю?»

— Это была случайность. Я надеялся увидеть Графа. Думал, что он, возможно, исправит руку прежде, чем Матушка её увидит.

— Тебе всё равно следует с ним увидеться, — посоветовала медведица. — Я мало что знаю о ранениях, но если всё так плохо, как выглядит, то я думаю, что это более важно, чем расстраивать Леди Роуз.

— Я придумаю что-нибудь ещё, — сказал Грэм, направляясь к ведущей вниз лестнице. Он был весьма уверен, что скорее потеряет руку, чем снова предстанет перед матерью.

— Нет! — возразила Грэйс. — Это — серьёзное дело. Если ты не вернёшься, я пойду, и скажу ему сама!

Протянув вниз длинную руку, Грэм подхватил Грэйс с пола:

— Ну, тогда, полагаю, тебе придётся отправиться со мной.

— Похищение? Ты — не истинный рыцарь, раз так обращаешься с леди! Злодей! Хам! Отпусти меня, — с пафосом произнесла она настолько громко, насколько позволял её голос.

— Ш-ш-ш, — отчаянно сказал Грэм, спускаясь по ступеням. — Ты привлечёшь к нам внимание.

— Нет мне иного спасения, ибо ты взял меня в полон, — драматичным голосом отозвалась медведица. — Ты не оставил мне иных орудий для защиты моего целомудрия!

Молодой человек встал на лестнице, склонив голову на бок, поражённый:

— Твоё целомудрие? Серьёзно? Откуда ты всего этого набралась, Грэйс?

Грэйс приняла неуверенный вид:

— Ну, так пишут в книжках.

Грэм засмеялся:

— Ты читала романтические романы Мойры? — Они с Мэттью подначивали её насчёт книг, которые она последнее время читала, хотя ни один из них не догадался подумать о том факте, что книги она взяла из личной коллекции Графа.

— Возможно…

— Ну, я — ни рыцарь, ни злодей, и у меня нет ни коня, чтобы тебя увезти, ни мерзкой темницы, чтобы держать тебя там, поэтому тебе просто придётся какое-то время быть моей спутницей, пока я не разберусь с ситуацией, — прямо сказал он ей.

Медведица немного поглядела на него:

— Может быть и другое решение, если ты мне доверишься.

— У тебя есть идея?

— Позволь мне вернуться обратно. Я приведу к тебе Мойру, она может взглянуть на твою руку. Лекарь из неё почти такой же хороший, как из Элэйн, или даже как сам Мордэкай, — предложила Грэйс, закончив с ноткой гордости в голосе.

Грэм обдумал эту идею:

— Ты никому не скажешь?

— Только моей госпоже.

— Не говори ей, пока она не будет почти на месте. Иначе она может всё испортить, — сказал Грэм.

Медведица кивнула:

— Однако мне придётся всё же что-то ей сказать, иначе она не выйдет.

— Просто скажи ей, что это личная, но чрезвычайная необходимость. Скажи ей, что я буду благодарен ей за помощь, но что ты не знаешь, в чём дело, — сказал ей Грэм.

— Это же ложь, — неодобрительно отозвалась Грэйс.

— Ну, перефразируй как хочешь — ты знаешь, что я имею ввиду, — в фрустрации ответил он.

— Это я могу, — согласилась она.

— Я буду ждать рядом с мастерской Мэттью, во дворе, — добавил Грэм, пойдя прочь. — Кто-то может счесть странным то, что я прячусь в лестничном колодце.

Грэйс кивнула, и удалилась.

* * *
— Так что тут такое таинственное? — спросила Мойра, входя в мастерскую, и с любопытством оглядываясь.

Формально старая мастерская во дворе принадлежала Мордэкаю, но за последние годы превратилась в личное владение Мэттью. Это произошло по обоюдному соглашению между близнецами, и теперь являлось свершившимся фактом. Она на самом деле не интересовалась ремёслами или чародейством, а он не хотел, чтобы его сестра захламляла мастерскую. Это было признаком того, как брат и сестра стали отдаляться друг от друга по мере взросления.

Тем не менее, Мойра не могла не оглядываться с некоторым интересом — как из едва скрытого желания докучать брату, так и из простого любопытства. Она была удивлена, обнаружив, что Грэм ждал её здесь один. Этот факт почему-то слегка встревожил её.

— Это, — сказал Грэм, закатывая рукав, чтобы привлечь её внимание.

Рука сильно отекла, каковой факт Мойра могла бы заметить, несмотря на рукав, однако она давно взяла в привычку не фокусировать свой магический взор на частях тел, скрытых одеждой — особенно по отношению к мальчикам. Это отнюдь не было наставлением её отца или какого-то другого волшебника, а лишь простым результатом её природного отсутствия навязчивости.

При виде руки она невольно ахнула, а затем ахнула снова, когда её магический взор осмотрел рану более подробно. Мойра обладала совершенно нормальной для многих людей эмпатией, и от одного лишь вида болезненной раны сама начинала ощущать соответствующую боль.

— Как ты умудрился? — спросила она, вернув себе самообладание.

— Случайно сломал потолочную балку, — невозмутимо сказал Грэм, указывая на поврежденное место.

Её глаза расширились:

— Э? — Чуть погодя они сузились, когда в её разум закрались подозрения.

Грэм пожал плечами:

— Я сам не знал, насколько был сильным.

— Конечно, — ответила она тоном, не оставлявшим никаких сомнений в отсутствии у неё легковерия. — Поэтому твоя мать так взбеленилась?

— Не совсем, — сказал Грэм. — Она не видела большую часть руки. И я бы, в некотором роде, предпочёл бы, чтобы она остальное и не увидела.

Мойра посмотрела на него всё более расширяющимися глазами:

— Ты хочешь, чтобы я всё это исправила?

Он кивнул.

Она покачала головой:

— Тебе на самом деле следует позволить папе на это взглянуть, или Элэйн, но она сейчас в Арундэле. Я бы даже не знала, с чего начать…

Залечивать простые порезы и царапины Мойра научилась у отца, и он даже приставлял её помогать с раненым скотом некоторых фермеров, чтобы она попрактиковалась на более серьёзных проблемах — но она никогда не имела дело с чем-то настолько серьёзным у другого человека. Сама мысль об этом её пугала. Она шагнула назад.

— Пожалуйста! — взмолился Грэм. — Если мать увидит это, то убьёт меня.

— Мой отец…

— …обязательно ей расскажет, — перебил Грэм.

— Она уже злее, чем я когда-либо её видела, — сказала Мойра. — Не думаю, что может быть хуже.

— Поверь мне, бывает и хуже.

— Кто сотворил это с тобой? — спросила она.

— Потолочная балка, — сказал Грэм. — Я не солгал.

— Мэттью каким-то образом в этом замешан, — установила она.

Грэм плохо умел обманывать, но не собирался раскрывать роль своего друга:

— Возможно… слушай, я не хочу никому об этом рассказывать, или вовлекать в это кого-то ещё. Ты можешь просто сделать, что сумеешь? Пожалуйста?

— Только если ты расскажешь мне, что вы вдвоём замышляете, — настояла она, упрямо скрестив руки на груди.

— Обещаешь никому больше не сказать?

Мойра помедлила — хотя она всегда была в некотором роде свободной душой, она также обладала хорошей долей осмотрительности. В конце концов любопытство пересилило её осторожность:

— Ладно, обещаю.

Грэм не спеша рассказал ей. Он едва упомянул свою драку с Чадом Грэйсоном, большую часть времени потратив на обсуждение новой идеи Мэттью насчёт кражи и переделки меча его отца. Именно это его на самом деле интересовало — настолько, что получение своей травмы он описал почти мимоходом. Закончил он, пересказав свою встречу с Сайханом, чтобы она поняла неотложность его просьбы.

— Так вот, почему у тебя такой яркий эйсар, — прокомментировала Мойра. — Ты всё ещё держишь в себе часть того, что тебе дал Мэтт — это может помочь.

— Почему?

— Ты, наверное, вылечишься быстрее, пока у тебя есть дополнительный эйсар, — объяснила она, — если только я не сделаю ещё хуже.

Они взволнованно переглянулись, а затем Грэм попытался ей подбодрить:

— Ты справишься.

Она чувствовала его неуверенность, и свою тоже, но отринула свои страхи прочь, и сфокусировалась на отёкшей руке, позволяя своей сосредоточенности сжаться и опуститься, помещая своё восприятие в побитую и повреждённую плоть.

«Кости сильные и целые, но я вижу, где их соединяли», — подумала она. «Это он сделал правильно, но некоторые кровеносные сосуды были просто перекрыты, без каких-либо попыток совместить перерезанные концы». Она также видела много крови, вытекшей в окружающие ткани, и оставшейся там.

В конце концов его тело сможет впитать кровь обратно, но на это уйдёт время. Неисправленные кровеносные сосуды были более крупной проблемой. Со временем его тело скорее всего их заменит, вырастив новые для компенсации, но на полное исцеление может уйти год, или больше.

Большая часть её знаний была чисто теоретической, как результат лекций её отца. Тот факт, что он был способен показать ей внутреннюю работу тела без необходимости вскрытия, также был крупным преимуществом. Тем не менее, она никогда не делала ничего большего, чем лечение очень лёгких ран в людях и парочки переломов ног у местных овец.

Она также никогда не работала с раной, которая оставалась нетронутой уже где-то сутки.

Мойра молча составила план, хотя живот у неё сжимался от тревоги, пока она всё обдумывала. «Сделать надрез, сперва выдавив старую кровь…». Нужно было и другие вещи срастить — другие каналы, которые несли отличные от крови жидкости. Отец как-то их называл, но её разум не смог выдать навскидку их названия. «Не важно, мне не нужно знать их названия, чтобы сшить их обратно».

Она начала.

Грэм напрягся вопреки себе, а затем несколько резких уколов боли заставили хриплый вскрик сорваться с его губ.

Мойра с досадой взглянула на него — она забыла что-нибудь сделать с болью:

— Прости! Подожди, с этим я могу помочь.

Как и её брат, она испытывала трудности с тем, чтобы вспомнить, какой именно нерв передавал болевые импульсы из руки. «Но если я заблокирую их все, то наверняка всё получится». Она нашла нервы в плече, и мысленно отследила их, пока не достигла позвоночника. «Вот».

Грэм повалился на пол. Он мог управлять шеей и всем, что было над ней, но его руки, ноги, и всё остальное… исчезло.

— Что ты со мной сотворила? — встревоженно крикнул он.

Мойра ответила чередой слов, которые определённо не были подобающими для леди. «Чёрт, я не хотела заблокировать так много». Чуть погодя она попыталась его успокоить:

— Я заблокировала больше, чем собиралась, но всё хорошо. Ты всё ещё можешь дышать, иначе не смог бы ничего сказать, и сердце твоё всё ещё бьётся, так что всё у тебя будет в порядке, я думаю.

— В порядке?! А дальше что ты сделаешь, сердце мне остановишь?! — Потеря подвижности лишила Грэма самообладания, и он начал паниковать, резко вращая головой в попытках вернуть себе контроль над телом.

— Тебе нужно лежать смирно, — сказала Мойра, пытаясь утихомирить его теми же мягкими нотками в голосе, которые она слышала годы тому назад в голосе матери, когда та говорила с маленькой Айрин.

Однако её голос возымел обратное действие, заставив Грэма испугаться ещё сильнее.

— Верни назад! Отпусти, Мойра! — Его голос звучал громко, будто он вот-вот начнёт кричать, зовя на помощь.

Не зная, что ещё делать, она закрыла ему рот ладонью, толкая его голову обратно на пол.

— Шибал, — произнесла она, усилием воли пытаясь заставить его уснуть. Однако его кулон, аналог которого носили все жители Замка Камерон, не позволил ей напрямую повлиять на его разум.

Грэм больно укусил её ладонь, и она отдёрнула руку, прежде чем рефлекторно отвесить ему пощёчину:

— Прекрати! — воскликнула она, прежде чем мгновенно сменить направление: — Ой, прости, Грэм. Я не хотела!

— Просто верни мне моё тело!

— Прости, но не могу. Просто расслабься, я всё исправлю. — Разомкнув цепочку у него на шее, она повторила своё заклинание: — Шибал.

Силясь сдвинуться, Грэм ощутил, как её сила стала гасить его сознание, его глаза закрылись ещё пока он боролся, и его объяла тьма.

Глава 6

Грэм ждал снаружи главного зала по окончании обеденной трапезы. Он ел за одним из нижних столов, надеясь избежать матери. Она его приметила, в этом сомнений не было, однако никак не показала этого, аккуратно трапезничая за высоким столом. Она не окликала его, и не пыталась как-то ещё заставить его занять привычное место. Нет, это бы создало суету, чего она никогда не желала. Она будет ждать подобно пауку, выбирая верный момент. В конце концов ему придётся предстать перед ней, и она это знала.

От этой мысли по его загривку стекла струйка холодного пота. Мать он любил. В общем и целом она была тёплой и доброй, невероятно милой и интуитивной, несмотря на её жестокий ум. Но когда она сходилась с врагом, Роуз была неумолимой, холодной и расчётливой. Грэм уже видел её такой, в основном — во время политических встреч, но теперь он ощутил отголосок того страха, который, наверное, испытывали её противники.

Он никогда раньше не говорил с ней так, никогда не бунтовал настолько открыто. В прошлом у неё почти не было поводов наказывать его с тех пор, как он перестал быть малышом, но то было другое дело. Сейчас же он был почти мужчиной, и Грэм боялся, что разрушил что-то в их отношениях, и это уже никогда не исправить.

Сайхан прошёл через дверной проём, даже не взглянув на Грэма, когда проходил мимо. Он свернул в коридор, и направился к переднему залу, который вёл наружу. Грэм молча пошёл следом.

Оказавшись снаружи, они направились к главным воротам, которые вели в окружённый стеной город Уошбрук. Грэм выдвинулся вперёд, и пошёл рядом со старшим воином, как только они покинули окрестности замка. Сайхан ничего не сказал, почти они не прошли сотню ярдов, или больше — но затем повернулся, и остановился:

— Показывай, — без предисловий сказал он.

Грэм закатал рукав, чтобы продемонстрировать своё предплечье. Отёк значительно уменьшился, и цвет был гораздо лучше. Чёрные и пурпурные пятна по большей части исчезли, сменившись жёлтыми и слегка коричневыми. Маленькая, блеклая серебряная полоса отмечала внутреннюю сторону руки, где Мойра зачем-то вскрыла кожу, которую потом зарастила обратно.

Рука ныла, когда он сжал кулак, но боль была гораздо менее ярко выраженной, чем утром. Раньше она постоянно пульсировала и жгла, даже если он не двигал рукой, а теперь он почти ничего не ощущал, когда рука находилась в покое.

— Выглядит гораздо лучше, — заметил Сайхан. — Граф?

— Мойра, — ответил Грэм. Звучание её имени напомнило ему о его замешательстве и волнении, когда он только очнулся от её лечения. Он всё ещё не был доволен её врачебным тактом, но не мог придираться к результатам. Однако Грэм надеялся, что ему никогда больше не придётся просить её о лечении. Паралич был ужасающим испытанием.

Рыцарь хмыкнул, а затем сказал:

— Неплохо… девчонка хорошо продвинулась. По крайней мере, справилась гораздо лучше своего брата.

— Это не его вина, — возразил Грэм, внезапно разозлившись. Ему не нравилось, когда люди судили о его ближайших друзьях.

— Но это же он дал тебе узы, так ведь? — парировал Сайхан.

— У меня нет уз, — сказал Грэм.

— Сегодня ты справляешься лучше, но все признаки по-прежнему налицо, — сказал рыцарь-ветеран.

Грэм покачал головой:

— Нет, правда, он только меня проверял, и Мойра считает, что я просто перегрузился магией… или что-то такое. — Он знал, что Мойра использовала слово «эйсар», но не был уверен, означало ли это энергию, или магию, или и то и другое — поэтому просто сказал «магия».

Сайхан одарил его взглядом, который будто пронзал насквозь. В некоторых отношениях он напоминал Грэму взгляд матери, поскольку он видел, что этот воин знал о нём гораздо больше, чем обычно можно было узнать с помощью короткого взгляда, однако ощущение было иным. Взгляд его матери препарировал мир, и хотя он знал, что она его любила, в собираемых ею знаниях всегда было что-то, от чего ему было не по себе. Взгляд Сайхана содержал нечто другое — тихую неподвижность, глубокую мудрость, сосуществующие с подавляющим ощущением уверенной мужественности.

Один взгляд — и Грэм знал, что Сайхан понял его, и отнюдь не благодаря хитрым логическим выводам, а потому, что старый воин знал мужчин, знал солдат, и обучал бессчётное число молодых мужчин воинскому делу. Сайхан когда-то был мальчиком на пороге возмужания, и, что важнее, он был очень похожим на Грэма.

— Я мало что знаю о магии, — сказал Сайхан, — но я могу тебе помочь.

— Они сказали, что это только на время, — объяснил Грэм. — Наверное, продлится не больше одного или двух дней.

Здоровяк почти неслышно хмыкнул.

— Поэтому ты, наверное, только зря потратил бы время. — продолжил подросток.

Сайхан поднял бровь, молча оспаривая утверждение Грэма.

Тут он понял… Сайхан предлагал нечто большее, чем просто совет. Осознание этого окатило его подобно прохладной волне, успокаивая его душу. Фрустрация, так долго горевшая внутри него, на миг вскипела, грозя завладеть им, и заставив его глаза повлажнеть — а потом прошла.

— Ты предлагаешь учить меня? — Вопрос почему-то казался ему глупым, но он должен был узнать наверняка.

— Да… полагаю, что это так, — сказал мужчина без какого-либо намёка на улыбку.

— А что моя мать?

— Я не предлагаю обучать её, — без всякого выражения сказал Сайхан.

— Она дала всем ясно понять, что не хочет, чтобы меня обучали на рыцаря, — пояснил Грэм.

Сайхан хмыкнул:

— Я не приносил клятву твоей матери.

— А что Граф?

— Он позволил мне принимать собственные решения, и никогда ничего не приказывал на твой счёт. Тебе следует больше волноваться о том, каково будет само обучение, — сказал мужчина.

Грэм помедлил секунду, но лишь для того, чтобы сформулировать ответ, поскольку уже всё решил:

— Мы можем начать сегодня же?

«Слишком молодой, чтобы знать страх», — подумал Сайхан.

— Следуй за мной. С этого момента, пока идёт обучение, ты будешь говорить лишь тогда, когда я разрешу, или в ответ на прямой вопрос. Ты будешь называть меня «Зайхар» или «Сэр». Понял?

— Да, сэр, — мгновенно отозвался Грэм.

Они прошли ещё немного, направляясь к внешней стене Уошбрука. Грэм предположил, что это было потому, что Сайхан собирался отвести его в леса, окружавшие городок. Через некоторое время он задал своему новому учителю вопрос:

— А что это слово «Зайхар» озна…

Вопрос он так и не закончил. Сайхан предупреждающе сверкнул глазами, заставив Грэма замолкнуть:

— Я тебе больше не друг, мальчик, — с предупреждающим рыком сказал здоровяк. — Будешь говорить только когда разрешу — ещё раз забудешь, и я подкреплю урок болью. — Тут он остановился, наблюдая за молодым человеком.

Грэм почти ответил, инстинктивно ощутив нужду сказать «да, сэр», однако сдержался, почуяв предупреждение во взгляде Сайхана.

Тот подождал, а потом слегка улыбнулся:

— Хорошо. Ты не настолько глуп, чтобы спутать паузу с вопросом. Понял?

— Да, сэр.

Они шагали, пока не оставили город далеко позади. Остановились они слегка не доходя до леса, когда Сайхан указал на ровное травянистое место посреди расчищенного участка, служившего границей между фермерским полем и началом лесов.

— Садись, — приказал он.

Грэм сел, а Сайхан начал ходить вокруг него, останавливаясь, когда находился позади молодого человека, как раз за пределами его бокового зрения.

Время шло, Сайхан молчал. Грэму захотелось почесаться. Под горячим послеполуденным солнцем на его коже медленно проступали бисеринки пота, и вокруг него кружились мошки. Они не были кусачими, но время от времени садились на него, и ползли по коже, прежде чем снова взлететь. Он отмахнулся от них.

— Не двигайся, — приказал стоявший позади него мужчина.

Слова несли в себе предостережение, и Грэм перестал двигаться. Ему хотелось чесаться всё сильнее, и знание того, что ему нельзя было двигаться, лишь делало желание более невыносимым. Скрипя зубами, он продолжал сидеть, не двигаясь. «Это проверка», — сказал он себе. «Я справлюсь».

Прошёл час, а потом, возможно, ещё один. Трудно было сказать точно — лишь движение солнца указывало ему на то, сколько он так сидел. У него болели ноги, а задница онемела. Грэм уже начал жалеть о сидячей позе, которую занял, но продолжал сидеть, замерев. Он весь чесался, а глаза его осматривали траву впереди, отчаянно ища что-то, что могло как-то его отвлечь.

Даже волосы начали ему докучать. Лёгкий ветерок время от времени трепал их, и хотя обычно это было приятным ощущением, сейчас его это бесило. Волосы щекотали его уши и шею, и он знал, что чесаться ему нельзя. Со временем зуд будто двигался, усиливаясь в одном месте, а потом сдвигаясь в другое, но никогда не исчезал и не отступал.

Это был самый длинный послеполуденный период в его короткой жизни, тянувшийся впереди и позади подобно дороге к вечности. Грэм начал бояться, что день никогда не кончится. «Время остановилось. Сейчас уже должна была опуститься ночь», — подумал он. «Может, он собирается меня и ночью здесь держать».

И тут он услышал голос:

— Вставай. Пора возвращаться.

Его тело дёрнулось в нетерпении сделать именно это, но разум его медлил. «Может, мне показалось?». У него ушло немного времени, чтобы решить, что приказ был настоящим. Он поднялся, и почти упал, когда попытался встать на ноги. Нижнюю часть его тела охватила боль, за которой последовали покалывание и онемение. С его губ сорвался тихий стон, но Сайхан проигнорировал этот звук.

Его учитель понаблюдал за ним с минуту, прежде чем пошёл прочь. Грэм шёл следом, спотыкаясь. Когда они проходили через ворота во двор замка, Сайхан снова заговорил:

— «Зайхар» — это слово на моём родном языке. Проще всего перевести его как «учитель» или «мастер», но более точное значение — «держатель жизни».

Грэм не ответил.

— Когда мы пройдём через дверь, твоё обучение окончится на сегодняшний день, и ты сможешь вести себя как обычно, но спрашивать меня о сегодняшнем ты не будешь. Завтра ты снова встретишься со мной после обеда, и твоё обучение возобновиться.

Грэм ничего не сказал, но как только они прошли через главный вход, он наконец произнёс:

— Благодарю, сэр.

* * *
— Твоя рука выглядит лучше, — сказала Грэйс на следующий день. Она обращалась к нему со стола в одном из боковых коридоров, которые вели прочь из главного зала. Грэм только-только позавтракал.

— Спасибо, — сказал Грэм, приостановившись, поскольку было очевидно, что она собиралась пойти вместе с ним. Когда она приблизилась, он взял её на руки. Лишь год или два тому назад он был бы слишком стеснительным, чтобы показываться на людях с мягкой игрушкой, но сейчас его такие вещи уже не волновали.

Она оценивающе окинула взглядом его начавшие исчезать синяки:

— Она хорошо поработала, — с некоторой гордостью заметила Грэйс.

— Так и есть, — согласился он. Внутри Грэм вздрагивал каждый раз, когда вспоминал паралич, который она наслала на него, прежде чем лишить сознания.

— Она здорово выбранила своего брата за то, что он был недостаточно внимательным, когда Граф учил их основам целительства — но я не думаю, что он к ней прислушался, — прокомментировала медведица. — Он был очень занят каким-то новым проектом. Почти не ест. — Говоря это, она следила за лицом молодого человека.

Грэм был знаком с этой техникой, поскольку его мать владела ею в совершенстве:

— Пожалуйста, не надо, — сказал он ей.

— Чего не надо? — невинно спросила она.

— Не надо давать мне информацию просто для того, чтобы следить за моей реакцией в поисках зацепок. Я, может, и не такой хитрый, как некоторые, но это быстро надоедает, особенно когда живёшь с матерью вроде моей, — с некоторой горечью ответил он.

— Прости, — искренне сказала Грэйс.

— Я просто хотел бы, чтобы люди говорили то, что думают — ни больше, ни меньше, — продолжил он. — Мать, наверное, является величайшим экспертом в искусстве ведения беседы. Ей такие разговоры доставляют истинное удовольствие, но меня просто утомляют.

Грэйс немного подождала, прежде чем ответить:

— Ты прав. Я не приняла во внимание твои чувства.

Грэм ощутил вину за то, что так взвился из-за этого:

— Мне не следует быть таким чувствительным.

— Мне нравится разговаривать, — искренне сказала она, — но я попытаюсь быть с тобой более прямой.

— Ничего, — сказал он ей. — Просто спроси меня о том, что хочешь знать.

— Над чем работает Мэттью?

— Это ты спрашиваешь, или Мойра спрашивает через тебя?

— Я спрашиваю для себя, — с готовностью сказала она. — Мне просто любопытно. Я не предам твоё доверие.

Он одарил её долгим взглядом:

— Это нечто личное, и важное для меня.

— Тогда ладно.

— Однако у меня есть вопрос к тебе, — сказал Грэм.

Грэйс оживилась:

— Конечно.

— Почему я так тебя интересую?

В разуме магического конструкта промелькнула дюжина ответов, но она отвергла каждый из них. Они представляли из себя шутливые рассказы, искусную ложь. Она знала, что он их не примет. Если она хотела продолжать разговаривать с ним, то ей придётся быть откровеннее, даже если это будет больно.

— Одиночество, — просто сказала она. — Немногие люди достаточно добры, чтобы говорить со мной, или принимать меня всерьёз.

Грэм хотел было вставить слово, но она поспешно добавила:

— Нет, подожди. Я никого не критикую, но у Мойры не бесконечное количество часов каждый день. Она проводит со мной много времени, но в остальном мне на самом деле не с кем поговорить. Люди склонны игнорировать меня, или избегать меня, когда думают, что я могу шпионить для моей госпожи.

С минуту он обдумывал её слова.

— У тебя нет друзей. — Это было утверждение, а не вопрос.

— Только Мойра, — ответила она.

— А я? — спросил Грэм.

Её глаза-пуговицы неспособны были плакать, но эмоции всё равно захлестнули её. Грэйс мягко обняла его шею:

— Спасибо, — сказала она. — Значит, двое: ты, и Мойра.

Она спрыгнула с его плеча, и рассталась с ним у следующего дверного проёма, просто помахав на прощание.

Остаток дня прошёл без происшествий, хотя он с нетерпением ждал встречи с Сайханом после обеда. К сожалению, его «обучение» состояло из всё того же самого, что было в предыдущий день. Сиди, не двигайся, не говори. Он чувствовал уверенность в том, что сойдёт с ума прежде, чем они закончат.

Глава 7

Тем вечером во время ужина Грэм сидел на своём привычном месте за высоким столом, то есть рядом с Мэттью и Коналлом, с правого конца стола. Сам высокий стол был довольно длинным, больше двадцати футов, и Роуз Торнбер сидела ближе к его середине, рядом с Графиней, Пенелопой Иллэниэл. Соответственно, ему не нужно было волноваться о том, чтобы поддерживать беседу с матерью.

— Ты думал о моём плане? — заговорщицким тоном спросил Мэттью.

— Нет.

Мэттью вздохнул:

— Я почти закончил создание диаграмм, но я не могу начать настоящую работу, пока мы его не достанем.

— Мать сейчас мной очень недовольна, Мэтт, — начал Грэм. — Сейчас не очень хорошее время для того, чтобы взбесить её ещё больше.

— Для этого никогда не будет хорошего времени, — сказал молодой волшебник. — К тому же, она даже не узнает.

— А разве ты не можешь просто сделать новый меч?

Мэттью моргнул, удивлённый таким предложением:

— Могу, но смысл не в этом.

— Какой меч? — прошептал Коналл, с энтузиазмом подавшись к Грэму.

Грэм посмотрел на более молодого мальчика, не зная, что сказать:

— Э-э-э…

Мэттью нагнулся поперёк него:

— Не лезь в чужие дела, писькин вор. Это — один из моих проектов, так что отвали.

Коналл скорчил рожу, прежде чем ответить тоненьким голоском:

— Это один из моих проектов!

Грэм всё ещё просматривал предыдущие ремарки:

— Писькин вор?

— Он постоянно крадёт у меня всякие вещи, — сказал Мэттью в качестве объяснения.

— Что за проект? — невинно спросила Мойра, подавшись вперёд через стол.

— Не твоё дело, — предостерёг Мэттью. — Я просто говорил писькину вору, чтобы он не рылся в моих делах.

— Прекрати называть меня так! — прорычал Коналл.

— Писькин вор, — снова произнёс Грэм, говоря сам с собой. — Это же почти бессмыслица какая-то.

Мэттью зыркнул на своего брата:

— Иначе что? Маме нажалуешься? Вот же ты ябеда мелкая.

— Мэтт, прекрати! — сказала Мойра, повысив голос. — Не обязательно быть таким гадким.

Тут Грэма осенило, как раз пока Мойра грозила своему брату:

— О, дошло: писькин вор — то есть, он постоянно крадёт у тебя всякую херню! — сказал он, чуть хохотнув, и сделав ударение на последнем слове. К сожалению, все притихли, когда Мойра закончила выговаривать брату.

Весь стол покосился на Грэма, когда он радостно произнёс слово «херня».

Роуз наблюдала за тем, как её сын побагровел, но Грэм отказывался смотреть ей в глаза.

* * *
Она ждала его, когда он вернулся тем вечером в семейные апартаменты:

— Грэм.

Голос матери заставил его вздрогнуть. Грэм ждал его, но каким-то образом надеялся, что она повременит ещё несколько дней, прежде чем заставит его поговорить с ней.

— Да, Матушка, — послушно отозвался он, слегка выпрямившись. Он держался твёрдо, почти как если бы был солдатом, стоящим по стойке «смирно».

— Пожалуйста, Сын, мне нужно сказать тебе пару слов. Не будь таким… — она не успела до конца произнести слово «формальным», прежде чем он её перебил.

— Прости, Мама. Пожалуйста, прости меня, — вставил её сын. Он отказывался смотреть ей в глаза, но не мог не заметить, что она казалась уставшей, возможно даже измождённой. Увидеть такое он не ожидал.

Она покачала головой:

— Нет, Грэм, я не это хотела…

— Я знаю, что был неправ, Мама. Я прошу прощения, — коротко ответил Грэм. Он снова начал злиться, хотя не мог точно назвать причину. Он надеялся, что мгновенная капитуляция с его стороны сделает её нотацию короче, и даст ему пойти спать.

Роуз вздохнула. «Он такой нетерпеливый, и такой разгневанный», — подумала она. «Я что, была жестока с сыном?».

— Я уезжаю в столицу, — сказала она, переходя к сути разговора прежде, чем он успеет ещё больше скомкать разговор.

Это заставило её сына остановиться. Грэм уставился на неё с вопросом в глазах.

— Королева нуждается во мне, и есть некоторые вещи, которые я слишком долго откладывала. Меня не будет довольно долго, — сказала она ему.

— Как долго? — спросил он.

— По меньшей мере шесть месяцев, — отозвалась она, — но благодаря Мировой Дороге я смогу без особых проблем возвращаться с визитами. Вопрос в том, хочешь ли ты поехать со мной, или остаться здесь.

Он обнаружил, что рассматривает каменные плиты у себя под ногами — в тех редких местах, где они не были накрыты мягкими коврами.

— А что Карисса? — Его девятилетняя сестра уже спала, но первым делом он подумал о ней.

— Я подумывала оставить её здесь, под опекой Графини, но мне не нравится мысль о такой долгой разлуке с ней, — призналась Роуз. — Её я возьму с собой, но ты уже достаточно взрослый, чтобы решать самому. Что бы ты предпочел?

Что-то в её взгляде заставило его помедлить. Её голос был спокойным, но он видел в чертах её лица скрытую печаль. Она надеялась, что он поедет с ними, но он как раз этого и хотел меньше всего. Он также хотел посмотреть, к чему приведёт наука Сайхана.

— Друзья мои здесь…

Она кивнула, склонив голову, будто признавая какое-то поражение:

— Я понимаю, Грэм.

— И в столице я уже был, — добавил он, борясь с чувством вины.

Она встала, и шагнула ближе:

— Ничего, Сын. Я действительно понимаю. Я тоже когда-то была молодой, как ни могло быть трудно в это поверить. В Албамарле тебе есть, чему поучиться, но здесь тоже может быть нечто более важное.

На миг он напрягся. Она что, знала о его обучении с Сайханом?

Роуз обняла сына.

Он обнял её в ответ, чувствуя, как его гнев слабеет, сменяясь безымянной печалью. Она ощущалась маленькой, хрупкой. Хотя Роуз была высокой по женским меркам, сейчас ей приходилось запрокидывать голову, чтобы его обнимать. Большую часть его жизни она высилась над ним, могучая, сильная и непогрешимая. Он видел уважение, восхищение, и порой страх в лицах всех, с кем она общалась, но сейчас он увидел её в новом свете. На миг она была просто маленьким, хрупким человеческим существом.

Это озарение поколебало устои его мироздания. Впервые он познал более глубокий экзистенциальный страх, который появляется в каждом человеке, который начинает сталкиваться со взрослой жизнью.

— Прости, Мам, — сказал он ей, жалея, что не может отказаться от этого нового знания. Он не хотел взрослеть. Только не в том случае, если это означает жизнь в мире, где Роуз была смертной, способной ошибаться… уязвимой.

— Что-то не так?

Это был голос Кариссы. Она стояла в дверях, наблюдая за ними обеспокоенным взглядом.

— Иди сюда, — сказала Роуз, раскрыв руки, и приглашая дочь присоединиться к ним. Какое-то время она обнимала обоих своих детей, а потом объяснила Кариссе, что её брат останется в Камероне без них.

* * *
Следующий день был тихим. Мать и сестра были заняты сбором вещей, хотя уезжать Роуз не планировала ещё два дня. Мэттью всё ещё занимался подготовкой — настолько плотно, что Грэм даже не мог найти его, чтобы сказать, что украсть рукоять меча будет легко… если, конечно, его мать не решит взять её с собой.

Он провёл пару часов, прогуливаясь верхом, просто чтобы немного развеять скуку. Он отнюдь не предвкушал послеобеденную тренировку, поскольку он там только и делал, что сидел неподвижно, и учился любить то, как его кусают насекомые.

После обеда Сайхан привёл его на то же самое место. Он указал длинном, тонким прутом на то же самое место. Объяснений не требовалось. Грэм сел, и замер.

Это был его третий день сидения. После первого раза он научился тому, чтобы занимать удобное положение с самого начала, поскольку ему не было позволено двигаться или менять позу. Лучше всего работала поза со скрещенными ногами, но его задница всё равно немела. Грэм знал, что когда ему позже позволят встать, ноги у него будут гудеть, а колени будут скрипеть от боли. Ноющая боль в пояснице, которую он заработает, также не была чувствительной. Для человека его возраста эти ощущения были незнакомыми.

«Тут есть какая-то хитрость», — подумал он, когда миновал первый час. «Может, он ждёт, что я начну сопротивляться, откажусь сидеть. Он же не может всерьёз хотеть тратить четыре или пять часов на то, чтобы смотреть, как я молча сижу». Учителя он видеть не мог, но знал, что Сайхан был рядом, стоя позади, где-то за пределами его бокового зрения.

«Может, я проваливаю проверку, сидя здесь. Может, мне надо отказаться, проявить решимость».

Он попытался подняться, чувствуя, как отсиженные ноги отказываются повиноваться — а затем упал, переворачиваясь, когда ощутил резкую боль в пояснице. Перекатившись, он увидел своего наставника, стоявшего с прутом в руке.

«Он ударил меня!»

По нему прокатилась волна адреналина, и, несмотря на онемение и покалывание, он вскочил на ноги. Энергия, которую дал ему Мэттью, таяла в течение двух прошедших дней, но он всё ещё чувствовал себя необычайно быстрым.

— Стой, — приказал его учитель.

Мужчина понаблюдал за ним мёртвыми глазами, а затем переместился вправо. Грэм дёрнулся, готовясь увернуться от следующего удара, но лишь подставился под следующую атаку, пришедшую справа. Эта пришла ему по виску.

— Садись, — приказал Сайхан.

— Да что с тобой та… — начал Грэм, но новый удар пришёлся ему по загривку, и боль лишила его способности говорить. Тут он вышел из себя, ощутив, как закипела кровь. Он снова вскочил, и двинулся в сторону, надеясь оторваться достаточно далеко, чтобы избежать ударов своего мучителя, пока сам не соберётся с мыслями.

Ещё два удара сбили его на землю, и он ощутили потёкшую по коже его головы кровь. Прежде чем он успел прийти в себя, Грэм ощутил прижавшийся к горлу кончик прута.

— Не поднимайся, мальчик. Даже не думай на меня скалиться.

Грэм сглотнул, украдкой глядя на воина снизу вверх. Лицо его было прижато к земле, и он чувствовал во рту вкус крови и грязи. Грэм открыл рот, чтобы заговорить, но остановился, когда ощутил усилившееся давление на горло.

— Я не давал тебе разрешения говорить.

Грэм замер, закрыв рот. Что-то в голосе его учителя сказало ему, что о дальнейших попытках бунта он пожалеет. «Он меня не убьёт», — сказала рациональная часть его разума, но его нутро говорило ему нечто совсем иное.

— Занимай позицию — сиди и молчи.

Он сделал так, как было велено, даже не осмелившись стереть с лица кровь, капавшую ему на глаз.

— Сегодня это была твоя первая ошибка, поэтому я дам тебе совет. Перестань думать. Это не игра, и не загадка. Я не жду, что ты догадаешься о каком-то скрытом смысле. Я здесь не для того, чтобы учить тебя думать.

Остаток дня они провели, повторяя тот же урок, что и в предыдущие два. Кровь у Грэма на лице засохла и растрескалась, заставляя его лицо зудеть ещё сильнее. В какой-то момент ближе к концу их обычного периода времени его учитель снова заговорил:

— Можешь задать вопрос.

— Почему вы хотите, чтобы я сидел неподвижно? — спросил Грэм.

Деревянный прут у Сайхана в руке дёрнулся, поднимаясь:

— Ты что, забыл первое правило?

Молодой человек ощутил холодную дрожь:

— Зайхар! — выпалил он.

Мужчина кивнул:

— Повтори вопрос.

— Почему вы хотите, чтобы я сидел неподвижно, Зайхар?

— Потому что тебе нужно учиться, — сказал старый рыцарь. — Найди вопрос получше.

Большую часть второй половины для он только об этом и думал. Быстро перебрав вопросы у себя в голове, Грэм выбрал ещё один:

— Я видел, как вы учили рыцарей во дворе замка, Зайхар, но никогда не видел, чтобы вы делали с ними вот так. Почему вы заставляете меня сидеть, а их — нет?

— Лучше, — сказал Сайхан. — Я учу тебя чему-то большему, чем владение мечом или ношение брони. Я в долгу перед твоим отцом, и своего сына у меня нет, поэтому я намереваюсь научить тебя Зэн-зэ́й. Первый шаг — научиться неподвижности.

— Что такое «зэн-з-эй»? — спросил Грэм, произнося это слово как можно тщательнее.

— Это значит «безымянный путь», — объяснил Сайхан. — Ещё один вопрос — и хватит на сегодня.

«У меня сотня вопросов!» — яростно подумал Грэм, прежде чем выбрал один:

— Как сидение неподвижным позволит мне лучше сражаться, Зайхар?

— Сама по себе неподвижность ничего для тебя не сделает, но ты должен научиться ей, прежде чем сможешь понять движение, — начал его учитель. — Молчание тела и разума позволит тебе осознать мир. Когда станешь полностью неподвижным, твоё тело исчезнет, и лишь тогда ты сможешь наблюдать за противником, стать своим противником. Чтобы это сделать, ты должен сперва победить себя самого.

«А это ещё что должно значить?!»

— Вставай. Пора возвращаться.

Глава 8

Большая ладонь сжала его плечо, заставив его приостановиться, прежде чем он слишком близко подошёл к лошади.

— Подожди, Грэм, не спеши. Дай им секунду, чтобы осознать твоё присутствие, — сказал его отец.

Грэм поднял неуверенный взгляд на своего папу. Он просто хотел подойти ближе, чтобы их потрогать. Разве это неправильно?

Дориан улыбнулся, сверкнув зубами из-под густых усов:

— Ты ещё маленький — если понесёшься к ним с твоей обычной скоростью, то напугаешь. Они не хотят делать тебе больно, но если спугнёшь их, то тебя могут потоптать, или того хуже. — Его взгляд метнулся к большому жеребцу в одном из стойл в дальнем конце. — Но вот к тому не приближайся. Он не очень дружелюбен.

Грэм подался вперёд, теперь двигаясь медленно. Протянув руку, он слегка погладил коричневую шкуру лошади.

— Ну… ну… — говорил он, повторяя слова, которые так часто слышал в устах отца, — хорошая девочка.

— Она тебе нравится? — спросил его отец.

Он кивнул, снова подняв взгляд. Запах выделанной кожи и пота миновал его нос, вместе с резким запахом металла. Эти запахи он уже давно стал ассоциировать со своим отцом.

— Она моложе тебя, — поделился Дориан.

Грэм удивлённо посмотрел на него. В его молодых глазах кобыла выглядела огромной. Она не была похожа на ребёнка — её размер был близким к остальным лошадям.

— Правда?

— Она ещё только годовалая.

— А это какой возраст?

Дориан засмеялся:

— Ей чуть больше года.

— Я могу на ней покататься? — с надеждой спросил Грэм.

Его отец покачал головой:

— Боюсь, что нет, Сын. Она хоть и выглядит большой, но ещё не готова. Её нужно ещё немного подрасти, а её костям нужно окрепнуть. Она ещё слишком мягкая. А вот на её матери ты прокатиться можешь. — Он указал на более крупную кобылу, смотревшую на них, просунув голову над воротцами, отделявшими конюшни от внешнего стойла.

— Как её зовут?

— Мать зовётся «Стар», она когда-то принадлежала отцу Королевы, но Граф выкупил её годы тому назад, — объяснил Дориан.

— Нет, как её зовут, — повторил Грэм, гладя годовалую кобылу в качестве пояснения.

Дориан улыбнулся:

— Ну, вот для этого я и привёл тебя сюда… похоже, что никто пока не дал ей имя, которое ей нравится.

— Почему?

— Не знаю, но думаю, что причиной этому может быть то, что мы все слишком старые. Имя может понравиться ей больше, если будет исходить от кого-то молодого. — Дориан вытащил странной формы гребень с большими зубьями, и начал совершать им широкие, круговые движения. — Это — скребница, — объяснил он. — Тебе нужно быть осторожней с нею, используй её только для того, чтобы отделить грязь от её шкуры. — Вложив гребень сыну в руку, он продемонстрировал, двигая руку Грэма по боку кобылки.

— Думаешь, я достаточно молод, чтобы дать ей имя? — спросил его пятилетний сын.

— Возможно, — сказал Дориан, отпуская руку сына, и внимательно наблюдая, убеждаясь, что мальчик по-прежнему совершает гладкие и нежные движение. — Есть только один способ узнать.

Грэм остановился, бросив взгляд на отца, а затем снова на молодую кобылку.

— Пеббл, — уверенно сказал он ей. — Тебе нравится? — Он говорил с ней серьёзно, со всей той важностью, которую лишь ребёнок может ощущать, обращаясь к такому существу.

Лошадь посмотрела на него большим карим глазом, и навострила уши при звуке его голоса. Нагнув шею, она внезапно выдохнула, щекоча его ухо и шею тёплым дыханием, а затем ткнулась мордой в его голову.

— Ей нравится! — восторженно сказал Грэм, подняв взгляд, и ища одобрения у отца.

— О, нет! — с притворной досадой воскликнул Дориан. — Я боялся, что это случится.

Грэм нахмурился:

— Почему?

— Ну, это значит, что отныне заботиться о ней придётся тебе. Она тебя выбрала. Это — тяжёлая ноша для мальчика твоего возраста.

— Я не против, — объявил Грэм. — Я справлюсь!

Дориан некоторое время тщательно изучал его взглядом, будто глубоко задумавшись.

— Ладно, — наконец сказал он, — полагаю, что тут уже ничего не сделать. Тогда давай, я тебе покажу другие щётки. Вот эта называется «жёсткой»…

— Постой, — сказал Грэм, внезапно неуверенный.

— Что, Сын? — спросил его отец.

Опустив взгляд на свои руки, Грэм осознал, что ему уже не пять лет. Он был крупнее, гораздо крупнее — ему было пятнадцать. На него накатила ясность, и прежнее изумление сменилось печалью. Глядя на отца, он ощутил, как из глаз полились слёзы.

— Ты умер.

Произнеся эти слова, он сразу же понял, что это было ошибкой. Ему не следовало их произносить — он нарушил правила. Сон закончился. Дориан печально посмотрел на него.

— Как твоя мать? — спросил его отец. — И маленькая Карисса? У них всё хорошо? — Его тело начало меняться, становясь твёрдым, кристаллическим.

— Они в порядке, — поспешно сказал Грэм. — Но нам тебя не хватает.

— Знаю, Сын. — Руки и ноги Дориана стали иными, чужеродными, состоявшими из будто бы чистого алмаза. Даже его глаза стали меняться.

— Я люблю тебя, Пап. Пожалуйста, не уходи, — отчаянно прошептал Грэм.

— Я тоже тебя люблю, — сказал его отец. Из его рук стали расти длинные клинки. Он попятился, оставив между ними больше места — его тело стало острым и опасным. — Скажи матери и сестре, что я их люблю. — Из земли поднялся туман, и очертания мира потеряли чёткость.

Грэм очнулся ото сна, и сжал живот, силясь подавить невольные всхлипы, вызванные его сном. Делая глубокие вдохи, он расслабился, хотя его разум пытался удержаться за последние обрывки его видения. Снова проснувшись, он снова ощутил потерю, но, что хуже, он больше не мог видеть отца. Представавшее перед его внутренним взором лицо не было истинным воспоминанием, это было лицо с портрета. Эту картину с Дорианом и Грэмом написала его мать, до того, как Дориан умер.

Он больше не был уверен, что сможет вспомнить настоящее лицо отца — разве что во сне… может быть.

Грэм Торнбер сел в своей кровати. В соседней комнате он уже мог слышать шаги матери, готовящейся к поездке. Он встал, и подошёл к маленькому книжному шкафу на другой стороне комнаты. Вытащив пыльную книгу по географии, он открыл её, осторожно не давая её содержимому высыпаться. Годы назад он вырезал внутреннюю часть книги, когда убедился, что его учителя больше не будут ждать от него чтения этого тома. Внутри он оставил круглое пустое пространство, которого как раз хватало, чтобы содержать рубин размером с кулак — всё, что осталось от Дориана Торнбера.

В тусклом свете раннего рассвета камень будто светился изнутри, хотя Грэм был уверен, что это было плодом его воображения. Он держал камень в руке, пытаясь снова вспомнить лицо отца. Лёгкое тепло на ладони облегчило тупую боль в его сердце.

Положив камень обратно, он закрыл книгу, и снова поставил её на полку. Он ни разу никому не показывал камень, хотя не мог сказать, почему. Мать и сестра заслуживали его видеть не меньше самого Грэма, но он никогда не думал рассказать им о нём. Камень принадлежал ему. У матери были воспоминания, дети, и сломанный меч. Карисса вообще не могла вспомнить их отца.

Но это было его неотъемлемым правом. Образ отцовского лица мог истаять из его бодрствующего сознания, но красный камень был физическим, настоящим. Как бы сильно ни потускнели его воспоминания, рубиновое сердце всегда оставалось доказательством того, что его отец на самом деле существовал.

Из комнаты Грэм вышел, чувствуя себя спокойнее. Он поможет матери закончить собирать и грузить вещи, а потом они втроём устроят грустное прощание.

* * *
Два дня спустя Мэттью стоял рядом со спальней Роуз Торнбер. Они глядели на висевший на стене сломанный меч.

Меч был большим. Шип, прежде чем был сломан, обладал длиной в шесть футов, от навершия до кончика клинка. На стене висели рукоять, крестовина, и полтора фута самого лезвия. Большая часть остатка клинка представляла из себя пяту, незаострённую область, лежавшую прямо после крестовины, за которую можно было хвататься, если это требовалось для некоторых ударов, например — когда бой шёл на слишком близкой дистанции, чтобы мечом можно было махать как обычно. Пята заканчивалась двумя треугольными выступами, по служившими чем-то вроде небольшой крестовины — дальше клинок был обоюдоострым.

В общем и целом, на стене висела почти половина оригинала. Мэттью посмотрел на Грэма:

— Ну?

— Что?

— Ты снимешь его?

— Так это же ты хочешь его переделать, — напомнил Грэм.

— Но принадлежит-то он тебе, — указал Мэттью.

— Принадлежит от моей матери, — заметил Грэм.

— Ты — наследник, — сказал Мэттью.

— И что?

— Для меня было бы неправильным его снять, — сказал его друг. — Это было бы как…

— …воровство? — закончил Грэм.

— Ага, типа того, — согласился Мэттью. — Это символично. Он был твоим отцом, так тебе следует снять меч, а потом отдать мне.

Грэм фыркнул:

— Не знай я тебя, Мэтт, я бы решил, что ты суеверен.

Молодой волшебник одарил его раздражённым взглядом:

— Мой отец сразил большую часть богов — не думаю, что я вообще могу быть суеверным.

— Значит — сентиментальным, как моя Бабушка, — сказал Грэм. Бабушкой его была Элиз Торнбер, мать его отца.

Мэттью коротко улыбнулся:

— Ладно, с этим соглашусь. В конце концов, мы годами восхищались этим мечом.

Поскольку друг его перестал спорить, Грэм решил, что ему ничего не оставалось кроме как снять меч. Он осторожно взял Шип за пяту, и снял его с крючьев, которые держали оружие на стене. Сменив хватку, он поместил обе руки на рукоять, и благоговейно держал меч в руках, близко к груди, клинком вниз. На миг он закрыл глаза, позволяя ощущению веса клинка устояться как в руках, так и у него в голове.

Мэттью терпеливо ждал, не желая нарушать грёзы своего друга. Когда Грэм снова открыл глаза, Мэттью протянул руку за оружием.

Грэм начал передавать его, но затем приостановился:

— Ты сказал, что сделаешь копию, но когда закончишь, как будет выглядеть сам Шип? Мы не можем повесить обратно на стену починенный меч.

— Мы могли бы просто оставить там копию, — сделал наблюдение Мэттью.

— Это было бы неправильно.

Тут Мэттью улыбнулся:

— Я знал, что ты так скажешь. Не волнуйся. Выглядеть он будет в точности так же, как прежде.

— Но я думал, что ты его починишь?

— Починю.

— Но…

Мэттью стал серьёзнее:

— Когда-то этот меч был лучшим из всего зачарованного оружия, которое Папа когда-либо создавал, но после того, как я закончу, он будет ещё лучше. Такого никто никогда прежде не делал. Поверь мне.

Грэм отдал ему меч:

— Остальное — тут, внизу.

— Остальное?

— Ага — они сходили назад, и забрали остальные обломки, когда всё успокоилось, — сказал Грэм. — Остальное она держит в этом футляре. — Он вытащил узкий деревянный ящик, и открыл его. Внутри лежало четыре куска разбитого клинка.

Мэттью задумчиво сжал губы:

— Полагаю, я могу и их тоже скопировать. Я и не знал, что кто-то вернул остальные обломки.

— Если не хочешь их использовать, я не против — ответил Грэм.

— Нет, я бы предпочёл использовать всё, поскольку оно уже есть.

— А разве есть разница? — спросил Грэм. — То есть, разве использование уже заколдованной стали делает результат лучше, или работу — проще?

Молодой волшебник покачал головой:

— Нет, магии в нём на самом деле не осталось. Когда он раскололся, чары были разрушены. Теперь это — просто сталь.

— Тогда почему ты хочешь его использовать?

Голубые глаза Мэттью уставились в его собственные:

— Ты знаешь, почему.

Грэм кивнул:

— Ага.

Мэттью развернул кожаную сумку, которую взял с собой, открыл её сверху, и засунул куски меча внутрь. Закончив, он снова свернул её, и положил в карман своей куртки.

— Это был один из тех магических мешочков, которые делает твой отец?

Мэттью снова осклабился:

— Не-а. Кое-что новое.

— Это как?

— Папины являются вариацией магического портала. Они открываются в хранилище, которое он спрятал где-то ещё. У моего же нет нигде никакого спрятанного хранилища. Он на самом деле открывается в пространственный карман…

— Стой, — сказал Грэм.

Лицо его друга вытянулось:

— Но это действительно важно, потому что я использую те же самые принципы как компонент чар…

— И я всё равно не пойму, — сказал Грэм.

Мэттью закрыл рот, но Грэм видел, как слова бултыхались в голове его друга, не находя выхода. От этой мысли ему захотелось рассмеяться, и он в конце концов уступил:

— Ладно, всё равно расскажи, но не жди, что я потом хоть что-то вспомню.

— Ещё как вспомнишь, — мгновенно начал Мэттью. — Это очень просто, по крайней мере — функционально… скрывающиеся за этим расчёты весьма головоломны, почему никто, наверное, никогда и не делал этого прежде. Основной принцип основан на том факте, что мы на самом деле окружены неизвестным числом измерений, помимо трёх, о которых мы обычно думаем, и они проходят через ещё большее число параллельных миров…

Грэм кивал время от времени, провожая друга обратно к мастерской. Но это едва ли имело значение. Мэттью мало с кем мог поговорить о своих проектах, и пока они шли, он всё время что-то описывал, едва замечая то, реагировал Грэм или нет.

«Он просто раскладывает это всё у себя в голове», — подумал Грэм. Сам же он думал о грядущем послеполуденном тренинге с Сайханом, гадая, сможет ли он наконец добраться до чего-то помимо сидения неподвижно и кормления насекомых.

* * *
Остаток дня с рослым воином оказался разочарованием. Разницей пока было лишь то, что вместо обычного деревянного прута Сайхан принёс набор тонких тростинок, связанных вместе в виде палки. Эту перемену он никак не объяснил.

Грэм сидел на месте дольше часа, когда это случилось.

С недавних пор он начал ускользать прочь, пока сидел на месте, но не как обычно — его тренер всегда чуял, если Грэм начинал засыпать. Тут было по-другому. Он сосредотачивался на своих неудобствах — на боли в ногах, на зудящей коже, — и они начинали таять. Это было примерно как смотреть в одну точку на стене, пока не обнаруживаешь, что не можешь больше её видеть, не отведя взгляд. Иногда казалось, будто его тело исчезало, но переживание это не было ужасающим, как можно было бы ожидать — оно было умиротворённым.

Он снова достиг этого состояния, растаяв в небытии, когда ощутил перемену. Это был не совсем шум, а какое-то движение. Его наставник всегда тихо стоял позади него — Сайхан с тем же успехом мог бы быть деревом, настолько мало он двигался, пока его ученик сидел на земле. Однако теперь он пришёл в движение.

Связка тростинок резко ударила Грэма сбоку по шее, послав по его телу острый укол боли. Убеждённый, что это было ещё одной странной проверкой, Грэм сохранял идеальную неподвижность, игнорируя ушиб.

— Это был пример, — послышался из-за его спины голос мужчины. — Отныне я буду иногда бить по тебе. Когда я так делаю, ты можешь двигаться, чтобы уклоняться или ставить блок — но только в эти моменты. Если сдвинешься, когда я не бью, то будешь наказан. Есть вопросы?

— Да, Зайхар.

— Спрашивай.

— Как вы меня накажете, если я сдвинусь не вовремя?

Он почти мог слышать улыбку в голосе Сайхана, когда тот ответил:

— Ударив тебя, вот как сейчас.

«Ну конечно», — подумал Грэм. Его дополнительные сила и скорость растаяли за последние пару дней, и он больше не чувствовал себя сильнее или быстрее обычного. Он подозревал, что очень скоро будет жалеть об этой потере.

Мысль о грозящем ударе испортила Грэму концентрацию. Его ощущение исчезания, появлявшееся, пока он сидел, больше не было очевидным. Первый удар Сайхана он пропустил пятнадцать минут спустя, схлопотав жалящий удар по правой руке. Собрав свою решимость в кулак, он сфокусировался на концентрации, пытаясь уловить движение или шум позади себя. И пропустил каждый удар. Что хуже, он начал дёргаться в ответ на воображаемые удары, и это вылилось в ещё больше наказаний.

Час спустя он стал обладателем чудесной коллекции следов и отметин на коже. После этого учитель сжалился над ним, ибо удары прекратились, хотя расслабиться Грэму он так и не позволил. Два часа прошло без происшествий, и Грэм в конце концов бросил попытки уловить удары, поскольку они явно уже ему не грозили. Чуть погодя его разум расслабился, а тело снова начало исчезать, давая ему некоторое облегчение от боли.

Приближение следующего удара он почувствовал.

Он не мог сказать, что предупредило его, но он знал о том, что сейчас получит удар. Дёрнув голову в сторону и изогнувшись, он поймал следующий удар, искусно выставив блок своим лицом.

От боли он завалился вбок, но дальнейших ударов не последовало, хотя надлежащую позицию он оставил.

С минуту рыцарь молчал, пока Грэм брал себя в руки, и снова садился.

— Хорошо справился.

«Что?» — удивился Грэм, не в силах понять, чего было хорошего в том, что он словил удар в лицо. Уклонившись, он сделал только хуже.

— На сегодня всё, — сказал его учитель. — Помни то ощущение. Завтра оно тебе понадобится.

Глава 9

На следующее утро Грэм начал осознавать, каким одиноким могла быть жизнь в одиночку. Утренние привычки его матери были таковы, что было странно просыпаться — и не находить её, пьющей чай. Апартаменты их семьи были слишком тихими, почти застоявшимися, особенно без Кариссы. Её юный энтузиазм обычно делал атмосферу светлее.

Теперь атмосферы не было вообще, просто пустой дом.

Не имея привычки долго обдумывать такие вещи, Грэм быстро оделся, и ушёл. Его утренние часы были тихими, пока не наступало время встретиться с его учителем, поэтому он решил сделать то, чего не делал уже довольно давно. Он пошёл поглядеть на упражнения во дворе.

Это место он научился избегать. Не потому, что ему запрещено было смотреть, а просто потому, что это часто портило ему настроение. Сегодня молодые солдаты тренировались с деревянными мечами, рубя и ударяя по деревянным столбам. Капитан Дрэйпер кружил по двору, наблюдая за своими людьми, и давая советы по необходимости, в то время как Сэр Сайхан вёл более индивидуальные занятия с менее крупной группой людей сбоку.

Сайхан был единственным рыцарем, всё ещё проживавшим в Замке Камерон. Остальные годы тому назад уехали, чтобы присоединиться к новому королевскому Ордену Шипа. Однако это вскоре могло измениться. Граф не показывал особого интереса к увеличению вооружённых сил путём замены потерянных рыцарей, но Сэр Сайхан убедил его в том, что несколько рыцарей были необходимы, хотя бы для того, что они понадобятся, если Королева когда-нибудь призовёт вассалов на военную службу.

Поэтому Сэр Сайхан проводил утренние часы, работая с подающими наибольшие надежды молодыми солдатами, улучшая их навыки, и наблюдая за их потенциалом. Ходили слухи, что вскоре он выберет двоих, чтобы они служили ему в качестве оруженосцев, что было верным признаком того, что в конце концов их посвятят в рыцари.

С ним упражнялось четыре человека, носивших тяжёлые кольчуги и державших тяжёлые деревянные предметы вооружения. Сайхану уже было за пятьдесят, но он по-прежнему двигался среди них подобно хищнику. Трудно было сказать, что именно отличало его от остальных. Он был сильным и быстрым, но берёг свои движения так, как их не берегли его более молодые подопечные. Однако они учились, с безграничной энергией молодости. Там, где им не хватало искусности, они возмещали её энтузиазмом.

Пе́рри Дрэйпер, сын капитана стражи, вероятно был самым многообещающим из них. Даже на неопытный взгляд Грэма. Двигался он с естественной атлетичностью, и всегда первым овладевал тем, чему их учил Сайхан.

«Его точно выберут в оруженосцы», — подумал Грэм.

— Не ожидала увидеть тебя здесь, Мастер Торнбер, — произнёс знакомый голос.

Бросив взгляд, Грэм увидел, что к нему присоединилась Линаралла. Она была странной девушкой, с серебряными волосами и яркими голубыми глазами. Её уши, когда выглядывали из-за её волос, были чуть заострёнными. Она была первой из детей ШиХар, и жила с семьёй Графа как своего рода воспитанница, чтобы жизненному укладу человечества. Физически она всё ещё выглядела как молодая женщина лет пятнадцати или шестнадцати, но на самом деле ей было всего четыре года. Представители её вида рождались, уже обладая всеми знаниями, на обретение которых у человеческих детей уходили годы.

— Мне было скучно, — сказал Грэм, притворяясь, что ему не интересно — но ему не нужно было утруждаться. Острота социального восприятия у Линараллы была неважной — в этом плане она была полной противоположностью его матери. — Что привело тебя сюда этим утром?

— Графиня, — ответила она, и её взгляд метнулся в сторону, привлекая его внимание к новым вышедшим на двор людям.

Пенелопа Иллэниэл и её дочь Айрин приближались сбоку, двигаясь к Сайхану и его особому «классу». Они приостановились ненадолго, и Айрин покинула мать, подойдя и присоединившись к Грэму и Линаралле.

— Привет, Грэм, — сказала самая младшая из Иллэниэлов. Айрин было девять, и, в отличие от братьев, она сильно пошла в мать, обладая мягкими карими волосами и тёмными глазами.

— Привет, Рэ́нни, — ответил он, использовав её прозвище. Графиня не одобряла это имя, но все, кто был близок к Айрин, всё равно звали её именно так… там, где её мать не могла их услышать.

Она улыбнулась ему:

— С тех пор, как Карисса уехала, стало очень скучно — но по крайней мере ты всё ещё здесь.

Сестра Грэма была самой близкой её подругой.

— Я пока не слышал от них никаких вестей, но готов поспорить, что ей тебя тоже не хватает.

Девочка кивнула:

— Ты пришёл посмотреть на Маму? — По наряду Графини было очевидно, что она собиралась размяться — она была одета в плотно набитую стёганку, а в руках несла деревянный щит и учебный меч.

— Это случайно вышло, — признался он. — Мне нечем было заняться.

Во дворе Сайхан отвесил Графине короткий поклон, а затем представил ей своих учеников. После этого они по очереди вели с ней учебные поединки, один за другим, а потом — по двое за раз. Несмотря на свой меньший рост, она ловко победила своих противников.

Один из них, Перри, что-то предложил, но со своего места Грэм не мог слышать его слов. Графиня кивнула, и Сайхан улыбнулся, в то время как остальные встали вокруг них. Похоже было, что они собирались сразиться друг с другом.

Началось всё лениво, будто они всего лишь разыгрывали бой. Пенелопа Иллэниэл кружила вокруг своего противника против часовой стрелки, заставляя его поворачиваться. Она время от времени проверяла его реакцию, и каждый раз обнаруживала, что он был готов к её нападению.

