Блудная дочь возвращается (fb2)

- Блудная дочь возвращается 2.65 Мб, 326с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Елена Иосифовна Анопова

Настройки текста:



Елена Анопова
Блудная дочь возвращается


Эзотерический роман


Елена Анопова

БЛУДНАЯ ДОЧЬ ВОЗВРАЩАЕТСЯ


Эзотерический роман


АВВАЛЛОН

Москва 2002

ББК 87.3 УДК 141

А 693 - серия: «Эзотерический роман»

Анопова Е.

Блудная дочь возвращается - М.: Авваллон, 2002. - 336 с.


Эта книга увлечёт правдой жизни и феноменами мистики.

Заглавие книги перефразирует условное название известной евангельской притчи о блудном сыне. Так автор проводит параллель между «младшим сыном», который «пошёл в дальнюю сторону», «был мёртв и ожил, пропадал и нашёлся» (Лк, ХV, 11-32) и современной женщиной, которая, пройдя сквозь горнило жизненных коллизий, ищет истинную цель своего существования и получает великий Дар - Откровение.

Елена Анопова в настоящее время является автором нескольких фундаментальных трудов и практических пособий, ставших основой Учения Третьего Луча, полученного с помощью яснослышания.


Корректор: Иванова Н. В.

Компьютерная верстка: Иванова Т.А.

Художественное оформление: Суслопарова А.В., Иванова Т.А.

© Анопова Е.И., 2002

© Издательство «Авваллон», 2002


ISBN 5 - 93348 - 046 - 0



Глава 1
Фабрика грез


Моя мама когда-то говорила мне: «Ты прожила несколько женских жизней, которых бы хватило на трёх или больше… Ведь есть прекрасные девушки, они не менее красивы, серьёзны и образованны, но они не нашли себе никого. А ты такая легкомысленная и, в общем, ничего особенного, но тебе почему-то везёт».

Не знаю, везло ли мне с мужчинами или нет, но действительно моя жизнь полна была всяких событий и впечатлений, связанных с любовными приключениями. Во всяком случае, она никогда не была подобна тихой заводи. Скорей всего, я сама, как только чувствовала штиль, начинала раскачивать семейную лодку до тех пор, пока она не переворачивалась. И тогда я, то погружаясь в глубину, то выплывая на поверхность, создавала вокруг себя подобие бурного моря. Может, это буря в стакане воды, но это и избавление от скуки. Я всегда внутренне протестовала против размеренности и житейских стереотипов, хотя, конечно, осознала это значительно позже, уже в зрелом возрасте. А тогда я металась между желанием быть свободной, как птица, и бесконечными «должна». Должна соблюдать рамки приличия, быть «пай-девочкой», как говорила мать. Она называла меня изгоем, воплощением несоответствия общепринятым нормам, чужеродным элементом, непонятно как оказавшимся в интеллигентной семье. А я завидовала цыганам, бродящим по свету и не имеющим никаких социальных обязательств. Или тем, кого не сдерживают никакие моральные нормы, - они могут запросто бросить семью и уехать на север или куда глаза глядят, не оглядываясь на мнение других. Я же всегда боялась, что «у папы будет инфаркт» (чем меня довольно успешно запугали) и он умрёт от переживаний, если узнает о моих проделках. Наверное, поэтому в детстве и юности я много врала, а сочинять и выкручиваться научилась не хуже какого-нибудь фантаста.

На самом деле я очень мало думала о мальчиках, а моя голова больше была занята мечтами совсем другого рода. В юности я жила с родителями и бабушкой в новом районе Москвы на проспекте Вернадского. Дом стоял в глубине квартала, и дорога к метро шла через пустырь, лет десять ждущий, когда на нём построят обещанную гостиницу с бассейном. День за днём, шагая через этот пустырь, сначала по дороге в школу, затем в театрально-художественное училище и на работу, я предавалась увлекательным фантазиям. О чём я мечтала, сейчас и не вспомнить, но знаю одно - в них не было места никакому практицизму. Вот одна картина встаёт перед моими глазами: я иду по заснеженному пустырю. Лёгкий морозец, я в беличьей шубке, такой же шапочке и с муфтой - всё это я сшила сама из облезлой, но широченной шубы, приобретённой в комиссионке. Я иду и мечтаю о том, что у меня живёт орёл. Огромный красавец-орёл, который залетает после охоты в окно, а потом опять, расправив крылья, улетает куда-то вдаль. Мечтаю в деталях, подробно, и продолжаю это занятие, стоя в метро и на подходе к угрюмому кирпичному забору Трёхгорной мануфактуры, где я работаю художником-оформителем. Мечтаю так увлечённо, что даже не замечаю окружающих, не фиксирую ни на чём свой блуждающий взгляд. Из мира грёз меня вырывает чья-то рука, торопливо сующая какую-то записку с телефонами и мужским именем. И это не единичный случай. В метро ко мне подходили познакомиться почти каждый день или, случалось, перед выходом вкладывали в руку записку. Время тогда было другое: люди, наверное, доверчивее - не боялись знакомиться на улице и в транспорте. А может, и сейчас всё происходит так же, просто ко мне уже никто не подходит?



А тогда я была прехорошенькая. Многие считали меня красивой и часто интересовались, не хочу ли я стать актрисой. Это был предел мечтаний девушек 60-х годов. Я же на свою внешность не делала никаких ставок, вернее, не придавала этому никакого значения. Не вертелась перед зеркалом, не пользовалась косметикой. Причёску носила скорее небрежную, чем модную. Единственное, что мне нравилось - оригинальная и модная одежда. Я рано научилась шить и вязать и все эксперименты проводила на себе. Первая в школе надела нижнюю юбку под коричневое форменное платье и вместо портфеля приобрела хозяйственную сумку. Пришивала к платьям кружева и перья, вязала ажурные чулки и невероятные костюмы. Наверное, по тем временам это часто смотрелось экстравагантно, но меня мало интересовала реакция прохожих - главное было создать нечто неординарное и в моём представлении красивое. Так, наверно, вырабатывалась в моём характере независимость -черта, мало присущая предыдущему поколению, чья жизнь прошла под дамокловым мечом сталинских репрессий. Ещё недалеки были времена, когда анекдоты рассказывались шёпотом и страх быть не таким, как все, ещё витал в воздухе, которым мы дышали. Большое влияние, конечно, на меня оказывали и некоторые нравственные установки 60-х. Внешность - это вторично, главное - богатство внутреннего мира! Мы читали классиков, например Ромена Роллана. Как-то недавно мне попалась его «Очарованная душа», и я теперь просто недоумеваю: как я могла не только осилить этот роман, но ещё и упиваться им - такое занудство, такая тягомотина! Насколько же я была другой, и как серьёзность и романтичность могли уживаться с легкомыслием и всесокрушающим стремлением к независимости?


Несколько раз я рисовала своё лицо, отражённое в зеркале. (Не ради самолюбования, а чтоб попрактиковаться в писании маслом.) И тогда я с удивлением обнаруживала уже на портрете, какая у меня белая кожа, сине-голубые глаза с поволокой и брови, ровно очерченные и вразлёт. Но я смотрела на это лицо как-то отстранённо, как будто это даже не я. Моё «я» вечно витало где-то в импереях, и я не прилагала никаких усилий, чтоб себя как-то идентифицировать, очертить. Я просто плыла по жизни, и память моя не сохранила почти никаких воспоминаний ни о моих переживаниях, ни об особых эмоциях. Остались только отпечатки отдельных событий, разговоров, как фрагменты какого-то кинофильма то ли о себе, то ли о ком-то другом, носящем то же имя. Я не могу вспомнить своих чувств, чувства не отпечатываются в памяти - я только помню, как я об этом говорила, в каких определениях описывала, или могу догадываться, рассматривая следствия и забыв о причинах. Наверное, все воспоминания выплывают в немного искажённом виде, как в кривом зеркале, к тому же состоящем из осколков, которые в силу моего воображения собираются не в том порядке и в другой последовательности. Получаются пробелы, сколы и замутнения. В общем, блики, блики памяти…

Моя старшая дочь Аня не так давно спросила меня: «Мама, а почему бы тебе не написать о своей жизни? Это многим было бы интересно». Мы ехали домой после очередной моей лекции. Зал был набит битком: я рассказывала о будущем Земли, о времени и смысле бытия. Я устала, и мысли мои были далеко, клубясь где-то в мировом пространстве. Аня вела машину,

Дмитровское шоссе равномерно утекало под колёса. Я медлила с ответом, возвращаясь к реальности. Аня даже извинилась, не задала ли она нетактичный вопрос.

«Да, мне действительно сверху велено написать такую книгу, даже рабочее название дано: “Блики памяти”, - ответила я, поделившись своим сомнением с дочерью. - «Но как это практически сделать, я не знаю. Врать в ней я не могу, а писать всё как было, стоит ли? Или приписать завещание: “Обнародовать только после моей смерти и всех тех, о ком в ней упоминается?”» Аня засмеялась. Часть моей жизни прошла на глазах у моей старшей дочери, и она понимала, о чём я говорю, так как многое обо мне знала и о многом догадывалась. «А ты не задумывайся, пиши, как всегда, по слышанию. Что идёт - то и пиши!» - посоветовала она.

Я понимаю, что читателей моих книг и слушателей Школы* интересуют детали моей частной жизни. Это естественное любопытство, и ничего страшного я в этом не вижу. Мне тоже интересны жизнь людей, их поступки, быт, мебель в их доме, их жёны и мужья. Что в этом предосудительного? То, что нас окружает, - это наша аура, которая порой говорит о нас больше, чем любые другие способы нашего самовыражения. Но когда люди рассказывают о себе или пишут мемуары, они волей-неволей стараются выставить себя в розовом свете, в лучах которого они себе кажутся более достойными всеобщего уважения (в зависимости, конечно, от этических норм своего общества). Авторы или скрывают свои имена под псевдонимами, пишут от третьего лица, стараясь не обидеть никого - ни мёртвых, ни живых. Моя знакомая молодая писательница Лена Черникова создала прекрасный сюрреалистический роман «Золотая ослица», в котором масса чувственных откровений и женской правдивости. Но все её персонажи, которые, безусловно, узнают себя, названы «К», «Б», «Л» и т.д. Она смелая женщина, приоткрывшая фату, извечно скрывающую женский ум, наблюдательность, иронию, так ненавистную представителям противоположного пола, что они предпочитают их не замечать. Как это ещё ей отзовётся? Но она оправдала своё имя, наше имя - Елена, «факел», огонь, смело высвечивающий «тёмное царство» лжи и стереотипов. Ведь имя мы получаем не случайно - это такой же кредит от тех, кто посылает нас на Землю, как и данные нам сила и воля, а мы берём обязательство его вернуть!

Попробую последовать примеру этой смелой журналистки, но пойду ещё дальше, не скрывая ничьих имён - ни своего, ни чужих. Внимаю и совету моей дочери: пусть кадры фильма моей жизни раскручиваются, как хотят, как старая, чуть пожелтевшая кинолента, с обрывами, с тёмными пятнами и провалами звука. Сравнение это, как и всё в жизни, не случайно: первые «блики», выплеснувшиеся из моей памяти, вспыхнули воспоминания о киностудии «Мосфильм» и отсылают меня к началу 70-х годов.


На "Земле Санникова"

И солнце всходило,

И радуга цвела.

Всё было, всё было,

И любовь была.

Вставали рассветы,

И ветер бил в лицо.

Всё было когда-то,

Было - и прошло…


Мелодия Александра Зацепина, сопровождающая слова поэта Леонида Дербенёва, врываясь из эфира, вызывает лёгкую ностальгию по тому времени, когда она изо дня в день звучала на съёмочной площадке. Было начало 70-х, шли съёмки кинокартины «Земля Санникова». А я была молода, герои моих воспоминаний живы и полны надежд, а смысл слов этой песни где-то в далёком будущем.

Мне было 23 года. Я только что окончила Московское Театрально-художественное училище и через папину старую знакомую устроилась на «Мосфильм» костюмером. В отделе кадров мне доходчиво объяснили, что сразу работать по специальности никто меня не возьмёт, а надо предварительно набраться опыта, поработать «если не уборщицей, то костюмером, это точно». Так, старому кадровому работнику и партийной активистке Маргарите Васильевне ничего не оставалось, как отвести меня в костюмерный цех.

Несмотря на мой юный возраст, позади уже были замужество, любовная история с неприятным криминальным концом, и самое тяжёлое - смерть любимой подруги Ольги, и многое другое. У меня уже была пятилетняя дочь Аня, диплом художника по театральным костюмам и опыт, который должен был бы оставить глубокие борозды в характере и душе. Но оставил ли? Раны быстро затянулись, и природный оптимизм вернул прежнее легкомыслие и радость жизни. Преподавательница в училище осуждающе говорила мне: «Ты не идёшь, а порхаешь по жизни!» - Возможно, она была права. Правда, тогда мне эти слова показались несправедливыми. С детства я считала обязательность положительной чертой характера, потому всегда выполняла все задания и относилась к учёбе если и не серьёзно, то достаточно ответственно.

Помню, первое посещение «Мосфильма» ошеломило меня. Мы обошли всю его огромную территорию: большая поклонница кино, преданная ему до глубины души, Маргарита Васильевна провела меня, свою протеже, через все корпуса, блоки и павильоны запутанными переходами. Мы то поднимались по лестницам, то спускались в подземелье, то шли по навесной арке. Она с гордостью показывала и парк, и съёмочную площадку, и тонстудию, и просмотровые залы, откровенно завидуя мне, что я ещё долго буду топтать эти то мраморные, то бетонные полы, а у неё всё уже в прошлом. В те дни студия буквально кишела массовкой, обряженной в тоги, туники и плащи, - в первом павильоне, куда мы тоже заглянули, шли съёмки комедии «Итальянцы в России».

А ночью мне снился кошмар. Я блуждала по бесконечному лабиринту студии, облачённая в тунику из мешковины и сандалии с ремешками. Съёмки якобы закончились, а я никак не могла найти костюмерную, где осталась моя собственная одежда. И я с ужасом представляла себе, что же будет, когда я наконец найду выход, а костюмерная окажется уже закрытой, и мне придётся добираться до дому в лёгкой тунике и сандалиях на босу ногу. (На дворе в это время уже стояла зима и лежали грязно-серые сугробы.)

Сон этот, как говорится, был в руку. Пятнадцать лет мне предстояло блуждать по жизни, как по лабиринту, в чужой, взятой на прокат шкуре, даже не замечая этого. И только через пятнадцать лет я и в буквальном, и в переносном смысле обнаружила выход, обдавший меня холодом и опаливший жаром, убивший и заново возродивший мою душу. Но это будет потом, а пока мне предстояло до отвала, до оскомины наугощаться тем опытом, который любезно предлагала жизнь.

Не буду подробно описывать начало моей трудовой деятельности на студии. Скажу только, что сначала мне пришлось поработать в секциях - это такие огромные склады, где висит и лежит на стеллажах одежда. Секции одна от другой отличаются характером костюмов и их количеством. Самая огромная, от работы в которой все старались увильнуть, - «военная». Она занимала огромное двухэтажное здание, которое мне и сейчас иногда снится как образ склада какого-то залежавшегося хлама, который мне предстоит разобрать. Естественно, как новенькую, меня туда и направили. Сама работа - разбирать, складывать, отмечать номера костюмов в картотеке - мне не претила. Она чем-то напоминала археологические раскопки, тем более, что среди кучи тряпок попадались настоящие раритеты. Честно говоря, моя домашняя коллекция тогда пополнилась пуговицами с царскими орлами, эсэсовскими значками и другой дребеденью. А в своё время я стояла перед выбором: какую профессию мне приобрести - археолога или художника по костюмам. Так что я в некоторой степени удовлетворила свою тягу к артефактам. Но каков же был мой ужас, когда, выйдя со склада, я обнаружила, что все мои чулки покрыты какой-то шевелящейся гадостью!

«Подумаешь, блохи! Их здесь всегда навалом. Побрызгай вот этим», - невозмутимо заявила шарообразная Маша - главный секционер, протягивая мне баллончик с дихлофосом. Думаю, понятно, как мне «понравилось» в секции! Поэтому я стала проситься работать на картинах.

Вняв моим настоятельным просьбам, меня направили помощником костюмера, потом дали самостоятельно провести короткометражку. А уже через полгода назначили на огромную костюмную картину «Земля Санникова». Сунули, как кур во щи. Все старые костюмеры от этой картины отказывались - они то понимали, с какими трудностями сопряжена работа на такой костюмной киноленте да ещё и с бесконечными экспедициями. Я же по наивности с радостью согласилась.

Ставило «Землю Санникова» недавно организованное Телевизионное творческое объединение. Почти все сотрудники объединения были молодые и, наверное, в своей заявке на костюмера также попросили прислать им кого-нибудь помоложе. Я к этому назначению, как уже говорила, отнеслась с обычным легкомыслием, не задумываясь о том, как справлюсь с таким большим объёмом работы. Зато меня увлёкли сам сценарий и возможность поездить по стране. Костюмерную мне выделили в третьем блоке - здании, стоящем на отлёте от центрального корпуса и соединённым с ним теми пресловутыми переходами, которые мне снились в ночном кошмаре. Там же, в Третьем блоке, была и комната «группы» - так называлось помещение, служившее одновременно кабинетом и режиссёра, и сотрудников, и дирекции. (В центральном блоке, где размещались обычные «старые» объединения, у всех были отдельные комнаты.) Напротив костюмерной была гримёрная - очень удобно: все рядом и все сразу в одном котле.

Не успела я «поселиться» в костюмерной, как появились первые визитёры. Пришла знакомиться Зина Циплакова - личность неординарная: полугрузинка, полурусская, рост метр восемьдесят и габариты соответствующие. В первый момент я испытала шок и от её вида, и от манеры общаться - как будто мы были знакомы, по крайней мере, несколько лет. Своим видом она всюду привлекала нездоровый интерес, но считала это скорее достоинством, чем недостатком. Не стеснялась носить сверхкороткие юбки и обтягивающие её мощную грудь кофты. Очень общительная, дружелюбная и любвеобильная, она сразу прониклась ко мне какой-то покровительственной нежностью. Ей тоже было 24 года, но она уже давно работала на студии, всех и всё знала и тут же принялась просвещать меня на тему «кто есть кто». Не заботясь о том, интересно ли мне, выложила все последние сплетни и слухи, причём о тех, чьих имён я даже никогда не слышала. В том числе не преминула сообщить, что давно состоит в любовной связи с режиссёром нашего фильма Мкртчяном и потому работает на всех его картинах. Это меня так поразило, что стало единственным запомнившимся из её болтовни. Его я уже видела, когда заходила к директору объединения оформляться. Он казался мне старым и усталым, несмотря на маслянистый блеск его тёмных глаз. Уж слишком много было вокруг них морщин, и слишком солидным, если не сказать обрюзгшим, он сам мне казался.

Так Зина стала моей приятельницей, и была ей на протяжении многих лет, и только уйдя со студии, я потеряла её из виду. Она же будучи свидетелем и деятельным участником почти всего, что происходило на «Земле Санникова», становится и одним из действующих лиц моих воспоминаний. К тому же она, как губка, впитывала все новости и слухи, которые приносила и мне, хотя считала меня невнимательным, не запоминающим всеобщих сплетен и не вникающим в слухи слушателем. Чаще всего они действительно «влетали в одно ухо и вылетали в другое», но кое-что всё-таки осаждалось в моей голове, и тогда я пристальней смотрела в указанную сторону. Вообще я мало замечала происходящее вокруг меня, и многие события для меня являлись неожиданностью, как будто я вдруг прозревала, «протирая глаза», и тогда начинала вглядываться, различать подробности, вспоминать предысторию. Возможно, эта способность - плыть по поверхности - спасла меня от тех самых душевных ран и эмоциональных стрессов, хотя это же качество некоторым не нравилось во мне и, что интересно, не приветствуется мной самой. Поэтому и воспоминания мои, наверное, скорее носят повествовательный характер, без всяких там «мудовых рыданий». Прошу прощения за нелитературное выражение, но оно мне нравится и кажется достаточно ёмким. Терпеть не могу все эти рефлексии и депрессии по поводу и без повода.

Буквально в тот же день я познакомилась со всеми остальными работниками. Прейдя в «группу» (так на местном наречии именовалась общая комната, где все собирались), я сначала обнаружила её пустой и, сев в кресло, решила подождать директора. В этот момент в дверь стремительно влетел приятный энергичный молодой человек. Он был невысокого роста, плотный, добрые близорукие глаза весело блестели за стеклами очков.

- Здравствуйте, вы кто? - живо обратился ко мне.

- Я костюмер, а вы кто?

- А я постановщик.

Мое немое удивление, наверное, ясно выразилось на лице. Я к тому времени уже знала, что постановщиком называют рабочего на съёмочной площадке, который временно может быть прикреплён к какой-либо группе. Отличается постановщик тем, что неизменно ходит в комбинезоне, с молотком в кармане, и основная его обязанность - прибивать декорации. А этот мужчина был слишком интеллигентен и в приличном костюме, с чистыми руками, и молотка не было видно.

- Ну что вы удивляетесь? Думаете, я слишком молод? Это действительно моя первая художественная картина, а раньше я работал на «Научпопфильме», - весело сообщил мужчина. При этом он ласково заглядывал мне в глаза и потряхивал мою руку.

Я, наверно, пребывала в каком-то отупении, так как ничего не понимала. В это время появилась вездесущая Зинка Циплакова и внесла ясность:

- А, Леонид Сергеевич, здравствуйте! Лена, вы уже познакомились? - с загадочным видом свахи продолжала она. - Это наш режиссёр-постановщик Леонид Сергеевич Попов. У нас же два режиссёра!

Ну, теперь всё стало на свои места. В дальнейшем я убедилась в том, что режиссёры фильмов предпочитают называть себя постановщиками, видимо, чтоб не путали со вторыми режиссёрами, которые часто для солидности слово «второй» упускали. Леонид Сергеевич с первых минут был мне симпатичен своими мягкими манерами, явно добрым, общительным нравом и каким-то внутренним теплом и энергией, исходящими от него. Очевидно, что он был не мосфильмовской закваски.

Как я знакомилась с остальными, это не оставило следа -всё происходило в рабочем порядке, в суете обсуждений и дел. Время действительно было сжато, на подготовку к съёмкам его почти не оставалось. Надо было ловить «уходящую натуру».

Был уже конец зимы, а по сценарию предстояло снимать мороз, ледовые торосы, заснеженные поля. Поэтому все страшно спешили. Актёров на фото и кинопробы водили в одной и той же рубашке, еле успевая переодевать. Их даже разводить не успевали, как это принято на достойных картинах, и они сталкивались нос к носу. В этой свистопляске я даже не могу вспомнить всех претендентов на роли, кто к нам приходил, - кажется, что были только те, кого впоследствии и утвердили: Шакуров, Владислав Дворжецкий, Вицин и, сначала, Владимир Высоцкий.

Здесь я сделаю небольшие отступления и, перенесясь на много лет вперёд, расскажу те события, которые впоследствии оказались связанными у меня с Высоцким, правда, не совсем с тем, который должен был играть роль Крестовского.

Ко времени «Земли Санникова» имя Владимира Высоцкого было широко известно. Его песни уже крутили на всех магнитофонах. Ходили слухи о его браке с французской актрисой русского происхождения Мариной Влади, только что снявшейся в фильме «Подсолнухи». К тому же среди интеллигенции был очень моден Театр на Таганке и его главный премьер - Высоцкий. Честно говоря, его песни меня не вдохновляли, как и хриплый голос. Внешность тоже не вызывала восторга: не нравились мне его грушеобразные щёки. Особенно после того, как я побывала на «Таганке». К тому времени я уже с большим удовольствием прочитала всего доступного Шекспира, и «принц датский» в моём воображении имел совсем другой облик - стройный, высокий, с тёмными кудрями, нечто байроноподобное. Гамлет же Высоцкого не вызывал ни сочувствия, ни симпатии: хриплоголосый, орущий, похожий скорее на разбойника с большой дороги, чем на королевского отпрыска.

Наверное, вследствие этого появление Высоцкого на кинопробах не вызвало во мне, не в пример другим, никакого волнения. Тем более, что он показался мне неприветливым, даже озлобленным человеком. Я даже про себя пожелала ему провалиться на кинопробах, хотя знала, что его кандидатура вне конкуренции. Он же, заранее уверенный в своей победе, оговаривал условия работы, например, эпизодическую роль для Марины Влади, номер-люкс в Ленинградской гостинице и т.п. И носились с ним, как с писаной торбой. Но, видно, очень я того желала -Госкомитет по кинематографии его не пропустил. Говорили, что из-за Марины Влади - иностранка всё ж. Уж я-то совершенно не расстраивалась - очень он мне не нравился. И смерть Высоцкого меня не потрясла. От знакомых врачей (высокого уровня) я слышала о его проблемах с наркотиками, пьянством и мало приглядном образе жизни, конец которой посчитала вполне закономерным. В этом я видела объяснение того негативного ощущения, которое испытывала от его песен. Зачем валить на систему, непонимание общества и т.п. - каждый человек сам кузнец своего счастья. В общем, образ Высоцкого не был лично для меня ни светлым, ни значимым, скорее был никаким.



Тем удивительнее то, о чём я собираюсь здесь рассказать.