Она продолжала наседать, наступая на него, пытаясь заставить его сменить позицию, отступить, однако здоровяк продолжал упорно стоять на месте. Он двигался экономно, никогда не растягивая движения, удовлетворяясь защитой без контратак.

Графиня ускорила темп, двигаясь ещё быстрее, очертания её деревянного меча начали размазываться от скорости. Несмотря на это, Сайхан, похоже, никуда не спешил — его меч всегда оказывался в нужном месте раньше, чем её удар достигал цели.

Грэм заворожённо наблюдал за ними. Он уже видел раньше, как рыцарь сражался, но сейчас он бился иначе, осторожнее. Сражаясь с учениками, он, казалось, никогда не демонстрировал такой сосредоточенности. Уже одно только это сказало Грэму, что несмотря на кажущуюся ленцу с его стороны, Сайхан на самом деле воспринимал этот бой гораздо серьёзнее.

Графиня потеряла терпение, и её державшая меч рука ускорилась, а её удары по мечу Сайхана отдавались резким треском. Она двигалась быстрее, чем должно было являться возможным для человека, и в её силу было трудно поверить. Сила её ударов явно заставляла здоровяка двигаться.

Тем не менее, пробить его защиту ей не удавалось.

— Я думал, Графиня рассталась с узами земли, — заметил Грэм. Скорость Пенелопы была определённо за пределами нормы.

Линаралла кивнула:

— Так и есть, однако Граф дал ей одного из драконов. Они могут увеличивать скорость и силу своего владельца примерно таким же образом.

Грэм удивлённо поднял брови. Созданные Мордэкаем Иллэниэлом драконы уже стали темой многих слухов и пересудов. Первого дракона он дал Королеве Лосайона, Ариадне Ланкастер. Большинство сходилось на том, что он создал более чем одного дракона, но никто не знал, сколько именно, и дал ли он их кому-нибудь ещё.

Чем быстрее двигалась Графиня, тем медленнее казался Сайхан. Он выглядел почти оцепеневшим, глядя на свою противницу мёртвым взглядом, который будто смотрел сквозь неё — однако каждый раз, когда её меч подбирался к нему, его собственный вставал на его защиту. Порой она двигалась так быстро, что Грэм не мог сказать, что именно она делала. Он обнаружил, что проще наблюдать за оружием Сайхана, ибо куда бы Сайхан не переместил свой меч, клинок его противницы вскоре непременно оказывался именно там.

«Как он это делает?»

В конце концов её атака дала сбой, и Графиня шагнула назад. Её нога поскользнулась на неровной земле, и она потеряла равновесие.

Тут Сайхан пошёл в атаку, шагнув вперёд, чтобы воспользоваться её слабостью — но вместо того, чтобы двинуться вслед за ней, он скользнул вправо, нанеся высокий удар мечом. Грэму его движение показалось глупым, пока Графиня не прыгнула ему навстречу. Её промах был уловкой, целью которой было выманить Сайхана, но он нанёс удар туда, куда она на самом деле собиралась двинуться, а не в то место, движение в которое она обозначала.

Но даже так её рефлексы были далеко за пределами человеческих — она в последний момент нырнула под меч, а затем сделала высоко шагнула левой ногой, чтобы избежать одновременно выставленной Сайханом подножки, которую Грэм даже не заметил. После чего она согнулась, отлетела назад, и упала, поскольку нижний край щита Сайхана врезался ей под дых. Прежде чем она смогла прийти в себя, он накинулся на неё, приставив кончик деревянного меча к горлу.

Пенелопа подняла ладонь в жесте капитуляции, поскольку ей не хватало воздуха для ответа вслух. Кашляя и задыхаясь, она лишь через минуту смогла взять его протянутую руку, чтобы встать на ноги.

— Не понимаю, — сказала Линаралла. — Он не мог победить.

Грэм и прежде видел, как Сайхан побеждал Графиню, но тогда ни у кого из них не было уз земли. Это был первый раз, когда он видел её сражавшейся как прежде, с магически усиленными скоростью и восприятием. Даже увидев это своими глазами, он всё равно с трудом в это верил.

— Не думаю, что он вообще когда-либо терпел поражение, — сказал Грэм.

Айрин подёргала его за рукав:

— Один раз было.

— Э? — бросил он взгляд вниз на девочку, удивлённый.

— Он однажды проиграл, — повторила она. — Как минимум однажды. Мой папа сказал, что твой папа его победил.

Грэм не слышал этот рассказ, но, с другой стороны, он много каких рассказов не слышал. Граф иногда рассказывал об отце Грэма, и иногда Грэм слышал сложенные менестрелями песни, но понимал, что до сих пор многого не знал. Его мать говорила о Дориане лишь вспоминая его доброту, или его честь. Она никогда не говорила о его воинских умениях.

Большинство остальных людей, знавших его отца, боялись упоминать о нём в присутствии Грэма, скорее всего боясь разбередить старые раны.

«Я знал, что он был великим воином, но неужели он действительно сумел проделать такое?». Грэм только что видел, как Сайхан добился того, что не должно было являться возможным. Никакой нормальный человек не должен был обладать способностью победить кого-то магически усиленного так, как была усилена Графиня, особенно учитывая тот факт, что она даже без магии была блестящей мечницей.

* * *
— Нет, не садись. Встань, — сказал Сайхан.

Он сделал, как было велено, снедаемый любопытством насчёт того, почему ему внезапно было позволено стоять. Однако жаловаться он не собирался — стоять на месте в течение четырёх или пяти часов было гораздо менее неудобно, чем сидеть столько же времени.

Здоровяк вынул длинную полоску из тёмной шерсти:

— Этим завяжешь глаза.

Грэм нахмурился, но был достаточно умён, чтобы промолчать.

— Спрашивай, — приказал его наставник.

— Зачем завязывать глаза?

— Глаза будут мешаться, отвлекая тебя от того, чему ты должен научиться, — ответил рыцарь.

— Но я ещё ничему не научился, Зайхар! — выпалил Грэм, позволив своей фрустрации выйти на поверхность. Затем закрыл рот, сжав челюсти, чтобы ещё чего-нибудь не ляпнуть.

Сайхан почти улыбался:

— Давай. Договаривай, что хотел сказать.

Несколько мгновений Грэм боролся с собой. Последняя неделя научила его экономить слова. У него не было возможности задавать Сайхану много вопросов, поэтому он начал более тщательно обдумывать их, прежде чем сказать что-то впустую.

— Почему вы не учите меня сражаться?

— Как тех, кого я учу во дворе?

— Да, Зайхар.

Сайхан осклабился, и на его обычно бесстрастном лице это выражение было пугающим — диким и полным скрытой угрозы:

— Думаешь, ты лучше их, мальчик?

Грэм ощутил, как закипает его кровь:

— Да, сэр.

— Ты не лучше. Если я одену тебя в стёганку и дам меч, то ты научишься — и можешь научиться достаточно, чтобы победить их, и многих других, но ты всегда будешь ограничен вот этим, — подчеркнул его наставник, ткнув пальцем в руку Грэма. — Ты наблюдал за моим сегодняшним учебным поединком с Графиней?

— Да, Зайхар.

— Тогда ты видел, чему я пытаюсь тебя научить. А теперь завязывай глаза. — Он подождал, пока Грэм не повязал шерстяную ткань себе на голову, закрывая глаза. Затем продолжил: — Сегодня будет примерно как вчера. Ты будешь стоять, не двигаясь и не говоря ничего. Если я тебя ударю, ты можешь двигаться или попытаться поставить блок. Если сдвинешься, когда я не бью, я тебя накажу.

Остаток дня проходил медленно. Грэм заработал два удара, оба раза — за то, что сдвинулся с места, избегая воображаемого нападения. Лишь несколько часов спустя Сайхан наконец нанёс удар, и Грэм совершенно не сумел его заметить. Разум Грэма был сосредоточен на том, чтобы обнаружить момент удара, и это не давало ему снова обрести такое спокойствие, какое у него было в предыдущий день.

Когда Сайхан наконец объявил об окончании тренировки, Грэм был разочарован. Он не сумел избежать ни одного удара.

Следующий день был похожим, но более скучным. Сайхан назвал те же правила, но вообще ни разу не напал на него. Грэм был трижды наказан за то, что избегал ударов, которых на самом деле не было.

На третий день он сдался. Неспособный видеть, и заскучавший от осознания того, что Сайхан скорее всего вообще не будет нападать, он обнаружил, что расслабляется. Ветер был мягким, и единственными звуками были шелест травы и редкое мычание коров вдалеке. Как случилось и прежде, когда он сидел, Грэм ощутил, будто его тело исчезало, становясь прозрачным. Он больше вообще не существовал.

Он ощутил приближение связки из тростника, и сдвинулся, чтобы её избежать.

Возбуждение от победы, которое он ощутил в результате этого маленького достижения, разрушило его умонастроение. Он ждал, но его учитель ничего не сказал. «Хотя бы скажи мне, что я сделал что-то правильно!». Молчание Сайхана его разозлило.

Следующий удар оставил жгучий след на задней части его ноги.

Остаток дня прошёл без дальнейших нападений, но он начал понимать, чему его учил Сайхан. Последовавшая неделя была похожей. Каждый день Сайхан завязывал ему глаза, а потом Грэм ждал. После того, как проходило достаточно времени, Грэм обнаруживал, что соскальзывает в какого-то рода транс, в такое место у себя в сознании, где его «я» больше не господствовало. Если в этот момент по нему наносился удар, то он мог его избежать, однако обычно сразу же терял сложившееся ощущение.

Его учитель нападал снова, если промахивался, но как только попадал по ученику, он останавливался, порой выжидая часами, прежде чем снова ударить.

Грэм начал понимать, скрывавшийся за этим умысел. Сайхан знал, что Грэм терял нужное состояние разума после пропущенного удара. Он ждал, надеясь на то, что Грэм снова его найдёт. Если Грэм избегал удара, то Сайхан его награждал, ударяя снова.

После второй недели Грэм начал избегать более одного удара подряд, не теряя нужного состояния рассудка.

На третью неделю у него случился прорыв.

Он уклонился от первого удара, не потеряв спокойствия. Второй удар пришёл минуты спустя, и от этого Грэм тоже ушёл. Третий удар был нанесён без промедления, и Грэм поднырнул под него. Четвёртый и пятый последовали сразу же, и вскоре Грэм обнаружил, что постоянно находится в движении, шагая вперёд и назад, а потом влево и вправо.

Некоторые из ударов всё равно попадали по нему, но он чувствовал их приближение. Когда Сайхан внезапно остановился, Грэм замер. Прошёл час, и когда был нанесён следующий удар, Грэм снова сдвинулся, аккуратно его избежав.

Они ещё несколько раз повторили этот цикл, а когда день закончился, Сайхан выдал одно единственное слово:

— Хорошо.

На следующий день он сказал Грэму не завязывать глаза.

«Так наверняка будет ещё проще», — подумал он, но, как выяснилось, сильно ошибался.

Сайхан стоял позади него, никогда не входя в его поле зрения, как было и прежде, когда Грэм сидел. Грэм силился вернуть себе прежнее ощущение, но без повязки он обнаружил, что его взгляд постоянно цепляется за любое движение. Трава, деревья вдалеке, даже движение облаков — всё это его отвлекало. Когда его учитель напал, Грэм не сумел избежать удара.

Прошли дни, прежде чем он начал достигать тех же успехов, какие прежде имел с повязкой на глазах. Поначалу он пытался закрывать глаза, но Сайхан это запретил, желая, чтобы Грэм мог поддерживать нужное состояние разума даже тогда, когда его глаза топили его голову в ненужной информации. Когда у него начало получаться с открытыми глазами, Сайхан встал перед ним, позволяя ученику себя видеть.

Это полностью разрушило сосредоточенность Грэма.

— Не закрывай глаза, — предупредил Сайхан, когда Грэм попытался их закрыть.

Даже когда Грэм достигал нужной уравновешенности, он находил избегание ударов Сайхана гораздо более трудным, когда мог их видеть. Неделю спустя Сайхан сказал ему:

— Перестань смотреть мне в глаза.

— Почему, Зайхар?

— Глаза лгут. Смотри на моё туловище, где находится центр моего равновесия. Ложный удар начинается с глаз, или, иногда, с оружия, или ноги, но мой центр будет двигаться туда, куда я действительно собираюсь, — объяснил здоровяк.

Грэм пытался, но как бы сильно он ни старался, сделать это было труднее, чем сказать. Вообще, за следующий месяц он начал осознавать, что когда дело доходило до уроков Сайхана, более упорные попытки часто приводили к большему числу неудач. Ключ был в том, чтобы расслабить сознательный разум, и позволить телу действовать по возможности без вмешательства его головы. Тело допускало ошибки, но те исправлялись благодаря повторению и болезненным напоминаниям, которые обеспечивала сайхановская связка тростника.

Прошли недели, и он стал менее фрустрированным, начав осознавать, чему именно он учился. Это было трудно описать словами — на самом деле, слова лишь мешали. Он наконец понял, в некоторой степени, что Сайхан говорил так мало потому, что его самые важные уроки было не просто трудно обсуждать, они на самом деле антитетичны изречённому слову.

Лето подходило к концу, и Грэм учился у старого воина уже более двух месяцев, когда Сайхан наконец дал ему деревянный учебный меч.

— Почему я сейчас даю его тебе? — спросил он.

Для него было необычным задавать вопросы ученику, но Грэм теперь понял урок:

— Это как повязка на глазах, — просто сказал он.

Сайхан кивнул, и они начали, почти сразу же доказав верность его ответа. Наличие в руках оружия нарушало его способность достигнуть нужного состояния разума. Он начал пытаться думать на опережение, предвосхитить действия противника, или даже контратаковать. В результате он снова начал получать гораздо больше отметин на руках и ногах, как и в тот день, когда с него сняли повязку.

Однако на это раз он знал, чему надо было научиться, и постарался изо всех сил не дать своим сознательным желанием вмешиваться. За несколько дней он достиг значительных успехов.

В конце той недели Грэм ощутил тёплое чувство успеха. Это был почти что последний день лета, и он наконец достиг того, что мог уклоняться от большей части ударов Сайхана, или блокировать их, и при этом не терять нужного состояния разума.

На тот день его обучение завершилось, и когда они пересекали двор замка, Грэм только и гадал о том, что будет на ужин. Его взгляд зацепился за вспышку зелёного, и, бросив взгляд вверх, он увидел незнакомую женщину, выглядывавшую в одно из окошек верхней части донжона.

«Молодая женщина, близкая к моему возрасту», — мысленно заметил он. У неё были тёмные волосы и глаза, и она будто бы наблюдала за ним с пристальным интересом. Как только он встретился с ней взглядом, она исчезла из виду. «Интересно, кто это».

Глава 10

Его любопытство было удовлетворено во время ужина. Он явился в обычный срок, и вскоре после этого зал стих. Прозвенел колокольчик, и все поднялись, встав рядом со своими стульями, когда в зал вошли Граф и Графиня. Обычно они сразу же садились на свои места, без предисловий и задержек, но в этот день они задержались.

Мордэкай Иллэниэл поднял руку, прежде чем произнести:

— Прежде чем мы начнём трапезу, моя жена хотела бы представить нашу недавно прибывшую гостью.

Пенелопа кивнула, и сделала жест позади себя. Из дверного проёма позади них вышла молодая женщина, и встала рядом с графиней. Графиня повысила голос:

— Это — Леди Али́сса, дочь и наследница Барона Ко́нрадта из северного Гододдина. Её мать попросила взять её под опеку на зиму, и мы с Графом с радостью согласились. Пожалуйста, окажите ей ту же любезность, что оказали бы любому гостю, и пусть она почувствует себя здесь как можно более желанной.

Тут Мойра помахала рукой, жестикулируя гостье, призывая её занять место рядом с ней, за высоким столом. Тут Грэм заметил перемену в рассадке. Позади места, отведённого за столом его сестре Кариссе и пустовавшего последние два месяца, теперь стояла Айрин, в то время как место Айрин рядом со стулом Мойры было пустым. Леди Алисса подошла, и встала там, с благодарной улыбкой взяв Мойру за руку.

Граф и Графиня заняли свои места, после чего все остальные сели — вечерняя трапеза началась.

— Когда ты узнал, что у нас будет гостья? — спросил Грэм, наклонившись ближе к Мэттью.

Его друг пожал плечами:

— Ненаю. — Его, похоже, нисколько не волновало новое лицо за столом.

Вместо него подал голос Коналл:

— Мама сказала нам о её приезде ещё некоторое время назад. Мэтт просто обращает мало внимания.

— Тебя никто не спрашивал, писькин вор, — отозвался Мэттью, прежде чем зачерпнуть первую ложку супа.

Грэм бросил взгляд на севшую прямо напротив него молодую женщину. Она всё ещё была поглощена разговором с Мойрой, но на миг её взгляд метнулся к нему, замечая его присутствие. Тут он ощутил себя неудобно, не зная точно, следует ли ему перебить их и представиться, или подождать. В качестве компромисса, он опустил взгляд в свою тарелку супа, чтобы не встречаться с ней взглядом, пока их не представят.

«Веди себя нормально, и поддерживай разговор с остальными, пока тебя не представят. После чего посмотри в глаза, и попытайся улыбнуться как можно более дружелюбно». Он мог слышать у себя в голове голос матери, вновь наставляющей его относительно надлежащего этикета. Вместе с этим он неизбежно вспомнил и менее полезные части. «Нет, не так. Ты выглядишь так, будто тебе больно, Сын». После этого она долго пыталась заставить его выдать естественно выглядящую улыбку, но всё без толку. С каждой попыткой его лицо искривлялось, придавая ему вид страдающего человека.

Тут его уши уловили голос Мойры:

— …это — мои братья, Коналл и Мэттью… и с Айрин ты, конечно, уже знакома. А красавец, сидящий рядом с Мэттом — это Грэм Торнбер, сын Леди Роуз Торнбер… он также является наследником титула Хайтауэра в Албамарле…

Грэм понял намёк, посмотрев гостье в глаза, и встав, чтобы протянуть ей руку через стол. «Всегда протягивай леди руку», — говорила его мать, — «за исключением случаев, когда во время представления вы сидите по разные стороны стола — в этом случае можно подождать, чтобы не тянуться поперёк блюд».

Леди Алисса любезно взяла его руку, и вознаградила его улыбкой, за которой последовал дружеский смех, когда он неуклюже вернул руку обратно, и снова сел. Мэттью наблюдал за ним с весёлым выражением лица, тоже начав смеяться, но затем подавился супом. Его кашель отвлёк внимание от Грэма, и рассеял странную атмосферу за столом. Мойра начала отчитывать ему за неумение вести себя за столом, к чему Коналл восторженно присоединился.

Грэм снова бросил взгляд на Алиссу, и обнаружил, что она смотрит прямо на него, не обращая внимания на перепалку среди детей Иллэниэлов. Она улыбнулась, когда их взгляды встретились, и он ощутил, как покрывается румянцем. Он попытался улыбнуться в ответ, но внезапное смущение испортило выражение его лица, и он знал, что сумел лишь придать себе нелепый вид. Спасение он нашёл в изучении своего супа.

Когда он начал черпать горячую жидкость ложкой и подносить к губам, его разум воспроизвёл её образ. Алисса была молода — моложе, чем он осознавал, — что, вероятно, объявляло то, почему она сидела рядом с Мойрой, а не рядом с Графиней. Её волосы были такими тёмными, что казались почти чёрными, а глаза её были густого коричневого цвета. Черты её лица каким-то образом напоминали ей Сайхана, хотя кожа её, в отличие от рыцаря, была светлого оливкового оттенка, в то время как он был смугл.

— Грэм! — резко прорвался через туман в его голове голос Мойры.

— Прошу прощения? — ответил он, вздрогнув от неожиданности.

— Алисса к тебе обращалась. Ты что, не услышал?

Он снова посмотрел в эти тёмные глаза, прежде чем сосредоточиться вместо этого на её волосах. «Избегай глаз, от них становится слишком трудно говорить», — сказал он себе.

— Прошу прощения, Леди Алисса, я не хотел наносить оскорбление, — сказал он ей.

— Нет, ничего, — ответила она. — Пожалуйста, зови меня Алисса.

— Определённо, — ответил он, наблюдая за тем, как её тёмные локоны скользили вместе с движениями её головы. Казалось, свет от свечей льнул к ним. — Я был бы признателен, если бы ты ответила взаимностью.

— Я только что спросила, был ли твоим отцом Сэр Дориан, — сказала она, повторяя пропущенный им прежде вопрос.

— А-а, да, думаю — да, — отозвался он.

Ты не уверен? — тихо засмеялся Мэттью, пихая его локтем.

Грэм ощутил, как снова краснеет:

— Ну, нет, конечно же я уверен… то есть — да!

Мойра бросила на брата хмурый взгляд:

— Мэтт, не дразни его. Ты знаешь, что он имел ввиду.

— Я просто не хотел, чтобы Леди Алисса подумала, будто он не уверен своей родословной, — возразил Мэттью. При этом не в силах удержаться от лёгкой улыбки.

К счастью, в этот момент прибыла следующая перемена блюд, и ненадолго отвлекла их. После этого Грэм сумел исключить себя из разговора.

* * *
Грэм решил проверить, как шли дела с мечом у его друга. Они с Мэттью в последнее время почти не разговаривали, и он начал волноваться, что с этим проектом могло что-то пойти не так.

От скульптуры в парадном зале к нему метнулась маленькая фигура, которую он мгновенно узнал.

— Добрый вечер, Грэйс, — сказал он, приостанавливаясь, и отвешивая ей совершенно ненужный поклон. — Как твоё здоровье?

Её лицо имело очень мало различных выражений, но он услышал улыбку в её голосе, когда она ответила:

— Очень хорошо — благодарю, Мастер Торнбер.

Грэм поднял её, позволив ей ехать у себя на плече, и пошёл дальше.

— Куда направляешься? — спросила она.

— Решил проведать Мэтта в его мастерской, — честно ответил он.

— Ты так и не сказал мне, в чём заключается его проект, — заметила она.

Он кивнул:

— Ты права.

Медведица испустила ясно слышимый вздох, заставив Грэма задуматься о том, как она издавала подобные звуки, не имея лёгких. «Или как она вообще говорит, если уж на то пошло», — сказал он себе.

— Ну, если не хочешь говорить об этом, тогда расскажи, что ты думаешь о нашей новой гостье, Леди Алиссе, — обязала она его.

Грэм поднял брови:

— Я и понятия не имел о её прибытии. Её присутствие было неожиданным.

— Она очень красива, — заметила Грэйс, для блага Грэма утверждая очевидное.

— Она не была непривлекательной, — уклончиво отозвался он.

Грэйс следила за его лицом:

— Она была очень элегантной, не говоря уже о её изяществе, когда заселилась в покои, которые ей выделила Графиня. Мужчины из кожи вон лезли, чтобы услужить ей, перенося её вежи. Она, похоже, обладает большим очарованием для девочки её возраста.

— Девочки? — с любопытством сказал Грэм. — Сколько ей?

— Мойра сказала мне, что Алиссе только исполнилось шестнадцать перед её отъездом из Гододдина, — ответила мягкая игрушка.

Грэм хохотнул в ответ на это:

— Тогда она уже едва ли девочка. — «И она лишь на несколько месяцев старше меня», — молча заметил он. Шестнадцать лет — это был возраст, когда большинство людей начинали воспринимать человека как взрослого, хотя в Лосайоне дети всё ещё считались подчинёнными своим родителям, пока не достигали девятнадцати.

— Это так, — сказала Грэйс, — на самом деле, её мать скорее всего послала её сюда в надежде на то, что она сможет подцепить какого-нибудь молодого лорда. Граф и Графиня смогут вывести её в высший свет, позволяя ей отыскать подходящего мужа.

Он рассмеялся:

— Ты имеешь ввиду Мэттью? Не думаю, что она его очень-то интересует. В столице она достигла бы большего успеха.

— Но Камерон гораздо ближе к Гододдину, что должно учитываться любым родителем, — напомнила Грэйс. — К тому же, все хорошо знают, что Граф — наверное самая могущественная фигура в политике Лосайона, помимо самой Королевы.

— Матушка говорит, что наш добрый Граф сделался политическим отшельником — если у него и есть какое-то влияние, он им больше не пользуется, — поучительно сказал Грэм. Эти слова удивили его. Он и не осознавал, насколько глубоко запали ему в душу уроки матери.

— В Замке Камерон есть и другие молодые люди подходящего возраста, помимо Мэттью Иллэниэла, — сказала ему Грэйс.

«Перри Дрэйпер, возможно», — подумал Грэм. «Его скорее всего посвятят в рыцари. Джордж Прэйсиан тоже может быть вариантом. Он лишь немного старше, и живёт рядом».

— Да, полагаю, что ты права, — признал он, совершенно не поняв её намёка.

Она топнула его по плечу:

— Тут я тебя оставлю. Я бы предпочла не добираться до самой мастерской, чтобы не пришлось идти обратно пешком.

— Всенепременно, миледи, — сказал он, с притворным поклоном кладя её на вымощенный камнем пол. — Было бы неподобающим пятнать ваши утончённые лапки дворовой грязью.

— О, благодарю, милорд, — ответила она, прикрыв рот лапкой, и изо всех сил придавая себе кокетливый вид. Грэм рассмеялся, и пошёл прочь.

Он вышел за порог, пересёк двор, однако мастерская всё ещё была заперта. Мэттью заколдовал вход, чтобы никто кроме него не мог открыть дверь, поэтому Грэм принялся ждать. Он знал, что его друг скоро объявится. Мэттью большую часть своих вечеров проводил в мастерской.

И действительно, Мэттью появился в течение четверти часа. Он одарил Грэма настороженным взглядом, приближаясь:

— Он ещё не готов.

— Ты уже какое-то время над ним работаешь, — сделал наблюдение Грэм. — Говорят, твой папа изначальные чары наложил менее чем за день.

Мэттью зыркнул на него:

— У меня чары немного сложнее, чем были у него. — Дверь он не открыл.

— Внутрь заходить не будешь? — спросил Грэм.

— Он не готов к тому, чтобы ты его видел. — Мэттью явно было не по себе.

Грэм вздохнул:

— Я всё равно не смогу увидеть магию. Я просто хочу увидеть, как выглядит клинок.

— Он сейчас никак особо не выглядит, — сказал молодой волшебник.

— Впусти меня, — настоял Грэм.

Мэттью поднял ладони:

— Я бы предпочёл, чтобы ты подождал, Грэм. Он пока выглядит не так, как ты ожидаешь, и я не хочу, чтобы ты расстраивался.

Глаза Грэма сузились:

— Что ты с ним сделал? — прошипел он. — Дай мне его увидеть.

— Успокойся, а? Люди могут нас тут увидеть, — предостерёг его друг.

— Тогда давай зайдём внутрь, Мэтт! — с некоторым нажимом сказал Грэм.

— Ладно, но ты должен пообещать, что не будешь терять голову.

Грэм был не настолько глуп:

— Я ничего не обещаю, пока ты не покажешь мне, что натворил.

Мэттью не стал дальше спорить — он открыл дверь, и впустил друга прежде, чем тот успел ещё больше расстроиться. Как только дверь закрылась за ними, он приостановился, и произнёс несколько слов на лайсианском, древнем языке, которым волшебники творили заклинания.

— Это что было?

— Просто предосторожность, — сказал молодой волшебник. «Чтобы люди не услышали ничего, если ты заорёшь», — подумал он про себя. — Он вот здесь, в футляре. — Он вытащил длинный деревянный ящик, окованный и укреплённый железом. Видимых замков на нём не было, но Мэттью зачаровал его, чтобы не позволить никому иному его открыть. Он поднял крышку, и стал ждать, пока Грэм заглянул внутрь.

— Где Шип?

— В том-то и дело, — сказал Мэттью. — Я ещё не закончил его собирать.

— Собирать? — тихо сказал Грэм. У него будто в горле пересохло. Внутри ящике лежало огромное число крошечных кусков металла, большинство из которых были меньше ногтя его мизинца. — Это не головоломка, Мэтт. Мечи следует выковывать, а не собирать.

— Ну, этот меч — не как все, — сказал его друг.

«Моя жизнь окончена», — подумал Грэм, чувствуя, как на его лбу проступили бисеринки холодного пота. «Она ни за что этого не простит. Даже я этого себе не прощу».

— Что ты наделал? — простонал он. — Я не могу показать это маме. Она отправит меня в изгнание!

— Ну, Грэм, это преувеличение, — успокаивающе сказал его друг. — К тому же, тебе не нужно волноваться. Чем бы всё ни кончилось, у тебя всё равно останутся копии на стене. Она никогда даже не узнает, если мы не вернём оригинал на место.

— Я узнаю! — закричал Грэм, впадая в панику. — Думаешь, я могу скрывать от неё что-то подобное? Не могу! Я ужасный лжец, и она может читать меня как открытую книгу. Даже если бы я мог сохранить это в тайне, то всё равно бы не вынес этого. Эта тайна меня доконает! — Он провёл пальцами по волосам, дёргая их, будто обдумывал выдрать их с корнем. — Я покойник.

Мэттью похлопал его по плечу:

— Ты не покойник. Пока что всё идёт по плану, просто требуется больше времени, чем я ожидал.

Грэм повёл плечом, скидывая его ладонь:

— Так это и был твой план?! Порезать меч на тысячу тысяч кусочков? Если бы ты сказал мне об этом, я ни за что бы не согласился!

Волшебник кивнул:

— Ну, поэтому я тебе и не сказал, конечно же, но ты только подожди, пока я не закончу. Только глядя на него, ты не сможешь сказать, каким он был прежде.

— Очень в этом сомневаюсь.

— Смотри, — сказал Мэттью, протянув руку, и вытащив два почти одинаковых кусочка металла. Соединив их пальцами, он пробормотал несколько слов, и протянул их Грэму. — Можешь сказать, где они соединены?

Глаза у Грэма были острыми, но шва он не смог найти:

— Нет, — нехотя признался он.

— Вот так и будет, только помноженное на миллион, — объяснил Мэттью. — Доверься мне.

— И сколько ещё ждать, пока он будет готов? — сказал Грэм, смея надеяться, что его друг сумеет сделать то, о чём говорит.

— Как минимум три или четыре месяца, — сказал Мэттью.

— Месяца?! — воскликнул Грэм. — Ты же осознаёшь, что моя мама наверняка за это время явится с визитом, или вообще всё закончит, и вернётся насовсем. Как долго я, по-твоему, могу водить её за нос?

Его друг одарил его упрямым взглядом:

— Когда всё закончится, ты меня поблагодаришь, и что бы ни случилось, я клянусь тебе, что результат будет того стоить.

— Я буду самым счастливым человеком в мире — буду жить один, только я и мой сказочный меч… в Данбаре!

Мэттью потёр подбородок, имитируя своего отца, который часто потирал свою бороду, когда размышлял:

— Знаешь, друг, ты учишься быстрее, чем я ожидал. Думаю, ты скоро овладеешь искусством сарказма, если будешь продолжать в том же духе.

Грэм зарычал, и с трудом удержался от того, чтобы поколотить своего друга.

Глава 11

На следующее утро Грэм взял Пеббл покататься. Его учитель уехал домой на месяц, и это оставило ему каждый день избыток свободного времени между завтраком и обедом. Однако он был не против — по географии и истории он скучать не будет. Когда он был моложе, он также был вынужден проводить вторую половину дня, учась арифметике и литературе, но Роуз уступила на математическом фронте, как только он стал демонстрировать достаточно навыков для сведение счетов в бухгалтерской книге.

Она надеялась, что он полюбит литературу, но к тому времени, как ему исполнилось четырнадцать, она наконец рассталась и с этой надеждой. Однако история и география обсуждению не подлежали, поскольку она считала, что никакой дворянин не может обойтись без знания того, где жили его враги и союзники, и без глубокого понимания всего, что происходило в прошлом.

Он с нетерпением предвкушал целый месяц без надзора.

Пеббл мотнула головой, глядя на него сбоку одним из своих больших карих глаз.

— Мне всё равно, — жизнерадостно сказал он ей, позволив поводьям ослабнуть, и позволяя ей самой выбирать путь. — Сегодня ты за главную, Пеббл.

Пеббл громко фыркнула, выдув из себя воздух, и подалась вправо. Она небрежно слонялась, передвигаясь с комфортной скоростью, которая её не должна была утомить, и часто останавливаясь, чтобы пожевать какие-нибудь выглядевшие особо сладкими участки клевера или травы.

Грэм откинулся назад, и позволил миру медленно плыть мимо. Небо было синим, а воздух — ещё тёплым от последней летней жары. Ещё через несколько недель должны было похолодать, но пока погода была идеальна. Белые облака плыли мимо, и ничто не тревожило их ход кроме редкого ястреба, летевшего под небосводом.

Его лошадь бродила поперёк широкого пастбища, следуя вдоль низкой плетёной ограды, которая была скорее указанием, а не реальной преградой. Рядом со столбами ограды трава росла выше, и Пеббл не спешила, останавливаясь у каждого столба, чтобы пощипать нежную зелень.

Прошло немного времени, прежде чем Грэм осознал, что его мирные грёзы тревожит какой-то шум. «Что это было?». Теперь, прислушавшись, он ничего не уловил. Грэм натянул поводья Пеббл, чтобы она остановилась, и кроткая кобыла терпеливо встала, ожидая, пока он прислушивался.

«Вот оно». Он услышал хрип, за которым последовал более глубокий звук, доносившийся слева. Это было в противоположной стороне от хижины фермера, дальше, в обширном пастбище, которое прерывал лишь тонкий, петлявший по нему ручеёк. Грэм дёрнул поводья, ткнул Пеббл пятками, и кобыла пошла, направляясь влево.

Громкое блеяние помогло ему опознать источник изначального звука. «Одна из овец фермера, наверное, в беде». Понукая Пеббл, он заставил её скакать быстрее. Вскоре он услышал лёгкое бормотание водяного потока. «Наверное, упала в ручей».

Земля перед ним стала полого подниматься, скрывая тот факт, что берег ручья был поблизости, но Грэм был знаком с этой местностью. Он замедлил Пеббл до того, как они достигли края. Здесь ручеёк пробил себе дорогу в земле, оставив со стороны Грэма крутой склон, а с другой стороны — пологий. Ничего не подозревавшее животное, особенно бежавшее, легко могло соскользнуть с обрыва, и упасть, поранившись.

Спешившись, Грэм бросил поводья, по-свойски глянув на Пеббл:

— Притворись, что я привязал поводья к пню, — сказал он ей.

Она одарила его спокойным взглядом, который он принял как знак согласия. Далеко она не забредёт. Трава была высокой, и она и так могла много чем себя занять.

Грэм шёл через траву, которая была ему по пояс, пока не добрался до края обрыва. И действительно, овца была там — она лежала на большом валуне. Судя по её виду, он догадался, что она сорвалась с обрыва, и прокатилась пять или шесть футов по его склону, упав на твёрдый камень. Ей сильно не повезло, поскольку падение с настолько маленькой высоты наверняка не ранило бы её, не упади она так неудачно.

«Чёртова тупая овца», — подумал он. «Она уже должна была изучить это пастбище достаточно хорошо, чтобы знать, где находится ручей».

На склоне было много мест, где было легко спуститься, поэтому ему не было трудно добраться до неё. Овца уже блеяла постоянно, крича от боли и страха.

— Тише, девочка, — сказал он ей. — Просто лежи спокойно, ещё минутка — и будешь в безопасности. Давай посмотрим, где ты поранилась. — Он осторожно поднял её тело, чтобы стащить её с камня, сперва убедившись в том, что она ни за что не зацепилась.

На камне была кровь, но ноги её были свободны, поэтому он постепенно стащил её оттуда, и поставил на ровную землю рядом с водой. Там он её осмотрел, прощупывая ноги, чтобы определить наличие переломов.

— Ты могла что-то сломать при падении, — сказал он вслух, тихо разговаривая с ней. — Но не волнуйся. Если не можешь идти, то я отнесу тебя домой. Мы позаботимся о том, чтобы у тебя всё было хорошо. — «Если только перелом не открытый — тогда фермер скорее всего тебя забьёт».

Ноги её выглядели целыми, и переломов он не нашёл, однако кровь приводила его в замешательство. Ветер переменился, дуя ему в лицо. До этого он дул в спину. Пеббл издала громкое ржание, звучавшее испуганным.

— Держись, Пеббл! — крикнул он, надеясь, что кобыла не испугается, и не оставит его идти пешком. — Ещё минутка, и я поднимусь обратно. — Ощупав густую шерсть в поисках источника крови, он нашёл три длинных раны.

«Вот, в чём проблема», — молча заметил он, — «у неё порвана мышца». Его подсознание стало настойчиво ныть, пытаясь ему что-то сказать, но окончательно вывести мысль на свет своего сознания он всё же не сумел.

Свет мигнул — на долю секунды тень заслонила собой солнце.

Грэм упал на четвереньки, накрыв овцу собой, и перекатился влево по мокрому песку, когда гигантская кошка пронеслась в воздухе у него над головой. Он действовал без всякой мысли, ещё до того, как его разум сумел осознать смысл всех признаков — следов от когтей на овце, предостережение Пеббл после перемены ветра, или перемену в освещении. Его тело действовало самостоятельно.

Пантера выглядела примерно равной ему по весу — то было чудовище, весившее, наверное, больше ста пятидесяти фунтов. Кошка грациозно приземлилась, извернувшись ещё до того, как достигла земли, готовясь к новому прыжку.

«Бля!»

У него был с собой фальшион, он тот остался притороченным к седлу Пеббл. С собой у него был только висевший на поясе нож — четырёхдюймовое прямое лезвие, лучше годившееся для бытовых потребностей. Кошка оказалась в воздухе прежде, чем он смог собраться с мыслями и вытащить нож.

Когда кошка прыгнула, Грэм ещё был на земле, поэтому пригнуться ему было невозможно, а скорости для того, чтобы подпрыгнуть и пропустить пантеру под собой, ему ни за что бы не хватило. Вместо этого он перекатился обратно вправо, и это ему почти удалось, но пантера ударила его лапой, нанеся скользящий удар по голове сбоку. Изогнутые когти зацепили кожу у него на щеке, и зверь изогнулся, используя это касание, чтобы остановить движение вперёд, и развернуть тело, доставая Грэма.

Другая передняя лапа уже двигалась к его голове, и Грэм знал, что как только кошка схватит его обеими передними лапами, её задние лапы начнут рвать ему живот.

Однако сознательный разум Грэма не работал. Как и его тело, ему очень не хватало скорости, чтобы обработать всё происходившее, и успеть принять хорошее решение. Его ответы пришли из пустоты, из того места, где он переставал существовать.

Он схватил рвавшую его лицо лапу правой рукой, крепко сжал, и продолжил свой перекат, потянув кошку следом за собой. Вторая передняя лапа пантеры коснулась песка, когда кошка отчаянно попыталась сохранить равновесие, но Грэм отказывался ей это позволять. Инерция его переката вывела кошку из равновесия, и его левая рука обогнула зверя, когда пантера изогнулась под ним на песке.

Тварь была сильной. Если бы он думал, то его разум сказал бы ему, что в пропорции к весу кошки гораздо сильнее людей, однако эта мысль лишь замедлила бы его.

Грэм напряг руку, и взял голову пантеры в захват, продев руку у неё под нижней челюстью. Кошка орала, пока он висел на ней, сжимая её голову. Оттолкнувшись мощными ногами, она подняла его вверх, несмотря на тот факт, что ей приходилось поднимать оба их тела. Неспособный управлять своим движением, Грэм упал, а тело животного извернулось с невероятной гибкостью. Когти впились в его штаны, когда пантера забилась в его хватке, но он не отпускал.

Пантера вновь оттолкнулась, пытаясь сбросить его, но на этот раз он использовал свои собственные ноги в дополнение к толчку, и на миг они оба оторвались от земли, упав на несколько футов ближе к кромке воды. В полёте Грэм поднял ноги, и обхватил ими мускулистый торс кошки, прямо перед её задними лапами.

Теперь она больше не могла изогнуть туловище, чтобы порвать его задними лапами, и кошка начала дико биться в под его руками, затрудняя его попытки удержаться. Грэм сумел поднять правую руку, уцепившись её в своё левое предплечье, упрочняя хват. Используя все четыре конечности, чтобы держать пантеру, он больше не мог управлять их движением. Кошка щёлкала пастью и выла, сопротивляясь, пытаясь изогнуть голову достаточно, чтобы укусить его.

«Укус — хуже всего. Этим челюстям хватит силы, чтобы раздробить кости, или что угодно, оказавшееся между ними», — сказал его внутренний голос, выбрав этот момент, чтобы дать о себе знать.

Грэм его проигнорировал, и когда кошка снова оттолкнулась от земли, он попытался помочь её движению, изгибая тело, и смещая её равновесие. Они перекатились, и упали в воду.

Перед тем, как его голова оказалась под зелёной водой, Грэм сделал глубокий вдох. Кошка была не рада внезапному купанию, и удвоила попытки сбросить его с себя, но Грэм её не отпускал. Затягивая свой захват, он чувствовал бугрившиеся под шкурой на шее пантеры мышцы. Как бы сильно он ни старался, ему не хватало положения или упора, чтобы сдавить кошке горло, но, с другой стороны, теперь в этом не было необходимости.

Пантера сопротивлялась, пока он держал её под водой, используя свой собственный вес, чтобы не дать им обоим всплыть на поверхность. Кошка исступлённо отталкивалась ногами, но мягкая грязь обеспечивала очень плохой упор. Они погружались всё глубже в воду, и всё дальше от берега.

Его голова гудела от боли, а перед глазами появились пятна. Он не мог быть уверенным, сколько он уже держался, но его лёгкие отчаянно требовали воздуха. Перед тем, как попасть в воду, он глубоко вдохнул, и ему показалось, что кошка уже успела наглотаться воды, но он не мог быть уверенным. Пантера продолжала бороться. Сжав зубы, он отказывался её отпускать, пока тело огромной кошки наконец не расслабилось, обмякнув в воде.

Отпустив, кошку, он поднял голову над поверхности воды как раз в тот момент, когда потерял контроль над собой, закашлявшись, когда с первым вдохом в его лёгкие попала вода. Он немного погрёб руками, пытаясь изменить положение тела, и встал, упёршись ногами в мягкую грязь. Он был лишь в семи футах от берега, и стоял по грудь в воде. Кошка всплыла рядом с ним.

Заливаясь кашлем, он протянул руку, и заставил голову кошки скрыться под водой. «Для верности». Так он и стоял какое-то время, прочищая лёгкие и переводя дыхание, прежде чем двинулся к берегу. Безжизненное тело утонувшей кошки он тянул за собой, и выкатил тушу на отмель, прежде чем сам выполз на берег.

Грэм трясся от комбинации обдуваемой ветром мокрой кожи и последствий прилива адреналина. Измотанный, он повалился на спину. Грэм пялился в небо, дивясь его ясному синему цвету, прерываемому лишь невероятно белыми облаками. Он глубоко дышал.

«Я жив».

Он услышал шаги по траве, но не удосужился подняться. Кто бы это ни был, угрозой этот человек не будет. Тем не менее, он был удивлён, увидев появившееся в траве на противоположной стороне ручья лицо Чада Грэйсона.

— Чутка поздновато плавать в это время года, — заметил охотник, увидев мокрое и грязное тело Грэма.

Грэм тихо засмеялся, а затем, не в силах удержаться, захохотал. После такой близкой встречи со смертью смех опьянял.

— Смотрю, советом тебе уже не пособишь. Ты головой скорбный, — добавил Чад. Взгляд его нашёл тело большой кошки, и теперь осматривал землю вокруг Грэма. Он заметил лежавшую неподалёку раненую овцу. — А эту киску я искал.

В ответ Грэм засмеялся ещё сильнее. Прошла минута или больше, прежде чем он наконец сумел успокоиться:

— Да бери её себе. Мне она определённо оказалась не впрок.

— Держись, щас буду, — сказал егерь, прежде чем исчезнуть в высокой траве. Грэм слышал, как он немного прошёл на юг, прежде чем нашёл более узкое место, чтобы перейти ручей. Несколько минут спустя он присоединился к молодому человеку, не демонстрируя никаких следов перехода вброд кроме мокрых сапог.

— Ну и видок у тебя, — сделал наблюдение Чад.

Грэм кивнул:

— Хех, ещё бы.

Охотник подался вперёд, поворачивая голову Грэма рукой из стороны в сторону. Он зашипел, увидев следы от когтей:

— О-о-о, вот это оставит шрам, малец. Кому-то надобно будет тебя заштопать.

— Есть нитки? — спросил Грэм.

— Не стоит мне этим заниматься. Да и сперва почистить надо.

— А говорили всегда, что пантеры не нападают на людей, что ищут добычу получше, — удивился Грэм, садясь.

— Обычно так и есть, — согласился охотник. — Но в прошлом году было мало дождей, а потом была холодная зима.

— Э? — Грэм в тот момент похоже не мог выдать свой вопрос в более осмысленной форме.

— Корм, — объяснил Чад. — Большие хищники, волки и так далее — им было трудно из-за малого числа мелкой дичи. Этот вот повадился воровать по фермам. Сподобился задрать молочную корову А́дамса две недели назад. А сегодня охотился на овец Мистера МакДё́рмотта. Тебе просто не повезло попытаться украсть у него обед.

— И поэтому ты здесь?

— Ага, надеялся словить его, дремлющего после новой жертвы. Не думал, что это будешь ты.

— Я тоже не думал.

— Тебе чертовски повезло живым остаться. Как ты и сказал, они редко нападают на людей, но коли напали, то уж не до смеху. Чем ты его укокошил?

Грэм показал две трясущиеся руки:

— Не было возможности вытащить нож.

Чад присвистнул:

— Ни черта себе, малец! Снимаю перед тобой шляпу, — сказал он, но шапку свою на самом деле не снял.

Грэм поднялся. Он по большей части оправился от последствий боя, и чувствовал себя необыкновенно хорошо, если не считать лёгкой боли, жёгшей кожу на левой стороне его лица.

— Кошку хочешь? — спросил он.

— Не, это ж ты её убил, — сказал охотник.

Грэм немного подумал:

— Ну, я бы хотел доставить эту овцу её владельцу. Ты не был бы против забрать для меня пантеру? Можешь оставить себе от неё всё, что захочешь. — Его уши уловили вдалеке звук приближавшихся всадников.

— Это я тебе, наверное, обеспечить сумею, — сказал охотник, кивнув. Вынув нож, он выпотрошил кошку у кромки воды. Делал он это с приобретённой благодаря продолжительной практике лёгкостью, и за несколько минут освежевал зверя, завернул в широкий кусок ткани, и взвалил себе на плечи.

Грэм с восхищение наблюдал его искусность:

— Послушай, Мастер Грэйсон, насчёт нашей драки…

Охотник сфокусировал на нём взгляд, посмотрев ему в глаза:

— А?

— Я хотел бы попросить прощения. Не следовало мне выходить из себя…

— …да ничего, малец, — перебил егерь. — Никто не пострадал, хотя ценю, что ты об этом подумал. — Он начал идти вдоль края ручья, направляясь к своей прежней точке переправы. — Однажды тебе надобно будет съездить со мной. Мобыть, я тебя научу парочке вещей. — И с этим он исчез из виду.

Грэм потрясённо уставился ему вслед. «Его понять ещё труднее, чем Сэра Сайхана». Овца выбрала этот момент, чтобы ещё раз громко заблеять.

— Иду, девочка, — успокаивающе сказал Грэм. Встав на колени, он запустил руки под её плечо и заднюю часть. Она была тяжёлой, но ему показалось, что с её весом он справится. Хижина фермера была лишь в полумиле к востоку от него. Грэм чувствовал уверенность в том, что сможет донести её хотя бы на такое расстояние.

Было бы проще положить её на спину Пеббл, но тогда ему пришлось бы её привязать, и он волновался, что помещение её в такую позицию усугубит её рану. Однако сперва ему нужно было втащить её вверх по берегу, на ровную землю.

Его мышцы напряглись, когда он медленно выпрямил колени, поднимая её, держа её тело прижатым к своей груди. Вес овцы значительно превышал его прежние оценки.

— Чёрт, девочка, в тебе не только шерсть есть, — заметил он успокаивающим голосом. Овца начала дёргать передними ногами, угрожая его равновесию, но он продолжал говорить, пока она не утихла.

«Она, наверное, весит не меньше многих взрослых мужчин», — подумал он, поглядывая на крутой склон. Однако делать было нечего. Грэм начал взбираться по склону под аккомпанемент жалоб мышц его икр и бёдер. Почти… край был близко, но был слишком крутым, чтобы донести её на руках. Ему придётся поднять её над головой, и положить на ровную траву, прежде чем последовать за ней. В противном случае он ни за что бы не выбрался, неся её на руках — песок всё время выскальзывал у него из-под ног.

Он попытался.

Поднимать пару сотен фунтов прямо над головой — нелёгкая задача даже в обычных обстоятельствах, но с живой, двигающейся овцой это было практически невозможно. Он всё равно попытался, игнорируя напряжение в спине и плечах. Она была почти на краю, когда песок обвалился у него под ногами. Он поймал её на руки, падая, но её вес вышиб из него дух, когда Грэм упал на мягкую землю.

— Проклятье! — выругался он, когда наконец сумел вдохнуть. Однако он и не думал сдаваться. Вместо этого он стал размышлять, как далеко ему придётся её нести, если он последует вдоль ручья, пока не найдёт место, где выбраться было легче.

— Нужна помощь? — Голос был женским.

Две фигуры появились на вершине обрыва, обе — верхом. Это были Леди Алисса и Перри Дрэйпер. Она была одета в яркое синее платье для верховой езды, а он был экипирован кольчугой и коричневым дублетом.

«Она отправилась прокатиться верхом, а он охраняет её от таящихся в сельской местности опасностей», — немилосердно подумал Грэм. После чего выбранил себя за это, особенно в свете его собственного затруднительного положения совсем недавно. «Ну, возможно, тут действительно есть кое-какие опасности».

— Не, — шутливым голосом сказал Грэм. — Я просто наслаждаюсь видом.

Она засмеялась, но её улыбка исчезла, когда она заметила правую сторону его лица:

— Ты весь в крови. Не двигайся, я сейчас помогу.

Перри до этого момента молчал, но против этого стал возражать:

— Вы не можете, Леди Алисса — вы же испортите себе платье.

— Тогда спускайся, и помоги им взобраться наверх, — гневно сказала она ему.

Дрэйпер поглядел на грязь и песок, зная, что если он испачкается, то потом замучается чистить броню. Ещё был вариант снять её перед спуском, что также облегчит ему задачу по подъёму овцы на вверх по склону.

— Я бы предпочёл не оставлять вас здесь без защиты.

Она уставилась на него:

— Ну честно, Перри, насколько по-твоему опасно это пастбище?

Грэм наблюдал за ними, собираясь с силами для ещё одной попытки. Что поразило его больше всего, так это её первое предложение спуститься вниз в её платье. Это было её первой мыслью, которая пришла ей в голову раньше, чем она подумала попросить спуститься своего спутника. «Она явно привыкла всё делать сама», — сделал наблюдение он.

— Вообще-то на меня только что напала пантера, — объявил Грэм, думая подкрепить аргумент Перри.

В прошлом Перри всегда ладил с Грэмом, несмотря на скрытую зависть между ними. Они были во многом похожи, несмотря на различия в общественном положении и тот факт, что Перри наверняка однажды будет рыцарем. Однако в этот день всё было иначе. В этот день с ними была Алисса.

— Пантера? — презрительно хмыкнул сын капитана. — Ты серьёзно ожидаешь, что мы в это поверим?

В тот момент Грэму было совершенно всё равно:

— Ну… да.

— И где сейчас этот опасный зверь? — спросил Перри. — Полагаю, ты скажешь мне, что сбежал.

— Нет, — сказал Грэм, качая головой. — Он мёртв. Я его утопил в ручье.

Перри недоверчиво посмотрел на него:

— Тогда где тело?

Грэм начинал злиться:

— Ты называешь меня лжецом, Перри? — прорычал он. — Я тут, внизу катался в грязи отнюдь не для того, чтобы просто впечатлить тебя.

— Я просто намекаю, что ты, возможно, замарался, играя с твоей подружкой… — начал Перри.

Алисса остановила его прежде, чем ситуация вышла из-под контроля:

— Перри! У тебя есть верёвка?

Этот вопрос перебил ссору лучше, чем могли бы любые возражения.

— Что? — сказал он, и немного помолчал. — Нет…

— Тогда почему бы тебе не съездить за ней? Мы можем сделать из неё перевязь, чтобы вытащить овцу, — предложила она.

— А если тут есть пантера? — с сарказмом сказал он.

— Разве ты не был убеждён в её отсутствии? — спросила она, зыркая на него. — А если и была, то Грэм с ней уже разделался.

Перри чувствовал её гнев, и понял, что его репутация в её глазах отнюдь не растёт. Вместо того, чтобы сделать ситуацию ещё хуже, он кивнул:

— Вы правы. Нам следует сосредоточиться на проблеме, а не спорить о воображаемых вещах.

Пока он говорил, она спешилась, и прежде чем он успел спросить, ответила ему:

— Я подожду здесь. — Её взгляд говорил «только попробуй начать спорить со мной».

— Хорошо, — наконец сказал Перри. — Я скоро вернусь.

Как только он скрылся из виду, она обратилась к Грэму:

— Прошу прощения. Я и не осознавала, какой он долбоклюй.

Брови Грэма поползли вверх от удивления произнесённому ею ругательству. Очевидно, в Леди Алиссе были вещи, выходившие за пределы обычного понятия о «подобающем леди» поведении.

— Обычно он не такой, — сказал Грэм, но спохватился, прежде чем назвал причину такого поведения со стороны Перри. Он усердно трудился над тем, чтобы удержать себя в узде.

Алисса распускала завязки у себя на рукавах.

— Что ты делаешь? — спросил он её.

— Ну, во-первых, он был прав насчёт моего платья. Если я попытаюсь тебе помочь, то испорчу его, — просто сказала она.

— И поэтому…

Она одарила его широкой улыбкой:

— Поэтому я его сниму. — Её руки уже работали над завязками на спине. К счастью, платье для верховой езды было не таким сложным, как некоторые более вычурные платья, которые леди порой носили. Вскоре она достаточно ослабила завязки, и начала стягивать платье через голову.

Грэм был поражён, и разрывался между желанием наблюдать за её раздеванием и чрезвычайным смущением. Сбросив с себя паралич, он отвернулся.

Минуту спустя её голос окликнул его:

— Так ты её наверх не поднимаешь — разворачивайся, и давай её сюда.

Оглянувшись через плечо, он увидел, что она лежала в траве на краю обрыва. Она была одета в белое бельё, закрывавшее её от плеч до коленей, и тянула к нему руки.

— Я думал, ты ждала, пока Перри вернётся с верёвкой.

— Не говори глупостей, — сказала она ему. — Вдвоём мы успеем вытащить её и вернуть домой раньше, чем он проедет половину пути.

— Но…

— Так ты мне её подашь, или как?

— Она очень тяжёлая, Алисса. Ты не сможешь её удержать, — ответил он, начав думать в более практичном ключе, поскольку, похоже, отговорить её было нельзя. — Возможно, если мы пройдём в ту сторону…

— Просто давай её сюда, — настояла она.

Думая, что он наверняка снова упадёт, придавленный овцой, он тем не менее взобрался обратно по песчаному склону. На самой крутой точке, рядом с вершиной, он поднял брыкавшуюся овцу. Алисса поймала её руками за голову и плечи, и потащила, позволяя ему толкать снизу, под заднюю часть тела. Как только овца наполовину выбралась, Алисса перехватила её поперёк туловища, и забрала у него, перетащив через край.

Пока она это делала, он не мог не заметить не обременённые жиром мышцы, двигавшиеся под её кожей. Она не была чрезмерно крупной, но её тонкая фигура скрывала удивительно атлетичное сложение. Очевидно, Алисса подвергала себя большему количеству тяжёлых тренировок, чем большинство женщин, которых Грэм знал в Замке Камерон.

Освободившись от своей ноши, он вскарабкался по склону, и присоединился к ней. Он обнаружил, что она уже осматривала рану овцы.

— Выглядит неприятно, — объявила она, — но кости целы. Она, наверное, поправится, если рана не загноится.

Тон её голоса очень напомнил ему о его бабке. Элиз Торнбер была знатоком трав и старой ветераншей в области латания раненых. Теперь она этим редко занималась — волшебники Замка Камерон лечили большую часть серьёзных ран до того, как в ней возникала необходимость.

— Думаю, хижина пастуха — там, — сказал он, указывая в нужном направлении. — Благодарю за помощь. — Взгляда он не поднимал, сосредоточившись на овце. Влажная земля испачкала тонкую сорочку Алиссы, ставшую в некоторых местах тревожно полупрозрачной.

Она наблюдала за его лицом, глядя на него своими тёмно-карими глазами:

— Мы, наверное, сможем держать её в седле твоей лошади, если будем идти по обе стороны и придерживать её.

— Так будет проще, чем если бы я просто её нёс, — отозвался он. — Тебе следует подождать Перри. Это также даст тебе время снова надеть платье.

— Я не буду его надевать поверх вот этого всего, — сказала она, указывая руками на свою испачканную грудь. Движение его рук заставило его взгляд переместиться туда, и его лицо начало покрываться румянцем. — Мне придётся снять это, прежде чем надеть платье, — продолжила она, прекрасно осознавая его внутреннее смятение.

— Я тогда пойду, пока ты не начала, — поспешно сказал Грэм, снова отводя взгляд.

Когда он отворачивался, она гораздо лучше рассмотрела правую сторону его лица:

— Постой, дай мне взглянуть на твоё лицо, — сказала она ему.

— Оно в порядке.

— Нет, не в порядке, — властно сказала она. — Не двигайся. — Она уже взяла его одной рукой за подбородок, и наклонилась вперёд. — Всё ещё кровоточит, и порезы глубокие. Если их не зашить как надо, останутся серьёзные шрамы. Надо очистить их до того, как кровь засохнет.

— Бабушка позаботится об этом, когда я вернусь, — сказал он ей.

Она встала, и взяла его за руку, потянув за собой:

— Давай промоем в ручье. Будет гораздо проще, если сделаем это сейчас же.

Он вяло махнул рукой на овцу:

— А что с…

— …она никуда не денется, — твёрдо сказала она.

Она не выпустила его руку, пока они не добрались до ручья, о каковой факт он чрезвычайно остро осознавал.

Когда она отпустила его, он наклонился у кромки воды.

— Не здесь, — резко сказала она. — Дальше, где течение сильнее. Там вода чище. — Не став ждать, она снова взяла его за руку, и завела в воду. — О-ох. — Холодная вода на миг заставила её задохнуться.

Грэм засмеялся:

— Не думала, что здесь так глубоко?

Она ухмыльнулась, прежде чем ответить:

— Нет. Иди сюда. — Стуча зубами, она взяла его за ухо, и потянула дальше, пока вода не оказалась ему по грудь. Она надавила ему на голову, окунув под воду.

Будучи выше и сильнее, он мог бы воспротивиться, но не стал. Когда его голова вынырнула, Алисса продолжила держать его голову рядом с водой, брызгая на неё.

— Сейчас будет немного больно, — предупредила она, слегка потирая его разорванную кожу пальцами. — Нужно вымыть оттуда грязь.

Болело значительно больше, чем «немного», но он держал своё мнение при себе, тихо шипя лишь тогда, когда совсем не мог сдержаться.

— Ну, это было не так уж плохо, а? — спросила она, когда они вышли на берег.

— Нет, — ответил он, пытаясь добавить искренности в свой голос. — А! — воскликнул Грэм, опустив на неё взгляд.

Вода сделала с её бельём вполне предсказуемые вещи, а холод оказал иные эффекты.

— Не будь таким ханжой, — сказала она ему, игнорируя его смущение. Алисса стала подниматься по склону обрыва, не оглядываясь.

Вопреки себе Грэм и изучал её взглядом — длинные ноги помогали подчеркнуть здоровый тонус её мышц. Чтобы отвлечься, он поднял руками край своей рубашки, чтобы промокнуть лицо.

— Не трогай, — предостерегла она сверху. — Твоя рубашка уже испачкана. Просто позволь ранам немного покровоточить. Я их зашью, когда доставим твою овцу.

Поморщившись, он отпустил рубашку, и последовал за Алиссой наверх. Оказавшись там, он не теряя времени подхватил раненую овцу, подняв её как можно мягче.

Алисса молча наблюдала за ним с загадочным выражением во взгляде её тёмных глаз. Она взяла поводья своей лошади, и подошла, сделав то же самое с Пеббл.

— Я поведу лошадей. Куда, говоришь, нам надо?

— Просто следуй за мной, — поспешно сказал он. Грэм был уверен, что сойдёт с ума, если ему придётся смотреть на то, как она идёт впереди него.

Глава 12

У них ушло почти полчаса, чтобы достичь хижины пастуха, а когда они туда добрались, Алисса подождала на некотором отдалении, чтобы не быть увиденной в её нынешнем состоянии. Судя по всему, у неё всё же было какое-то чувство приличия, по крайней мере когда речь не шла о Грэме. Его разум не стал слишком задерживаться на этом факте. Он был слишком занят, держа свой разум подальше от мысленных образов Алиссы.

Алан МакДэрмотт был не очень рад, увидев, в каком состоянии была его овца, но был благодарен Грэму за то, что тот её принёс.

— Благодарю, милорд, — искренне сказал он.

— Я не лорд, — поправил Грэм. — Возможно, однажды стану им, но пока — нет.

— Не важно, добрый господин. Вы — истинно благородный человек, раз вернули мне Нэлли, — ответил пастух.

— Нэлли?

— Ага, так её зовут, — сказал тот.

Вскоре после этого он ушёл, вернувшись туда, где его ждала Алисса:

— Я думал, что ты уже успеешь одеться, — прокомментировал он.

Она ухмыльнулась:

— Только после того, как моё бельё высохнет. Оно тонкое, так что много времени это не займёт.

«Я слишком хорошо знаю, насколько оно тонкое!».

— Если кто-то увидит нас, то пойдут слухи, — предостерёг он.

— Давай пройдёмся, — сказала она ему. — За лошадьми меня с меньшей вероятностью рассмотрят. Мы можем найти какое-нибудь более солнечное место, а когда высохну, я смогу снова надеть платье.

Всё поле было залито солнцем, поэтому Грэм не был до конца уверен, как должно было выглядеть «более солнечное» место, но свои сомнения оставил при себе. Они полчаса шли бок о бок с лошадьми, прежде чем она нарушила молчание:

— Ты редко когда говоришь, а?

— Редко, — согласился он.

— Почему?

— Вещей, которые мне требуется говорить, не так уж много. Я никогда не был из тех, кто говорит лишь для того, чтобы убить время, — ответил он.

Она никак это не прокомментировала, и они прошли ещё немного, пока не достигли слегка более уединённой ложбины. Земля слегка поднималась вокруг них, делая их менее заметными издалека. Алисса остановилась, и начала рыться в одной из своих перемётных сум. Минуту спустя она вынула кожаный свёрток, и начала его разворачивать. Внутри был набор изогнутых игл, тряпки и нитки — всё, что нужно для зашивания ран.

— Почему у тебя всё это с собой? — с любопытством спросил он.

— Привычка, — ответила она. — Бабушка научила меня, когда я была молодой, и я всегда верила в то, чтобы быть готовой. Дома после войны нам много приходилось врачевать.

«В то время она была ещё в детском возрасте», — подумал Грэм, — «что же за детство такое у неё было?»

Алисса с минуту походила кругами, утаптывая траву в маленькой области, прежде чем сесть.

— Иди сюда, — сказала она. — Садись.

Грэм помедлил:

— Ты выглядишь суше. Почему бы тебе сперва не надеть платье?

— В этом случае самое худшее, что может случиться — кровь попадёт мне на бельё. Это лучше, чем кровь на платье, — рассудительно сказала она. — Не волнуйся, я не кусаюсь.

Он нехотя сел, скрестив ноги. Он чувствовал, как Пеббл слегка неодобрительно смотрит на него, или, возможно, это было игрой его виноватой совести.

Алисса подалась ближе, осматривая его разорванную кожу, и он стал остро осознавать её близость. «У неё прекрасные уши», — молча подумал он, мысленно прослеживая контур её челюсти, и изучая гладкую оливковую кожу её шеи. Его щеки коснулось тёплое дыхание, и его сердце забилось сильнее. «Почему я так реагирую?» — задумался он. Грэм никогда не реагировал на близость никакой другой женщины настолько сильно.

Однако ответ он уже знал, хотя и не мог выразить его словами.

— Закрой глаза, — приказала она. — Будет проще, когда не пытаешься смотреть за иглой… проще нам обоим.

«Она знает», — встревоженно подумал он. Грэм знал, что умрёт со стыда, если она скажет кому-то, что он влюбился как дурак.

— Расслабься, — тихо сказала она, а затем игла впилась в его кожу.

Он дёрнулся, когда боль вернула его разум к боле насущным проблемам.

Алисса приостановилась, задумавшись:

— Так не пойдёт. Ага, ты не против полежать? — Она разгладила свои колени, указывая, что ему следует положить свою неповреждённую сторону лица на них.

У Грэма из разума вымело все мысли, и он сделал, как она попросила. Лежать было удобно, и это позволило ей легче работать над его щекой. Он глазел на траву, игнорируя тепло девушки. Боль от иглы заставляла его задохнуться, и он с трудом подавлял крики.

Минуты текли с агонизирующей медлительностью, пока она аккуратно зашивала ему лицо, работая над каждой раной от начала и до конца, пока полностью не закрывала. На его лице было два длинных разреза, и один поменьше, прошедший через правую бровь. Этот едва-едва миновал глаз. Его зашивать было больнее всего.

Она закончила не более чем за час, но ощущение было таким, будто прошли дни. Грэм утомился от усилий, которые тратил на то, чтобы пытаться лежать молча. По большей части он достиг в этом успеха, хотя он время от времени хрипел или взвизгивал, когда было особенно больно. Когда Алисса убирала иглу и нить, он заметил, что её руки испачкались кровью. Вероятно, теперь ему уже можно было двигаться, но он ничего не сказал, продолжая молчать. Теперь, когда боль прошла, ему очень не хотелось сдвигаться с этого умиротворённого места.

— Закрой глаза. Ты вполне можешь немного отдохнуть, — прошептала она.

Он так и сделал, чувствуя удовлетворение.

Она наблюдала за ним во сне, следя за его медленно поднимавшейся и опускавшейся грудью, пока не уверилась в том, что он больше не был в сознании. Затем она ещё немного подождала, прежде чем наконец легко положить ладонь ему на грудь. Жест был невинным, если только никто не увидел бы взгляд её глаз. В этом взгляде не было невинности. Она мягко провела рукой по его груди, ощущая его мышцы, и любуясь очертаниями его тела.

В конце концов у неё затекли ноги, и она разбудила его, более не в силах терпеть неудобство.

Он взволнованно взглянул на неё, когда очнулся:

— Прости. Как долго я…?

— Недолго, — успокаивающе сказала она, одарив его улыбкой.

Он сел, отодвигаясь прочь, внезапно снова осознав её женственность. Грэм встал, и протянул ей руку:

— Давай, помогу встать.

Она взяла протянутую руку, покачнувшись, когда её ноги снова ожили. Его руку она держала дольше, чем было строго необходимо, дерзко изучая его лицо взглядом, и не пытаясь скрыть свой интерес.

Время будто остановилось, если не считать гулкого барабана у него в груди, но Грэм не отвёл взгляда от её глаз.

Алисса склонила голову на бок, переводя взгляд:

— Не хочу хвалиться, но сработано неплохо.

Грэм быстро выпустил её руку, осознав, что она лишь изучала результат своего собственного труда. Он отвернулся, чтобы скрыть покрывший щёки румянец.

— Благодарю, — сказал он, а потом отошёл немного подальше. — Тебе следует надеть платье, а потом мы поедем обратно.

Она наблюдала за ним с лёгкой улыбкой на губах:

— Определённо. — Затем она обошла свою лошадь, чтобы отгородиться ею от него, и стала натягивать платье через голову. Она сумела продеть голову почти до шеи, прежде чем платье зацепилось. Алисса стояла, выпрямив находившиеся в рукавах руки над головой, в то время как часть платья зацепилась за её бёдра.

Она устроила странный прыгающий танец, изгибаясь и трясясь в попытках заставить платье скользнуть на место.

К сожалению, Грэм ничего из этого не увидел — он отошёл на достаточно хорошее расстояние, и стоял к ней спиной. Несколько минут спустя она его окликнула:

— Теперь безопасно. Ты не мог бы помочь мне с завязками?

Грэм поморщился, а затем вздрогнул, когда гримаса натянула швы у него на лице. Оно стало чувствительнее с тех пор, как Алисса над ним поработала, и в нём было ощущение натянутости. Грэм помог ей с завязками, насколько сумел. К счастью, у него был некоторый опыт — он неоднократно помогал одеваться своей сестре, Кариссе.

— У тебя удивительно ловкие руки для столь женской работы, — сделала она наблюдение, пока он трудился, хотя взгляд её был сосредоточен на его лице, а не руках.

— Мать и сестра, — выдал он, не сумев найти никаких иных слов для объяснения.

После этого они снова сели верхом, и повернули лошадей в сторону Замка Камерон. Ехали они с умеренной скоростью, и ворот в Уошбрук достигли за час. Увидев их приближение, охранник кликнул кого-то внутри. Судя по всему, Перри передал кому-то ожидать их возвращения.

Грэм помахал, и они проехали без остановок, следуя однополосной дороге, которая проходила через Уошбрук и вела к более крупному привратному зданию, охранявшему вход в Замок Камерон. Там их встретили Капитан Дрэйпер и несколько стражников.

— Мы волновались за вашу безопасность, Леди Алисса, — сказал он молодой женщине, прежде чем повернуться к Грэму: — Вас ждёт леди Торнбер. Мы передали ей, что вы были ранены. — Под Леди Торнбер он подразумевал его бабку, Элиз Торнбер. Она сохранила этот титул за собой после смерти его деда и тёзки. Чтобы не путаться, его мать называли Леди Роуз, или, если требовались формальности, Леди Хайтауэр, из уважения к её титулу.

— Благодарю, Капитан, — ответил он. — Пожалуйста, пусть кто-нибудь скажет ей, что я скоро буду, как только слегка приведу себя в порядок.

— Она сказала, чтобы вы пошли к ней сразу же, без промедления, Мастер Грэм, — проинформировал его Капитан Дрэйпер.

Грэм вздохнул:

— Ладно… я только отведу Пеббл в конюшню.

— Я отведу её вместо вас, сэр, — вызвался один из стражников, — и скакуна Леди Алиссы тоже.

— Очень любезно с твоей стороны, — сказала ему Алисса, спешиваясь, и передавая ему поводья. — Перри вернулся?

— Ещё нет, миледи, — ответил капитан. — Мой сын возвратился ранее, когда не смог вас найти. Он снова уехал, взяв несколько стражников. Они всё ещё ищут вас.

— Пожалуйста, передай им мои извинения за доставленные неудобства, когда они вернуться, — ответила она, прежде чем протянуть Грэму руку: — Вы меня проводите, Мастер Грэм?

Он как раз закончил спешиваться, и её просьба застала его врасплох. Грэм поспешно отдал поводья одному из стражников, и взял её за протянутую руку. Они вместе пошли к центральному донжону. В его голове промелькнуло несколько мыслей, но он не мог найти слова, чтобы их выразить, поэтому промолчал.

Как только они оказались внутри, он бросил на неё извиняющийся взгляд:

— Боюсь, что здесь я тебя вынужден покинуть. Благодарю за доброту. — Говоря это, он коснулся швов.

— Несмотря на необычные обстоятельства, мне понравилось проведённое нами вместе время, — скромно сказала она, отводя взгляд. Теперь, оказавшись внутри замка, она будто приняла иной вид. Её бесстыдные, прямые взгляды и дерзкий характер исчезли. — Они сказали, что Леди Торнбер хотела тебя видеть, но мне было сказано, что твоей матери нет в замке.

— Моя бабка, — объяснил он.

Она кивнула:

— Я с ней ещё не знакома. Мне можно будет пойти с тобой?

Этот вопрос его удивил. Он ожидал, что она сразу же удалится в свои покои, чтобы привести себя в порядок и исправить повреждения, которые их приключение нанесло её внешности. Немногие леди готовы были пойти на новую социальную встречу без предварительной подготовки. Он задумался о том, что подумает его бабка. Хотя она была очень традиционна, как и его мать, выше всего она ценила практичность.

— Если хочешь, — ответил он. — Я с удовольствием тебя представлю. — Что-то зашевелилось в нём, какая-то теплота, при мысли о том, что она пойдёт с ним.

Элиз Торнбер переехала в Замок Камерон несколько лет тому назад, после того, как погибли её сын Дориан и её близкая подруга, Королева Дженевив. После смерти Дженевив у неё больше не было убедительной причины оставаться в столице, а её сноха, внук, и внучка были в Камероне. Решение о переезде было простым. Теперь она тихо жила в скромных апартаментах, которые ей выделил Граф.

Грэм часто её видел, поскольку во время вечерних трапез она сидела за высоким столом, однако она пыталась не докучать более этого. Элиз навещала его мать не чаще раза в неделю, пока та жила в замке, но теперь, когда Роуз была в столице, она попросила Грэма навещать её вместо него. Он так и делал, по одному или, порой, два раза в неделю.

Конечно, в этот день всё было иначе — она хотела взглянуть на его раны, какими бы незначительными они ни были.

Фрэ́нсис, основная служанка и спутница его бабки, открыла дверь в ответ на его стук:

— О, Грэм! — радостно сказала она, увидев его. — Заходи, Элиз о тебе волновалась. — Эта женщина многие годы служила его бабке — они с Элиз были на «ты», и это также включало в себя Грэма.

Она приостановилась, увидев Алиссу:

— О, ты привёл с собой Леди Алиссу! Прошу простить мои неважные манеры, миледи. Пожалуйста, заходите. Устраивайтесь поудобнее, пока я схожу за Леди Торнбер. — Увидев гостью, Фрэнсис вернулась к более формальной речи. Она махнула рукой, указывая на искусно расставленные в гостиной кресла.

Они только сели, когда Элиз с тревожным видом вошла в комнату. Она появилась ещё до того, как Фрэнсис покинула помещение. Было ясно видно, что она волновалась:

— Грэм, дай мне взглянуть на тебя. Говорят, тебя ранили.

— Просто царапина, бабушка, — заверил он её.

— Позволь мне об этом судить, — язвительно сказала она, а затем бросила взгляд на его спутницу: — Прощу простить мою грубость, Леди Алисса, я не ожидала гостей.

— Я не в обиде, Леди Торнбер. Пожалуйста, простите мой нахальный визит без приглашения в такое время, — отозвалась Алисса, делая уважительный реверанс.

«Этим ты заработаешь очки в её глазах», — подумал Грэм, восхищаясь её этикетом. «Даже мама не могла бы придраться к такому ответу».

Элиз кивнула, уже поворачивая подбородок Грэма у себя в руках.

— Кто накладывал эти швы? — строго спросила она.

— Ну… э, — залопотал Грэм.

— Это я, Леди Торнбер, — с готовностью ответила Алисса.

Взгляд его бабки сфокусировался не ней, будто впервые заметив её.

— Очень хорошая работа, — сделала она комплимент. — Кто тебя учил?

— Бабу…моя бабка, — ответила Алисса, поправив себя.

— Мои комплименты твоей бабке. Она была отличной наставницей, — бесстрастно заметила Элиз. — Я бы и сама, наверное, не справилась лучше, — признала она. — Ещё где-нибудь поранился?

— Только царапины, — сказал Грэм.

— Дай взглянуть.

Он опустил взгляд, явно смущённый.

— Говори! — резко сказала Элиз.

— Бедро, но там не о чем волноваться, — сказал он ей.

Его бабка осторожно нагнулась, оглядывая его порванные брюки:

— Снимай штаны.

— Бабушка, — с нажимом сказал он, глядя на Алиссу.

— Та, кто может накладывать такие швы, не должна бояться увидеть голого мужчину, — заметила Элиз. Однако один взгляд на лицо внука заставил её изменить мнение: — О. Понятно, — нейтрально ответила она. — Тогда давай в другую комнату.

Как только они уединились, Грэм снял штаны, и Элиз промыла царапины чем-то жгучим. Чуть погодя она решила, что больше швов ему не потребуется, и удовлетворилась тем, что намазала его водянистой пастой, прежде чем наложить чистую повязку. Она позволила ему одеться, и затем они вернулись к остальным.

Элиз взяла Алиссу за руку:

— Рада встрече, Леди Алисса, — сказала она. — Прошу простить мою прежнюю краткость.

— Я полностью понимаю, Леди Торнбер, — ответила молодая женщина. — Можете звать меня Алиссой. Для меня честь быть с вами знакомой.

— Определённо, тогда зови меня Элиз, — отозвалась его бабка. — Фрэнсис, ты не была бы против сделать нам чаю?

Фрэнсис ушла, и две женщины разговорились. Элиз начала с колких вопросов:

— Почему ты не проверила его на наличие других ран?

— То была ошибка с моей стороны, — признала Алисса. — Я заметила порванную ткань, но он шагал без затруднений, и нам ещё нужно было вернуть овцу. А потом я забыла проверить остальное, когда накладывала швы.

— Х-м-м, — сказала Элиз. — Понимаю, но в будущем постарайся такого не допускать. Мужчины иногда скрывают свои раны, если не быть с ними прямой. — Что твоя бабка рекомендует для предотвращения гноения раны?

— Лошадиный камыш, если порез неглубокий, или болотная лилия, если нужно тампонировать более глубокую рану, — мгновенно отозвалась Алисса.

Элиз кивнула:

— Хорошо. Лошадиный камыш токсичен в крупных ранах. А вот про использование болотной лилии я не слышала.

Они ещё больше погрузились в беседу, предоставив Грэма самому себе. Прошла четверть часа, когда Элиз наконец обратилась к нему напрямую:

— Грэм, ты, похоже, заскучал. Ты не будешь против, если я подержу твою подругу у себя? Уверен, тебе этот разговор не интересен.

Он благодарно кивнул:

— Мне действительно нужно по делам. — Бросив взгляд на Алиссу, он добавил: — Ты простишь мне мою отлучку?

Алисса кивнула, улыбаясь:

— Твоя бабушка восхитительна, Грэм. Я с удовольствием останусь поговорить с ней.

Освобождённый от ответственности, он встал, и вышел. Проходя через дверь, он услышал, как они уже вернулись к беседе.

— Черты твоего лица слегка напоминают мне о народах из Южной Пустыни, — спрашивала Элиз.

Он услышал лишь начало ответа Алиссы, когда дверь закрылась:

— Моя бабка была из…

Грэм поспешно двинулся по коридору. Он пропустил обед, и опаздывал на встречу с Сэром Сайханом.

Глава 13

Прежде чем он сумел добраться до места встречи, он наткнулся во дворе замка на Перри.

— Куда ты делся? — потребовал сын капитана. Выглядел он слегка не в себе, и имел гневный вид. Ему не пришлось по нраву их разыскивать.

— Мы вернули овцу, — спокойно сказал Грэм.

— Я проверил хижину фермера, — отозвался Перри. — Вас там не было.

— Ты хоть удосужился спросить самого фермера, или просто проехал мимо, когда не увидел наших лошадей? Он бы сказал тебе, в какую сторону мы направились, — сказал Грэм, спокойно взглянув Перри в глаза.

— Ты отправил меня с бессмысленным поручением, а потом поспешно меня избежал, — бросил обвинение Перри.

— Верёвку у тебя просил не я. — В голосе Грэма содержалась невысказанная угроза.

Двое других молодых людей, Роберт Ли́си и Сэм Уи́зэрс, заметили их, и присоединились к ним, пройдя через двор. Они были близкими друзьями Перри, а также принадлежали к сайхановской группе многообещающих кандидатов в оруженосцы.

— Ты его нашёл! — энергично воскликнул Роберт, когда они приблизились. — Мы всё объехали, разыскивая тебя, Грэм. — Роберт был общительным по своей природе, хотя они с Грэмом не были особо близки.

Перри глянул на своих друзей:

— Я как раз спрашивал его, нашёл ли он в конце концов ту пантеру.

— Пантеру? — спросил Сэм.

Перри осклабился:

— Ага — Грэм сказал, что на него напала большая кошка, когда он нашёл раненую овцу. — Судя по всему, до этого он не удосужился пересказать им эту часть истории.

— Напала? — спросил Сэм. — Мой Папа говорит, что они не нападут на взрослого человека — слишком рискованно.

— Может, она больная была, или голодная, — подал мысль Роберт.

Прежде чем Грэм успел ответить, Перри сказал:

— Грэм её ещё и убил, не так ли?

— Ага, — вяло сказал он. Грэм знал, что его рассказ будет звучать невероятно. Перри явно пытался выставить его лжецом, но разум просто отказывался выдавать ему слова, которые разрешили бы ситуацию.

— Так чем ты её убил? — спросил Роберт, искренне любопытствуя. — У тебя был с собой лук? — Он приостановился, когда Грэм не ответил, а потом недоверчиво добавил: — Неужели копьём?

— Я…

— Голыми руками! — объявил Перри.

— Что?! — прозвучал потрясённый голос Сэма.

— Она бросилась на меня у ручья, и я сумел скатиться вместе с ней в воду. Задержал дыхание, пока она не перестала двигаться, — сказал Грэм. Даже для его собственных ушей это звучало безумно, но это было правдой.

Какой бы нелепой эта история ни была, двое молодых людей выглядели так, будто готовы были поверить ему. Грэм никогда не был известен похвальбой или выдумками.

— Где она? — с энтузиазмом спросил Роберт. — Я хочу посмотреть!

— Ну, я не…

— …он потерял её в воде, ребята, — процедил краем рта Перри, будто намекая на то, что им следует притвориться, что они верят в нечто явно ложное. Грэм ощетинился.

— Я этого не говорил, — настоял он. — Чад Грэйсон объявился раньше тебя. Я позволил ему унести тело с собой.

— И я уверен, что он подтвердит твою историю, — сказал Перри, — хотя тело он к тому времени скорее всего «потеряет».

— Ты называешь меня лжецом, Перри? — бросил Грэм вызов. Сэм и Роберт шагнули назад, прочь от них двоих.

— Конечно же нет, — иронично сказал Перри. — Если бы я намекнул на то, что ты заплатил егерю за подтверждение твоего рассказа, то ты наверняка бросил бы мне вызов. Тогда меня застыдили бы за то, что я побил благородного, но необученного молодого Торнбера.

— О, сомневаюсь, что молодой Мастер Грэм растрепал бы, попроси ты держать это в тайне, Перри, — произнёс голос Чада Грэйсона. Он подобрался к ним незамеченным. — Ему хватило любезности не пятнать моё имя, когда мы с ним повздорили. Но я бы поостерёгся. Силушка у мальца чудовищная. Коли доберётся до тебя, наверно что-то поломает, пока ты вызволишься. Видел бы ты, что он сделал с моим кошаком!

Все четверо удивлённо посмотрели на него.

Чад указал на привратное здание:

— Он там, если хотите взглянуть. Чуть позже я снесу его к кожевнику, так что поспешайте.

— Ты её действительно утопил? — поражённо сказал Сэм.

Грэм кивнул:

— Ага.

— Тебе стоит поосторожнее быть со словами, юный Дрэйпер, — упрекнул охотник.

Сын капитана знал, что сплоховал, и сразу же это признал:

— Прошу прощения, Мастер Грэйсон, я виноват. — Однако когда он поймал взгляд Грэма, его глаза говорили нечто совсем иное.

Все четверо оставили охотника, и пошли смотреть на большую кошку. Грэм всё равно шёл в ту сторону.

— Ты только посмотри на размер этой киски! — воскликнул Роберт, отчего они с Сэмом оба рассмеялись. Пантера была растянута на тяжёлом столе внутри стены рядом с воротами. Один из стражников сказал им, что они планировали взвесить тушу, хотя он уже готов был поспорить, что та весила больше двухсот фунтов.

Грэм отошёл в сторону вместе с Перри.

— Без обид? — спросил он, протягивая руку.

Перри посмотрел ему в глаза, а затем взял его руку:

— Ага. Прости за то, что я сказал. — Его хватка была твёрже, чем было необходимо.

Грэм сжал ладонь в ответ:

— В будущем, если почувствуешь нужду, Мастер Грэйсон правду говорил. Я с тобой встречусь в каком-нибудь уединённом месте, и всё останется между нами, каков бы ни был исход.

Перри напрягся, но затем гнев ушёл из его взгляда:

— Я тебе верю, но это не нужно. Я вёл себя как осёл. Не знаю, что на меня нашло.

Грэм в точности знал, что именно на него нашло, и после проведённого с Алиссой утра он мог лучше понять чувства Перри:

— Она и мои мозги в кашу превратила, — сказал Грэм.

Сын капитана нахмурился на миг, затем слегка улыбнулся:

— Пусть победит достойнейший. — Он присоединился к остальным.

После этого Грэм ушёл, надеясь, что Сайхан будет не слишком зол, когда встретится с ним. Он опаздывал почти на час.

* * *
Сайхан уже слышал о том, что их искали, и, казалось, задержка его не беспокоила. Его больше заинтересовали швы Грэма:

— Выглядят хорошо сделанными.

— Бабушка тоже казалась впечатлённой, — сказал ему Грэм.

— Девушка непростая. Но у тебя будут шрамы. Потеряешь былую красоту.

«Он что, дразнит меня?». Грэм не был уверен. Здоровяк никогда прежде не пытался шутить.

— Я не слишком об этом беспокоился, — ответил он нейтральным тоном.

— Дай одному из волшебников посмотреть, — подал мысль Сайхан. — Они залечат, и со швами не придётся возиться. И шрамы останутся поменьше.

Это уже приходило Грэму в голову, но он отказался от этой мысли, не слишком долго её обдумывая, хотя не был уверен, почему именно. Он задумчиво поднял руку к своей щеке:

— Это кажется неправильным, — признался он. — Я бы предпочёл их оставить.

Взгляд старого ветерана наблюдал за ним, и на миг Грэм забеспокоился. Подумает ли он, что Грэм возгордился? Некоторые молодые люди ценили шрамы как символы доблести, повод похвастаться ночью вокруг костра. Он также мог подумать, что Грэм проявляет ненужную сентиментальность. Грэм ждал, что скажет старый рыцарь.

Сайхан ещё немного молча изучал его взглядом, а затем отвёл взгляд, вставая:

— Давай начинать. Я буду избегать ударов по твоему лицу, пока оно не зажило. — И этим всё кончилось.

Грэм ощутил чувство облегчения. Он никогда не знал, о чём думал его наставник, но почувствовал некое сродство. Сайхан понял, и принял. Он редко высказывал похвалы, но это принятие решения Грэма было более чем достаточным.

Тем вечером Грэм снова увидел Алиссу сидевшей за столом на своём теперь уже обычном месте напротив него. Они обменялись знающими взглядами, после чего она провела большую часть трапезы, болтая с Мойрой. Со своей стороны, Грэм попытался сосредоточиться на еде, но обнаружил, что глазеет на неё, сам того не осознавая. Он пытался опускать взгляд в тарелку, но как только он переставал думать об этом, его глаза снова поднимались, возвращаясь к ней.

«Она подумает, что ты странный», — сказал он себе. Как раз в этот момент она подняла взгляд, и посмотрела ему в глаза.

— Грэм, — сказала она, подавшись вперёд, чтобы не было нужды говорить громко. — А кто этот мужчина, сидящий рядом с Графом? Нас уже представляли, но мне было трудно запомнить все имена.

— А-а, — споткнулся Грэм на миг, пытаясь оправиться от своего смущения. — Это — Сэр Сайхан. — Его ответ казался слишком кратким, но его разум отказывался предоставлять ему более красноречивый ответ.

— Он выглядит другим… и опасным, — заметила она.

— Он с Юга, — объяснил Грэм. Вот, почему его кожа темнее, а что касается опасности… ну, он скорее всего является самым искусным рыцарем в Лосайоне.

— Искуснее Дориана Торнбера? — необдуманно спросила она.

Грэм нахмурился, думая о том, что прежде говорила ему Айрин, а затем опустил взгляд:

— Не знаю, если честно. Порой мне трудно просто вспомнить лицо отца.

— Прости, — с сожалением сказала она. — Это было необдуманным с моей стороны.

Он кивнул, и вернулся к еде, не зная, как ответить. Остаток трапезы был наполнен неуютным молчанием, висевшим над ним будто туча.

Когда он вышел из главного зала, за дверью его ждала знакомая фигура мягкой мишки. В коридоре было полно народу, поэтому он подхватил медведицу, и понёс с собой.

— Здравствуй, Грэм, — весело сказала Грэйс.

— Тебя так кто-нибудь обязательно растопчет, — предупредил он.

— Это — единственное место, где я точно могла бы тебя найти, — сказала она с лёгкой обидой в голосе.

— Готов поспорить, ты слышала о сегодняшнем, — сразу понял он.

— Ты умнее, чем выглядишь, — поддела она. — Хотя об этом было легко догадаться. Что произошло?

Он выдал ей краткое, почти механическое изложение событий этого дня. Она казалась очень неудовлетворённой.

— И всё? А что Леди Алисса? Что ты о ней думаешь? Она очень красивая. Твоей бабушке она понравилась? Почему ты не позволил кому-нибудь исцелить твоё лицо? Ты оставил швы из-за неё, так ведь? — Вопросы посыпались из маленькой мишки один за другим.

Грэм уставился на неё, раскрыв рот, и пытаясь продраться через её словесную лавину:

— Я не могу ответить на всё сразу, — наконец сказал он.

— Она тебе нравится, не так ли? — спросила Грэйс, сперва остановившись на самом важном вопросе.

Первой реакцией Грэма было всё отрицать, но затем он передумал:

— Не знаю. Я только с ней познакомился.

Грэйс это приняла, хотя было очевидно, что у неё было своё мнение на этот счёт.

— Думаю, ты ей нравишься, — сделала наблюдение она.

— Что? — сказал он, слегка встревоженный. — Нет никаких причин так полагать.

— Нет, только не из твоего изложения этой истории, — отозвалась Грэйс, — но я могу читать между пресных подробностей.

— Тогда просвети меня, о мудрейшая, — высказался он, делая слабую попытку воспользоваться сарказмом.

— Так слушай же, несчастный проситель, — начала она, с удовольствием принимая вызов. — Во-первых, леди отослала своего спутника прочь вместо того, чтобы вернуться в замок самой, или предоставить тебе разбираться с твоей задачей одному. Во-вторых, она предложила оставить дом пастуха, чтобы она могла увести тебя тайно в скрытое место…

— … постой-ка! — перебил Грэм. — Она не «уводила меня тайно». Она просто шла, позволяя солнцу высушить её одежду. — Он опустил подробности касательно того, что платье она сняла. Это было бы слишком долго объяснять.

— Тогда почему она захотела остановиться в таком укромном месте?

— Чтобы никто не увидел её… — предложил он.

— …потому что она хотела побыть с тобой наедине, — закончила Грэйс по-своему.

— Нет, она не хотела, чтобы её видели во время переодевания, — сболтнул он. — Ничего такого не было.

Медведица уставилась на него, каким-то образом сумев передать шок и смятение:

— Чего-чего она не хотела? Думаю, ты кое-что опустил в своём рассказе. Ты что, совершил что-то… неподобающее?

— Н-нет! — сказал он, заикаясь.

— Объясняй.

Они уже достигли его двери, поэтому он занёс её внутрь, чтобы никто их не услышал.

— Обещаешь оставить это при себе?

Она кивнула:

— Только если ты не сделал ничего ужасного.

— Конечно же нет, слушай… — Он выдал ей более подробный пересказ событий, оставив за рамками рассказа лишь то, о чём он тогда думал. Не было нужды давать ей знать, как сильно на него повлиял вид полуодетой фигуры Алиссы.

— Ох, Грэм, — сказала она, когда он закончил.

— Что? — нервно спросил он.

— Надеюсь, твоей матери она понравится, — сказала медведица.

— Я с ней только познакомился, — заупирался он.

— Ну, она уже оставила на тебе свою метку, в данном случае — весьма буквально, — заметила Грэйс, указывая на его раненое лицо.

— Это пантера, — парировал он.

— Но швы ты оставил, — отозвалась Грэйс. — Это уже о многом говорит. — Она встала, чтобы уйти.

— Ты же никому не скажешь? Про платье и… — сказал он с отчаянием в голосе.

— Нет, я сохраню твою тайну, но за девушкой этой я пригляжу, — чопорно ответила она.

Он открыл ей дверь, поскольку она была слишком короткой, чтобы сделать это самостоятельно:

— Спасибо, Грэйс.

— Просто не сделай ничего, о чём потом пожалеешь, — ответила она, и ушла.

Глава 14

Мэттью встретился с Грэмом за завтраком, и попросил его последовать за ним в мастерскую. Когда они зашли туда, Мэттью одарил его заговорщицкой улыбкой.

— Закончил?

— Нет, — сказал молодой волшебник.

Лицо Грэма вытянулось:

— Тогда чего ты улыбаешься?

Мэттью вздохнул:

— Тебе определённо трудно угодить.

— Я просто хочу вернуть его на место до того, как вернётся Мама!

— А потом что?

— Потом я смогу вздохнуть свободно — вот что.

— Ну, мне кажется почти бессмысленным чинить или улучшать Шип, если он просто будет висеть на стене, продолжая выглядеть сломанным. Не так ли? — спросил Мэттью, явно к чему-то клоня.

— Я подумал, что перейду этот мост только если придётся, — признался Грэм.

— И когда именно?

— После того, как стану совершеннолетним? — подал мысль Грэм. — Или даже лучше — когда она умрёт… от старости, естественно! Я бы никогда не желал маме смерти.

Мэттью склонил голову вбок:

— Ты ведь осознаёшь, что твоей матери и сорока нет? Когда она отойдёт, ты и сам будешь близок к старости.

Грэм закатил глаза:

— И я уверен, что у тебя есть идея получше.

— Ага, но в конце концов тебе придётся настоять на своём.

Грэм это уже сделал один раз, и всё ещё чувствовал себя виноватым. Он не был уверен, желал ли он сделать матери ещё больнее:

— У меня в любом случае не будет никаких прав, на которых я смогу настоять, пока я не достигну совершеннолетия.

Мэттью кивнул:

— Хорошие новости заключаются в том, что у меня, возможно, есть способ помочь тебе продержаться до этого срока.

— И что это?

— Татуировка, — объявил его друг, улыбаясь от уха до уха, будто он только что высказал самую умную мысль в мире.

— Я не могу сделать татуировку! — заупирался Грэм. — Мне придётся её скрывать, а ты знаешь, как хорошо я скрываю вещи, — а затем приостановился: — Постой, а чего хорошего мне сделает татуировка?

— Отличный вопрос, мой юный друг, — хитро сказал Мэттью, пытаясь имитировать проныру-жестянщика, торгующего своими товарами.

— Я моложе тебя менее чем на год, — указал Грэм.

— Суть не в этом, — сказал Мэттью, начиная раздражаться.

— Ну, вообще-то именно в этом, поскольку мы оба с тобой как бы юные…

— Слушай, — серьёзным тоном перебил Мэттью. — Это будет магическая татуировка — чары, перманентно высеченные на живой плоти.

Грэм вздрогнул от комбинации слов «высеченные» и «живая плоть», так как это звучало ужасно больно:

— Мне теперь уже хватает отметин, — сказал он, привлекая внимание Мэттью к своему лицу. — Не уверен, что мне нужны ещё шрамы.

— Это будут не шрамы. Это будет настоящая татуировка, и я могу сделать её невидимой, когда ты ею не пользуешься, — сказал Мэттью.

— Ты так и не поведал мне, что она будет делать.

— Она позволит тебе призывать Шип каждый раз, когда он тебе нужен.

Грэм тупо поглядел на своего друга:

— То есть, мне придётся призывать его криком?

Мэттью покачал головой:

— Нет, нет, ты просто коснёшься татуировки, и Шип явится к тебе.

— А явится ли?

— Это как думать, но с нажимом. Ты напитаешь эти символы толикой эйсара, и чары придут в действия, заставив Шип транслоцироваться к тебе.

— Я не волшебник, Мэтт. Я не могу ничего напитывать, — сказал он, и чуть погодя добавил: — И я не совсем уверен, что ты подразумеваешь под «транслокацией[4]». Это что-то вроде телепортационного круга?

Мэттью всё больше возбуждался:

— Ещё как можешь! Вот, почему я тебя проверял. Это похоже на Солнечные Мечи. Твой отец не мог пользоваться ими, но ты — можешь. Требуется лишь малая толика эйсара, чтобы привести чары в действие, дальше они всё делают сами. А что касается слова «транслокация», я стал использовать его, чтобы в некотором роде отличать мою новую технику от телепортации. В большинстве отношений это одно и то же, но вместо того, чтобы перемещать меч из одного места в другое, он будет перемещаться из одного измерения в другое. Вообще, меч будет использовать транслокацию далеко не только для этого — когда ты будешь давать ему разные команды, именно транслокация будет использоваться, чтобы перенести к тебе дополнительный материал. Телепортационный круг, или даже перманентный портал, был бы неспособен справиться с этой задачей, но если использовать этот метод…

Грэм замахал руками, отчаянно пытаясь остановить друга, пока тот не утопил его под весом волшебнического жаргона:

— Ты потерял меня на «В большинстве отношений это одно и тоже». Ты сказал «команды»?

— Да.

— Какие команды?

— Я пока с этим не разобрался, но давай мы пока сосредоточимся на татуировке?

— Это ты начал вещать про измерения и порталы, — сурово сказал Грэм.

Мэттью вытащил лист тонкой бумаги. На ней был нанесён странный узор, в который были встроены причудливые символы.

— Это — схема. Вытяни руку, и я перенесу её тебе на кожу.

— А насколько это будет больно? — Грэм всё ещё слегка остерегался, после первого опыта лечения от рук близнецов.

— Ни насколько, — мгновенно сказал Мэттью. — Больно будет, когда я превращу её в настоящую татуировку. Это — просто чтобы у меня были направляющие у тебя на коже.

— Какое облегчение, — сухо сказал Грэм. — Обещаешь, что её будет не видно?

— Определённо, — заверил его друг. — Вот, для чего нужны вот эти символы. — Он указал на край узора. Затем он перевернул лист бумаги, приложив его к руке Грэма.

— Разве она не получится задом-наперёд?

Мэттью вздохнул:

— Ну Грэм. Я же не дебил. Я уже инвертировал узор, поэтому у него будет правильная ориентация. — Затем он сжал губы, а его лицо приняло задумчивое выражение.

— Что?

— Я просто подумал о том, как забавно было бы, если бы я действительно сделал её шиворот-навыворот.

— А что бы случилось?

— Когда ты попытался бы использовать её в первый раз, тебя бы транслоцировало в нуль-измерение, где хранится меч, а не наоборот. Ты оказался бы заточён в пустой, безжизненной черноте… скорее всего навсегда.

Грэм начал отстраняться:

— Забудь об этом, я не…

Мэттью рассмеялся:

— Расслабься, я пошутил.

Он с подозрением уставился на друга:

— А что случилось бы на самом деле?

Молодой волшебник пожал плечами:

— Ненаю. Вероятно, она просто не сработала бы.

— Но ты уверен, что она сработает, и что она правильно сориентирована. Верно?

— Определённо, — сказал Мэттью, и его светло-карие волосы упали, почти закрывая ему глаза. — Я сам её проверил. — Снова разгладив бумагу, он пробормотал несколько слов, и Грэм ощутил покалывание на коже своего правого предплечья. Когда Мэттью убрал лист, Грэм увидел, что тот теперь был чист, и что символы аккуратно переместились ему на кожу. — А теперь мне нужно сделать её перманентной.

— А как ты собираешься… ай! — Грэм ощутил резкую боль, будто его руку укусил слепень.

Мэттью одарил его мрачным взглядом:

— Знаю, что больно. И это была только одна точка. Я могу делать это быстро, или понемножку.

— Тогда давай быстро, — стоически ответил Грэм.

— Единственный недостаток в том, что если я делаю быстро, будет очень больно, а тебе нельзя будет двигаться.

— Тогда дай мне несколько минут, — сказал Грэм. — Я хочу кое-что попробовать. — Он уселся, и замер, пытаясь воспроизвести чувство, которое он искал во время тренировок. После постоянной практики последних месяцев добиваться этого стало гораздо легче. Пустота окутала его почти сразу же, как только он начал её искать, и он ощутил, как его «я» растворяется. — Ладно, я готов, — сказал он, но казалось, будто говорил кто-то другой.

Мэттью закрыл глаза, и сосредоточился, после чего руку Грэма объяло огнём. Боль была сильной, и непрекращающейся, и ощущение было таким, будто по его руке чертили узор пылающим угольком. Грэм наблюдал за своей кожей с ощущением отстранённости. Он чувствовал боль, но это ощущение было лишено смысла или срочности.

Процесс завершился через, наверное, минуту или две, а затем Мэттью с любопытством взглянул на друга:

— Чёрт, Грэм, ты даже не дёрнулся.

Грэм моргнул, глядя на него, а затем вернулся его мыслящий разум, который знал слова:

— Было очень больно, — признался он.

— А глядя на тебя, я бы не сказал.

— Это трюк, которому я научился у Сайхана. Мне прямо сейчас проверить?

Мэттью кивнул:

— Секундочку, надо всё подготовить. — Не потрудившись объяснить, он вынул то, что, похоже, являлось всё тем же мечом, который они позаимствовали пару месяцев тому назад. Меч всё ещё был сломан, но он хотя бы больше не был разбит на тысячу кусочков. Мэттью поднял оружие, затем будто коснулся чего-то, и меч исчез.

— Куда он делся?

— Куда-то… ещё, в другое измерение, — сказал волшебник. — Теперь ты сможешь призывать его к себе, и он транслоцируется тебе в руку, где бы ты ни был. Попробуй.

— А что надо делать? — спросил Грэм. Татуировка исчезла с его руки, хотя кожа на месте её нанесения была раздражённой, и кое-где кровоточила. Он почти мог видеть узор татуировки в покрывавших руку красных пятнах.

— Вообрази, что толкаешь энергию в то место, где находится татуировка. Одновременно думай о мече у себя в руке, — проинструктировал Мэттью.

Потребовалось несколько попыток, прежде чем Грэм сумел скоординировать свои мысли и образ меча у себя в голове, но когда он сумел это сделать, меч появился естественным образом, будто всё это время был у него в руке.

— А теперь наоборот, — сказал Мэттью. — Вытяни энергию из татуировки, и вообрази исчезновение меча.

Это было труднее, но в конце концов он сумел. Он попрактиковался, несколько раз призывая меч, всё больше возбуждаясь.

— Это поразительно, Мэтт!

— Ты ещё подожди, пока я не закончу меч, — самодовольно сказал его друг.

— А что именно уже готово?

— Ну, эта часть — и ещё он больше не разбит на тысячи кусочков.

— И всё? Он у тебя уже не первый месяц!

Мэттью пожал плечами:

— На это уходит больше времени, чем я ожидал, но пока что всё работает так, как я надеялся. Мне пришлось сперва разобрать его, а поскольку ты беспокоишься о матери, то первой формой, которую я закончил, стала вот эта.

— Первой формой?

— Сломанный меч, — сказал Мэттью. — Чтобы ты мог заставить его принять прежний вид — вот эту форму.

— У него будут разные формы? Например?

— Следующей будет оригинальная, не сломанная форма, — сказал его друг. — А потом… позволь мне тебя удивить.

Грэм посмотрел на него с нарастающим уважением. Он беспокоился, что его друг может и не суметь совершить обещанное, но теперь он начинал верить. Он также подозревал, что потенциал Мэтта как чародея значительно превышал всё, что кто-либо осознавал.

— Тебя научил этим чарам твой отец?

— Он научил меня всему, что знает, но это — нечто новое… я думаю. Не знаю, что было известно древним, но я полагаю, что это — совершенное новшество. Транслокация очень отличается, и то, что я буду делать с ней, с твоим мечом, ну, я уверен, что никто никогда не делал такого прежде. — В голосе молодого волшебника звучала тихая гордость.

Глава 15

— Ты готов, — сказал Сайхан. Прошло два дня с тех пор, как Грэм получил невидимую татуировку.

Он посмотрел на своего наставника, но поскольку говорить ему не разрешали, то он ждал, молча.

— Давай, — сказал мужчина. — Можешь пока говорить свободно. У тебя будут вопросы.

— Готов к чему, Зайхар?

— Начать нападать — или, по крайней мере, пытаться.

До этого момента Грэм занимался исключительно попытками удержать нужное состояние разума, чтобы обнаруживать атаки и избегать их. Тем не менее, он был слегка разочарован. Он надеялся, что его могут начать учить бою в доспехах, или хотя бы со щитом. Драка на палках в открытом поле едва ли была реалистичным способом научиться тому ремеслу, которое ему однажды понадобится.

Сайхан прочёл недостаток энтузиазма на его лице:

— Чего ты ожидал?

— Когда я начну учиться быть рыцарем?

— А что это значит?

— Ну, знаете, тренировка в броне, с тяжёлым оружием, с тяжёлым копьём. Остальные… они учатся ухаживать за своей бронёй, как нести её вес, как пользоваться щитом. Вы ничего из этого со мной даже не обсуждали, — объяснил Грэм.

— Я не учу тебя быть рыцарем, — сказал Сайхан. — Кое-чему из этого ты научишься позже, а остальному можешь научиться у кого угодно. Я учу тебя чему-то гораздо более важному.

Лицо Грэма омрачила фрустрация:

— Чему же?

Сайхан обнажил зубы, дико осклабившись. На лице старого воина это выражение было устрашающим, с полной энтузиазма угрозой:

— Я учу тебя выживать, мальчик — выживать и побеждать. Дрессажу ты можешь научиться у любого кавалериста. Я учу тебя убивать — мечом ли, копьём ли, или голыми руками. Потом сможешь приукрасить это как тебе угодно.

Он упрямо уставился на своего инструктора:

— Я не собираюсь быть убийцей.

— А кем, по-твоему, является рыцарь, мальчик?

Грэм выпрямился, думая о своём отце, вспоминая его и всё то, что о нём рассказывала мать:

— Рыцарь защищает. Он с честью служит своему лорду, и защищает слабых.

— Я собираюсь убить твою сестрёнку, мальчик. Как ты будешь её защищать? — сказал здоровяк со злым блеском во взгляде.

Грэм знал, что ситуация была гипотетической, но прозвучавшие из уст Сайхана, эти слова заставили мурашки пробежать по его спине.

— Я не позволю.

— Нет. Ты отрубишь мою ёбаную башку, или сделаешь ещё что-то столь же перманентное. Сделаешь меньше — и твоя сестра мертва. Ты думаешь как солдат, ты просто хочешь получать приказы и сражаться в составе группы. Или, возможно, хочешь быть командиром, и вести своих людей на славную битву в поле — но я здесь не для того, чтобы учить тебя этой херне.

Ни в войне, ни в битве нет ничего славного. Убивай, или будь убитым. Ты можешь изучать тактику, и научиться быть великим полководцем, но это — здесь, — указал Сайхан себе на голову. — Сначала тебе надо выжить, а это означает понимание того, как сражаться, и как не быть убитым. Вот, чему я тебя учу. Остальному тебе придётся научиться у кого-то ещё.


Грэм нахмурился.

— Начнём сначала, — сказал Сайхан, делая глубокий вдох. — Есть три типа бойцов: сражающиеся телом, сражающиеся разумом, и сражающиеся сердцем.

Большинство людей сражается своими телами. Это — просто часть жизни. Солдаты обучаются повиновению, выживанию. Более умные учатся сражаться своими разумами, планировать битву и вести своих людей к победе. Но некоторые, сумасшедшие, сражаются своими сердцами. Твой отец был из таких.

Они опасны, потому что ради победы готовы на всё, в том числе выбросить свои жизни на ветер просто для того, чтобы вырезать тебе печень. Вот, как твой отец победил меня в тот день — на случай, если ты об этом гадал.


Ощущение было таким, будто на миг весь мир остановился, и Грэм уставился на него.

— Видишь этот порез? — Старый рыцарь провёл по шраму, шедшему поперёк его переносицы и вдоль одной из щёк. — Это твой отец сделал. Я пытался убить Графа, а Дориан встал у меня на пути. Мы сражались на мечах, но он немного мне уступал. Он это знал, и я это знал — но вместо того, чтобы смириться с этим, он принял удар мечом в живот, просто чтобы сломать мой клинок. Этот шрам я получил от его обратного замаха.

— Но он умер годами позже, на Мировой Дороге… — сказал Грэм.

— Ага, в тот день, когда мы сражались, броня спасла его, но он не знал, что так произойдёт. Я видел это в его взгляде. Ему было плевать. Он принял то, что должно было стать смертельным ударом — лишь бы остановить меня. Вот, каким человеком был твой отец.

Сайхан приостановился ненадолго, а затем шагнул ближе, ткнув указательным пальцем Грэму в грудь:

— Но я тебя учу не этому. Ты уже похож на него. Ты был рождён сражаться своим сердцем. Вот, почему ты в тот день едва не покалечил Мастера Грэйсона — потому что у тебя не хватило ума сдаться, когда следовало, и однажды эта хрень тебя погубит. Однажды ты выкинешь свою жизнь на ветер ради того, что считаешь более важным.

— Тогда чему вы меня учите?

— Безымянному пути, мальчик, — проворчал Сайхан. — Я учу тебя быть идеальным. Это — мой долг перед твоим отцом. Он показал мне, чего у меня не хватало — теперь я позабочусь о том, чтобы ты был настолько хорош, чтобы тебе не пришлось разбрасываться своей жизнью ради победы. Если ты погибнешь в бою, то не потому, что не был достаточно хорош, чтобы победить кого-то — даже кого-то вроде меня.

Грэм был ошарашен, но когда его разум обработал слова мужчины, у него в голове возник новый вопрос:

— А чего вам не хватало?

— Сердца, — сказал здоровяк голосом, который был почти слишком низким, чтобы его можно было услышать.

На этом их учёба на тот день завершилась. Оба знали, что после этой дискуссии сосредоточиться не удастся. Грэм обнаружил, что прокручивает этот разговор у себя в голове снова и снова, и той ночью ему трудно было заснуть.

* * *
На следующий день Грэм обедал, когда Мойра обратилась к нему напрямую:

— Ты тоже предвкушаешь Рассвет Зимы?

Это застало его совершенно врасплох. Рассветом Зимы назывался традиционный фестиваль урожая в Уошбруке. В прошлом его праздновали в честь Миллисэнт, Леди Вечерней Звезды, но теперь он продолжался как празднование окончания летних трудов. Это событие устраивали жители города — с костром, горячим сидром, музыкой и кучей танцев. Это также было одним из самых любимых Грэмом моментов в году.

— Я на самом деле даже не думал об этом, — признался он ей. Алисса внимательно наблюдала за его ответом.

Тут Мэттью присоединился к разговору:

— По крайней мере, в этом году мы достаточно взрослые, чтобы пить. — В прошлом году близнецам ещё не совсем исполнилось шестнадцать.

— А я всё ещё не буду, — проворчал Грэм — его день рождения был через неделю после фестиваля.

— Не волнуйся, — сказал Мэттью. — У тебя есть влиятельные друзья.

Грэм не был уверен, что хотел рисковать, но не желал показывать робость перед Алиссой, поэтому решил промолчать.

— А какой этот ваш фестиваль? — спросила Леди Алисса, в основном направляя этот вопрос Мойре.

Мойра с радостью подхватила эту тему:

— Сложат большой костёр в центре города, перед таверной. Обычно Джо МакДэниел, владелец таверны, установит помост рядом с «Грязной Свиньёй», и музыканты в тот день будут играть допоздна. Люди собираются, чтобы выпить горячего сидра, глинтвейна, и петь вместе. Будут танцы, рассказчики…

— …и сладости! — вставила сидевшая рядом с сестрой Айрин. — Там будут палатки с яблоками в карамели и пирожками.

— Один из старых столяров, Мастер Андэрсон, продаёт игрушки, — добавил Коналл.

Мэттью кивнул:

— Когда-то я это любил больше всего. Он целый год их мастерит, используя обрезки и остатки дерева.

— Это — часть какого-то формального события? — спросила Алисса. — Нам придётся одеваться как на бал, или мы сможем общаться на фестивале с кем угодно?

— О, нет, — сказала Мойра. — Наши родители поддерживают его отдельным. Их обоих вырастили как простолюдинов, и они всегда говорят, что было бы жаль портить фестиваль, смешивая его с каким-то официальным событием. Благодаря этому они могут участвовать в фестивале как и все остальные.

— У нас есть формальный Зимний Бал через две недели после фестиваля, но там совсем не так весело. Он меньше, и мы проводим его здесь, в главном зале, — сказал Грэм, наконец снова заговорив.

— Он что, слишком чопорный? — задумалась Алисса.

Грэм кивнул:

— Те, кто занимает хоть какое-то положение, надевают всё самое лучшее. Герцог Роланд, из Ланкастера, обычно присутствует, и Барон Арундэла и его семья — тоже, но в целом событие гораздо более тихое.

— Ты танцуешь? — спросила она с вызывающим взглядом.

Грэм улыбнулся:

— Танцую. — Леди Роуз об этом позаботилась, да это и не было для него чем-то сложным. Из всех вещей, на обучении его которым как будущего дворянина она настаивала, танцы были приятнее всего. Будучи от природы активным, он считал их весёлым занятием, и, похоже, имел к ним талант. Поэтому фестиваль его радовал больше, чем формальный бал.

На Рассвете Зимы танцы тяготели к крестьянским и народным танцам. Эти обычно были более энергичными и бурными, с быстрыми темпами и сильным тактом. В то время как на балу преобладали придворные танцы, которые, пусть и красивые, имевшие более медленные и неторопливые узоры.

Пока он думал об этом, его разум представил, как Алисса могла бы выглядеть в бальном платье, или каково было бы с ней танцевать. Он осознал, что, возможно, проблема с балом была в его возрасте, и в отсутствии действительно интересовавшей его партнёрши. В прошлом это в основном было для него возможностью потанцевать с более взрослыми женщинами и родственницами.

Тут Мойра вставила слово:

— Чего это у тебя такой вид, Грэм? — Она широко улыбалась, будто думала, что может знать, о чём он грезит.

Прежде чем он успел ответить, внимание собравшихся привлёк звон, и Граф встал со стула. Мордэкай Иллэниэл держал в руке золотой кубок, и оглядывал помещение, ожидая, пока все притихнут.

Когда все замолчали, он произнёс в тишине:

— Как большинство из вас знает, уже несколько лет нашим единственным рыцарем был Сэр Сайхан, но по моему настоянию он наконец решил взять оруженосца. Вообще-то, поразмыслив, он решил взять не одного, а двух оруженосцев!

Это объявление вызвало гул одобрительных голосов в помещении, и те, кто ещё не взял кубки в руки, сделали это.

Граф продолжил:

— Поздравляю Перри Дрэйпера, сына нашего многоопытного капитана стражи, и Роберта Лиси. Вы оба следуете долгой традиции благородной службы, и я надеюсь, что однажды, если будете работать достаточно упорно, вы станете рыцарями. Предлагаю тост!

Поднялись кубки и послышались одобрительные возгласы. Перри и Роберта заставили встать и долго кланяться, в то время как их соседи хлопали их по спинам. Сэр Сайхан встал и, верный своей природе, выдал наверное самую краткую речь в истории подобных речей — но Грэм её не услышал.

Он сидел, уставившись в свою тарелку, потеряв аппетит. Еда была на вкус как пепел. Оглядываясь, он был рад тому, что все смотрели куда-то ещё, ибо люди не поняли бы, увидь они кислое выражение его лица. Совладав со своими эмоциями, он поднёс кубок к губам, и нацепил на лицо фальшивую улыбку.

Остаток трапезы Грэм провёл, умудрившись не опозориться, но всё же уловил на себе несколько взглядов людей с сочувствием на лицах. Все знали о запрете его матери, и хотя он понимал, что они имели добрые намерения, осознание их жалости лишь заставляло его чувствовать себя ещё хуже.

Выходя из зала, он обнаружил ждавшего его Сайхана.

— Сегодня меня не будет, — сказал рыцарь. — Приступим завтра.

Грэм молча кивнул, не будучи уверенным в собственном голосе. Чувствуя себя онемевшим, он отвернулся, направившись к лестнице. Ему хотелось лишь добраться до уединения своей комнаты, сбежать.

«Я знал, что всё к этому шло», — сказал он себе. «Почему я позволяю этому так сильно меня расстраивать?»

Он остановился, едва не затоптав кого-то у себя на пути. Он начал было просить прощения, а затем осознал, на кого именно наткнулся:

— Прости, Айрин.

Младшая дочь Графа подняла на него взгляд. На руках она несла медведицу Мойры, Грэйс.

— Разве ты не думаешь, как это чудесно для Перри? — сказала девочка, не ведая о его внутренних муках.

— Конечно, — механически сказал он. — Я очень рад за него.

— Однажды из него выйдет хороший рыцарь, — продолжила она. — Но я не уверена, был ли Роберт хорошим выбором. Он всегда такой неразумный.

Грэму показалось ироничным услышать, как девятилетняя девочка зовёт кого-то гораздо старше себя «неразумным», но в этом плане она была права. Роберт Лиси был не только добродушным, но и очень склонным к проказам и смешным промахам.

Пытаясь изящно обойти Айрин, Грэм заметил выходившего из зала Перри, но кто действительно привлёк его взгляд, так это Алисса. Она стояла рядом с капитанским сыном, положив ладонь ему на плечо, и оживлённо разговаривая, выходя из зала вместе с ним.

Ревность встрепенулась в его сердце подобно уродливому зверю, преподав Грэму очередной суровый урок о нём самом. На миг ему больше всего захотелось уничтожить Перри Дрэйпера, унизить его. Это мысль была мелочной, и новой для него. Видя её, Грэм поразился собственной мелочности, но всё равно чувствовал её, несмотря на знание того, что это было неправильным.

Тут Алисса подняла глаза, поймав его взгляд, и мимолётно улыбнулась ему, прежде чем вернуть своё внимание новоявленному оруженосцу.

— Прошу прощения, Рэнни, — сказал Грэм непринуждённо щебетавшей девочке. — Мне нужно спешить. — Проскользнув мимо неё, он быстро добрался до своих покоев, не останавливаясь, пока не закрылся в спальне.

Вытащив с полки знакомую книгу, он взял в руку красный камень, прежде чем сесть на кровать. Он долго сидел так, пытаясь изгнать из своего сердца горькую ревность, но в конце концов ему это не удалось. Глядя на рубин, он мог лишь гадать о том, что подумал бы о нём отец. Мать часто говорила ему о доброте его отца, описывая его как человека с безграничной, нежной душой.

«Отец, хотелось бы мне быть как ты». У него сложилось такое ощущение, будто камень запульсировал у него в руке, и по нему растеклась лёгкая теплота. В конце концов Грэм заснул.

Глава 16

На следующий день он обнаружил Чада Грэйсона, ожидавшего его в том месте, где он обычно встречался с Сэром Сайханом. Грэм с любопытством уставился на него, не зная, что сказать.

— Он попросил меня с тобой встретиться, — сказал охотник.

«Новые оруженосцы нуждаются в нём», — подумал Грэм.

— Мне не нужна сиделка, — сказал он поджарому леснику.

— А мне и не плотют за это, — отозвался Чад. — Давай за мной. Коли сумеешь не быть сопляком, я могу тебя чему-нибудь научить.

Мужчина повёл его через поле, добравшись до края лесов.

— Начнём здесь, — внезапно сказал он. — Что ты здесь зришь? — Он указал на сухую траву у границы леса.

— Траву, — сказал Грэм.

— А ещё?

Он посмотрел пристальнее, затем выпрямился:

— Под травой есть немного земли.

— От роду умник такой, да?

Грэм сделал глубокий вдох, заставляя себя расслабиться. Охотник был не виноват в его плохом настроении, или в том, что его наставник бросил его ради своих оруженосцев. С тем же успехом Грэм мог узнать, что Чад пытался ему показать:

— А ты что видишь?

— Тут кроличья нора недалече, — сказал охотник. — Смотри на траву вон там, она объедена. Так они её грызут.

— Это могла быть и овца.

— Не, они щиплют близко к земле… вот так, — Чад продемонстрировал это, выдрав большую часть травы, оставив лишь маленькую часть в дюйме от земли. — К тому же, если глянешь туда, усмотришь кроличий помёт.

Грэм не был лесником, но и совсем незнакомым с диким землями не являлся:

— Помёт может принадлежать и оленю.

— Размер другой, и форма. Олений помёт обычно темнее, и чуть более рассыпанный, ибо падает с большей высоты. И форма более овальная.

После этого охотник повёл его в лес, часто останавливаясь, чтобы привлечь его внимание к важным признакам. Вопреки себе, Грэм был заворожён вещами, которые тот видел в казалось бы невыразительном подлеске. Однако когда день перешёл в вечер, и они начали двигаться обратно, он обнаружил, что у него появился новый вопрос:

— Почему ты мне всё это показываешь?

— Решил дать тебе шанс избежать следующей пантеры, что возжелает тобой откушать, — ответил охотник.

— Это вряд ли случится, — сказал Грэм.

— Ага, это точно, — ответил Чад, — но ещё есть медведи, волки, и люди.

— Люди?

— Вот, чему он просил тебя научить — выслеживать людей.

Хотя это звучало как полезный навык, Грэм такого не ожидал, да и не понимал, зачем показывать ему фекалии животных в лесу, если целью было выслеживать людей:

— Ты мне весь день показывал следы животных…

Охотник сплюнул на землю, затем надавил на неё своим мягким сапогом:

— Видишь след?

Грэм уставился на это место. Оно было влажным, и трава была примята, но уже начала выпрямляться. Там не было ничего, напоминавшего бы след сапога.

— Нет, — признался он.

— Верно, — сказал Чад. — Потому что следа нет, а я нарочно сильно надавил. В реальной жизни видимые следы — редкость, так что сперва надо научиться видеть то, что уже есть. Когда узнаешь, что следует видеть, разница будет бросаться в глаза. Как гигантская книга, но без слов. История являет себя через сотню разных косвенных намёков — ты ищешь того, чего нет.

Грэм нахмурился.

— Сперва научишься видеть следы животных, чтобы не спутать их. Научишься читать землю, замечать перемены в палых листьях, в сгибе травы, и тебе надо знать, сделал ли это олень, или человек. Порой в одном месте точно не найдёшь, но если сможешь узнать звериную тропу, то сможешь разобраться, что к чему.

— Значит, надо научиться выслеживать оленей, чтобы выслеживать людей…

— Надо учиться всему, чтобы хоть что-то выследить — вот, что я толкую.

* * *
На следующий день Сайхан был на месте.

— Спрашивай, — было его единственным словом приветствия.

— Почему охотник?

— Я был занят, а он многому может научить.

— Я не хочу быть охотником, — заявил Грэм.

— Как думаешь, сколько человек он убил во время войны с Гододдином? — внезапно сказал здоровяк.

— Не знаю.

— Многих, — ответил рыцарь. — Больше чем все остальные, не считая самого Графа.

Глаза Грэма расширились:

— Правда?

Ветеран проигнорировал его вопрос, задав вместо этого собственный:

— Как, по-твоему, он это сделал?

— Из лука? — неуверенно сказал Грэм.

Сайхан кивнул:

— Стрелки убили в несколько раз больше людей, чем мечники, и он был среди них главным.

— Но он не учил меня никакой стрельбе из лука.

Старый воин помолчал, затем ответил:

— Научит. Ему надо многому тебя научить, принимай его науку как подарок.

— А тебя учили читать следы?

Здоровяк снова кивнул:

— Да, но мой учитель был не таким искусным. Считай, что тебе повезло.

После этого его учёба с Сайханом снова изменилась. В тот день он отложил тростник, и начал учить голыми руками. Грэм подумал, что это могло указывать на более лёгкий день, но то было совсем не так. В течение дня он заработал некоторое количество интересных ссадин.

Характер их сессий также изменился. Сайхан больше не сохранял полное молчание — он начал проводить демонстрации, сопровождавшиеся короткими объяснениями.

— Ты научился молчанию, — сказал он Грэму, — и это хорошо, ибо молчание — в центре зэн-зэй. Теперь мы начнём учить твоё тело и разум.

Грэм уже понимал достаточно, чтобы удивиться этому утверждению:

— Разве это не будет мешать?

Лицо Сайхана чуть-чуть смягчилось — верный признак того, что он задал хороший вопрос.

— И да, и нет. Тебе придётся упорно трудиться над тем, чтобы сохранить то, чему ты научился, чтобы сохранять внутреннее молчание. Молчание — животное, не думающая часть тебя. Оно понимает мир гораздо лучше, чем твой мыслящий разум, но чтобы сражаться с людьми, ты должен научить своё тело. Сначала я покажу тебе, а потом ты будешь упражняться в увиденном, пока твои мышцы не запомнят это. Затем твой разум должен забыть, и позволить молчанию управлять течением движений.

— Звучит так, будто я иду назад, а потом снова вперёд.

— Именно — а теперь будь внимателен, ты должен научиться четырём основным захватам локтя…

Вся неделя прошла в том же духе. Часы полнились демонстрациями и практикой, бесконечными повторениями — а потом они останавливались. Грэм приходил готовым учиться ещё, но Сайхан мог попросить его лишь снова сесть, или встать, медитируя тишину, пока его тело не исчезало из его восприятия.

Прошла ещё неделя, и его учитель начал приносить с собой разное оружие. В один день это были палицы, или цепы, а в другой это мог быть посох, или двуручный меч. В каждом случае, как только Грэм чувствовал, что начинает к чему-то приноравливаться, Сайхан менял тренировку. Иногда они надевали тяжёлую кольчугу, а в другой раз — только обычную одежду.

Постоянные перемены порой вызывали стресс, но каждый раз, когда Грэм чувствовал фрустрацию, его учитель останавливался, и снова заставлял Грэма медитировать.

В целом это были самые причудливые тренировки, какие Грэм только мог представить.

— Вы не даёте мне ни в чём достигнуть мастерства, — пожаловался он однажды, в один из тех редких моментов, когда его учитель позволил ему говорить свободно.

— Мастерство — иллюзия, которая лишь приведёт тебя к гибели.

— Тогда мне было бы лучше вообще ничему не учиться, — с сарказмом сказал Грэм.

— Я большую часть жизни сражался, и я видел многих «мастеров». Они ничем не отличаются от всех остальных, и они часто гибнут от руки того, кто никогда прежде не держал в руках меч. Мастерство даёт начало уверенности, а уверенность ведёт к самонадеянности. Ты должен научиться достаточно, чтобы быть уверенным с любым оружием и в любом месте или в любое время — но каждый бой должен восприниматься так, будто это первый и последний бой в твоей жизни.