В конце января 1988 года, когда мне было ровно 40 лет, со мной произошло следующее. Я наконец уложила спать свою двухмесячную Ланочку и, закончив все домашние дела, усталая, рухнула в постель. Мы с мужем спали в разных комнатах - он читал допоздна, а утром рано собирался на работу. Мне же приходилось ночью несколько раз вставать, а утром хотелось поспать подольше, и мы решили, что во избежание конфликтов так будет удобнее. Было часов одиннадцать вечера, и я блаженно разметалась на тахте, предвкушая долгожданный отдых. (Уставала я кошмарно. Ведь мне никто не помогал, и всё приходилось делать самой: и за ребёнком следить, и продукты покупать. А очереди в магазинах тогда были чудовищные - приходилось стоять по часу, а то и больше, да ещё с ребенком на руках; ну и силы были подорваны кесаревым сечением и последующей болезнью груди.) Но только я расслабилась, как почувствовала сильнейшую боль в сердце, под лопаткой, и в левой руке. Хотела позвать Сашу (мужа), но не смогла даже рта открыть от боли, не то, что крикнуть. И стала уплывать вдаль - иначе не опишешь это состояние. Боль растаяла, на время померк свет. А потом я оказалась в огромном зале с тысячами кресел, стоящих рядами. Множество людей сидело спиной ко мне и лицом к президиуму. Мне это напомнило привычную картину партийных собраний 70-х годов. Ко мне подошла моя подруга Ольга, умершая за- долго до этого, такая же молодая, как двадцать лет назад, такая, какой я её запомнила. Взяв за руку, отвела меня к свободным местам в проходе, и мы сели. В президиуме находилось человек двенадцать. Председательствующий встал - это был Владимир Высоцкий, к тому времени тоже уже покойник. (Интересно, что Ольга умерла 25 января 1969 года, 25 января 1987 года умер и мой второй муж Юрий Гантман, а Высоцкий родился 25 января.)

Высоцкий некоторое время что-то говорил в зал (жаль, не помню, что именно), а потом вдруг поманил меня из рядов. Ольга меня подтолкнула вперёд, и я поднялась на сцену, если можно так назвать возвышение, на котором восседал за длинным столом президиум (прямо как в «Тайной вечере» Леонардо да Винчи). Меня представили присутствующим - слов я также не разобрала или не помню. Затем Высоцкий взял меня за руку и увёл в какую-то небольшую комнату, напоминавшую кладовку. На длинных стеллажах, расположенных по трём её стенам, выстроились в ряд маленькие подобия церквей, храмов, соборов католических и православных, современных и классических; кирхи, мечети, синагоги и т.д. Высоцкий стал мне предлагать на выбор любой макет, но я качала головой в знак отрицания. Тогда он снял с полки маленькую церковь с колокольней и, поставив себе на ладонь, как святой с древней иконы, начал соблазнительно поворачивать её перед моими глазами, расхваливая (хотя слов я не слышала) все достоинства предлагаемой мне будущей деятельности. Позже, обдумывая виденное, я поняла, что мне предлагалась работа в Иерархии по курированию религиозных общин или что-то в этом роде. Я помню, что была очень индифферентна и не проявила никакого интереса, - молча стояла и слушала. И тут я вспомнила об оставленных где-то внизу дочери-младенце и муже. Что-то будто взорвалось внутри, и я с криком «Любовь, любовь!» бросилась вон из каморки и затем вниз с вершины огромной горы, на которой, оказывается, всё происходило. Я устремилась вниз с какой-то безудержной яростью и напором, ничто меня уже не могло остановить.

И тут на пути возникли стражи - два силуэта с огромными крыльями и такими же огромными мечами. Они грозно скрестили мечи, преградив мне путь. Но я не замедлила бег, а, сложив ладони вместе, с силой ударила по центру скрещённых мечей и проскочила между архангелоподобными существами. Но, не удержавшись на ногах, кубарем покатилась вниз. Теряя сознание, я слышала, как с треском ломаются мои кости, причём я ясно ощущала, что ломаются и мои крылья - откуда только они взялись? Огромные крылья, деформируясь, обматывались вокруг моего тела, как у подбитой птицы, падающей с небесной высоты.

Пришла я в себя в странной обстановке. Чуть приоткрыв глаза, сквозь ресницы я видела, что нахожусь в пространстве, напоминающем операционную: надо мной нависла многоглазая лампа, а вокруг выстроились какие-то существа в белом, лиц которых не было видно. Я лежала на узком столе, тело моё было скрыто от моих глаз белым щитом. Стен не было видно -создавалось впечатление капсулы, окружённой седым туманом. «Хирурги» колдовали над моим телом, тихо переговариваясь. Вдруг один заметил, что я наблюдаю за ним, что-то шепнул другому, и тот, второй, сделав какие-то пассы над моим лицом, заставил меня снова погрузиться в небытие. Наверно, я не должна была видеть происходящее. Во всяком случае, я поняла, что «врачи» допустили какую-то оплошность, но не хотели, чтоб об этом узнал кто-то из «вышестоящих», и поспешили замять инцидент, иначе им пришлось бы не только остановить процесс моего спасения, но и получить нагоняй от «начальства». Они решили стереть всё из моей памяти. Я всё это как бы мгновенно прочла в их мыслях, и, когда надо мной производились эти пассы, напрягла всю волю с одной целью - запомнить, не дать уничтожить картины увиденного мною. Очнулась я на своей кровати. Сердце уже не болело, но было ощущение присутствия чего-то инородного под лопаткой, как иногда ощущаешь онемевший участок кожи или тупую тяжесть щеки во время анестезии зуба.

Я сейчас не сомневаюсь, что побывала «на том свете», откуда вернулась по зову любви, но при этом обломала свои крылья, и была спасена сущностями, которых принято называть инопланетянами, а я знаю их под именем Церян, и уделила им немало страниц в своих книгах. Надеюсь, я ещё вернусь к ним в своих воспоминаниях. Здесь же меня больше интересовала фигура Высоцкого. Думаю, что он действительно служит в одной из ветвей Иерархии, занимаясь эгрегориальными* вопросами. Возможно, его пристрастие к наркотикам, напряжённая эмоциональная жизнь и катастрофа внезапной смерти были кармически* предопределены и явились своеобразным очищением, необходимым для дальнейшего Служения. А всё произошедшее со мной, и именно в конце января, было связано с возможностью моей работы в той же области, - но я выбрала по своей воле дальнейший путь на земле. А может быть, мне не симпатичен был изначально мой предполагаемый «начальник», - а если бы это был Джо Дассен, например, или Владик Дворжецкий, я бы и осталась? Возможно, кто-то обвинит меня в гордыне. Но что поделаешь, так уж случилось, что это видение или, скорее, происшествие, вызвало у меня ассоциации с другими событиями, случившимися не со мной и не в моё время. Вот его знакомое многим описание:

«И возведя Его на высокую гору, дьявол показал ему все царства вселенной в мгновение времени. И сказал Ему дьявол: “Тебе дам власть над всеми силами царства и славу их, ибо она передана мне, и я, кому хочу, даю её. Итак, если Ты поклонишься мне, то всё будет Твоё”.

Иисус сказал ему в ответ: “Отойди от Меня, сатана”» (Лк,IV, 5-8).

Роль Крестовского оказалась несчастливой. Высоцкого в спешном порядке заменили Олегом Далем.

Но первым героем из четвёрки будущих путешественников по «Земле Санникова», встреча с которым мне запомнилась еще до съёмок, был Владислав Дворжецкий.

- Это Владик Дворжецкий! Знакомьтесь! А это Леночка, наш костюмер! - радостно сообщила Алка Майорова, помреж.

Она буквально впихнула актёра в мою костюмерную, на секунду сверкнув своей великолепной улыбкой, и скрылась по своим делам. Я в этот момент никого не ждала - судя по расписанию на фотопробы, которое мне каждое утро вручали, очередной актёр должен был появиться ещё не скоро, и я спокойно сидела и вязала.

- Ой, что это вы вяжете? - обрадовался Влад - Я тоже люблю вязать, только у меня лучше получается. У вас петли слабые, а у меня ровнее и плотнее вязка! - очень заинтересованно, как к старой знакомой, обратился ко мне Влад, теребя полотнище в моих руках.

Я была крайне удивлена и такой общительностью, и темой разговора, что, видимо, отразилось на моём лице.

- А что вы удивляетесь? Александр II тоже вязал, и вообще мужчины неплохо вяжут. Это успокаивает, занимает руки, когда хочется подумать и отвлечься…

В общем, Влад сразу расположил меня к себе, оказавшись милым, весёлым и непривередливым человеком. Я его видела раньше только в «Беге»* и, естественно, коррелировала его личность с характером нервного, безумного и жёсткого офицера, роль которого Влад играл. В дальнейшем моё впечатление от первой встречи только окрепло, у нас складывались дружеские отношения на протяжении всех съёмок. Поэтому, забегая вперёд, скажу, что меня очень удивила одна из последних наших встреч. Это было уже глубокой осенью в Ялте, где происходили досъёмки фильма. Это была локальная экспедиция с небольшим количеством актёров и, следовательно, костюмов. Поэтому мой маленький номер в гостинице использовался и как костюмерная. Часть костюмов актёры забирали к себе в номера и обычно, не заходя ко мне, шли на грим. И только после грима заглядывали ко мне. Так что я могла подольше поваляться в постели. В тот день Влад рано утром вошёл ко мне в номер и сел прямо на кровать, тем самым разбудив меня. «Лена, ты бы вышла за меня замуж?» Вопрос был настолько неожиданным, тем более спросонья, что я, не задумываясь, ответила: «Нет!» Правда, тот же ответ был бы и в том случае, если бы мне дали как следует проснуться и подумать.



- Конечно, разве я мужчина? Я прихожу сюда, мне надевают накладочку, клеят ресницы, мажут губки! Разве я мужчина? - и с этими словами он поднялся и вышел из номера.

Не помню, несколько серьёзно я отнеслась к этому визиту. Скорее всего, просто не придала значения. Это явно не было похоже на шутку, но, возможно, было минутным наваждением? Мое отношение к Владу всегда было тёплым и дружеским. Ни в начале фильма, ни в конце, никогда я не смотрела на него как на возможного любовника. Тем более, что Алка, придя однажды, ещё в Москве, в костюмерную и увидев на столе подаренную Владом фигурку рыжей лисы, доверительно сообщила мне, что Влад её возлюбленный и у них серьёзный роман. Я заверила помрежку, что на «её собственность» и не думала покушаться, и тут же предложила ей забрать статуэтку, что она и сделала. Насчёт серьёзного романа я, конечно, сомневаюсь, но уже в первой экспедиции в Зеленогорске однажды нашла нашу комнату запертой изнутри. Как мне сообщили соседки-гримёрши, там «отдыхают» Влад с Алкой. Сама я свечку не держала и со стороны никогда бы не сказала, что между ними что-то было, тем более, что летом в Ленинграде у неё был уже другой любовник.

Алка Майорова была моей ровесницей. Красивая, белозубая, со стройной мальчишеской фигурой, бесшабашная и немного распущенная, она мне нравилась своим оптимизмом и открытостью: «рубаха-парень». Несмотря на возраст, в кино она была старожилкой, а многих известных лиц знала довольно близко. Из нас образовалась дружная тройка ровесниц, стоящих на одной ступени киношной иерархической лестницы: Зинка Циплакова, Алка Майорова и я. С остальными членами группы в период фото- и кинопроб мы почти не были знакомы, видели всех мельком. Тем более, что группа формировалась в спешном порядке и с некоторыми из работников мы знакомились уже в поезде или по прибытии на место - в Зеленогорск под Ленинградом. Начиналась моя первая в жизни киноэкспедиция.


Зеленогорск

Зеленогорск оказался маленьким городком, единственными достопримечательностями которого были ресторан «Олень», гостиница и парк. Всю «верхушку»: режиссёров, актёров и дирекцию - поселили в обледенелой гостинице, а нашу троицу и гримёров вместе с нашим хозяйством отправили на выселки в парк. Нас поселили в деревянном двухэтажном коттедже в этом парке, как раз напротив ресторана. Коттедж стоял всю зиму пустой, и котельную, которая находилась на первом этаже, включили одновременно с нашим вселением. На втором этаже коттеджа были три комнаты, размер которых колебался по мере убывания от 15 до 8 квадратных метров.

У меня было всего два ящика костюмов, основную часть которых составляло тёплое белье и шерстяные носки для актёров. Героев должно было быть только четверо, и одеть их не составляло особых хлопот, поэтому художник по костюмам Алина Будникова оставалась в Москве шить остальное. Мне выделили маленькую комнатушку, в которой помещались только кровать, стул и ящики с одеждой.

Самую большую комнату отдали гримёрам - Нине Минаевой с её помощницей. Нина была уже солидная женщина, жена мосфильмовского оператора-постановщика, наполовину китаянка. Говорили, что в молодости она была очень красива. Теперь от былой красоты мало что осталось, зато она была приятным и доброжелательным человеком. Взяв над нами покровительство, она частенько делилась с нами житейской мудростью и опытом. Например, до сих пор помню, как она говорила: «Для мужчины надо быть дорогой - в прямом и переносном смысле. Тогда он будет тебя всегда ценить!» И в данной ситуации, когда оказалось, что мы рискуем промерзнуть до костей в наших комнатушках, посоветовала одну кровать из костюмерной перенести в среднюю по размеру комнату и поселиться втроём - так будет теплее.

Мы не преминули последовать её совету и тут же втащили третью кровать в десятиметровую комнатушку.

Таким образом наши апартаменты, где в дальнейшем собиралось большое общество, оказались забиты мебелью: три кровати, шкаф, стол и два стула, причём две кровати были сдвинуты вместе, оставляя узкий проход к окну, где ещё втиснулась маленькая тумбочка. Если один передвигался по комнате - другой уже должен был сидеть с ногами на кровати или протиснуться между столом и шкафом, чтобы сесть на стул. Второй стул кочевал в коридор и обратно. Его мы водружали на кровать, на него - плитку, а на плитку - сковородку или чайник. Со всей этой «архитектоникой» связаны и происшествия, которые мне хочется далее описать.

На другой день после нашего приезда на базе побывала попеременно почти вся съёмочная группа. Базой на студии принято называть место, где обустраивались технические службы - костюмерные, гримёрные, реквизиторские. Так по аналогии именовали и наш коттедж, объединивший под своей крышей все эти службы. Пришли все актёры и ввиду непрерывного холода разобрали костюмы (меховые кухлянки, рукавицы, свитера и унты), прихватив также тёплое белье, носки, шапочки, шарфы и всё, что только можно. Остатки выпросила съёмочная группа, продрогшая в гостинице до костей. Актёры попробовали грим, попили чайку. В общем, дорога к нашему коттеджу была протоптана… А назавтра был первый съёмочный день! Праздник для любой картины, который все, естественно, собирались отметить соответствующим образом. На площадку (так именуется место съёмок) привезли шампанское, которое распили после первого кадра, разбили реквизиторскую тарелку, разобрали осколки на счастье и получили аванс и суточные на две недели. Так что вечером сам бог велел это дело отпраздновать.

Мы собрались впятером с гримёрами, купили водку и, за неимением ничего другого, кабачковую икру и яйца. Почему-то сели в нашей комнате - Алка и гримёры забрались с ногами на кровати. Я сидела за столом и готовила угощение: разливала водку, резала хлеб и т.д. Зинка жарила яичницу на вышеописанном сооружении из стула и плитки и одновременно следила за его устойчивостью. Так как сковородка была маленькой, на два яйца, надо было жарить в три очереди. Было тепло и уютно, и мы предвкушали вкусный ужин, так как устали от нервозности и суеты первого съёмочного дня и хотелось расслабиться. В этот момент распахнулась дверь и влетел Серёжа Шакуров. Шумно здороваясь, не задумываясь над тем, рады ли здесь незваному гостю или нет, он плюхнулся на кухню-кровать. И не успели мы ахнуть, как стул подскочил, подброшенный пружинами кровати, а с ним и плитка со сковородкой - и наша яичница, описав дугу, улетела под соседние кровати! Покончив с шумом, хохотом и уборкой, мы заложили следующую порцию. Сергей, всячески извиняясь, забрался с ногами к гримёрам. Оказывается, к нам он решил зайти по дороге из «Оленя» - единственного ресторана на всю округу - со своей лептой в виде коньяка, «чтоб не скучать в одиночестве», и был, естественно, принят в компанию. Следующим, поближе познакомиться, причём из того же «Оленя» и с тем же коньяком, явился Олег Даль. Результат его посещения был тот же. И его мы не успели предупредить - новая порция яичницы оказалась на полу! После этого эксперимент с горячей закуской мы решили прекратить, тем более, что на всех яиц у нас всё равно бы не хватило. Наконец всё было почти готово. Каждый держал в руках по чашке с выпивкой и по бутерброду с кабачковой икрой, которые я готовила, а Зинка курсировала между столом и кроватями, обслуживая сидящих на кроватях. Я уже заканчивала намазывать икру на последний кусочек хлеба (себе), держа в левой руке пол-литровую банку, а в правой - нож. В это время дверь осторожно открылась, и в неё, почти крадучись, проник Владик Дворжецкий. Нарочито стеснительно остановившись между открытой дверью и железной спинкой кровати, Влад просительно произнёс: «А можно я с вами? Тут так хорошо!»

- Конечно, конечно, Влад, входи! - радостно завопила Зинка и в попытке посторониться, чтобы пропустить его, могучим бедром поддала меня под локоть левой руки. Рука подпрыгнула, и в мгновение ока всё содержимое банки выплеснулось на Влада. Светло-коричневая желеобразная масса стекала по волосам, капала с носа, густыми подтёками повисла на костюме! Все так и замерли… Что сейчас будет? Как прореагирует Дворжецкий, обладатель пресловутого «отрицательного обаяния», как о нём говорили в кулуарах студии?

Влад медленно поднял руку, стряхнул пахучую жижу с глаз и проговорил: «Ну вот, нельзя прийти в приличное общество! Так сразу и обосрут с головы до ног!»

Все мы хохотали до упаду, стягивая с Влада одежду, умывая его и засовывая полуголого под одеяло. Мы ожидали всего, но только не той легкости и юмора, с которым он разрядил обстановку. До сих пор, когда я вспоминаю Дворжецкого, он так и стоит у меня перед глазами в углу между кроватью и дверью, облитый кабачковой икрой, из-под капель которой весело сверкают его серые огромные глаза.

С ним весело было и на съёмочной площадке. В роль он входил моментально, не сосредоточиваясь заранее, как некоторые, и не строя из себя великого артиста. Хотя и был он тогда очень популярен, звёздной болезнью не страдал. Между дублями спешил выйти из кадра и, пританцовывая, устремлялся к нам поболтать или рассказать анекдот. И снова по зову режиссёра влетал в кадр, делал нужное лицо: хоть с глазами, наливающимися слезами, хоть с выражением радости или горя. Такое впечатление, что перевоплощался он играючи, в кадре очень естественно изображая душевные переживания, и одновременно вспоминал очередной анекдот.



В первое время его лёгкость в общении даже несколько шокировала меня. Например, кажется, на третий день после съёмок, сняв грим, он зашёл к нам, попросив разрешения отдохнуть, и, разлёгшись на кровати, вдруг попросил: «Девочки, расскажите о себе!» Заметив наше нерасположение к откровениям, продолжил: «Ну ладно, если вы стесняетесь, сначала я расскажу про себя. Я ведь не москвич, я живу в провинции!» и т.д. Из его рассказа я мало что помню. Наверное, опять в одно ухо влетело, а в другое вылетело. Он сообщил, что с отцом практически не общается, так как тот - человек замкнутый и холодный. Кроме того, заявил, что где-то, к каком-то городе, у него есть сожительница. Я возмутилась, сказав, что надо говорить «жена» или «возлюбленная», на что он резонно возразил, что не относится к той женщине, как подобало бы для предложенных мной эпитетов. Помню, мы даже немного поспорили на эту тему.

Ещё из его рассказа мы узнали, что по образованию он врач-гинеколог, и это страшно нас позабавило, и не обошлось без анекдотов на эту тему. А что он действительно не чужд медицине, я убедилась в дальнейшем, когда Даль, беря сигарету из моих рук, чтобы прикурить, нечаянно прижал её горящим концом к коже. На глазах стал вырастать пузырь. Я с ужасом смотрела на ожог, и слёзы боли катились из глаз. Влад попросил иголку, продел в неё нитку, накалил иголку на огне спички и протащил нитку сквозь пузырь. Аккуратно обрезав концы нити, он профессионально забинтовал мне руку - всё было исключительно быстро и профессионально. Ожог быстро зажил, кожица закрыла ранку, а не слезла, как обычно бывает при нашем любительском лечении. В память об этом небольшом происшествии до сих пор между пальцами левой руки у меня белеет малюсенький шрам.

Вообще Влад любил веселить окружающих. Особенно весело с ним было в пути: в поезде или в автобусе по дороге на съёмки. Похоже, он получал искреннее удовольствие, развлекая нас и стараясь вызвать наш смех. Предметом для юмора он мог выбрать всё, что было под рукой. Например, отсутствие гульфика (ширинки) на брюках, сшитых по историческому образцу. Через каждые пять минут он страдальчески попрекал Алину Будникову, что хочет писать, но не может это сделать незаметно - народу полно, а надо снимать штаны, предварительно расстегнув их с обеих сторон по бокам. Не обижался он, когда над ним подшучивали.

Однажды, помню, дело было в поезде, кажется, по дороге в Ленинград. Лёжа на верхней полке, я, повинуясь какому-то внезапному порыву, свесила голую ногу и поставила ступню прямо на лысину сидящего внизу Влада. И сама же испугалась своей наглости. Он же, пригладив мою ногу, как волосы, сказал что-то такое о преимуществах лысины, от чего все покатились со смеху. Но это уже было позже, когда мы все настолько притёрлись друг к другу, что напоминали большую, правда не всегда дружную, семью.

Уже в Зеленогорске наша коммунальная бытность была радостной и счастливой. Неудобства бивачной жизни воспринимались как дополнительная романтика, усталость на съёмке - как предвкушение весёлого вечера, а сложность работы - как преддверие новых приключений. Замотанные в шарфы до самых глаз, мы любовались ледяными торосами Финского залива. Спасаясь от мороза, забегали погреться в автобус, где можно было, сбросив рукавицы, свериться со сценарием и попить чайку из термоса. Даже курение было делом неординарным: за отсутствием сигарет в ход шёл табак, и мы учились сворачивать «козьи ножки».

Однажды у рыбаков, проезжавших на санях мимо нас по льду залива, мы обменяли на бутылку водки здоровенного судака. Принесли домой и решили сварить уху. Зинка взяла нож и начала отрезать судаку голову. И вдруг он как забьётся!

Соскочил со стола и стал прыгать по комнате. Мы - визжать! Он мечется, мы мечемся - подняли страшный гвалт. С первого этажа примчались шофёры с монтировками в руках - думали, что нас насилуют бандиты. В конце концов при их помощи удалось поймать рыбину. Один из ребят и довершил дело - унёс судака и разделал где-то. Мы его и есть отказались - отдали водителям, а они нам за это принесли бутыль самогонки. Тогда я первый раз в жизни попробовала это зелье. Вообще пили мы часто, но, как правило, не много. Особенно пьяной я себя там не помню, кроме одного случая, который опишу позже.

Мне вспоминается ещё один случай, имеющий отношение непосредственно к моей трудовой деятельности. Снимался эпизод, относящийся к концу картины, когда герой Дворжецкого, Ильин, обессиленный и замёрзший, ползёт по снежной пустыне и видит волков. Прежнюю кухлянку ему заменили на старую и потёртую. Алина заранее обрабатывала её - прорезала дыры и рвала, обжигала бензиновой горелкой, нанесла масляными белилами подобие инея, стараясь придать ей надлежащий вид. Сдав костюм режиссёрам, она уехала в Москву, и дальнейшая ответственность за костюмы лежала на мне. И вот команда «Камера,… пошёл».

«Мало инея, не вижу в кадре!» - раздался гневный крик оператора, и мы с гримёрами бросились к Владу посыпать его пудрой и снегом. Но снег слетал, а пудры вовсе не было видно. В общем, что бы мы ни делали, стараясь обработать актёра под «героя Арктики», всё было без толку - со скользкого собачьего меха всё сползало, как с гуся вода. Альберт бесился, топал ногами и кричал, что снимать не будет. Но тут, на наше счастье, привезли обед, который надо было срочно съесть, так как, несмотря на то, что еда была в армейских термосах, на морозе всё быстро остывало. Съёмки прервали, все загремели мисками и ложками. На третье был жидкий кисель бело-розового цвета. У меня неожиданно возникла идея, и я со стаканом помчалась к Владу. Брызнула несколько капель на кухлянку - эффект был потрясающий: молочного цвета сосульки на глазах повисали на клочьях меха кухлянки. «Да уж чего там стесняться, плесни как следует! Тебе не привыкать!» - засмеялся Влад, намекая на недавнее происшествие с кабачковой икрой. Я не преминула воспользоваться его разрешением. Густой иней из киселя облепил кухлянку, бороду и усы - получилось очень естественно. Мкртчян был в восторге, бросил недоеденную котлету и захлопал варежками: «Съёмка, съёмка!» Так и остался Влад на экране весь в киселе. После каждого дубля он, пританцовывая, подходил ко мне и грозился объесть всю эту красоту - киселя-то больше не было. А я, конечно, была очень довольна своей находчивостью. Это качество особенно развилось во мне именно во время работы на киностудии. Мне даже нравилось, что постоянно приходиться «выходить из положения» - одно заменять другим, комбинировать, выдумывать.