Когда я встретился с твоим отцом, он уже был мастером меча, и его навык владения клинком всегда был выше моего, однако в наших поединках он редко одерживал верх. Знаешь, почему?


Грэм удивился тому, что услышал от этого рыцаря признание хоть в какой-то неполноценности, но он уже достаточно узнал, чтобы «почуять» ответ, хотя не мог его выразить. С минуту он силился найти ответ, прежде чем сказал:

— Из-за меча.

— Да. Он сражался мечом. Его всю жизнь учили сражаться мечом, и он был великолепен. Но в бою дело не просто в мече — нужно учиться сражаться с большим, весь мир — твоё оружие.

Даже лёгкая критика по отношению к отцу его раздражала, но его раздражение смягчалось комплиментом Сайхана. Грэм ни разу не слышал от Сайхана ни в каком контексте слово «вликолепный». Он мог иногда говорить «хорошо», но это случалось очень редко. Обычно похвала старого ветерана принимала форму нейтрального выражения, указывавшего на то, что Грэм мог быть не совсем безнадёжным.

Когда они закончили тренировку на тот день, он подождал, пока они не пошли обратно, и задал новый вопрос:

— Вы с отцом ладили?

Сперва Сайхан не ответил, потратив полминуты на размышления:

— Поначалу — нет.

— Но потом — да?

— Я считал его глупцом, но позже научился его уважать. Прошли годы, прежде чем я понял, почему он мне не нравился.

Они почти достигли донжона, прежде чем он пояснил свою ремарку:

— Он мне не нравился потому, что он всё ещё верил — в хорошее и плохое, в добро… и зло. Я махнул рукой на людей, жил лишь для удовлетворения своей чести, отдав всё в жертву жёсткому кодексу.

— Ты передумал?

Сайхан вздохнул:

— Да, но только в самом конце. Ему пришлось умереть, прежде чем я усвоил урок, которому он учил.

— И ты пытаешься научить ему меня? — спросил Грэм, смутившись ещё пока задавал этот вопрос.

Старый воин засмеялся:

— Ха! Нет, этому я научить не могу, да и тебе не нужно этому учиться. Ты очень похож на него. Я просто пытаюсь сделать из тебя бойца получше.

— Получше его?

— Получше меня, — закончил здоровяк.

Глава 17

Шли недели, и Грэм обнаружил, что полностью погрузился в учёбу. Большую часть времени после полудня он проводил с Сайханом, который заботился о том, чтобы каждая тренировка в чём-то отличалась. Хотя постоянные перемены сперва доставали Грэма, он начал к ним привыкать, радуясь трудности адаптации к новым правилам и ситуациям. Его отношения с Чадом Грэйсоном также изменились.

Он начал проводить некоторые утра с охотником, бродя по землям вокруг Замка Камерон. Он быстро обнаружил, что несмотря на склонность лесничего к выпивке, тот предпочитал вставать рано, очень рано, хотя объяснение у него для этого было весьма интересным.

— Ш-ш-ш, — сказал он Грэму одним утром. — Ты слишком, блядь, громкий.

— Поблизости кто-то есть?

— Не, просто я с похмелья. Почему мне, по-твоему, по нраву охота?

Грэм об этом совсем не думал, поэтому ответил:

— Я просто полагал, что тебе нравится дикая природа. — Голос он опустил почти до шёпота.

— Ну, да, но другая половина — в том, что люди чертовски громкие. Здесь мне приходится мириться лишь со слишком ретивыми певчими птицами. Некоторые из этих ублюдков меня жутко бесят. — Он примолк, когда тишину нарушил жаворонок, будто подкрепляя его аргумент. Чад поморщился.

Грэм обнаружил, что с трудом подавляет смех.

— Думаешь, я шучу? Я абсолютно, блядь, серьёзно, малец, — с невозмутимым выражением лица сказал охотник. — Одно только радует — когда я совсем взбешён, я могу что-нибудь убить. В замке, если я рассержусь и убью кого-то, меня закуют в кандалы. А если я тут что-то убью, то могу принести это обратно, и повар мне ещё и выдаст ёбаную медаль.

Грэм сдался, и начал сдавленно смеяться.

— Прекрати, малец! — сказал охотник, и сам засмеялся. — Ты меня смешишь, а у меня от этого башка раскалывается.

* * *
Наступил фестиваль Рассвета Зимы, но впервые на своей памяти Грэм не особо его предвкушал. Праздник мешал. Ему уже начали нравиться его тренировки, и приготовления к фестивалю нарушили их за несколько дней до начала праздника, и скорее всего не позволят Грэму учиться ещё несколько дней после его окончания.

Он надел одни из самых лучших своих вещей — изысканный синий дублет с подходящей парой рейтуз, и мягкие чёрные сапоги. Недостатка в хорошем гардеробе он никогда не испытывал. Пояс его был украшен серебряными накладками и сочетавшимися с ними чёрными ножнами для его праздничного ножа. Единственным его украшением была серебряная цепь, сочетавшаяся с синевой его дублета.

— Даже мама была бы довольна, — заметил он вслух, думая о том, как она бы вокруг него суетилась, будь она здесь.

Брошенный в зеркало взгляд показал ему, что волосы у него были несколько растрёпаны, но ему было совершенно плевать на моду, согласно которой волосы надо было смазать маслом. Он предпочитал держать волосы свободными, а не в как мокро выглядящие локоны.

«Да мне и некого впечатлять», — подумал он.

Алиссу он в последнее время почти не видел кроме как во время трапез. Он замечал её раз или два гуляющей с Перри Дрэйпером. Каждый раз она ловила его взгляд, улыбаясь, и будто пытаясь общаться с ним одними лишь глазами — но затем она возвращала своё внимание обратно к Перри, а Грэм оставался гадать, не почудилось ли ему всё это.

Грэм вышел в Уошбрук в начале второй половины дня, и попробовал продававшиеся там сладости. Гуляя, он встретил Мэттью, и вскоре они вдвоём добрались до помоста рядом с «Грязной Свиньёй». В воздухе уже плыла музыка, но они были здесь ради рассказчиков. Некоторые из самых лучших в округе из них были здесь, плетя кружево историй и забавляя очарованные толпы.

Двое друзей всегда в первую очередь искали рассказчиков, по крайней мере с тех пор, как выросли достаточно, чтобы им позволяли ходить одним. Рассказы варьировались от самых старых, пересказывавших легендарные события и похождения героев прошлого, до более недавних, вроде рассказов о Графе, или о Дориане Торнбере.

Наверное, именно поэтому Мордэкай Иллэниэл редко появлялся на фестивале, пока на передний план не выходили вечерние музыка и танцы. Некоторые из рассказов его смущали, другие — заставляли грустить, а время от времени и просто бесили. Грэму и своим собственным детям он неоднократно советовал не верить большей части того, что они слышали.

Тем не менее, никто из молодых людей не мог устоять перед такой достопримечательностью. Был год, когда приехал знаменитый рассказчик из столицы, и Мойра заворожённо слушала рассказ о её тёзке, Мойре Сэнтир, во времена войны с Балинтором. Тот факт, что рассказ был о её истинной матери, делал эту историю особо интересной для неё.

В этом году большая часть рассказчиков была из местных, жителей Ланкастера или Уошбрука, и многие из их историй парни уже неоднократно слышали. Но они всё равно слушали, снова наслаждаясь ими, и запоминая подробности.

С наступлением вечера музыканты начали собираться у помоста, и вместо того, чтобы соперничать в разных уголках поселения, как было в течение дня, они выступать по очереди, играя как старые песни, так и новые. Зажгли костёр, и Джо МакДэниел начал продавать выпивку тем, кто сидел на скамьях и за столами, установленными рядом с его таверной.

Область вокруг костра расчистили, и музыка зазвучала громче, когда люди начали танцевать. Сперва выходили лишь самые уверенные танцоры, но по мере того, как выпивка текла рекой, всё больше и больше людей присоединялось к веселью. Когда достаточно людей было на ногах, начали созывать на «Данни Дровер», популярную песню, сопровождавшуюся традиционным танцем.

Мужчины и женщины выстроились в два ряда друг напротив друга, и вскоре воздух наполнился звуком топота ног, когда они начали топать в ритм песне. Даже Мэттью, не особо любивший танцы, присоединился на этот раз.

Когда танец закончился, музыка изменилась — кто-то попросил джигу. Некоторые из танцоров уселись обратно, оставив помост для тех, у кого хватало энергии и навыка для быстрых и сложных танцев. Большинство из этих людей были молодыми, но некоторые, вроде самого Джо МакДэниела, были из числа более старых, подвижных ветеранов.

Взгляд Грэма шарил по толпе, надеясь найти одну из хорошо танцевавших деревенских девушек. Дэ́йзи Уэ́ллхам он бы выбрал в первую очередь, ибо у неё были быстрые ноги и хорошее чувство ритма — однако кое-кто другой нашёл его раньше, чем он её заметил.

— Вот ты где, — послышался у него за спиной голос Алиссы.

— Ну и тебе не хворать, — сказал Грэм, одарив ей улыбкой. Он был в хорошем настроении, являвшемся естественным результатом танцев, в которых он уже успел поучаствовать.

— Помнится, ты говорил, что танцуешь, — сказала она с вызывающим блеском во взгляде.

— Говорил, и танцую, — уверенно ответил он. — Я как раз искал способную партнёршу. — Он снова позволил своему взгляду оставить её, ища в толпе Дэйзи.

Алисса прищурилась:

— Что же вы так мной пренебрегаете, Мастер Торнбер?

Он широко улыбнулся, показав больше зубов, чем обычно. Это было его место, и когда дело доходило до танцев, он не чувствовал ни капли своей обычной робости:

— Прошу простить, Леди Алисса, — чопорно отозвался он, поскольку она обратилась к нему так же. — Я не желал вас оскорбить, но играют сейчас «Джигу Ролли». Чтобы танцевать было интересно, партнёрша моя должна быть очень способной.

Она выгнула бровь:

— Возможно, я могла бы предложить себя на эту роль…

Он рассмеялся, наслаждаясь выражением соперничества на её лице. Он уже понял, что она хотела танцевать, но не мог удержаться от того, чтобы ещё немного её уколоть:

— Это — не вальс и не придворная павана. Я не хотел бы заставлять делать то, на что ты не способна. — Пока он это говорил, его глаза светились весельем.

— Я принимаю вызов, Грэм, и втройне расплачусь с тобой за твою неучтивость, — отозвалась она, беря его за руку. В её голосе звучала улыбка.

Прижав её ближе, он влился в ритм, и закружил её прежде, чем эти слова успели сорваться с её губ. Однако она не стала колебаться, её ноги двигались в ритме с его собственными, и вскоре они рассекали по площадке, следуя резким траекториям, танцуя и шагая в такт музыке. Её голова наклонилась, любуясь им, пока они танцевали, и он отвечал ей взаимным взглядом.

Грэм быстро выяснил, что его партнёрша была отнюдь не новичком, когда речь заходила о музыке и движении. Вскоре джига закончилась, и за ней последовал стратспей, но Алисса не испытывала никаких трудностей. Она текла и плыла вместе с песней подобно лунному свету на поверхности ручья. Когда танец снова привёл её в его объятия, она прошептала ему на ухо:

— Ты поплатишься за свои слова.

От её дыхания по его спине пробежала дрожь, но ритма он не потерял. Когда выдалась следующая возможность, он ответил похожим образом:

— Буду рад, если попытаешься.

Они танцевали в течение часа, не замечая завистливых взглядов из толпы. Воздух вокруг них теплел по мере того, как их тела наполнялись жаром от постоянного бурного движения, но ни один из них не просил отдохнуть или прекратить танцевать.

Среди музыкантов была традиция играть до тех пор, пока все не сдадутся, не в силах угнаться за быстрыми кадрилями. Пары танцевали до тех пор, пока больше не могли продолжать, а когда все садились, музыканты смягчались, и переходили к более медленной мелодии, позволяя вернуться более умеренным танцорам.

После того, как миновал первый час, Грэм и Алисса всё ещё танцевали. Большинство других пар признали поражение, но эти двое отказывались сдаваться. Роберт Лиси и Дэйзи были последними из оставшихся, но даже они начали слабеть, движения их ног начали замедляться. В конце концов они оставили помост.

— Похоже, что мы победили наших врагов, — сказал Грэм, когда они снова оказались близко друг к другу.

Алисса поймала его взгляд своими тлеющими глазами:

— У меня ещё остался один противник. — Она пылала жаром подобно печке, а лицо её покраснело. Оба они не были взмокшими — они вообще промокли до нитки, обильно потея, несмотря на прохладный воздух начала осени.

Что-то в её голосе зажгло в нём пламя, новый огонь, с которым он никогда прежде не сталкивался. От её запаха у него заныло внутри, и Грэм понял, что хотел её отнюдь не невинным образом. Тяжело дыша, он продолжал танцевать, зная, что как только он остановится, она скорее всего уйдёт.

— Тогда мне придётся танцевать, пока ты не станешь умолять меня остановиться, — ответил он.

Шли минуты, и толпа стала хлопать, поддерживая ритм, когда музыканты сдавались один за другим из-за боли в натруженных пальцах. Они уступили лишь после того, как перестал играть последний музыкант, и Джо МакДэниел вышел вперёд.

— Да благоразумия ради, хватит уже! — крикнул Джо, выходя с двумя большими кружками. — Вы своё уже доказали! — Толпа засмеялась и возрадовалась, позволив хлопанью закончиться, в то время как Грэм закружил Алиссу в последний раз, и поймал её в объятия.

Задыхаясь, она уткнулась лицом ему в шею, пока он нёс её к скамейкам, где ждали Мэттью и Мойра, наблюдавшие за ними с открытым восторгом. Джо пошёл следом за ними, неся кружки, и порадовав толпу, когда объявил, что каждый получит бесплатную кружку в качестве приза за их танец.

Алисса была тяжелее, чем он ожидал, что было результатом атлетичной мускулатуры её стройного тела. Она ощущалась горячей в его руках, но он продолжал прижимать её к себе, отказываясь её отпускать, пока не добрался до скамей. Шагая, он чувствовал её губы на своей шее, мягкие и тёплые, и не мог быть уверен, оказались ли они там случайно, или намеренно. Его воображение говорило ему, что она целовала его шею, пробуя язычком его солёную кожу. Это наверняка было его воображение.

Острое ощущение её зубов на его коже прекратило этот внутренний спор.

Будучи моложе шестнадцати, Грэм почти не имел опыта с женщинами, хотя уже смирился с юными порывами, сопровождавшими зрелость. У него и раньше бывали недолгие моменты ощущения страсти, когда он смотрел на кое-кого из молодых женщин в городе, и он более чем единожды видел ответные чувства — но никогда не думал о том, чтобы им поддаваться. Он был воспитан не злоупотреблять женщинами, которые были в более низком положении — а именно это и случилось бы, реши он трахнуться с одной из них. Грэм хорошо знал, что жениться он мог лишь на женщине надлежащего сословия, и что заигрывать с остальными будет жестоко, и может вылиться в появление у него бастардов.

Но Алисса не была простолюдинкой, и она полностью осознавала его обстоятельства, и свои собственные.

Похоть поднялась в нём подобно неистовому зверю — заслонившая собой все иные его мысли сила, которая была мощнее всего, что он когда-либо воображал. Он мягко опустил Алиссу на её место руками, которые едва удерживались от того, чтобы сделать нечто большее, в то время как его взгляд бродил по местам, которых он не осмеливался касаться руками. Она ответила на его взгляд с такой алчностью, что был бы скандал, если бы кто-то этот взгляд увидел, и язык Алиссы коротко вынырнул наружу, смочив её губы.

Это почти заставило потерять голову. Он стоял, наклонившись близко к ней, ещё не успев выпрямиться, и на миг он ощутил неотложное желание поцеловать её. Прижать её спину к столу, и…

— …Грэм! — снова сказал Мэттью. — Ты что, оглох?

Он бросил на друга взгляд, совмещавший в себе вину и раздражение:

— Прости, что?

Мэттью поднял кружки, которые передал ему Джо МакДэниел:

— Забирай, не буду же я их вечно держать.

Мойра покосилась на брата, прежде чем закатить глаза, поражаясь отсутствию у него наблюдательности.

— Вы двое были просто потрясающе выступили! — сказала она, чтобы вернуть атмосферу к нормальной.

Грэм кивнув, а Алисса ответила:

— Спасибо.

Взяв у Мэттью тяжёлую кружку, он поднял её, и начал вливать себе в горло, будто прохладный эль мог утолить всю глубину его жажды. Но взгляд его не отрывался от Алиссы. Она прихлёбывала из своей собственной кружки, уже начав болтать, но её взгляд часто возвращался к нему. В конце концов она перевела разговор в его сторону..

— Наслаждаетесь фестивалем, милорд? — спросила она у Грэма, дразня его.

— Сомневаюсь, что когда-либо бывал на праздниках лучше этого, — отозвался он.

Тут подошёл Роберт Лиси, с улыбкой их поздравляя:

— Я думал, что у меня сердце вырвется из груди! — объявил он. — Не знаю, как вы сумели танцевать так долго!

Дэйзи всё ещё была рядом с ним, имея дружелюбный вид, но выражение её лица скрывало лёгкую ревность. Она ни за что не ожидала потерять своего лучшего партнёра по танцам, или уступить новенькой.

— Хорошо танцуете, Леди Алисса. Трудно поверить в то, что вам хватило на это сил.

— Благодарю. Частично я этим обязана силе и пылкости моего партнёра… — ответила она, одарив Грэма очень откровенным взглядом, — …но женщины из моей семьи вообще известны своей выносливостью.

Щёки Дэйзи покрылись румянцем в ответ на такой едва прикрытый посыл, но Роберт засмеялся. К нему подошёл Перри, слегка покачивавшийся. Он слишком много выпил, наблюдая за их танцем.

— Возможно, леди доставит мне удовольствие танца — теперь, когда темп музыки сменился более медленным, лучше подходящим для нас, простых смертных, — сказал капитанский сын.

Он пытался говорить обаятельно, но его слова прозвучали слегка обидчиво.

— Я едва ли успела отдохнуть, но полагаю, что смогу это сделать, — отозвалась Алисса. Она протянула руку, и позволила ему поднять себя на ноги.

Грэм метал в него кинжалы своим взглядом, но промолчал, а потом и Мойра вмешалась, чтобы его отвлечь:

— Я и сама была бы не против сделать короткую вылазку на поле танцевальной битвы, — пожаловалась она, прежде чем кашлянуть, чтобы привлечь его внимание.

Он понял намёк, и повёл её танцевать. Музыка играла медленная, величавая павана, и хотя Мойра была отличной танцовщицей, его внимание не отрывалось от Алиссы, кружившейся и танцевавшей с Перри.

— Не думаю, что тебе есть, о чём волноваться, — подбодрила его Мойра.

— Что ты имеешь ввиду?

Она одарила его осведомлённой улыбкой:

— Я сперва подумала, что ей нравится Перри, но за тобой она наблюдала с самого первого дня. Даже когда он водил её погулять, она всё время оглядывалась, пытаясь заметить тебя.

— Он водил её гулять?

Мойра кивнула:

— Он ухаживает за ней с тех пор, как она сюда прибыла, и до сегодняшнего дня ты не показывал никаких признаков интереса.

Мойра была ему почти сестрой, поэтому он не стал утруждать себя отрицанием своих чувств, спросив вместо этого:

— Если он ухаживал за ней так долго, то, судя по твоим словам, беспокоиться мне таки следует.

Она покачала головой:

— Если бы твоя мать увидела взгляд, которым Алисса одарила тебя, когда вы только что садились, то она заточила бы её в темницу.

— У нас нет темницы.

— Леди Роуз приказала бы построить её, специально для Алиссы, — чопорно сказала Мойра.

Он засмеялся, ощутив вызванную элем лёгкость в голове. Танец подходил к концу, и он отпустил её руки.

— Посмотрим, смогу ли я дать матери какой-нибудь весомый повод для волнения.

Мойра подмигнула ему, садясь обратно на скамьи, а Грэм коснулся плеча Перри:

— Не против, если следующий танец будет за мной? — спросил он.

Алисса улыбнулась ему, но Перри был менее чем доволен:

— Ты и так порядком потанцевал с ней, уступи очередь другим, — слегка невнятно ответил он.

— Думаю, леди сама может решить, — сказал Грэм с ноткой угрозы в голосе.

Перри отпустил её, протрезвев от наплыва адреналина. Он повернулся к Грэму, и его лицо начало багроветь:

— Ты что, пытаешься испытать меня на прочность, красавчик?

В груди Грэма взвился красный демон, наполняя его яростью, но прежде чем он смог ответить, Перри споткнулся. Сын капитана шагнул назад, пытаясь сохранить равновесие, но Алисса поймала его за руку. Хотя она и попыталась помочь ему, он совершенно потерял над собой контроль, и упал. К сожалению, он повернулся при падении, и вместо того, чтобы шлёпнуться на пятую точку, Перри неуклюже приземлился на плечо. Его плечо издало ясно слышимый щелчок, выйдя из суставной ямки, и молодой человек заорал от боли.

Грэм наблюдал за его падением, сначала с весельем, а потом — с озадаченностью. Хотя большинству наблюдателей могло показаться, что Перри просто споткнулся по пьяни, Грэм видел, что это было не так. Перри поднял стопу, собираясь шагнуть вперёд, когда Алисса коснулась подошвы его сапога кончиком своей стопы, заставив его подумать, что он на что-то наступил. Когда он споткнулся, её «помощь» не только обеспечила ему потерю равновесия, но и повернула его руку в позицию, из-за которой он вывихнул себе плечо.

Но никто другой, похоже, не осознал этой истины, включая самого Перри.

— Кто-нибудь, помогите ему, — позвала Алисса, ища помощи у нескольких мужчин из толпы. — Думаю, он слишком перебрал с выпивкой, — подала она мысль. Роберт Лиси организовал их, и вскоре они вели бедолагу Перри домой.

После их ухода она посмотрела на Грэма:

— Ты вроде бы хотел ещё потанцевать?

— Думаю, что хотел, — сказал Грэм, отвешивая ей короткий поклон. Взяв её за одну руку, вторую он положил ей на талию, начав вести её в элегантном вальсе.

— Я видел, что ты сделала, — тихо сказал он.

— Правда?

— Правда.

— И что ты подумал?

— Очень впечатляет, — сказал он, изучая её лицо. Там была уверенность, соседствовавшая с чем-то ещё… с желанием.

— Я могу быть очень прямой, когда что-то решаю, — сказала она ему, — и ситуация всё равно вот-вот отбилась бы от рук. Думаю, такой исход был лучше для всех.

— И ты решила, что очень хотела потанцевать? — подал Грэм мысль, притягивая Алиссу к себе, и опуская свою ладонь вниз дальше, чем, строго говоря, позволялось приличиями.

— Возможно, — ответила она, смещая свою руку у него на плече поближе, чтобы погладить пальцами его шею.

Глава 18

Грэм лежал той ночью без сна, уставившись в потолок своей комнаты. Несмотря на ранний подъём и долгий день, он не мог заснуть. Он танцевал до тех пор, пока его ноги не превратились в студень. Настолько долго, что он был уверен, что будет спать без задних ног, однако он не смог расслабиться после того, как лёг. Его разум полнился образами женщины, с которой он танцевал весь вечер.

Он начинал засыпать, а потом вспоминал её запах, мимолётный образ её волос или тлеющих огней её глаз. Эти мысли настолько всепроникающими, что он начал думать о том, чтобы совсем встать. Очевидно было, что поспать ему не удастся.

Стук во внешнюю дверь был таким тихим, что на секунду он подумал, что ему почудилось. Затем стук послышался снова, и он вскочил с кровати. «Быть того не может!» — подумал он, поспешив в переднюю комнату, куда выходила внешняя дверь.

Прежде чем он достиг двери, Грэм вспомнил о своей наготе, и быстро метнулся обратно в свою комнату, чтобы напялить на себя длинную ночную рубашку. Не в силах больше задерживаться, он подбежал обратно к двери, и быстро открыл её.

Она стояла у двери, освещённая лишь магическими шарами, которые в этот час испускали лишь тусклое свечение, дабы люди не спотыкались в темноте. Не сказав ни слова, он отступил в сторону, и впустил её внутрь, не спрашивая её, зачем она оказалась здесь в столь поздний час.

Алисса куталась в длинный плащ, сжимая его у шеи, но как только он закрыл дверь, она скинула его с себя, обняв Грэма. Под плащом она была одета лишь в тонкую ночнушку, исключавшую любые сомнения в её намерениях, какие у него ещё могли оставаться.

Они слились в отчаянном порыве, и следующие несколько минут Грэм не мог думать ни о чём ином кроме её тёплых губ и пылающих рук. Его сердце гулко билось, а тело пылало жаром возбуждения, когда он схватил её за талию, и поднял позволяя ей обвить себя ногами. Не отрываясь от её губ, он отнёс её в свою комнату.

Она отстранилась, задыхаясь, и поглядела ему в глаза, а затем он легко бросил её на кровать, с которой лишь недавно встал. Он приостановился, дивясь своему нахальству, но она не могла ждать. Протянув руки вверх, она вцепилась в воротник его рубашки, и потянула вниз, произнеся лишь одно слово:

— Пожалуйста…

Он уничтожил свою рубашку прежде, чем смог снять её с себя, и ночнушку Алиссы едва не постигла та же участь, однако она решила эту проблему, просто задрав её, и выпростав руки, после чего означенный предмет одежды остался покрывать её тело не больше, чем если бы являлся перевязью.

Грэм впервые в жизни возлёг с женщиной, но его тело знало основы, а когда он споткнулся на миг, её руки указали ему остаток пути, понукая его.

За несколько коротких минут он подобрался к окончанию, в котором столь отчаянно нуждался.

— Постой, Грэм! — настойчиво сказала она. — Остановить, пока нельзя. — Она оттолкнула своими руками его бёдра.

— Во имя всех мёртвых богов, пожалуйста, скажи, что ты не серьёзно, — с болью на лице взмолился он.

Она улыбнулась, явив в лившемся из окна лунном свете свои жемчужные зубы:

— Ты что, так хочешь детей?

— Не особо, — простонал он, — но в данный момент я более чем готов рискнуть.

Алисса приложила палец к его губам:

— Давай, научу. Есть и другие способы. — И она сместилась, скользнув вниз, и совершив то, о чём он никогда прежде не думал. Грэм замер, а потом застонал:

— Если ты будешь так делать… — начал он, надеясь её предостеречь, но она уже знала, что делала.

Миру настал конец, и Грэм родился заново. Придя в себя, он поражённо посмотрел на неё:

— Я и не ожидал, что… откуда ты знаешь…?

— У меня есть сёстры, и женщины в моей семье делятся друг с другом тайнами. Ты в порядке? Ты выглядишь ошеломлённым, — сказала она ему с дразнящей улыбкой.

Он зарычал, и запустил руки ей под ноги, прежде чем поднять её в воздух, заставив её удивлённо взвизгнуть

— Что ты делаешь? — воскликнула она, когда он прижал её спину к стене.

— Выясняю, работает ли это в обратную сторону, — ответил он. Дальше он ориентировался по её вскрикам.

Некоторое неопределённое время спустя они отдыхали, глядя друг на друга в тусклом свете, лившемся из окна.

— Я и не знала, что мужчины такое делают, — сказала она с любопытной ноткой в голосе.

— Было неприятно?

— Нет, — сказала она, качая головой, — отнюдь.

Он улыбнулся, и снова поцеловал её:

— Устала?

— Нет, — ответила она, притягивая его поближе к себе.

— Я тоже.

— Я уже поняла.

* * *
Когда солнце взошло над Замком Камерон, Грэм был совершенно бодр. Парадоксально, он чувствовал себя полным энергии, хотя и не спал ночью.

Когда ночь подходила к концу, и начало приближаться утро, они с Алиссой наконец завершили своё свидание — не потому, что были готовы, а из страха быть обнаруженными. Он вышел, и разведал коридоры, чтобы убедиться, что те были свободны, прежде чем она скрыто вернулась обратно в комнату, в которой ей и полагалось спать.

С тех пор он провёл последний час, дожидаясь рассвета, предвкушая завтрак. Хотя он почти не чувствовал усталости, Грэм с некоторой уверенностью знал, что сможет сожрать всё, что вынесут в качестве первой трапезы в этот день. Перед его мысленным взором появился образ его самого, как повелителя замка, стучащего кулаком по столу: «Тащите мне печёного кабана!»

От этой мысли ему захотелось рассмеяться, а потом он мысленно поправил себя: «Нет, лучше двух печёных кабанов».

В этот момент он осознал, что лыбится как идиот из-за в общем-то не особо смешного воображаемого образа. «Однако я на самом деле улыбаюсь не из-за этого». Он улыбался потому, что знал — скоро он увидит за столом Алиссу.

— Леди Алисса, — подумал он вслух, повторив её имя ещё несколько раз, экспериментируя с произношением. «Я окончательно втюрился».

Час миновал с мучительной неторопливостью, но в конце концов он обнаружил себя снова в обеденном зале, шарящим взглядом по толпе ещё до того, как добрался до своего места. Её ещё не было, но она появилась вскоре после того, как он сел.

Когда она села напротив, он не мог не заметить тёмные круги у неё под глазами, в дополнение к её озорной улыбке. Он задумался, выглядел ли он сам так же хорошо.

— Доброе утро, Грэм, — сказал Мэттью, садясь рядом. — Устал небось?

— Почему!? — ответил он, испуганный зорким наблюдением друга. «Это же не мог быть его магический взор? Нет, невозможно — их настоящие кровати в сотнях миль отсюда».

Алисса захихикала в ответ на его чрезмерную реакцию, а Мэттью странно посмотрел на него, прежде чем объяснить:

— Потому что ты полночи танцевал как сумасшедший?

Мойра подалась вперёд:

— У твоих глаз усталый вид. Ты хорошо спал?

— Урывками, — признался Грэм, пытаясь скрыть своё смущение, — но я чувствую себя хорошо как никогда, хоть это и странно — наверное, мне в жизни не было так хорошо. — Он рискнул бросить взгляд на Алиссу, произнося последние слова.

— Я тоже, — сказала она, присоединяясь к разговору. — Всю ночь металась в кровати, но сегодня почему-то чувствую себя очень хорошо.

Тут подал голос Коналл:

— Что это за запах?

— Я тоже об этом гадал, — добавил Мэттью, — но не хотел поднимать эту тему.

До Грэма стало медленно доходить, но он взял себя в руки, не поддавшись порыву понюхать свою собственную рубашку.

— Я ничего не чую, — сказал он им с притворным отсутствием интереса.

— Может, это что-то из кухни, — подала мысль Алисса.

— Нет, разве что они подают кислое молоко, — объявил Коналл.

Мэттью наклонился поближе к своему другу:

— По-моему, это от тебя, Грэм.

Мойра неодобрительно зыркнула на своего брата:

— У тебя манеры как у козла! Нельзя говорить людям, если ты так думаешь.

Мэттью пожал плечами:

— Да это мелочь. Он прошлой ночью сильно потел. Немного воды — и всё будет путём. Да и запах не плохой… почти приятный, на самом деле.

Алисса на миг подавилась.

— Если тебе нравится запах собачьей блевотины, — подал голос Коналл.

— Коналл! — Это была Мойра, взъярившись уже на своего младшего брата.

Не желая привлекать к себе ещё больше внимания, Грэм поднял свою тарелку, и прикончил её содержимое. Он хотел ещё, но это могло подождать.

— Пойду помоюсь. — Алисса одарила его мягкой улыбкой, когда он уходил.

* * *
Тщательно вымывшись, он вернулся в свою комнату. Он подумал было поискать Мастера Грэйсона, но затем вспомнил, что прошлым вечером охотник основательно нализался. Он вряд ли захочет куда-то пойти. Вообще, по ходу утра Грэм осознал, что и сам начал страдать от недосыпа.

Ему определённо следовало вздремнуть.

В своей комнате он обнаружил ждавшую его Алиссу.

Шокированный, поражённый, и приятно удивлённый, он сумел ничего из этого не высказать, позволив своим рукам и губам говорить вместо себя.

— Ты разве не устал? — Собственные глаза Алиссы были утомлёнными, но в них уже разгоралось новое пламя.

— Устал. Хочешь со мной вздремнуть?

Несколько неистовых минут позже она сделала наблюдение:

— Не похоже, чтобы ты дремал.

Прошёл час, прежде чем они оба успокоились достаточно, чтобы наконец отдохнуть, а потом он услышал обеденный колокол. Он отчаянно хотел поспать, но в этот момент ещё больше нуждался в еде. На завтрак он съел только полмиски каши. Сев, Грэм начал натягивать на себя одежду.

— Поверить не могу, что ты собираешься встать. — С её стороны, Алисса была весьма рада зарыться поглубже в подушки.

Он сел, какое-то время глядя в пространство, пытаясь сформулировать мысль.

— Я могу умереть от голода. Я не ел с середины вчерашнего дня.

— Ты съел кашу этим утром.

Грэм засмеялся:

— Этого мне не хватило больше, чем на полчаса. К тому же, если мы оба пропустим трапезу, то кто-то может что-нибудь заподозрить.

— Принесёшь мне что-нибудь?

— Я попробую стянуть для тебя сосиску.

Она ахнула, одарив его притворно встревоженным взглядом:

— Пожалуйста, Мастер Торнбер, сжальтесь над несчастной девушкой!

Уходя, он зловеще смеялся.

* * *
У Мойры были к нему вопросы, когда он сел за стол:

— Ты видел Алиссу?

В его голове промелькнула дюжина разных вещей, пока он думал над ответом. Важнее всего было то, что если Мойра решит заняться поисками всерьёз, её магическое зрение за несколько минут обнаружит, где именно находится Алисса. Он уже несколько раз видел, как она и её брат проделывали примерно то же самое. Его разум попытался создать правдоподобную ложь, но в конце концов он сдался:

— Я видел её за завтраком.

Она кивнула:

— Я думала, что потом она меня найдёт, но она пошла помыться, а потом исчезла.

— А меня ты почему спрашиваешь?

— Ну, мне кажется, что вы теперь стали гораздо ближе друг к другу, — сказала Мойра, одарив его озорной улыбкой.

Он чувствовал, как кровь стала приливать к его лицу.

— К тому же, я обыскала замок своим магическим взором, и не смогла её найти, — продолжила она.

Тут Мэттью вмешался:

— Значит, ты думаешь, что она прячется в комнате Грэма!? А ещё сама орёшь на меня, обвиняя в дурных манерах!

«Мне конец», — с гулко бившимся сердцем подумал Грэм. Он уставился на них дико расширившимися глазами, переводя взгляд с него на неё, и обратно.

— Я этого не говорила! — возразила Мойра, зыркнув на брата, — но ты — сказал, только что, идиот!

— А почему вы думали, что она там? — спросила Айрин.

— Леди Роуз попросила Отца установить завесы приватности, — объяснил её старший брат.

Айрин всё ещё была в замешательстве:

— А что это? — спросила она. Грэм гадал о том же самом, но в тот момент боялся что-то спрашивать.

— Это слабый щит, перекрывающий магический взор — как те, что есть во дворце в Албамарле. Бабушка Грэма имеет такой щит и вокруг её покоев тоже. Это — единственные два места, которые мы не можем видеть… ну, если только не разобьём завесы, но тогда Папа будет очень сердиться, — сказал Мэттью. — Увидишь, что я имею ввиду, когда у тебя однажды пробудится магический взор.

— О, — сказала Айрин.

Грэм внимательно прислушивался к новой информации. Мать ничего не говорила ему о том, что у них есть завесы приватности — хотя до событий предыдущего вечера его это бы и не волновало.

— Она, наверное, поехала прокатиться, — подал мысль Мэттью.

— Ага, — согласилась Мойра, — но могла бы меня попросить. Я бы поехала с ней.

Опустив голову, Грэм сосредоточился на еде. Он всё ещё умирал от голода, и лучшим, что приходило ему в голову, было вообще не участвовать в этом разговоре. По его виску пробежала капелька пота, и он надеялся, что никто не спросит его, почему он вспотел. «Если они спросят, я скажу им, что здесь жарко», — повторял он про себя. Он был ужасным лжецом, но подумал, что если постарается, то справится с простой ложью, если уже будет иметь ответ наготове.

К счастью, они не спросили.

* * *
— Я могу взять выходной?

Сайхан одарил его ничего не выражающим взглядом, прежде чем в конце концов ответить:

— Зачем?

Грэм успел ненадолго вернуться в свою комнату, но потом вспомнил, что должен был встретиться с учителем. Он сказал Алиссе, что попытается выпросить выходной, а потом вернулся на встречу с Сайханом.

— Я не спал почти полтора дня. Я полудохлый. — Ему было легко быть честным воином, поскольку тот никогда не задавал вопросов, не относящихся к текущему состоянию дел.

— Значит, это будет хорошей возможностью, — со злым выражением лица сказал здоровяк. — Ты сегодня научишься двум вещам.

Его ученик не стал спрашивать. Грэм знал, что его наставник объяснит, если сочтёт это нужным.

В этот раз он счёл:

— Первая — что бой никогда не приходит тогда, когда ты готов, а вторая — что пренебрежение уходом за собственным телом всегда является плохим решением.

К тому времени, как Грэм вернулся в замок тем вечером, его тело ныло от головы до пяток. Они дрались голыми руками — он подозревал, что его учитель выбрал это исключительно потому, что это позволяло ему точнее контролировать то, как и где он оставлял своему несчастному ученику синяки.

Когда он вернулся, Алиссы в его комнате не было, поэтому он не увидел её, пока не пошёл на ужин в главный зал. Выражение разочарования, которое он увидел на её лице, сказало ему, что она не была рада его неспособности вернуться — но, конечно же, открыто говорить об этом за столом они не могли. Её лицо переменилось, когда она увидела, в каком он был состоянии.

Его ноги дрожали, пока он осторожно опускался на своё место, и вздрогнул, когда обнаружил новый синяк.

— Ты в порядке? — с некоторой озабоченностью спросила Алисса.

— Я упал после обеда.

Мэттью уставился на него:

— Ты что, подрался с кем-то?

— Я просто упал, вот и всё, — упрямо сказал Грэм, отказываясь смотреть на своего друга.

Мэттью наклонился к нему, прошептав:

— Я вижу твои синяки — включая те, что скрыты твоей одеждой. И моя сестра тоже видит. Кто это сделал?

— Это же был Перри, так ведь, — гневно сказала Мойра, наклоняясь через стол и понизив голос. — Это нечестно. Он упражняется каждый день, а теперь третирует тебя просто потому, что ему нравится так же девушка что…

— Говорю же: я упал! Оставьте меня в покое, — громко проворчал Грэм. Затем он понизил голос, заметив любопытные взгляды сидевших далее вдоль стола взрослых. — Никто меня не третирует.

— Мы не можем помочь тебе, если ты не будешь с нами говорить, — с увлажнившимися глазами сказала Мойра.

Алисса боялась, что Мойра может закатить сцену, поэтому вмешалась:

— Оставь его в покое. Он мужчина. Если захочет нашей помощи — скажет.

Мэттью хлопнул его по плечу, послав по его телу ещё одну острую волну боли:

— Просто скажи слово, и я заставлю их дорого заплатить.

— Я не хочу твоей защиты, и не нуждаюсь в ней! — Грэм разозлился, хотя и чувствовал некоторую гордость в том, что только что сказала Алисса.

После этого за столом воцарилась тишина, за что Грэм был очень благодарен. Поев, он вернулся в свою комнату, без промедления найдя кровать. Он спал как убитый, упав в незапятнанную снами черноту.

Он проснулся несколько часов спустя, одновременно сбитый с толку и удивлённый. Рядом с ним пристроилось тёплое тело, и он ощутил, как Алисса провела ладонью по его груди.

— Как?

— Ты оставил дверь незапертой.

Он взял локон её волос, и провёл его по своим губам, наслаждаясь запахом:

— Похоже, то было мудрым решением.

— Тебе нужно больше отдыхать.

— Сколько времени?

— Полночь. Я подождала, пока не убедилась, что близнецы наверняка ушли домой, прежде чем прокрасться сюда, — объяснила она.

— Значит, я отдохнул достаточно.

Она не стала возражать, поскольку он ясно дал понять, что именно он имел ввиду. Дальше они не спали.

Глава 19

Следующие две недели были самыми счастливыми в его жизни, и Грэм приноровился к новому распорядку. Большинство утренних часов он проводил с Чадом, учась следопытству, или упражняясь в стрельбе из лука, вторую половину дня проводил с Сайханом, и засыпал сразу же после ужина.

Ночи его принадлежали Алиссе.

Она ждала, пока большинство не отходило ко сну, прежде чем тихо прошмыгнуть к его двери, двигаясь подобно призраку. Он заботился о том, чтобы дверь никогда не была заперта, и как только она была внутри, следующие пять часов принадлежали только им одним — тихий рай тьмы и мягких поцелуев.

До формального Зимнего Бала оставалось лишь несколько дней. Леди Алисса нехотя поднималась с кровати, чтобы одеться, а он оценивающе наблюдал за ней. Она стала приносить с собой простое платье, чтобы не казаться такой подозрительной, если всё же встретит кого-то в коридоре, возвращаясь. В его платяном шкафу она хранила ещё одно.

Алисса посмотрела на Грэма с любопытным выражением на лице:

— Как думаешь, насколько далеко позволяет видеть особое зрение волшебника?

— Волнуешься, что один из близнецов может проснуться раньше, чем ты успеешь пробраться обратно по утру? — спросил Грэм.

— Нет, я слушала, когда они сказали тебе об особых завесах приватности твоей матери. К тому же, они на самом деле спят далеко отсюда. Так ведь?

Он поднялся с кровати на локтях:

— Откуда ты знаешь?

— Мойра упоминала об этом однажды, — ответила она. — К тому времени я уже заметила, что якобы принадлежащие им покои кажутся весьма застоявшимися и необжитыми.

Это его удивило. Иллэниэлы были чрезмерно осторожны с распространением этой информации. До финальной битвы Графа с Мал'горосом никто об этом не знал, не считая очень малого числа близких друзей и доверенных лиц. Даже после этого людям, укрывшимся за их магическим порталом, так и не сказали, где именно был расположен истинный дом семьи Иллэниэл, и настоятельно посоветовали вообще не обсуждать этот вопрос.

Он предполагал, что она, будучи иностранкой, не была осведомлена на этот счёт, и уж Мойра-то не могла быть настолько глупой, чтобы ответить на этот вопрос.

«С другой стороны, они сдружились», — решил он.

— Мне, наверное, не следовало ничего говорить, — сказала она, прерывая его мысли.

Он моргнул:

— Нет, ничего. Просто нам не положено это обсуждать.

— О, — ответила она, несколько испугавшись. — Прости. Я не хотела совать нос не в своё дело.

— Не волнуйся, — заверил он её. — Я знаю, что не хотела.

— Тебе не нужно мне об этом рассказывать. Я уже знаю, что ты мне доверяешь.

Он вообще-то и не собирался говорить об этом дальше, но теперь, когда она упомянула об этом, он ощутил желание показать ей, насколько он ей действительно доверял:

— Он в сотне миль к востоку отсюда, неподалёку от истока Реки Глэнмэй, в Элентирах.

Она нахмурилась:

— Я же сказала, чтобы ты мне не говорил.

Он схватил её за руку, притянув её обратно на кровать, чтобы поцеловать:

— Я знаю. Просто хотел позаботиться о том, чтобы ты осознала, насколько я тебе доверяю.

Её глаза увлажнились.

— Я люблю тебя, Алисса.

— Прекрати, тебе не следует так говорить. Ты меня едва знаешь, — возразила она.

Он заглянул глубоко в её глаза, пока не почувствовал, будто смотрел сквозь них, в её душу. Там была боль, и более глубокая рана, которую он не понимал, но всё равно чувствовал. Грэм также видел отчаянную нужду, которую она так хорошо скрывала — нужду в нём.

— Я знаю тебя достаточно хорошо, Алисса Конрадт. Я вижу твою глубину, твою тихую силу, и твою тайную уязвимость. Однажды ты объяснишь их мне, но пока что достаточно того, что я тебя люблю, полностью и безудержно, и не просто потому, что ты — первая женщина в моей жизни.

Эти слова заставили её глаза переполниться, и слёзы полились по её щекам:

— Я знала, что ты был девственником, но ты не спрашивал меня…

— О чём?

— Об отсутствии у меня… этого.

Он действительно заметил отсутствие крови после их первой ночи, но решил, что это его не касалось. Его бабка однажды рассказала ему историю своей жизни — ту, что даже его отцу никогда не рассказывала. Он не был настолько глуп, чтобы считать, что девственность — или её отсутствие — была мерилом достоинства и стоимости.

— Покуда ты любишь лишь меня, мне всё равно, что было прежде.

— Прекрати. Нет… я этого не заслуживаю. Я не достойна твоей любви. — Её тихие слёзы превратились во всхлипы.

— Почему ты плачешь? — Он был совершенно сбит с толку.

— Потому что я действительно тебя люблю, а мне нельзя! — Она вцепилась в него всей силой своих рук. — Я никогда не чувствовала такого, ни с кем другим.

— Это же хорошо, — сказал он, улыбаясь, и гладя её по волосам. — Потому что как только Мама вернётся, я хотел бы представить тебя ей. А потом я попрошу твоей руки у твоего отца… если ты согласна.

— Нет, Грэм! Нет, нет, нет, нет, нет… ты не можешь. Ты не понимаешь.

— Я понимаю любовь, а ты — моя единственная. Чего в этом может быть сложного?

Она оттолкнула его, создав между ними расстояние:

— Меня изнасиловали. Теперь понимаешь?

Он ощутил мгновение ярости, но для его гнева не было надлежащей цели, поэтому он подавил это чувство:

— Кто совершил это с тобой?

— Один из друзей моего отца, доверенное лицо, — призналась она. — Он угрожал мне, если я кому-то скажу, и я уже знала, что будущего у меня не будет.

— Его так и не наказали?

Она покачала головой:

— Нет. Я никому не сказала. Он неоднократно приходил в мою комнату.

Огонь в сердце Грэма грозил превратиться в адское пламя:

— Когда это случилось?

— Мне было двенадцать, и он изводил меня, пока мне не исполнилось почти четырнадцать.

— Где он сейчас?

— Мёртв.

— Ты сказала, что его не наказали.

Она отстранилась ещё дальше, встав на противоположной от него стороне комнаты, у двери:

— Это была нелепая случайность, он упал с лошади.

— Ему следовало умереть гораздо больнее.

Алисса направилась к двери.

— Куда ты?

— Прочь отсюда.

Он вскочил с кровати, пересёк комнату, и преградил ей путь:

— Почему?

— Что значит — почему? Ты не можешь любить меня, Грэм. Я тебе не подхожу. Твоя мать это поймёт, даже если ты слишком тупоголовый, чтобы это признать. Последние несколько недель уже должны были показать тебе правду. С тем же успехом я могла бы быть шлюхой, вот только я слишком распутна, чтобы просить плату.

— Заткнись, — мягко сказал он ей. — Моя бабушка была шлюхой, и я отлично знаю, что ты таковой не являешься. К тому же, я очень люблю бабушку, и дед её тоже любил. Не вини себя за то, что с тобой сделал кто-то другой.

Её глаза расширились:

— Твоя бабка была… что?!

Он потратил несколько минут, пересказывая ей историю своей бабки и мужчины, в честь которого его назвали, включая её едва не ставшую трагичной попытку убить его деда.

— Невероятная история, — признала она, когда он закончил.

— Тогда ты должна понять. Я — Торнбер. Ничто не остановит мою к тебе любовь, и ты лишь навредишь нам обоим, если попытаешься её предотвратить. — Он поднял её подбородок своими пальцами, и когда он опустил свои губы к её собственным, она ответила на поцелуй.

— Я хочу тебе верить.

— Тебе уже следует знать, что я практически не способен успешно солгать, — сказал он ей.

Она кивнула, не в силах говорить из-за комка в горле:

— Угу.

Некоторые женщины теряли красоту, когда плакали, но Грэм не мог не найти её прекрасной.

— Ты выйдешь за меня, Алисса?

— Твоя мать никогда этого не позволит.

— Ещё как позволит.

— Нет, не позволит.

— Ладно. Если она одобрит, и твой отец даст согласие, ты за меня выйдешь?

— Этому никогда не случиться.

— Предоставь это мне. Если согласятся, то ты согласна?

Она вытерла щёки рукавом, но слёзы продолжили падать из её глаз.

— Да, — наконец сказала она. — А теперь перестань спрашивать. — Затем она поднырнула под его руку, и поспешно сбежала через внешнюю дверь. Прежде чем он смог прийти в себя, её не стало. В своей спешке она не заметила глаза-пуговки, наблюдавшие за ней из конца коридора.

Грэм остался с чувством торжества и печали. Он всё ещё не мог понять её неохоту, но был полон решимости. Он преодолеет любое препятствие, и обеспечит им счастье.

* * *
— Что? — спросил Чад.

— Почему бы тебе не показать мне, как ты так быстро стрелял в тот день?

— Какой день?

— Когда мы подрались.

Чад вздохнул:

— Этому мне тебя не научить.

— Почему нет?

— Потому что тебя это просто испортит. У тебя острый глаз, и лук ты держишь крепко, но таким лучником тебе не бывать.

Грэм с любопытством уставился на него, ожидая объяснения получше.

— Смотри, у тебя нет на это времени. Знаю, ты хочешь стать рыцарем, и уже дворянин. Такая стрельба требует жертв. Нельзя просто научиться ей, а потом вспомнить через год, когда захотишь. Ей надо практиковаться для поддержания. Это как пристрелка по целям для боевых стрелков.

Это было из числа тех вещей, которые он показал Грэму, сопроводив демонстрацию объяснением того, почему ему не следует утруждать себя практикой в этом плане. Он установил на поле ряд целей, отмечавших расстояния от пятидесяти до двухсот ярдов. Охотник не попал по самым дальним целям, но его стрелы упали близко к ним, когда он пустил их по параболе. Он мог переключаться на любую дальность и поправлять прицел, чтобы стрела попадала рядом с целью, если не в саму цель.

Выстрелы Грэма были гораздо более случайными в своих попаданиях. Малейшее изменение угла выстрела могло изменять расстояние полёта стрелы на пятьдесят ярдов, или больше.

Стрелок объяснил, что для профессиональных лучников «пристрелка» была одной из самых важных форм упражнений, поскольку позволяла им стрелять вместе со своими коллегами, обрушивая град стрел на нужном расстоянии, чтобы попадать по приближающимся войскам:

— Но это также то, в чём надо упражняться каждую неделю. Тело твоё меняется, лук меняется, и надо подстраиваться под их лад, чтобы сохранять способность точно стрелять на расстоянии. Придерживайся стрельбы по близким целям — не дальше сорока ярдов. Эти навыки сохранятся гораздо дольше.

Мыль о том, что некоторые навыки требовали постоянной практики просто для их поддержания на функциональном уровне, была для Грэма новой концепцией. Судя по всему, это также было применимо к скоростной стрельбе.

— Смотри, — сказал Чад. — Я покажу, медленно.

Вытянув лук одной из рук, он запустил другую в свой колчан, и вынул две стрелы, держа их между пальцами. Он приложил одну из стрел зарубкой к тетиве, но удерживал её, не стреляя В положении его руки было что-то странное.

— У тебя рука задом-наперёд, — с любопытством сказал Грэм.

— Ага, — сказал охотник, — и стрела с той же стороны плеч, что и моя рука.

Обычно древко располагалось в противоположной стороны, чтобы создаваемое натяжением давление прижимало её к плечам лука. То, как её держал Чад, было бессмыслицей.

— Разве она не завалится вбок?

— Нет, покуда я держу обратным хватом — это создаёт натяжение по-другому, — объяснил мужчина. — Так я могу натянуть гораздо быстрее, и после первого выстрела я могу натянуть второй настолько быстро, что ты едва поймёшь, что я сделал.

— Но это кажется несколько неуклюжим.

— Так и есть, если не упражняться — и стрелять так больше чем на двадцать или тридцать ярдов будет лишь тратой стрел. Такие выстрелы требуют крепкой руки и точного прицела. И если научишься так стрелять, а обычную практику бросишь, то потеряешь форму.

— Поэтому мне не следует себя утруждать…

— …Если только не планируешь посвятить жизнь луку, оно того не стоит, — закончил Чад. — Стреляй прямо, натягивай тремя пальцами. Вырежи это у себя на сердце, а когда понадобится, тело будет знать, что делать, и не собьётся с толку.

Глава 20

За несколько минут до обеда его внимание привлекла маленькая фигура.

— Привет, Грэйс.

— Могу я поговорить с тобой минутку? — спросила медведица.

Это не было её обычным небрежным приветствием, поэтому Грэм остановился, и с любопытством посмотрел на неё. Подняв Грэйс, он ответил:

— Конечно.

— Наедине?

— Уже почти обед.

— Много времени это не займёт, но я не хочу, чтобы кто-то услышал нас, — серьёзно сказала она.

Он вынес её наружу, чтобы отойти подальше от остальных.

— Что не так?

— Я видела кое-что этим утром, случайно, и это заставило меня немного заволноваться.

Его тело напряглось:

— Что ты видела?

— Ты же знаешь, я на самом деле не сплю. Вот, я гуляла…

— …и?

— И увидела, как Алисса покидала твои апартаменты.

— Ты кому-нибудь сказала?

Она покачала головой:

— Нет, но я не думаю, что твоя мать будет рада, если…

— Это не её дело!

— Ты — её сын.

— Это не даёт ей право управлять моей жизнью, — сказал Грэм.

— А если что-то случится? Если вас поймают, её репутация будет загублена. Что если она забеременеет?

— Мне плевать, Грэйс. Я женюсь на ней.

— Ты её едва знаешь. А что её родители?

— Они дадут нам благословение.

— Откуда ты знаешь? — спросила она его.

— Потому что должны, а если не дадут… — лицо Грэма приобрело упрямый вид — …они должны.

— Но…

— Я люблю её, Грэйс. Ничто не удержит нас друг от друга. — Он пристально уставился на медведицу. — Ты расскажешь кому-нибудь?

Она немного поколебалась с решением, и наконец ответила:

— Нет. — «Кому бы я ни рассказала, будет только хуже».

— Спасибо. — С этим он мягко поставил её на пол, и пошёл обратно. Пришло время есть.

* * *
После ужина Мэттью захотел с ним поговорить.

— Времени много не займёт? — спросил Грэм.

— Ты куда-то спешишь? — спросил его друг, широко улыбаясь. Он знал, что ни у кого из них не было никаких обязанностей.

«Да, мне нужно поспать». Если он ложился как можно скорее, то мог поспать почти пять или шесть часов до полуночи.

— Нет, — сказал он, покорно вздыхая. — Я просто устал.

— Я просто хотел сказать тебе, что татуировка сейчас не будет работать.

— Почему нет?

— Меч сейчас не в пространственном кармане. Он здесь, в моей мастерской. Я работаю над следующей фазой, — объяснил молодой волшебник.

— А он разве не должен просто телепортироваться оттуда?

— Нет. Потому что это не телепортация. Это транслокация. Когда ты приводишь в действие чары татуировки, он на самом деле не двигается, он транслоцируется из одного измерения в другое, поэтому она не сработает, если он уже находится в нашем измерении.

— А что случится, если я попробую сделать это, пока он тут?

Мэттью пожал плечами:

— Я не уверен. Может и ничего, а может испортить татуировку, или того хуже.

— Хуже?

— Представь, что твоя рука транслоцируется в пустой пространственный карман… без тебя.

Грэм выругался:

— Блядь! Каждый раз, когда я думаю, что ты делаешь что-то правильно, ты снова меня пугаешь.

— Это только гипотеза.

— Оставь свои гипотезы при себе!

— Просто не играйся с ней, пока я не скажу, что закончил, — повторил его друг.

* * *
Той ночью Грэм проснулся, ощутив в комнате другого человека. Открыв глаза, он увидел стройную женскую фигуру, склонившуюся над его кроватью. Её рука вытянулась, когда она приготовилась погладить его лоб.

Протянув руку, он поймал её ладонь своей, поднося к своим губам.

— Грэм? Ты не спишь?

Он замер. Это был голос его матери. Широко распахнув глаза, он уставился на женскую фигуру, начиная видеть тонкие различия. Во-первых, его мать была выше, и волосы её были собраны на макушке, заплетённые каким-то таинственным образом. Волосы Алиссы были бы распущены, падая на плечи.

— Мама?

— Я вернулась, — сказала она ему. — Не хотела пропустить Зимний Бал.

Его разум завертелся:

— Где Карисса?

— Спит, — сказала Роуз. — Она была усталой, и я не собиралась приезжать домой так поздно.

— Который час? — Его сердце гулко забилось в груди. Алисса могла появиться в любой момент.

— Только девять, — ответила она. — Я удивилась, когда нашла тебя уже спящим.

— Я был уставшим. — «Ещё есть время. Надо её предостеречь».

— Я могу лишь вообразить, чем ты занимался все эти месяцы, пока нас не было, — сказала его мать с улыбкой в голосе. Она наклонилась, и поцеловала его в лоб.

«Нет, не можешь», — молча сказал он себе, ужаснувшись от мысли о том, что его мать даже намекает на эту тему.

— Не буду тебя держать. Я ложусь, вещи распакую уже завтра, — добавила она.

Он сел:

— Вообще-то, я рад, что ты меня разбудила. Мэттью хотел что-то мне показать. Я собирался лишь немного вздремнуть.

— Тогда не задерживайся надолго — разумные люди к этому времени уже ложатся. — Она выпрямилась, и покинула комнату. Для его матери девять было уже поздним временем — обычно она ложилась вскоре после восьми.

Грэм встал, и быстро одел свободные куртку и штаны, а потом добавил пару мягких тапочек. Направившись в переднюю комнату, он выскользнул за дверь, в коридор. Миновав двух слуг, он свернул за угол, и обнаружил Грэйс, дожидающуюся его рядом с дверью в комнаты Алиссы.

— Куда-то собрался? — спросила она.

— У меня нет времени на разговоры, — сказал Грэм, готовясь постучать.

— Не нужно, — предупредила Грэйс. — Мойра внутри. Иди дальше, пока она не стала гадать, почему ты остановился у двери.

Он мгновенно отреагировал, опустив руки, и двинувшись дальше. Грэйс последовала за ним. Он подхватил её на руки на ходу.

— Мне нужно предупредить её о том…

— …что твоя мать дома? — сказала Грэйс, закончив предложение за него. — Мойра это уже сделала.

— Она знает? Ты говорила, что никому не скажешь! — прошипел он.

— Я не сказала. Она не знает. И, могу я добавить — как грубо! Ты, сладострастный любовник, считаешь меня настолько ненадёжной? — с обидой отреагировала Грэйс.

— Сладо… что?

Медведица упёрла лапки в бёдра:

— Ты бы предпочёл «перевозбуждённый ухажёр»?

Грэм немного поглядел на неё, раскрыв рот.

— Тебе следует прекратить читать эти книги.

— Это — не подобающий ответ.

Он с силой выдохнул:

— Прости. Мне не следовало в тебе сомневаться.

— Извинения принимаются, мой похотливый распутник. Быть может, для тебя ещё есть надежда.

— У тебя есть план?

— Я имела ввиду твои манеры, — сказала Грэйс. — Об остальном тебе не нужно волноваться. Мойра уже рассказала ей о возвращении твоей матери.

— Но ты только что сказала…

— Не тупи, — с досадой ответила Грэйс. — Это — новости, женщины — болтают.

— О-о. — На него накатило чувство облегчения. — Думаешь, она заметила меня у дверей в комнату?

— Определённо. Её магический взор очень острый, и ты был лишь в двадцати футах от них, поэтому она определённо не только заметила твоё присутствие, но и опознала тебя.

Он застонал.

— Расслабься. Она скорее всего подумала, что ты пришёл признаться Леди Алиссе в своей вечной привязанности.

— Но я не вошёл.

— Потому что потерял мужество, — похлопала она его по щеке. — Такой робкий мальчик.

Он одарил медведицу у себя на плече кислым взглядом:

— Это же нелепо. С чего бы ей верить в что-то подобное?

— Потому что она читает те же книги, что и я.

— Но люди же на самом деле так не поступают, — настаивал Грэм.

Грэйс прикрыла глаза лапкой:

— Ты можешь удивиться, услышав об этом, мой скандальный обожатель, но многие люди таки выражают своё нежное отношение друг к другу до того, как снимают с себя одежду.

В ответ на это он покраснел, но промолчал. Лицо Грэма приняло сосредоточенное выражение.

— Что ты… — начала спрашивать она.

— Подожди, — сказал он, подняв ладонь. — Дай мне минутку.

— На что?

— Придумать ответ.

Она терпеливо ждала, пока он думал. Наконец он ответил:

— Это было нечестно, ты, остроязыкая плюшка.

Грэйс тихо засмеялась:

— Это было ужасно. Я — ни то, ни другое. Если уж ты хочешь дать мне имя, начинающееся на «п», аллитерации[5] ради, то хотя бы используй женское имя — вроде «Полины» или, возможно, «Пелагеи». «Плюшкой» я не буду никогда. И вообще, откуда ты взял слово «остроязыкая»?

— Несмотря на твоё низкое мнение о моём уме, я обладаю отличным словарным запасом, — ответил он. — Вспомни, кто моя мать.

— Это тебе следовало вспомнить об этом прежде, чем ты пустил эту кокетку себе в кровать, — сделала колкое наблюдение Грэйс.

* * *
На следующее утро мать Грэма уже встала, и прихлёбывала чай, когда он вышел из своей комнаты. Она изучила его лицо, когда он вошёл.

— Что случилось с твоим лицом? — Отложив чай, она встала, и осмотрела его. — Какие ужасные шрамы. Как это случилось?

Он был вынужден пересказать эту историю, хотя опустил все сомнительные подробности. Карисса присоединилась к ним до того, как он закончил, и он вынужден был начать сначала. Обе они были недовольны, когда он закончил.

— Почему ты не позволил Графу себя вылечить? — спросила Роуз. — Он мог бы свести шрамы к минимуму.

— Бабушка сказала, что швы были наложены очень хорошо.

— Это — не ответ, Сын.

— Немногие переживают схватку с пантерой голыми руками, — сказал он ей.

— Молодое тщеславие? — воскликнула Роуз. — Ты подумал, что хороший рассказ стоит того, чтобы быть обезображенным?

Он вздохнул:

— Я не обезображен, Мама. — Шрамы чертили на его лице три неровных линии, марая его щёку, и один из них проходил через его бровь.

Она вскинула руки в драматичном жесте, который никогда не сделала бы на людях:

— Прямо как твой отец! Иногда я гадаю, унаследовал ли ты хоть что-то от меня.

Глава 21

Прошло два дня, и Грэм начинал тихо сходить с ума. Он перестал уходить с Чадом Грэйсоном по утрам, в основном потому, что надеялся увидеть Алиссу. Он бродил по коридорам Замка Камерон, надеясь наткнуть на неё, но удача от него отвернулась. Она не выходила на трапезы в главном зале. Сославшись на внезапное недомогание, она просила Мойру приносить еду ей в комнату.

— А почему тебе так интересно? — спросила Мойра, когда он стал донимать её уже наверное в пятый раз, надеясь узнать что-то про Алиссу.

— Я просто хотел убедиться в том, что она в порядке, — сказал он в свою защиту.

Она одарила его хитрой улыбкой:

— Не сомневаюсь, что хотел.