Например, уже на Кавказе нам вдруг пришлось в голову снять Зинку Циплакову в роли невесты Игнаши (Вицина): прямо на съёмочной площадке я собрала из обрезков платьев и штанов, стянув их ремешками, одеяние для Зинкиной крупногабаритной фигуры, и, по отзывам, получилось очень пикантно. Или на картине «Сватовство гусара», в кадре, где я и сама в виде блондинки в голубом появляюсь на экране в окне, мне пришлось поломать голову, где взять костюм для одного из гусар - грузина примерно 64-го размера. Наконец, я всё-таки нашла выход: надела на него два мундира - один на правую руку, другой на левую, а сзади сколола их английской булавкой. Получившийся горб прикрыла ментиком, отороченным мехом. Никто и не заметил, зато посмеялись всласть.



А на картине «Чичерин» пришлось актёру Золотухину за неимением кальсон надеть рубашку. В рукава с предварительно пришитыми мной к манжетам тесёмочками ему пришлось просунуть ноги. Спасибо Валере, который с юмором отнёсся к такому издевательству и только боялся во время съёмки ненароком приоткрыть нижнюю часть своего тела, показывая из-под одеяла ноги только чуть выше колен. Режиссёр ничего не заметил, а то бы устроил скандал. Данелия очень трепетно относился к актёрам и вряд ли простил бы такое.

Но это всё уже было позже, когда я заняла следующую ступеньку иерархической лестницы, перейдя в «средний класс» и работая ассистентом художника по костюмам. А тогда, в Зеленогорске, были первые шаги в овладении киношным ремеслом, в котором было много своих нюансов.

Постепенно осваивался и киношный мир, в котором были свои внутренние отношения, свои законы и нравственные принципы. И один из главных этих принципов: вся жизнь подчинена будущему фильму, организующему вокруг себя свою частную вселенную, освобождающий от всех внешних обязательств и долгов. Уезжая в экспедицию, отрываясь от дома, Москвы и условностей прежней жизни, мы переходили в другую систему ценностей. Уже садясь в поезд, чувствовали дыхание свободы, единственным ограничением которой были съёмки и режиссёр -диктатор и властелин. Этот самодержец мог, например, в любое время дня и ночи протрубить сбор, порой неожиданно, сообразуясь с погодой, приездом актёра или просто своим душевным состоянием. Он мог безнаказанно кого-то терроризировать в группе, если тот ему не нравился, а мог, наоборот, кого-то всячески поощрять, делая поблажки в работе, если человек ему приглянулся. Как я уже говорила, на «Земле Санникова» было два сорежиссёра-постановщика, но Альберт Мкртчян в силу своего характера, опыта и восточного темперамента приобрёл большую власть, и его даже слегка побаивались. Ко мне он относился покровительственно, тем более что я выглядела моложе своих лет. Да и работала я с полной отдачей, достаточно ответственно относилась к своим обязанностям: всё делала вовремя, в нужный момент была под рукой со своими иголками, нитками, запасом тёплых носков, сценарием с пометками и т.д., которые носила в большой реквизиторской корзине.

Непременная корзинка, которую мне презентовала Зинка, стала моим неотъемлемым атрибутом, как веретено у богини судьбы Ананке. По тому, стоит ли корзина рядом с камерой, узнавали, приехали ли актёры на съёмочную площадку (костюмеры всегда сопровождали актёров). В эту объёмную корзину все, кому не лень, норовили подсунуть свои мелочи, записные книжки, часы и украшения, сигареты и спички - в общем, всё, что мешало во время съёмок и что боялись потерять. После съёмок то, что забыли вовремя забрать, находили потом там же в целости и сохранности. Даже будучи ассистентом, я всё равно просила у реквизиторов корзинку, привыкнув к ней ещё на «Земле Санникова».

В первые же дни, приезжая на съемочную площадку, я, по подсказке Зинки, стала замечать, что стоящие около камеры режиссёры и оператор-постановщик Коропцов, друг Мкртчяна, постоянно поглядывают в мою сторону. Не знаю, о чём они переговаривались, улыбаясь, но мне казалось, что обо мне. Возможно, так и было, так как Миша Коропцов не замедлил начать свои ухаживания. Он был моложе Альберта, но толст и медлителен. За очками с сильной диоптрией его глазки казались малюсенькими, а из носу всегда свисали сосульки. Меня поражало, как может человек так некритично относиться к своей внешности, чтобы надеяться на мою взаимность! Он взял привычку заявлялся к нам по вечерам и занудливо подъезжать ко мне со своими любезностями. Приходилось просто от него скрываться. То уходить под каким-либо предлогом, то при его приближении просто прятаться у гримёров, а девчонки сообщали, что меня нет. Однажды вечером, помню, когда я подходила к дому, на пороге меня встретил кто-то из осветителей (наверное, все были в курсе дела и с интересом следили за развитием событий). Парень мне доверительно сообщил, что Коропцов сидит и ждёт меня наверху. Я решила остаться на улице и дождаться ухода оператора. Так и вижу, как сижу на качелях, снег искрится, небо усыпано звёздами - красота. Я задумалась и пропустила момент вовремя скрыться, как из дома вышел Мишка. Он прошёл мимо, чуть ли не задев меня, но так и не заметил из-за своей слепоты. Визиты эти продолжались довольно долго, пока следующие события не заставили его разочароваться в своих намерениях. Единственная, кто потакал его поползновениям, была Зинка. Это объяснялось просто. Она нервничала, что Альберт до сих пор не приглашает её к себе в гостиницу, и понимала, что он поощряет Коропцова из своих эгоистических соображений: вдруг его будут осуждать и он потеряет уважение группы. А так он будет не один, если ещё и оператор заведёт себе молодую любовницу, то за компанию всё будет не так страшно. Но пришлось мне Зинку разочаровать. Несмотря на её своднические потуги и расхваливание Мишкиных достоинств, он мне отчаянно не нравился. Зато это заставило меня частенько вечерами бродить по городку в одиночестве. И эти прогулки были восхитительны. В них было что-то сюрреалистическое. Тишина, мягко падает снег. Я бесцельно шагаю по заснеженной дороге. Снег скрипит под сапогами, и в такт его скрипу я, прямо как акын, сочиняю вслух стихи о небе, звёздах, елях и себе, тут же их забывая. Где-то мне удалось раздобыть коньки, и пока никто не видел, я, спотыкаясь и падая, каталась на круглом катке в парке. Меня никто не ждал, никто не контролировал, гуляй хоть всю ночь напролёт. И это давало неведомое ощущение свободы и безграничности окружающего пространства, к которым я стремилась всю жизнь и никогда в полной мере не имела.

Наверное, тоска по свободе будет преследовать меня всю жизнь, и, возможно, эта книга - тоже одна из попыток преодолеть её и выйти на простор. Я стараюсь перешагнуть свой страх перед условностями, описывая события так, как они всплывают в моей памяти, ничего не приукрашивая и не идеализируя, не давая им оценок и не стесняясь грехов. Если я когда-нибудь приобрету эту вожделенную внутреннюю свободу - это будет самое ценное приобретение в моей жизни! А те прогулки под звёздами были подобны приоткрытой двери, в которую я заглянула, чтоб почувствовать, что эта свобода действительно существует. Но дверь быстро захлопнулась, оставив неизгладимые ощущения.

Так, уже значительно позже, передо мной приоткроется дверь Неземной Любви. Это было видение - сон. Ангел, лик которого сиял, но черт его лица не было видно, в длинной белой одежде, с огромными крыльями, нёс меня на руках по туманному саду с голыми деревьями. Я почувствовала, как будто сердце моё стало бесконечным и наполнилось такой любовью, описать которую нет возможности. С тех пор земная любовь померкла для меня. Я знала, что всё, что мы здесь называем этим словом, - жалкое подобие того возвышенного, огромного чувства, которое на мгновение озарило меня. «Я увижу ещё тебя когда-нибудь?» -спросила я. «Возможно!» - ответил ангел. И ушёл, постепенно растворяясь в дымке сада.

И теперь, отвечая на вопрос, любила ли я кого-нибудь в этой жизни, я бы ответила «нет». Хотя, конечно, по земным понятиям любила, а уж влюблялась множество раз. И зная хрупкость этого чувства, старалась лелеять его и хранить, как хрустальную вазу. Но всегда заранее знала, что это скоро пройдёт и сожалеть об этом не стоит, потому что на смену обязательно явится что-то новое. И я конечно же говорила мужчинам, отвечая на их вопрос, что «люблю» их, но при этом сознавая наличие доли обмана, обязательной игры, предписанной извечным сценарием. Отношения с мужчиной для меня были увлекательной игрой со своими правилами и ритуалами, в число которых и входила влюблённость, преданность, небольшие подарки (например, шарфов я навязала уж не помню сколько), ну и так далее, со всеми непременными атрибутами и бутафорией. Обстановка же, царившая на киностудии в большой мере благодаря экспедициям, давала широкий простор для любовных отношений. А лёгкий флирт просто витал в воздухе. Семейное положение не играло никакой роли, экспедиция заключала свои временные браки, иногда даже с ведением немудрёного общего хозяйства, состоящего из электроплитки и сковородки в гостиничном номере и длящегося ровно столько, сколько было в интересах обеих сторон. Приезжая в экспедицию, мужчины начинали срочно расхватывать «невест». Порой это принимало даже гротескный характер, когда не успевали одного ухажёра выпроводить за дверь, как появлялся следующий. И в Зеленогорске было так же, хотя для меня тогда внове и страшно досаждало - ни минуты покоя. Однажды, возвращаясь часов в 12 ночи с прогулки, мы обнаружили свою дверь открытой. Вошли в комнату, и в лицо нам пахнул ледяной ветер из приоткрытого окна. Окно выходило на крышу первого этажа. «Воры!» - в страхе воскликнула Зинка (где была Алка, не помню, скорее всего, уехала в Ленинград). Мы, естественно, испугались, хотя воровать у нас было нечего, но воры-то могли этого не знать. В темноте мы подкрались к окну и выглянули наружу. У дальней трубы на фоне неба вырисовывался сгорбленный силуэт сидящего человека. Я сбегала вниз за осветителями, и один из них полез на крышу. Через некоторое время он буквально втащил в окно замёрзшего Олега Даля. Тот дрожал так, что было слышно, как стучат его зубы, - кухлянка, оказывается, валялась в комнате. Трудно сказать, был ли он пьян, но явно находился в каком-то полуобморочном состоянии. «Я ждал вас и решил посмотреть на звёзды», - пробормотал он. «Под одеяло его, под одеяло!» - посоветовали, уходя, осветители. Мы уложили Олега, напоили горячим чаем и решили оставить ночевать на Алкиной свободной кровати, стоящей отдельно. Бедный Даль никак не мог согреться, дрожал как осиновый лист и производил довольно жалкое впечатление. Сердобольная Зинка предложила его уложить между нами, как в «Сорок первом», и согреть собственными телами. Весь вид Олега действительно вызывал жалость. Худенький, с пухленькими обиженными губами, впалыми щеками и детскими наивными глазками, он производил впечатление заброшенного и никому не нужного подростка. Мы его, голого, уложили между собой и прижались с двух сторон. Постепенно он согрелся, оттаял и повеселел. Я решила, что надо было бы ему отомстить за страх и волнение, которые он нам причинил. Поманив Зинку, я на ухо предложила завести его как следует и бросить, на что она с радостью согласилась. Мы стали наглаживать его с обеих сторон, ласкать и щекотать, пока не довели до кондиции. Он охал и стонал, извиваясь как уж под нашими руками. «Всё, - заявила я, - пора спать» - и злорадно отвернулась. Зинка сделала то же самое. Бедный Олег был в трансе. Он прижался ко мне сзади и стал что-то шептать. А я, уже в полусне, оттолкнула его со злостью и погрузилась в сладкий сон, надеясь, что Зинка сделает то же самое. Но как я ошиблась! Позже, сквозь дрёму, я почувствовала, как ритмично закачалась кровать, и слышала Зинкины стоны. «Ну что же ты! Не выполнила нашего уговора!» - упрекнула я ее утром. (Когда я проснулась, Олега уже не было.) «Так уж получилось! - виновато ответила она. - Давай, считать, что ничего не было». - «Ради бога, мне-то что!» - пожала я плечами. Наверно, и Олег так посчитал, так как вечером, сразу после съёмок, пригласил меня в «Олень». «Ладно, иди туда первый, я переоденусь и приду», - согласилась я, умолчав, что мы и так уже собрались туда. Так что в ресторан явилась в сопровождении Зинки и гримёров. До этого на съёмочной площадке, когда мы стояли рядом с Зинкой, к нам подошёл Лёня Попов и, глядя на меня и улыбаясь, сказал: «Леночка, почему вы не заходите в гостиницу, пришли бы в гости!» Зинка опередила меня с ответом: «Конечно, покупайте торт и шампанское, сегодня и зайдём!». К вечеру мы о своём обещании, естественно, забыли. Отнеслись к нему как к шутке.

Когда мы явились в «Олень», стол уже был накрыт. Олег, чистенький, в новом джинсовом костюме, галантно раскланялся и попросил добавить приборы для Зинки и Нины с Олей. Он много шутил, явно стараясь загладить ночной инцидент и понравиться нам. К нему тут же подскочили местные красавицы, прося дать автограф, - в Ленинграде Олег был очень популярен. За неимением ничего другого он расписывался им на салфетках, немного по-детски красуясь перед нами. Мы смеялись и подзадоривали его своими замечаниями на тему того, как к нему неравнодушны женщины. Олег очень хорошо танцевал. Я с ним с удовольствием отплясывала под местный оркестр. Мне всегда нравилось импровизировать в танце, а с ним это было приятно делать, так как он был гибок и очень подвижен. Только один танец он танцевал не со мной - его пригласила местная прелестница. Идя танцевать, он решил схохмить и, вставая из-за стола, расстегнул ширинку. Девушка делала вид, что не замечает беспорядка в одежде кавалера, но это ей плохо удавалось, тем более мы хохотали до упаду. Так мы веселились вовсю, как вдруг заметили Лёню Попова, покупавшего у стойки торт и шампанское. «А он и вправду пришёл за тортом! - изумились мы. - Как неудобно, что же делать? Леонид Сергеевич, присоединяйтесь к нам!» - бросились мы к Лёне, заметившему нас и стоящему с растерянным и обиженным видом. Не помню, в какой момент к нам присоединились ещё и Сергей Шакуров и ещё кто-то. В общем, к тому моменту когда ресторан закрывался и нас стали выгонять, компания была весёлая и большая. «Пойдёмте в гостиницу, продолжим у меня!» - предложил Попов. «А как же мы войдём, двери запираются в одиннадцать, и гостей не пускают!!» «Ничего, я влезу в окно и открою вам изнутри!» - заверил Лёня, и мы тут же согласились продолжить наши похождения, которые могли приобрести ещё и острую приправу в виде совершаемого преступления перед администрацией гостиницы. Шумной гурьбой мы прокатились по Зеленогорску и на цыпочках подобрались к гостинице. Лёня открыл окно своего номера на первом этаже, которое, оказывается, вообще по своей природе невозможно было запереть на задвижку, и затем впустил нас всех в холл. В холле царила кромешная темнота, и все растерянно вглядывались в чёрную пустоту. Лёня взял меня за руку и втянул вместе с Зинкой, которая не отпускала мою другую руку, в свой номер, двери которого выходили в холл, и закрыл за нами дверь. Куда делись остальные, нас мало волновало. Мы уселись пить шампанское и заедали его тортом, затем Зинка незаметно (для моих пьяных глаз) исчезла: пошла навещать Альберта, как потом оказалось. А мы остались с Лёней вдвоём. Не помню, о чём мы болтали и как потом оказались в постели. Наверное, я была прилично навеселе: шампанское после водки сыграло свою «злую» роль. В общем, проснулась я на рассвете, тихо оделась и выглянула в окно - земля была совсем рядом. Лёня спал, раскинувшись на кровати. Его я не стала будить, не потому, что мне было неприятно произошедшее, и не потому, что он мне не нравился - он был наиболее привлекательным в моем восприятии, чем все остальные мужчины группы, - просто так было интересней. Что будет потом? Как он прореагирует на мой побег? И вообще, радостно одной шагать на рассвете по скрипучему снегу, а потом немного доспать в своей прохладной постели, облачившись в ночную рубашку до пят. И я вылезла в окно. Когда я уже спала в своём коттедже, вернулась Зинка и тоже улеглась.

В этот день съёмки начались значительно позже. Сначала появились в сопровождении Алки невыспавшиеся актёры, задав гримёрам много работы над своими помятыми физиономиями и красными глазами, как у кроликов, в которые пришлось закапывать «Нафтизин» (верное мосфильмовское средство от покраснения глаз). Мы с Зинкой ещё нежились в постели - на грим уходило не меньше часа, и могли себе позволить встать позже гримёров. Дожидаясь своей очереди к зеркалу, к нам, буквально волоча ноги, заявился Серёга Шакуров и, не дожидаясь разрешения, улёгся на Алкину кровать. «Ну, ребята, со мной такое случилось! - начал рассказывать он. - Когда я вошёл в гостиницу, то сразу всех потерял в темноте. Пробираюсь по тёмному коридору к своему номеру, вдруг рядом приоткрывается дверь и кто-то меня силой втягивает внутрь. Ничего не вижу, чувствую - баба! И тащит прямо на кровать! Навалилась на меня, я аж задохнулся! Только тогда понял - Надька Гройсман!» Гройсман была прикреплена к группе в последний момент перед экспедицией в качестве второго режиссёра. Увидели мы её уже в поезде: лет тридцати, очень крупная, с мужскими ухватками и жгучим темпераментом - она в первый же день нашей экспедиции поразила меня. Когда мы приехали в Зеленогорск, нас на время отвели в гостиницу, пока дирекция не разберётся с расселением группы. Воткнули всех в две комнаты: я, Зина, бригадир светотехников (кажется, его звали Борис), Алла Майорова и Надежда Гройсман оказались в одном из номеров, который потом должен был остаться за Надей. Холод был жуткий. На стенах висел иней, пол был просто ледяной. Мы решили согреться и немного выпить. Борис сходил за водкой, и мы все понемногу выпили из одного стакана. Когда очередь дошла до Нади, она налила полный стакан и сказала, что мы все не умеем пить и она нам покажет, как надо! Она разболтала водку в стакане круговыми движениями и, запрокинув голову, просто влила себе всё содержимое в горло. Я сидела разинув рот - так меня поразило увиденное! Целый стакан, не глотая, да ещё баба, а так пьёт! После этого ей стало жарко, она сняла шапку и шарф, при этом на свет появился огромный чёрный хвост, дополнивший густую чёрную чёлку до глаз и внушительный узел на макушке. Густота и чернота волос также произвели на меня впечатление, как и внушительные формы её тела, особенно проявившиеся, когда Надежда переоделась в узкий ситцевый халатик. Надька разомлела и разлеглась на кровати - нам же пришлось всем приткнуться на противоположной. Она позвала к себе Бориса и, чуть отодвинувшись, уступая ему место, предложила облокотиться на свои ноги. Халатик распахнулся, и мы обнаружили, что под ним ничего нет. Я, признаюсь, со смущением наблюдала, как Борина рука потянулась к темневшему углублению между Надькиных ног. Чем дело закончилось, не знаю, так как нас, слава богу, позвали и я с облегчением покинула гостиничный номер. С тех пор у меня создалось определённое мнение о нашем втором режиссёре. (Впоследствии я слышала, что Гройсман, как и многие киношники, уехала в Израиль.)

Так вот Серёжа и попал в лапы этой самой Надежды, почувствовав на себе весь её необузданный темперамент. Мало того, в какой-то момент он схватил её за хвост, и вся великолепная причёска осталась у него в руках, а перед ним, по его рассказу, предстала лысая, как бильярдный шар, голова. Он в ужасе отбросил парик в сторону и голый выскочил из номера. Так его одежда и осталась у Надьки, хорошо, что в собственном номере его ждал игровой костюм, в котором он к нам и пришёл.

Конечно, он расписал всё происшедшее с ним в красках, как и положено хорошему актёру. Мы хохотали до слёз, несмотря на его обиженный вид: он думал, что мы ему посочувствуем, а мы ещё и насмехаемся! Не успел он закончить свой рассказ, как влетела Надька Гройсман с выпученными глазами: она потеряла актёров и жутко испугалась - её обязанностью было следить, чтоб все актёры и группа были вовремя на съёмках. «Слава богу, все на месте!» - обрадовалась она, смущённо, со слоновьим кокетством улыбаясь Сергею, зарывшемуся от страха в подушку. Наверное, он боялся, что она опять бросится на него, такого маленького и беззащитного!

На съёмки мы явились уже к обеду. Я немного волновалась перед встречей с Поповым. Мне было интересно, как он себя поведёт, изменится ли его отношение ко мне, проявит ли он чем-либо себя. Например, Альберт всячески скрывал свои отношения с Зиной, хотя все о них знали: говорил с ней с напускной строгостью и равнодушием. Я не строила никаких планов на будущее и не задумывалась о том, повторится ли предыдущая ночь, просто было немного тревожно, и разбирало любопытство. Я скромно стояла с края площадки около автобуса, где меня, как всегда, тут же окружили люди: Зинка, кто-то из звуковиков и операторской группы. Так было всегда - стоило мне где-нибудь пристроиться, поставив свою корзинку, как тут же образовывался кружок из любителей пообщаться. Эту мою способность притягивать к себе заметил уже на другой картине Миша Туманишвили, в то время ещё второй режиссёр. Приезжая на съёмки, он брал меня за руку и отводил на определённое место, куда тут же подтягивались все незанятые непосредственно у камеры. Так Миша был гарантирован, что никто не попадёт случайно в кадр.

Стою я так у автобуса, а сама исподтишка поглядываю, не появился ли Лёня. Смотрю - приехали на газике втроём с Альбертом и Коропцовым, вышли из машины и стали что-то оживлённо обсуждать, размахивая руками и тряся сценарием.

При этом Попов поминутно оглядывался по сторонам, и, вдруг заметив меня, сначала повернулся спиной к удивлённым собеседникам, а потом направился прямо ко мне, раздвинув в стороны образовавшийся вокруг меня кружок. «Рыженькая, ты забыла у меня свои часы! - радостно сообщил он во всеуслышание, доставая вещественную улику из кармана. - Я тебе их привёз!» Признаться, про часы я совсем забыла, и, конечно, меньше всего ожидала такой непосредственности и такого безразличия к общественному мнению. Даже не нашлась что сказать, кроме: «Спасибо, Леонид Сергеевич!» У всех вытянулись лица, и в наступившей тишине Лёня, как ни в чём не бывало приплясывающей походкой пошёл обратно. Весь день он счастливо смеялся и не отрывал от меня глаз. Остальные переглядывались и шептались. А я! Я делала своё дело, успокаивая себя мыслью: «Я тоже про всех всё знаю, и все вы такие же!» Во всяком случае, особого смущения не испытывала. Зато все ухаживания и визиты разом прекратились - я была занята, и об этом было заявлено во всеуслышанье! Тем более не кем-то, а режиссёром-постановщиком, с которым лучше не связываться.

Съёмки в тот день затянулись до сумерек, и, усталые, мы решили пораньше лечь спать. Даже Алка осталась дома. Попив чайку, мы улеглись в постели и лениво переговаривались под свет настольной лампочки. И вдруг услышали скрежет железа на крыше за окном. «Опять кто-то лезет!» - воскликнула Зинка. - Туши свет!» В темноте мы встали с обеих сторон окна, приготовившись дать отпор: Алка схватила сковороду, я - тяжёлую книгу, а Зинка забилась под одеяло от страха. Тень приблизилась и загородила окно. Распахнулась форточка, и знакомый голос громко прошептал: «Не бойтесь, это я, Лёня Попов!» Через секунду он был внутри, щурясь от зажжённого света, и с извиняющимся видом говорил: «Рыженькая, я за тобой! Я тебя ждал, думал, ты придёшь, пойдём ко мне!» Пришлось мне одеться и идти в гостиницу. «Только не сбегай утром в окно, я буду тебя провожать!» - попросил он. С каждым днём Лёня мне нравился всё больше и больше - ласковый, внимательный. Большие карие глаза, тёмные густые волосы и какой-то особенный изгиб губ - чувственный и немного капризный. Наши с ним отношения продолжались на протяжении всего фильма, хотя с некоторыми перерывами. В Москве у каждого была своя жизнь, и как-то естественно там наши встречи были крайне редки. Не знаю, как для него, но для меня эти разлуки проходили совершенно безболезненно, а каждая новая встреча в экспедиции воспринималась как обновление в отношениях.

Зеленогорский период подходил к концу. Весеннее солнце становилось всё жарче и жарче - лёд таял, и мы спешили отснять уходящую натуру. За всё время нам дали только один полноценный выходной, о котором объявили накануне, и наша троица отправилась в Ленинград, где Алка, коренная ленинградка, собиралась познакомить нас с городскими достопримечательностями. До этого я бывала в Ленинграде в детстве и лет в 17, когда было не до памятников истории. Из всей нашей экскурсии я ничего не запомнила, кроме того, что Зинка всё время ныла, жалуясь на усталость, чем страшно меня раздражала. Уже на обратном пути на перроне вокзала мы заметили знакомую фигуру, несмотря на тёплый вечер, напоминающую «человека в футляре» - воротник пальто поднят, шапка надвинута по самые брови, и поверх намотан длинный вязаный шарф, взятый из костюмерной. «Вицин, что ли, или не он?» - гадали мы, подходя.

«Дядя Гоша!» - позвала Зинка, слегка хлопнув фигуру сзади по плечу. Человек испуганно подпрыгнул и обернулся: «Господи, а я думал, меня всё-таки узнали поклонники, а это вы!» - облегчённо вздохнул Георгий Михайлович. «А что это вы так закутались? Разве холодно?» - поинтересовался кто-то из нас. «Да нет, тепло. Но я боюсь, что если меня узнают, то проходу не дадут. Никакого покоя, приходится скрываться!» - пожаловался он, и дальше мы отправились уже вчетвером.

Вицин был очень милым, скромным человеком. Всегда спокойный, сдержанный, молчаливо улыбающийся - нас он называл своими детками и относился ласково-поощрительно. Вообще казалось, что он где-то витал в своих мыслях и мало интересовался происходящим. Несмотря на комическое амплуа, Вицин производил впечатление человека мудрого и уже вынесшего из своего жизненного опыта вывод, что «и это пройдёт». Общаться с ним доставляло мне большое удовольствие, хотя это общение и носило эпизодический характер и больше состояло в его молчаливом присутствии.



Весна наступала, на съёмочную площадку приходилось подвозить снег на грузовиках. Передвижные электростанции через каждые два часа переезжали с место на место, так как нас предупредили о том, что лёд стал тонок и может треснуть в любой момент под тяжёлой машиной.

В эти последние дни марта нам неожиданно объявили выходной из-за неготовности декорации, и мы накануне вечером, естественно, развлекались кто как мог. Легли спать все поздно, а некоторые, возможно, и вовсе не ложились, когда ещё затемно к нам ворвалась Надька, а потом вскоре директор и режиссёры, и суетливо забегали по нашему коттеджу: «Вставайте! Вставайте! Едем в Сосновую поляну на съёмки!» Сосновая поляна - это филиал «Ленфильма», расположенный примерно на таком же расстоянии от Ленинграда, как Зеленогорск, только в противоположной стороне. Там для нас строили ту самую декорацию. Спросонья я ничего не могла сообразить, ни что снимаем, ни что брать с собой. Я схватила большой платок,размером с плед и накидала туда все костюмы, что оставались в ящиках. Узел «светики», наша основная рабочая сила, стащили вниз в автобус, куда следом буквально впихнули нас, не дав времени ни умыться, ни поесть. Уже в автобусе по дороге выясняем, почему такая спешка и неразбериха. Оказалось, что Надька где-то болталась весь вечер, и только ночью до неё дозвонился замдиректора из Ленинграда и сообщил, что «Ленфильм» предоставляет для съёмок только один день и там уже всё готово - вызваны актёры и т.д. Удалось также узнать, что мы снимаем там якутов с собачьей упряжкой, которые нашли Ильина (Дворжецкого) и, кажется, их чум.

Уже было светло, когда мы приехали в Сосновую поляну. На подступах к ней нас встретил грозно ощетинившийся пушками танк времён войны и вой ветра с Финского залива. Было неуютно и промозгло. Меня оставили с моим узлом в пустой и холодной костюмерной. В огромной комнате не было ничего, кроме громоздкого мягкого кресла посередине, в котором я и расположилась. Раскинув руки на широкие подлокотники, я мгновенно уснула. Открываю глаза оттого, что кто-то целует мне руки - то одну, то другую попеременно. Смотрю, передо мной на коленях стоит Шакуров. «Серёжа, они же грязные!» - произнесла я и тут же снова провалилась в сон, даже не заметив, куда исчез Шакуров. Окончательно меня разбудили, когда привели одеваться актёров, игравших роль погонщиков. Только разделавшись с «якутами», я вспомнила о Серёжкином визите и засомневалась, не приснилось ли мне это. Встретившись с актёром, я не подала виду, что что-то произошло, но была заинтригована и некоторое время мучилась вопросом, не пригрезился ли он мне. Загадка вскоре разрешилась сама собой.

К концу съёмок в Зеленогорске между режиссёрами и актёрами произошла крупная размолвка. Суть дела я не помню, но касалось это каких-то творческих разногласий. Инициатором её были как раз Сергей Шакуров и Надька Гройсман. Писались какие-то письма в дирекцию объединения, Попов летал в Москву и т.д. В результате всех этих передряг Шакуров и Гройсман были сняты с картины и впоследствии заменены другими.

Вследствие этого, когда после экспедиции уже все вернулись в Москву, Сергей задержался в городе на Неве. Получилось так, что я также на пару дней застряла в Ленинграде - паковала и отправляла костюмы, что входило в мою обязанность как костюмера. В тот день когда я уже должна была уезжать домой, ко мне в гостиницу «Московская» зашёл Шакуров, вроде как мимоходом, и предложил погулять по городу. Делать мне было всё равно нечего, и я согласилась скоротать с ним время до поезда. Мы поболтались по городу, и он пригласил меня к себе, обещая угостить настоящим кофе, что тогда было дефицитом и от чего трудно было отказаться. Мы пришли к нему в «Октябрьскую» (обе гостиницы располагались на одной и той же привокзальной площади), мило попили кофе, и я стала собираться восвояси, как вдруг Сергей вскочил, запер дверь и бросился ко мне. При этом он резко изменился внешне - появился какой-то волчий оскал, глаза сузились и стали прозрачно-льдистыми. Я страшно испугалась - не его, а последствий: до поезда оставалось очень мало времени, а тут такое! Он, судорожно хватая меня руками и стоя при этом передо мною на коленях, задыхаясь, говорил: «Оставайся со мной! Ты не представляешь, как мы будем прекрасно проводить время. Забудем обо всех, только ты и я!» - и так далее в том же роде. Я стала вырываться и в конце концов, пригрозила, что если он меня не выпустит, я подниму крикна всю гостиницу. Наконец он открыл дверь, и я опрометью бросилась в «Московскую» за вещами.

Вот таким инцидентом закончилась первая в моей жизни экспедиция. Несмотря на негативное впечатление от последних часов, она заложила во мне вечную тягу к переменам, путешествиям, новым впечатлениям; подтвердила мою самостоятельность, отсутствие страха перед трудностями, «лёгкость на подъём» и, возможно, самоуверенность.


Ленинград

Не успела я вернуться в Москву, как уже в 20-х числах мая в самый разгар подготовки к съёмкам меня вместе с ассистентом художника по костюмам Татьяной Илевцевой неожиданно послали опять на «Ленфильм» за костюмами и на фотопробы ленинградских актёров. По плану я должна была уехать туда на две недели и, не возвращаясь в Москву, уже с костюмами прямо оттуда отправиться в Выборг на съёмки. Трагедия заключалась в том, что к этому времени обнаружилась моя беременность. Я просто была в отчаянии и не знала, как поступить: я не успевала сделать аборт в Москве, а сроки уже поджимали. Успокоила меня Татьяна - у неё был приятель в Ленинграде, врач со знакомствами как раз в Институте акушерства, и она была уверена в его помощи, так как уже обращалась к нему по идентичному поводу.

Итак, я снова покинула Москву. Правда, не в особенно радужном настроении, беспокоясь больше не о работе, а своём «интересном» положении. Татьяна сдержала своё слово, и не успели мы поселиться в гостинице, всё той же «Московской», как она, вооружившись записной книжкой, обзвонила своих знакомых - и встреча была назначена на тот же вечер у друзей.

Сразу по приезде мы побывали на «Ленфильме», удивительно быстро оформили бумаги на прокат костюмов и даже успели отложить их в складских секциях. И всё это с деятельной помощью прикреплённого к нашей картине местного зам. директора Юры Голынчика. Он же заверил Татьяну, что все дела будут закончены назавтра и остальное время мы будем совершенно свободны. У Тани были свои дела и друзья в Ленинграде, и она собиралась заняться ими, предупредив меня, что и жить она будет в другом месте. А на всякий «пожарный» оставила телефон: чтоб я ей сообщила, когда надо будет прийти на студию для примерки костюмов или, если я справлюсь без неё, что предпочтительней, вообще уезжать.

В тот же вечер мы отправились к её друзьям на обещанную встречу. Татьянины знакомые решили совместить приятное с полезным, и к нашему приходу уже собралась тёплая компания, стол был накрыт, и музыка играла. Тот, кого я с нетерпением ждала, пришел позже, когда мои нервы были уже на пределе: я ждала почему-то солидного напыщенного дядьку, который с укоризной, сквозь зубы, нехотя меня выслушает, а потом, объяснив всю сложность вопроса, неопределённо пообещает содействие. Как же приятно я была удивлена, когда мне представили высокого мужчину лет двадцати семи, крепко при знакомстве пожавшего мне руку. Крепкое рукопожатие меня сразу располагает к человеку, а вялая рука действует отталкивающе.

- А вот та самая девушка Лена, - представила меня хозяйка, из чего я радостно заключила, что он уже в курсе дела.

Дима Загранцев поразил меня своим цветущим видом по сравнению со всеми нами, ещё бледными и вялыми после зимы. Он был обладателем загорелой и удивительно гладкой кожи. Мускулы выпирали под тканью модной светлой водолазки, а на широкой твёрдой шее покоилась небольшая аристократическая головка. Как позже я узнала из разговора, он занимался культуризмом, что было в те времена большой редкостью и происходило почти подпольно. Я, видимо, тоже ему понравилась, и, несмотря на моё положение, он уделял мне повышенное внимание, весь вечер танцуя только со мной. Назавтра Загранцев предложил пойти с ним на соревнования культуристов (теперь это называется бодибилдингом). Перед этим он клятвенно заверил, что вопрос мой решится безусловно положительно дня через три. Вечером следующего дня мы с ним действительно отправились в какой-то клуб, спрятавшийся в полуподвале, где собрались любители этого вида спорта.

До этого нам с Татьяной удалось закончить все дела на «Ленфильме». Мы получили маленькую костюмерную в центральном корпусе, разместили там, частично развесив, вещи, необходимые для фотопроб актёров, исполняющих эпизодические роли.

Тут мне вспоминается смешной эпизод: я стою в дверях костюмерной и встречаю очередного актёра-ленинградца (это было уже недели через полторы после приезда). Извиняясь за темноту и вынужденный беспорядок, говорю привычную фразу: «Простите, что у нас тут такой бардак!» И вдруг из соседней комнаты выскакивает пожилая, вся высохшая и всклоченная тётка (причём в моём воображении она почему-то предстаёт с метлой в руках) и начинает орать на меня: «Как вам не стыдно употреблять нецензурные выражения! Бесстыдница!» и т.д. Я ошалела и стою разинув рот. Тут мой актёр (кажется, это был Соснин) вступается за меня: «Это вам должно быть стыдно! Девушка даже не знает значения этого слова, а вы - то его хорошо выучили: наверное, служили здесь ещё в те времена, когда это был публичный дом!»

Так я узнала истинное значение слова «бардак» и первоначальное предназначение здания, где позже разместилась киностудия. Архитектура «Ленфильма», без сомнения, подтверждала этот непреложный факт - раньше здесь действительно был дом терпимости: лесенки, коридоры, переходы, коридорчики, неожиданные укромные тупички и бельэтажи. «А ведь на самом деле есть же что-то родственное между этими двумя мирками - кинофабрики и публичного дома!» К этой мысли, зародившейся в тот момент, я возвращалась потом не раз.

Значительно позже я поняла, а вернее, «услышала», насколько первое впечатление оказалось близко к истине. То самое искусство, которому я служила 15 лет, несло в себе те же энергии, что и секс, творя ложь иллюзии.

Но кто сам не грешен! Мне надо было хлебнуть всего сполна, чтобы впустить в себя очищенное от всей этой накипи и патины стереотипов понимание мира.

Продолжу свой рассказ. Соревнование по бодибилдингу меня поразило. Это теперь подобное мероприятие стало привычным и повсеместно распространённым. А тогда это было чем-то полузапретным, чуть ли не эскалацией «гнилого капитализма». Поэтому на соревнование я отправилась с энтузиазмом. Никогда раньше я ничего подобного не видела: мужики в одних плавках, на глазах смазывая себя то ли жиром, то ли кремом, принимали немыслимые позы и строили жуткие гримасы. Сначала я была просто ошарашена, а потом меня стал разбирать безудержный смех. Привычный эталон мужской красоты в виде античных статуй, которые я не только изучала, но и зарисовывала в период моего ученичества, никак не вязался с «качками», демонстрирующими свои деформированные мускулы. Некоторое время я крепилась, опасаясь обидеть Диму. Тем более что тут же утвердилась во мнении, что все они педики (разве нормальный мужик будет так изгаляться и жеманничать?). А раз так, то и мой доктор Дима, наверное, тоже. В конце концов я всё-таки не выдержала и, давясь и фыркая, выскочила в коридор, где дала волю хохоту. Загранцев вышел за мной, думая, что мне стало плохо. А мне было дурно от смеха - тушь вперемешку со слезами текла по лицу, руки прижаты к животу, и никак не могу остановиться: перед глазами стоят бугристые коричневые статуи, застывшие в самых дурацких позах. В конце концов, к большому огорчению Димы, пришлось нам покинуть соревнование. Он решил, что со мной на почве беременности случилась истерика. А я не стала его разуверять.



На третий день Загранцев опять заехал за мной, предварительно встретившись с Татьяной, и мы отправились в Политехнический институт на так называемый «концерт», а на самом деле - «сеанс гипноза». Проводил его заезжий артист, фамилию которого не вспомню, что-то вроде «Бергман», действительно мастер своего дела. Первое отделение было мало интересно - при помощи ассистентки он искал спрятанные вещи, читал лбом записки и т.д., зато второе оставило неизгладимое впечатление на всю мою жизнь.

Я ещё в детстве слышала восторженные рассказы моей матери об известном гипнотизере Вольфе Мессинге, который не только выступал на эстраде, но и в обыденной жизни не чурался использовать свои способности. Например, кассиры улиц Петровки и Пушкинской, в районе которых он жил, при его появлении закрывали свои кассы: в них часто после ухода Мес-синга обнаруживались простые бумажки вместо денежных купюр. Желание увидеть нечто подобное меня просто разбирало. И Бергман (будем его так называть) не обманул моих ожиданий.

Второе отделение он начал с того, что предложил всем желающим принять участие в эксперименте: для начала надо было переплести пальцы и, вытянув вперёд руки, вывернуть ладони наружу. На счёт «десять» наши пальцы должны были замкнуться так, что развести их было бы невозможно. С кем это произойдёт, тот затем сможет принять непосредственное участие в дальнейшем сеансе гипноза. Я очень хотела испытать воздействие внушения на себе и с воодушевлением выполнила задание. Когда Бергман досчитал до десяти, не стала прикладывать усилий, чтобы развести пальцы. «Все, кто не может разомкнуть замок,- выходите на сцену», - предложила ассистентка, и человек 25, включая и меня, с вытянутыми перед собой руками поднялись на эстраду. Нас рассадили на стульях, велели закрыть глаза и представлять себе всё, что велит гипнотизёр. Он убеждал нас в том, что мы находимся в прекрасном саду, «голубое небо, птички поют» и т.п. Я старательно выполняла задание, надеясь впасть в неизведанное доселе состояние… порхают бабочки, доносится нежный аромат цветов,… - в этот момент мне в нос пахнуло ненавистным «Тройным» одеколоном. Я распахнула глаза, и ассистентка, которая в этот момент стояла, держа перед моим носом ватку с одеколоном, жестом попросила меня уйти со сцены, прихватив свой стул. Таких неудачников было человек десять, разочарованно спустившихся в зал. Но потом, потрясённая увиденным, я была даже рада, что оказалась в роли зрителя, иначе я пропустила бы самое интересное.

Начал Бергман с того, что вроде бы разбудил одну из девушек. Она встала и принялась сосредоточенно высматривать что-то на полу. «Что вы ищете?» - спросил Бергман. «Деньги!» - «Какие?» - «Я кассир и потеряла выручку!» - вполне внятно и громко ответила девушка, продолжая искать. Бергман обратился к залу: «Кто знает эту девушку?» Хор голосов из зала ответил: «Мы! Она студентка 3-го курса, и зовут ее так-то». - «Она кассир?» - «Нет, нет! И никогда им не была!»

Затем был миниконцерт. Ребята пели и танцевали с апломбом профессионалов, но с грацией слонов и петушиными голосами. Это сочетание вызвало неудержимый смех зрителей, который исполнители даже не заметили.

Далее была разыграна великолепная сцена на пикнике. «Вы все загораете, вам жарко!» - произнёс артист, и все стали снимать с себя всё, что можно, разваливаться на стульях и подставлять лицо мнимому солнцу, правда, не открывая глаз. «А теперь вы купаетесь в озере» - и все стали махать руками, а несколько человек упали на пол и начали делать плавательные движения. Хохот в зале нарастал. «Но вот начался ливень, вода прибывает все выше… потоп!» - и бедные ребята повскакивали на стулья, прикрывая головы от дождя руками и полами пиджаков. Девушки подбирали юбки, юноши закручивали брюки - на лицах был написан ужас. «Дождь прошёл, выглянуло солнце, обсыхайте!» - скомандовал Бергман. Все стали отряхиваться, одёргиваться. Кто-то выжимал подол, кто-то, сняв ботинки, выливал из них «воду». Один парень снял с себя пиджак и принялся его выжимать. При этом он задел девушку, стоящую рядом, как и он, на стуле, и они дружно взялись скручивать пиджак.

Но вот им якобы принесли угощения, предложив каждому его любимое блюдо. Тут все «путешественники» проявили невиданные способности мимов. Один «ел» бутерброды, другой что-то пил, закусывая куриной ножкой. Молодой грузин отщипывал виноград, запивая вином, которое он наливал из бутыли в стакан. А один запасливый парень, жуя пирожок, одновременно, озираясь украдкой по сторонам, запихивал другие за пазуху.

Зал просто лежал со смеху. Все загипнотизированные были их друзьями, студентами Политеха. Подсадных не было ни одного, и поэтому представление было особенно впечатляющим и невыносимо комичным.

В довершение спектакля Бергман снова усадил всех на стулья лицом к залу и встал перед ними. Он приказал открыть глаза и смотреть на него. «А теперь, смотрите, я иду по воде! Вы видите?» - «Видим! Видим!» - как эхо повторили участники. «Я не тону, а иду к вам по воде! Где я?» - и все стали указывать пальцем в сторону гипнотизёра. «А теперь я отрываюсь от земли. Я поднимаюсь в небо, я медленно поднимаюсь. Я возношусь!… Вы видите меня?» - «Видим, видим!» - и, устремив глаза к потолку, протянули руки вверх. Это зрелище действительно впечатляло и заставляло задуматься, тем более, уже выйдя из гипноза, они утверждали, что наяву видели возносящегося Бергмана.

Последняя сцена, несомненно, носила заданный идеологический характер. (Наверное, это было непременным условием Росконцерта, позволяющим гипнотизёру легально выступать.) Но если учесть, что две трети жителей Земли подвержены гипнозу, а остальные всегда предпочитают примкнуть к большинству, приходиться о многом задуматся…

Посещение ленинградского Политеха осталось, пожалуй, одним из самых ярких и примечательных воспоминаний того времени. И если какие-то подробности других событий, как и их последовательность, с трудом выплывают из тумана моей памяти, лишь цепляясь друг за друга, то картины гипнотического сеанса всегда находятся на поверхности, заставляя мысленно не единожды возвращаться к ним.

Кажется, уже на другой день после сеанса в Политехе Загран-цев отвёз меня в клинику, где мне произвели несложную операцию, освободившую меня от всех проблем. Жизнь снова стала прекрасной и удивительной. Это был уже не первый аборт в моей жизни, поэтому я не испытывала страха, угрызения совести меня тоже не терзали.

Загранцев всё время, пока я была в операционной, просидел в приёмной, как трепетный любовник, будто всё это его близко касалось. Через несколько часов он забрал меня из больницы и сразу отвёз в гостиницу. Там он ухаживал за мной с опытностью медицинской сестры и нежностью матери, за что я прониклась к нему доверием и необычайной благодарностью, но с ещё большей уверенностью причислила его к секменьшинствам.

Так, сбросив мучавшее меня бремя, я снова ощутила радости жизни. Тем более, что от ленинградских белых ночей веяло романтикой, а для меня ещё и полной свободой.

Было очень жарко, на Неве под Петропавловской крепостью вовсю купались, Загранцев не оставлял меня своими заботами и почти каждый день что-то придумывал: мы ездили на пляж, осматривали городские достопримечательности, но при этом никаких «дурацких» поползновений он не делал. Оставаясь одна, я тоже бродила по городу, правда уже по определённому маршруту: от антикварных лавок к книжным магазинам. Тогда я для себя впервые открыла, что в других городах, особенно где-нибудь в захолустье, есть книги, которых не купишь в Москве, - моя библиотека стала пополняться разнообразной литературой: от художественной до философской. Кроме того, я побывала на Охтинском кладбище, где была похоронена моя родная мама. Убирала там, сажала цветы и т.д., потом беседовала с ней, правда тогда ещё односторонне, не слыша ответа, благодарила за то, что она меня родила, возможно, ценой своей жизни. Когда она меня родила, ей было 43 года, а в 45 она умерла от лейкемии, перед этим долго болея. Безусловно, поздние роды сыграли свою роль, подорвав её здоровье. А может, она выполнила все задачи своей жизни, последняя из которых заключалась в моём появлении на свет.

В преддверии лета Ленинград выглядел уже совсем иначе, чем ранней весной. Из серого в подтёках и пятнах плесени он на глазах превращался в весёленький розово-жёлтый. Пестрел заплатами на асфальте и разноцветными флагами на фасадах домов. Ждали приезда Ричарда Никсона, первого из Президентов США, отважившихся посетить СССР с официальным визитом. Никсона не случайно прозвали в народе «главным архитектором Москвы и Ленинграда». Дома спешно красили в основном в нежно-розовый цвет - наверное, другой краски не было. Окно моего номера, выходящее на площадь, по которой должен был проезжать президентский кортеж, вообще завесили каким-то пунцовым транспарантом, тем самым превратив номер в загадочный будуар, освещённый красноватым светом.

Прошла примерно неделя после моего посещения клиники, когда Загранцев в очередной раз зашёл за мной в гостиницу. Кажется, это было 30 мая. У нас не было определённого плана, и я, ещё не причёсанная, в халатике, варила кофе. К тому времени к Диме я относилась как к близкой подружке, практически не стесняясь. Неожиданно в номер зашли внушительного вида «люди в чёрном» и предупредили, что если мы собираемся покинуть номер, то сделать это надо немедленно, при них, сдав им ключи. Дело в том, что мимо, по Московскому проспекту, через два часа проедет сам Никсон и вход в гостиницу будет закрыт. Если же мы предпочитаем остаться, то они при нас запрут окна и задвинут шторы, а нам предстоит пробыть в моём «красном будуаре» несколько часов, пока не дадут отбой. Мы решили остаться, поиграть в шахматы. Было очень жарко и при закрытых окнах ещё и душно, я надела купальник и удобно устроилась на кровати, не обращая внимания на Диму (как я уже говорила, Загранцев был мной причислен к «голубым», и этот факт делал меня в его присутствии совершенно раскрепощённой). Он сел рядом, пристроив между нами шахматную доску.

И вдруг шахматы с грохотом полетели на пол и он буквально бросился на меня. От неожиданности я потеряла и дар речи, и волю к сопротивлению. Запомнила я только, какой он был большой и тяжелый, со своим натренированным телом, огромными мускулами и повадкой, напоминающей тигра. От невероятности происходящего я, помнится, долго не могла прийти в себя. Такое впечатление, что и он не ожидал от себя такой прыти: страшно сконфуженный и стараясь успокоить меня, он говорил о том, как любит, как долго сдерживался, потому что видел только приятельское отношение с моей стороны (еще бы!) и не решался показать своё чувство и т.п. Так наши отношения перешли на совершенно другой уровень. Он даже взял отпуск, чтобы всё время проводить со мной. Повёз в гости к своей маме, с которой жил вместе в малогабаритной новостройке, и, насколько я могла понять, строил планы нашей будущей совместной жизни. Думаю, кроме меня, его ещё привлекала и возможность перебраться в Москву - всё-таки большая перспектива для его карьеры. Я их не расстраивала и не поддерживала: может быть, в глубине души я надеялась, что моё сердце вдруг наполнится если не любовью, то хоть влюблённостью? Но этого так и не случилось, несмотря на то, что Дима был достаточно привлекательным молодым человеком. Так прошло около трёх недель, пробы закончились, и я получила распоряжение покинуть «Ленфильм» и перебираться к месту съёмок.