— Так она болеет, или как?

— Она плохо себя чувствует, — подтвердила Мойра, — но из достоверных источников мне известно, что на балу этим вечером она будет.

— Значит, она просто притворяется больной.

— Куда ты подевал свою культурность? — Она нахмурилась, глядя на него.

— Я просто не понимаю, почему она прячется.

Она вздохнула:

— Может, она нервничает из-за встречи с твоей матерью.

На Грэма накатила паника:

— Она так сказала?!

— Нет, но твоя реакция о многом говорит.

Он раскрыл рот, закрыл, а потом снова раскрыл.

— Обычно ты бы сказал «Почему она нервничает?», или что-то подобное — но то, что ты немедленно это принял, в совокупности с шоком и страхом… — она позволила словам повиснуть в воздухе, уставившись на него. Затем улыбнулась: — Поздравляю, ты, хитрый чёрт. Она мне даже не намекнула! Но надо было догадаться — после Фестиваля Рассвета Зимы она на Перри даже смотреть перестала.

— Во имя всех мёртвых богов, кто-нибудь, спасите меня от женщин! — выругался он.

— Я никому не скажу, — прошептала она. — Ты её уже целовал?

Грэм подавился, но тут к ним присоединилась Грэйс, сжалившаяся над ним:

— Как не стыдно, Мойра! Ты же знаешь, что истинный джентльмен никогда такое не обсуждает.

Мойра сосредоточилась на своей маленькой спутнице:

— О-о! Надо было догадаться! Ты с самого начала всё знала, не так ли? Как ты смеешь скрывать такое от меня!

— Беги, Грэм! — воскликнула Грэйс, притворяясь, что сопротивляется, когда её создательница подхватила её с пола. — Я не смогу долго её удерживать. Спасайся!

— Ш-ш-ш! — приказала Мойра. — Ты устраиваешь сцену.

Однако Грэм принял слова медведицы всерьёз, и поспешно ретировался, сбежав до того, как Мойра смогла задать ему ещё вопросы.

* * *
— Что думаешь?

— Насчёт чего? — сказал Грэм, дразнясь. Он уже в точности знал, что именно имела ввиду его сестра.

Её голубые глаза расширились:

— Насчёт платья!

Он одарил её поражённым взглядом, будто только что впервые увидел её. Она была одета в светло-голубое платье с длинными рукавами, украшенными белой вышивкой. Её волосы были прихотливо заплетены опытными руками их матери, и были украшены тонкой серебряной тиарой с ярким топазом. Она выглядела настоящей дочкой своей матери.

— А ты не слишком молода для бала?

— Ты отлично знаешь, что в прошлом месяце мне исполнилось десять, — упрекнула она.

Он не забыл.

— Ну и ну! — воскликнул он. — Уже десять… пожалуйста, прости своего несчастного брата. Мне больно вспоминать о неуклонно приближающейся зрелости моей дорогой сестры.

— Тебе придётся стараться усерднее. Я не могу вечно о тебе заботиться, — серьёзно сказала она ему. — Довольно скоро придёт день, когда я буду замужней женщиной, а ты останешься сам себя обеспечивать.

— Никогда! — возразил он. — Я буду защищать твою честь так решительно, что никто не осмелится ухаживать за моей милой сестрёнкой.

— Бедный Братик, — с жалостью сказала она. — Ты никогда не найдёшь жену, если будешь слишком трястись над своей сестрой.

Он засмеялся:

— Ты действительно думаешь, что я безнадёжен, не так ли?

— С девушками — да, однако не волнуйся — уверена, однажды ты найдёшь себе кого-нибудь хорошего. — Она приостановилась. — Но лишь после того, как я выйду замуж, конечно же.

«Я могу тебя и удивить», — подумал он, но оставил это при себе.

— Тебе помочь с завязками? — спросил он, зная, что именно этого она и ждала.

Она кивнула:

— Мама трудится над своими волосами.

Он помог ей затянуть рукава.

— Это будет твой первый бал.

— Я выгляжу слишком молодой?

«Всегда», — печально подумал он. «Для меня ты никогда не будешь достаточно взрослой». Но ей он этого не сказал. Вместо этого он заверил её:

— Ты теперь выглядишь совсем как леди.

— Думаешь, кто-нибудь захочет со мной потанцевать? — За взрослым фасадом его сестры втайне скрывались нервность и неуверенность.

— Пусть только осмелятся не пригласить тебя на танец! — прорычал он, сжимая кулак. Она захихикала, а он добавил: — Но мне, конечно, придётся поколотить тех, кто тебя пригласит.

— Тогда тебе придётся побить всех, — рационально парировала она, — и тех, кто пригласит, и тех, кто не пригласит!

Он посмотрел в потолок, и принял драматичную позу:

— Это — тяжёлое проклятие, которое оставил мне наш отец.

— Думаешь, он бы гордился мной? — спросила она. Тема их отца была для его сестры очень любопытна. Она была слишком молодой, чтобы помнить его, или испытывать ту же печаль, которые испытывали её брат и мать. Однако он был осторожен, никогда не позволяя ей увидеть, насколько болезненными были для него такие вопросы, боясь, что она перестанет их задавать.

— Гордился бы, — только и смог он сказать, прежде чем комок встал в его горле, поэтому он обнял её, чтобы скрыть свою реакцию.

Тут вошла Роуз, притворившись, что не подслушивала их:

— Вы готовы?

Они кивнули, и вышли вместе, но не до того, как её острый взгляд заметил маленький кусок ленты, упавший между кроватью и прикроватным столиком Грэма. Она не помнила, чтобы её дочь носила такой цвет, но отложила эту информацию в сторонку, как и многие другие вещи, чтобы обдумать в другое время.

* * *
Для бала главный зал претерпел трансформацию. Из его центральной части исчезли массивные столы. Некоторые остались, чтобы держать на себе напитки и лакомства, но большая их часть была вынесена. Приподнятая область, где обычно стоял высокий стол, превратилась в сцену, где музыканты устанавливали свои инструменты, и воздух уже был наполнен лёгкой музыкой.

Люди общались в маленьких группах, разбросанных по помещению. Некоторые из них даже не были дворянами — Графиня взяла за правило приглашать некоторых из наиболее преуспевавших горожан Уошбрука. Роланд, Герцог Ланкастера, также присутствовал вместе со своей женой, Ме́лани — и они привели с собой ряд важных людей из их владений. Барон Арундэла, Уолтэр Прэйсиан, тоже был там со своей женой, Ребэккой, и обоими взрослыми детьми, Джорджем и Элэйн.

Было несколько человек из Малверна и Трэнта, а также гости из Сурэнсии в Гододдине — но никто из них ни капли Грэма не интересовал. Его взгляд прочёсывал толпу лишь с одной целью.

«Где же она?»

— Сходи представь свою сестру, — сказала Роуз. — Мне надо поздороваться с герцогиней. — Под «герцогиней» она подразумевала жену Роланда, Мелани, которая уже глубоко погрузилась в беседу с Пенелопой Иллэниэл. Как и Графиня, Мелани Ланкастер была из простолюдинов, поэтому в высшем свете она естественно стремилась к Пенни за советами.

Грэм сделал, как ему сказали, поведя Кариссу знакомиться с разными личностями. Она уже знала тех, кто был из Камерона и городка Уошбрук, но для некоторых дворян она была новенькой.

— Это Лорд Эрик, сын Графа Балистэйра, — сказал Грэм, представляя её молодому дворянину, близкому к нему по возрасту. — Могу я представить мою сестру Кариссу?

Сам Граф захворал, но его сын взял на себя управление делами Балистэйра. Учитывая его возраст и неженатый статус, от него ожидали присутствовать на всех возможных социальных событиях Лосайона. Он любезно поздоровался с ними, уже успев познакомиться с Грэмом за годы до этого. Грэм чувствовал с Эриком некое сродство, в основном из-за их близкого возраста и из-за ожиданий, которые однажды будут на них обоих возложены.

— Рад познакомиться, юная леди, — ответил Эрик, изысканно кланяясь юной девушке, и на миг задержавшись над её кистью, не совсем касаясь губами её кожи.

— Очарована, — сказала Карисса.

— А этот изысканный джентльмен рядом с ним — Лорд Стефан Малверн, — продолжил Грэм, представляя Графа. Проявив заметную верность Лосайону, Стефан Малверн пошёл против узурпатора во время восстания Герцога Трэмонта годы тому назад. Его отец, предыдущий Граф, был одним из соратников Трэмонта, пока Дориан Торнбер не срубил ему голову по приказу Ариадны Ланкастер.

Грэм не был уверен, помнила ли его сестра всё, чему учила её Роуз насчёт каждого из гостей, но та развеяла его сомнения, когда несколько минут спустя они двинулись дальше:

— Он кажется милым, — сказала она, — несмотря на случившееся.

Грэм кивнул:

— Он остался верным всё то время. Был с нами, когда мы бежали из столицы.

— Что это за поразительное сокровище вы ведёте под локоть? — послышался голос из-за спины.

Мгновенно повернувшись, Грэм с облегчением наконец-то увидел Алиссу. Не теряя самообладания, он ответил:

— Леди Алисса, вы прекрасно выглядите этим вечером. Это — моя сестра Карисса. Карисса, это — Леди Алисса Конрадт, дочь Барона Конрадта из Гододдина.

— Очень приятно познакомиться, — сказала Карисса.

— Я хотела бы вас поблагодарить, — отозвалась Алисса. — Мне казали, что я всё это время сидела на вашем месте.

— Мама изначально усадила меня там, чтобы я приглядывала за Грэмом, — поддела его молодая девушка. — Надеюсь, что эта задача не была вам слишком обременительна.

Алисса засмеялась:

— Сперва я беспокоилась. Он казался таким угнетённым, когда я только села напротив. Лишь позже я узнала, что это он так горевал по вашему отсутствию.

Грэм как всегда поразился способности его сестрёнки очаровывать взрослых. «Она действительно вырастет как Мама». Музыканты начали играть первый танец этого вечера, и Лорд Эрик быстро подошёл, предложив Кариссе руку.

— Могу ли я уговорить леди удостоить меня танцем? — спросил молодой граф.

— С удовольствием, — ответила Карисса, прежде чем покоситься на Алиссу: — Вы не могли бы ненадолго взять моего брата под опеку? Я не хотела бы бросать его одного.

Алисса улыбнулась:

— Я постараюсь. — После того, как они отошли, она посмотрела на Грэма: — Твоя сестра поразительна. Сколько ей, говоришь?

— Десять, но по её словам этого не скажешь.

— Она кажется развитой не по годам. Можно удивиться тому, что вы вообще родственники.

— Она пошла в мать. Уверен, скоро ты с ней познакомишься.

— Мне говорили, что твоя госпожа-мать — внушительная женщина, — сказала Алисса.

— Ты и половины не знаешь, — согласился он. — Не против пройтись по площадке для танцев?

Она протянула руку:

— Я уж думала, ты никогда не попросишь.

Они танцевали, меряя пол грациозными шагами. На короткое время Грэм забыл свои волнения и заботы, довольствуясь лишь следованием музыке. Рука Алиссы ощущалась тёплой в его собственной, и он с трудом избегал слишком долго глазеть на неё.

— Мне тебя не хватало последние несколько дней, — сказал он ей. — Ты заставила меня страшно волноваться.

— Мне нужно было прийти в себя. Наш последний разговор был неожиданным, — ответила она. Её улыбка была лёгкой, но в глазах её всё ещё крылась глубокая боль.

— Я в тот день был абсолютно серьёзен, — сказал Грэм.

— Иногда мир принимает решения за нас, вопреки нашим лучшим побуждениям.

Глядя ей через плечо, Грэм заметил Перри Дрэйпера. Тот не танцевал. Парень стоял у стены, разговаривая с Мойрой и Робертом Лиси, и бросая в сторону Грэма тёмные взгляды.

Алисса проследила взгляд Грэма, и вздрогнула, когда осознала, что он смотрел на Перри.

— Я поговорила с ним несколько минут назад, — начала она.

— О, — нейтрально сказал Грэм.

— Он был не рад. Я сказала ему, что его общество мне больше не нравится.

— А раньше нравилось?

— Он пытался ухаживать за мной, когда я только прибыла, и поначалу я не была так уж против этой идеи, — признала она.

Она никогда не говорила о попытках ухаживания Перри, но Грэм не волновался.

— Наверное, это было трудно. Что заставило тебя передумать на его счёт?

— Я встретила другого, — ответила она, одарив Грэма озорной улыбкой.

— Бедняга Перри, — посочувствовал Грэм. — Если бы я упал с такой высоты, то сомневаюсь, что моё сердце выжило бы. Однако этот «другой» наверняка должен сейчас быть ужасно рад.

— Похоже на то, — согласилась она.

Тут песня закончилась, но Грэм не мог вынести разлуки с ней ради другой партнёрши, и поэтому они танцевали снова, и снова. В конце концов судьба вмешалась, и Грэм был вынужден на время оставить её.

— Могу я вмешаться? — На его плечо легла ладонь.

Подавив раздражение, Грэм оглянулся лишь для того, чтобы обнаружить стоявшего позади Графа ди'Камерона.

— Конечно, милорд.

Мордэкай улыбнулся ему:

— Прости меня, Грэм. Моя госпожа жена осаждена толпой поклонников, и я, брошенный на волю волн, не мог вынести твоей монополии на очарование милой Леди Алиссы.

Грэм уныло смирился с поражением, и отошёл, обнаружив ожидавшую его мать.

— Наслаждаешься балом, Мама?

— Конечно, — ответила она, глядя на него с поднятой бровью, — хотя не так сильно, как некоторые.

— Она восхитительно танцует.

— Тогда я должна с ней познакомиться. Говорят, что она проявила к тебе некоторый интерес.

— Я бы не стал говорить за неё, но мне её общество принесло значительную радость, — признал Грэм, старательно скрывая свою тревогу. «Она должна ей понравиться, должна».

— Она весьма красива, — сделала наблюдение Роуз. — Однако я не могу не заметить оливковый цвет её кожи, что необычно для жительниц столь северных земель.

— Один из её родственников происходит из Южной Пустыни, — объяснил Грэм.

— Я и подумала, что она слегка похожа на Сэра Сайхана, — сказала его мать. — Тогда это действительно имеет смысл.

Эта мысль удивила Грэма, ибо он никогда не думал об их схожести. Она определённо не обладала ничем из грубых черт лица Сайхана, но что-то такое было в глазах…

— Наверное, это со стороны Джона, — продолжила Роуз. — С Мэри я знакома, и на её лице ничего такого видно не было.

— Мэри?

— Конрадт, — сказала Роуз, кивая, — её мать.

Его мать знала её мать. «Почему я не удивлён?».

— Ты встречалась с её матерью?

— Да, когда была моложе. Она тогда ещё не была замужем. Она родом из Албамарла — её отец был низкого звания рыцарем на службе Эйрдэйлов.

— И давно это было?

— Двадцать лет назад, — мгновенно сказала она, а потом добавила: — Я, наверное, кажусь тебе очень старой.

«Двадцать лет, а она, наверное, помнит каждую подробность».

— Ты много знаешь о её отце?

Мать посмотрела на него, её глаза перестали глядеть в прошлое, и сфокусировались на настоящем. Грэм напустил на себя спокойный вид, наблюдая за танцем девушки, но в его позе было некоторое напряжение. Он нервничал… и он только что задал вопрос о родителях молодой леди.

— Баронство Конрадт в Гододдине очень старое, но они потеряли положение в обществе после правления Короля Валериуса.

Перемена в позе Грэма ответила на её вопрос, поэтому она решила не напирать на сына:

— Тем не менее, она была бы подходящей партией почти для любого молодого человека в Лосайоне, — добавила она.

Он слегка расслабился:

— Ты хотела бы, чтобы я тебя представил, поскольку она прибыла после твоего отъезда?

— Очень заботливо с твоей стороны.

Он подождал, пока песня не кончилась, а затем поймал её как раз в тот момент, когда Мордэкай откланивался.

— Могу я на время занять твоё общество?

Она улыбнулась, и взяла его за руку, позволив ему повести себя к Леди Роуз:

— Я нервничаю.

— Не стоит, — сказал он ей. — Она почует запах страха.

Алисса засмеялась:

— Это ужасно. Тебе не следует говорить такое о своей матери.

Он разгладил лицо, но со значением подмигнул ей. Они уже были в пределах слышимости.

— Матушка, я с удовольствием представляю Леди Алиссу Конрадт. Алисса, это — моя мать, Леди Роуз Торнбер.

Алисса сделала реверанс, низко склонив голову:

— Леди Роуз, для меня честь познакомиться с вами.

Роуз шагнула ближе, ответив тем же жестом, прежде чем взять руки Алиссы в свои собственные:

— Пожалуйста, чувствуй себя свободно. Я рада с тобой познакомиться. Графиня и мой сын очень высокого о тебе мнения.

— Они слишком добры, — возразила Алисса.

— Я так не думаю. Я также в долгу да твою помощь с ранами Грэма. Элиз говорит мне, что твоя работа иглой — из числа лучших на её памяти, — сказала Роуз.

Алисса покраснела.

— Скажи мне, как дела у Мэри?

Алисса помедлила, застигнутая вопросом врасплох:

— У неё всё хорошо, миледи.

— Ты немного похожа на неё, — добавила Роуз, — но, наверное, сильнее пошла в отца.

— Я и не знала, что вы знакомы с моей матерью, — призналась Алисса.

— Она меня не упоминала? — взгляд Роуз был спокоен, но Грэм узнал выражение лица своей матери. Она анализировала свою противницу. — Мне показалась, я оставила достаточно сильное впечатление. Ну, не важно — возможно, она и не осознавала, что я теперь живу в Камероне. Тебе нужно будет послать ей мой привет, когда вернёшься.

— Так и сделаю, миледи, — сказала Алисса. — Хотя я могу быть слегка сердита на неё за то, что она пренебрегла упоминанием о столь хорошей подруге.

— Не волнуйся об этом, дорогая, — ответила Роуз. — Мэри всегда была немного забывчива. Я подразню её этим в моём следующем письме к ней.

— Я буду рада его отвезти, когда вернусь, — предложила Алисса.

— Благодарю, — сказала Роуз. — Скажи мне, твоя мать ещё поёт? У неё был такой милый голос.

«Зачем она это делает?». Её слова были дружелюбны, но Грэм знал, что его мать проверяла её. Он с трудом подавил свою фрустрацию.

— Поёт, — осторожно сказала Алисса.

— Она говорила мне, что твой дар ещё значительнее, — сказала Роуз. — Это правда?

— Я бы не стала настолько дерзко называть это даром, Леди Роуз, — сказала Алисса, — но кое-что в этом направлении я умею. Уверена, что с матерью мне не сравниться.

Грэм чувствовал перемену в Алиссе. Она всё больше напрягалась, но при упоминании пения расслабилась.

— Я и не знал, что ты пела, — сказал он, встревая в разговор.

— Ты не спрашивал, — парировала она, улыбаясь.

— Не окажешь ли нам честь своим пением? — предложила Роуз.

— Я не хотела бы нарушать танцы.

— Вздор, — сказала Роуз. — Я поговорю с Графиней — все будут рады послушать новый голос. Идём со мной. — И с этим она повела Алиссу прочь, направляясь в сторону Пенелопы Иллэниэл.

Грэм остался глазеть им вслед. «Что произошло? Мы победили?». Он не был уверен.

— Она тебе правда нравится, не так ли? — сказала Карисса, возвращаясь к нему.

Он вздрогнул:

— Это настолько очевидно?

— Если даже я вижу, то Мама наверняка напугана до смерти, — ответила она.

— Напугана? — Грэм засмеялся — его мать была лишь человеком, но он не мог вообразить, чтобы она боялась какой-то женщины. Она была умнее чем все, кто приходил ему в голову, и высший свет был её избранным полем битвы.

— Если ты женишься, то можешь уехать, — добавила его сестра. — Разве ты не боялся бы на её месте?

Он не рассматривал это в таком ключе. Грэм снова посмотрел на свою сестру, увидев её в новом свете. Она не только была взрослее, чем ему хотелось бы, она ещё и была слишком умной для своего собственного блага. «Прямо как Мама», — подумал он.

— А ты боишься? — спросил он её.

Она запрокинула голову:

— Пока нет. Думаю, она может мне понравиться, но пока слишком рано судить об этом. Если я решу, что она хорошо подходит моему брату, вот тогда я буду немного бояться.

— А если она тебе не понравится?

— Тогда тебе не о чем будет волноваться. — Его сестра обнажила зубы совсем не подобающим леди образом, и скривила пальцы подобно когтям. Этот жест она дополнила имитацией кошачьего шипения. — Я — тоже из Торнберов!

Тут Грэм едва не подавился, одновременно ощутив веселье и волнение.

— Мне жаль твоих врагов, — сказал он с притворной серьёзностью.

— Тебе не следует их жалеть. Если они сделают тебе больно, то я их найду, и они скорее всего не переживут нашей встречи. — Карисса с приязнью похлопала его по руке.

— Однажды ты станешь настоящей сорвиголовой, — сказал он ей.

Все притихли, когда Графиня встала на «сцену» перед музыкантами.

— Слушайте внимательнее — Леди Алисса любезно приняла просьбу о песне. Пожалуйста, одарите её своим нераздельным вниманием. — С этим Пенелопа Иллэниэл сошла со сцены, и её место заняла Алисса.

Она моргнула, глядя на толпу, когда все посмотрели на неё. Если она и нервничала, то этого не было видно. Она улыбнулась, а потом повернулась к музыкантам, убеждаясь, что они знали музыку для её песни. Затем она снова повернулась к залу, и подождала, позволяя музыке достигнуть нужного места, прежде чем присоединить к ней свой голос.

Она исполняла песню, которую Грэм слышал лишь единожды, когда талантливая группа трубадуров остановилась в Замке Камерон на пути в Сурэнсию. Музыкальный аккомпанемент был изящным, по большей части игравшимся на арфе, но центральная мелодия песни включала в себя тяжёлый бой барабанов, за которым следовала долгая тишина.

Причина, по которой эту песню редко исполняли, заключалась в требовавшимся для неё мощном голосе и диапазоне в более чем три октавы. Она была известна как «Непреклонная Ария» — длительная песня, охватывавшая радость двух влюблённых, и следовавшая за ними к их трагичной смерти посреди войны между древним Данбаром и Гододдином. Кое-кто утверждал, что она была основана на реальных исторических событиях, но даже историки не знали, так ли это было — знали лишь то, что война действительно случилась.

Когда она начала петь, Грэм осознал, что это не имело значения. Факт или фикция, истина о двух влюблённых катилась по замершему залу, когда её голос взял на себя власть над пустым пространством. Никто не двигался, а некоторые даже перестали дышать, боясь пропустить хоть малейшую часть вступления песни.

Даже её дыхание давало свой вклад, создавая драматичные паузы после длинных отрывков мелодии. Ощущение было таким, будто каждый человек в зале пребывал в состоянии неопределённости, когда она останавливалась, боясь, что она не продолжит… но она продолжала. Война началась, и вступили барабаны, добавляя контрапункт к её песне. Её голос стал глубже, опускаясь ниже, чем Грэм считал возможным для столь стройной женщины, лишь чтобы снова подняться, когда песня достигла бурного крещендо.

Барабаны замолкли, и их сердца остановились вместе с ними, пока её голос не вернулся, поднимаясь из пепла войны подобно солнцу над давно мёртвым полем боя. Он принёс с собой надежду двух влюблённых, нашедших друг друга в поле, чтобы разделить свои последние мгновения перед трагичным концом.

Когда последние ноты утихли, и в зале воцарилась тишина, Грэм уловил сдавленные всхипы, но их быстро пересилили радостные возгласы и громкие аплодисменты. В зале было мало сухих глаз, и сама Алисса, похоже, была тронута песней — её глаза блестели, а лоб взмок от усилий, затраченных на пение.

Глава 22

Прошло несколько минут, прежде чем все оправились от влияния песни, но музыканты снова заиграли, и вскоре люди начали танцевать. Те, кто не танцевал, могли говорить лишь о её выступлении, и Алисса скоро стала кочевать от одной группы к другой, принимая их поздравления, и время от времени бросая в сторону Грэма извиняющиеся взгляды.

Он лишь улыбался. Он был счастливее, чем когда-либо себя помнил.

— Что думаешь? — спросил он у матери, когда та вернулась к нему.

Роуз подняла обе брови в искреннем восхищении:

— Она полностью затмевает пение её матери.

— Она тебе нравится? — с надеждой спросил он.

— Я едва её знаю, — ответила она, — но в её красоте и таланте сомнений нет. У меня всё ещё остались вопросы, но ответ на них появится со временем.

Грэм надеялся на большее, но был недостаточно глуп, чтобы давить на неё.

Роуз поглядела на него, а потом добавила:

— Ты влюбился, не так ли?

Он опустил взгляд:

— Безнадёжно.

— Тогда я искренне надеюсь, что она является всем, чем кажется. Я не прощу её, если она разобьёт тебе сердце. Ты не будешь против уступить своей матери танец?

Он согласился, и они вышли на площадку для танцев, мать и сын, танцуя медленную и величавую павану. Та длилась почти десять минут, и когда закончилась, Роуз поцеловала его в щёку.

— Спасибо, Грэм, — сказал она тогда. — Надеюсь, ты понимаешь, как я тобой горжусь.

— Понимаю, Мама, — ответил он, смущаясь.

После этого он оставил сестру с матерью, и начал обходить зал, надеясь воссоединиться с Алиссой. В пути он прошёл близко к Перри и Роберту Лиси, и они подозвали его к себе.

— У неё голос богини! — с энтузиазмом воскликнул Роберт. — Тебе повезло, Грэм.

— Это как? — спросил он.

— Не прикидывайся дурачком! Она последние несколько недель только на тебя и смотрела. Все мужики в замке сейчас помирают от зависти! — сказал Роберт, толкая Перри кулаком в плечо. — Не так ли, Перри?

Лицо Перри зажглось гневным пламенем. Он ответил с улыбкой:

— Ага.

— Мне лучше пойти дальше, ребята, — сказал Грэм, извиняясь.

Прежде чем он смог отойти, Перри подался вперёд:

— Надеюсь, что эта шлюха тебя порадует. Меня вот точно порадовала.

Грэм остановился, чувствуя себя так, будто его окатили холодной водой. Его разум заново прокрутил эти слова у него в голове, но он не мог поверить, что те были на самом деле:

— Что ты мне сказал?

— Ты меня слышал.

Музыка всё ещё играла, но Грэм больше не мог её слышать. Его зрение сузилось до тёмного, красного туннеля, и в его центре был лишь один человек — Перри Дрэйпер.

— Устроишь сцену посреди бала, Грэм? — презрительно усмехнулся Перри. — Разве это не разочарует твою мамочку?

— Нет, — сказал он, едва способный говорить. — Я тебя убью, нахуй. — Шагнув вперёд, он толкнул своего соперника так внезапно, что Перри отлетел назад, столкнувшись с Робертом, прежде чем упасть на пол.

Он вскочил, дико ударив Грэма наотмашь.

Маленький шаг с поворотом — и удар прошёл мимо, лишь внутренняя сторона плеча Перри ударила Грэма в плечо. Оказавшись вплотную, Грэм ударил снизу вверх кистью с выставленными вперёд костяшками, вогнав их в мягкую точку прямо под грудиной своего противника. Перри согнулся, и упал перед ним. Грэм добавил ему крепкий пинок по лицу, на миг пожалев, что на нём были лишь мягкие бальные туфли, а не его обычные сапоги для верховой езды.

Кровь брызнула на пол, когда нос Перри взорвался подобно красному фонтану.

Люди, в основном мужчины, начали приближаться к нему со всех сторон.

Большинство драк между молодыми людьми включали в себя много криков и позирования, и часто драчуны ждали, пока их «удержат» друзья, позволяя ситуации разрешиться без потери лица. Грэм имел иные намерения.

Сэр Сайхан стоял менее чем в десяти футах, но не вмешивался.

Роберт Лиси положил ладонь Грэму на плечо, и мгновенно обнаружил, что отлетает прочь.

Протянув руку вниз, Грэм подтянул Перри вверх, а затем снова вогнал его в пол мощным ударом сверху вниз. Оруженосец упал на пол, и вернул себе достаточно соображения, чтобы поползти прочь, пытаясь создать между ними расстояние.

Лорд Эрик и Лорд Стефан двинулись вперёд, но Сайхан их предостерёг:

— Я бы на вашем месте не стал.

Они его проигнорировали, и Эрик бросился вперёд, пытаясь схватить его и сбить с ног, в то время как Стефан приблизился с другой стороны, чтобы потом помочь поймать обоих.

Грэм шагнул вперёд, и крутанулся, вогнав локоть Эрику в лицо, и послав его на пол, прежде чем продолжить пинком, в результате которого Лорд Стефан повалился назад, сжимая свой торс.

— Я вас предупреждал, — заметил Сайхан, но никто не слушал.

Грэм наступал на Перри. Тот встал на ноги, и на его лице был написан страх. Отчаявшись, он обнажил свой праздничный нож, выставив его впереди себя, но Грэма это не остановило.

Кто-то закричал, увидев, как Грэм метнулся вперёд, не обращая внимания на нож, однако тот по нему не попал. Грэм отразил запястье своего противника, отбив державшую нож руку вверх, одновременно подходя ближе. Он охватил руку Перри своей собственной, согнутой в локте, сделав твёрдый захват.

Затем он крутанулся, изгибая его руку, и вгоняя её и сжимаемый ею нож в незащищённый живот Перри.

Или, по крайней мере, он попытался.

Рука Сайхана поймала его плечо до того, как он начал разворот, лишив его необходимого импульса.

— Хватит.

Всё ещё разъярённый, Грэм выпустил своего противника, и расслабил колени, присев на фут, прежде чем послать свой кулак учителю в живот.

Сайхан сделал полшага в сторону, и сильно врезал Грэму сбоку по голове.

— Я сказал, хватит!

Грэм уставился на него ничего не выражавшим и лишённым осознания лицом, а потом снова начал себя осознавать. Вскарабкавшись на ноги, он склонил голову:

— Да, Зайхар.

Тут прибыл Мордэкай Иллэниэл. Он бросил взгляд на кровь на полу, а потом на избитое лицо Перри.

— Кто-нибудь может мне объяснить, почему вы двое посчитали нужным попытаться уничтожить моё душевное спокойствие и испортить хороший во всех отношениях бал?

— Думаю, он сломал мне рёбра, — ахнул Лорд Стефан, безуспешно пытаясь встать с того места, где упал.

Граф немного посмотрел на него без всякого выражение.

— Они треснули. Не двигайся. — Наклонившись, он закрыл глаза, и приложил ладонь к боку Стефана. Миг спустя раненый лорд стал дышать легче. — Вот, так лучше, хотя скверный синяк всё равно останется. Кто-нибудь, дайте человеку кружку эля. Помогите ему встать!

Люди поспешно повиновались, пока Мордэкай повернулся к Лорду Эрику, но тот отмахнулся:

— Я в порядке, — сказал Эрик, прижимая ладонь к лицу. — Просто отёк.

Мордэкай посмотрел на Грэма, покрасневшего от стыда.

— Грэм, ты не мог бы объяснить, почему ты попытался перекроить Перри лицо, и зашёл настолько далеко, чтобы напасть на моих гостей?

Грэм уставился на Графа, его разум с бешено метался, ища приемлемый ответ. Правда была недопустима. Он отказывался повторять ложь Перри перед таким числом слушателей, да и вообще в чьём угодно присутствии. Такого рода ложь мгновенно стала бы слухом, и то, был ли этот слух правдивым, уже перестало бы иметь значение. Один лишь намёк испортил бы ей репутацию.

Его рот закрылся, но слов никаких не послышалось — его мозг совершенно заело.

Досадуя, Мордэкай повернулся к Перри:

— Быть может, ты хотел бы объяснить, что случилось такого, что настолько разъярило молодого Грэма? Или почему ты ощутил себя в такой опасности, что обнажил сталь в моём доме?

Большая часть лица Перри была скрыта большим полотенцем, которое он использовал, чтобы приостановить тёкшую из его сломанного носа кровь. Лишь его глаза были полностью видны, но они были выразительны, метнувшись сначала к Графу, а потом обратно к Грэму. Он знал, какой эффект произведут его слова, если повторить их перед всеми собравшимися.

Он хотел сделать больно Грэму и, соответственно, Алиссе — но даже он не хотел вредить ей настолько сильно. Да и не хотел показать себя остальным в качестве ревнивого, мелочного бывшего любовника, который готов был пойти на что-то столь злобное. Если он повторит сейчас своё утверждение, никто от этого не выиграет.

И Грэм наверняка выследит и убьёт его позже — по крайней мере, именно об этом молча предупреждал взгляд его бывшего друга. Последние несколько минут привили ему новую степень страха перед Грэмом Торнбером.

— Это было личное, Ваше Превосходительство, — наконец ответил Перри.

Мордэкай снова взглянул на Грэма:

— Это правда?

Тот кивнул:

— Да, сэр.

— Когда у вас двоих в следующий раз появится «личный» вопрос, пожалуйста, воздержитесь от попыток разрешить его в общественном месте. Ваша ссора не только испортила настроение одного из моих самых любимых событий, но вы также физически ранили кое-кого из моих гостей. Вы понимаете, насколько это серьёзное дело?

Оба кивнули, не поднимая взглядов, и ответив «да, сэр».

— Ваша ссора разрешена?

Несмотря на прежнюю ярость, голова Грэма значительно остыла, и его гнев несколько ослаб благодаря тому факту, что Перри отказался разглашать свою зловредную ремарку собравшимся. Простить Перри он пока не мог, но за оскорбление он с ним уже расплатился. Тем не менее, он подождал, пока тот не ответил первым.

— Да, милорд, — сказал Перри.

— Да, сэр, — согласился Грэм.

— Капитан Дрэйпер, — рявкнул Граф.

— Да, мой лорд! — отозвался капитан стражи, стоявший неподалёку с несколькими солдатами. На сына он смотрел с чрезвычайным разочарованием.

— Забери этих двоих глупцов, и посади под замок. Не хочу, чтобы они тут шатались, пока я не решу, что с ними делать, — сказал Мордэкай.

Капитан медлил.

— Что такое, Капитан?

— Куда посадить, мой лорд? У нас нету темницы.

Мордэкай улыбнулся:

— Я знаю идеальное место.

* * *
Под замком часы текли медленно. Грэм и Перри слышали о Камере Железного Сердца, но никто из них никогда прежде её не видел. В этом месте Мордэкай некогда заточил Карэнта Справедливого, ныне мёртвого бога правосудия.

Идти к ней уже было довольно страшно, ибо Граф построил комнату глубоко под замком. Долгая дорога, вниз и вниз, по длинным, узким каменным коридорам, тревожила их. Они могли почти чувствовать вес всей земли, давивший на их головы и плечи.

Никакой человек не мог надеяться сбежать из этого места, если тюремщик не вернётся с ключом. Эта темница была построена, чтобы удержать бога.

— Как думаешь, сколько Граф продержит нас здесь? — час спустя спросил Перри глухим и гнусавым из-за повреждений носа голосом. Это были первые слова, которые кто-то из них произнёс с тех пор, как их посадили.

Грэм лишь зыркнул на него, отказываясь говорить с врагом.

Прошёл ещё какой-то неопределённый промежуток времени, возможно — час, а возможно и больше, когда Перри снова заговорил:

— Слушай, прости.

— Почему?

Перри отвёл взгляд:

— Это был не я. Это был не тот «я», которым я хотел быть. Это было мелочно и жестоко…

— Нет, — перебил Грэм. — Почему ты пытался навредить ей? Неужели ты можешь кого-то так ненавидеть за отказ?

Сын капитана совладал с эмоциями, прежде чем ответить:

— Это было скорее не про неё, а про тебя. Её я любил — или думал, что любил, но сделать больно я на самом деле хотел тебе.

— Да что я тебе сделал?

— Ничего, — горько сказал Перри. — Тебе и не нужно было. Дело в том, кем ты был, кто ты есть.

— Это херовая причина вести себя как осёл. Я думал о тебе как о друге.

— Ага, херовая, но всё именно так и есть. Всю жизнь меня сравнивали с тобой. Когда мы были маленькими, я тобой восхищался. Ты всегда был быстрее, сильнее, проворнее, но я думал, что если буду держаться достаточно близко, то смогу стать как ты. Потом мы стали старше, и я осознал, что никогда не буду как ты. Как бы упорно я ни трудился, люди всегда говорили: «Он хорош, но просто вообрази, если бы Грэму позволили учиться».

Грэм уставился на Перри так, будто тот отрастил вторую голову. Даже в самых диких своих мечтах он никогда не воображал, что кто-то будет ему завидовать:

— Ты завидовал мне? У тебя есть всё, чего я хотел!

— Например?

— Ты — оруженосец, и однажды тебя сделают рыцарем!

— И что? Однажды ты примешь свой титул, и тебя тоже назовут рыцарем.

— Возможно, как формальность, но я хочу не этого, — возразил Грэм.

— Ты всё ещё популярнее у женщин, и всегда был.

— Зачем ты так солгал? Если хотел оскорбить меня, то зачем её втягивать?

Перри изучал лицо Грэма, обдумывая его слова. Неправильный ответ мог вылиться в его смерть. Он уже чувствовал мощное раскаяние за содеянное, но не мог сейчас улучшить их отношения, сказав правду.

— Не у всех есть твоя сила, Грэм. Глубоко внутри я просто слабый, жалкий человечишка.

— Просто заткнись, — рявкнул Грэм. — Я сыт по горло твоим нытьём. Не буду я тебя жалеть.

— Мне правда жаль, — сказал Перри. — Если Сэр Сайхан не лишит меня обязательств его оруженосца, то я сам от них откажусь. Я недостоин быть рыцарем.

— Ты хочешь, чтобы я снова расквасил тебе нос? — пригрозил Грэм.

— Я искренне сказал.

— Однажды люди будут рассказывать о случившемся прошлым вечером, и всё будет выглядеть чертовски печально, если человек, которого я избил, окажется каким-то сломленным, конченым неудачником, — сказал Грэм.

— Э? — Перри был сбил с толку.

— Я говорю, что тебе лучше закончить начатое. Если хочешь исправить это, то, чёрт побери, сделаешь из себя мужика. Станешь рыцарем, и заставишь их однажды слагать о тебе песни.

— А тебе каким именно образом от этого будет лучше?

— По меньшей мере, я буду тем человеком, который однажды надрал задницу Сэру Перри. Мне этого хватит. — Грэм вяло улыбнулся.

Перри засмеялся, но внезапно перестал, когда его нос снова стал кровоточить. Запрокинув голову, он прижал к нему тряпку, пока кровь не остановилась.

— Нечестно это, — сказал он некоторое время спустя.

— Что именно?

— То, что меня обучают на рыцаря, в то время как сын Дориана Торнбера пропадает зря.

Глава 23

Их наконец выпустили задолго после полудня на следующий день. Голодный и томящийся жаждой, Грэм вернулся в апартаменты своей семьи, чтобы принять гнев своей матери.

Её там не было, но его ждали бабка и сестра.

Карисса сразу же обняла его, крепко сжав его своими маленькими руками.

— Прости, что заставил тебя волноваться, — сказал он ей.

— По крайней мере, ты думаешь в правильном направлении, — прокомментировала Элиз Торнбер, наблюдая за ним.

— Прости, Бабушка, — сказал Грэм.

— Иди сюда, — сказала старая женщина. Она подержала его на расстоянии вытянутой руки, изучая взглядом. — У тебя что-нибудь поранено?

— Только моя гордость.

— Ба, — ответила она, — это не рана совсем.

— Я подвёл вас.

— Если скажешь это твоей матери, то я буду всё отрицать, но я не могу сказать, что совсем уж недовольна, — признала старая женщина.

Грэм был поражён.

— Не смотри на меня так, дитя. Ты слишком похож на своего деда.

— Которого? — спросила Карисса вслух.

— На обоих! — ответила Элиз. — Сам выбирай. Дункан Хайтауэр в молодости был почти таким же круглым глупцом, как мой муж.

— А что насчёт Отца? — сказала Карисса.

Элиз засмеялась:

— Мой сын был робким мальчиком. Он никогда не ввязывался в драки.

— Робким? Грэм определённо никогда не слышал, чтобы его отца так характеризовали.

— Да, — вздохнула Элиз. — Мой сын был чрезмерно милым. Его отец думал, что с ним было что-то не так. Дориан никогда никому не делал больно, даже руки ни на кого не поднимал, пока рос. Даже когда тренировался, он себя сдерживал, чтобы кого-нибудь не поранить.

— Но…

Она замахала руками:

— Да, да, я знаю, что вы, наверное, слышали. Ваш отец был великим воином, и мир скорбит от его потери, но пока Дэвон Трэмонт не попытался убить его лучшего друга, Дориан ни разу не вредил никому в гневе.

— И даже в тот раз первый удар получил не Дэвон, — сказала стоявшая в дверях Роуз.

Элиз вздрогнула, а затем тихо засмеялась:

— Я и забыла об этом.

— Что? Что забыла, Бабушка? — спросила Карисса.

— Это была ваша мать, — сказала Элиз.

Грэм в шоке уставился на неё.

— Он собирался убить Дэвона Трэмонта, но ваша мать вмешалась — или так мне сказали. Меня там не было, — объяснила Элиз.

— Но это же был не сильный удар… ведь не сильный, Мама? — сказал Грэм, ища подтверждения у матери.

— Он разбил мне губу, но это не было намеренным. Я застала его врасплох, и он ударил наотмашь, ещё не зная, что это была я, — сказала им Роуз. — Он потом годами за это винился.

— Как бы то ни было, — сказала Элиз, — они все теперь будут осторожнее. Людям уже давно пора научиться быть осторожными с Торнберами.

Роуз хмуро и неодобрительно глянула на Элиз:

— Могу я переговорить с тобой наедине? — Обе женщины ушли в комнату Грэма, и закрыли дверь.

Сестра снова обняла его, прежде чем спросить:

— Почему ты это сделал?

Грэм посмотрел в её доверчивые голубые глаза, и почувствовал стыд, но попытался скрыть его небрежной улыбкой:

— Я же сказал тебе, перед танцем — помнишь?

— Что сказал?

— Что я поколочу всякого, кто не пригласит тебя на танец, а также всякого, кто пригласит тебя на танец, — напомнил он.

Карисса немного поразмыслила над этим. Действительно, Перри не приглашал её танцевать, а с Лордом Эриком и Лордом Стефаном она танцевала. Все трое получили раны в устроенной Грэмом драке. Она знала, что он шутил, но всё равно подыграла ему, мягко похлопав его по ладони:

— Я и забыла! — с притворной серьёзностью воскликнула она. — В будущем я буду очень осторожна в том, к кому проявляю благосклонность.

Элиз вышла из его спальни, и Роуз окликнула его:

— Грэм, пожалуйста, подойди сюда. — Он вошёл внутрь, и она закрыла за ним дверь.

— Ты осознаёшь, что опозорил всю нашу семью, не так ли? Это — не повод для смеха, — наставительно сказала его мать.

— Осознаю.

— Мне пришлось просить прощения у Лорда Эрика и Лорда Стефана, чем ты тоже займёшься сразу после того, как мы тут закончим. Я пошлю в их дома дорогие подарки, чтобы возместить твоё оскорбление.

— Мне жаль, Мама.

— Ты хотел бы объяснить, что заставило тебя напасть на сына Капитана Дрэйпера посреди официального бала? — Её голос был спокойным, но он чувствовал скрывавшийся под слоем спокойствия гнев.

— Нет, Мама, не хотел бы.

Она сверкнула взглядом — такое предупреждение он не смел игнорировать.

— Почему нет?

— Потому что я не буду повторять лживые слова, даже чтобы оправдать свои действия.

— Значит, ты считаешь, что защищаешь кого-то другого. В этом дело?

Он слегка кивнул.

— Алисса заходила, надеясь тебя повидать, — сказала Роуз, меняя направление беседы. — Мы мило поболтали.

Грэм побледнел лицом.

— Не волнуйся. Я не сказала ей ничего непристойного. Она, похоже, искренне заботилась о тебе, — заверила она его. — Она имела какое-то отношение к твоей драке?

Грэм замер, боясь двигаться или даже дышать.

Роуз сузила глаза:

— Быть может, это имело какое-то отношение к вот этому? — Распахнув дверь его гардероба, она вытащила простое платье, которое там оставила Алисса. Роуз сжимала его в кулаке, её рука тряслась от гнева.

— Думаешь, я не бы не узнала?! — рявкнула она на него. — Так ты думал?!

Он уставился на неё в ответ, не в силах найти слова.

— Отвечай! — закричала Роуз. Её рука метнулась вперёд, и отвесила ему хлёсткую пощёчину.

— Пожалуйста, Мама, это не то, что ты думаешь…

— Не то? Ты осознаёшь, что я знала ещё до того, как нашла это платье? Это — лишь самое вопиющее доказательство. Каждое твоё слово и действие кричало правду всем на обозрение. — Повернувшись, она подхватила кусок ленты, лежавший на полу. — Это, кстати, не от твоей сестры.

— Кто ещё знает? — продолжила она — Из-за этого ты напал на молодого Мастера Дрэйпера? Обнаружил его прежние забавы с твоей зазнобой?

— Это ложь! — сказал Грэм, повысив голос.

— А! Вот он, тот самый строптивый мужлан, который избил молодого человека так сильно, что тот опасался за свою жизнь.

— Всё было не так, — возразил Грэм.

— Именно так всё и было! Только хулиган и трус будет бить лежачего. У этого бедного мальчика не было шансов! Ты избил его до полусмерти, чтобы прикрыть свою собственную вину! — бросила она обвинение.

— Это неправда, — сказал Грэм, из его глаз потекли слёзы. Однако внутри он остро чувствовал скрывавшееся в её словах зерно истины. — Всё было не так.

— Прекрати думать своим членом! Я вырастила тебя отнюдь не каким-то разгульным, сходящим с ума от похоти дураком, который дерётся на улицах за какую-то потаскуху!

— Нет! — закричал Грэм. — Не смей так говорить об Алиссе! — Он начал дрожать.

— Или что? — бросила вызов Роуз. — Побьёшь меня? Ты так теперь решаешь все свои проблемы?

— Нет. — Грэм захлопнул рот, пытаясь взять себя в руки. Ощущение было таким, будто его грудь вот-вот взорвётся.

Роуз наблюдала за ним, её собственное лицо покраснело — а потом она сделала глубокий вдох.

— Прости. Мне не следовало этого говорить, — сказала она ему. — Не думаю, что мне когда-либо в жизни было так больно.

— Я не пытался сделать тебе больно, Мама.

— А вот сделал! Я никогда не испытывала такого разочарования, нет… отвращения. Думаешь, твой отец желал бы, чтобы ты так себя вёл?

— Нет.

— Кто научил тебя так драться? — спросила она, но снова заговорила до того, как он смог ответить. — Не важно, я уже знаю ответ. Я слышала, как ты обратился к Сайхану. Это достаточно ясно.

— Будь моя воля, я бы вздёрнула эту скотину, — пробормотала она. — К сожалению, это — не вариант, — добавила она, говоря сама с собой, прежде чем снова посмотреть на сына: — Ты этого хочешь? Думаешь, твой отец этого хочет?

— Это не важно, — тихо сказал Грэм.

— Что?

— Я сказал «это не важно»! — громко повторил он. — Я — не Дориан Торнбер, и никогда им не буду. Это не его жизнь, а моя! Мне всё равно, что ты хочешь, или чего он хотел. Я хочу быть собой, Грэмом Торнбером! — Эти слова звучали для его собственных ушей как святотатство, но он чувствовал их искренне, до глубины своей души.

Леди Роуз Торнбер замерла, уставившись на сына широко раскрытыми глазами. Чуть погодя это стало для неё уже чересчур, и она отвернулась, глядя в маленькое, узкое окно.

Грэм наблюдал за ней, его гнев утихал, сменяясь безымянным ужасом. Плечи его матери двигались, однако никаких звуков от неё не доносилось. Он сказал то, что следовало сказать — и теперь не мог взять свои слова обратно.

— Ладно, — сказала она сдавленным от эмоций голосом.

— Мама…

— Ты прав, — тихо продолжила она. — Это — твоя жизнь, и у меня нет права пытаться жить её вместо тебя.

Он шагнул вперёд, пытаясь сократить разделявшее их расстояние, навести мост через растущую между ними пропасть.

— Это я виновата. Я слишком упорно пыталась защитить тебя, держать тебя подальше от того, что причинило бы тебе боль. Твой отец этого бы не хотел. У него было очень тяжело на сердце, ближе к концу, но он бы тебя учил. Я предпочла интерпретировать его слова так, как мне хотелось. Я не хотела тебя потерять.

— Ты меня не потеряешь, Мама.

— Уже потеряла, — тихо сказала она. — Где твой отец? Где твои деды? Ты заметил, что все мужчины в нашей семье мертвы? — Она встала, и покинула комнату, вернувшись мгновения спустя. Вид её лица разрывал Грэму сердце — её глаза были красными, а по лицу текли слёзы. Что хуже, в руках она держала копию Шипа, которую они с Мэттью повесили на стену.

— Вот, что их убило, — сказала она. — Всех до единого: моего отца, твоего отца, и отца твоего отца — все они погибли, сражаясь. — Она сунула оружие ему в руки. — Бери. Он твой. Учиться начнёшь завтра.

Щёки Грэма были мокрыми, когда он взял меч — тот меч, который он уже украл, хотя она этого и не знала.

— Я не умру. Теперь уже нет войн…

— Всегда есть войны, — тихо сказала она. — Мужчины всегда находят способы их начать, к добру или к худу. Однажды ты и сам найдёшь свою войну.

— Не найду…

Роуз прижала палец к его губам.

— Тихо. Я решила, и больше ничего не скажу, лишь дам тебе мудрый совет — то знание, которое получил твой отец перед смертью. Война — смерть, вне зависимости от того, убивает она или нет. Убивай или будь убитым — умрёшь ли ты, или сразишь врагов тысячами, это оставляет тебя мёртвым внутри. Каждая отнятая тобой жизнь будет стоить тебе частички души, так что решай осторожно. Никогда не плати, если оно того не стоит.

— Я заставлю тебя гордиться, Мама.

Она будто сжалась, даже когда его руки обняли её, пытаясь её успокоить.

— Я уже горжусь — гордая дочь, гордая вдова, и гордая мать. Гордость — всё, что у меня есть, и теперь, когда я впереди меня пожилой возраст, гордость — плохая замена для семьи.

Они плакали вместе, пока она не оттолкнула его.

— Хватит с меня, — сказала она тогда. — Больше никаких слёз, если будешь рыцарем — то будь лучшим. — Она оставила его стоять в одиночестве.

Он услышал голос Кариссы в другой комнате:

— Мама, что не так?

Его бабка вошла, и обняла его:

— Я ей говорила, что всё до этого дойдёт.

— Прости, Бабушка, — ответил он. — По-моему, я разбил ей сердце.

— Ш-ш-ш, — утешила она его. — Женские сердца не настолько слабы. Она поправится.

Глава 24

На следующий день Грэм присоединился к остальным молодым людям во дворе для тренировок.

Роберт Лиси первым поприветствовал его, когда он приблизился:

— Привет, Грэм.

— Прости, Роберт, — только и смог сказать Грэм.

— Ничего, — сказал Роберт, всегда всё прощавший.

Перри просто протянул руку, которую Грэм молча пожал. Они уже помирились.

Он попросил прощения у всех, кто участвовал в инциденте на балу, но пока не говорил с Сэром Сайханом напрямую.

— Начиная с сегодняшнего дня Грэм присоединится к нам, — объявил Сайхан. Его объявление вызвало у других любопытные взгляды, но он это проигнорировал. — Отойди-ка со мной на минутку, — добавил он, указывая на Грэма.

Они немного отошли от остальных.

— Пожалуйста, простите меня, Зайхар, — сказал Грэм.

— За что?

— За драку на балу, за то, что ранил одного из ваших оруженосцев. Я обесчестил ва…

— Заткнись, — сказал Сайхан, перебивая его. — Ты будешь обращаться ко мне как к «зайхару» лишь тогда, когда мы тренируемся наедине. А что касается извинений, то я скажу тебе, если они потребуются.

— Но вчера…?

— Твои драки с другими людьми — не моё дело, мальчик.

— Но с моей стороны было неправильно начинать драку в зале, — настаивал Грэм.

— Я — не твой отец, и не твой судья. Что правильно, а что неправильно в твоих действиях — решать твоей матери и Графу. Я лишь вмешался из необходимости, чтобы не дать тебе убить того молодого болвана, — сказал Сайхан.

— Мы с ним уладили наши разногласия.

— Это хорошо — убивать ты пока не готов.

— Прошу прощения, сэр, но… что? — Грэм был совершенно сбит с толку.

— Ты думал, я тебя остановил, чтобы защитить моего оруженосца? Он сам сделал свой выбор, когда оскорбил тебя. Я бы очень не хотел его терять, но я здесь не для того, чтобы нянчиться с идиотами. Я остановил тебя потому, что это затруднило бы твоё обучение, или вообще загубило бы тебя. Как у твоего отца, у тебя мягкое сердце. Убив его, ты бы нанёс ущерб своей решимости, своему сердце.

— Значит, вам было бы всё равно?

Сайхан поморщился:

— Я же сказал тебе, мальчик. Большинство сражается своими телами, кто-то — умами, а некоторые, сумасшедшие, вроде тебя — сердцами. Убить кого-то в гневе на этом этапе обучения повредило бы тебе… здесь! — Он ударил Грэма ладонью в грудь. — Когда будешь готов, когда победишь себя — тогда ты сможешь принимать собственные решения о том, убивать кого-то или нет.

— И вам будет всё равно, кого я убью?

— Я предоставлю тебе самому решать. У меня есть мои клятвы, и люди, которым я поклялся повиноваться и которых я поклялся защищать. Если ты обнаружишь, что идёшь против меня, тогда у тебя будет проблема, ибо я — единственный человек, которого ты, наверное, никогда не сможешь победить.

Грэм подумал над его словами:

— Почему нет?

— Потому что я — твой учитель. Вот, почему ты согнулся, когда я врезал тебе в тот день. Ты уже достаточно хорош, чтобы дать трудный бой… будь я незнакомцем. Вскоре ты станешь ещё лучше, но поднять руку на того, кто тебя учил — почти невозможно. Ты смог бы ударить свою мать?

— Никогда!

— Вот именно. И вот, почему ты никогда не сможешь меня победить — но я уж, чёрт возьми, постараюсь, чтобы ты не уступал никому другому, — сказал старый рыцарь.

— А есть кто-то, кого вы не можете победить? — спросил Грэм.

— Уже нет, — сказал Сайхан.

— А ваш учитель?

— Он мёртв. — Тут рыцарь отвернулся, и пошёл обратно, к остальным.

— Что с ним стало?

— Довольно вопросов.

* * *
Ещё один сюрприз ждал Грэма позже, когда он вернулся в тот день домой.

Он был уставшим до мозга костей. Утренняя тренировка была физически утомительной. Учебный бой в тяжёлой кольчуге в совокупности с последовавшей за ним долгой пробежкой подвергли испытанию его выносливость, а потом, после обеда, он пошёл тренироваться с Сайханом один на один. Несмотря на заверения его учителя в том, что просить прощения не было необходимости, Сайхан позаботился о том, чтобы Грэм не ушёл, не заработав немало синяков.

Возвращаясь в апартаменты своей семьи, он надеялся на короткий отдых и, быть может, возможность помыться, прежде чем пойти в главный зал. Вместо этого он обнаружил, что в передней комнате сделали перестановку. Более маленький стол был убран, и на его место занесли стол побольше. Стол был сервирован на пятерых.

— Это что? — спросил он.

— Мама хочет устроить семейный ужин, — сказала Карисса, заканчивая помогать одной из кухонной обслуги накрывать на стол.

В прошлом они уже так делали, но редко. Роуз предпочитала есть среди других дворян. Она часто читала Грэму нотации о том, как важно показываться на людях — как для поддержания социальных связей, так и для успокоения тех, кто служил им.

— Стол накрыт на пятерых, — указал он. Четвёртое место скорее всего было для их бабки, но пятое оставалось для него тайной.

— У нас будет гость, — ответила его сестра, одарив его хитрой улыбкой.

Тут вошла Роуз, неся в руках графин. Поставив его на стол, она посмотрела на Грэма, прежде чем поморщиться, и повести носом:

— Иди помойся, от тебя несёт ржавчиной и потом.

Он взял свежую куртку, и пошёл делать, как было велено. Возвращаясь полчаса спустя, но обнаружил, что его бабка только-только подошла, стоя в коридоре. Он поспешно открыл для неё дверь.

— Ты знаешь, кто придёт на ужин? — спросил он.

Элиз подмигнула ему:

— Увидишь через несколько минут.

Когда чуть позже к ним постучались, он поспешно открыл дверь. Снаружи стояла Алисса.

— Это ты, — удивлённо сказал он.

Она нервно улыбнулась:

— Это я.

— Входи.

Она зашла внутрь, и Грэм провёл её к оставшемуся за столом месту, в то время как Роуз послала служанку на кухню, сообщая о том, что они готовы. Все расселись, и Роуз кивнула Кариссе. Та встала, и, подняв уже стоявший на столе графин, начала наливать.

— Хочешь вина? — спросила его сестра у их гостьи.

— Да, спасибо.

Грэм последовал её примеру, и тоже взял себе бокал, стремительно переводя взгляд туда-сюда между женщинами своей семьи. «Что они тут затеяли?» — гадал он.

Тут они начали болтать — о погоде и прочей чепухе. Когда чуть позже принесли еду, Грэм обнаружил, что чувствует облегчение. Несмотря на упорные усилия его матери, наслаждаться такими пустыми беседами он так и не научился. Он был рад чему-то, что могло занять ему руки.

Когда они закончили с едой, и трапеза подходила к концу, он начал чувствовать трепет. Его мать была очень традиционной, и он знал, что истинная её причина для приглашения скоро станет ясна. Лишь после того, как они поели, она эту причину раскроет.

— Я должна поблагодарить тебя за то, что ты заботилась о моём сыне в моё отсутствие, — сказала Роуз, когда унесли пустые тарелки. — В частности — за наложение швов на его раны.

— Это мелочь, — ответила Алисса. — Леди Торнбер справилась бы сама, не будь меня там.

Элиз подалась вперёд:

— Тем не менее, работа была аккуратной. Мне нравится женщина, которая не боится сделать то, что нужно.

— Думаю, ему нравится иметь шрамы, — вставила Карисса.

На это они рассмеялись, а потом Грэм заговорил, обращаясь к Алиссе:

— Я бы хотел попросить прощения за то, что испортил бал, тем более прямо после твоей песни.

— Это было бы неподходящим вообще в любое время, — сказала Роуз, возражая ему.

— Вам понравилось моё пение? — спросила молодая женщина.

— Было потрясающе! — с энтузиазмом сказала Карисса. — У тебя прекраснейший голос.

— Благодарю.

— Твой талант редок и исключителен, — согласилась Роуз, — но у меня есть более важный вопрос, требующий обсуждения. Могу я говорить откровенно?

Алисса уважительно склонила голову:

— Для меня честь быть приглашённой в ваш дом. Пожалуйста, спрашивайте всё, что пожелаете.

— Мой сын в тебя влюблён.

Грэм подавился вином, и начал неконтролируемо кашлять. Но никто не обратил на него внимание. Элиз и Карисса пристально наблюдали за его матерью и Алиссой.

Алисса замерла, не показывая никаких признаков шока, хотя ответила не сразу. Минуту спустя она моргнула, и тогда-то Грэм и осознал, что она этого не делала почти целую минуту.

— Надеюсь, ты простишь меня за то, что я так застала тебя врасплох, — добавила Роуз.

— У него совершенно вскружена голова, — согласилась Карисса.

Грэм зыркнул на сестру, наконец обретя голос:

— Я не пьян.

— Я не это имела ввиду, — сказала Карисса.

Элиз шикнула на неё, положив ладонь девочке на плечо:

— Пусть они говорят.

— Я этого не ожидала, — призналась Алисса.

— Но ты уже знала, — сказала Роуз. — Не уходи от ответа.

— Да, Леди Роуз.

— Просто Роуз, — ответила его мать. — Если мы будем одной семьёй, то титулы можно опустить.

— Семьёй?! Но… — Алисса наконец потеряла самообладание, и начала подниматься со стула, но Элиз положила ладонь ей на плечо, усаживая её обратно.

— Садись, девочка.

Грэм к тому времени тихо застонал, уронив лицо в ладони.

Роуз изучала сидевшую напротив неё женщину взглядом:

— Ты любишь моего сына?

Грэм разомкнул пальцы, чтобы видеть через них, не в силах отвести взгляд. Он чувствовал себя так, будто оказался в какой-то ужасной пьесе, но отчаянно хотел узнать, чем она кончится, как бы ни больно ему было её смотреть. Алисса опустила голову, глядя на стол перед собой.

Когда он это увидел, у него ёкнуло сердце. «Она не сможет этого сказать — или, возможно, не верит в это».

Тихий голос нарушил тишину:

— Безнадёжно, без памяти — люблю. Я его люблю.

Карисса сделала долгий выдох — она всё это время задерживала дыхание.

Грэм чувствовал примерно то же самое:

— Могу я что-то сказать?

Три женщины и девочка ответили хором:

— Нет.

— Однако выйти за него я не могу, — объявила Алисса. — Мой отец этого не позволит.

— Тогда зачем он отдал тебя на воспитание? — спросила Элиз.

— Эта идея принадлежала моей матери, но у Отца на меня другие планы.

Роуз посмотрела на неё, подняв бровь:

— Позволь мне об этом позаботиться.

— Вы ничего не сможете сделать, — возразила Алисса.

— Я уже послала письмо твоей семье, прося разрешения навестить их весной. Тогда и обсудим.

Тут на лице Алиссы отразился ужас, и она внезапно встала:

— Нет! Вы не можете этого сделать.

— Могу, и уже сделала. Поверь мне, девочка, я могу быть очень убедительной, — сказала Роуз.

Элиз тихо засмеялась, а Карисса встала позади Алиссы, спокойно похлопывая её по плечу.

— Не волнуйся, — сказала сестра Грэма. — Мама всё исправит. У твоего отца нет никаких шансов.

Алисса посмотрела на Грэма, по её щеке стекла слезинка:

— Я правда тебя люблю.

Остальные восприняли это как признак надежды, но Грэм ощутил глубокую печаль в её взгляде. Слова означали одно, но за ними лежал другой посыл, который ощущался как прощание. Он встал, и обнял её, не в силах более оставаться отделённым от неё.

Тут его мать заговорила:

— Также я должна попросить тебя в дальнейшем воздержаться от того, чтобы спать с моим сыном — по крайней мере, пока мы не поговорим с твоим отцом.

Грэм развернулся к ней:

— Во имя всех мёртвых богов! Есть хоть что-нибудь, чего ты не готова сказать?

Карисса показывала на него пальцем, прикрыв рот ладонью:

— Ты, да неужели!

Элиз захохотала, смеясь подобно старой карге, в то время как Алисса уткнулась лицом Грэму в спину.

— Да, мэм, — сказала она ему между лопатками.

Глава 25

Два дня спустя Грэм ехал через поля за Уошбруком вместе с Алиссой. Было ещё утро, но только-только. Солнце поднималось близко к полуденному апогею, и вскоре жители замка должны были собраться на обед. Однако у двоих влюблённых были иные планы, и перемётные сумы их скакунов были набиты провизией для приятного пикника.