Не помню, как распрощалась с Загранцевым. Наверное, пообещала позвонить, когда снова вернусь в Ленинград. Затем я частично упаковала костюмы в узлы из плащ-палаток, частично развесила в автобусе, и вдвоём с шофёром мы отправились в Выборг. В Выборге должны были сниматься эпизоды с колокольней и парусником, и там уже находилась вся съёмочная группа, в том числе моё непосредственное начальство (Алина и Татьяна), а также моя новая помощница, которую я ещё не видела, - Люся (фамилии не помню).

Дорога до Выборга была очень приятной. Так как мы были вдвоём с шофёром, молодым парнишкой, и время наше было не лимитировано, мы могли позволить себе превратить деловую поездку в отдых на лоне природы. По причине страшной жары ехали мы в купальных костюмах, то и дело останавливаясь у каждого встречного водоёма, которых вдоль шоссе было достаточно. Купались, немного загорали и отправлялись дальше. По дороге шофёр ещё и был моим экскурсоводом, показывая разные достопримечательности, проносившиеся мимо. В общем, дорога оказалось удивительно приятной и неутомительной, хотя и заняла почти весь день.

К вечеру в поисках гостиницы, где надеялись найти кого-либо из администрации группы, мы въехали на главную площадь Выборга. И неожиданно попали на репетицию съёмки. Было очень странно наблюдать из окна автобуса, как бы со стороны, как в летнюю жару по площади расхаживают люди, закутанные в шали и шубы, с муфтами и в меховых шапках. В лучах заходящего солнца всё выглядело как на картине сюрреалиста. Как будто мы попали вдруг в другое время, в прошлое.

К автобусу подошли члены группы, и тут выяснилось, что все слегка подшофе, а моя помощница Люська вообще куда-то пропала. С трудом нашли запасной ключ от костюмерной, раздели актёров и массовку и разгрузили автобус. Так начиналась экспедиция в Выборге.

Странно, но всё, что связано с личной жизнью в Выборге, из моей памяти выпало. Как мы встретились после долгой разлуки с Лёней, я тоже не помню. Скорее всего, его даже не было в той экспедиции. Наверно, он был на выборе натуры где-нибудь на Кавказе или Камчатке. Больше всего мне запомнился город, который покорял своей нордической суровостью, стариной, строгими каменными домами, башнями и булыжной мостовой.

Помню залив и парусник «Крузенштерн», на котором проходили съёмки. Временная костюмерная была в кают-компании, комната режиссёра - в каюте капитана, а обедали мы с матросами на камбузе. Над нами поднимали паруса, и бригантина описывала круги по заливу.

Помню ещё эпизод, когда мне пришлось одной подниматься по закрученной крутым винтом каменной лестнице Выборгской колокольни. Тогда снимался эпизод «на решётке» башни, в котором актёров, естественно, заменили профессиональные верхолазы. Дворжецкий срывает с Даля повязку - чёрный шарф - и бросает её вниз. Она летит,… летит… и улетает неизвестно куда. И тут кричат: «Еще дубль!», а повязки у дублёров больше нет -второй дубль не был предусмотрен. Я хватаю похожий шарф и устремляюсь к башне, протягивая повязку второму режиссёру (к тому времени уже новому, с которым я ещё толком не познакомилась), а он, как впоследствии оказалось, боящийся высоты, заявляет мне: «Вот сама и лезь». Я, конечно, не против - никогда не лазила на колокольню.

Сверху Выборг был виден как на ладони: особенно хорош залив с военными кораблями. Зрелище было потрясающим -столько лет прошло, а помню эту впечатляющую картину. И ещё помню, как трудно было спускаться: ступеньки стёртые от времени и скользкие от сырости, колени дрожат, пальцы рук немеют от влажной шероховатости стен, на которые приходилось опираться, но всё равно интересно.

Не менее острое впечатление осталось у меня от ночного путешествия на озеро близ Выборга. Водитель-лениградец, с которым я ехала в Выборг, предложил показать мне какое-то озеро за городом, якобы необыкновенной красоты. Смотреть его надо было именно ночью, а дорога лежала через кладбище. Я, естественно, согласилась - романтика ведь. Ночью я никогда ещё не бывала на кладбище: действительно жутковато. Покойников я не боялась, но всё равно испытывала некоторый страх: казалось, будто кто-то прячется за памятниками и деревьями. Луна бросала блики на кресты и медные таблички - будто вслед за нами плывут фонарики в чьих-то призрачных руках. Озеро, конечно, было тоже из области фантастики. Неправдоподобно ультрамариновое перевёрнутое звёздное небо, расчерченное огненными полосами - отражением береговых костров. В общем, осталось неизгладимое впечатление.

Никогда я не отказывалась от предложения испытать или увидеть что-то новое. Всегда использовала любую возможность: участвовала во всех экскурсиях, поднималась в горы, плавала на кораблях и ловила рыбу с лодки на Чёрном море, ездила верхом и пила кумыс в горах под Кисловодском, летала на вертолёте над сопками на Енисее, принимала участие в охоте в качестве наблюдателя с БТРа и т.д. Меня всегда притягивало всё необычное, незнакомое ранее, особенно то, что было связано с преодолением трудностей или страха. Возможно, во мне пробуждались любознательность и упорство Овна, для которого только «закрытые ворота» представляют достойный интерес. В этом плане экспедиции открывали большой простор для подобных открытий: они развили во мне тягу к путешествиям и новым впечатлениям и заложили нетерпимость к однообразной жизни.

Из Выборга путь наш опять лежал в Ленинград, где мы поселилась в гостинице, как это ни парадоксально, «Выборгской», на Выборгской стороне. По приезду Загранцеву я так и не позвонила - он ушёл из моих мыслей, как отснятый эпизод из канвы фильма. Правда, по прошествии некоторого времени я встретила его случайно на пляже, куда мы приехали с Лёней Поповым и компанией киношников. Собственно, это я привела своих попутчиков на то место, которое мне раньше Дима и показал. Я даже и не подумала, что могу там с ним столкнуться. Поздоровались, обменялись парой ничего не значащих слов: он всё понял и с нескрываемым разочарованием ретировался, ушёл в прошлое, как и многие в моей жизни, а я - в их.

В Ленинграде мы снимали павильоны. Почему там, а не в Москве, мне до сих пор непонятно. Тем более, что нам приходилось ездить в уже знакомую Сосновую поляну, где были свободные костюмерные и павильоны, - а это занимало много времени на сборы и дорогу. Выезжали мы рано - столовые и кафе ещё были закрыты, и наш ежедневный завтрак состоял из кружки пива и вяленой рыбы. Такой завтрак проходил в большой компании, расположившейся на лавочках перед гостиницей рядом с пивным ларьком. Некоторые были этим даже довольны, я же пиво никогда не любила, и к тому же мне хватало сто граммов, чтобы совершенно захмелеть, что вызывало веселье всей группы. Кроме того, им доставались остатки из моей кружки. Опять же ничего не помню из этого периода о своих отношениях с Поповым, кроме того, что был он в Ленинграде наездами и занимал обширный номер с большим квадратным ковром на полу. Зато другие эпизоды выплывают на поверхность, хотя, казалось бы, и незначительные.

Например, решила я отправить письмо своей подруге Женьке в Москву и описала в нём с доступным мне юмором, как живёт съёмочная группа: кто с кем спит, кто как пьёт и как развлекается. Да ещё для остроты приправила текст несколькими нецензурными выражениями. Бросила письмо в почтовый ящик в вестибюле гостиницы и успокоилась. Проходят дня два, вдруг меня на съёмочной площадке подзывает наш замдиректора Голынчик: «Лена, ты письмо писала?» - «Писала, а что?» - «А адрес ты на нём поставила?» Тут я хватаюсь за голову: «Нет, забыла!» «Ну так вот, - ухмыляется со значением Юрка, - администрация гостиницы вынула почту - смотрит, конверт чистый. Вскрыли, прочитали, ржали, как лошади. По тексту поняли, что писал кто-то из нашей группы. Смотрят - подпись «Лена». Спросили меня, есть ли у нас Лена. Я говорю: есть - и забрал письмо. На, держи. В следующий раз не забывай адрес писать!» - и смеется. «Юрка, только не говори никому, что я - та самая Лена, сам понимаешь почему!» - умоляю я. «Да ладно уж, не беспокойся!» Не знаю, указывал ли Голынчик на меня как на автора письма или нет, но я некоторое время ловила на себе насмешливые взгляды дежурных гостиницы. Конверт я прилежно подписала, добавив в P.S. произошедшую историю с письмом, и бросила в почтовый ящик подальше от гостиницы, уже в городе.

Или ещё такой смешной случай, хотя в моём пересказе он, возможно, и не произведёт должного впечатления. По-видимому, это произошло тогда, когда Попов был в отъезде. Я жила в одном номере с Алкой Майоровой, хотя её, как всегда, видела только на площадке. У Алки в это время был роман с одним из ленинградских актёров-эпизодников, и она ночевала где-то на его квартире. В тот вечер она неожиданно объявилась, ведя за собой только что приехавшего похожего на хиппи художника-декоратора Кудрявцева Сашу. Мы его знали как бесшабашного и непредсказуемого в своём поведении молодого человека. «Он останется ночевать на моей кровати, так как до завтра никого из администрации не будет, а моя постель всё равно свободна», - заявила она. И не дожидаясь моего согласия, оставив чемодан, они куда-то ушли. Немного поразмыслив, я решила, что будет небезопасно оставаться на ночь с мужчиной в одном номере - зачем мне лишние сплетни! И отправилась к нашему редактору Славе Хотулёву, который жил в соседнем одноместном номере. Объяснив ситуацию, я попросила его на одну ночь поменяться со мной местами, на что он охотно согласился. Дальше рассказывает Хотулёв: «Сплю я, значит, на твоей кровати, укрылся почти с головой. Часов в 12 ночи открывается дверь, тихо входит Сашка Кудрявцев. Остановился у стола, постоял, подумал и принялся доедать воблу, которую я оставил на газетке. Поел, допил мой чай, посидел молча, а потом вдруг как вскочит и кинулся ко мне. Я даже вскрикнуть не успел. «Ах ты моя дорогая!» - кричит и руки как засунет под одеяло, да сразу сами понимаете куда! Вдруг остановился, притих… Пауза… «Извините!»

Хотулёв хохотал полночи, а наутро, естественно, раззвонил по всей группе о ночном происшествии. Над Кудрявцевым потом долго подшучивали, намекая на странные сексуальные наклонности.

Я же поздравила себя с предусмотрительностью, столь необычной для меня.

Наверное, если бы не случались такие происшествия, экспедиция оставила бы в памяти совсем другой след. Съёмки были тяжёлыми и довольно утомительными. Приходилось одевать большую массовку, причём одной, без чьей-либо помощи. Татьяна считала это ниже своего достоинства, Алина уехала в Москву, забрав Люську, - готовить следующие костюмы. Директор картины пользовался моей неопытностью, не давая дополнительных костюмеров. Так что всё лежало на моих хрупких плечах. Даже прачкой быть пришлось. Белые исторические рубашки пачкались от грима, и мне ничего не оставалось, как их вечером стирать и крахмалить в гостинице, а утром перед съёмкой успеть отгладить. Да ещё свериться со сценарием, какая пуговичка застегнута, как завязан галстук к концу предыдущего дубля, хотя это и не входило в мои функции. Но Татьяна, которая должна была за этим следить, в Ленинграде «широко гуляла» и во время съёмок предпочитала отдыхать. Я скрупулёзно фиксировала в сценарии все детали костюмов, для облегчения даже зарисовывая позы актёров, и режиссёры привыкли за справками обращаться именно ко мне. Так эта обязанность закрепилась за мной на весь съёмочный период.

Самое большее неудобство доставлял мне Олег Даль - как сам, так и его костюм. Съёмка сцены «за столом» была рассчитана на один день, и Алина, уезжая, воткнула Крестовскому (Далю) бутон розы в петлицу. Цветок она походя сорвала с куста, которой цвёл при входе в здание студии. «К концу дня поменяй на свежий, если этот завянет!» - распорядилась Алина. «Поменяй!» Легко сказать, а если дни идут за днями, все цветы отцвели, как это и случилось, а сцена всё ещё не снята! В первый же день Даль умудрился напиться (это видно и на экране, когда он рыкает за столом, как африканский лев (выражаясь словами сценария). Разошёлся он вовсю, и… в пылу алкогольного веселья смахнул со стола всю посуду на пол. Реквизиторы были в панике: графины и бокалы разбились, стол был испорчен. Съёмки перенесли на следующий день. Потом опять та же история. И так четыре дня. На четвёртый день, сидя в костюмерной, я услышала из-за занавески, за которой переодевались актёры, странное бульканье. Влетаю туда - Даль держит полный стакан водки и уже подносит его к губам. Я выхватила его прямо из рук Олега и в ярости выплеснула на пол. Я думала, Даль меня убьёт, но стала орать: «Бессовестный, мы тут из-за тебя все измучились, вместо одного дня снимаем четыре!» - в общем, разогнала тёплую компанию: оказывается, ленинградские актёры-эпизодники втихоря всё время подносили Олегу, хотя знали о его слабости к алкоголю.

Наконец трезвый Даль ушёл на грим, а я отправилась за новой розочкой. Мой ужас нельзя описать: куст отцвёл, осыпались последние розовые лепестки. Я обегала весь сад - бесполезно. В отчаянии я возвращаюсь в студию и… о чудо! У самого входа лежит розовый бутон из ткани! Такого же цвета, такого же размера, абсолютно новый и чистый!



В моей жизни было много чудесного, многое потом я познала и многому научилась. Но это явное прикосновение к неведомым силам, эта помощь свыше - она потрясла меня! Я возблагодарила небо и неведомого спасителя (если бы розочка не нашлась, не знаю, какой бы скандал разразился!). Никто даже не заметил, что цветок в петлице у Даля искусственный. Все были счастливы, что актёр трезв и эпизод будет отснят. После съёмок Олег подошёл ко мне, извиняясь, и смущённо поблагодарил меня за моё «смелое», по его словам, вмешательство. Кстати, это был уже не первый инцидент с Олегом. Его пристрастие к алкоголю не раз ставило его в неприятное положение. Однажды, например, он в нетрезвом виде где-то учинил скандал и попал в милицию. Благодаря своим знакомым Алка каким-то образом вызволила его оттуда без последствий. Но в Ленинграде за Далем уследить было трудно - там был его дом родной и полно соблазнов, с которыми он не мог справиться, в том числе и многочисленные «доброжелатели», всегда готовые угостить.

Зато, например, за Гриценко на «Ленфильме» ходили хвостом, не оставляя его ни на минуту. Даже мне пришлось как-то «пасти» его: «Главное, не подпускать его близко к буфету» -наставляли меня, попросив занять старого греховодника беседой и не отпускать от себя ни под каким предлогом. Пришлось даже сносить его покрытые мхом заигрывания, благо недолго. Бывший герой-любовник слишком вжился в своё амплуа, и в старости всё ещё красовался и хорохорился перед смазливыми девчонками. Зрелище было, конечно, жалкое и смешное. Тогда я столкнулась с этим впервые, но и в дальнейшем меня удивляло: как в таком возрасте можно так нескромно себя вести и так некритично относиться к своим возможностям? Когда мне приходилось становиться объектом подобных инсинуаций, я тактично ставила на место поизносившегося ловеласа, так, чтоб не обидеть пожилого человека, но в душе бывала неизменно шокирована. На моей памяти только один актёр отнёсся к отказу с юмором, хотя и не без горечи. Это было уже на картине «Бархатный сезон»* в Сухуми, где за мной принялся ухаживать Смоктуновский. В Москве он продолжил это. Однажды под предлогом подвезти до метро он усадил меня в свою «Волгу», чтобы была возможность предпринять серьёзную атаку. Но я опять осталась индифферентна. Прошло два или три года, и мы случайно встретились на Клязьме, на даче у Нины Кондрашиной. Он зашёл к ней в гости и увидел меня. «О, Лена! Знаете, Ниночка, ведь это единственная женщина, от которой я получил отказ! И я низко кланяюсь ей за это!» Я была приятно поражена его искренностью и порядочностью. Среди артистов это большая редкость, они в основном так амбициозны, и по своему опыту знаю, что они, как правило, не прощают пренебрежения к себе. Там же, в Сухуми, одна актрисочка возмущалась: «Как ты можешь отказать такому актеру, как Смоктуновский! Я бы только ради его имени отдалась!» - и таких дурочек хоть отбавляй. Они возносятся в собственном мнении, если на них поставит печать своего мимолётного увлечения или пьяной ночи какая-нибудь знаменитость. Горе тем, у кого нет своего собственного «я». Это самое отсутствие своего «я» мне приходилось наблюдать практически во всех артистах. Оно, по-видимому, и влияло и на выбор профессии, дававшей возможность скрываться под разными личинами. За их словами и поведением мне постоянно слышались ложь и притворство. Даже когда они со слезами на глазах сетовали на свою судьбу и на то, что их никто не понимает. Я не могла делать скидку ни на их «особое» психологическое состояние, ни на специфический талант, который им, видите ли, «не давали раскрыть». Считала, что это лишь оправдание самовлюблённости, эгоизма и распущенности. Именно поэтому мне никогда не нравились актёры, я в них не чувствовала того мужского начала, что могло бы меня привлечь, - всё ложь, игра, притворство. Их ухаживания, какие-то заученные, под лозунгом «А вдруг обломится!» меня нисколько не трогали, я относилась к этому как к игре, разнообразящей съёмочные будни. Сегодня ты в центре внимания - но вот съёмка кончилась, и ты забыта так же, как и они тобой. Тем сильнее я была удивлена, когда в конце фильма, когда уже шло озвучание, а я сдавала костюмы, ко мне в костюмерную явился Олег Даль. Я в это время по журналу сверяла наличие костюмов по их номерам и была очень сосредоточена на этом занятии. Он уселся за стол напротив меня и долго молчал, пока я не оторвалась от своего занятия и не посмотрела вопросительно на него.

- Выходи за меня замуж! - выпалил он.

- Что?!

- Выходи за меня замуж, - повторил Олег.

- Нет!

- Почему?!

- Ты много пьёшь! - не задумываясь, отрезала я. Дальнейшего я не помню, кажется, он просто вышел, ничего не сказав. А я сидела и никак не могла решить, с какого такого рожна он вдруг сделал мне предложение. Я с ним не флиртовала, он за мной вроде бы даже не ухаживал. Сговорились они все, что ли? Может, они с Дворжецким поспорили на меня? Так этот вопрос и остался открытым. В дальнейшем мне не раз делали подобные неожиданные предложения, и они всегда удивляли меня и заставали врасплох. Или некоторые мужчины так уверены в своей неотразимости, что считают лишним сначала убедиться в чувствах противоположного пола, или моя манера поведения давала им основание полагать, что я к ним неравнодушна? Собственно, ответ на этот вопрос не так уж и важен…

Возвращаясь воспоминаниями к ленинградскому периоду, я хочу описать ещё одно очередное приключение, которое разнообразило нашу экспедиционную жизнь.

Как-то мы с Алкой и Зинкой отправились в центр города и почему-то застряли там до позднего вечера. Собрались домой (гостиницу мы называли домом), подходим к мосту через Неву - а мост уже разведён. Мы кинулись к другому, и тоже не успели. Стали ловить такси. Ленинград ночью совсем пустой - ни людей, ни машин. Бродим в районе Дворцовой площади - не знаем, что делать. Наконец сжалился над нами какой-то частник - остановился. Видим, сидят в машине двое парней, чуть-чуть постарше нас. Объясняем им, что нам надо на Выборгскую сторону в гостиницу. «А, москвичи, сразу видно!» - замечает один из них и интеллигентно объясняет, что на ту сторону мы уже до утра не попадём, так как все мосты через Неву разведены. И лучше, мол, вам где-нибудь переждать до утра. Мы заметно удручены - паспортов у нас с собой нет, а значит, в гостиницу путь нам заказан. Мальчики о чём-то посовещались между собой, а потом один говорит: «Поехали ко мне, как-нибудь устроимся!» А что нам ещё оставалось, не ночевать же на лавке в парке. И ребята вроде приличные…

В общем, погрузились мы в машину и отдали себя на волю Божию. Привезли нас в типичную ленинградскую коммуналку с длинным коридором и рядами однообразных дверей. Открыли одну из них - там за тяжёлой портьерой были и две предназначенные нам комнаты. Напоили нас чаем, выделили постели и предложили располагаться. И что самое удивительное, никто к нам не приставал! Это обстоятельство нас приятно поразило - в Ленинграде ещё оставались порядочные молодые люди, потомки вымершей интеллигенции, чего в Москве уже и не встретишь. Утром они нас подняли, покормили завтраком, и, не стесняясь соседей, провели по всем местам общего пользования. Причём были так предупредительны, что отвезли в гостиницу. Потом они несколько раз звонили, и однажды мы даже встретились, посидели в гостях у их приятельницы, но дальше этого дело не пошло.

Наша экспедиция подходила к концу, и мы прощались с Ленинградом: кто навсегда, а кого судьба ещё не раз забрасывала в эти места. Мне ещё придётся здесь бывать, и подолгу, работая на других картинах, но тогда я этого не знала и расставалась с городом, к которому успела основательно привыкнуть, с нескрываемым сожалением.



Москва

Я ехала с вокзала на такси через центр: Манежная площадь, улица Горького. Было раннее утро, мелькали редкие прохожие, в политых мостовых отражалось небо, пахло мокрым асфальтом. Я думала: сколько ещё раз я вот так буду возвращаться из дальних поездок, вот так впитывать в себя до боли родной дух города… как много ещё впереди… И ощущение этой длинной, почти бесконечной жизненной дороги вселяло в меня необъяснимую радость и одновременно томительную грусть, как будто я ненароком заглянула в будущее. Только тот, кто много раз покидал родные места, может понять, как приятно возвращаться домой, при этом зная, что скоро опять в дорогу. Тогда это чувство посетило меня в первый раз и поэтому так ярко запечатлелось в памяти. Я возвращалась домой, но какая-то часть меня уже стремилась на юг, на Северный Кавказ, к новым впечатлением.

Вся последующая жизнь в Москве прошла под знаком подготовки к новым экспедициям и командировкам.

По вечерам я встречалась со своим постоянным другом Игорем Антоновым. Мы познакомились с ним предыдущей зимой в доме отдыха морского флота, к которому не имели никакого отношения. Просто Женька Привалова, моя закадычная подруга, исхитрилась достать туда путевки, естественно, по знакомству. Игорь был журналистом, и, как оказалось, я его и раньше встречала, когда ходила по отцовскому удостоверению Союза журналистов на пресс-конференции международных выставок. В доме отдыха мы очень быстро сошлись, тем более что в этом деятельное участие принимала Женька, «бандерша», как она иногда себя называла с подачи Ольгиной мамы, Евгении Григорьевны. Женьке безумно понравился друг Игоря, Валера, и она все силы приложила для создания тёплой компании.

Ко времени «Земли Санникова» мы встречались с Игорем уже больше года. Я почти всё свободное время проводила у него, но на ночь оставалась крайне редко. Мой отец, повинуясь своим соображениям, требовал, чтобы я ночевала дома, аргументируя это упрямым: «У тебя есть дом, и будь любезна ночевать в нём!» На мои возражения: «Почему я должна подвергать себя опасности и в два часа ночи тащиться домой одна в темноте!» или, желая слегка подразнить, «Папа, я могу заниматься днём тем же самым, чем занималась бы ночью!», он твердил одно и то же: «Ночуй дома!» И это несмотря на то, что он знал Игоря и ничего против него лично не имел. О замужестве я не помышляла - первый опыт моей супружеской жизни заставил меня убедиться в том, что лучше сохранять независимость. Ещё одно обстоятельство говорило в пользу более свободных отношений - характер у моего друга был нелёгкий да и выпить он любил и во хмелю бывал малоприятен. В то же время мне было с ним интересно: он был умён, многое успел повидать и узнать. «Старушка, Антонов тебя многому ещё может научить!» - говаривал он о себе в третьем лице, видя мой интерес. Он частенько именовал меня «старушкой», как было модно в те годы, хотя я и была младше него на десять лет.

Я действительно как губка впитывала всё, что он мог мне дать, и ко времени описываемых выше событий, кажется, уже «выпила его всего до дна». Это относилось больше к интеллектуальной сфере, чем к сексуальной. Интимная сторона жизни была где-то на задворках моих интересов. Во всяком случае, это был уже тот период наших отношений, когда интерес мой к Игорю стал затухать, а с ним и чувства, которые я питала. До Зеленогорска я ему ни разу не изменяла, но и после не испытывала никаких угрызений совести. Как будто ничего не произошло, и мы продолжали встречаться как ни в чём не бывало. Вопрос, а не изменял ли он мне, даже не приходил в мою ветреную головку - ни мнительной, ни ревнивой я никогда не была.

На «Мосфильме» в это время был период размеренной жизни - шли кинопробы и утверждение актёров к съёмкам фантастической земли - Онкелонии. Смены назначались накануне и только утренние, с 9 утра до 6 вечера, были обязательные выходные по воскресеньям. Это давало возможность хоть как-то планировать своё время, делало жизнь размеренной и более-менее спокойной. Я даже могла навещать дочку на даче, шить ей и себе, оставалось время почитать и даже порисовать.

С Игорем мы ездили купаться в Кусково, жарили шашлыки на природе, ели настоящие манты и плов, запивая фирменной настойкой «сечкарёвкой», собственноручно приготовленные другом Игоря - Сечкарёвым. Несколько раз заходили на огонёк в мастерскую друга Игоря - Васи Корячкина, художественными шаржами которого были оформлены титры знаменитого тогда телевизионного «Кабачка 13 стульев».

Мастерская находилась в старом доме, на чердаке, куда даже лифт не доходил. Собиралась там разношёрстная компания, в которой не все были даже знакомы друг с другом. Однажды, помню, подойдя к двери Корячкина, нашли её запертой - Васи не было дома. Решили подождать, расположившись на ступеньках. Через несколько минут подошли ещё гости - присоединились к нам, познакомились. В общем, к тому времени когда вернулся хозяин, нас было уже человек восемь. Застал он нас за тёплой беседой, согреваемой бутылкой водки, которой все угощались попеременно «из горла», и закусываемой разложенной на газете воблой. Правда, в самой мастерской комфорта было не больше, чем на лестнице, - за неимением мебели сидели на полу, разложив на потёртом ковре принесённую с собой снедь и выпивку. Думаю, на том чердаке перебывала добрая половина московской художественной и литературной элиты того времени.

Я неспроста вспоминаю этот гостеприимный приют для всех близких по духу людей, кто в какой-то момент безделья или безденежья притягивался к этому дому. В дальнейшем я еще вернусь сюда, чтоб рассказать очередную историю, неожиданно завязавшуюся здесь.

Вообще я заметила, что со многими людьми и местами жизнь сталкивала меня не единожды, а иногда и по несколько раз. Я это объясняю так: что-то должно было состояться при первом посещении, но не произошло - тогда складываются условия для повторной встречи. Если опять осечка - будет третья встреча. И так до тех пор, пока не произойдёт определённый контакт, отвечающий неведомому нам замыслу, или, как говорят, божественному промыслу. Например, зачем-то мне надо было попасть в упомянутый выше Дом творчества на Клязьме. На «Мосфильме» висело предложение о вступлении в этот дачный кооператив. Сначала мы с мужем загорелись, но потом, узнав, что это будут квартиры городского типа, отказались. И вот через энное количество лет судьба всё равно заносит меня в этот уже построенный кооператив, правда в гости к Кондрашиным. И подобное случалось не раз и не два. Даже круг общения представляется очерченным какой-то невидимой границей. Почти всегда выясняется, что новый знакомый оказывается «старым», уже через кого-то опосредованно знакомым.

Однажды когда я была у Игоря, туда позвонил отец моей подруги Женьки и предложил встретиться, чтоб поговорить со мной о проблемах своей дочери. Так получилось, что в моё отсутствие произошёл какой-то скандал, связанный с её тягой к пьянству. Женькины родители считали, что у неё плохая наследственность и надо всячески ограждать дочь от соблазнов. Поэтому время от времени они предпринимали попытки проконтролировать её знакомства и времяпрепровождение. Кажется, отец застукал её с кем-то в пединституте, где она совмещала учёбу с работой в лингафонном кабинете, после чего устроил грандиозный скандал.

Этот лингафонный кабинет, заставленный магнитофонами, проигрывателями, бобинами с плёнками, был для нас родным домом. Вечером там частенько собиралась тёплая компания, и не без спиртного. Я там тоже бывала, но не часто, и приходила к ней, как правило, одна. У нас с Женькой в эти времена были разные компании - вернее, наши хахали (так мы называли своих мужчин) не были друзьями и вместе плохо сочетались. В то время (ещё до Игоря) я встречалась с одним милым юношей, моим ровесником Костей Купервейсом. Кажется, однажды я привела с собой к Женьке Костю, но в компании с ним было скучно. Он был музыкантом, единственным ребёнком в семье. Такими, как его родители, я представляла себе местечковую еврейскую интеллигенцию. Жили они в ужасающих условиях - в маленькой «хрущёбе» - распашонке. Эта такая квартирка в пятиэтажном блочном доме, где все совмещено - коридор с кухней, кухня с комнатой, комната с кладовкой и спальней. И всё очень маленькое. А если учесть, что половину большой комнаты занимает рояль - то теснота была просто неимоверная и производила удручающее впечатление, даже несмотря на то, что жильцы этого дома - миниатюрные, подвижные и неунывающие люди. Но что произвело на меня неизгладимое впечатление - это бабушка, лежащая без движения на кровати в тёмной кладовке-шкафу. Костя показал мне её, предварительно щёлкнув выключателем, как некую достопримечательность, подобную египетской мумии. На мой немой вопрос, который он, видимо, прочитал в моих глазах, Костя ответил: «А что, она ничего не видит и не слышит, зачем же жечь свет!»

С Костей я познакомилась в каком-то кафе на улице Горького, куда мы зашли с подругами поесть мороженого. Познакомилась потому, что он показался мне очень похожим на Стаса, с которым были связаны самые трагичные, но и самые незабываемые страницы моей жизни, о чём я расскажу дальше. Конечно, Костя абсолютно не был похож на моё тогдашнее наваждение, ну, может, чуть-чуть - большими карими глазами. Костя так же витал в облаках, как и я, но в других, совершенно мне чуждых. Я даже не могла оценить ту музыкальную пьесу, которую он сочинил для меня. Это был совсем короткий и мало запомнившийся роман. Я даже не заметила, как и когда мы расстались. Напомнила мне о нём статейка, попавшаяся в какой-то газете. Смотрю, знакомая фамилия - Купервейс Константин, пианист, и далее о нём в контексте несчастного первого или второго мужа известной певицы Пугачёвой. Да, это он. Только вот на фотографии - усталый пожилой человек. И где же те огромные, мягкие, нежные, с вечной еврейской грустью глаза? Осталась только грусть…

При сопоставлении некоторых фактов получилось, что именно в то время, когда они встретились, мне пришлось столкнуться и с Аллой. Шёл подготовительный период перед съёмками советско-болгарского художественного фильма «Графиня Вревская». Пугачёва пришла к нам в костюмерную перед фотопробой, чтобы подобрать костюм на главную роль. По характеру её героиня была девушка скромная и с дворянским воспитанием и аристократическим вкусом. Таня Вадецкая, художник по костюмам, у которой я тогда работала ассистентом, предложила Алле самой выбрать платье. Каково же было наше удивление, когда она попросила надеть ярко-синее муаровое декольтированное платье с большим количеством перьев и стразов. Этот туалет больше пристал бы легкомысленной шансонетке, чем графине, выбравшей поприще сестры милосердия.

- О, это что-то такое арлекинистое! Может, посмотрим что-нибудь другое? - смутилась моя художница. Но Пугачёва отказалась, затянув в муаровый узкий лиф тогда ещё стройную фигуру.

- Таня, а при чём здесь «арлекинистое»? - спросила я, когда симпатичная, но совершенно не согласующаяся с предполагаемой ролью претендентка скрылась по направлению к фотостудии.

- Как, ты не узнаёшь её? Алла Пугачёва завоевала первое место на фестивале за песню «Арлекино»!

А я приняла миловидную голубоглазую мою ровесницу за начинающую «актрисулю» (это что-то вроде американских «старлеток»), которую для количества пригласили на пробы, как и других, ей подобных, чтобы оттенить заранее выбранный вариант - Савельеву. Пугачёву, естественно, не утвердили. Теперь она, став популярной певицей, вряд ли пришла бы на пробы: или сразу утверждай, или пшёл вон!

Как часто в нашей жизни случаются похожие совпадения. Но в жизни ничего нет случайного, и, значит, в этом заложен какой-то неведомый нам смысл! Кстати, когда я переезжала к своему второму мужу Юре Гантману, и стояла на ступенях перед подъездом окружённая коробками и сумками, меня сзади вдруг кто-то ласково приобнял. Оказалось, в том же доме жила художница-болгарка, которая работала на картине «Графиня Вревская» и была замужем за советским журналистом. Так моей соседкой по дому оказалась старая знакомая София Иванова, и не только она. Ещё одна женщина, Светлана Дружинина, актриса и режиссёр, у которой я работала на первой моей короткометражке, а потом и на других фильмах и о которой я ещё вспомню на страницах этой книги, тоже оказалась моей соседкой.

Но вернёмся к тому времени, когда я ещё не знала ни Игоря, ни Гантмана. Это был период, когда мужчины в моей жизни мелькали, как кадры в кино. Я их не ценила и относилась к ним как с необходимой приправе, разнообразящей вкус жизни. Ни на ком не останавливаться, ни к кому не привязываться, окрутить и бросить - наверно, такова была реакция на нанесённый мне Стасом удар. Часто я предпочитала вообще отделываться от приятелей и общаться с подругами. Я заходила за Женькой, и мы шли гулять или в гости. Как я уже говорила, эта Женькина работа находилась в педагогическом институте, где-то в районе Красных ворот, а оттуда ещё переулками, переулками и в длинный тёмный двор.

Однажды вечером по дороге к институту, проходя в том же направлении, что и остальные девушки (в пединституте, как известно, учатся в основном представительницы женского пола), сквозь струйки мелкого дождя я заметила странного типа. Он стоял прямо около дорожки и с упоением занимался самоудовлетворением. Собираясь уходить с Женькой из кабинета, я вспомнила об онанисте.

- Да, это бич нашего института. Он даже в женские туалеты пробирается, наши бабы говорили. Представляешь, сидишь писаешь, а перед тобой появляется этот м… и дрожит перед тобой… А ты ничего не можешь сделать, из тебя же льётся!

Посмеявшись над ситуацией, которую так образно описала Женька, я предложила наказать его. У нас были зонты: у Женьки складной, какие только появились в продаже, а у меня обычный, с длинной металлической ручкой и острым штырём. Ими и решили воспользоваться. Вышли из института - онанист дежурит на своём излюбленном месте. Мы идём, как будто его не замечаем, а сами готовимся… Поровнявшись с несчастным, мы одновременно закрыли зонты. «Давай!» - скомандовала я и, размахнувшись, треснула зонтом по обнаженному причинному месту в пальцах онаниста. Женька тоже размахнулась, но не треснула. Отбежав на некоторое расстояние, я удивленно спросила Женьку:

- А ты чего же?

А мне зонтик стало жалко, вдруг сломается!

Больше в зримых пределах пединститута онанист замечен не был. Наверное, перебрался в другое место. А мне это происшествие, как видите, хорошо запомнилось.

Был и ещё один случай, связанный с нашими похождениями после работы. Кажется, это был 1971-й год. Была зима. Мы с Женькой вышли из института, намереваясь отправиться в какое-нибудь кафе, посидеть, потанцевать… Ловим такси, и вдруг перед нами останавливается «волга». За рулём широкоплечий военный, наверное, возит какого-нибудь армейского начальника.

- Куда вам, девочки?

- Давайте на улицу Горького, - ответили мы, усаживаясь сзади.

- Девочки, а куда именно вас везти?

- Мы ещё сами не решили, остановите у какого-нибудь кафе, например, «Космоса».

- Ах, вы в кафе! Если вам всё равно в какое, давайте я вас лучше отвезу на Кутузовский, там отличное новое кафе открылось.

- Давайте, нам всё равно куда.

Едем. Слева набережная Яузы, машин мало, вечер, снег… Он притормаживает.

- Девочки, сзади вас коробочка от пинг-понга. Возьмите её и откройте.

Пока мы с любопытством открывали коробочку, в руках нашего шофера появилась бутылка, кажется, коньяка.

- Что вы будете пить, коньяк или шампанское?

В коробочке оказались хрустальные бокалы, и мы согласились выпить немного шампанского.

- Хорошо живёте! Кого возите, генерала, наверное? - шутили мы.

- Да, да! Генерала! - подтвердил водитель.

- Полковник не может возить генерала, - только теперь я обратила внимание на погоны «шофёра».

- А я майор! - возразил военный.

- Не морочьте мне голову: два просвета, три звезды - значит, полковник. Только вот молодой. Наверное, форма чужая, - и опять шуточки по этому поводу.

В это время подъехали к новому кафе на Кутузовском проспекте. Современное здание непривычно сверкало стеклянными стенами. Тогда это было новым словом в архитектуре. Предложили деньги, но наш водитель отказался, заявив, что для него это удовольствие - прокатиться по городу. «А может, вы пойдёте с нами?» - для порядка спросили мы. Неожиданно он согласился, сказав, что с удовольствием отдохнёт в компании. В кафе мы в конце концов пошли вместе. Швейцар, принимая шинель из рук нашего водителя, заметил: «Что-то вы давненько к нам не заходили, товарищ полковник!»



За то время, что мы с Женькой прихорашивались в туалете, в зале наверху успели накрыть шикарный стол (что для «совкового» сервиса было экстраординарным явлением). Наш «майор» заявил, что мы его гости и денег с нас посему он не возьмёт. Но что это нас ни к чему не обязывает и мы можем танцевать с кем захотим. Мы танцевали с приглашавшими нас парнями, по очереди оставаясь за столиком. Мало того, развёз нас по домам и оставил свой телефон, сказав, что застать его в кабинете трудно, но он будет рад с нами продолжить знакомство. «Это телефон Генштаба», - сообщила Женька (у неё дядя, кажется, там работал, и его номер был почти такой же).

А через неделю мы уехали в дом отдыха, в котором, кстати, я и познакомилась с Игорем, совершенно забыв о новом знакомом. И вот сижу я в холле перед телевизором в ожидании вечерних танцев и слушаю вполуха: «А сейчас перед вами выступит летчик-космонавт Павел Попович…» Поднимаю глаза - неужели это наш «водитель»? На мой зов прибежала Женька и, успев увидеть выступавшего, подтвердила мою догадку.

Вся эта история не имела никакого продолжения, но врезалась в память. Почему? Во-первых, порадовала скромность нашего знакомого - несмотря на то, что со времени его полёта в космос прошло около семи лет, имя Поповича всё ещё было достаточно знаменито. Во-вторых, наверное, потому, что я часто задумываюсь: как много встреч и событий, развитие которых могло бы изменить нашу жизнь проходят через неё. Но эти моменты выбора не осознаются, перекрёсток дорог преодолевается незаметно, и вот уже эта развилка позади, и ты, не задумываясь, выбрал дальнейший путь. И так до следующего придорожного камня… Только в памяти ярче других отпечатываются эти, оказывается, судьбоносные события. Так и тогда. Кто знает, что было бы, если бы мы позвонили, а наше знакомство продолжилось? А сколько ещё было таких моментов! Мы предпринимаем какие-то действия и даже не можем предположить, как они повлияют на дальнейшую судьбу нашу и наших близких.

Так и в результате «разборок», которые Валентин Иванович (отец Женьки) из лучших побуждений учинил тогда в пединституте, жизнь его дочери круто изменилась. Ей пришлось не только уволиться, но и бросить учёбу. Репрессии задели и других людей, в том числе и некоторых знакомых, поступивших в институт при Женькиной помощи. В той истории много чего было накручено: например, вскрылись какие-то махинации институтских преподавателей с вступительными экзаменами, поборы со студентов - и полетели головы. Многого я просто не знала, так как Женька предпочитала не муссировать эту тему.

Никогда после, как ни любила она своего отца, она не смогла ему простить. Из-за этой истории она лишилась высшего образования и, как справедливо полагала, стала комплексовать из-за пониженной самооценки. Свою тягу к алкоголю она тоже объясняла этим. В дальнейшем, желая загладить свою вину перед дочерью, родители всячески устраивали её жизнь: заграничная работа для мужа, квартира, машина и т.д., и т.п. Но, видимо, нанесённый ей тогда удар навсегда лишит её возможности своего личного пути. Её интересы постепенно станут сводиться к проблемам окружающих, в жизнь которых она постоянно будет вмешиваться, желая помочь, уладить, устроить. Но так как это чаще всего будет происходить под влиянием винных паров, то будет носить причудливый и неадекватный характер. В конце концов это приведёт к тому, что её начнут опасаться даже близкие друзья, в результате чего им придётся расстаться с ней, прервав все отношения.

Но это уже произойдёт значительно позже. А пока отец, удручённый происходящим, советовался со мной, как с самой близкой подругой, как уберечь Женьку от алкоголя и вернуть на путь истинный. Я помню, что всячески увиливала от ответа, так как совершенно была не в курсе событий. Из-за экспедиций я давно не видела Женьку, и мне приходилось только догадываться, что произошло. Тем более, что я была смущена отведённой мне ролью судьи, так как мой образ жизни также был далек от пуританского. Но я и предположить не могла, что Валентин Иванович обратится в педсовет института, а может, ещё выше. До отъезда мне так и не удалось встретиться с Женькой - родители держали её на даче «под арестом». О дальнейших событиях я узнала уже осенью, после моего возвращения с Кавказа.


Северный Кавказ

На студии полным ходом шла подготовка к новой экспедиции. Я отправила груз с костюмами в Нальчик, но самой мне пришлось задержаться, чтобы принять багаж из Ленинграда и получить в бутафорском цехе некоторые детали. Таким образом, лететь мне пришлось одной, с опозданием на неделю. Я знала, что приеду на место прямо накануне съёмок. Было очень важно вовремя доставить лежащие в моём чемодане дополнения к костюмам героев, которые доделывали в последний момент. Меня должны были встретить в аэропорту Минвод, и я не особенно интересовалась, где именно будет база. Получая билет в Москве, я мельком слышала название какого-то горного селения под Нальчиком, в котором должна была находиться группа.

Прилетаю в Минводы под вечер - никого нет. Села я на чемодан, жду: бесполезно. Ждала я более часа, потом думаю, надо добираться самой, только куда? Подхожу к остановке автобусов, спрашиваю, как добраться до места, которое называется вроде бы Сормово. Один мужик, горец по виду, удивляется: «Это ты, девочка, не туда заехала. Надо тебе лететь в Ленинград, там и Сормово твоё!» - «Да нет, это где-то здесь!» - утверждаю я, а сама думаю, «Ну, влипла!».

Наконец выясняется, что существует такой поселок Сормаково, примерно в 150 километрах от Минвод, но последний автобус туда уже ушёл. Сердобольные люди на остановке наперебой советуют: можно, мол, переночевать в гостинице, можно попробовать на перекладных, но «не рекомендуем» ни то, ни другое, так как это всё же Кавказ, а девушка слишком «беленькая». Я действительно в белой плиссированной юбке и белых туфлях на каблуках, а все мои остальные вещи, более подходящие для экспедиции, отправлены заранее вместе с багажом. В результате я решаю добираться на свой страх и риск на попутных: ведь завтра съёмка, а некоторые детали костюмов - в моём чемодане. Не могу же я подвести людей и сорвать съёмку. Часть дороги проехала рейсовым автобусом, вышла на перекрёстке и голосую. А уже темнеет, причём по-южному быстро. Мне повезло: вскоре остановился грузовик, в котором рядом с шофёром сидела женщина с маленьким ребёнком. Возможно, она-то меня и пожалела, потому что моё намерение добираться автостопом было, по меньшей мере, легкомысленно, и я сама не понимала, что рискую, возможно, жизнью. Но господь меня хранил - всё сложилось удачно. А то, что ехать пришлось в кузове, сидя на чемодане, в моей белой юбочке, - это уже мелочи! В Сормаково въехали часов в 11 вечера. Ни один фонарь не горит. В кромешной темноте разыскала здание школы, куда меня направил местный гуляка, единственный прохожий среди глухих заборов и мрачных теней деревьев. Он же подтвердил, что там обосновались москвичи. Подхожу к школе - окна тёмные. Стою в растерянности. Вдруг вижу - костёр, вокруг какие-то склонённые силуэты, но кто это - не ясно! Может, кавказцы шашлык жарят? Но ничего больше не оставалось, как подойти. Неуверенно вхожу в круг света и вижу онемевшие лица моих товарищей, устремлённые ко мне: «Лена! Господи, ты откуда?!» - «Из Москвы, вестимо!»

Выясняется, никого не предупредили о моём приезде: обычное мосфильмовское разгильдяйство. Правда, я до сих пор подозреваю, что это Алка забыла, увлёкшись кавказскими винами и горными красавцами. «Как ты добралась? Ты с ума сошла, ехать ночью одна! Это же Кавказ, а не Москва!» - и масса эмоций в том же духе. А я стою гордая, как будто подвиг совершила, на самом деле «вся в белом».

Далее оказывается, что в посёлке отключили свет, а надо срочно приготовить костюмы к завтрашней съёмке: приделать меховые ленточки, приклеить кусочки кожи и пришить косточки мелких пресмыкающихся. Одни костюмеры бы не справились, и Алина Будникова организовала на это дело почти всю группу, и теперь они сидели у костра, попивали вино и творили кто во что горазд.

Жили они, как оказалось, в частном секторе, и куда мне деваться, никто не знал. Выручила Зинка Циплакова: «Пойдём ко мне, у меня в доме широкая кровать, ляжешь со мной, а завтра разберёмся». «Дом» - это было громко сказано. В темноте, почти ощупью мы добрались до глинобитной клетушки. Дверь отсутствовала, а предназначенный для неё проём был завешан занавеской. Маленькое оконце вообще не имело рамы. Пол земляной, крыша сложена из чего-то наподобие камыша, залепленного сухим навозом. И это при отсутствии потолка. Эти подробности я разглядела уже утром, как и то, что Зинкина и моя обувь таинственным образом исчезла. Обнаружили мы её разбросанной по двору, там же были и ночные воры: по двору разгуливали огромные индюки, время от времени перетаскивающие наши туфли с места на место. Что они нашли в наших вещах, трудно сказать, но с тех пор нам пришлось ночью во избежание потерь класть обувь на стол (другой мебели, кроме стола и двух железных кроватей, которую хозяйка на следующий день застелила для меня, в нашей клетушке не было).

Утром я детально рассмотрела весь окружающий антураж. Комната наша оказалась отдельной глиняной хибаркой, боковыми стенами прикреплённой к ряду подобных ей сооружений. Все они задней своей стенкой образовывали глухой забор, окружающий большой двор, на котором не было ни единого деревца или травинки. Дверей, в обычном понимании этого слова, нигде не наблюдалось: были проёмы для входа или просто одна стена отсутствовала, как, например, у хижины, предназначенной под кухню. По двору ходила всякая живность, включая знакомых уже нам индюков. Причём всё это было такое грязное и обшарпанное, что казалось, к этому столетиями не прикасалась рука хозяина, а лишь что-то залепливалось и залатывалось. Как выяснилось впоследствии, моё первое впечатление было верным. Поколение за поколением селяне гнездились в этих глиняных хибарах, земляной пол которых был продолжением хорошо утрамбованного двора, практически ничего не меняя в укладе своей жизни. Например, на стене в нашем домике висел нож, которым прадед хозяйки срезал соты в ульях и который я выменяла на капроновый платочек, увезя с собой в Москву на память.

Утро было непривычно тёплым, предвещая дневной зной. Придя на базу (так назывались помещения, которые во время экспедиций снимали под костюмерные, гримёрные и склады), я первым делом разыскала ящик со своими личными вещами. Умывшись, я переоделась в специально сшитый мною перед «югом» туалет - предполагала, что будет очень жарко. Это была «песочница» из тёмно-синего ситца в цветочек: коротенький халатик с расклёшенной юбочкой, при небольшом наклоне открывающий трусики из такого же материала. Слегка подмазала глазки, хотя обычно на работе я вообще не пользовалась никакой косметикой, и, возясь с костюмами, стала ожидать появления Лёни Попова. Он, как всегда, влетел в костюмерную, и, не оглядываясь по сторонам, стал что-то говорить. О моём приезде он не подозревал и был занят производственными проблемами. Мы не виделись с ним больше месяца, так как из Ленинграда он уехал ещё до окончания съёмок и сразу отправился на выбор натуры. Таким образом, в Москве мы тоже не общались: прямо с выбора натуры он значительно раньше меня прибыл на Кавказ. Поэтому я с некоторым трепетом ожидала нашей встречи. С одной стороны, я не знала, не изменилось ли его отношение ко мне, с другой - и себя я хотела проверить: ёкнет ли при встрече моё сердце. Я боялась, не случится ли то, что уже не раз бывало у меня по отношению к очередному хахалю: однажды утром я просыпалась и задавала себе вопрос: «Ну что я в нём такого нашла?!» - и наступало полное равнодушие, моментально сменявшее увлечение или влюблённость. И мне самой становилось не менее тоскливо, чем тому, кого я так неожиданно бросала. Это ощущение напоминало грусть и разочарование, которое испытываешь, когда переворачиваешь последнюю страницу интересной книги: ещё стараешься протянуть время, чуть-чуть пролистать назад, но уже знаешь содержание и заключительные фразы эпилога.

- Леонид Сергеевич! - окликнула я его.

Он остановился, как вкопанный и даже не сразу повернулся ко мне. Было такое впечатление, что его оглушило и он не знал, то ли ему пригрезилось, то ли он и вправду услышал. Я повторила свой призыв, добавив: «Здравствуйте!»

- Рыженькая! Ты наконец приехала! - бросился он ко мне на глазах у многочисленных свидетелей. - Когда? Почему ты сразу не пришла ко мне? Я специально снял отличную комнату на двоих! - и далее в том же духе. Его радостному оживлению не было предела. Я тоже с удовольствием поняла, что мои опасения пока безосновательны. Он мне нравится, он очень мил и внешне приятен… в общем, всё хорошо.