Грэм уже получил у Сайхана разрешение пропустить послеполуденную тренировку, и с нетерпением ждал возможности побыть с Алиссой одному.

— Не здесь, — сказала она ему, когда он предложил ей остановиться на приятном месте у границы леса. — Давай найдём тенистую поляну. — Она повернула лошадь к лесам.

— Конечно, — покладисто сказал он, и вскоре они пробирались по тенистым лесным тропам. Двадцать минут спустя они были вдалеке от любых людских поселений, и пытливых взглядов.

Они разложили вещи на травянистой поляне, где деревья расступались достаточно, чтобы обеспечить землю тёплым солнечным светом. Алисса взяла большую скатерть, которую расстелила на земле, чтобы им было на чём есть.

Чашки и кувшин вина появились первыми, и Грэм налил им понемногу.

Она выпила свою порцию одним долгим глотком, заставив его поднять брови, а потом отложила в сторону, наклонившись к нему за поцелуем.

Он ответил взаимностью, но чуть погодя отстранился:

— Мы ещё не поели.

— Это может подождать. — В её взгляде застыла невысказанная нужда.

— Нас просили не…

Она снова поцеловала его, и он пересмотрел своё мнение.

Прошло некоторое время с тех пор, как они были наедине, и несмотря на его лучшие намерения, он обнаружил, что пика достиг гораздо быстрее, чем хотелось бы. Он начал отстраняться, но она крепко вцепилась в него.

— Нет, не останавливайся.

— Я слишком близок, — сказал он ей, тяжело дыша.

Она оплела ногами его бёдра, заставляя его погрузиться глубже:

— Мне всё равно. Я хочу этого.

— Но…

— Только разок, — прошептала она ему на ухо. — Только сегодня, пожалуйста…

Он посмотрел ей в глаза, и в его горле зародилось рычание. Прижав её к земле, он дал волю своему внутреннему первобытному зверю, и вскоре они оба кричали, обезумев от молодой страсти.

Потом они откушали еды, которую она собрала, хотя её и было слишком много на двух человек.

— Мне всё это не съесть, — признался он.

Выражение на её лице говорило об ужасной печали:

— Я знаю. Думаю, я взяла слишком много.

— Чего ты такая грустная?

Она опустила взгляд:

— Не могу объяснить.

— Попытайся.

— Я тебя люблю, Грэм, но я знаю, что это плохо кончится.

— Твой отец правда настолько скверный?

Лёгкий ветерок дёрнул её волосы.

— У него благие намерения, но методы его… — она остановилась. — Я не хочу об этом говорить.

Он вздохнул:

— Думаю, я могу это понять. — Подавшись вперёд, он коснулся губами её загривка, заставив дрожь возбуждения пробежать по её спине.

— Это — наш последний раз, — уныло сказала она.

— Что это значит?

— Больше мы не сможем быть вместе, это — последний раз.

Он подумал про обещание, которое она дала его матери, и которое они только что нарушили.

— Полагаю, ты права. Нам больше не следует так делать. Но это лишь временно, пока мы не получим разрешение твоего отца на свадьбу. Сколько ещё времени до того, как тебе надо будет возвращаться в замок?

— У меня время до ужина.

— Тогда давай не будем терять времени, — сказал он, а потом стал выражать свои чувства более прямым образом, целуя ещё щёку, и вдоль подбородка.

Чуть погодя она ответила ему со свирепостью, которая его одновременно удивила и порадовала, и остаток второй половины дня они провели, исследуя пределы своих сил.

Солнце клонилось к горизонту, когда они наконец успокоились, и начали упаковывать разбросанные остатки их пикника обратно в перемётные сумы. Еду Алисса положила в свои.

— Я оставлю её себе, — сказала она. — На ужине меня сегодня не будет.

Грэм был разочарован:

— Почему?

— Буду писать письмо отцу. Мне нужно побыть одной, — ответила она, хотя что-то в её тоне показалось ему ложным.

Он решил не напирать на неё по этому вопросу, и они медленно поехали прочь из леса. Когда они снова выехали на открытое поле, она приостановилась:

— Езжай вперёд. Будет лучше, если они не увидят, как мы возвращаемся вместе. А то начнут чесать языками.

— Я не хочу оставлять тебя одну, — сказал Грэм. — Что если тут есть ещё одна голодная кошка?

Она улыбнулась:

— Я верхом. Даже голодная пантера не рискнёт на меня напасть.

— Ты уверена?

Она посмотрела на него с жестоким выражением лица:

— Весь мир — моё оружие, чего мне бояться?

Грэм нахмурился — «эту же фразу мне когда-то сказал Сайхан».

— Где ты это услышала?

На секунду глаза Алиссы расширились, прежде чем снова расслабиться:

— Так говорил мой дядя. А что?

— Просто это показалось мне интересным. Увидимся утром, — ответил он.

Она кивнула, и они разделились, поехав к замку разными дорогами. Ещё какое-то время они видели друг друга, и он часто ей махал, но в конце концов расстояние и неровности ландшафта скрыли её из виду.

* * *
Наступило утро, но за завтраком Алиссы не было.

Он спросил у Мойры о её отсутствии.

Она посмотрела на него так, будто он спятил:

— Она же в Арундэле, забыл?

— Нет. О чём ты говоришь? — Сердце Грэма забилось чаще.

— Ты сам вчера её проводил.

— Нет, Мойра, не провожал, — встревоженно ответил он.

— Я видела, как ты уезжал с ней, — настаивала она.

— Почему ты подумала, что она ехала в Арундэл?

— Она мне так сказала. Говорила, что Элэйн её пригласила пожить у них неделю. Постой! Куда ты?!

Грэм бросился к конюшням.

Когда он туда добрался, конюхов там не было. Они ещё завтракали, но он не нуждался в них, чтобы понять, что лошади Алиссы не было на месте.

— Проклятье, нет! — выругался он, прежде чем выдать более длинную цепочку ругательств. Ругаясь, он прошёл в комнату, где висела упряжь, взял своё седло, и отнёс к Пеббл. Он оседлал её, продолжая ругаться, но в конце концов замолчал. Кобыла могла почуять его волнение.

Он выехал, не сказав никому ни слова, проигнорировав дружеский окрик одного из стражников у ворот. Пеббл чувствовала его срочность, и поскакала быстрее, двигаясь лёгким галопом по шедшей через Уошбрук улице. Как только они миновали городские ворота, он пришпорил её пятками, и она пустилась галопом.

Человек и лошадь неслись по открытой местности, пока он не нашёл последнее место, где он её видел, прежде чем она скрылась из виду. Спешившись, он начал рыскать вокруг, пока Пеббл тяжело пыхтела, пытаясь отдышаться. Продолжая поиски, он вёл кобылу за собой.

Земля была мягкой, но трещин он не нашёл. Заставив себя успокоиться, он оставил Пеббл, и начал медленно ходить кругами, уходя всё дальше, пока наконец не заметил в земле неглубокий полукруглый отпечаток. «Вот». Он пошёл обратно к Пеббл, и, взяв поводья в руку, отвёл её к этому месте.

Какое-то время он стоял там, позволяя взгляду вобрать окружающий ландшафт, пытаясь его прочувствовать. Идти через открытое поле по следу, которому было уже полдня, не будет легко, даже если речь шла о чём-то тяжелом, вроде лошади. Он нашёл ещё несколько следов, прежде чем земля стала слишком твёрдой, чтобы в ней оставались хорошие отпечатки.

Дальше были наполовину интуиция, наполовину — опыт. «Ищи того, чего нет». В некоторых местах трава была пригнута, но он не мог быть полностью уверен, что это не было сделано чем-то другим. Он отбросил сомнения, и двинулся дальше. В какой-то момент он потерял её след, но вскоре наткнулся на небольшой ручей. Пройдя вдоль него, он в конце концов нашёл место, где она его пересекла, и где в вязкой грязи остались глубокие следы копыт.

Он переправился там, и взял её след на другой стороне, но легче дальше не стало. Он боролся с нетерпением, зная, что спешка лишь заставит его потерять любую надежду выследить её, но всё это время в уголке своего разума он понимал, что она уходила всё дальше. Он ни за что не мог отслеживать её так же быстро, как она двигалась, даже если она не спешила.

День всё шёл, но он отказывался сдаваться. След лошади привёл его в долину, оставив дорогу позади, и виляя по сочной траве, мягко спускавшейся к Реке Глэнмэй. Направление её движения казалось почти бессмысленным. Она не двигалась к Арундэлу или Ланкастеру. В некоторых местах она кружила, и выглядело так, будто в некоторых местах её лошадь надолго останавливалась.

Лошадь он заметил задолго после полудня. Та медленно шла в его сторону.

Алиссы нигде не было видно.

«Она бросила лошадь».

Его сердце обуяло отчаяние. В какой-то момент она рассталась со своим верховым животным, позволив лошади скакать дальше, оставляя ложный след.

— Вероятно, когда пересекала дорогу, — сказал он себе. Её лёгкие ступни почти не оставили бы там следов, а лошадь соблазнилась бы густой травой, что вела к реке. Иначе она могла бы двинуться домой раньше, возможно выдав Алиссу, или подняв тревогу, вернувшись без седока.

Проигнорировав лошадь, он вскочил на Пеббл, и погнал её галопом, поехав обратно туда, где след пересекал дорогу из Арундэла в Ланкастер. Оттуда он продолжил двигаться в Арундэл. Алисса была из Гододдина, и если она собиралась домой, то могла двинуться только в этом направлении.

Он не мог и надеяться найти её следы в утоптанной земле на дороге, поэтому ехал быстро, молча, и надеясь, что не пропустит какой-то признак её присутствия. Он и так уже потерял много времени.

Грэм следовал по дороге остаток дня, и часть вечера. Надеясь, что она не ушла с дороги и не пошла по пересечённой местности. Тогда он её потеряет.

Тьма опустилась, и он пошёл дальше, ведя Пеббл на поводу. Он молчал, и единственным звуком в округе был стук копыт Пеббл по сухой земле. Единственной его надеждой было увидеть свет в темноте, или уловить издаваемый ею звук, если она разбила лагерь.

Та ночь была безлунной, и лишь свет звёзд позволял ему следовать по дороге. Он шёл вперёд, отказываясь сдаваться, а когда солнце снова взошло утром, оно обнаружило его всё ещё идущего. Он уже миновал Арундэл, и дорога свернула на север, пересекая Реку Глэнмэй, и входя в горы на пути к Гододдину.

С возвращением солнца он снова сел в седло, и не спеша поехал на Пеббл. Они остановились у реки, и он дал кобыле время напиться там, прежде чем поехать дальше. Он достиг гор затемно, и остановился.

«Это нелепо». Она далеко опережала его, если полагать, что он вообще двигался в верном направлении. Было также весьма ясно, что своё исчезновение она спланировала. Её вчерашние слова были ясны. Он просто не слушал.

Она взяла дополнительную еду в дорогу. Ей хватило бы как минимум на несколько дней, если она будет есть экономно. У него же еды не было вообще, а Пеббл, несмотря на её усердие, паслась за тот день лишь несколько коротких минут.

Если он хотел преследовать её дальше, то ему придётся дать лошади пастись, или найти фермера, который поделится с ним зерном. Ему также понадобится еда.

— В горах фермеров нет, — сказал он себе. Хотя в Гододдин он никогда не ездил, он знал, что путь до низин на той стороне занимал полтора дня.

Ему придётся повернуть назад, за припасами, а это вероятно означало поездку обратно в Арундэл, как минимум.

— Почему!? — крикнул он, слушая, как его голос слегка отражается от скалистых холмов впереди.

Усталый, фрустрированный и злой, он повернул Пеббл обратно, и пустился в долгий обратный путь к Замке Камерон. Они ехали всю ночь, и через несколько часов после захода солнца он заметил костёр у дороги.

Внезапно наполнившись надеждой, он поспешил вперёд, но вскоре обнаружил, что это была не Алисса. Это готовили ужин Перри Дрэйпер и двое стражников из Камерона. Ослеплённые светом костра, они вздрогнули, когда увидели, как он появился из чёрной ночи.

— Привет, — поздоровался он с ними.

— Не повезло, а? — сказал Перри.

— Нет.

Перри одарил его искренним взглядом:

— Мне жаль, Грэм. Но ещё есть надежда. Мы послали несколько поисковых отрядов, в Арундэл, Ланкастер, и даже в фермы в долине.

— Это хорошо, — сказал Грэм, но глубоко в душе он знал, что им её не найти. Ему было весьма ясно, что она в точности знала, что делала, и что она была достаточно искусна, чтобы не дать никому себя найти.

«Весь мир — моё оружие, чего мне бояться?». Он ясно вспомнил её слова, и, глядя на Перри, он вспомнил, как она с ним разобралась во время фестиваля. Она его вывела из строя с такой небрежной умелостью, и выставила это так, будто он упал.

«Её дядя научил её не только этой фразе». Он был в этом уверен.

Глава 26

На следующий день они вернулись в Замок Камерон.

Как он и ожидал, другие поисковые отряды не нашли никаких её следов, хотя её лошадь обнаружили пасшейся на одном из пастбищ недалеко от Уошбрука. Сочувственные взгляды, которые он вынужден был терпеть, въезжая во двор замка, были для Грэма почти невыносимы. Если кто-то и не был в курсе его романа с Алиссой, то теперь уже знали все. История о её бегстве и отчаянной погоне Грэма стали темой пересудов в замке, и скорее всего и в городе тоже.

Вернувшись домой, он закрылся в своей комнате. И так уже было плохо, что ему пришлось предстать перед очами матери, когда он вошёл — взволнованный взгляд сестры он уже вытерпеть не мог. Подойдя к своему книжному шкафу, он вытащил сердечный камень своего отца, и крепко сжал. Из своего окна он наблюдал за тем, как послеполуденное солнце угасало, пока тьма не вернула себе мир.

Сняв одежду, он забрался в кровать, всё ещё сжимая красный самоцвет. В почерневшей комнате он почти мог представить, что она всё ещё была здесь, рядом, и, наверное, спала. Боль в его сердце была сильнее, чем всё, что он мог вообразить — как физическая рана. Крепко сжимая камень, он зарылся лицом в подушки, надеясь, что они приглушат любые издаваемые им звуки.

Никто не мог слышать, как он плакал один, в темноте.

Пришло нежеланное утро, принеся с собой невзгоды нового дня. Он не хотел пробуждаться. Пробуждение означало взгляд в лицо будущему — будущему, в котором не было Алиссы. Стук в дверь возвестил прибытие первого посетителя.

— Уходи, — сказал он, повысив голос.

Дверь всё равно открылась. Его сестра вошла, и закрыла за собой дверь.

— По-моему, ты неправильно меня поняла.

— Мне жаль, — сказала она, тихо приближаясь к кровати.

— Тебя мать послала?

— Нет. Она сказала, что ты, наверное, хотел побыть один.

— Значит, она планирует подождать, прежде чем сказать, насколько круглый я болван. Чудесно, — горько отозвался он.

— Это нечестно, — сказала Карисса. — Никто из нас этому не рад — она нам нравилась, в том числе маме.

— Но факт моей глупости это не отменяет.

— Ум — это ещё не всё, — сказала она ему. — Мы, наверное, ругались бы гораздо больше, не будь ты таким тупицей.

Он не мог не рассмеяться в ответ на это, но шутка вызвала новые слёзы:

— Пожалуйста, уходи, Карисса. Мама права, мне нужно побыть одному.

— Я приготовлю еды — на случай, если позже ты проголодаешься, — сказала она, и ушла.

Остаток утра прошёл тихо. Он наконец встал где-то в середине утра. Как она и говорила, за дверью он нашёл поднос с ветчиной и сыром. Он удовлетворил этим свой пустой желудок, прежде чем вернуться, и сесть на кровать.

Ещё один стук прервал его тёмные мысли вскоре после обеда.

— Уходи.

Дверь открылась, лишь чтобы заполниться телом очень крупного мужчины. Там стоял Сайхан.

— Пришло время тренировки. Утреннюю ты пропустил.

— Мне сегодня не хочется.

— Будто мне не всё равно.

Грэм зыркнул на него:

— Я не в настроении, старик.

— Очень, блядь, жаль. Если не нравится — можешь попытаться выместить это на мне.

— Я знаю, что ты пытаешься сделать — и это не сработает. Сегодня я из этой комнаты ни куда не уйду, — упрямо сказал Грэм.

— У тебя нет выбора, мальчик. Если не встанешь, то я просто надеру тебе задницу прямо здесь. Так или иначе, драться ты будешь. — Сайхан шагнул в комнату, источая угрозу.

Грэм вскочил с кровати, разозлившись больше, чем был со дня драки с Перри. Грэм всё ещё сжимал камень, и тот будто пульсировал в его руке, наполняя его ощущением могущества. Грэм бросил его на кровать, и посмотрел на мужчину:

— Так почему бы тебе не попытаться?

Старый воин двинулся вперёд, и Грэм неправильно просчитал его намерения. Он почти поставил себя на пути первого прямого удара Сайхана, но в последнюю секунду сменил направление, едва уклонившись. На лице его учителя появилось удивление, когда Грэм ударил в ответ, врезав здоровяку по груди, и заставив отлететь назад.

— Неплохо, — сказал старый рыцарь, а затем неторопливо двинулся вперёд.

Грэма тоже удивил его случайный успех, и он почувствовал, как его разум скользнул в пустоту, как и было каждый раз, когда они сражались. Комната превратилась в поле боя, по которому они двигались вперёд и назад.

Они не были равны. В этот день Грэм был быстрее, сильнее, злее. Он уже был ростом с Сайхана, и хотя его тело ещё не было настолько мускулистым, он сполна пользовался преимуществами молодых скорости и выносливости. Он давил на здоровяка, заставляя его занять оборонительную позицию.

Несколько секунд спустя он увидел свой шанс, и, сместившись в сторону, поймал учителя на потере равновесия, изогнувшись, и бросив мужчину на свою кровать. Сайхан врезался в неё с громоподобным звуком, заставив одну из тяжёлых стоек расщепиться, и накрениться в сторону.

Грэм развернулся, чтобы воспользоваться своим преимуществом, но Сайхан схватился за кровать, и использовал её как упор, чтобы избежать внезапного удара ногой молодого человека. Вырвав повреждённую стойку, он врезал ею Грэма по спине, отправив его на пол.

Тот лежал там, оглушённый, глядя на учителя снизу вверх, и силясь вдохнуть. В конце концов он выдавил:

— Это едва ли было честно.

— Весь мир — моё оружие, мальчик. Твой друг что, дал тебе ещё одну магическую подпитку? — Сайхан тяжело дышал.

— Нет, — сказал Грэм. — Я просто чертовски разозлился.

— Разозлился — это хорошо, покуда это не делает тебя глупым, — сказал его учитель, — но то была не просто злоба. Я уже не первый месяц тебя тренирую. Сегодня ты был быстрее обычного.

Роуз заглянула к ним через дверной проём:

— Я начала было звать стражу, но передумала, как только увидела вас двоих. Мы не можем себе позволить терять хороших людей.

Грэм уставился на свою мать. «Это что, была шутка?». Ему часто трудно было разгадать её сухое чувство юмора.

Сайхан засмеялся, всё ещё сжимая стойку от кровати.

Элиз Торнбер выглянула из-за плеча Роуз.

— Вижу, он решил использовать твоё любимое оружие, Роуз.

«Неужели все в замке сегодня у меня в комнате?» — задумался Грэм.

— Оружие?

— Твоя мать как-то раз использовала стойку от кровати, чтобы врезать по голове твоему деду, Дункану, — сказала пожилая женщина. — Удивительно, как она его не убила.

Эту историю он не слышал ни разу.

— Не сейчас, Элиз, — сказала Роуз, окидывая его бабку раздражённым взглядом.

— Вообще-то, я думаю, что сейчас было бы отличное время, — сделал наблюдение Грэм.

Сайхан встрял:

— Этому придётся подождать, леди. Этому молодому льву ещё надо закончить тренировку на сегодня. — Бросив стойку от кровати на матрас, он указал Грэму покинуть комнату.

— Ещё? — возразил Грэм. — Я думал, мы с этим уже разобрались.

Рыцарь одарил его пугающей улыбкой:

— Нам что, нужно снова побеседовать?

— Иду, иду. Не нужно угроз.

* * *
В тот день Сайхан сосредоточил тренировку Грэма в основном на физических упражнениях и балансировке, без дальнейшего спарринга. Он в этом не признавался, но когда Грэм позже подумал об этом, у него появилось подозрение, что причины для этого могли быть личными. Несмотря на свою значительную ловкость, здоровяк наверняка получил немало синяков. Грэм был с ним отнюдь не мягким.

Это осознание вылилось для Грэма в смесь эмоций — виноватости и гордости.

Когда они закончили, и пошли обратно к Замку Камерон, Сайхан протянул своему ученику руку:

— Думаю, это — твоё. — На его ладони лежал большой красный рубин.

Грэм взял его:

— Откуда это у тебя?

— Ты его уронил на кровать, прежде чем сойтись со мной, — сказал Сайхан. — У меня было такое ощущение, что ты не хотел показывать его матери, когда та вошла.

Он кивнул.

— Это было частью твоего отца, так ведь?

Грэм засунул камень в мешочек у себя на поясе, снова кивнув. Он не доверял своему голосу.

— Как долго ты его держал, прежде чем я вошёл?

Смутившись, Грэм не хотел признавать, что прижимал камень к себе большую часть ночи:

— Несколько часов.

— Ты что-нибудь от него чувствовал?

— Иногда он ощущается тёплым, но это может быть просто тепло моего тела, — сказал Грэм. — Ещё бывает, когда я думаю о Папе, или когда я чувствую… — Он остановился, не в силах продолжать в том же направлении. — Мне хочется думать, что тут осталось что-то от него. Это поднимает мне настроение.

— Как часто ты это делаешь? — спросил Сайхан.

— Когда был маленьким — часто, — сказал Грэм, — но в последнее время — всё реже. Я уже не один месяц его не доставал. Вчера было трудно…

— Этим утром ты сражался как демон, почти казалось, будто ты принял узы земли, — заметил воин. — Кто-нибудь из волшебников видел этот камень?

Грэм покачал головой:

— Я подобрал его сразу после того, как… это произошло. И никому никогда не показывал.

— Я не буду лезть в твои дела, но показать, наверное, стоит, — посоветовал его учитель.

Больше он про это ничего не сказал, и они дошли обратно. Грэм всё ещё был расстроен, но тренировка заставила его проголодаться, и когда настало время ужина, голод перевесил тревогу, вызванную перспективы встречи с друзьями.

Все были рады видеть его за столом, особенно его мать, хотя она и избегала обращаться к нему напрямую, чтобы не привлекать к нему внимание. Карисса встала, и обняла его, не беспокоясь о том, смущало ли его это. Мэттью и Мойра тоже были рады, но подождали, пока не улёгся шум, прежде чем заговорить с ним.

— Мне правда жаль, — сказал Мэттью. — Это стало большой неожиданностью. Никто из нас не думал, что она вот так исчезнет.

— Спасибо. Но я бы предпочёл об этом не говорить, — сказал Грэм.

Мэттью кивнул, согласившись оставить эту тему, но Мойра выглядела так, будто ей ещё было, что сказать. Грэм её проигнорировал.

— Вообще, Мэтт, если ты не против, я бы хотел поговорить с тобой кое о чём после ужина, — сказал Грэм.

— Конечно, хочешь сходить со мной в мастерскую? Мне всё равно нужно было кое-что ещё тебе показать.

Грэм кивнул.

— Мне нужно с тобой поговорить, Грэм, — сказала Мойра.

— Я знаю, что ты желаешь мне добра, Мойра, но сейчас я правда не в настроении для подбадривания.

— Понимаю, — сказала она. — Мне нужно просто кое-что тебе отдать. — На её лице застыло таинственное выражение.

— Ладно, — сказал он ей. — Зайду после того, как поговорю с Мэттом.

* * *
— Встань вон там, у стены, — приказал Мэттью, как только они зашли в мастерскую.

— Э? — Грэм только хотел показать другу камень.

— Мне нужно снять с тебя мерки.

— О, ладно. — Он встал у стены, ожидая, что его друг вытащит мерную ленту. Когда его вдруг окутал синий свет, он удивлённо взвизгнул.

— Что ты делаешь?

— Просто не двигайся, иначе результат будет разболтанным, — предостерёг молодой волшебник. — ты готов?

Грэм сделал глубокий вдох:

— Наверное. — Он замер, но потом решил задать ещё вопрос: — Почему ты не скажешь мне, чем занимаешься?

Мэттью вздохнул:

— Ну, вот — смотри, что ты наделал.

Рядом с Грэмом стояло нечто, выглядевшее как идеальная его копия — почти идеальная. Лицо двойника было тревожным образом искажено и смазано.

— Что это?! — Грэм отскочил в сторону, создавая некоторое расстояние между собой и своим клоном.

— Расслабься, — сказал молодой волшебник. — Это просто иллюзия. — Он прошёл вперёд, и использовал серебряный стило, чтобы прочертить на полу несколько линий. — Вот, всё готово.

— Он безобразен, — сказал Грэм.

— Это потому, что ты начал трепать языком, когда я делал отпечаток. Если уж на то пошло, это — улучшение по сравнению с твоим врождённым уродством, — с сарказмом сказал Мэттью. — Но не важно, лицу не нужна точность.

— Для чего? — спросил Грэм, игнорируя оскорбление.

— Через секунду узнаешь. Закрой глаза.

— Зачем? — подозрительно спросил Грэм.

— Доверься мне.

Борясь с раздражением, Грэм сделал так, как его просили.

Мэттью развернулся, и вытащил Шип из большого деревянного футляра. Он тихо произнёс несколько слов, и меч исчез, вернувшись на хранение в пространственный карман.

— Я просто не хотел, чтобы ты видел его до того, как призовёшь, — сказал он. — Можешь открывать глаза.

Грэм так и сделал, одарив Мэттью вопросительным взглядом:

— И что теперь?

— Призови его.

— Он только что был у тебя в руках — ты мог просто дать его мне, — сказал Грэм.

— Но разве это было бы весело? — сказал Мэттью. — Ты слишком много времени проводишь с Сэром Сайханом. Клянусь, ты стареешь прямо на глазах. Зови меч.

Грэм вспомнил ощущение с прошлого раза, когда они упражнялись в этом. Понадобилась лишь секунда — а потом меч оказался у него в руке. Его руки напряглись, почувствовав внезапный вес — однако несмотря на свой размер, двуручный меч весил чуть больше восьми фунтов.

— О! — сказал он, поражённый. Сломанный меч больше был не сломан. Грэм положил вторую руку на рукоять, осторожно водя шестифутовым двуручным мечом в воздухе перед собой. — Выглядит потрясающе.

Мэттью улыбнулся:

— Ещё бы, чёрт побери. А теперь повторяй за мной: «кла́рдит».

— Клар… что?

— Клардит, — повторил волшебник. — Будет легче, если ты вообразишь его таким, какой он был раньше, произнося это.

— Он и является таким, каким был раньше.

— Я имею ввиду — когда был сломан.

— О, — сказал Грэм. — Клардит. — Ничего не произошло.

— Ты должен делать это всё одновременно. Это как призывать его. Вообрази прежний Шип, произнесли слово, и представь, как толика эйсара втекает из тебя в рукоять.

— Вот сразу бы так и сказал.

— Очень… сварливый… старик, — сделал наблюдение Мэттью. — Давай.

Грэм дал — и, к его удивлению, меч потерял чёткость очертаний, поплыв у него в руках. Миг спустя он держал то, что выглядело сломанным мечом, каким тот был до того, как Мэттью его переделал.

— Ух ты.

— Теперь ты можешь хранить его на стене, и твоя мать никогда не узнает, что мы с ним что-то сделали, — гордо сказал Мэттью.

— Насчёт этого, — начал Грэм. — Мама на самом деле отдала мне меч. Мне больше не нужно прятать его от неё.

— Ну ёбаный в рот! — сказал Мэттью. — Почему ты мне не сказал? Ты знаешь, сколько времени я потратил впустую, создавая эту форму? Это не так просто, как выглядит!

— Это произошло лишь позавчера.

Мэттью сделал глубокий вдох:

— Полагаю, тогда разницы бы не было. Тем не менее, я потратил на это много времени.

— Однако это в некотором роде мило, — сказала Грэм, пытаясь его успокоить. — Что-то вроде дани прошлому.

— Ага, как пожелаешь, — сказал Мэттью. — Верни-ка его обратно для меня.

Грэм сосредоточился, и меч исчез.

— Нет, я имел ввиду — на стол.

— Тебе действительно нужно поработать над своим навыком общения, — проворчал Грэм. Он призвал меч обратно, и положил его на верстак. При этом он заметил, что меч вернулся в той же форме, в какой он его отзывал. — Теперь-то он готов?

Мэттью одарил его загадочной улыбкой:

— Далеко не готов. Позаботься о том, чтобы не пытаться его снова призывать, пока я тебе не разрешу.

— Не буду.

— Так о чём ты хотел поговорить? Это как-то связано с… ней?

Грэм покачал головой, прежде чем вытащить из кармана большой рубин. Он протянул его молодому волшебнику для осмотра.

— Что…? — Мэттью примолк, подняв на Грэма взгляд расширенных глаз. — Это… то, о чём я думаю?

— С того дня, у Ворот Мировой Дороги… — Дня, когда его отца раздавило заживо. — Думаю, это — его сердце.

— Его так и не нашли, когда вернулись за останками, — приглушённым голосом сказал Мэттью.

— Я его подобрал, пока никто не заметил. — Он коротко объяснил то, что с ним происходило, а также наблюдения Сайхана.

— Оно не выглядит магическим, — сказало Мэттью. — Иначе кто-то его бы заметил ещё тогда.

— Ты уверен?

— Дай-ка мне минутку на изучение. — Молодой волшебник забрал камень у Грэма из рук, и сжал, закрыв глаза, и сосредоточив внимание, пока Грэм стоял, задержав дыхание. Он нахмурился. — Там что-то есть, но очень слабое.

— Может, это его дух?

— Нет, — сразу же сказал Мэттью, но затем взял свои слова назад. — То есть, я не знаю. Сомневаюсь. Живой человек, даже обычный, обладает гораздо большим количеством эйсара, чем этот камень. В нём проявляется эйсара едва больше, чем можно ожидать от куска неживой скалы.

— Но что-то там есть?

Мэттью одарил друга печальным взглядом:

— Прости. Это, наверное, просто какие-то остатки энергии от его смерти. — Он протянул камень обратно Грэму.

Когда Грэм протянул к нему руку, глаза Мэттью расширились.

— Что это было? — сказал волшебник.

— Что?

— Дай-ка обратно.

Грэм так и сделал, и Мэттью снова посмотрел на камень. — Может, показалось. Держи. — Как только рука Грэма коснулась камня, Мэттью снова воскликнул: — Вот! — Он снова забрал его у Грэма, и потом отдал обратно. — Каждый раз, когда ты касаешься его, появляется вспышка, вроде крошечной искры.

— Что это значит?

— Не знаю. Попробуй думать о своём отце, или чем ты там занимался, когда чувствовал от него тепло перед твоим боем этим утром, — подал мысль Мэттью.

Грэм закрыл глаза, и снова представил своего отца, пытаясь вновь уловить то чувство, которое у него было прошлой ночью. Камень потеплел у него в руке, а Мэттью зашипел сквозь зубы.

— Он светится! Чёрт, ты только посмотри!

Грэм открыл глаза, но они не показали ему ничего необычного:

— Выглядит так же.

— Нет, он ярко горит, и из него потоком течёт эйсар. Как он это делает? — сказал его друг.

— Мне он кажется просто тёплым, — сказал Грэм.

— Это потому, что твоё тело впитывает эйсар. Это как если бы ты имел узы с… О! — Мэттью остановился, бешено соображая. — Это — его эйстрайлин, или то, что от неё осталось!

— Его что? Это было его сердце, если ты это слово ищешь.

— Нет, ну, да, можно и так сказать, но это не было буквально его физическим сердцем. Когда он трансформировался, его источник — центр его существа, его жизни — стал рубином. Это что-то вроде сердца, но гораздо важнее, чем просто какой-то кусок плоти, нагнетающий кровь.

Грэм посмотрел на него:

— И…?

— Узы земли всё ещё там, — закончил Мэттью. — Но это бессмыслица. Обычно, когда кто-то трансформируется, то становится частью земли — узы перестают существовать. Но, с другой стороны, твой папа был стоиком. Вот, почему он постоянно изменялся обратно, по крайней мере — согласно моему отцу. — Он стал говорить сам с собой, пытаясь понять то, что видел.

Мэттью посмотрел на Грэма:

— Если это — его эйстрайлин, то она не могла раствориться. Она осталась отдельно, и узы земли, которыми связал себя твой отец, всё ещё привязаны к ней.

— Что это значит?

— Это значит, что ты держишь в руках источник силы, если мы сможем придумать, как им пользоваться, — сказал его друг.

Глава 27

Обсудив этот вопрос, Грэм оставил камень с Мэттью, а когда пошёл обратно, то был настолько занят своими мыслями, что едва не забыл о просьбе Мойры.

Маленькая мишка у входа в апартаменты его семьи напомнила ему:

— Она всё ещё ждёт тебя, — сказала Грэйс.

Он и не заметил, что она там стояла:

— О!

Подхватив медведицу, он прошёл по коридору, и свернул за угол. Охранник, стоявший у внешних дверей в жилые помещения Иллэниэлов, кивнул ему, когда Грэм проходил мимо. За дверью была прихожая, и ещё одна дверь.

Вторая дверь была истинным входом в дом Графа. Если бы он открыл её сам, то она привела бы его в пустые, но тщательно обставленные семейные апартаменты. В косяк двери были встроены хитро скрытые чары магических ворот. Магия была активна лишь пока дверь была закрыта и цела. Когда её открывал незнакомец, магия тихо отключалась, оставляя совершенно нормальный вход в нормальные апартаменты.

Однако когда её открывал правильный человек, в основном — кто-то из рода Иллэниэлов, — портал оставался активным, и дверной проём вёл в скрытый дом глубоко в Элентирских Горах. Портал оставался активным при закрытой двери для того, чтобы слуги и другие люди могли постучаться в дверь, и быть услышанными семьёй.

Грэм постучал.

Мойра мгновенно ответила, имея тревожный и слегка раздражённый вид:

— Почему так долго?

— Нам нужно было о многом поговорить.

Она вышла в прихожую, закрыв за собой дверь:

— Я кое-что нашла. — Она протянула ему аккуратно сложенный конверт. Его отмечала вычурная литера «А», отпечатанная на красной восковой печати.

— Что это? — спросил он её.

— Переверни.

На обратной стороне, написанное аккуратным и вычурным почерком, было его имя.

— Где ты это взяла?

— Оно было в шкатулке на её туалетном столике. Я обыскала комнату сразу после того, как ты сбежал позавчера, но у меня не было возможности отдать его тебе до сегодняшнего дня. — Она казалась готовой взорваться от сдерживаемой внутри энергии.

— А что в нём написано?

— Я не знаю! На нём же твоё имя написано! — рявкнула она. — Так ты его откроешь или нет?

Очевидно, она сгорала от любопытства, но Грэм не мог не впечатлиться её выдержке. Немногие удержались бы от желания посмотреть на письмо. Особенно волшебница, которая скорее всего могла восстановить печать так, чтобы он ни о чём не догадался.

Однако Грэм ни в чём подобном её не заподозрил. Она убирала от желания узнать, что было в письме, да и он знал её слишком хорошо.

— Спасибо.

— Ты дашь мне посмотреть, что там написано? — спросила она.

— Дай мне сперва его прочесть. — Отвернувшись, он сломал печать, и вытащил дрожащими пальцами листик бумаги. На нём было написано лишь несколько коротких слов:

Письмо дожидается в хижине пастуха.

Он уставился на листок, и в его груди расцветала надежда.

Голос Мойры донёсся из-за его плеча:

— Какого пастуха?

Грэм хмуро глянул на неё:

— Ты даже не подождала, моего разрешения.

— Прости! Она и мне была подругой! Какая хижина? Ты знаешь, что она имеет ввиду?

— Без понятия, — солгал он.

Она так ему и сказала:

— Не надо ля-ля! Ты знаешь!

— Это личное, — сказал он ей.

— Тогда я просто пойду за тобой следом, — предупредила она.

Грэм осознал, что напрягся, и с усилием выдохнул:

— Слушай, Мойра, это письмо — такое, какое она не хотела позволить прочитать никому другому. Иначе она бы не оставила такую таинственную записку. Она знала, что с большой вероятностью кто-то другой мог прочитать её первым.

— Не такая уж она и загадочная, — парировала молодая женщина. — Пастухов поблизости не настолько много.

— Пожалуйста, Мойра, — искренне сказал он. — Я сомневаюсь, что смогу тебя одурачить. Пожалуйста, просто позволь мне забрать письмо, чтобы никто не узнал. Если там нет ничего смущающего, то я могу и поделиться им, но обещать ничего не могу.

— Я не настолько бесчувственная, — возразила она. — В конце концов, это письмо я не открыла.

— Спасибо.

Она сжала губы:

— А что, если в письме что-то опасное? Тогда-то ты скажешь кому-нибудь, или опять сбежишь сам по себе?

— Доверь мне самому это решать, — сказал он ей.

— Только если пообещаешь сказать мне, если решишь снова за ней погнаться, — сказала она, скрестив руки на груди.

Грэйс стояла рядом, и кивала, подкрепляя её доводы.

— Ладно, — сказал он. — Обещаю не уезжать, не поговорив сначала с тобой. Этого хватит?

Мойра обняла его.

— А это за что? — спросил он.

— Чтобы поднять мне настроение, — сказала она ему.

* * *
Пятнадцать минут спустя он ехал по тёмным полям у Уошбрука. К счастью, луна наконец решила объявиться, хотя её размер всё ещё был четвертью от полного. Она давала достаточно света, чтобы было относительно легко находить путь, особенно после того, как его глаза адаптировались.

Дом пастуха МакДэрмотта он нашёл без происшествий, и постучал в дверь как можно вежливее, учитывая тот факт, что стояла глухая ночь.

— Алан, это я, Грэм Торнбер! — окликнул он, догадываясь, что пастух может вполне понятным образом не желать открывать дверь в такой час. — Пожалуйста, открой!

Минуту спустя изнутри донёсся ответ:

— Обождите! Дайте минутку. — Голос пастуха звучал глухим и сонным. Через щели в двери пробился свет, а затем она открылась. Алан стоял, держа в руках маленькую оловянную лампу.

— Прошу прощения за то, что явился в такой час, — сказал Грэм.

— Она не сказала мне, что вы будете стучаться в дверь перед рассветом, — сказал пастух.

Он явно не был в городе, иначе уже услышал бы новости.

— Она исчезла позавчера, — объяснил Грэм.

— А я-то думал, что она просто оставила тайное любовное послание, — ответил тот. — Так, дайте-ка минутку. — Он зашёл обратно, и чуть погодя вернулся с письмом. — Вот оно.

— Благодарю, — благодарно сказал ему Грэм. Как и предыдущее письмо, оно было запечатано красным воском. Сломав его, Грэм попытался прочитать письмо, но лунного света было недостаточно. — Я могу одолжить твою лампу на минутку?

— Конечно, — сказал Алан, передавая ему маленькую лампу.

Держа в одной руке письмо, в другой — лампу, Грэм отошёл в сторону, и начал читать. Присутствие другого человека заставило его приостановиться. Пастух смотрел ему через плечо. Грэм уставился на него, подняв бровь в безмолвном вопросе.

— Не обращайте на меня внимания, сэр. Я не умею читать, — сказал пастух.

— Тогда зачем пытаешься смотреть мне через плечо?

— Просто любопытно. И я всегда считал буквы слегка таинственными, — сказал старик. — У неё красивый почерк, не так ли, сэр.

Грэм одновременно ощутил родство и раздражение. Часть его хотела искать утешения у находившегося рядом дружелюбного человека, а другая часть хотела сделать пастуху выговор. Сильный запах овец и пота приняли решение за него.

— Я бы предпочёл, чтобы ты дал мне побыть одному, — спокойно сказал он.

— А, ну, ладно, — сказал пастух, отходя немного.

Грэм сам добавил к этому несколько шагов, прежде чем изучить письмо у себя в руке:

Дорогой Грэм,

Это — моё прощание. Я пишу эти слова первыми, чтобы ты не подумал, будто надежда кроется где-то дальше в этом письме. Я уже причинила тебе достаточно боли ложными надеждами. Больше мы никогда не встретимся.

Уверена, что к этому моменту ты обнаружил, что многое из того, что ты обо мне думал, было ложью. Я не могу просить прощения за мой обман, ибо тот был намеренным и целеустремлённым. Я говорила с намерением ввести в заблуждение, от начала и до конца. За это я не заслуживаю прощения — хотя я верю в то, что мои действия были во служение правому делу… я не буду ждать, что ты согласишься.

Единственным утешением, которое я могу тебе дать, является следующее: причиняя боль тебе, я причинила боль себе. Единственной правдой во времени, которое мы провели вместе, было то, что я полностью и истинно влюбилась в тебя — что отнюдь не было моим намерением. Ты был моей самой лучшей ошибкой. Твоя любовь, и сила твоего непоколебимого доверия разорвали на части врата, сторожившие вход в моё сердце. Я никогда не чувствовала такого прежде, и скорее всего никогда не почувствую в будущем.

В твоих глазах я стала новой женщиной, и эта женщина нежно любила тебя. Если возможно, я бы предпочла, чтобы ты запомнил меня такой, какой я была с тобой. Если бы я могла выбрать свою жизнь, то я выбрала бы жизнь с тобой. Я бы вышла за тебя, и была бы той женщиной, которой ты меня считал — но это было не суждено.

Не ищи меня. Женщина, которую ты любил, существует лишь в вымысле наших сердец. Ища её, ты лишь продлишь свою боль.

С любовью,

Алисса.

Он держал письмо онемевшими пальцами, читал его заново, и не мог поверить. Это не должно было являться правдой, просто не могло. Там не было обещания будущего, не было непонимания, которое можно было бы исправить. Эти слова содержали лишь гнетущее разочарование.

— Плохо выглядишь, парень.

Грэм кивнул, и отдал Алану лампу. Тщательно сложив письмо, прежде чем уйти, он забрался в седло Пеббл. Его горло свело, но он сумел выдавить «Благодарю», прежде чем повернуть кобылу, и направиться к Замку Камерон.

Добравшись туда, он обнаружил некую медведицу, дожидавшуюся его у главного входа. Грэйс протянула ему лапки, и он поднял её, держа на сгибе локтя.

— Ну? — спросила она.

— Это было просто прощание, — сумел произнести он, пройдя немного. — Ничего больше.

Она похлопала его по щеке мягкой лапкой, а потом обняла за шею:

— Мне жаль.

Когда он достиг двери в апартаменты Торнберов, Грэм поставил её обратно на пол.

— Скажи вместо меня Мойре. Я бы предпочёл, чтобы она не спрашивала об этом меня, или ещё кому-то рассказывала.

Войдя в переднюю комнату, он нашёл свою мать, которая сидела, попивая чай. Он был удивлён. Для неё было необычным бодрствовать дольше пары часов после ужина. Она указала жестом на стул рядом с собой.

Он сел, но долго молчал. Когда она ничего не сказала, он в конце концов проявил инициативу:

— Ты не спишь.

Роуз поставила чашку, глядя на него усталыми глазами:

— Какая мать может спать, когда её ребёнок испытывает боль, бродя в ночи?

— Ты в этом не виновата.

— Вина редко имеет значение в сердечных делах, — ответила она.

— Я был глупцом.

— Любовь часто глупа, но это не делает тебя глупцом. Мудрецы знают, что в немногие вещи в этом мире имеют истинную ценность, и любовь — одна из них. Вот, почему мы столь многим рискуем ради неё.

— Лишь глупец полюбил бы ту, кто не отвечает взаимностью.

Его мать снова отпила чаю, подняв бровь на его ответ:

— Так вот, что ты думаешь? Что она тебя не любила?

Письмо всё ещё жгло ему грудь, где оно лежало за пазухой, но он сказал «да» молчаливым кивком.

— Она была виртуозной актрисой, не могу отрицать, — сказала Роуз, — но даже она не могла ослепить мои глаза. Она говорила правду, когда пришла ужинать с нами.

Он ожидал иного ответа. Сам он был уверен в Алиссе, когда она сомневалась в себе, но теперь, увидев письмо, он обнаружил, что его вера в любовь поколебалась. Обнаружить, что его мать невольно подтверждала то, что Алисса говорила в своём тайном письме…

— Как ты можешь такое говорить?

Роуз печально засмеялась:

— Не знаю, Грэм. При всех моих логике и уме, есть некоторые вещи, которые я знаю, на самом деле не понимая, почему я их знаю. Какие-то женщина сказали бы, что это интуиция, но согласно моему опыту, люди часто используют слово «интуиция» просто для того, чтобы поддержать то, во что верят. Из-за этого я не люблю это слово, но в данном случае я не могу предоставить объяснение лучше этого.

— Я не знаю, что делать.

Его мать потёрла свои глаза, но промолчала.

В голове Грэма промелькнули дюжины вещей, мыслей и эмоций, переплетённых и свитых друг с другом. Его разум разрывался, а его тело ощущало нужду встать, и сделать что-нибудь. От фрустрации, боли и печали ему захотелось свернуться у матери на коленях, как он делал, когда был маленьким. Но он не мог озвучить эти чувства, как и не мог искать утешения детством. Те дни миновали.

— Мне больно, Мама. Я должен что-то сделать. Что бы ты сделала? — спросил он голосом, надломившимся, несмотря на его усилия.

— Нет хорошего совета, — призналась она. — Терпение — определённо, но это не поможет тебе вернуть потерянное, а лишь сведёт душевное смятение к минимуму. Ты действительно хочешь, чтобы я сказала тебе, что делать?

— Только если это значит, что я верну её, — ответил он.

Роуз засмеялась:

— По крайней мере, ты честен. Большинство просит совета, а потом злится, когда совет не соответствует их желаниям. Если бы я могла заставить тебя делать то, что я хочу, то я бы сказала тебе забыть её, но это же не очень практично, так?

Он покачал головой.

— Ешь, спи, учись терпению. Жизнь идёт дальше — и мы тоже должны.

Глава 28

Следующий день был трудным, как и последовавший за ним. Грэм вернулся к учёбе, но обнаружил, что та доставляет ему мало радости. Она лишь позволяла ему занять тело, но разум его уплывал прочь, и ему было трудно поддерживать нужную сосредоточенность. Во время его учебных поединков с Сайханом ему казалось, что он откатился назад. Чем упорнее он старался, тем хуже получалось.

Трапезы были лучше, но никто не было вкусным. Еда была тем, чем нужно было наполнить желудок, но удовольствия она не доставляла.

Грэм был в депрессии.

Прошла неделя, а потом ещё одна, прежде чем его настроение улучшилось. Он медленно но верно приходил в себя. Тренировки стали возможностью выпустить его фрустрацию, и он радовался не только овладению техникой работы с мечом, которой Сайхан учил других, но и демонстрации своего превосходства над другими учениками.

Грэм был крупным — каковой факт он прежде не мог оценить, тренируясь с одним лишь Сайханом. Его мать была высокой, и ему говорили, что его отец был похожих с Сайханом размеров, но теперь, когда ему позволили тренироваться с другими молодыми людьми, это стало ему более очевидным. Грэм был ростом более шести футов, и у него были широкие плечи. Он всегда был сильным, но постоянные упражнения значительно нарастили мышцы на его костях.

Его агрессивность во время тренировок начала заставлять других учеников избегать его. Ведя учебный бой, он сражался упорно, и хотя они использовали деревянные мечи, и носили броню, его удары оставляли болезненные синяки.

Чтобы он не лишал остальных духа, Сайхан и Капитан Дрэйпер убрали его из класса, и приставили тренироваться с полноценными солдатами. Грэм и там достиг успеха, а число доступных для практики людей позволяло ему часто менять партнёров. Никто не хотел сходиться с ним более одного раза.

В конце концов Капитан Дрэйпер отвёл его в сторонку после одного особо брутального учебного матча.

— Грэм, что ты делаешь?

— То, что вы мне сказали делать, сэр, — прямо ответил он.

— Ты затрудняешь мне работу, — сказал Капитан. — Эти люди приходят сюда каждый день совсем не для того, чтобы становиться для тебя куклами для биться. Они здесь не для того, чтобы ты забивал их до полусмерти.

— Я нарушил какие-то правила, сэр? Вы мне сказали, чтобы я сражался как взаправду.

— До тех пор, пока противник не сдастся.

— Трэлл не сдался, сэр.

— Он не мог! Он был без сознания после первого удара, однако ты счёл необходимым ударить его ещё трижды, прежде чем он успел упасть! — сказал капитан, повышая голос. — Возможно, ты сломал ему руку!

Грэм нахмурился:

— Меч ударил ему по брассару[6], сэр. Он не должен был ничего сломать.

— Если ударить человека достаточно сильно, что-то да сломается — броня там, или не броня! Даже если не перелом, то синяк наверняка не позволит ему тренироваться ещё неделю. У меня не останется ни одного стражника для защиты замка, если ты будешь всё время посылать их в лазарет! Понял?

— Да, сэр.

— Дай мне с ним поговорить, — предложил Сайхан. Он сделал Грэму жест, и они отошли. Как только они оказались за пределами слышимости, он остановился. — Пора перестать драться, и начать учить.

Грэм нахмурился.

— Ты научился в учебных поединках всему, что мог, и большая часть того, что ты сейчас делаешь со мной — это просто практика, но ты ещё можешь стать лучше, — сказал старый воин.

— Как, Зайхар?

— В прошлом я сказал тебе воспринимать каждую схватку всерьёз, и это — хороший совет, но настаёт такой момент, после которого практика против большинства людей больше не будет для тебя сложной. Ты этого момента достиг, хотя и гораздо раньше, чем я ожидал.

— Я всё ещё не могу победить вас, Зайхар, — сказал Грэм.

Сайхан улыбнулся:

— И не сможешь — но даже я не могу себе позволить драться с тобой столько, сколько тебе нужно. Хотя бы потому, моё тело просто неспособно выдерживать такое надругательство день ото дня. Тебе придётся снизить нагрузку.

— Если я не буду стараться как можно сильнее, то не стану лучше.

— Есть другой способ, — ответил его учитель. — Будешь учить. — Здоровяк следил за лицом Грэма, что-то ища в нём, но когда не нашёл, то продолжил: — Обучение чему-нибудь — чему угодно — кого-то другого улучшит твоё понимание. Твоё тело знает то, чему ты научился, и твой разум настроился на безмолвный мир — более упорные тренировки тебе не помогут.

— Вы хотите, чтобы я учил кого-то Зэн-зэй?

— Нет. Сбереги это на другое время, когда станешь старше. Нет, я хочу сказать — учить их тому, чему ты научился в работе с мечом. Мы с Капитаном Дрэйпером научили тебя многим техникам, и ты овладел ими гораздо лучше, чем любой из людей на этом дворе. Взять к примеру беднягу Трэлла — вместо того, чтобы доказать своё знание, избивая его до состояния студня, попытайся его научить, чтобы помочь ему овладеть тем, что ты уже знаешь.

— Не думаю, что он сможет вернуться сюда ещё несколько дней, — сделал наблюдение Грэм.

Сайхан зарычал:

— Не прикидывайся дурачком, мальчик. Отныне они — больше не твои противники, они — твои ученики. Используй то, чему научился, чтобы наставлять их… не убивая при этом.

— Вы планируете поставить меня над остальными?

— Это создаст проблемы. Нет, тебе придётся учить их опосредованно. Прояви милосердие во время тренировки, и помогай своим партнёрам исправлять их ошибки вместо того, чтобы просто наказывать их.

— И это сделает меня лучше? — Грэму было трудно в это поверить.

— Это гораздо труднее, чем ты думаешь. Обучение других — самое трудное, что ты когда-либо будешь делать.

* * *
Роуз Торнбер составляла ещё одно письмо — на этот раз отчёт для Королевы, — когда вошёл посыльный. Она сидела за столом, используя библиотеку Камерона, когда к ней подошёл мужчина, державший конверт.

— Миледи, вам только что пришло письмо.

Роуз встала, и потянулась, чувствуя, как у неё заныла спина от слишком долгого сидения на стуле. Протянув руку, она приняла конверт, и отпустила слугу:

— Благодарю, Том. Можешь идти.

Том ушёл, а она уставилась на адрес, написанный на внешней части конверта. Письмо было от Джона Конрадта, Барона Конрадта, из Гододдина. Она сломала печать, и открыла конверт, держа его перед собой под лившимися из окна солнечными лучами.

Дражайшая Роуз.

Я была удивлена, получив твоё послание. Хотя последний раз мы говорили много лет назад, я всегда с любовью вспоминала те дни. Я также была рада услышать о здоровье и благополучии твоего сына. Уверена, он стал видным молодым джентльменом.

Однако меня обеспокоило содержание твоего письма, ибо моя дочь Алисса ещё не была отправлена на воспитание. Боюсь, что тебя ввели в заблуждение, и я хотела прояснить тот факт, что моя дочь никогда не наносила визит в Камерон…

Роуз дочитала письмо, а затем осторожно его сложила, почти ничем не показывая своего волнения. «Я так и знала». Она беспокоилась о том, как Грэм отреагирует на эти новости. Её также беспокоила цель самозванки. «Зачем она была здесь? Получила ли она желаемое, или сбежала раньше, боясь быть обнаруженной?».

Письмо создало в ней новое напряжение, но Роуз было не занимать дисциплины. Она написала быстрый ответ, поблагодарив Мэри Конрадт за её письмо, и попросив прощения за путаницу. Она намеренно оставила причину означенной путаницы неясной, из необходимости, поскольку сама знала немногим больше, чем её жившая в Гододдине подруга.

Закончив, она запечатала письмо, и написала адрес. Затем направилась к двери в дом Иллэниэлов, на выходе из библиотеки передав письмо слуге у дверей:

— Пожалуйста, позаботься о том, чтобы это отправили с первым же курьером в ту сторону.

Оказалось, что Пенни была в Уошбруке, обсуждая с Джо МакДэниелом закупки на зиму, но Питэр, камергер Графа, был у двери, и впустил её внутрь.

— Граф здесь, Леди Роуз, если вы хотели бы увидеться с ним вместо Графини, — учтиво предложил он.

В обычной ситуации она упрекнула бы его за ненужные формальности. Именно она изначально наняла Питэра Такера и его сестру Лилли годы тому назад, и они через многое прошли вместе. Но в этот день она этим не озаботилась.

— Где он? — коротко спросила она.

— В мастерской, миледи.

Она быстро прошла мимо него, и направилась к лестнице. Дом был выстроен на крутом склоне горы. Вход из Замка Камерон был на верхнем уровне коттеджа, где находились жилые помещения и кухня. Мастерская Мордэкая и некоторые более практичные части дома были на нижнем уровне, ещё одна дверь выходила оттуда на луг.

Она дважды постучала по двери мастерской, и стала ждать. Будь это какая-то другая часть дома, кроме разве что спальни, она могла бы просто войти без ожидания. Однако в мастерской иногда было опасно, поэтому осторожность была актуальна.

— Входи, Роуз, — позвал он её. Как обычно, его магический взор опознал её задолго до того, как она добралась до двери. Вообще, он скорее всего заметил её сразу же, как только она вошла в дом. Это был один из наиболее тревожных аспектов жизни поблизости от волшебников, но она уже давно к этому привыкла.

Она без промедления перешла к сути:

— Я получила письмо из Баронства Конрадт. — Она приостановилась, глядя на верстак. — Что это?

— Предполагалось, что это должен быть самонагревающийся чайник, — объяснил Мордэкай, — но в основном это паровая бомба.

Она одарила его странным взглядом.

— У него ещё остались некоторые проблемы.

— Паровая бомба?

Мордэкай пожал плечами:

— Я делаю его для Пенни, чтобы она могла заваривать чай, не зажигая печь. Это казалось хорошей идеей для подарка, но он всё время нагревается слишком быстро, с бурными результатами.

— Он до сих пор цел, — сделала наблюдение она.

— Этот — уже третий.

Роуз тихо засмеялась:

— Ну, если доведёшь его до ума, то я бы тоже была рада такой получить, покуда он меня не убьёт.

— Конечно, — сказал Мордэкай. — Итак, что было в письме?

— Похоже, что наша гостья, Алисса, была самозванкой. Мэри Конрадт уверяет меня, что её дочь всё ещё с ними, и её никуда не отсылали на воспитание.

— Ты уже сказала Грэму? — спросил он.

— Ещё нет. В первую очередь я хотела уведомить тебя. Нам нужно понять, какой была её цель, — заявила она. — Грэму я рассказывать боюсь. Он только начал приходить в себя.

— В этом я тебе не завидую, — сказал Мордэкай. — Я просто благодарен за то, что мои пока никакого интереса к противоположному полу не выказывают.

— Им почти семнадцать — тебе нужно подумать о том, чтобы отправить их на воспитание. Королева их примет, и в столице у них будет много возможностей встретиться с правильными потенциальными брачными партнёрами.

Граф тихо зарычал:

— Они ещё не готовы. — Подойдя к одной из стен, он снял фартук, защищавший его одежду, и повесил на крючок на стене.

— Они не готовы, или ты не готов? — едко спросила Роуз. Затем её взгляд сфокусировался на его груди. — Это что, кровь на твоей рубашке?

Мордэкай опустил взгляд.

— Хм-м-м. — Он мазнул по красному пятну пальцем, и затем сунул палец в рот, пробуя его на вкус. — Не-а, варенье.

Роуз невольно вздрогнула, наблюдая за ним.

— Как оно туда попало? — спросила она, но затем увидела, как он вытер руки о кайму собственной куртки. — Не важно — думаю, я уже сама догадалась. Как Пенни с тобой мирится, я не пойму никогда.

— Мы с ней выросли в похожих обстоятельствах, — напомнил он ей.

— Она адаптировалась к обществу гораздо лучше тебя.

Мордэкай осклабился:

— Я всегда медленно учился. Однако вернёмся к нашей таинственной гостье. Не вижу, с чего бы кому-то нужно было послать сюда шпионку.

— Есть множество вариантов, — сказала Роуз. — Убийство или сбор сведений для иностранного государства — первые два из тех, что приходят в голову.

— Никто не умер.

— Пока не умер, — поправила Роуз. — Или, быть может, она была вынуждена сбежать до того, как выполнила своё задание. Её связь с моим сыном стала ей обузой, когда я вернулась. Она знала о письме, которое я направила Мэри Конрадт.

— Я уже годами не участвую в политике, — заметил Граф.

— Иностранное государство может не знать этого, или не принимать во внимание, — заметила Роуз. — Однако насколько я смогла выяснить, она не тратила особо много времени, задавая вопросы. Она хоть раз навещала твою семью здесь?

Мордэкай покачал головой:

— Нет. Пенни ограничивала общение замком.

— Тогда мы знаем очень мало.

— Добро пожаловать в мой мир, — ответил он.

— Я наведу справки, но не ожидаю ничего узнать, — сказала Роуз, изучая его лицо. Мордэкай всё ещё был привлекательным мужчиной, несмотря на возраст. Затем её взгляд зацепился за пятнышко у него на щеке. — Ох, небес ради, — досадливо воскликнула она. Вытащив носовой платок, она засунула уголок себе в рот, прежде чем наклониться вперёд, чтобы стереть варенье с лица Графа.

— Спасибо, Роуз. — Его голубые глаза будто искрились, и Роуз шагнула назад, поддерживая нейтральное выражение лица — лишь возраст и опыт спасли её от предательского румянца.

— Пожалуйста, — сказала она ему. «Я слишком долго была одна». После этого она ушла, отправившись искать Пенни.

Глава 29

Осень медленно уступила зиме, и хотя Грэм знал, что никогда не забудет Алиссу, она перестала часто поглощать его мысли. Он посвятил себя тренировкам, и, как и предсказывал Сайхан, он обнаружил, что помогать другим солдатам стать лучше было нелегко и интересно.

Со временем его репутация среди людей улучшилась, и теперь большинство с нетерпением ждали шанса потренироваться с ним. Его частные сессии с Сайханом стали реже, но дополнительное время он заполнял, бродя по лесам вокруг Камерона и Уошбрука вместе с Чадом Грэйсоном.

Весна в конце концов вернулась, и когда на деревьях начали появляться первые зелёные почки, Роуз позвала его в сторону однажды после завтрака.

— Грэм, мне нужно с тобой поговорить.

— Да, мама? — сказал он, опуская на неё взгляд. Роуз была высокой, для женщины, но Грэм уже был на несколько дюймов выше шести футов.

— В этом году тебе исполнится семнадцать, и хотя мне больно это говорить, я считаю, что тебе следует подумать о том, чтобы покинуть графство.

Её слова одновременно возбудили его, и наполнили трепетом. Покинуть Камерон — значило покинуть учителя, но его беспокоило не это. Сайхан уже научил его всему, чему мог — теперь его развитие полагалось на практику и самодисциплину. Глубоко в душе он тайно надеялся, что однажды Алисса каким-то образом вернётся. Его держал на месте тот факт, что подсознательно он всё ещё дожидался её.

— Зачем?

Роуз протянула руку, и положила ладонь ему на щёку, прежде чем позволить ей упасть на его крепкое плечо. «Он такой большой», — подумала она, вспоминая маленького мальчика, который когда-то всё время ходил за ней хвостиком.

— Сэр Харолд, из Албамарла, послал мне письмо. Он ищет нового оруженосца, и Сэр Сайхан порекомендовал ему тебя.

Грэм отвёл взгляд, чувствуя неуверенность. Это была чудесная возможность, но он всё ещё чувствовал неохоту:

— Я не думаю, что готов.

— Готов? — недоверчиво сказала она. — Ты уже лучший воин во всём замке. Оставаясь, ты почти ничего не выгадаешь. Если ты действительно хочешь быть рыцарем, то должен позаботиться о будущем. У Сэра Сайхана уже есть два оруженосца. В столице ты сможешь продвигать свою карьеру, и есть и другие вопросы, о которых следует подумать.

— Меня не интересует сватовство, Мама, — упрямо сказал он ей.

Роуз Торнбер уже усвоила тяжёлый урок, когда подталкивала свою подругу искать нового мужа годы тому назад. Повторять его она не желала:

— Это не входило в мои намерения. Тебе нужно встречаться с другими дворянами, развивать дружбу с товарищами. Однажды должность моего отца падёт на твои плечи, как и титул Торнбера. Ты должен познакомиться с другими лордами. Дружбу трудно завести в более поздние года, а сейчас — самое время.

Грэм сжал губы в линию, не зная, что сказать. Он понимал, что она была права, но его чувства настаивали на ином образе действия.

Она ещё раз похлопала его, прежде чем скромно сложить руки перед собой:

— Тебе не нужно отвечать сейчас же. Графа пригласил с визитом Король Да́рогэн Данбарский. Граф попросил меня отправиться с ним, чтобы давать советы. Ты можешь озвучить мне своё решение, когда я вернусь.

Он нахмурился:

— Как долго тебя не будет?

— На дорогу ушли бы недели, но Мордэкай отвезёт нас туда в этой своей ужасной летающей штуковине. До Сурэнсии мы должны добраться за день, но останемся там не неделю с визитом к Королю Николасу, прежде чем двинуться в Данбар. Этот визит скорее всего займёт ещё неделю, а может и больше. Нас может не быть здесь три или четыре недели.