В тот же день, взяв с собой небольшое количество массовки, мы поехали «на натуру». Съёмку решили перенести на завтра, а пока надо было просто осмотреть место, наметить точки, определить порядок и очерёдность съёмок и по возможности кое-что отрепетировать.

Никогда прежде я не видела такой величественной и первозданной красоты да и описать её не берусь - это надо только видеть! Скалы; узкие горные реки, которые, спускаясь в долины, широко растекались среди камней; дороги, над которыми с одной стороны нависали каменные громады, а с другой обрывом уходили вниз отвесные стены пропасти! Но самое незабываемое зрелище представляли собой два озера вулканического происхождения - одинаково круглые, разделённые между собой естественной перегородкой, ставшей насыпью для дороги, они были похожи на бездонные синие глаза самой Земли, загадочно смотрящие в небо. Видно было, что к воде никто не спускался, по крайней мере, несколько лет. Не было видно ни троп, ни следов человека. Берега внизу заросли высоченной травой с белыми зонтиками цветов. Местный проводник говорил, что в озере живёт дракон, и бывали случаи, когда он уносил отчаянных храбрецов, рискнувших поплавать в хрустальной озёрной воде. Действительно, озёра производили немного зловещее впечатление, тем более, что пока мы их рассматривали, из гнёзд где-то над водой вылетела пара хищных птиц, похожих на орлов.

И всю эту девственную красоту нам предстояло разрушить! Тут полностью подтвердилась перефразированная поговорка: где «Мосфильм» пройдёт, там трава не растёт! Потоптавшись на круче и обменявшись восторгами, мы начали осторожно спускаться вниз по почти отвесному поросшему мелким кустарником склону. Для этого протянули верёвку и, держась за неё, съезжали вниз прямо на попе. На канатах спустили «диги» (большие осветительные приборы) и остальную необходимую технику, с криком «берегись» сбрасывали вниз доски, мешки и другие небьющиеся предметы. В общем, развернули бурную деятельность. И в какой-то момент обнаружили, что за пару часов усердного «освоения съёмочной площадки» успели вытоптать вокруг почти всю растительность, а ведь здесь должен был сниматься эпизод «У священного озера», места тайного и дикого. Пришлось огородить забором последнюю «кашку», около которой потом исполнял свой шаманский танец Махмуд Эсамбаев. Известный танцор приехал накануне съёмок. Костюм его находился в виде полуфабриката, ожидая примерки. Накануне съёмок нам пришлось дошивать его кожаную куртку и лосины. Самое сложное, что было в изготовлении онкелонских костюмов, - это пришивание косточек разных пресмыкающихся, служивших их отделкой. Алина нашла, конечно, оригинальное художественное решение - на экране лягушачьи и змеиные скелетики выглядят очень эффектно. Косточки закупались на Московской фабрике наглядных пособий, которую в шутку называли «Кошки-собаки». Они там вываривали бедных зверушек так, что от них оставался только белый скелетик, который укладывался в коробочки с ватой. Беда заключалась в том, что скелетики были невероятно хрупкими, ломкими и их приходилось заменять каждый день, особенно перед съёмкой крупным планом. Змеи, так эффектно выделяющиеся на костюме Эсамбаева, приходилось заменять даже несколько раз в день: танцор был необыкновенно подвижен, и скелетики на нём рассыпались на позвонки. В конце концов я вышла из положения, нанизав позвонки на леску, и закрепила каждый отдельно на бусинке.



Махмуд Эсамбаев, несмотря на всемирную популярность, оказался очень милым, общительным и весёлым человеком. В Нальчике он для группы устроил большой концерт, где показывал такие мимические сцены и танцы, которые не смог бы исполнять на официальной сцене из-за нравственной цензуры того времени. Например, очень эмоциональная сценка, как Бог лепит Адама, а потом из ребра создаёт Еву. Я и раньше видела выступление мимов, но то, что вытворял Эсамбаев, превзошло всё ранее виденное не только мной. Заметно было, что наш неподдельный восторг доставляет ему большое удовольствие. Уже тогда поговаривали о его нетипичной сексуальной ориентации, как выражаются теперь. Однажды он пришёл в костюмерную с полноватым невысоким дядей, больше похожим на тётю, и сказал: «Знакомьтесь, это моя жена Султан!» Мы посмеялись, восприняв это как шутку, но в каждой шутке есть доля истины и, как видите, я запомнила этот эпизод.

По городу Эсамбаев ходил в довольно экстравагантном виде. У меня он попросил длинный махровый халат вылинявшего голубого цвета, видавший лучшие времена. В шикарной серой каракулевой папахе и в халате нараспашку, из-под которого виднелось его поджарое загорелое тело в узких плавках, и в шлёпанцах на босу ногу он вышагивал по улицам Нальчика. Его всегда сопровождала процессия из танцоров его ансамбля и местных почитателей. Махмуд (он просил так его называть, без отчества) гордо раскланивался с узнававшими его прохожими, явно наслаждаясь производимым эффектом. Когда я по прошествии почти 30 лет видела его на экране телевизора, мне казалось, что время остановилось или оно не властно над некоторыми людьми, такими, как Махмуд Эсамбаев.

Пробыли мы в Сормаково недели полторы. Завтракали кто где мог. Так как я почти всё время прожила в доме, который снимал Лёня, видимо, и завтракала там. Как это ни странно, всё, что было связано с нашей «семейной» жизнью, опять выпало из моей памяти. Как будто этого и не было. Днём обед привозили на площадку, и, присев на траве по обочине дороги, все хлебали ложками из миски солдатские щи и кашу. Вечером собирались в единственной забегаловке в посёлке, где питались цыплятами табака, запиваля пивом. Больше в меню ничего не было. Правда, цыплята были необыкновенно вкусными, и мы старательно не обращали внимания на то, что вся посуда, и тарелки и кружки, мылись в одном деревянном чане, - экзотика есть экзотика. Удивительно, но животом там никто не маялся.

На перемычке между озёрами сколотили деревянную будку, рядом с которой постоянно собиралась очередь. Это было заведение, в которое выстраивались все, без соблюдения субординации. Вокруг просто негде было спрятаться, и приходилось отбросить всякий ложный стыд. В уборную ходили компаниями, занимали место в очереди «для своих», и страшно веселились, если кто-то старался пролезть без очереди.

На озере была своя специфика съёмок. Солнце освещало его прямыми лучами только в течение двух часов, в которые и надо было уложиться. Мы приезжали заранее, готовились, ставили камеру, репетировали, а потом ждали 2 часов дня и до 4-х снимали. Однажды должна была сниматься большая сцена, где по всему периметру озера выстраивалась массовка - двести онкелонов во всей своей красе: в гриме и костюмах, с луками и стрелами. Происходил ритуал потопления плота, в котором были заняты специально приглашённые водолазы. Пиротехники заранее готовили свои эффекты. Сцена была сложная, с наездами, рапидами и другими техническими ухищрениями и по времени укладывалась как раз в эти фиксированные два часа, то есть в один дубль. В первый день, как раз посередине дубля, на солнце наползло большое облако, и пришлось остановиться. На другой день не сработали пиропатроны, плот никак не могли потопить, и съёмка опять не состоялась. На третий день мы уже были слегка озверевшие: двести человек массовки, больше недели без выходных - начали снимать. И вот когда основная сцена была снята и камера поползла вверх на массовку, вдруг на заднем плане показался грузовик, попавший в кадр. (В Онкелонию такой признак современной цивилизации как-то не вписывался.) Мкртчян орал и топал ногами: почему не перекрыли дорогу? Но никому и в голову не могло прийти, что в этой всеми забытой глуши вдруг появится машина.

На четвёртый день всё началось сначала: массовка, костюм, грим, установка света, закладка взрывпакетов, водолазы и т.д. Все вымотались уже порядком, были раздражены и недовольны затянувшимися съёмками повышенной сложности. Например, мы и гримёры уже просто с ног валились от усталости. Наконец всё готово, команда «мотор» - солнце светит, камера жужжит. Все вздохнули с облегчением.

И в этот момент второй режиссёр Сашка Мстиславский, блаженно отложив мегафон, восклицает: «Всё в порядке!» и, «чтобы не сглазить», стучит по деревянному коробу, на котором сидит. А стучит-то он по трансформатору, который был в этом коробе и от которого шло питание к камере. На радостях он и не заметил, как пальцем выдернул электрический привод к камере, и камера остановилась! «Ты бы лучше стучал по своей голове! - в ярости брызгал слюной Альберт. - Чурка ты деревянная!» - вопил он. Я думала, Мкртчяна хватит удар! Мы все были просто в шоке - значит, завтра опять снова-здорово.

На другое утро погода испортилась, пошли тучи и, слава богу, решили больше эту сцену не снимать, а как-нибудь смонтировать из предыдущих дублей. Что не успели доснять здесь, решили перенести в Нальчик, и нам велели срочно собираться, укладывать скарб и ждать дальнейших распоряжений. Через день нам объявили, что завтра мы переезжаем. Вечером подали автобусы, и они встали около школы. Наутро мы должны были отчалить. Лёня уехал накануне, и я на одну ночь перебралась к Зинке в старую хибару.

Вечером делать было нечего, и мы пошли в местный клуб в кино. Когда, посмотрев фильм, вышли на улицу, уже была кромешная тьма. Рядом с нами оказались два парня-кабардинца. Я испугалась, но Зинка заверила меня, что это сыновья нашей хозяйки и они проводят нас домой для нашего же спокойствия. Во дворе, проходя мимо кухни, Зинка заявила, что голодна, и старший из парней повёл её накормить. Младший проводил меня до хибары, распрощался и ушёл. Я легла и только стала задрёмывать, как меня разбудил шум и голоса под окном. Затем в дверях появилось Зинкино лицо, причём не на уровне своего роста, а где-то внизу. Она находилась в какой-то невероятной позе - руки хватались за стенки проёма, а тело зависло над землёй. Затем она вовсе исчезла в темноте, как будто кто-то утянул её назад за ноги. Я собралась вскочить и поспешить на помощь Зинке, но в этот момент она сама влетела в комнату и бросилась ко мне. За ней ворвался старший из братьев и накинулся на Зинку, причём оба они оказались прямо на мне, своей двойной тяжестью вмяв меня, завёрнутую в одеяло, в пружины кровати. Кабардинец сдирал с Зинки джинсы, она сопротивлялась и орала, что её отец - полковник Госбезопасности, на что парень никак не реагировал. Наверное, он по своей дикости о КГБ даже не слыхивал. И вся эта возня происходила на мне. Я тоже стала что-то орать, но выбраться из-под них была не в силах. На шум прибежал младший брат. Он был не такой дикий, так как учился в Нальчике и приехал на каникулы, был умыт, побрит и причёсан не в пример старшему, выглядевшему, как снежный человек, который, как говорили, водился в этих местах.

Младший уговорами и силой оттащил брата в сторону. Но так как тот не хотел расставаться с Зинкой и потянул её за собой, мне удалось освободиться сразу от всего груза. Их возня продолжилась на соседней кровати, а младший зажёг свечу и стал рассматривать меня. Видно, я ему приглянулась, и он уселся рядом и стал лезть целоваться. При этом он обхватил кровать руками, опять ограничив мои движения. Намерения обоих оказались нешуточными, и мы не знали, как выкрутиться из ситуации. На помощь пришла хитрость. Я стала заговаривать зубы своему визави, расписывая, уверяя, что он мне тоже понравился, но я так просто не могу, а вот завтра они нас могут «унести в горы», и как всё это будет чудесно. На их возражения, что на завтра назначен отъезд группы, мы убедили их, что действительно утром уедут все, кроме нас, и таким образом мы будем свободны от нескромных взглядов и любопытных ушей. В общем, уговорили. Правда, пришлось мне с младшим в закрепление обещания поцеловаться, иначе он не хотел поверить. В середине ночи, чутко прислушиваясь к каждому шороху, мы с Зинкой тихо поднялись, собрали вещи и, как тати, исчезли со двора. Пришли на базу, а на рассвете пробрались в автобус и залегли под задними сиденьями, накрывшись костюмами. Когда настало утро, около автобуса появились наши несостоявшиеся «насильники». Они нас разыскивали, готовые на любые решительные действия, - ведь мы их, горных джигитов, обманули! Но заранее предупреждённая группа уверила их, что Лена и Зина остаются пока в Сормаково, но где они сейчас, никто не знает, может, пошли купаться. Автобус благополучно отъехал, и мы, сбросив с себя пыльные тряпки и всякую рухлядь, могли наконец с облегчением вздохнуть. Естественно, весь автобус потешался, а мы, надо признаться, за эту ночь немало переволновались и в дальнейшем шарахались от местных кавалеров, памятуя об их южном темпераменте и диких нравах.

В Нальчике нас сразу доставили на базу, которая, по обыкновению, размещалась в здании школы. В гостиницу мы попали уже к вечеру. Там нас встречали уехавшие накануне члены группы, к моменту нашего появления многие из которых были уже хорошо навеселе. Видимо, хорошее вино и приличные по сравнению с сормаковскими условия проживания заставили всех расслабиться и развеселиться. Люська слегка покачивалась, прислоняясь попеременно то к грузовику, то к шофёру грузовика; Алина пылала розовыми щёчками, а кокетливый шарфик безуспешно пытался прикрыть здоровенный синяк от засоса на шее. Все лезли целоваться и обниматься, как будто мы не виделись, по крайней мере, месяц, а не одни сутки. Тут на порог выскочил, сверкая очками, Лёня Попов и с ходу громко заявил: «Рыженькая, ты теперь будешь жить со мною!» Я немедленно запротестовала. Не успев обдумать ситуацию, я просто возмутилась, что кто-то покушается на мою драгоценную свободу. Тогда он при мне распорядился, чтоб меня поселили в номере напротив. «И не одну, - добавила я, - а с Зинкой или Люсей!» Люська тут же схватила чемодан и в сопровождении своего кавалера, шофёра с газика, потащила к себе в двухместный номер, где была свободная кровать. А Лёня переехал с третьего (привилегированного) этажа на второй и поселился в номере напротив. Я, конечно, почти всё свободное время проводила у него и с ним, но была полностью независима и, если хотела побыть одна, уходила в «свой угол». Как я уже говорила, сексуальная сторона отношений мало занимала меня. Скорее, это была дань, необходимая часть отношений, которую невозможно было обойти. Мне приятно было нравиться, увлекать мужчину, заставлять его покоряться, но я всегда понимала, что конечной его целью было обладать мной, и приходилось с этим мириться. Но «обладать» для меня не значило «владеть», и переход к интимным отношениям не становился для меня неким закреплением его власти надо мной. Я разделяла с мужчиной ложе только до тех пор, пока он мне был интересен. Возможно, поэтому у меня было так много мужчин и связь, как правило, длилась недолго. Я наперёд знала, предчувствовала, на сколько времени меня хватит. И когда мне становилось скучно, а встречи переставали приносить радость новых впечатлений, я без сожаления покидала очередного любовника. Нового я специально не искала, не испытывая никого дискомфорта от временного одиночества. Следующий находился как-то сам собой, и наиболее настойчивый привлекал мое внимание. Чем богаче была его душа, запас знаний, жизненного опыта, тем выше были его шансы понравиться мне. Внешность, безусловно, тоже играла свою роль, но не первостепенную. Она просто не должна была быть отталкивающей, неприятной, хотя некоторые дефекты сразу служили преградой. Например, лысина или маленький рост.

Лёня был интересным собеседником, много поездил и повидал. Был интеллигентен и воспитан. Это всё меня привлекало и делало наше общение приятным. Он мне нравился, но я знала, что в Москве мы уже встречаться не будем - наши пути разойдутся. Печали это не вызывало, а скорее сближало, заставляя как бы набраться впрок, пообщаться с запасом на будущее.

Расстаться нам пришлось даже раньше, чем предполагалось. В конце августа он должен был улететь на Камчатку на съёмки гейзеров. Предполагалось, что он возьмёт меня с собой: одевать дублёров в костюмы героев. Но человек предполагает, а бог располагает. Заболела Люська, моя помощница. У неё обнаружилось воспаление придатков, и пришлось отправить её в Москву. На незаменимой должности костюмера осталась одна я, и Алина меня, естественно, не отпустила. Я была страшно расстроена: не из-за разлуки с любимым, а из-за того, что не увижу Камчатки, а в будущем такая возможность уже не представится никогда. Лёня улетел, а на Кавказе пошли дожди, и мы большую часть времени просиживали в гостинице. Варили прямо в номере на электрической плитке кашу, трепались, вязали и толстели. Кроме того, от нечего делать, я увлеклась эпистолярным жанром и писала письма своим подругам и, конечно, Игорю. Причём последний мой респондент получал от меня послания, полные романтики и сентиментальной нежности, навеянными скукой и, наверное, книгами, которые я в это время, опять же от безделья, поглощала тоннами, благо их здесь свободно можно было приобрести. Если бы я знала, в каком состоянии Игорь эти послания читал! Наверное, ярость душила его! Но к этому я вернусь позже, а при упоминании о письмах всплывает один эпизод из моего детства, из которого я могу сделать заключение, что женская изобретательность проявлялась во мне ещё в юности.

Мне было тогда 14 лет. Я некоторое время встречалась со своим ровесником, с которым познакомилась на даче, - Сашей Гусаровым. Мы гуляли по Москве, ходили в кино и изредка целовались. У Саши был один существенный недостаток - необязательность. Он мог не позвонить в назначенное время или опоздать на свидание на целый час, что меня, естественно, раздражало. Так мы встречались почти месяц. Неожиданно в сентябре в нашем доме появился мой преподаватель рисования из Дворца пионеров, кружок которого я посещала. Пришёл он с радостным сообщением: я была награждена путёвкой в Артек за свою гравюру на линолеуме, посланную на какую-то там выставку. Это было время увлечениями мебелью на тонких ножках и гравюрами с неизменной вазочкой и веточкой. Я их наделала несметное множество и раздарила всем знакомым. Та же работа, за которую я была премирована путёвкой, изображала художественную студию и детей за мольбертами.

В сентябре я уехала в Крым на полтора месяца. Уже не помню, почему и как мне пришла в голову мысль написать Саше письмо - в Артеке я вроде бы не скучала и по московскому другу не страдала. Наверное, захотелось поразвлечься, и склонность к авантюрам проявилась таким образом.



Так вот, написала я длиннющее письмо, якобы обращённое к Ольге, моей закадычной подруге. В этом письме я изливалась в своей любви к Саше, жаловалась на то, что он относится ко мне «как к красивой кукле», и далее в том же духе. Там же я сообщала, что одновременно написала письмо и Саше, где ставлю ультиматум «или - или», и если он равнодушен ко мне, то лучше, мол, расстаться. Это второе письмо я и не думала писать, а на адрес друга отправила письмо, предназначенное якобы Оле. И стала ждать. Ответ от Саши не замедлил прийти: «Ты, наверное, перепутала конверты (как же!), и ко мне попало письмо, адресованное Оле (правильно, так и было задумано!), но я не сразу разобрался в этом (?) и прочёл его до конца», и дальше уверения в любви и преданности. Естественно, мои подружки по лагерю, бывшие в курсе моей затеи, вместе со мной радовались удавшемуся розыгрышу. Добавлю, что по возвращении в Москву Сашино место очень скоро занял его же приятель Юра.

Итак, Игорь получал от меня с Кавказа, наверное, достаточно поэтические письма, так как за десять лет со времён Артека, я думаю, мой стиль ещё более усовершенствовался.

Случилось так, что в это время он посетил чердак Васи Корячкина, художника, о котором я уже упоминала и, как же тесен мир, познакомился там со Славой Хотулёвым, редактором нашей картины - помните ленинградскую историю с Кудрявцевым и воблой? Хотулёв как раз на время приехал из Нальчика в Москву и был полон разными впечатлениями, включая и свои любовные похождения с «окелонкой Ануш», балериной из Коми. Об этом и стал красочно повествовать, сидя на полу за бутылкой водки. Игорь, «чекист» в силу своей журналистской профессии, начал его расспрашивать: «А есть ли ещё хорошие девочки у вас в группе?» - «Да. Есть ещё одна, но она уже давно занята, живёт с нашим режиссёром…», - ответил ничего не подозревавший Слава и назвал моё имя. Такой или примерно такой разговор происходил в Васиной мастерской, но о нём я узнала значительно позже, так как Игорь ничего не сказал Славе о том, что знает меня, да ещё так близко! И Слава, естественно, вернувшись в Нальчик, и не упомянул ни о Васе Корячкине, ни о своём новом знакомом.

Игорь с горя взял отпуск и уехал на юг. Завёл себе там роман - то ли чтоб отомстить, то ли чтоб отвлечься.

Возвращаюсь я осенью в Москву и, предварительно позвонив, являюсь к Игорю. «Ну, здравствуй!» - чувствую, что-то не так, слишком сухо здоровается. Тогда я пошла, что называется, ва-банк. «Ты, наверное, хочешь спросить, не изменяла ли я тебе за эти месяцы? Да, изменяла! Но всё это ерунда, ничего не значит, ты ведь тоже, наверное, не святой!» - в общем, помирились. Я как в воду глядела: в этот же вечер у него должны были собраться гости, в том числе и новая пассия. Это меня нимало не смутило, даже появился азарт - кого он выберет? Она оказалась нормальной, интеллигентной и, кажется, хорошенькой девушкой, но ей пришлось ретироваться, так как своего места я пока не собиралась уступать. Но с этого времени в наших отношениях с Игорем появилась трещина, и это было началом конца.

Но я забежала вперёд и поэтому снова возвращаюсь в то временное пространство, где рождалась «Земля Санникова», именно в те дни прозванная «землёй сифилитиков». А случилось это по следующей причине: у одного из танцоров Ленинградского балета, приехавшего с группой Эсамбаева, обнаружился сифилис аж второй степени. Он обратился в местную поликлинику, не знаю уж по какому поводу, и оттуда танцора уже не выпустили. А нас собрали всех в тот же день в зале гостиницы на встречу с местным венерологом и провели с нами беседу. Потом потребовали признаваться, кто с ним спал? Ел из одной тарелки? Курил одну сигарету? «И вообще, кто сомневается в своём здоровье, пусть незамедлительно сдаёт кровь на анализ, а то будет плохо!» Группа наша, включая актеров и эпизодников, была такой многочисленной, что всех просто невозможно было запомнить. Названного Руслана, «чернёнького такого», я вообще не могла вспомнить, но точно знала, что ни в каких посиделках с ним не участвовала. А вот некоторые наши сотрудники, в том числе Альберт Мкртчян и Мишка Коропцов, не раз бывали с ним в одной компании. Как оказалось, танцор имел явно бисексуальные наклонности и частенько нахально лез целоваться в губы с нашими доверчивыми мужиками. Кроме того, имел привычку затянуться чужой сигаретой и глотнуть из чужого стакана, что, по словам врачей, свойственно больным сифилисом, намеренно старающимся заразить и других. У наших мужиков от страха чуть инфаркта не было, и стройными рядами они понеслись сдавать кровь. Но тут выяснилось, что одним анализом не обойтись, а необходима серия из трёх заборов крови с промежутком в две недели. Всё бы ничего, но через полмесяца кончалась экспедиция, и мы вернулись в Москву. Каково же было удивление и потрясение наших мнительных «творюг», когда вслед за ними пришли повестки с требованием явиться в московский районный вендиспансер «по подозрению на сифилис» и с угрозой «уголовной ответственности в случае неявки». В отдел кадров студии также пришли уведомления о необходимости его сотрудникам пройти соответствующее обследование. Взбешённые жёны терзали своих мужей подозрениями, а руководство студии выясняло обстоятельства, сопутствующие случившемуся. В общем, мужикам нашим досталось! А картину на «Мосфильме» стали называть «земля сифилитиков» и посмеиваться над сильной половиной нашей группы, подозревая её в гомосексуализме.

Как мне помнится, этот скандал совпал с не менее шумным. В это время посадили известного режиссёра и художника Сергея Параджанова. Рассказывали, что он занимался совращением мальчиков, которых якобы отбирал для съёмок. Было это не в Москве, а где-то на юге, кажется в Киеве, где он жил в гостинице. А разоблачили его матери мальчиков, которым он не разрешал присутствовать на «репетиции», якобы чтобы не смущать детей. Но те подглядели в замочную скважину номера и вызвали стражей порядка. Теперь всё это представляют в ином виде: якобы Параджанов был личным врагом Щербицкого, тогдашнего партийного хозяина Украины, чуть ли не политическим заключённым. Но тогда на студии об этом говорили все, а «дыма без огня не бывает».

Теперь я знаю, что подобные сексуальные отклонения происходят с людьми, физический пол которых противоположен тому, который они имеют изначально, в тонком теле. В контексте данного мне Учения понимаешь, что чем выше Зона рождения человека и старше его душа, тем чаще случается такой конфуз. Этим объясняется такое широкое распространение сексуальных отклонений именно в среде людей творческих профессий, которые выбирают, как правило, многоопытные души ради возможности самовыражения. Опять же, и творчество и секс зиждутся на одних и тех же энергиях. Безусловно, всё можно объяснить и понять, но перешагнуть барьер эмоционального неприятия этого мне пока не удаётся.