— Нас?

— Граф, Пенелопа, я, и близнецы, — ответила она.

— А как же охрана? Ты не можешь отправиться без эскорта.

Она улыбнулась:

— Я буду путешествовать аж с тремя волшебниками. Сомневаюсь, что что-то сможет представлять для нас опасность, но ты прав — будет неподобающим отправиться без хотя бы символичной охраны. Сэр Сайхан также поедет, вместе с отрядом из трёх стражников.

— А он сможет уместить столько народу в свою летающую машину?

— Будет тесно, но это неудобство гораздо меньшее, по сравнению с проведением недель в седле.

Грэм кивнул:

— Похоже, что ты уже всё спланировала.

— Конечно же, хотя мне нужно будет, чтобы ты позаботился о Кариссе, пока я в отлучке.

Он засмеялся:

— Скорее это она будет заботиться обо мне.

* * *
Три дня спустя Грэм был во дворе. Утренний воздух был морозным, напоминание о зимних холодах. Карисса стояла рядом с ним, пока они прощались, наблюдая за тем, как взрослая часть семьи Иллэниэл втискивалась вместе с их матерью и охраной в по большей части невидимую летающую машину. Мордэкай взошёл на борт последним.

— Питэр Такер будет главным в повседневных вопросах, пока меня нет, а Капитан Дрэйпер позаботиться о защите замка, но я буду себя чувствовать лучше, зная, что ты здесь, и приглядываешь за Коналлом и Айрин.

Грэм отвесил сдержанный поклон:

— Я позабочусь об их безопасности, милорд.

Мордэкай тихо засмеялся:

— Не надо мне этих твоих «милордов» — ты мне почти как сын. — Он коротко обнял Грэма. — Боги, мальчик! Ты стал здоров как бык.

— Дело в еде, которую готовит Повар. Удивительно, как я не растолстел, — пошутил Грэм.

Граф похлопал по своему собственному зарождавшемуся брюшку:

— Если я не буду осторожен, то мне именно это и грозит. Элэйн будет проверять тут всё время от времени, и она сможет связаться со мной, если что-то случится.

— Всё будет в порядке, сэр.

Мэттью сделал ему жест через прозрачную стену летающей машины, похлопав себя по предплечью, и отрицательно покачав Грэму головой. Это было напоминанием о том, что ему не следует пытаться призывать Шип. Несмотря на долгую зиму, Мэттью всё ещё совершенствовал меч. Грэм кивнул, давая Мэтту знать, что понял.

Мигом позже они медленно поднялись с земли, а затем всё быстрее понеслись прочь, направляясь на север, к столице Гододдина.

* * *
Без Графа и близнецов жизнь стала тише.

Грэм продолжали каждое утро заниматься с Капитаном Дрэйпером и его людьми, но послеобеденные часы проводил с Кариссой и двумя младшими детьми Иллэниэлов, Коналлом и Айрин. По ночам они с Кариссой оставались в горном доме Иллэниэлов, вместе с Лилли Такер, которая формально отвечала за Айрин и Коналла. Они уже были достаточно взрослыми, чтобы никому из них не требовалось много пригляда, но они всё ещё были слишком маленькими, чтобы оставлять их одних.

Спустя неделю после отъезда Графа, Грэм сидел снаружи коттеджа Иллэниэлов, играя в шахматы с Айрин под наблюдением Кариссы. Его сестра едва сдерживалась, чтобы не помогать ему. Она играла гораздо лучше него, а Айрин методично уничтожала его защиту.

— Не-е-ет, — медленно простонала его сестра, когда его пальцы отпустили коня. Он явно допустил очередную ошибку, хотя и не мог её видеть.

Айрин улыбнулась, и прижала коня своим слоном. Ещё несколько ходов, и она объявит ему шах и мат.

— Мва-ха-ха-ха, — сказала она, имитируя зловещий смех.

— А-х-х, — сказал он, постепенно начиная осознавать свою ошибку.

Айрин радостно хлопнула в ладоши, увидев понимание на его лице. Любезно признав поражение, Грэм наклонил своего короля, и сдался:

— Теперь тебе придётся играть с Кариссой. Я больше не могу обеспечить тебе достойный бой.

Они поменялись местами, и он стал наблюдать за их игрой, но его разум витал в другом месте. Холодный ветер проникал за воротник его дублета, но его уравновешивало тепло весеннего солнца. Несмотря на приятную погоду, ему было не по себе.

— Постарайся не выглядеть таким кислым после поражения, — посоветовала его сестра.

— Нет, дело не в этом, — ответил он. — Что-то ощущается странным.

— Может, ты начинаешь развивать магический взор, — подала мысль Айрин.

— Никто из наших родителей не является волшебником, Рэнни, — напомнила Карисса. — Это очень маловероятно.

— А, ну да, — сказала более юная девочка.

Они продолжили играть, но его чувство никуда не делось. Когда они закончили, он посмотрел на солнце:

— Уже почти пора есть. Надо возвращаться в замок.

Девочки кивнули, и начали убирать доску и фигуры. Они нашли в доме Лилли и Коналла, и вернулись в Замок Камерон впятером. Пока они шли, Грэм наконец догадался, что его беспокоило.

«Птицы перестали петь». Их щебет обычно постоянно присутствовал в горах днём. «Наверное, поблизости объявился какой-то хищник». Он решил держать под рукой лук, когда они выйдут наружу в следующий раз.

* * *

Они были посреди ужина, когда вместе с одним из карауливших ворота стражей явился посыльный.

— На Арундэл напали! — крикнул он, входя в зал.

Зал взорвался удивлёнными криками, когда все встали и заговорили одновременно, но Капитан Дрэйпер быстро утихомирил хаос:

— Сесть и заткнуться!

Питэр Такер и капитан отвели посыльного в сторону, и коротко переговорили, прежде чем повернуться, и заговорить с собравшимися людьми.

— Похоже, что маленький отряд рейдеров напал на некоторые фермы рядом с Арундэлом, грабя и поджигая, — сказал Питэр, обращаясь к ним. — Быстро заканчивайте ужинать. Капитан Дрэйпер удвоит этой ночью стражу, и будут высланы патрули для поисков и разведки. Мы позаботимся о том, чтобы разбойники не укрылись в этих землях.

Капитан уже упорно шагал из зала, и Питэр подошёл к Грэму:

— Я хотел бы, чтобы ты забрал Айрин и Коналла обратно в дом, и оставался с ними.

— С ними будет Лилли, — сказал Грэм. — Я мог бы оказаться полезнее в патрулях. Я знаю больше об ориентировании на местности, чем большинство здешних солдат.

— Ни за что, — сказал камергер. — Пока я не узнаю, насколько истинные размеры угрозы, я должен прибегать ко всем предосторожностям, а это означает заботу о том, что дети Графа в безопасности, не говоря уже о тебе и твоей сестре.

Грэм наклонился поближе, тихо сказав:

— Ты, чёрт побери, отлично знаешь, что дом Графа находится в сотнях миль отсюда. Они и без меня будут там в полной безопасности.

Лилли Такер уже вела за собой Айрин и Кариссу, и Коналл следовал за ними с разочарованным взглядом.

Питэр строго посмотрел на него:

— Я ничего такого не знаю, но как бы то ни было, мои приказы ясны.

Коналл вернулся:

— Грэм, ты идёшь с нами? — выражение его лица ясно давало понять, что он отнюдь не радовался мысли о том, чтобы сидеть взаперти с одними только девчонками за компанию.

Грэм перевёл взгляд с него на камергера, а потом обратно.

— Ага, иди. Я скоро догоню.

Коналл наградил его благодарным выражением лица, и побежал следом за остальным. Грэм сжал губы, и направился в апартаменты Торнберов. Если уж он должен был «охранять» детей, то с тем же успехом он мог захватить кольчугу и меч, которые ему недавно дала мать. Меч был новым, но кольчуга была наследием его отца. Дориан перестал носить её после того, как Мордэкай дал ему зачарованные латы, но она была гораздо лучше обычной кольчуги. Дробящий удар она остановить не могла, но наложенные чары не позволяли ничему пробить её.

Он медленно шёл по коридору, думая тёмные мысли.

Он был на полпути туда, когда вспомнил о молчании птиц. Холодный страх пробежал по его спине. «А что, если нападение на Арундэл — лишь отвлекающий манёвр, чтобы сосредоточить наше внимание другом месте?». Нападение произошло очень вовремя, в период отсутствия всех старших Иллэниэлов. Немногие враги могли надеяться стать прямой угрозой для Арундэла, пока там жили Уолтэр Прэйсиан и его дети.

Грэм сменил направление, и побежал. Крики он услышал ещё до того, как добрался до цели.

Один из стражников у двери Иллэниэлов уже был мёртв, заливая пол кровью. Другого нигде не было видно. Грэм нырнул во внешнюю дверь, и стал свидетелем сцены, вышедшей прямо из какого-то ужасного ночного кошмара.

Второй стражник был жив, едва-едва — его тело было наполовину зажато внутренней дверью, которая вела в тайный дом Иллэниэлов. Он цеплялся за дверной косяк изо всех сил, пытаясь не дать находившимся внутри людям закрыть дверь. Как только она будет закрыта, ник то из оставшихся в замке людей не сможет до них добраться. Единственные жители Камерона, кто обладал такой способностью, уже были внутри — Лилли Такер и двое детей.

Находившаяся внутри фигура в чёрном раскрыла дверь, лишь чтобы снова хлопнуть ею, давя руку и ногу стражника. Человек начал снова открывать дверь внутри, готовясь ещё раз ею хлопнуть, когда Грэм врезался в неё, используя своё тело подобно тарану.

Дверь на миг распахнулась, и Грэм отлетел в сторону, падая на вешалку, и едва избежав удара копьём. Внутри стояло пятеро мужчин, один — с копьём, остальные — с чёрными дубинками и кинжалами тёмной стали. Лилли и детей нигде не было видно, но он слышал крики где-то внутри дома.

Пока он падал, разум Грэма очистился, исчезая в пустоте. Схватив в падении вешалку, он покатился вместе с ней, используя инерцию, чтобы убраться подальше от копейщике. Острая боль в рёбрах сказала ему, что он, возможно, уже ранен, но у него не было на заботу об этом лишнего времени.

Лежание на полу не было идеальной позицией, с которой следовало начинать бой против пятерых вооружённых противников.

Доверив своим товарищам разобраться с незваным гостем, копейщик повернулся, и вытолкнул раненого стражника копьём через дверь, прежде чем захлопнуть её. Между тем, двое мужчин с дубинками пошли прибить Грэма. Оставшиеся двое разошлись в стороны, готовые помочь при нужде — входной коридор не позволял им всем легко нападать на него одновременно.

Вешалка зацепила одного из них за ноги, сбив его на пол, хотя второй мужчина сумел через неё перепрыгнуть. Оставив своё единственное оружие запутавшимся в ногах первого мужчины, Грэм вскочил на ноги прежде, чем другой пришёл в себя от его манёвра. Один из тех, что стояли поодаль, приблизился сзади, ударяя дубинкой по незащищённому черепу Грэма.

Обладая сверхъестественным восприятием, Грэм шагнул назад, позволяя дубинке промелькнуть у себя перед лицом, и поймал руку мужчины своей собственной, изгибаясь, и кидая этого нападающего в другого, подходившего к нему спереди.

Двинувшись вбок, он едва избежал колющего удара копейщика, нацеленного ему в почку. Схватив столик, он поднял его как раз вовремя, чтобы остановить удар ещё одной дубинки, одновременно сгибаясь в поясе, чтобы избежать колющего удара кинжалом, последовавшего за дубинкой под низким углом.

Взяв столик за две ножки, он махнул им вбок, сбив копейщика на пол раньше, чем тот смог вернуть себе равновесие, и используя инерцию удара, чтобы выставить столиком блок против удара дубинки третьего врага. От силы удара столик разлетелся у него в руках, оставив его с двумя ножками, на конце одной из которых хлипко висел кусок столешницы.

Грэм яростно улыбнулся, наступая вперёд с двумя деревянными палками в руках.

Их лица скрывала чёрная ткань, но глаза нападавших широко раскрылись, когда он набросился на них, махая ножками от стола со смертоносной точностью. У копейщика не было шанса встать, когда один из тяжёлых кусков дерева ударил ему по черепу с тошнотворным хрустом.

Случившийся затем бой был коротким и неприглядным. Держа в руках две импровизированных дубинки, Грэм блокировал их удары, двигаясь в перёд, а затем вправо, чтобы внести дисбаланс в их защитную позицию. Прежде чем мужчина слева смог обойти его с фланга, он сбил на пол того, что был справа, и заставил того, что в центре, повернуться, не выпуская Грэма из виду.

Нанеся обманный удар, Грэм заставил этого мужчину атаковать слишком далеко влево, и вознаградил его двойным ударом по руке и рёбрам, прежде чем пригнуться, чтобы избежать удара по голове от третьего человека. Из своего нового положения он вывел из строя одну из его ног, и добил его ещё в падении.

Последний бросился бежать, пытаясь спастись или, быть может, предупредить остальных. Грэм метнул одну из деревянных ножек, и с удовлетворением увидел, как она попала врагу в спину, лишив его равновесия. Вторую он метнул человеку в ноги, вскочив, и последовав за ней.

Последний бросок сбил мужчину на пол, и прежде чем тот смог встать, Грэм навалился на него. При падении тот потерял дубинку, но всё ещё сжимал свой кинжал, и они стали бороться за обладание этим оружием. Конец их борьбы был предрешён. Вес Грэма превышал вес убийцы более чем на пятьдесят фунтов, и, как знали солдаты с тренировок, сила Грэма была устрашающей.

Используя свой вес, Грэм заставлял кинжал медленно опускаться, пока не почувствовал, как тот достиг груди мужчины. Последний толчок — и лезвие с отвратительной лёгкостью вошло убийце в грудь. Испускаемый его противником отчаянный крик о помощи превратился в булькающий кашель.

Не теряя времени, Грэм выпутался из его хватки и встал, взяв себе дубинку мужчины. Он осторожно взвесил её, прежде чем жестоко ударить ей вниз, лишив врага сознания, если вообще не убив. Он пошёл обратно по коридору, и позаботился о том, чтобы остальные тоже не могли встать, прежде чем позволил себе расслабиться.

Непосредственная опасность осталась позади, его мысли вернулись, и он уставился на бойню в коридоре. Кровь, мозги, и даже кусочки кости пятнали пол и стены коридора. Пятеро были мертвы. «Не ранены — мертвы», — подумал он. «И это сделал я». Его разум открутил сцену обратно, и он снова увидел себя разбивающим головы тем, кто был выведен из строя.

У Грэма свело живот, и он почувствовал, как его внутренности всколыхнулись. «Что я наделал?».

Крик из более глубокой части дома заставил его прийти в себя. Всё ещё не кончилось.

Глава 30

Звук вернул его к настоящему, и Грэм выпрямился. Оглядевшись, он нашёл ещё одну дубинку, и пошёл дальше, держа по одной в каждой руке. Со смертью людей у двери ещё был шанс, что остальные нападавшие в доме не знали о его присутствии.

Крик доносился из кухни, и по мере своего приближения он услышал изнутри звуки потасовки. Не осмеливаясь ждать, он распахнул дверь, и вошёл.

В первую очередь его взгляд нашёл Кариссу — она стояла рядом с Коналлом, их загнали в угол у печки. В комнате было четверо мужчин, в то время как двое были в соседней столовой, таща между собой безжизненное тело Айрин.

Один из четверых боролся с Лилли Такер — по коже её головы текла кровь, но она не показывала никаких признаков капитуляции. Второй стоял поодаль, и смеялся, наслаждаясь зрелищем, в то время как двое других медленно приближались к детям, тщательно не давая им пробежать мимо себя и спастись.

— Не убивай женщину, мы сможем позабавиться с ней по дороге обратно, — сказал тот, который смотрел.

Ещё один голос, женский голос, крикнул из другой комнаты:

— Оставьте её, мы здесь за детьми!

Карисса поймала взгляд Грэма, и он увидел зародившуюся в её глазах надежду. Прежде чем нападавшие осознали его присутствие, он проломил одному из них голову дубинкой. Двое других повернулись к нему, и бой принял серьёзный оборот. Лилли начала сопротивляться державшему её третьему нападавшему ещё отчаяннее.

Те двое, что были против Грэма, своё дело знали — они обошли столик, стоявший в центре комнаты, заходя ему с флангов. Потребовались все его умения, чтобы просто не дать себя убить. Со стороны Лилли донёсся ужасный, пронзительный вопль, и третий мужчина снова встал, держа в руке окровавленный кинжал. Смеясь, он метнул его в Грэма.

Уклоняясь от кинжала вбок, он был вынужден подставиться под удары дубинки одного из мужчин, и утяжелённая палка нанесла скользящий удар по его макушке. На миг боль ослепила его, и Грэм покачнулся, пытаясь сохранить равновесие. Падая в противоположном направлении, он наткнулся на второго мужчину.

Он знал, что следующий удар будет нанесён сзади.

Вцепившись в мужчину, на которого упал, он изогнулся, и использовал свою инерцию, чтобы превратить своего противника в живой щит. Эта уловка сработала лучше, чем он ожидал, и мужчина у него в руках обмяк, когда дубинка его товарища лишила его сознания.

Всё ещё нетвёрдо стоя на ногах, Грэм толкнул обмякшее тело прочь, а затем наступил на что-то скользкое. Нога ушла из-под него, и он упал. Грэм перекатился, упав на пол, используя стол в качестве укрытия. Поспешный боковой удар одного из нападавших попал ему по задней стороне плеча, но Грэм укатился дальше, выйдя из его зоны поражения, и выбив ноги из-под того, кто ударил кинжалом Лилли.

Тот упал, пытаясь в падении уцепиться за Грэма, но Грэм был к этому готов. Бросив дубинку, он резко ударил нападавшего в горло. Он знал, что в этой схватке он уже победил, но ему трудно было высвободиться, поскольку противник вцепился в его одежду. Оставшийся противник двигался к нему с оружием в руках. Грэм попытался перевернуться, чтобы заслониться телом того, кто его держал, но ему не хватало упора.

Если он не сможет сдвинуться, то ему конец.

Отчаявшись, он толкнул того, кто его держал, впечатав мужчину головой в твёрдую железную печь, но знал, что это было слишком поздно. Позади него воздух разрезал пронзительный крик.

Карисса забрала кинжал, которым убили Лилли, и стояла позади последнего мужчины. Крича, он повернулся, и отмахнулся от девочки, ударив её дубинкой прямо в грудь. Карисса упала, врезавшись в один из шкафов.

Мужчина в чёрном продолжал кричать, царапая рукой себе спину, пытаясь вынуть кинжал, который она вонзила ему в почку. Рана была смертельной, но он ещё не был мёртв. Разъярившись, он занёс дубинку, чтобы прикончить убившую его девочку.

Грэм поймал его за руку, заломил её ему за спину и вверх, толкая её, пока не вывихнул ему плечо. Затем он вытащил кинжал и вогнал его обратно, выше, между лопаток. Не удовлетворившись тем, что тот падал, он ударил своего врага о каменный пол.

Карисса обняла его, а Коналл встал рядом, сжимая железную кастрюлю. Руки у мальчика дрожали, а глаза были широко раскрыты.

Грэм немного погладил волосы Кариссы:

— Ты в порядке?

Она посмотрела на него со слезами гнева и боли в глазах:

— Я сказала Маме, что позабочусь о тебе.

Эти слова заставили его мимолётно улыбнуться:

— Ты так и сделала. — Это напомнило ему о том, что однажды сказала его мать, когда говорила о его отце: «Никакой разумный человек не грозит тем, кого защищает Торнбер».

— Они убили Рэнни и Лилли, — с пустым, тёмным взглядом сказал Коналл. Он не плакал, но Грэм подозревал, что он вот-вот должен был впасть в шок.

Он взял мальчика за руку, встряхнув его, чтобы привлечь его внимание:

— Ты должен увести Кариссу отсюда обратно в замок. Здесь небезопасно. Об остальном я позабочусь.

Взгляд Коналла сфокусировался на нём, а потом он кивнул.

— Ты можешь идти? — спросил он, глядя на Кариссу. Откуда-то сильно потянуло запахом горящего дерева.

— Что-то сломано, — сказала она ему, — но ноги в порядке.

— Тогда иди, — сказал он, вставая, и толкая их к двери. Он снова проверил коридор, прежде чем они туда вошли.

— У двери в замок мёртвые люди — не обращайте на них внимания, и бегите за помощью. Мн нужно забрать Рэнни, а потом я за вами последую.

Двое детей кивнули, и побежали к двери. Грэм вернулся на кухню, и взял одну из дубинок. Столовая была пуста, но в лежавшей дальше главной комнате было две одетые в чёрное фигуры. Одна поднимала обмякшее тело Айрин, взваливая её на широкое плечо, прежде чем спуститься по ступеням на нижний уровень. Более мелкая повернулась к нему.

— Оставь девочку, и я позволю тебе жить, — предупредил Грэм.

Менее крупная фигура проигнорировала его, легко наступая, сжимая два коротких деревянных прута, по одному в каждой руке. Она махала ими в сложном узоре, который то держал их параллельно, то заставлял скрещиваться.

«Это женщина», — осознал он. Сперва тёмная одежда скрывала от него этот факт.

Отбросив эту мысль в сторону, он пошёл на неё — Айрин была важнее любых его сомнений насчёт драк с женщинами.

Он отразил несколько её атак, но утяжелённая дубинка была медленнее лёгких прутьев, и она била ими с молниеносной быстротой. За несколько мгновений он оказался в положении защищающегося, отступая, вынужденный маневрировать вокруг мебели, чтобы не дать ей припереть себя к стенке. Её движения были столь быстры, что он не мог остановить их все, и получил несколько резких ударов по рукам и ногам, сосредоточив свою защиту на более серьёзных колющих ударах в грудь и горло.

Она ударила ногой, послав стул в полёт, и блокируя Грэму отступление. Сменив стойку, он был вынужден наступать, и получил несколько сильных ударов по руке, прежде чем она осознала свою ошибку. Игнорируя то, что скорее всего было сильным ударом по голове сбоку, он нанёс колющий удар дубинкой. Он уже знал, что она вряд ли ударит его достаточно сильно, и сможет в худшем случае слегка оглушить его, в то время как удар дубинкой в грудину выведет её из боя.

То, что случилось дальше, шокировало его.

Она поменяла течение своих движений, и вместо лёгкого удара ему по голове она согнула ноги, и выгнула спину, сделав сальто назад, и оказавшись на другой стороне комнаты и вне его досягаемости. Она предвосхитила его уловку, и обеспечила себе нужное пространство, использовав потрясающую демонстрацию гимнастики.

«Откуда она знала?». Тот факт, что она угадала его рискованную уловку, удивил его больше, чем её сальто. «Если бы Сайхан был женщиной, то вот таким бы он и был», — молча подумал он. На миг его уверенность пошатнулась. «Одна ошибка — и она меня убьёт».

Мысль о том, что Айрин уносят всё дальше, стёрла из его головы все сомнения насчёт отступления. «Расслабься», — сказал он себе, а затем отключил свой разум, расставшись с сознательными мыслями, и впав глубже в пустое состояние, которое вбил в него наставник. Его взгляд оглядел комнату, отмечая положение мебели и других преград. Затем он шагнул вперёд.

Он весил больше её как минимум на семьдесят фунтов, но у неё было преимущество в скорости и оружии. Ему надо было подобраться ближе.

Они минуту или больше кружили по комнате, прежде чем он оказался достаточно близко. Он принял ещё несколько ударов на руки, но заставил её отступать, загоняя в угол. Стоявший там низкий столик ограничивал её варианты к бегству, но она всё равно позволила ему себя туда оттеснить. Подходя для окончательного удара, он знал, что произойдёт.

Она предвосхитила его удар, и её стройное тело вновь оказалось в воздухе, когда она бросила оружие, и сделала плавное колесо вбок. Его дубинка попала ей в живот, и она упала на бок, ударившись об стену.

Он не дал ей возможности прийти в себя, пнув столик вверх, и ударив им в неё, пока она поднималась с пола.

Если бы его оружие попало ей в точку под грудиной, то она бы не оправилась, однако его удар попал слишком низко, по брюшным мышцам, а не по диафрагме. Стол ушиб её, но она всё равно встала, и поднырнула под его мощный таранный удар.

Она с молниеносной быстротой ударила ногой, послав его сжимавшую оружие руку вверх, и дубинка отлетела прочь, а потом она наказала его торс тремя жёсткими прямыми ударами. Её колено ударило вверх, и Грэм едва избежал серьёзной травмы своего достоинства.

Тем не менее, в бою голыми руками он был почти столь же быстр — его размер и сила делали исход неизбежным. Вернув себе равновесие, он заблокировал её следующие удары, и ещё несколько секунд они обменивались быстрой серией тычков и блоков. Спокойный и непоколебимый, он ударил её правой рукой в голову, и попытался поймать её за волосы. Как только он ухватится за неё, всё будет кончено.

Она нырнула вниз, пытаясь избежать захвата, и в его пальцах остался её капюшон.

Под ним скрывалось знакомое лицо. Это была Алисса.

Грэм замер, но она не испытывала тот же шок, что и он. Её взметнувшаяся открытая ладонь ударила его в подбородок, заставив его запрокинуть голову и упасть.

— Мне очень не хотелось, чтобы ты это делал, — сказала она ему. Её волосы были связаны в плотный узел у неё на макушке, и, подняв руки, она распустила его, позволив волосам упасть ей на плечи, пока Грэм отползал назад, пытаясь прочистить голову.

— Почему? — спросил он, пялясь на неё с болью в глазах.

Пока он вставал на превратившихся в студень ногах, она приблизилась. Пригнувшись, она попыталась выбить неустойчивые ноги из-под него, но он отшатнулся, едва уйдя от удара. Снова вскочив, Алисса бросилась на него. Это было с её стороны плохим решением, и он рефлекторно поймал её запястье, подтянув её к себе.

Она боролась с ним, но он был слишком силён. Он ощутил острую боль в запястье, но проигнорировал её, заламывая ей руку, и прижимая её к полу, надавив предплечьем ей на загривок. Она была беспомощна — его вес был на её спине, а одна из рук была больно заломлена.

— Почему? — повторил он. — Почему ты это делаешь?

Странное онемение поднималось вверх по его руке, и он увидел, как из её ладони выпало что-то маленькое, когда он надавил на её руку.

— Отвечай!

— Ты хорошо сражался, — сказала она, — но эта схватка — за мной.

Его разум вернулся обратно, и он вспомнил, как она только что распускала свои волосы. В бою это было глупостью, но у неё была на то причина. Длинная окровавленная иголка, выпавшая из её пальцев, была отравлена.

Зарычав, он попытался надавить на неё сильнее, но уколотая ею рука ослабла, и у него появилось странное чувство в груди.

— Предательница, — выругался он, но слово сорвалось с его губ невнятным. Его взгляд заметался, ища оружие, которым он сможет воспользоваться раньше, чем иссякнут его силы, но поблизости ничего не было.

«Иголка», — подумал он, но когда он попытался её схватить, его пальцы неуклюже зацарапали. Рука Алиссы высвободилась, и теперь она оттолкнулась ею и одной ногой, и свалила его на бок.

Его рука окостенела, а дыхание затруднилось. Холодная боль ползла по его телу, пока его мышцы болезненно стягивались, делая его бессильным, беспомощным. Она присела над ним, глядя печальными глазами.

— Ты умираешь, — сказала она. — Этот яд вызывает состояние, подобное тетании, первым делом сводя судорогой произвольно сокращающиеся мышцы, но и дыхание твой скоро остановится. Тебе нужно бороться, сосредоточься на своём дыхании.

Теперь он мог двигать только глазами, выпучив их, борясь за возможность вдохнуть. Он видел её руки, быстро распускавшие завязки мешочка у неё на поясе. Она вытащила маленький флакон, а затем закатила ему голову, борясь с его одеревеневшими мышцами, прижала его затылок к полу, и разомкнула его упрямые губы. Раскупорив флакон, она вылила вязкую жидкость ему в рот. Часть жидкости утекла, но ещё больше протекло мимо его крепко сжатых зубов.

— Это — противоядие. Но подействует оно не сразу. Ты ещё несколько часов не сможешь двигаться, а когда сможешь, твоё тело будет ощущаться так, будто тебя избили и измяли с головы до ног. — Встав, она взяла его за ноги, и потащила к лестнице. Запах дыма становился сильнее.

Следующие пятнадцать минут принесли боль, пока она тащила его за ноги по деревянным ступеням, позволяя его голове биться при спуске о каждую ступеньку.

— Они подожгли дом, — проинформировала она его. — Это уничтожит всё, включая ворота обратно в замок. Как только придёшь в себя, сможешь вернуться обратно пешком.

Он пялился на неё, усилием воли посылая ей свои мысли, жалея, что она не может их услыхать. «Почему ты это делаешь!?». Однако она и ухом не повела, и оставила его в доме, рядом с ведущей наружу дверью. Он слышал, как она говорила с кем-то снаружи, но доносившийся сверху треск пламени и горевших балок перекрывал её слова. Несколько минут спустя она вернулась, и начала вытаскивать его наружу.

— Я сказала им, что проверяла дом, чтобы убедиться в том, что ворота будут выведены из строя. Они думают, что ты уже мёртв, — сказала она. — Я не хотело, чтобы всё так получилось. Не предполагалось никому причинить вреда.

Его глаза обвиняюще зыркали на неё, пока он силился вдохнуть.

— У противоядия также есть неприятный побочный эффект. Оно сделает тебя очень сонливым, но ты не должен засыпать. Если заснёшь, то твоё дыхание остановится, и ты уже не проснёшься. Ты должен оставаться в сознании достаточно долго, чтобы оно обезвредило яд. — Её глаза были мокрыми. — Пожалуйста.

Внутри Грэм бесился от ярости. Он не мог представить, что заснёт — он хотел только одного: снова овладеть своим телом. Будь у него сила в руках, он бы Алиссу задушил.

— Они не сделают ей больно, — добавила она. — Нашей целью было забрать, а не убить её. С Айрин будут хорошо обращаться. Обещаю.

Она потащила его дальше, оттаскивая его от дома, пока Грэм не оказался укрытым за скалистым выступом.

— Здесь ты должен быть в безопасности. Просто не давай себе уснуть.

«Я больше никогда не усну», — подумал он, — «пока не выдавлю из тебя жизнь голыми руками». Его глаз перекатывались из стороны в сторону, пока он пытался оглядеть своё окружение.

Алисса изучала его взглядом, её глаза блестели от непролитых слёз.

— Мне очень жаль, Грэм. Я не хотела, чтобы всё случилось именно так. Я бы предпочла больше никогда тебя не видеть, и оставить память о времени, которое мы провели вместе, нетронутой. Если Сэлиор смилостивится, мы больше никогда не встретимся. — Она встала, и посмотрела на него сверху вниз.

— Тебе следует знать — ты был лучшим из всех, с кем я когда-либо сражалась, и единственным, кого я когда-либо любила… но долг — важнее.

После этого она ушла. Грэм остался лежать, уставившись в равнодушное небо, наблюдая за полётом облаков, и сражаясь за каждый вдох.

Глава 31

Лежание на горном лугу весной могло бы быть приятным времяпрепровождением — в иных обстоятельствах. Помимо бури эмоций внутри него, наиболее очевидной неприятностью был холод. Весной гора никогда не выходила за пределы того, что можно было бы назвать лёгким теплом, и пребывание в тени скал означало, что он мёрз.

Паралич, пусть и тревожный, был тем, что долгие послеполуденные тренировки с Сайханом сделали терпимым — он уже привык к проведению долгих периодов времени без возможности почесать нос. С физическим дискомфортом он мог справиться.

Медленное удушье, борьба за каждый вдох, в одиночестве, при попытках сопротивляться то сонливости, то смертельному страху… это было что-то новенькое. Грэм не думал, что для ощущения этого нового опыта было название — скорее всего потребуется новое слово, но у него не было времени его придумать.

Он был слишком занят попытками не умереть.

Его сердце гулко билось, а глаза распахнулись, когда он поспешно заставил лёгкие снова вдохнуть. Он опять задремал. Хуже всего являлось то, насколько мирным это было — вызванное ядом онемение притупило большую часть естественной реакции его тела на удушье. Когда сонливость заставляла его веки смыкаться, единственным, что заставляло его просыпаться, было биение его сердца — и даже оно казалось приглушённым.

«Мне ещё нельзя умереть».

Перед своим внутренним взором он вновь увидел уносимую прочь Айрин, обмякшую на плече какого-то незнакомца. Она ему доверяла. Если бы он сразу же пошёл с ними, а не отправился сперва за вещами, то всё могло бы пойти иначе. Может, он задержал бы нападавших достаточно, чтобы все смогли спастись. Если бы он был внимательнее к своему более раннему наблюдению, молчанию птиц, то они могли бы вообще избежать этой ситуации.

Значит, они ждали, собравшись вокруг дома. Они скорее всего установили время, чтобы они могли напасть сразу после рейда на Арундэл, когда они знали, что защитники будут в другом месте. «И они знали, как найти дом, потому что я им сказал. Ей сказал».

Грэм знал, что это была его вина, и пылал в равной степени от возмущения и стыда. Но он был уставшим, очень уставшим. Чернота снова накрыла его подобно тёплому одеялу, которое могло защитить его от холода земли под ним.

— Грэм! Грэм!

Что-то било его по лицу. Он открыл глаза, раздражённый, и сделал ещё один глубокий вдох. Его сердце снова колотилось — верный признак того, что он перестал дышать. В поле его зрения попали размытые черты маленькой медведицы. Грэйс была рядом, и била его по щекам своими лапками.

Он хотел сказать ей оставить его в покое, но его рот отказывался повиноваться. Всё отказывалось повиноваться. Двигались лишь его глаза и, когда он о них вспоминал, его лёгкие.

— Что с тобой не так? Говори со мной! — сказала она взволнованным и отчаянным голосом.

Медведица исчезла из виду, осматривая его тело с головы до ног. Когда она снова показалась ему на глаза, он увидел, что её тряпичное тело было обожжённым и грязным. «Она, наверное, прошла через дом», — заметил он.

— У тебя длинный, неглубокий порез вдоль рёбер, но он не очень большой. Уже не кровоточит. Почему ты не можешь двигаться?

Она проверила его руки.

— На запястье у тебя маленькое пятнышко, но это может даже не быть раной. Похоже скорее на укус насекомого, — объявила она.

Она ждала рядом с ним, толкая его лапками каждый раз, когда его глаза закрывались. Прошёл, наверное, час, но она не уходила. В конце концов ей стало скучно, и она снова заговорила.

— Коналл и твоя сестра в безопасности. Они едва не затоптали меня в коридоре. Вот, как я узнала о том, что происходит. Коналл сказал мне, что ты ещё был в доме. Он также сказал, что…Айрин была… — Тут она остановилась, не в силах продолжить.

«Она жива», — хотелось закричать Грэму.

— Мне следовало быть здесь, — горестно сказала Грэйс. — Это было моей работой. Я должна была защищать семью. Если бы я была здесь, а не бегала по замку, то ничего этого не случилось бы.

Грэму хотелось смеяться. Мысль о том, что мягкая игрушка защитила бы их, была нелепой, но боль в голосе Грэйс была подлинной.

— Если бы они не были уже мертвы, когда я сюда добралась, то я бы всех их поубивала, — прорычала она, её тонкий голос звучал свирепо. — Но ты это сделал, не так ли? Это ты был здесь, вместо меня.

«Ты ничего не смогла бы сделать», — подумал Грэм. Ему хотелось обнять её, хоть немного её утешить.

— Я нашла Лилли, — сказала она безжизненным голосом. — Она собиралась выйти замуж. Ты знал?

Он не знал. Наверное, об этом ходили разговоры, но он не обращал бы на них внимания. «Карисса знала, наверное».

— Все эти годы, она потратила лучшую часть своей молодости, заботясь о семье. Она едва ли тратила время на себя, но она нашла кого-то, кто был достаточно терпелив, чтобы ждать её. Теперь она мертва, потому что я была слишком занята, удовлетворяя своё собственное эгоистичное любопытство вместо того, чтобы быть здесь. — Грэйс уткнулась головой ему в грудь. — Дэвид… представить не могу, как больно от этого будет ему, и Питэру. Бедный Питэр, он души не чаял в своей сестре.

Питэр Такер, брат Лилли, был камергером Замка Камерон, но Грэм не был уверен, какого Дэвида она имела ввиду. «Дэвид Саммерланд?». Он был примерно подходящего возраста, и был в замке достаточно часто, чтобы знать Лилли. Он был портным в Уошбруке. Грэм его едва знал. Он был тихим, мягким человеком — как раз таким, какой полюбил бы кого-то вроде Лилли. «Из них получилась бы хорошая пара».

Его кисть дёрнулась, ответив на его порыв погладить медведицу.

— Твоя кисть двинулась.

Действительно, двинулась. Она также адски болела. С возвращением толики подвижности частично вернулись и чувства. Его кисть ныла, и по мере того, как онемение уходило из его руки, боль расходилась по его телу. Его руки и ноги ощущались так, будто его связали, и избивали дубинками. Вскоре после этого его торс присоединился к этому хору невзгод.

— О-х-х, — простонал он.

Грэйс похлопала по нему лапкой, посылая по его телу волны агонии.

— Тебе становится лучше. Что случилось? Ты можешь говорить? — Она трясла его, и хотя её маленькое тело не могло особо его сдвинуть, этого хватало, чтобы вызвать у него желание кричать.

— Во имя всех мёртвых богов! Пожалуйста, прекрати! — попытался крикнуть он, но из его рта донеслась лишь мешанина звуков. Рёбра Грэма свело, когда он попытался говорить, а рот его вяло раскрывался.

Она продолжала трясти и шлёпать его лапами, превратив следующую четверть часа в болезненное переживание. В конце концов он вернул себе достаточно контроля, чтобы сказать ей:

— Флехлаши, фажалусфа. Вольно. Не флохай мена.

— Ох! Прости. — Грэйс остановилась. — Что они с тобой сделали?

— Офлафили, — сумел выдавить он, приподнимая запястье, чтобы указать найденное ею пятнышко. Движение послало огненные волны по его руке. — У-у-у! — ахнул он. «Это было ошибкой», — сказал он себе.

Остаток дня представлял из себя одну лишь пытку, и почти опустилась ночь, прежде чем Грэм сумел принять сидячее положение. Всё болело. Вообще всё.

Дом сгорел, пока от него не остался лишь пепел и несколько дымившихся балок. Ворот в Замок Камерон больше не было, и Грэм знал, что они с Грэйс остались одни минимум в сотне миль от дома. Хотя возвращаться домой он и не собирался.

Ему нужно было заняться кое-чем более важным — спасением и, если возможно, местью. Он описал случившееся Грэйс, пока поправлялся. Медведица была в ярости, мягко говоря.

— Я убью эту сучку, — выругалась она.

Такие слова казались для неё неуместными, но Грэм не мог упрекнуть её.

— Нет, Грэйс. Оставь её мне.

— Да посмотри, что она с тобой уже сделала.

Грэм устало кивнул:

— Я не дам ей второй такой возможности, но я хочу, чтобы ты пообещала не вредить ей. — Он не мог не задуматься о том, как именно медведица собиралась осуществить свою месть.

— Почему? — свирепо сказала Грэйс.

— Потому что я всё ещё люблю её, несмотря ни на что. Я не знаю, почему она это сделала, и я позабочусь о возвращении Айрин, но в конечном итоге она сохранила мне жизнь вместо того, чтобы убить меня. Если кому её и убивать, так это мне. — С течением дня его гнев утих, и теперь тускло тлел. У Грэма было больше вопросов, чем ответов, и он хотел узнать правду, прежде чем решит судьбу Алиссы.

— А что Лилли? — упрекнула Грэйс.

Грэм снова дёрнулся, вспоминая её окровавленное тело.

— За это будет расплата, но я не думаю, что Алисса этого хотела. Вообще, я не думаю, что она была тут главной, но она всё же должна нести какую-то ответственность за случившееся.

— Ты глупец, Грэм. Ничего хорошего не выйдет из проявления милосердия по отношению к этой вероломной путане, — ядовито прошипела Грэйс.

— Путане? — с любопытством спросил Грэм. — Право же, Грэйс, тебе надо перестать читать эти книги.

— Не смей пытаться над этим шутить!

— А как мне воспринимать тебя серьёзно, когда ты используешь слова вроде «путаны»?

— Это хорошее слово, — настаивала она.

— Для моей бабушки — возможно. Эти книги превращают твои мозги в опилки.

— Они и так из опилок, и отлично работают. К тому же, я ничего не могу с собой поделать. Любовные романы меня привлекают.

— Не знай я обратного, я мог бы обвинить тебя в том, что ты читаешь их ради постельных сцен, — сделал наблюдение он.

— Это — Мойра. Я же читаю их ради приключений и эмоционального просвещения.

Грэм тихо засмеялся, хотя это и послало уколы боли по всему его телу:

— Эмоциональное просвещение? Ты — очень своеобразная мишка.

Она засопела:

— Я предпочитаю считать себя «утончённой».

— Как бы то ни было, мы, возможно, получили именно то, чего ты всегда хотела.

— Это не смешно, Грэм. Я этого никогда не хотела.

Он медленно поднялся, и сумел встать, хотя его тело изо всех сил убеждало его в том, что это было очень плохой идеей.

— Подумай об этом со стороны. Отстранись немного от себя и от этой ситуации, и она будет выглядеть очень похожей на что-то со страниц одной из твоих книг. У нас есть любовь, предательство, таинственные злодеи, ищущий искупления грехов глупец, и девица в беде.

— Я не в беде, — запыхтела медведица.

— Я имел ввиду Айрин, — поправил он. «Формально говоря, ты и не девица к тому же», — подумал он, но не осмелился бы это сказать.

— Если я кто и есть, так это глупец, ищущий искупления. Мне следовало быть здесь.

— Это — я, — сказал Грэм. — Это я ей доверился, и выдал местоположение этого дома.

— Не говори глупостей.

— Тогда кем бы ты меня назвала?

Грэйс выпрямилась, прежде чем объявить с великой торжественностью:

— Ты — мой неуклюжий, но верный помощник. Комичный персонаж в нашей грязной истории.

Он уставился на почерневшую и грязную мягкую игрушку. Она провозгласила своё объявление с такой искренностью, что он начал смеяться вопреки себе. А потом потерял и так уже шаткое равновесие, и упал. Боль заставила его смех резко оборваться.

— Ох! Чёрт! Больно-то как.

Она похлопала его по голове:

— Нельзя не любить неуклюжего, но верного спутника.

Он снова засмеялся, хотя от боли у него на глазах наворачивались слёзы.

— Пожалуйста, прекрати, Грэйс. Мне слишком больно смеяться.

— Таков твой удел, несчастный ты человек, — сказала она ему.

— Если ты — героиня нашей истории, то кому в конце достанется девушка?

Грэйс зыркнула на него:

— Даже не намекай на это. Если кто и поцелует эту шмару, так это я.

— Э?

— И это не будет приятным, дорогой. Ты ещё не видел, какие у меня зубы, — заверила она его.

Грэм не мог понять смысл этой ремарки, но решил не развивать эту тему. Снова поднявшись на ноги, он начал идти.

— Ты куда?

— Пока никуда. Нам надо осмотреть то, что осталось, и посмотреть, можно ли чем-то воспользоваться, — объяснил он.

Она следовала за ним, пока он осторожно ходил вокруг обгорелой оболочки, оставшейся от коттеджа Иллэниэлов. С каждым шагом он стонал от боли, наполнявшей каждую его мышцу, но отказывался останавливаться. К тому времени как наступила ночь, он смирился с тем фактом, что они почти ничем не могли воспользоваться. Если в руинах и осталось что-то полезное, оно было слишком горячим, чтобы забрать. Угли от сожжённого дома скорее всего будут горячими ещё не один день.

— Ну, есть и хорошая сторона, — сказал ей Грэм.

— Например?

— Не придётся волноваться о разжигании костра этой ночью.

Грэйс тихо посмеялась, но его утверждение было практичным. Даже весной горный воздух с ходом ночи становился опасно морозным. Они легко могли поддерживать в себе тепло, оставаясь рядом с разрушенным домом.

— Эта теплота может позволить нам протянуть несколько ночей, — подала она мысль.

— Завтра вечером нас тут не будет, — сказал Грэм.

— Думаю, что тебе следует отдохнуть, прежде чем попытаться добраться до дома, — сказала медведица.

— Я не иду домой.

Грэйс ткнула его ногу, хотя это и почти не оказало никакого эффекта. Лишь подчеркнуло её гнев.

— Идиот! Ты же полумёртвый. Тебе повезёт, если ты выживешь по дороге обратно в долину, без еды и надлежащей одежды, а ты собрался погнаться за ними?

Он пожал плечами.

— Они опережают тебя минимум на полдня, а к утру — на целый день. Наверное, у них есть лошади, союзники и припасы… и кто знает, что ещё?! И ты думаешь, что можешь погнаться за ними по горам? Как ты их вообще найдёшь, не говоря уже о том, чтобы догнать их?!

Он кивал, соглашаясь с её доводами.

— Это так, в некоторой степени, но я их найду. Скалистая местность не идеальна, но их минимум трое, если считать Айрин. Как ты сказала, там их наверняка ждут ещё люди, с лошадьми или мулами, чтобы нести их припасы, и это позволит мне проще их выследить.

— О, так ты у нас теперь следопыт?!

— А чем я, по-твоему, занимаюсь по утрам с Мастером Грэйсоном?

— Бухаешь и бездельничаешь в лесах, судя по этому пьянице, — проворчала она.

Грэм вздохнул:

— Нет. Он — лучший следопыт и лучший лучник во всём Уошбруке.

— А как ты выживешь? У тебя нет еды, нет припасов, даже плаща нет!

— У меня есть ты.

— И что же ты будешь есть?

Грэм улыбнулся:

— Мёд. Мед ведь со мной, — сказал он, указывая на неё.

Грэйс застонала в ответ на его игру слов:

— Ты даже комичным персонажем быть не годишься.

Глава 32

Несмотря на лёгкое тепло, шедшее от разрушенного дома, спал Грэм с трудом. Последствия отравления заставили его тело болеть в местах, о наличии мышц в которых он даже не подозревал. Вызванная ядом кататония заставила все его мышцы перейти в состояние максимальной напряжённости, пока эффект не прошёл. Это было похоже на боль, следовавшую за перенапряжением и экстремальными упражнениями, вот только включала она в себя практически все его мышцы.

Утро застало его голодным и измождённым.

— Ты уверен в своём решении? — спросила Грэйс.

Глубоко в душе он хотел сдаться. Грэм знал, что она была права. Попытка преследовать похитителей в его нынешнем состоянии, без еды, припасов или подходящей одежды, была бесполезной затеей. Тем не менее, что-то внутри не давало ему так поступить.

— Это — мой единственный вариант.

— Нет, — возразила она. — Мы уже говорили об этом вчера — у тебя есть минимум один другой истинно разумный вариант…

— Для меня это — единственный вариант, — подчеркнул он, а затем пошёл прочь. Грэйс пошла следом. — Хочешь, я тебя понесу? — спросил он.

Она засмеялась:

— Ты сам едва способен идти.

— Ты мало весишь.

— Я подожду, пока тебе не станет лучше. Я могу поддерживать любой темп, на который ты сейчас способен.

Он не мог не согласиться с этим. Грэм подумал было упомянуть о том факте, что она испачкается, но простой взгляд напомнил ему, что она уже была настолько грязной, насколько вообще могла быть грязной медведица из тряпок. Вместо этого он перевёл внимание на окружавший их ландшафт.

Он заметил, в каком направлении они ушли в прошлый день, пока оглядывался вокруг. Конечно, оттуда мало куда можно было податься. Единственным вариантом было спускаться по склону. Дом располагался на северной стороне горы, как раз в пределах верхней границы произрастания лесов. Склон был лесистым, с изредка встречающимися лугами и открытыми пространствами.

Ближе к нижней его части, где он встречался с основанием соседней горы, был каменистый овраг, отмечавший источник Реки Глэнмэй. Оттуда самым логичным курсом было следовать вдоль реки пятьдесят миль через горы, пока та не добиралась до Приюта Пастуха — маленькой долины, граничившей с основной долиной Камерона и Ланкастера.

Грэм надеялся, что именно в этом направлении они и двинутся, поскольку так было бы проще всего. Единственными альтернативами было следовать вдоль узкого северного перевала в Северные Пустоши, или на юг, глубже в Элентиры. Восток вообще не был вариантом, поскольку хотя в той стороне в конце концов располагались западные равнины Данбара, путь к ним преграждали воистину массивные пики череды гор.

«Вдоль реки они не пойдут», — подумал он, — «так как это приведёт их ближе к Камерону и Ланкастеру, а они не могут быть уверены в том, сколько у них времени». Карисса и Коналл предупредят тех, кто был в замке, о похищении, и как только весть достигнет Графа, он быстро вернётся. Грэм не был уверен, насколько скоро он мог добраться обратно, но если они смогут создать телепортационный круг, то вернутся практически мгновенно.

«Но они это знали. Вот, почему они позаботились о том, чтобы он был далеко — чтобы потребовалось время на связь с ним. Они скорее всего надеялись совершить похищение, не встревожив никого как минимум сутки». Если бы Коналл и его сестра не сбежали, то никто бы не узнал об этом не один день. Они могли бы постучаться в дверь, и дивиться, но никто не мог бы узнать наверняка.

«Значит, они планировали наперёд, и надеялись быть достаточно далеко, чтобы избежать поимки к тому времени, как Мордэкай сюда доберётся».

Если это было так, то не имело значения, предупредят ли Графа на полдня раньше. Похитители будут достаточно далеко, чтобы их было невозможно найти. Элентирские Горы были обширны, занимая тысячи и тысячи квадратных миль. Даже магу было бы трудно найти в них маленькую группу людей, как только они уйдут достаточно далеко от их последней известной позиции.

«Но Граф умён — он наверняка подумает обыскать наиболее вероятные маршруты, которыми люди могут пройти пешком». Дорога к Приюту Пастуха будет стоить ему минимум половины для поисков, даже по воздуху.

— О чём ты думаешь? — спросила Грэйс.

— О ландшафте, — коротко сказал он.

— Ты вообще уверен, что они шли в эту сторону?

Он кивнул:

— Они должны идти вниз по склону, пока не достигнут реки.

— Это только догадка, или ты действительно видишь след?

Грэм вздохнул:

— Половина искусства следопыта заключается в том, чтобы предвосхитить действия добычи — следы просто помогают подтвердить, что ты не свернул не туда. Если слишком долго их не замечаешь, значит надо заново всё обдумать.

— Но ты же видел какие-то следы? — настояла она.

— Да, — сказал он ей. — Смотри туда, видишь ту сосну?

— Ага.

— Поверхность коры с одной из сторон оборвана, открывая более тёмный слой. Кто-то наверное задел её.

— Или это сделал лось, — предложила она.

— Я не видел никаких лосей, но я точно знаю, что несколько человек поспешно двигались здесь вчера, и я заметил ряд похожих следов, пока мы спускались.

— Но ты вполне можешь преследовать лося.

Грэм сделал глубокий вдох:

— Теоретически, полагаю, что это возможно, но только если лосей было несколько.

— Почему несколько?

— Из-за количества следов. Видишь вон там? Эти листья потревожены. Не могу точно сказать, что это сделало, но какое бы крупное животное это ни сотворило, их наверняка было несколько, иначе я не замечал бы эти следы так часто.

— Значит, это может быть стадо лосёв, — сказала она, сдавленно хихикнув.

— Для слова «лось» винительный падеж множественного числа будет «лосей», — поправил он.

Грэйс согласилась:

— Я знала, что тебя это заденет.

Остановившись, он выдернул маленький, худосочный куст с белыми цветами и тонкими листьями. Двинувшись дальше, он начал срывать листья и цветы, жуя их на ходу.

— Это съедобно?

Грэм поморщился:

— Тысячелистник, — сказал он ей. — Вкус сам по себе ужасен, но есть можно. Но лучше добавлять его в чай или в рагу.

— Не похоже, что его тебе хватит надолго, — обеспокоенным голосом прокомментировала она.

— Не хватит, — признался он, продолжая жевать горькие листья. — Но помогает каждая мелочь. Если я не смогу съесть его весь, то остатками могу натереть кожу. Отпугивает комаров.

— Полагаю, вы действительно не бухали и не бездельничали все те утренние часы.

— Ты действительно так думала?

Она конечно же так не думала, но смысл их разговора был не в этом. Грэйс сильно беспокоилась о шансах Грэма на выживание. Она знала, что не сможет отговорить его от его нынешнего решения, но у неё было такое ощущение, что если она не будет поддерживать ему хорошее настроение, то он в конце концов впадёт в отчаяние.

— О, я и не думала, — возразила она, — но твоя мать с большим облегчением услышит, что ты в самом деле делал что-то практичное. Они с сестрой начали гадать, не начало ли у тебя развиваться неестественное влечение к некоторым овцам.

— Что?! — воскликнул он, прежде чем одарить её унылым взглядом. — Вот теперь я точно знаю, что ты выдумываешь. Карисса даже не знает о таких вещах.

— Я не стала бы утверждать так категорично. Она в последнее время задаёт много вопросов про мальчиков.

Он зарычал:

— Про каких мальчиков? — Мысль о мальчиках и о его сестрёнке была для него больной темой.

Грэйс засмеялась:

— Никогда не скажу.

* * *
Низины они достигли к середине утра. Там двигаться было проще, за исключением редких валунов или иных препятствий. Грэм собрал ещё растений, которые увидел растущими на низинном лугу у небольшого ручейка, который в конце концов станет Рекой Глэнмэй.

— А у этого вкус лучше, чем у тысячелистника?

Грэм улыбнулся:

— Гораздо лучше. — Он поднял только что вытащенный из земли куст, чьи корни имели розовый цвет, который было видно через налипшую на них землю. — Это — амарант. Жаль, что семян ещё нет — на можно довольно хорошо выживать. Листья годятся как зелень, но их самих не хватит.

— Этому тебя научил охотник?

— Вообще-то этому я научился у Бабушки — она раньше отправляла меня собирать их для неё. Ей нравится их вкус. Говорила, что там, где она выросла, их на самом деле растят в пищу.

— Мы действительно сможем найти для тебя достаточно пищи?

Он поморщился:

— Труднее всего будет собрать её достаточно, при этом не останавливаясь. Я, наверное, могу найти черёмуху, одуванчики, возможно даже сколько-то крыжовника, но всего этого не хватит. В конце концов нам придётся достать мясо или рыбу. А всё остальное только задерживает голодание.

— У тебя нету крючьев, сетей или лука.

Грэм уже думал об этом:

— У меня всё равно нет времени на рыбалку или нормальную охоту.

— Но у тебя есть план? — спросила Грэйс. — Верно?

Он нагнулся, и подобрал прочный камень. Тот был размером с половину его кулака. Положив его в мешочек, Грэм продолжил идти дальше.

— У меня меткий глаз, и здесь много мелкой живности. Придётся есть всё, что мне повезёт убить или найти. Змеи, ящерицы, белки что-нибудь да объявится.

Она содрогнулась:

— У меня нет никакого опыта поглощения еды, но всё это звучит неаппетитно.

«Это она ещё не осознала, что поскольку мне никак не развести огонь, есть мне их придётся сырыми». Он попытался проигнорировать тошноту, вызванную этой мыслью. «Ещё один день без нормальной еды — и мне, наверное, будет уже всё равно».

Неглубокая промоина, вдоль которой они шли, разделилась. Впереди них вода текла дальше, на запад, где она в конце концов достигнет Приюта Пастуха, а к северу пересохшее русло ручья виляло, уходя в направлении к Северным Пустошам. Грэм остановился.

— Ты заметил какой-то след?

— Нет, но это — место, где они могли сменить направление. Мне придётся обыскать местность, пока я не смогу точно определить, куда они двинулись, — объяснил он.

Он сосредоточился сперва на северном пути, поскольку боялся, что они планировали пойти туда, и его подозрение скоро подтвердилось. Менее чем за четверть часа он нашёл следы лагеря, а также несколько следов копыт. Грэйс наблюдала за ним, пока он переворачивал несколько камней.

— Они были здесь?

— Возможно, — сказал Грэм. — Этому лагерю больше дня. Видишь копоть на камнях? Они развели небольшой костёр, а потом разбросали его. Камни они перевернули, чтобы скрыть следы от костра. Могу предположить, что именно здесь они остановились, когда двигались к дому. Некоторые из них ждали здесь, чтобы встретиться с напавшими на дом, когда те закончили.

— Ты довольно легко нашёл этот лагерь, — сделала наблюдение Грэйс. — Разве им не следовало быть осторожнее?

— Это не так легко, как кажется, и им действительно не было нужды себя утруждать. Они не думали, что кто-то будет выслеживать их сразу же после нападения. Должно было уйти минимум два или три дня, чтобы кто-то сюда добрался, если не больше. Я нашёл этот лагерь только из-за отпечатка копыта вон там, в песке. Один или два дождя — и сомневаюсь, что я бы что-то увидел.

Мы не можем быть уверены, сколько их тут было. У них определённо было несколько вьючных животных — ослы, наверное. В доме я убил где-то девятерых, но с животными их тут ждало ещё сколько-то человек.


Они пошли вдоль сухого русла, позволяя ему вести их на север. Грэм держал глаза открытыми на предмет наличия других следов, а также мелкой живности. Он уже почти сутки не ел никакой нормальной пищи, и у него начал болеть желудок.

К сожалению, ни того, ни другого он не увидел, и к тому времени, как послеполуденное солнце начало садиться, его стало потряхивать. Пошёл лёгкий дождь.

— Блядь.

— Это уничтожит следы, так ведь? — сказала она.

— Это скроет некоторые следы, — признал он. — Но мы менее чем в дне позади них, я надеюсь, поэтому с этим у нас, наверное, будет в порядке. Дождь создаёт больше проблем при выслеживании по запаху, если используешь собак. По большей части меня заботит то, что я промокну.

Грэйс не понравилось, как это прозвучало. Она весь день наблюдала за Грэмом, и он был далеко не в лучшей форме. Его походка была неустойчивой, и он выглядел бледным. Дождь мог быть не таким уж скверным, пока светило солнце, но как только опустится ночь, воздух станет холодным.

Он продолжал идти, не останавливаясь. Потенциальных укрытий на пути всё равно почти не было. Сооружение навеса из редкого в этой местности сухостоя потребовало бы значительного времени, и почти не спасло бы от дождя. Было бы лучше воспользоваться некоторыми скалистыми выступами, но он и так уже волновался, что они отставали.

— Грэм, — тихо сказала Грэйс. Он не ответил. — Грэм! — прошипела она. — Впереди что-то есть.

Он приостановился, глядя на неё.

— Я ничего не вижу.

— Оно ещё не в поле видимости. За теми камнями, — указал она на несколько больших валунов в нескольких сотнях ярдов впереди.

— Как ты можешь видеть сквозь камни?

— Я вижу не так, как вы, — объяснила она, похлопав по своим глазам-пуговицам. — Это — просто пуговицы. Я вижу так же, как волшебники — магическим взором.

— Полезно знать, — сказал Грэм.

— Моя дальность далеко не такая хорошая, как у них, и это — мой предел… — Она замолчала, и на неё накатило всё нарастающее чувство страха. Что бы она ни ощущала, оно было могущественным, и оно приближалось. — Это нехорошо. Думаю, оно нас увидело. Оно, наверное, видит дальше, чем я. Надо бежать!

— Это вряд ли, — сделал наблюдение Грэм. — А спрятаться мы можем?

— Нет, мы светимся как факелы в темноте. Эта штука видит эйсар, как и я, — закончила она с низким стоном. — Слишком поздно.

Медведица осела, упав на голую землю.

— Грэйс, ты в порядке? Что не так? — Грэм начал что-то чувствовать, будто сам воздух потяжелел. Он давил на него, давил на его разум.

Вдалеке появилась фигура, которая, быть может, могла принадлежать мужчине, но затем она раскрыла золотые крылья, и взлетела. Она летела к нему. Тело Грэма затряслось, он с трудом оставался на ногах. Ощущение было таким, будто гигантская рука опустилась ему на плечи, прижимая его к земле.

Мир потемнел, когда существо опустилось рядом с ним. Солнце не садилось, и его глаза не отказали, но вокруг существа было невидимое сияние, незримый свет, ослеплявший его разум, затрудняя ему мышление.

— Что это? — выдавил он сквозь сжатые зубы.

— Что у нас здесь? — сказал голос душераздирающей красоты. Голос был мужским, и соответствовал мускулистому телу с неземной грацией. — Человек, путешествующий с заклинательным зверем. Как необычно.

Грэм пытался не отводить взгляд от этого мужчины, но вместо этого его глаза упёрлись в землю. «Он слишком прекрасен». Смотреть на него было слишком больно. Слёзы покатились из уголков его глаз, и его грозило затопить чувство невыносимой печали.

Его жизнь была бессмысленна. Теперь он мог это видеть — перед лицом этого небесного существа его собственная человечность казалась грязной и жалкой. Колени Грэма подогнулись, и он упал перед тем, кто мог быть лишь одним из богов.

Свет обжёг его разум, изучая каждый дюйм его души, пока он внутренне съёживался. Он знал, что был недостоин.

— Грэм Торнбер, — подумало божество вслух, позволяя словам мягко катиться со своих губ. — Как очаровательно. Ты — такая жалкая тварь, совсем не как твой отец.

Тут мысли Грэма обрели форму, при упоминании его отца. Он полнился вопросами. Свет перебрал его мысли.

— Дориан мёртв. Какая жалость, я бы с радостью убил его. Твой отец был гораздо крепче тебя, человечек. Мне следует оплакать о твою семью — видя, как низко пали Торнберы. Дориан был одним из немногих людей, которые могли встать передо мной, не дрожа от страха.

«Сэлиор». Теперь он вспомнил. Сэлиор был единственным из сияющих богов, кому удалось сбежать — единственному, кого не уничтожили. Грэму захотелось плакать от мысли об уничтожении такого сверхчеловеческого существа.

— Ты меня любишь, не так ли, мальчик? Как и твоя мать. Она ощутила моё касание лишь однажды, и содрогнулась в экстазе. Твой отец ненавидел меня за это, но несмотря на все его попытки, она меня не забыла. Я дал ей больше удовольствия одним поцелуем, чем он мог дать за всю свою жизнь.

Слова бога задели его за живое, но он промолчал. Несмотря на ослепляющий свет в его разуме, он всё ещё чувствовал презрение. «Как можно ему противиться?»

— У тебя такая милая сестра, — прокомментировал Сэлиор. — Когда всё закончится, то я, возможно, сделаю её одной из моих служителей. Я покажу ей любовь, которую никогда не мог ей дать её отец.

Тут в разуме Грэма вспыхнула искра, ярость, которую нельзя было игнорировать несмотря на управлявший им мучительный страх.

— Нет.

— Как интересно. Щенок показывает зубки. В тебя вселяет такое неповиновение мысль о сестре? — Сэлиор наклонился, поглаживая подбородок Грэма пальцем. Прикосновение послало по нему волны удовольствия, грозя затмить все мысли в его разуме.

— Я не сделаю ей больно, человечек. Она примет меня с радостью.

Ярость Грэма воспылала сквозь пустое удовольствие.

— Нет.

— Всё-таки сестра. Мысль о моём к ней прикосновении создаёт… ревность? Какое же ты жалкое, кровосмесительное существо. Ты должен радоваться за неё. А что твоя мать? Мы можем быть счастливой семьёй, вместе. Мать, сын, дочь, и, конечно, я буду твоим отцом. Представь, какая это радость.

С этим словами Сэлиор наполнил разум Грэма образами его матери и сестры, голых. Непристойными видениями, от которых ему хотелось блевать в ужасе. Бог снова коснулся его подбородка, стирая отвращение подавляющей страстью.

— Я мог бы даже поделиться ими с тобой, человечек. Ты этого бы хотел? Или, быть может, ты предпочитаешь испытать отцовскую любовь более прямым образом? — Видения изменились.

— Ты… не… мой… отец… — сумел сказать Грэм, давясь словами.

— Какое же ты непослушное дитя, — сказал Сэлиор. — Хорошо же, я дам тебе дар из уважения к мёртвому куску плоти, которого ты зовёшь отцом. Те, кого ты ищешь — всё ещё впереди тебя, но ты, будучи слабым и немощным, и надеяться не можешь их поймать. Если ты всё же их настигнешь, они тебя убьют.

«Он что, отпустит нас?». Грэм не смел надеяться.

— Я здесь не для того, чтобы тебя остановить, — ответил бог. — Я здесь для того, чтобы убить волшебника, когда он явится, спеша спасти своего потерянного ребёнка. Тебе же я дам свободу, а с ней — самую изысканную из пыток: надежду.

Ощущение стыда накатило на Грэма, хотя какая-то его часть знала, что ощущение пришло извне. «Я даже не стою того, чтобы меня убить».

— Молись о том, чтобы твои враги сразили тебя, дитя, — сказал сияющий бог, даруя ему безмятежную улыбку. Его сияние лилось от него как от солнца. — Ибо если ты выживешь, то я приведу в исполнение видения, которые я тебе показал. Я заставлю тебя петь мне хвалы, пока ты будешь слизывать кровь свой семьи с моих пяток.

Что-то тёплое и мокрое полилось на его голову и спину, наполняя его жизненной силой и чувством здоровья. Вонь мочи заполнила его нос.

— Прими это благословение, и иди, дитя, — засмеялся сияющий бог.

Им овладел порыв бежать, непреодолимая тяга. Вскочив на ноги, Грэм подхватил с земли съёжившуюся медведицу, и побежал, следуя сухому руслу, и перепрыгивая через любые камни или иные препятствия, преграждавшие ему путь. Он бежал с грацией оленя, и сердце гулко колотилось в его груди, звеня от энергии.

Внутри же он плакал от стыда.

Глава 33

Они двигались наверное с милю, прежде чем желание бежать утихло, хотя после того, как он замедлился, оба они молчали.

Лицо Грэма горело от унижения. Ничто в его короткой жизни не могло подготовить его к такой встрече, и он вздрагивал внутри каждый раз, когда его разум показывал ему вспышки того, что описал Сэлиор. Он ощутил подступавшую к горлу тошноту, но его тело было слишком здоровым для рвоты.

Прошёл час, прежде чем Грэйс наконец заговорила:

— Это на самом деле была не моча.

Дождь прекратился, и его одежда казалась чистой, но он помнил запах.

— Не думаю, что были какие-то сомнения в том, что это было. — Рана у него на боку исчезла, и его мышцы больше не ныли и не дрожали, однако его гордость была непоправимо ранена.

— Эта тварь, она может писать так же, как я могу есть пищу. Оно тебя вылечило — вот и всё. Оно хотело, чтобы ты ощутил унижение.

— Откуда такие экспертные познания?

Голос Грэйс был полон страдания:

— Потому что мы — одно и то же. Он назвал меня заклинательным зверем, но на самом деле Сэлиор не является ничем иным. Мы не едим, и мы не… испражняемся.

Однако симуляция мочеиспускания была наименьшей из проблем Грэма. Вторжение бога в его разум оставило в нём ощущение того, что он грязен, замаран. Иллюзии, свидетелем которым он был вынужден стать, не были его собственными, но ощущались реальными. Сэлиор изнасиловал его так основательно, как никакой другой насильник не мог и надеяться.

«И он сделал то же самое с моей матерью». Гнев грозил лишить его остатков благоразумия. «Неудивительно, что она никогда об этом не говорила».

Однако его отец не склонился. Это он знал. Дориан Торнбер не пал на колени в боязливом поклоне. «Дориан был одним из немногих людей, которые могли встать передо мной, не дрожа от страха».

— Я — трус, — пробормотал Грэм.

— Не давай ему то, что он хочет, — сказала Грэйс. — Эта тварь, с которой мы встретились, является просто задирой-извращенцем. Он жил так долго, что ему теперь удовольствие доставляет лишь возня у людей в головах.

— Мой отец мог выстоять перед ним.

— Дориан был стоиком! Сэлиор не мог забраться в его голову, Грэм. Одно то, что в этом плане ты не похожа на него, не делает тебя менее храбрым. То, что ты сделал там, в доме, требовало мужества. У тебя двое родителей, и оба они сталкивались с этим чудовищем. Твоя мать не была стоиком, но она не позволила этому остановить её. Она прошла через нечто подобное, но потом она выпрямилась, и продолжила жить.

— Я не такой умный, как Мама.

— Гениальность — это ещё не всё, Грэм, и через это испытание её провел определённо не её ум. Многому из того, что ты есть, ты обязан ей — вещам, которые ты даже не видишь, но ты — не она, и ты — не Дориан. Ты… — она ткнула его лапкой, — …Грэм Торнбер. Твоя история начинается здесь. Эта тварь, может, и сбила тебя на землю, но подняться с неё или нет — это твой выбор. И Торнбер всегда поднимается.

Он подумал о своей матери, сидящей в своём кресле, прихлёбывая утренний чай. Её тихое присутствие было чем-то постоянным в его жизни. Она наблюдала за миром глазами, которые видели то, что не мог раскрыть даже магический взор. Несмотря на её спокойную манеру держаться, её острое восприятие и мощная уверенность всегда его устрашали. Что бы она сделала, будь она вместе с ними несколько минут назад? Что она сделала после её собственной встречи с грязью и порочностью, имя которой было Сэлиор?

Он знал ответ.

Грэм снова подобрал Грэйс, мягко сжав её.

— Спасибо, Грэйс.

— Не благодари меня. Ты — тот, кто решил пойти за Айрин, — сказала медведица. — И я всё ещё думаю, что в некоторых отношениях ты — ужасный неудачник.

Он с любопытством посмотрел на неё:

— В каких именно отношениях?

— Ты — худший комичный помощник, какие у меня только были.

Это заставило его улыбнуться:

— У тебя тоже не очень хорошо получается, трагичный герой.

— Не позволяй моему маленькому размеру ввести тебя в заблуждение. В конце концов девушка будет моей, — ответила она.

* * *
Они двинулись дальше, и теперь путешествовать было гораздо легче. «Благословение» Сэлиора, хоть и отвратительное, было реальным. Тело Грэма ощущалось сильным и уверенным. Тупая боль ушла из его мышц, и его больше не трясло. Он всё ещё был голоден, но это уже была не прежняя болезненная пустота — ощущение было скорее таким, будто он пропустил завтрак.

Порез у него на боку пропал вместе со всеми остальными синяками и ссадинами, которые он заработал. «Теперь у нас есть шанс», — подумал он про себя. «В то время, как они путешествуют с вьючными животными и пленницей, я один и ничем не обременён». Он мог их догнать — покуда не потеряет след.

Однако еда всё ещё заботила его. Грэм быстро шагал, используя свою новообретённую силу, чтобы поддерживать хорошую скорость, но хотя его взгляд ловил встречавшиеся время от времени следы их врага, животных он не видел. Камень в его руке так и остался неиспользованным.

Стемнело, но он не остановился.

— Ты разве не собираешься отдохнуть? — спросила Грэйс.

— Нет, пока не устану, — сказал он ей. — Даже если мы разобьём лагерь, у нас нет ни огня, ни одеял. Движение меня согревает.

— Ты не сможешь видеть в темноте.

Мир уже превратился в монохромной пейзаж теней и серости. Луна взошла, но скрывалась за одной из гор. Его глаза привыкли, но ориентируясь лишь по свету звёзд, он едва мог видеть землю прямо перед собой.

— Я вижу достаточно хорошо, чтобы идти, а твоё зрение позволит нам двигаться в нужном направлении. Какова дальность твоего особого зрения? — спросил он её.

— Примерно двести ярдов, — ответила она, — но я не умею читать следы.

— Это не будет проблемой, пока мы не достигнем той высоты, которую я увидел до захода солнца. До той точки у них не будет никаких других маршрутов, а если они встали лагерем среди деревьев на западном краю лощины, то ты сможешь их увидеть, вне зависимости от наличия у них костра, — сказал Грэм. Восточная сторона промоины была крутой и скалистой, поэтому там никто не мог разбить лагерь. — Будем идти, пока дорога не разделится, а потом остановимся на ночь.

Они продолжили путь, двигаясь медленно, пока Грэм пробирался вокруг массивных валунов, давным-давно упавших с каменистой восточной части лощины. Гора, которая в конце концов преградит им путь у северного её конца, казалось, была в нескольких часах хода в свете дня, но в темноте она будто так и оставалась вдалеке.

Где-то около полуночи Грэйс ткнула его в щёку:

— Впереди двое мужчин, на границе моего восприятия, — прошептала она.

Это было достаточно далеко, чтобы они не опасались быть увиденными, но звуки в скалистой долине разносились далеко. Его глаза силились пронзить тьму, но он ничего не видел впереди них кроме серого камня и тёмных теней. Вероятно, это был холодный лагерь — если бы мужчины разожгли огонь, то его легко было бы заметить.

— Опиши их расположение.

— Они укрылись в выбоине над большим выступом на правой стороне. Не думаю, что ты увидел бы их, даже если бы светило солнце.

Звучало как идеальная позиция для засады.

— Что они делают?

— Лежат, спиной к скале. Под ними их скатки. Возможно, они даже спят. Они не двигаются, но рядом с ними лежат луки.

— Давай немного подождём, — сказал Грэм. — Я хочу убедиться в том, что они спят, прежде чем мы выдвинемся.

— Неважная это засада, если они спят, — прокомментировала Грэйс.

— Люди не путешествуют по ночам. Не будь тебя здесь, я бы остановился какое-то время назад, — сказал ей Грэм. — И в темноте луки бесполезны. Их, наверное, оставили, чтобы убить или задержать каждого, кто последует за остальными. Скала, которую ты описала, будет хорошим местом, откуда можно бить по людям из лука.

— Эта тактика была бы бесполезна, если бы с нами был один из волшебников, — сказала она.

— Но их с нами нет, и Сэлиор их поджидает. Я думаю, это просто предосторожность, и очень для нас удачная, — сказал Грэм.

— Удачная?

— Посмотри на мои туфли. — Грэм покинул замок в мягких туфлях из ткани. Они хорошо подходили для гладких каменных коридоров, но быстро порвались на острой, скалистой земле. Ещё день — и он будет по сути босым.

— Два человека ждут, чтобы тебя убить, а ты хочешь украсть их обувь?

— Скатка, еда, тёплая одежда и лук также не помешают, — добавил он.

Она немного подумала на эту тему, осознав, что он был прав.

— Позволь мне это сделать, — предложила она.

Мысль о том, как мягкая игрушка нападает на двух взрослых мужиков, грозила заставить его потерять контроль над собой, и захохотать. На секунду он сжал её:

— Нет, это — работа для твоего комичного спутника.

— Тогда позволь мне помочь, — настаивала она.

— А что ты можешь сделать?

«Больше, чем ты осознаёшь», — подумала она.

— Я могу выбирать, каков звук моего голоса, к примеру, — сказала она ему. — Я могу издавать такие же звуки, как настоящий медведь. Они могут сбежать, если подумают, что на них нападает бурый медведь.

— Х-м-м, — сказал Грэм, размышляя. — Это дало мне отличную идею. — Он начал обрисовывать свой план.

Они подождали ещё четверть часа, прежде чем начали, убеждаясь в том, что мужчины действительно спали. Когда стало ясно, что мужчины не притворялись, они двинулись вперёд — Грэйс медленно и осторожно вела его вверх по скалам по правую руку. Несмотря на их осторожность, было всё же несколько пугающих мгновений, когда срывался какой-нибудь камешек, или незамеченные листья шуршали под ногами.

Каждый раз, когда они издавали звук, они останавливались и ждали, убеждаясь в том, что не вспугнули добычу. Ушёл почти час на то, чтобы Грэм вышел на позицию, тихо пригнувшись где-то в тридцати футах от места, где спали незнакомцы.

Ему хотелось бы подобраться ближе. В идеальной ситуации он бы предпочёл напасть на них во сне, но один из них проснулся, встревоженный звуком скатившегося камня. Разделявшее их расстояние было открытым, и содержало россыпь сухой травы и камней. Как только Грэм выйдет из-за скрывавшей его скалы, его легко будет увидеть, даже в тусклом свете звёзд, и он наверняка издаст какой-то шум, двигаясь по лежавшей впереди территории.

Тут Грэйс отделилась от него, двигаясь вниз по скалам, и пробираясь по вымоине, прежде чем снова вскарабкаться с противоположной стороны. Её мягкое, лёгкое тело легко позволяло ей двигаться скрытно, однако короткие лапки были серьёзной помехой. В некоторых местах она просто не могла карабкаться. Она была вынуждена двигаться длинным, окольным путём. Прошёл ещё час, прежде чем она пробралась на противоположную сторону по отношению к притаившимся мужчинам, где-то в шестидесяти или семидесяти футах от их лагеря.

Тот, который проснулся, уже снова задремал, но она сомневалась, что Грэм знал об этом, и, к счастью, их план не зависел от этого знания. Она начала тихо рычать, и рычание становилось всё громче, пока не перешло в пугающий рык.

Грэм терпеливо ждал этого сигнала, но не пошёл вперёд до тех пор, пока не увидел, как пришли в движение размытые тени людей. Они встревоженно суетились, садясь, и вглядываясь в темноту в направлении Грэйс.

Издаваемый ею звук стал лишь громче, и она не останавливалась. Им нужно было позаботиться о том, чтобы она заглушила любые звуки, которые могло вызвать его приближение.

— Надо уходить! — сказал один из мужчин. — Он приближается.

— Я ничего не вижу, — прошипел его спутник. Они подхватывали свои скатки и рюкзаки, собирая всё в руки, готовясь поспешно сбежать. — Что это?

— Это ёбаный медведь, идиот ты этакий. Хватай лук, — сказал другой. — Нет, не пытайся натянуть тетиву. Это его только взбесит. Надо бежать.

К сожалению, один из них заметил побежавшего вперёд Грэма. Испуганный медвежьим рёвом, он бросил всё, увидев несущуюся на него из темноты фигуру. Его друг споткнулся, и упал вбок, не зная, что происходит.

Нож Грэма воткнулся ему в спину, а затем он набросился на того, который уронил свою экипировку.

Однако тот уже успел надеть портупею с мечом, и хотя остальные его вещи были разбросаны вокруг него, ему хватило ума обнажить клинок. Трясясь от страха и адреналина, он указал лезвием в сторону Грэма:

— Ты никакой не медведь!

Грэйс продолжала реветь в темноте позади него, но мужчина проигнорировал её, и прыгнул вперёд, нанося Грэму колющий удар мечом.

«Бля», — подумал Грэм, поспешно отступая, чтобы его не проткнули. У него был лишь четырёхдюймовый нож, и хотя один из мужчин уже не встанет, Грэм находился в очень невыгодном положении. Что хуже, тень скалы, нависавшей над лагерем мужчин, ещё больше мешала что-то рассмотреть.

Наступив на камень, он споткнулся, но вместо того, чтобы попытаться остаться на ногах, он позволил себе упасть. Он помнил камень ещё с тех пор, как наступал вперёд мгновения тому назад, хотя и не сумел принять его во внимание, когда отступал. Камень был умеренных размеров, шириной примерно в фут. Грэм упал на него, и перекатился, присев рядом с ним, когда противник пошёл на него.

Бросив нож, он подхватил камень со всей скоростью, которую могли дать его мышцы. Весил камень, наверное, фунтов тридцать или сорок, но Грэм метнул его вперёд и вверх так, будто тот был невесомым, попав мечнику по ногам.

Тот споткнулся, но не упал — его правая, державшая меч рука метнулась вправо на случай, если ему нужно будет подставить её при падении. Грэм вскочил, и набросился на него, когда рука с мечом ушла вбок, и нанёс удар мужчине в подбородок верхней частью своей головы, заставив его упасть.

Несколько секунд они боролись в темноте, но Грэм уже был сверху, и как только он сумел положить руки на лицо мужчины, он толкнул его вниз, вгоняя его череп в каменистую землю. Это брутальное действие он повторил ещё несколько раз, пока тело его противника не обмякло, а затылок не превратился в мягкое, мокрое месиво.

Вернулась неподвижность ночи, а Грэм сидел, уставившись на лежавшего под ним человека. «Несколько минут назад он мирно спал». Его руки были влажными и липкими. Внезапный шум справа заставил его осознать, что мужчина, которого он пырнул, ещё был жив.

Встав, он подошёл, глядя на мужчину с колотой раной на спине. Рана находилась высоко, но лезвие не задело сердце. Судя по мокрому звуку дыхания этого человека, Грэм скорее всего пробил ему одно из лёгких. Тот уже был покойником, но мог ещё протянуть несколько часов.

«Мне жаль».

Так он хотел сказать, но слова отказывались произноситься. Человек, на которого он смотрел, собирался убить его, или любого, кто последовал бы за ними. Он был частью банды людей, похитивших Айрин и убивших Лилли. Он не заслуживал извинений, однако у Грэма всё сжималось внутри от вида того, как этот человек умирает.

— Почему? — спросил он, обращаясь к умирающему. — Почему вы это сделали?

Тот вращал глазами, со страхом глядя на Грэма. Он знал, что умирает, но ещё не боялся завершающего удара. Его губы разомкнулись, и он попытался что-то сказать, но слова его донеслись мокрыми и невнятными. Из его рта потекло что-то тёмное. Грэм был уверен, что в свете дня жидкость эта была бы красной.

«Неужели он это ощущал?» — подумал Грэм о своём отце. «Сколько раз он такое переживал?». Говорили, что Дориан Торнбер убил сотни, если не больше, как на войне, так и в более мелких, личных конфликтах. «Это должно было свести его с ума… если только это не приносило ему удовольствие».

Но воспоминания Грэма об отце не рисовали безумца. Его отец был добрым и терпеливым. И мать его так же говорила. Грэм пожалел, что его отца не было в живых, и что он не мог спросить его. «Как ты боролся с этой болью, с виной? У меня теперь руки заляпаны кровью».

Лежавший на земле человек снова попытался заговорить, и на этот раз слова были достаточно ясными, чтобы понять их:

— Мне… заплатили.

Он был наёмником. Была ли у него семья? Ждал ли кто-то где-то его возвращения?

— Не ту работу ты выбрал, друг, — сказал Грэм. — Кто тебе заплатил? — Его слова звучали спокойно, почти небрежно срываясь с его губ. «Кто же этот бесстрастный убийца?» — подумал Грэм. «Это же не могу быть я».

Но это был он.

— Пожалуйста… — взмолился наёмник, не в силах договорить.

Грэм сходил к другому, и забрал меч. Им будет проще воспользоваться. Нож был слишком близким, слишком личным. Снова встав над умирающим человеком, он занёс меч, пытаясь решить, куда лучше вонзить лезвие, чтобы прервать его муки. Мужчина сверлил взглядом его глаза, умоляя и обвиняя одновременно.

Грэм бросил оружие. Это было слишком холодным. Если он и сделает это, то примет весь вес ответственности. Он обнажил нож, и присел рядом с фигурой.

— Мне жаль, — сказал он, и вонзил нож в сердце мужчины.

Незнакомец дёрнулся, и умер, испустив последний мокрый вздох. Глаза его так и не отпустили взгляда Грэма.

Хотя его желудок и был пуст, Грэма затошнило, и он начал блевать на землю. Из него вышло немного жидкости, а после этого его сотрясала лишь сухая рвота. Грэйс к этому моменту уже стояла рядом, мягко похлопывая его по спине, но ничего не сказала.

Глава 34

Грэм переместил тела, оттащив их где-то на двадцать ярдов от лагеря, прежде чем снять с них одежду и сапоги. В темноте трудно было сказать, что было ему впору, а что — нет. Куртка и плащ того, кого он ударил ножом, были испорчены, но его сапоги, пояс и штаны наверное ещё были в порядке. Пожитки того, чью голову он размозжил, скорее всего не пострадали. С ними он разберётся утром.

Положив одну скатку на другую, он свернулся внутри, надеясь согреться. Сна он не ждал. Его совесть наверняка не могла этого допустить — но когда он закрыл глаза, и снова их открыл, то обнаружил сияющее в небесах утреннее солнце. Утомлённость его тела взяла верх над его моральным смятением.

Он тихо полежал несколько минут, наслаждаясь звуком пения птиц и игрой солнечных бликов на близлежащих камнях. Его разум был неподвижным, в состоянии покоя. Прошлой ночью он совершил ужасные вещи, но он был осторожен, на глядя на них прямо. В свете дня они казались кошмарами, воистину ужасными, но нереальными.

— Ты проснулся, — заметила Грэйс.

— Похоже на то, — ответил он, садясь.

— Как ты себя чувствуешь?

— Позже, — сказал он ей. — Нужно заняться делами. — Он встал, и начал перебирать хаотичные остатки лагеря, собирая в кучку вещи, которые оставит себе.

Там было два рюкзака, и в них — достаточно хлеба, сушёного мяса и твёрдого сыра, чтобы двум людям хватило на несколько дней. Он скромно позавтракал, и убрал остальную еду в один из рюкзаков. Одну из скаток он свернул, и также привязал к рюкзаку, а затем осмотрел одежду.

По большей части она оказалась слишком маленького размера, и его собственные дублет и штаны были гораздо лучше, несмотря на то, что предназначались для более цивилизованной среды. Он посчитал везением тот факт, что у одного из мужчин были большие ступни — его сапоги были узкими, но всё же налезали. Грэм сделал на них два небольших надреза, спереди и по внешнему краю, давая своим стопам достаточно места, чтобы ему было удобнее. Волдыри от мозолей он себе позволить не могу.

Он нацепил на себя одну из портупей, и выбрал тот из двух мечей, что был получше, а затем сделал то же самое с луками, натягивая их до упора, чтобы проверить их силу. Он собрал стрелы из обоих колчанов, и пересчитал. «Двадцать три».

Покосившись на солнце, он решил, что было примерно девять утра. Подхватив Грэйс, он посадил её на плечо, и стал спускаться.

— Сосредоточься на склонах, на случай если там ещё засады, — сказал он ей. — А я буду беспокоиться о том, как найти их след.

— Конечно, — сказала Грэйс. — Как ты…?

— Позже, — перебил он. — Значительно позже.

— Ладно, — сказала она, смирившись его неохотой.

К полудню они достигли взгорка, бывшего основанием горы, разделявшей промоину. Грэм теперь уже был далеко от всего, с чем он был хоть немного знаком, и не мог быть уверен, какие были достоинства у каждого из путей, поэтому он никак не мог решить, куда могли двинуться преследуемые ими люди. Любой из путей мог быть тупиком, или оба могли куда-то вести.

Он потратил час, безуспешно проверяя восточную сторону, прежде чем попробовал западный путь. Там он за минуты обнаружил несколько следов — немного взрытой земли, немного притоптанной травы. Решающим доводом стал кусочек кожи, скорее всего от упряжи, которую кто-то зачем-то подрезал.

Они пошли дальше, перебираясь через всё более трудно проходимую местность, или обходя её стороной. Грэм мог бы забеспокоиться о том, что она станет совершенно непроходимой, но знал, что преследуемые уже однажды провели по ней вьючных животных, и наверняка спланировали дорогу заранее. Он не отрывал взгляда от земли, доверяя Грэйс предупредить его о наличии каких-либо скрытых ловушек.

Где-то около середины второй половины дня в его ушах начал нарастать странный звук. С этим звуком он не был знаком — это был далёкий рокот, будто неподалёку были речные пороги. Но воды не было. Низкая каменистая долина, по которой они шли, была сухой, и звук, похоже, доносился сверху, будто само небо его издавало.

— Что это? — задумался он вслух.

— Я не знаю.

Гора слева от них была невысокой, и к её хребту вёл пологий склон.

— Давай поднимемся, — предложил Грэм, — может, сумеем оттуда что-то разглядеть.

Полчаса спустя они были близки к хребту горы. Грэм пригнулся, когда они добрались до вершины, не желая предупредить врагов о своём присутствии. Кто угодно, двигающийся внизу, смог бы увидеть их с расстояния в несколько миль, если они тут встанут.

Звук достиг новых высот, но Грэм всё ещё не мог понять его источник. В поле зрения не было ничего похожего на реку, и открытое небо было чистым, кроме маленькой точки к западу. Он решил, что это, наверное, птица, но она была слишком нечёткой, чтобы опознать.

А потом он осознал, что точка двигалась, но не так, как он мог бы ожидать от птицы. Она прошла через облако, и он понял, что находилась она гораздо дальше, чем он думал — и, соответственно, двигалась гораздо быстрее.

— Что это? — удивился он.

— Я ничего не вижу, — сказала Грэйс. — Моё зрение чудесно для вещей в пределах нескольких сотен ярдов, но дальше этого я не вижу вообще ничего.

— Там что-то летит, далеко-далеко, к западу от нас, — объяснил Грэм. Оно достаточно большое, чтобы я сперва счёл это птицей, но теперь я не знаю, что это.

— А это не может быть летающая машина Графа? — подала мысль Грэйс.

— Она никогда не издавала такой звук, — сказал Грэм. — И в ней было бы видно несколько человек, или, возможно, более крупное тёмное пятно. Не уверен, как она выглядела бы с такого расстояния.

Чем бы это ни было, оно двигалось параллельным с ними курсом. Оно не пролетит прямо над ними, но наблюдая за ним, Грэм решил, что оно пролетит в пределах пары миль. «Наверное, вон над тем пиком», — подумал он, мысленно отмечая горную вершину вдалеке. По мере приближения объекта ему показалось, что теперь ему видно различимые черты.

— Это человек, — объявил он. — Я рассмотрел руки и ноги. Он летит как выпущенная из лука стрела, головой вперёд.

— Значит, это наверняка Граф.

— Разве он может так летать? — спросил Грэм.

— Он делал так во время последней великой битвы, — сказала Грэйс, — как раз перед тем, как сразиться с Мал'горосом. Мне Мойра рассказывала.

— Но он тогда был каким-то чудовищным бого-демоном шиггрэс, — сказал Грэм.

— Готова поспорить, что он помнит, как это делать, — сказала она, — но сомневаюсь, что это безопасно.

«Нападение на его семью вполне могло толкнуть его на такой риск», — подумал Грэм, когда фигура миновала примеченную им ранее горную вершину. Граф летел параллельным курсом, и хотя он ещё был в нескольких милях от них, Грэм видел, что он двигался с невероятной скоростью.

Тут до них докатился гулкий рёв, похожий на гром — звук настолько мощный, что ощущался подобно физическому удару, и Грэм с Грэйс упали, растянувшись на камнях.

— Что это было?!

— Не знаю, — сказала Грэйс. — Ощущение было таким, будто что-то только что встряхнуло мир.

— У меня даже зубы затряслись. — «Насколько быстро он летел?». В рассказах о битве с Мал'горосом он слышал упоминания о чём-то подобном, когда Мордэкай летел с такой скоростью, что казалось, будто небо взрывалось — но он полагал, что это было преувеличением.

— Наверное, он получил весть от Элэйн, — сказала Грэйс. — В доме не было круга, поэтому он, наверное, просто взлетел, и ринулся туда.

— Его ждёт Сэлиор.

— Мне жаль этого бога, — самодовольно сказала Грэйс.

— Это отнюдь не хорошо, Грэйс. До этого Сэлиор боялся выступать в открытую. Он уже сражался однажды с Мордэкаем, и проиграл, и с тех пор Граф победил и других сияющих богов, а также большинство тёмных богов.

— Значит, у него теперь не будет проблем устроить этому наглому ублюдку хорошую взбучку.

— Возможно, — сказал Грэм, — но Сэлиор его ждёт. Он выманил его к себе, неготового, и вдалеке от любых союзников и ловушек, которые он мог подготовить в Камероне. И Граф не такой могучий — или бессмертный, если уж на то пошло, — каким он был, когда сражался с другими.

— Не думаю, что он был таким во время своей первой битвы с Сэлиором, — сказала Грэйс. — Он победит.

Грэм подумал об угрозах Сэлиора, касавшихся его матери и сестры. «Он обязан победить».

— Идём, — сказал он Грэйс. — Нам тут ничего не сделать, как ни крути, так что будем делать то, что можем.

Они снова спустились, и двинулись дальше, следуя редким следам, указывавшим на то, что в том же направлении прошла группа людей и животных. «Я спешу к тебе, Рэнни».

Они шли вперёд, глядя, как солнце заходило за линию гор. С исчезновением солнца воздух стал холоднее, но Грэм вновь продолжил идти, не желая останавливаться, пока они не доберутся до ещё одного места, где преследуемые могли выбрать иное направление движения.

Через несколько часов после наступления темноты начались вспышки.

— Что это была за вспышка? — спросил он.

— Я ничего не видела, — сказала Грэйс, — но если она была издалека, то я и не смогла бы.

Чуть погодя до их ушей докатился раскатистый грохот.

— Похоже на гром, — заметил Грэм. Небо над их головами было чистым, полным ярких звёзд, светившихся на фоне бархатно-чёрного небосвода. Тьму прорезала ещё одна вспышка.

— Думаешь, приближается гроза? — задумалась Грэйс.

— Не уверен. — Ветер начал крепчать, но туч всё ещё не было. Следующая вспышка заставила всё небо засветиться, освещая мир вокруг них резким белым светом, и оставляя контрастные чёрные тени. За горами к югу от них стал мерцать и дрожать равномерный золотой свет, будто там зажгли чудовищно громадный костёр. Ночь разрывалась нескончаемым стаккато гулких взрывов.

— Они сражаются, — сделала утверждение Грэйс.

— Напомни мне никогда не бесить папу Мэтта, — сказал Грэм, пытаясь пошутить, но внутри он беспокоился. «Если он падёт, мы обречены».

— Уверена, Мал'горос жалел, что не знал об этом до того, как сделал то же самое, — сделала наблюдение Грэйс.

«Но Сэлиор-то как раз знал», — заметил Грэм, — «и знал лучше кого бы то ни было».

Ветер превратился в бушующий ураган, и хотя туч по-прежнему не было, небо постоянно разбивали слепящие завесы молний, тянувшиеся от горизонта до горизонта. Громовые раскаты были такими низкими, что казалось, будто тряслись сами горы.

— Нам надо идти дальше, — сказал Грэм. — У меня такое ощущение, что это светопреставление лишь заставил похитителей Айрин ускориться. — Невысказанным он оставил тот факт, что ему хотелось быть как можно дальше, на случай если победит не тот, кому следует.

Они продолжили идти под менявшим цвет небом, которое то освещало землю перед ними как днём, то оставляло их в полной черноте. На юге в небо поднялась новая звезда — яркое пламя, горевшее и пылавшее. От него исходили брызги огня, бившие по горам внизу, в то время как завесы молний, казалось, окутывали его с большой частотой.

Грэм даже гадать не мог, кто был кем.

Он бежал, когда свет был сильным, и останавливался, когда тот исчезал — его глаза больше не были адаптированы к тому, чтобы видеть лишь в свете звёзд. Причудливая битва продолжала бушевать позади них почти четверть часа, прежде чем прекратилась, закончившись устрашающим звуком. Грэм ощутил, как земля под ним подскочила, сбивая его с ног, и крепко приложив его о камни. Мир сотрясся, и небо покраснело, прежде чем угаснуть до мягкой темноты.

Воцарилась тишина, а горевшая в небе звезда исчезла.

— Всё кончено? — спросила Грэйс шёпотом, будто боялась, что сражавшиеся могли услышать её, несмотря на разделявшие их мили.

Громоподобный смех прокатился по земле, будто в ответ на её вопрос. Пылающая звезда снова поднялась в небо, и Грэм понял, что Сэлиор всё ещё был на свободе. Бог победил. Земля снова сотряслась, а затем мир стих, в то время как звезда полетела на юг, в конце концов исчезнув вдали.

— Думаю, он мёртв, — безжизненным голосом сказал Грэм, онемев от шока.

— Не говори так.

— Это был смех Сэлиора. Это он улетел прочь.

Медведица не могла видеть летевшую звезду, но отказывалась впадать в отчаяние:

— Они и раньше считали его мёртвым и потерянным, но это было не так. Я отказываюсь верить, — сказала она.

Грэм подобрал её, и пошёл дальше. Он не ответил на её полное надежды заявление.

— Ты же мне веришь, правда? — настаивала медведица.

Грэм не ответил. Тьма сомкнулась вокруг них, и несмотря на её присутствие он ощущал себя одиноким как никогда. Человек, которого он стал считать вторым отцом, был мёртв — или того хуже. Грэм потащился дальше. «У нас ещё есть Мэтт и Мойра. Они всё исправят, и во имя всех мёртвых богов, я сделаю всё, чтобы им помочь».

Глава 35

Была почти полночь, когда Грэм наконец решил отдохнуть. Он съел ещё сыра и сушёного мяса, которые забрал у засадников, а потом разложил скатку, и лёг спать. Вновь, вопреки его страхам и волнениям, утомлённость его тела взяла ситуацию в свои руки, и он соскользнул в пустое небытие. Если ему что и снилось, вспомнить это он не смог.

Он проснулся с утренним солнцем, и после быстрого завтрака они снова отправились в путь.

— Грэйс, — сказал он.

— Да.

— Мне кое-что пришло в голову, когда я засыпал прошлой ночью.

— Что? — спросила она.

— Ты однажды сказала мне, что тебе нужна Мойра, чтобы восстанавливать твою магию каждые несколько дней, но сегодня — уже третий день нашего похода. Сколько ещё времени ты…?

Она похлопала его по щеке, успокаивая:

— Мне следовало раньше тебе сказать. Каждый раз, когда Мойра надолго отлучается, она запасает во мне дополнительный эйсар. Видишь эти пуговицы? — Она указала на ряд из трёх пуговиц в передней части её тела.

— Да.

— Каждая из них содержит эйсар, способный поддерживать меня примерно четыре дня. Я в порядке.

— О. Он быстро подсчитал в уме. Семья Графа уехала за неделю до нападения, и они были в пути уже три дня. Три пуговицы давали шестнадцать дней, и ещё три она должна была протянуть сама по себе. Результат ему не понравился.

— Прошло десять дней, остаётся лишь пять.

— Я знаю, — спокойно ответила она. — Я могу немного растянуть это время, если буду осторожна.

— Граф собирался отсутствовать три или четыре недели — даже если бы ничего не случилось, времени тебе всё равно бы не хватило.

— В комнате Мойры была стазисная шкатулка. Когда мой эйсар начал бы кончаться, я залезла бы внутрь, дожидаясь её возвращения, — объяснила она.

— Но её теперь нет…

— Поскольку Граф поспешно вернулся, я уверена, что близнецы тоже поскорее вернутся домой, — ответила она.

— Только вот мы не в Камероне, Грэйс. Мы посреди гор. Даже если мы сейчас же развернёмся, уйдёт почти три дня, чтобы добраться до места, где дом был, но нам-то надо в Камерон. Не знаю, сколько у нас уйдёт времени, чтобы туда добраться!

— Грэм, — мягко сказала Грэйс. — Мы все принимаем решения. Ты и Айрин — вот моё решение.

Его взгляд затуманился от внезапных слёз. События последних нескольких дней были ужасны, но именно мысль о потере Грэйс наконец сломала барьер, которым он отгораживал «здесь и сейчас» от накопившейся боли.

— Почему ты мне не сказала?! Нам следовало идти прямо в замок.

— Ты хотел спасти Айрин, и я тоже хотела. Я тебя отговаривала лишь потому, что боялась за тебя, Грэм. Когда стало ясно, что тебя не отговорить, я решила сделать всё, чтобы тебе помочь. А не сказала я потому, что не хотела тебя волновать. Поделать с этим ты ничего не сможешь, — сказала она, пресекая дальнейшие обсуждения.

Он утёр слёзы:

— Чёрт побери.

— Не плачь, — сказала она ему. — Тебе же полагается быть моим неуклюжим, но преданным помощником, не забыл? Поддерживать нам хорошее настроение — твоя работа.

Он засмеялся, но слёзы продолжали наворачиваться у него на глазах.

— Со своей работой я справляюсь не очень хорошо.

— Я очень надеюсь, что ты улучшишься, — сказала она ему.

Он кивнул, не доверяя своему голосу. «Она — действительно является трагичным героем этой истории».

* * *
После обеда они достигли границы гор. Низкая долина, которой они следовали, постепенно расширилась, и Грэм смог увидеть начинавшиеся впереди Северные Пустоши.

Признаки того, что преследуемые здесь проходили, стали попадаться чаще, и были свежее, давая ему надежду на то, что они нагоняли Айрин и её похитителей. Он мог лишь надеяться, что нагонит их поскорее. Выслеживать их по суровой, безжизненной территории пустошей будет ещё труднее в отсутствие гор, которые могли бы направлять их по более предсказуемым путям.

Он пустился рысью, в довольно быстром темпе побежав вперёд размашистыми шагами. Если они хотели нагнать их, то нагнать их надо было поскорее.

Когда ландшафт разгладился, он заметил вдалеке небольшую группу людей, не более чем в двух милях впереди. Он побежал.

— Ты что-то увидел? — спросила Грэйс, нова жалея, что не может видеть ничего дальше пары сотен ярдов.

— Да, — тяжело выдохнул он на бегу. — Они где-то в миле впереди нас.

— Сколько?

— Четверо, нет, пятеро, — ответил он, — и два осла.

— Они нас видят?

— Определённо. Они пытаются ускориться. Похоже, что Айрин едет верхом на одном из ослов. Четверо остальных идут пешком. — Грэм сосредоточился на своём дыхании. Ему нужно было нагнать их, но ещё больше ему нужно было сохранить способность сражаться, когда он их нагонит.

Эта причудливая гонка продолжалась десять минут, и он постепенно их нагонял. С четырьмя людьми пешком и двумя вьючными животными, похитители Айрин не могли надеяться сбежать от него. Они уже были лишь в сотне ярдов, и по какому-то неопределённому знаку они остановились, и повернулись к нему.

Теперь он видел Алиссу, стоявшую рядом с ослом, на котором ехала Айрин, в то время как трое мужчин встали перед ними, преграждая ему путь. Один из троих явно был лидером — он улыбнулся, и жестом приказал двум другим разойтись в стороны, вытащив луки и принявшись натягивать на них тетивы.

— У них луки, Грэйс, — предупредил он её.

— Разворачивайся! — воскликнула она. — Они истыкают тебя как подушку для булавок.

— Уже слишком поздно.

— Опусти меня на землю. Я их остановлю, — сказала она ему.

Грэм побежал дальше, забирая влево, чтобы избежать первых стрел.

— У тебя что, действительно есть какая-то тайная сила?

— Я — заклинательный зверь. Их стрелы мне нипочём, — сказала она.

— Они могут причинить вред Айрин, если подумают, что находятся в опасности, — тяжело выдохнул Грэм. — Я подберусь ближе, и буду держать их внимание на себе. Если получится, я брошу тебя к Рэнни. — Он пригнулся вправо, и ощутил, как стрела задела его щёку. Оставалось пятьдесят ярдов.

— Они тебя убьют, Грэм! Позволь мне это сделать, — крикнула Грэйс.

— Ни за что, — сказал он ей. — Мы в этой передряге вместе.

Виляя туда-сюда, он приближался, но когда стрелки вновь натянули луки, их лидер поднял ладонь, приказывая им прекратить стрельбу. Глянув на Алиссу, он рявкнул приказ, и она отошла от Айрин, выйдя вперёд. Лидер взял поводья осла Айрин, и Алисса обнажила меч.

Грэм остановился в десяти футах от неё.

Стоявший позади неё мужчина заговорил:

— Ты упорный, сопляк, нельзя не признать.

— Отпусти Айрин, — сказал Грэм, пытаясь отдышаться.

Лидер был крепко выглядевшим мужчиной. Он был одет в кожаный жилет, оставлявший его мускулистые руки голыми, и его голова была лишена волос, хотя было ли это от облысения, или от регулярного бритья, Грэм не мог быть уверен. Он был высотой примерно в шесть футов, но плечи его были шире чем всё, что Грэм когда-либо видел. Он почему-то напоминал Грэму быка.

— Как тебя зовут, мальчик?

— Торнбер, — ответил он, бросая это имя мужчине подобно проклятью.

— О, значит, ты — новейшая игрушка Джа́змин? Она думала, ты погиб в пожаре, — сказал лысый. Сделав жест женщине, которую Грэм знал как Алиссу, он добавил: — Иди сюда, девочка.

Алисса развернулась, и встала перед ним.

Нанеся удар со змеиной быстротой, лысый отвесил ей хлёсткую пощёчину, заставив её голову резко отклониться в сторону.

— Никогда больше мне не лги, сучка.

— Оставь её в покое! — крикнула Айрин, всё ещё привязанная к ослу. Девочка была в ярости.

— Прости меня, Зайхар, — ответила Джазмин без каких-либо интонаций в голосе.

Грэм начал было идти вперёд, держа меч в руке, но лысый поднял ладонь:

— Стой! — Щёлкнув пальцами, он указал стрелкам: — Если он подойдёт ещё ближе, пристрелите девчонку. — Они повернули луки, направив их на Айрин.

Лысый улыбнулся, когда Грэм остановился:

— Давай не будем опускать знакомство, Торнбер.

У себя в голове Грэм прокручивал её слова. «Зайхар — он её учитель». Его худшие страхи приняли форму. «Так это он — её дядя?». Если человек, с которым он столкнулся, был мастером безымянного пути, то его надежды на успех были гораздо меньше, чем он мечтал.

— Джазмин сказала, что тебя звали Грэм, и что тебя увил мой предатель-брат. Это так, мальчик?

«Брат? Он что, хочет сказать, что он — брат Сайхана?». Его глаза расширились от шока. Теперь, когда он его искал, сходство было несомненным. «Если этот человек был братом Сайхана…». Он посмотрел на Алиссу. «Нет, её зовут Джазмин», — поправился он. Сходство в её чертах также присутствовало. «Сайхан и ей приходится дядей, или кем-то большим?».

— Как тебя зовут? — спросил он у лысого.

— Ты не ответил на мой вопрос. Является ли А́рзам твоим учителем?

— Я не знаю никого по имени Арзам.

Тут Джазмин заговорила:

— Он теперь называется «Сайханом», Зайхар.

Лысый снова улыбнулся:

— Значит, ты — ученик предателя.

— Сэр Сайхан — не предатель, — прорычал Грэм.

— Мой брат стал предателем в тот день, когда покинул наш народ. Кто стал бы растить эту бедную девочку, не возьми я на себя ответственность за неё? Явно не он — он предал не только свой народ, но и свою собственную кровь.

— Что? — Грэм уставился на него в шоке, и единственным его утешением было выражение лица Джазмин. Её лицо до этого момента было лишено выражения, но теперь на нём явно было написано удивление. «Она тоже не знала».

— Арзам — мой от…? — начала Джазмин.

— Молчать! — рявкнул лысый. — Говорить будешь лишь тогда, когда я позволю.

— Как тебя зовут? — спросил Грэм, повторяя свой предыдущий вопрос.

Лидер задрал нос:

— Я — Т'лар Да́рзин, последний из одиннадцати мастеров Зэн-зэй. Тебе это о чём-нибудь говорит?

— Нет, в общем-то, — сказал Грэм. — А должно?

Т'лар засмеялся:

— Значит, тебя плохо учили. Арзаму следовало научить тебя именам мастеров, их предшественников и учеников. Мы с ним — последние двое из оставшихся.

Позади Т'лара Грэм увидел вдалеке большую группу приближавшихся к ним людей. Пустоши были плоской, холодной пустыней, и люди ещё были в милях от них, но он знал, что времени было мало. Люди были верхом, и этих разделявших их миль не могло хватить надолго.

— Наши сопровождающие близко, мальчик. Ты проиграл, — сказал Т'лар.

Грэм ощутил, как на него накатило спокойствие:

— С ней тебе отсюда не уйти.

— Я дам тебе один выбор, дитя. Сдавайся мне, и я сделаю тебя своим учеником. Я научу тебя тому, что мой брат, очевидно, отказался тебе доверить, — сказал Т'лар. — Тебе нравится моя ученица, не так ли? Ты уже знаешь, насколько искусна она в постели. Присоединяйся ко мне, и она может быть твоей.

— Алис… она — не твоя собственность.

— О, ещё как моя, мальчик. Ты слышал, как она назвала мня «зайхаром», разве нет? Ты же наверняка знаешь, что это означает. Я держу её жизнь в своей руке. Я могу по собственному усмотрению распоряжаться всем, что она есть. Я научил её драться, и я научил её ебаться. Идём со мной, и я сделаю тебя моим наследником.

— Это неправда.

— Джазмин, — сказал Тлар. — Я сказал правду?

Её взгляд был опущен вниз, но голос не дрогнул:

— За, Зайхар.

— Если я дам тебя этому человеку, что ты будешь делать?

— Всё, что он пожелает, Зайхар.

— Если я скажу тебе вырезать себе сердце, что ты сделаешь?

Она обнажила кинжал, приставив его к своему сердцу.

— Стой, — сказал Т'лар, а затем снова посмотрел на Грэма: — Что скажешь? Предложения лучше этого ты уже не получишь. Откажешься — и твоя жизнь будет короткой.

Грэм взял дешёвый меч, который забрал у засадников, в обе руки, и направил его остриё в небо.

— Меня зовут Грэм Торнбер, и я клянусь тебе честью своего рода, что ты с ней отсюда не уйдёшь. Сегодня я я тебя убью.

— Даже если ты сможешь это сделать, дитя волшебника умрёт, — сказал Тлар. — Разве этого ты хочешь?

Глаза Грэма сузились, прожигая взглядом Джазмин:

— Лучше это, чем позволить ей стать твоей рабой. — Грэйс ахнула в ответ его провозглашение.

— Ну, ладно. Джазмин, убей его.

Женщина, которую Грэм любил, подняла голову, и посмотрела на него мёртвыми глазами — и побежала на него, сжимая в одной руке меч, а в другой — кинжал.

Он встретился с ней, не дрогнув — он обнажил свой менее крупный праздничный нож, чтобы использовать его в левой руке, и они стали фехтовать. Грэйс спрыгнула с его плеча, и стояла поблизости. Она надеялась на шанс добраться до Айрин незамеченной, но вокруг было слишком много взглядов. Она была вынуждена ждать.

Спокойствие, которое ощущал Грэм, становилось глубже по мере того, как он соскальзывал в пустоту, в пустое состояние, где его тело сражалось без ограничений или сострадания. Теперь он был с Джазмин на равных, с похожим оружием и без препятствий. Она была быстра, но он был гораздо сильнее, его руки — длиннее, а его удары сбивали её блоки при каждой атаке, и она была вынуждена отступать перед ним.

Они сражались смазанным пятном стали, их мечи реагировали на подсказки, которые были слишком тонкими, чтобы их мог увидеть сознательный разум, но по мере течения их битвы они оба ощутили неизбежный исход. Грэм побеждал, и скоро его меч отведает её крови.

Она пятилась и кружила, а потом её стопа метнулась вперёд не в надежде достать его, а чтобы отправить ему в лицо облако грязи и песка. Однако Грэм предвосхитил её действия, и его глаза закрылись ещё до того, как её стопа оторвалась от земли. Он сражался вслепую, ни разу не споткнувшись, а когда его глаза снова открылись, он увидел в её лице страх.

«Нет, не страх, что-то ещё». Эти мысли прошли через пустоту в его разуме, но у его тела не было времени слушать. Джазмин нанесла обманный удар вправо, но он сдвинулся влево, и его меч оказался у неё на пути, отбивая её правую руке, в то время как его кулак его левой, всё ещё сжимавший нож, ударил ей в подбородок, запрокидывая её голову и отправив её в полёт с брутальной силой. Если бы он ударил острием, она бы умерла.

Она растянулась на земле, потеряв сознание.

— Мне очень жаль, что ты не принял моё предложение, — сказал Т'лар. — Ты был бы чудесным преемником. — Выйдя вперёд, он обнажил меч, но левую руку оставил пустой. Он напал на Грэма, не давая молодому человеку ни мига передышки.

Грэм всё ещё обладал преимуществом в длине рук, но широкое тело Т'лара обладало невероятной силой. Удар за ударом, он не уступал Грэму, и постепенно начал теснить своего более юного противника. Используя лишь меч, он перехватывал каждую атаку с грацией, казавшейся почти сверхъестественной. Дыхание Т'лара было ровным, а его тело — расслабленным, пока он заставлял Грэма отступать по маленькому кругу.

Свободная рука лысого метнулась вперёд, ударив Грэма в грудь раскрытой ладонью — и этот приём его удивил. Т'лар улыбнулся:

— Я мог бы только что тебя убить, мальчик.

Грэм ударил в ответ, но его меч нашёл лишь воздух, а потом он потерял равновесие. Меч Т'лара ударил его в лицо, но лишь плоской стороной, а не кромкой. Побитый и слегка оглушённый, Грэм завалился назад. Краем глаза он увидел, что Грэйс всё ближе подбиралась к тому месту, где Айрин была привязана к ослу.

Грэм перекатился, падая на землю, пытаясь выиграть немного пространства, чтобы прийти в себя, но Т'лар продолжал наседать. Меч Грэма отлетел в сторону, выбитый из его рук ударом Т'лара. Нож Грэма почти воткнулся в живот Т'лара, но лысый поймал его, и заломил ему руку. Секунды спустя Грэм оказался в жёстком захвате, с больно заломленной за спину рукой.

Т'лар надавил, пока Грэму не показалось, что его рука вот-вот сломается, и он закричал от боли. Затем он увидел, что Джазмин встала с земли, держа кинжал в руке.

— Иди сюда, девочка, — сказал Т'лар. — Убей этого глупца. — Он запрокинул Грэму голову, заставляя его выпятить грудь вперёд, выставляя свой незащищённый живот. — Воткни в него этот нож, и я всё прощу.

Джазмин смотрела Грэму в глаза, и он что-то там увидел. Не страх, как он подумал прежде, а любовь — и решимость. Зная, что Т'лар не мог видеть его лицо, он одними губами сказал ей последние слова: «Я тебе доверяю».

Она развернулась, и побежала к Айрин, пока все в шоке пялились на неё. Взмахнув кинжалом, она разрезала путы девочки, и помогла ей слезть на землю, в то время как Грэйс побежала к ним.

Т'лар отреагировал первым:

— Стреляйте! — заорал он. — Стреляйте в девчонку! В обеих стреляйте! — Стрелки спустили тетивы, и обе стрелы полетели в Айрин Иллэниэл.

— Нет, закричала Грэйс, но ей оставалось ещё десять футов.

Мир будто замер, когда стрелы попали в цель — не в ту в которую были выпущены, а в Джазмин. Она сбила Айрин на землю, и заслонила собой девочку от лучников. Из неё торчало две стрелы, одна — из спины, а другая — из рёбер. Она завалилась вперёд, обняв Айрин руками, надеясь защитить её от новых стрел.

Мишка взорвалась, и на её месте появился неистовый зверь — медведь, состоявший, казалось, из красных и синих блистающих энергий. Грэйс заревела на бегу, миновала упавших женщину и девочку, и набросилась на ближайшего из двух лучников. Тот кричал очень недолго, когда светящиеся челюсти сомкнулись, дробя ему плечо.

Грэм закрыл глаза. «Пожалуйста, Мэтт, пожалуйста скажи мне, что ты вернул его на место», — подумал он. Хватка Т'лара на нём ослабла, когда Джазмин побежала освобождать Айрин.

— Клардит, — прошептал Грэм, заставляя меч появиться, одновременно клонясь вперёд, лишая противника равновесия. Двое мужчин завалились вперёд, Грэм — на живот, а Т'лар — ему на спину, прижимая его к земле.

— Что? — сказал Т'лар, сбитый с толку. Он выпустил Грэма, и откатился, разрывая себе живот о лезвие сломанного меча. Грэм держал Шип обратным хватом, направляя сломанный конец вверх. Он медленно встал, глядя на своего врага. Т'лар пытался удержать в себе кишки обеими руками, а затем он в ужасе поднял взгляд на Грэма: — Как?

Грэм махнул Шипом, и снёс укороченным клинком Т'лару голову с плеч.

— Ты не заслуживаешь объяснения, — холодно сказал он.

Глава 36

Грэм не стал зря тратить время на только что убитого им человека.

Грэйс прикончила второго лучника, и теперь стояла над Джазмин и Айрин, защищая их — и её внешний вид был шокирующим. Она имела форму массивного медведя, но созданного из ярких красных и синих энергий, будто из отвердевшего света.

Его больше заботило то, что лежало под её бдительным взглядом.

Джазмин крепко сжимала Айрин в руках, но пробившие её тело стрелы выглядели скверно. Одна торчала из правой части спины, чуть ниже лопатки, в то время как вторая застряла между рёбер где-то в шести дюймах под левым плечом. Не было видно особо много крови, но Грэм знал, что это не обязательно было хорошим знаком.

— Прости, — сказала женщина, которую он любил.

Айрин посмотрела ей через плечо:

— Она сильно ранена, Грэм. — У девочки в глазах стояли слёзы. — Она не как остальные. Она заботилась обо мне… и раньше.

— Я знаю, Рэнни, — сказал Грэм. — Ты можешь дышать? — спросил он у раненой женщины.

— Думаю, лёгкие у меня целы, — ответила она, переходя сразу к сути его заботы. — Но… это лишь означает, что я проживу немного дольше.

— Джазмин, — сказал он, экспериментируя со звучанием её имени у себя на губах.

— Нет, — возразила она. — Я не хочу это имя, уже не хочу. Хочу быть Алиссой. То, другое имя — оно принадлежало жизни, о которой я сожалею. Если кем ты меня и запомнишь…

— Никем я тебя запоминать не буду, — настаивал Грэм. — Ты отправишься с нами. Волшебники это исправят. Тебе просто надо продержаться достаточно долго.

Она печально улыбнулась:

— Ты всё ещё хочешь меня спасти? После всего, что я тебе сделала?

Грэм встал рядом с ней на колени:

— Да. Я — глупец, как и мой дед, но я всё ещё люблю тебя.

— Я собиралась тебя убить, — ответила она. — Ненавидела себя, но всё равно убила бы.

— Так почему не убила?

— Твои глаза, — тихо сказала она. — Эти прекрасные глаза… когда Т'лар держал тебя, когда он сказал мне тебя убить, и ты посмотрел на меня этими глазами. Как ты мог сказать, что доверяешь мне?

— Не знаю, — сказал он ей. — Но это была правда — а если не была, то я не хотел дальше жить.

— Меня сердце порвалось на части, когда ты посмотрел на меня и произнёс эти слова, и я поняла, что не могу быть той женщиной, какой была раньше. Джазмин умерла. Я хочу быть Алиссой всё то недолгое время, что у меня осталось, хотя я даже этого не заслуживаю.

— Можешь всю оставшуюся жизнь мне это возмещать, — сказал Грэм. Отозвав Шип, он протянул к ней руки.

— Что ты делаешь? — спросила Алисса.

— Я отнесу тебя прочь отсюда, — ответил он.

— Грэм, — сказала Грэйс. — Надо быстрее. Всадники скоро будут здесь.

— Ты сможешь унести Айрин у себя на спине? — спросил он у медведицы. Говоря это, он аккуратно отломил большую часть каждой стрелы, оставив в Алиссе лишь наконечник, а также дюйм торчащего древка.

— Конечно, — сказала Грэйс. — Тебе придётся крепко держаться, Рэнни. Ты сможешь?

Айрин кивнула, забираясь на широкую спину медведицы.

Грэм запустил одну руку под правое плечо Алиссы, обнимая её за плечи, осторожно избегая стрел. Другую он запустил ей под ноги, а затем начал поднимать.

— Стой, Грэм, — возразила она. — Ты не можешь бежать со мной. Я слишком тяжёлая… — Её слова закончились болезненным шипением, когда он взял на себя её вес. — Я уже мертва. Просто оставь меня, — закончила она.

— Заткнись, — нежно сказал он ей, и пошёл вперёд.

Грэйс взволнованно наблюдала за ним, но промолчала. Она взяла быстрый темп, и Грэм с трудом поспевал за ней. Через сотню ярдов он начал отставать. Она остановилась, и подождала.

— Насколько они далеко? — спросила она.

Оглянувшись, Грэм прикинул расстояние:

— Может, в миле.

— Мы не успеем, — заявила медведица.

— Опусти меня, — взмолилась Алисса.

— Давай, — сказал Грэм, обращаясь к Грэйс. — Беги. Унеси Айрин домой.

— Без тебя мне не справиться, Грэм, — сказала Грэйс.

— Я её не брошу! — отчаянно сказал он. — Спасай Айрин. Без меня ты можешь бежать быстрее.

— Не могу, — сказала Грэйс. — У меня осталось мало времени. Путь обратно займёт не один день.

— Но у тебя же осталось пять дней, верно?

Медведица слишком по-человечески покачала головой:

— Уже нет. Трансформация истратила остатки моего эйсара… я растаю через несколько часов. — В её голосу звучало печальное чувство обречённости.

— Чёрт побери, Грэйс! Не заставляй меня выбирать! — в фрустрации крикнул он.

— Я умираю, Грэм. Отпусти меня, — сказала Алисса.

Опустив взгляд, он увидел, что уже был покрыт кровью. Движение и напряжение от переноски заставили её раны свободно кровоточить. Его взгляд затуманился, и он наконец смирился с неизбежным. Осторожно опуская её, он чувствовал горячие слёзы, чертившие дорожки по грязи на его щеках.

— Оставь мне меч, — сказала Алисса. — Если смогу, я их задержу.

Он безмолвно кивнул, и обнажил украденный им дешёвый клинок, и вложил ей в руки.

— Я люблю тебя.

— А я — тебя, — ответила она. — Если такое возможно, я найду тебя в следующей жизни.

Он поцеловал её, и встал, отворачиваясь от неё. Айрин наблюдала за ними со спины Грэйс, и её лицо было страшно смотреть. «Если она так выглядит, то как же, наверное, выгляжу я?» — задумался Грэм.

Грэйс побежала, и Грэм последовал за ней, позволяя своим длинным ногам размяться, и пытаясь не отставать. Оглянувшись, он увидел, как Алисса принимала сидячее положение, одинокая фигура в каменистой пустыне. Меч упирался остриём в землю перед ней, и она держала рукоять обеими руками, используя её, чтобы не упасть.

Они бежали дальше, пытаясь выжать из себя как можно больше скорости. Грэм подозревал, что Грэйс сдерживалась, легко скача на своих четырёх лапах. Он пытался не думать о том, что она говорила прежде. Потеря Алиссы и так была достаточно трудной — потерять Грэйс будет для него уже невыносимо.

Оглянувшись снова, он увидел, что всадники были лишь в четверти мили. Скоро они достигнут Алиссы, но она больше не сидела. Её тело обмякло, и она неуклюже свалилась на твёрдую землю. Она потеряла сознание… или того хуже.

Скрипя зубами, Грэм бежал дальше. Ветер щипал ему глаза, но ему было почти всё равно.

Прошло пять минут, и они достигли горного прохода, откуда изначально и вышли, но они чувствовали доносившийся позади лошадиный топот.

— Беги, Грэйс! Выжимай всё! — крикнул он.

— Это ты беги быстрее! — зарычала она в ответ.

— Я не могу быстрее! Не останавливайся! — Уходившие у него на бег усилия затрудняли ему разговор.

— Возьми Рэнни, — крикнула она. — Я задержу их у того скального выступа.

Она говорила о месте, лежавшем где-то в двадцати ярдах впереди. Это не было настоящим узким местом — скалы перекрывали правую сторону с крутым навесом, в то время как влево поднимался пологий, неровный склон, однако здесь можно было немного задержать всадников. Они могли объехать это место, но это заставило бы их выбрать путь по более пересечённой местности. С гораздо большей вероятностью они решат просто затоптать того, кто попытается удержать открытый промежуток в нижней части.

— Я не могу бежать достаточно быстро, — сказал он ей.

— Ужаснейший помощник, — крикнула она в ответ. — Твоя взяла, Грэм, но я тебе этого не прощу. — Тело Грэйс вытянулось, и её размашистый бег ускорился. Как Грэм и подозревал, она могла бежать гораздо быстрее.

Грэм замедлился, и остановился в узком месте, оставаясь поближе к нависавшему валуну. Всадники были близко, не более чем в двадцати ярдах позади него, и он видел их злые оскалы по мере того, как они приближались на полном галопе. Их было не менее пятидесяти, кто-то был с копьями, в то время как другие держали сабли и маленькие щиты.

Он в последний раз подумал о Дориане. «Я тебя не разочарую, Отец». Скоро они узнают, на что способен Торнбер».

Он стоял к ним лицом, с раскрытыми ладонями и безоружный, пока первый из всадников нёсся на него, направив копьё ему в грудь. Когда приближавшаяся лошадь была не более чем в пятнадцати футах, он призвал Шип, на этот раз в полной форме, как шестифутовый двуручник с вставленным в рукоять массивным рубином. Рубин он заметил с некоторым удивлением. «Отличное решение, Мэтт», — но времени оценить это у него не было.

С приливом сил, Грэм в последнюю секунду уклонился вправо, выбрав ту сторону, которую всадник меньше всего ожидал. Правша обычно пошёл бы влево, чтобы иметь возможность эффективнее бить таким большим оружием — хотя у всадника и не было шанса осознать, что его жертва теперь была вооружена.

Копьё промахнулось по нему, а клинок Шипа аккуратно отрубил лошади передние ноги, послав всадника в смертельное падение, но Грэм не останавливался. Снова нанеся вперёд удар большим мечом, он крутанулся, нанося удар вверх, и перерубая горло скакуну второго всадника. Сталь легко прошла сквозь правую сторону лошадиной шеи, прежде чем продолжить движение, пробив грудь всадника.

За несколько секунд пространство вокруг него превратилось скотобойню из крови и кричащих лошадей. Задние всадники замедлились, чтобы не врезаться в своих умирающих товарищей. Грэм в такой сдержанности не нуждался… он только-только разогревался.

Побежав среди них, он бил Шипом, рубя людей и животных, прорубая себе усыпанную трупами дорогу. Копья били по нему, но он уклонялся от каждого удара с нечеловеческой грацией, а когда против его меча поднимался щит, он его игнорировал. Шип рубил плоть, кости, и даже стальные щиты с одинаковой лёгкостью.

Шип пылал в его руках, и чем дольше Грэм сражался, тем мощнее он становился. Лихорадочная энергия текла из красного камня в рукоять, и скоро он двигался с невероятной скоростью. Грэм шагал сквозь врагов, которые будто двигались слишком медленно, и в руках своих он нёс смерть.

Время текло медленно, пока он шёл среди них. Люди рыдали и умирали, пропитывая землю своей кровью. Он разбивал мечи, выбивал людей из сёдел, а когда они просили пощады, их слова не находили в нём отклика.

После неопределённого промежутка времени битва встала. Оставшиеся всадники отступали, убегая прочь в страхе и ужасе от демона, зарубившего столь мно