К тому же в том же Нальчике мне пришлось напрямую столкнуться с этой пресловутой нетрадиционной сексуальной ориентацией. Причём происшедшее меня страшно напугало, так как я сама стала объектом домогательств. До этого о лесбийских штучках я знала только понаслышке, и мне это казалось чем-то мифическим, из жизни «гнилого капитализма». Но вот однажды мы возвращалась после съёмок в Чегемском ущелье на базу. Я устало шла по тёмному извилистому коридору цокольного этажа в сторону костюмерной. Мимо, обгоняя меня, как стадо бешеных баранов, пронеслась массовка, оттеснив меня к стене. Про себя я ещё удивилась: «Надо же быть такими идиотами, ведь раздеть их могла только я!» А они меня буквально отбросили в сторону с дороги. И вдруг из летящей толпы отделилась тёмная фигура и буквально с разбегу прижала меня спиной к стене. Жадные руки стали шарить по моему телу, стараясь забраться в интимные места, а мокрые губы искали мой рот и, так как я уворачивалась, скользили по щеке и уху. Я стала отбиваться и тут с ужасом обнаружила, что это женщина! Крупная, сильная танцовщица всё из того же балета. Трясущаяся от страсти и шепчущая какие-то бредовые слова, она испугала меня гораздо сильнее, чем будь это мужчина. Оттолкнув её, я кинулась за толпой, сердце бешено колотилось, и я не скоро пришла в себя от потрясения. С тех пор у меня появилось несколько брезгливое отношение ко всем работникам балета и эстрады, все они мне кажутся «голубыми» и «розовыми» и вызывают почти физическое отвращение.



Вследствие такого моего негативного отношения к работникам балета я была крайне удивлена, когда накануне отъезда из Нальчика в номер гостиницы, в котором я жила с Зинкой Циплаковой, пришла Таня Ильевцева. Она просто огорошила нас сообщением о том, что выходит замуж за танцора местного театра. Мало того, что он был из балета, он был ещё и кабардинцем! Представители этой народности зарекомендовали себя перед нами не лучшим образом, в результате чего дирекция пошла на крайние меры. Она не только запретила пропускать местное население в гостиницу, но вечером приходилось ставить охрану у входа в гостиницу и, кроме того, оцеплять её плотным кольцом из автомобилей, дабы оградить себя от вторжения дикого племени озабоченных горячих парней.

Как иллюстрация местных нравов может служить такой забавный случай. Поздно вечером мы с Зинкой сидели у Алины в номере на втором этаже и попивали сухое вино. Окно было открыто настежь - за ним в темноте шумели деревья и носились летучие мыши. А в номере горела настольная лампа, было уютно и мы тихо болтали. И вдруг через окно на середину комнаты влетает нечто огромное, чёрное и лохматое. Мы замерли в ужасе - но вот «нечто» распрямляется и оказывается молодым громадным кабардинцем! С криком мы выпихнули его за дверь, поражаясь дерзости и дикости произошедшего. Наутро мы пошли посмотреть, как это он умудрился влететь в окно. Осмотрев наружную стенку, мы пришли к выводу, что парень, как обезьяна, повис на ветке, которая была в трех метрах от окна, и, раскачавшись, прыгнул на середину комнаты. Такие вот нравы!

И вот наша Татьяна решает связать свою судьбу с кабардинцем Хачиком (его действительно так звали), танцором, да ещё с одним из трёх братьев-близнецов. Это же от родственников не будет отбоя! Ведь известно, что все дороги лежат через Москву, и все провинциалы считают, что осчастливят своих родичей, если погостят у них несколько дней. Мне кажется, я именно потому не питаю к своим родственникам никаких положенных чувств, что всё то время, что мы жили вместе с родителями, у нас не переводились постояльцы: тети и дяди, их дети, дети детей и их приятели, и те, кто просто был знаком с родителями. В нашей коммуналке на Петровке, а потом в малогабаритной квартирке на Проспекте Вернадского кто-то вечно спал на полу, толкался на кухне и занимал ванну, задавал риторические вопросы и рассказывал неинтересные истории. Мне приходилось то и дело уступать свою кровать и спать с родителями. А гость в это время мог беззастенчиво изо дня в день сидеть рядом и нахально смотреть по телевизору ненавистный футбол. Когда я, наконец, покинула родительский дом и заимела свою отдельную квартиру, я сразу всех предупредила, что, пусть обижаются, если хотят, но у себя я никого не принимаю. Все, без исключения, слабые попытки погостить у меня я пресекала на корню. Что самое замечательное, всем родственникам я сразу стала ненужной и неинтересной. И слава богу!

Итак, Татьяна пришла сказать, что остаётся на время в Нальчике, где будет свадьба, но уже после отъезда группы. Поэтому сегодня вечером заранее приглашает нас выпить на прощание и за здоровье молодых. К тому времени у нас уже были уложены чемоданы, так как выезд в аэропорт был назначен уже на утро следующего дня. У меня была приготовлена в Москву бутылка местного коньяка и пара дынь. То и другое пришлось вынуть и взять к общему столу. У Зинки было припасено что-то подобное. С такими немудрёными подарками мы отправились в самый большой номер, в котором происходило заявленное мероприятие. Пара столов была сдвинута вместе и стояла у окна, освобождая пространство для танцев. Всё угощение состояло из того, что принесли гости, так сказать, «с миру по нитке». Выпивка просто поражала своим разнообразием: от дорогого коньяка до местной «чачи», включая разведённый спирт (наверное, от гримёров). Народу тоже набилось предостаточно, причём было очень много друзей братьев-близнецов жгучего кавказского темперамента. Я веселилась вовсю, пила без разбора, может, и не очень много, но опробовала весь ассортимент. Не помню, когда и почему ушла Зинка - как потом выяснилось, из-за зубной боли. Танцы были основным занятием на празднике, и я развлекалась как могла: меняла кавалеров и с каждым умудрялась пофлиртовать и пообещать что-нибудь типа «Завтра выйду за тебя замуж!» или «Это ночь твоя!», совершенно забыв, что с юмором у них дело обстоит неважно. В какой-то момент я вдруг сквозь туман алкоголя задала себе вопрос: «А что это я здесь делаю?» и незаметно смылась к себе в номер.

Кстати, этот вопрос довольно часто всплывал в моей голове, даже превратился в сакраментальную фразу. Особенно настоятельно он звучал, когда я бывала в какой-нибудь компании, на массовом сборище, тусовке, как сейчас говорят. И молча ответив на него: «Сама не знаю!», я стараюсь незаметно исчезнуть. Наверное, этот случай в Нальчике был первым из череды ему подобных. И когда меня заносило туда, куда вовсе не надо было бы, этот вопрос, раз родившийся, стал частым гостем в моей голове. «Что ты здесь делаешь?» - обратилась я к себе и тогда, когда однажды обнаружила, что не знаю, зачем вообще я живу на Земле «и не лучше ли тихо смыться»?

Но это уже было значительно позже, а тогда я незаметно ушла всего лишь в свой номер и утомлённо плюхнулась в кровать. Не знаю, долго ли пробыла я в состоянии прострации, но вдруг в голове прояснилось, и я громко произнесла: «А дверь-то я не заперла!» и попробовала встать, но тщетно. Кровать притягивала, как магнит, и сменить положение с горизонтального на вертикальное никак не удавалось. «Что-то я встать не могу!» - удивлённо констатировала я опять вслух. И тут я вспомнила, как однажды видела пьяненького мужичка в метро, который пытался пройти через турникет. Он стоял у стены, медленно раскачиваясь, и когда набрал достаточную амплитуду, то ринулся вперёд и по инерции пролетел в щель между турникетами. Правда, он всё равно застрял, потому что забыл сунуть монету. Но мне этот приём показался удачным, и я, сидя на кровати, принялась раскачиваться, и, набрав наивысшую амплитуду колебания, вскочила и оказалась отброшенной к противоположной стенке. Потом от стенки к стенке я добралась до двери и заперла её. И, как оказалась впоследствии о чём я узнала от Зинки, вовремя! Дело в том, что друзья-кабардинцы поспорили между собой, кому же я всё-таки достанусь, и чуть не подрались, но потом образумились и решили спросить у меня. И тут-то и обнаружилось, что я исчезла. Они долго стучались и ломились в номер, но Зинка заверила, что меня здесь нет. Где я, она, мол, не знает и вообще… «приходите завтра вечером». Я же спала в полной отключке и ничего не слышала. Путь назад я проделала «на автопилоте», и, естественно, тут же провалилась в сон. Утром Зинка меня растолкала и, чтобы привести в чувство, сунула под душ. Так плохо мне, кажется, никогда не было, но это был урок на всю жизнь - «ёрш» ёще опаснее, чем большое количество водки. После терапии, состоящей из нескольких приёмов душа, я была транспортирована Зинкой в ресторан, где в меня буквально впихивался бульон и ещё что-то. Такси, самолет - всё это промелькнуло в каком-то тумане. Причём, как выяснилось позже, мы были на волосок от гибели, так как при посадке в Москве не выходило шасси и самолёт в конце концов сел с помощью какой-то громадной машины, подрулившей под него. Наши пронырливые киношники прощёлкали ситуацию ещё в воздухе и молились кто кому мог, причём хотели и меня разбудить. Наверное, чтоб я тоже могла помолиться. Но Зинка справедливо решила, что если суждено погибнуть, то лучше во сне, и будить меня не разрешила. Все окончилось благополучно, и, уже сойдя с трапа, Зинка сказала: «Глянь под самолет! Нас могло уже и не быть!»

Гибели мы избежали за этот месяц уже вторично. Видимо, господь решил, что мы зачем-то нужны и что-то ещё не доделали. Но тогда я об этом не думала, а поражалась удачному стечению обстоятельств, которые предотвратили возможные тяжёлые последствия аварии, в которую мы попали на горной дороге.

Мы ехали вдоль Чегемского ущелья по извилистой горной дороге на небольшом автобусе ПАЗ. В этот день съёмки окончились раньше, о чём было известно заранее, и мы собирались, после заезда на базу отправиться на экскурсию на какие-то разрекламированные нам местными жителями Голубые озёра. Некоторые уже заранее запаслись водкой, остальную провизию предстояло ещё купить. Все машины и техника проехали впереди нас, и наш автобус шёл последним, причём скорость была не маленькой. Мы трепались, рассказывали анекдоты и чувствовали себя привычно комфортно в небольшом салоне, временно заменявшем нам дом. И вдруг автобус подбросило и заболтало в разные стороны. Затем удар, ещё удар, и автобус завалился направо, ткнулся носом во что-то и остановился с небольшим креном в сторону дверей. Тишина, затем послышалось слабое хихиканье. Все застыли в тех позах, в которых были, как соляные столбы. Вдруг придушенный крик Зинки: «Достаньте меня!» Этот крик пробудил всех, стали оглядываться по сторонам. Смотрим: Зинкины ноги торчат кверху из кабины водителя. Оказалось, что она, сидя до того впереди у двери на боковом сиденье, при резком торможении вылетела вперёд и свалилась в кабину. Совместными усилиями Зинку вытащили. В это время дверцы автобуса распахнулись, и мы по очереди начали выпрыгивать в кювет, всё так же глупо хихикая. Из кювета выбрались на небольшую площадку под скалой, где расселись на валунах и начали постепенно приходить в себя. Тут вспомнили про водку. Первой дали глотнуть Зинке, которая больше всех пострадала - прямо на глазах на её коже багровыми подтёками выступали синяки и ссадины.

Досталось и второму режиссёру Саше Мстиславскому. Он сидел на заднем сиденье и при толчке вылетел в проход, где лежали ружья и пики. У него оказались повреждёнными передние зубы. Остальные удачно отделались лёгкими ссадинами. У меня, например, на голени обеих ног были продольные вмятины, говорящие о том, что я успела инстинктивно отжаться ногами и руками от сиденья, предотвратив таким образом травму груди и лица. Некоторые этого не сделали и теперь потирали ушибы и синяки. Уже несколько придя в себя, мы огляделись и пришли в трепет от того, что увидели. Потом мы долго обсуждали, что могло бы произойти, если бы всё случилось в другое время и в другом месте - чуть раньше, например, или на несколько метров дальше.

Так случилось, что наш автобус потерял управление в единственно возможном для нашего спасения месте, потому что только здесь скала, теснящая дорогу, отступала немного вправо, разбросав на небольшой поляне валуны и камни, о чьи покатые бока и бился автобус, но которые его же и остановили. Слева была пропасть, на дне которой бурлила чёрная вода, а впереди, через несколько метров, пересекая дорогу, в неё впадала вторая река, пробившая не менее глубокую расщелину. Через эту расщелину был переброшен мост шириной как раз в автобус. Если бы мы промчались ещё немного вперед, мы бы на него вряд ли попали. А вот столб высоковольтной линии, проходящей по кромке расщелины, автобус наверняка бы снёс, повесив на себя провода, да и в пропасть провалился бы, как пить дать. В общем, как это ни парадоксально звучит, для аварии было выбрано наиболее удачное место.

Просидели мы в ущелье несколько часов, пока ожидавшие нас в гостинице и на базе не сообразили, что что-то случилось, и не послали искать нас другой автобус, который и забрал нас с места аварии. Прогулка на Голубые озёра так и не состоялась. А мы в дальнейшем, проезжая по горной дороге, стали испытывать непреодолимый страх и выходили из автобуса в наиболее опасных местах. Например, когда огромный ЛиАЗ поворачивал на очередной мостик, перекинутый через расщелину, и его колеса зависали в воздухе, осыпая мелкие камушки в бездонную пропасть, сердце просто сжималось от страха. И мы выходили из машины и на другую сторону перебирались по мосту пешком. Наш страх подпитывали ещё и сообщения о том, что за то время, пока мы были Нальчике, в пропасть сорвались три грузовика с местными жителями. Правда, тут это привычное дело, тем более, если учесть лихость и безрассудство здешних водителей.

Навсегда запомнилась мне ещё одна неприятная ситуация, которая касалась уже лично меня. Но у неё, как и всего, что случается в жизни, была своя предыстория.

Ещё в Москве во время подготовительного периода мы горячо обсуждали в группе предстоящие съёмки Онкелонии. Включив всю свою изобретательность, придумывали образы и атрибуты этих фантастических персонажей. И вот мне пришла в голову идея сделать их всех блондинами или, по крайней мере, светло-рыжими. Я тут же нарисовала воображаемый облик -лицо смуглой онкелонки с огромными тёмными глазами и длинными светлыми волосами. Моя идея всем сразу понравилась. Нина Минаева, не убоявшись трудностей, заверила, что может подготовить к августу сто париков на массовку и 10 на героев. На том и порешили, тем более что типаж кабардинцев как нельзя лучше подходил под задуманный образ - большие чёрные глаза с длинными ресницами, орлиный нос, смуглое и достаточно красивое лица.

Но вот когда начались съёмки, наш второй режиссёр Саша Мстиславский, увлёкшись кореянкой, исполнившей роль Аннуир, подруги Ильина (героя Дворжецкого), чтоб доставить ей удовольствие, пригласил на съёмки целую корейскую общину. Там были представители всех возрастов - от стариков и старух до совсем маленьких детей. Всё бы ничего, но красотой они в своей массе не блистали, а с глазами дело было совсем плохо. Однажды, во время обеденного перерыва я о чём-то поспорила с Мстиславским, и мы плавно перешли к вопросу личных пристрастий. Тут я и проехалась насчет искажённого образа онкелонок и, захваченная эмоциями, допустила самый непоправимый шаг -жестом приправила слова. Пальцами обеих рук я растянула углы глаз, превратив их в щёлки и показав тем самым, что они не соответствуют моей идее. Мой неосторожный жест был воспринят болезненным воображением стоящего неподалёку молодого корейца как дискриминация, расизм, национализм и т.п., и он побежал жаловаться остальным. Вечером после съёмок ко мне подошёл расстроенный Лёня Попов и удручённо сообщил, что корейцы объявили бойкот, отказываются сниматься и требуют для меня строгого наказания. Я даже не сразу сообразила, в чём дело, пока Лёня не спросил:

- Ты пальцами сделала вот так?

- Возможно. Ну и что? Что ж тут такого? - удивилась я, не чувствуя за собой никакой вины.

К корейцам я не питала никакой неприязни, а пятилетнюю девчушку, ровесницу моей дочери, частенько ласкала, так как она мне напоминала Аньку.



- Ты ещё маленькая и не знаешь, что такое самолюбие малой нации! Они даже требуют, чтоб мы объявили тебе замечание по партийной линии и отправили в Москву!

По Лёниному тону я поняла, что дело действительно приняло серьёзный оборот.

Сознаюсь! Тут я испугалась, и ещё как! Именно этот страх и заставил меня запомнить всю эту историю. Ужас перед партийным наказанием передался мне, наверное, ещё от моих родителей, переживших времена сталинских репрессий и партийной диктатуры.

- Что же делать? - в растерянности спросила я своего друга.

- Тебе придётся завтра с утра публично извиниться перед ними! - посоветовал Леня.

- Но что же мне сказать?

- Да просто скажи: «простите!», а за что, они сами знают! Они, наверняка, подуются, поворчат, но простят.

Как я поняла, такое решение проблемы было уже оговорено на совещании «верхушки», так как утром, когда мы приехали на площадку, корейцы стояли, выстроившись в торжественную шеренгу в ожидании моего прилюдного покаяния. Они благосклонно приняли мои извинения и, похоже, сразу забыли о моей провинности, во всяком случае, они остались так же доброжелательны ко мне, как и раньше.

При воспоминании о том неприятном инциденте моя услужливая память прерывает цепь времён и вытаскивает на свет божий другие разговоры и события, объединённые всё той же темой страха.

1998 год, разговор на людях в издательстве:

- Елена Иосифовна, что мне с ним делать? Придётся мне, так сказать, по знакомству попросить вас дать консультацию Фёдору.

- Ну нет, Елизавета Михайловна, вы же знаете, я индивидуальных консультаций не даю!

А это уже наедине:

- Слушай, Лен, что мне с ним делать? Хороший парень и работник неплохой, но какой-то хлипкий. Чуть что - заболевает: то желудок, то грипп, то ангина, то просто плохо себя чувствует. И главное, в самый ответственный момент, когда что-то лично от него зависит и надо мобилизоваться. Вот мы с тобой, конечно, тоже болеем, но только тогда, когда можем себе это позволить, а в экстремальных ситуациях, наоборот, собираемся и…вперёд.

- Знаешь, Лизочка, тут случай тяжёлый. Это страхи… Самое труднопреодолимое. Он напуган чем-то, боится всего и прячется, благополучно уходит в болезнь. Это отклонение сложно будет исправить.

- Да, похоже! Он ведь бывший «афганец».

В раздумье я задаю себе вопрос: а избавилась ли я от этого окончательно за тридцать лет, прошедших с того самого случая с корейцами? Или этот страх, постоянно подвергаясь мутации, всё ещё живёт во мне? Страхи, страхи… Все мы чего-то боимся - одного на уровне подсознания, другого вполне осознанно. Этот страх заложен в нас, наверное, с первородным грехом, как бесплатное приложение к физическому существованию. Страх за жизнь, за свое драгоценное тело переходит в трусливую нерешительность перед любыми непривычными обстоятельствами, сулящими трудности. В том числе и конфликт с начальством; страх наказания типа замечания в партийном билете; опасение быть осуждённым окружающими.

Я вспоминаю свои детские страхи. Они ничем не выделяются из ряда обычных, присущих всем детям младшего возраста.

Сны и рассказы взрослых возбуждали воображение, и мне чудились спрятавшиеся в тени шкафов бандиты и разбойники, бежавшие из тюрем и лагерей, - начало 50-х годов отличалось массой подобных историй. Ветки, шуршащие ночью по стеклу, создавали ощущение, что кто-то лезет в моё окно. Помню, особенно сильное впечатление на меня произвела история, подслушанная во время разговора матери с соседками. Говорилось в ней о том, как одна женщина среди ночи услышала тиканье часов под своей кроватью. Заглянула туда и в ужасе обнаружила мертвеца, и что самое ужасное… - на руке его шли часы. С тех пор в течение нескольких лет я перед сном обязательно проверяла, не спрятался ли кто под моей кроватью, и прислушивалась, не тикают ли где часы.

Был у меня и период «медвежьей болезни», сродни Фёдоровой. Я непременно заболевала перед каждой поездкой, праздничным днём или интересным событием. Избавилась я от этого уже после окончания десятого класса. Тогда все поехали на экскурсию в Ленинград, а мне пришлось остаться дома из-за сильной ангины. А через месяц мы должны были с мамой ехать в Палангу на Рижское взморье, и у меня, как назло, произошёл рецидив этой ангины. Я была не на шутку раздосадована и решила смолчать. Взяла себя в руки и виду не показывала, хотя температура подскочила до 39о. Кое-как пережила довольно утомительную дорогу и поиск жилья. А потом мать потащила меня к морю. Было довольно холодно, вечер, а температура воды не превышала 16о. «Давай искупаемся!» - предложила мама, вспомнив свою закалённую в трудностях молодость, и я не посмела отказаться. Махнула рукой: «Будь, что будет!» Окунулась в обжигающую воду, побарахталась, потом обтёрлась насухо полотенцем, и жду… что-то будет! Что вы думаете? Назавтра никаких следов болезни!

С тех пор эта форма, в которую привычно выливался мой страх, исчезла. Но, перестав проявляться, он ушёл на другой уровень и там затаился. Началась взрослая жизнь, воля научилась подавлять страх и загонять его внутрь. Прошли ещё годы, и ум стал классифицировать все виды страха, находить его причины. Но что поможет полностью избавиться от него, от того первородного страха, который, наверное, уходит только вместе с жизнью? Поживём увидим!

А вот бедный Фёдор, видно, задержался на уровне «детских страхов». Что ему посоветовать? Может, лучше воздержаться от советов? Может, лучше, когда страх выражается так, а не принимает другие, более агрессивные или депрессивные формы, доводя до безумия или самоубийства? Бедный Фёдор!

«Земля Cанникова» заканчивалась. Осенью прошли досъёмки - неделя в Сочи в Москве: несколько крупных планов на натурной площадке во дворе «Мосфильма». А потом мне предстояло сдавать костюмы. Это самое муторное занятие в работе костюмера, которое может отбить охоту продолжать это дело любому. Всегда обнаруживаются потери, недостача, порча. Костюмы надо пересчитывать, сверять с номерами, гладить, стирать, сдавать в прожарку, то есть в камеру с высокой температурой, которую якобы не выдерживают вши и блохи. Это возня в старых, грязных тряпках вызывает аллергию. Чихаешь, кашляешь, в носу чёрный песок, а на руках высыпает какая-то гадость. Мало того, в результате подсчётов выявляется куча необъяснимых пропаж, на которые предстоит составлять «Акт на списание». Правда, в моём случае они были вполне объяснимы. Массовка на Кавказе просто не считала нужным возвращать вещи обратно, и собрать костюмы было нереально. У них вечно не было паспортов, а расписки для них ничего не значили. Зная же их нравы, наша администрация и не пыталась их разыскивать, хотя достаточно было просто пройти по городу. Тут и там мелькали матерчатые сапожки с бахромой и суконные жилетки. Так что, уже уезжая из Нальчика, я знала, что предстоят серьёзные трудности с отчётом, но мысли эти от себя гнала: придёт время, разберусь!

Судьба надо мной сжалилась и в этот раз - как говорится, нет худа без добра, груз с костюмами пришёл в Москву в ужасном состоянии. Два ящика было разбито, и все вещи переложили в мешки. По неведомой причине машина с костюмами две недели стояла под дождём: мешки размокли и разорвались, вещи в ящиках промокли, а потом заплесневели.

Я сидела с Зинкой в буфете и там же, случайно(!) обедал начальник нашего костюмерного цеха Алла Иосифовна - моё непосредственное начальство. В это время прибежал зам. директора фильма с выпученными глазами и в страшном волнении завопил: «Лена, скорее, ты только посмотри, что тебе привезли!». Я выскочила из буфета и увидела страшную картину. По всему коридору цокольного этажа второго блока тянулись тряпки, доски, растекались лужи, расползались кожа и мех. Картина была впечатляющая! Все ахали и охали. Зинка тут же сообразила - побежала в буфет за Аллой, благодаря чему акт о такой «вопиющей халатности, допущенной администрацией кинокартины», был составлен незамедлительно. Мне всё это было, естественно, только наруку. В конце концов, под эту ситуацию удалось списать всю недостачу, тем более что никто из проверяющих не хотел копаться в куче заплесневелых тряпок, чтоб сверять номера вещей по списку. В общем, всё обошлось малой кровью: несметным количеством подписей и печатей.

«Землёй Санникова» заканчивался период моей работы в должности костюмера. У меня появились новые знакомства на «Мосфильме», и мне было предложено место ассистента художника по костюмам в том же Экспериментальном объединении. Мне предстояло уволиться из костюмерного цеха, что было возможно только в том случае, если у меня не останется задолжности по костюмам. Как я знала, задолжность была привычным способом управлять костюмерами, посылать их на картины, не согласуясь с их личными интересами, а также не позволять уволиться «по собственному желанию». Зная зловредный характер Аллы Иосифовны, я хранила свои намерения в тайне, пока полностью не разделалась по «Земле Санникова» и не ушла в отпуск. Уже в отпуске я подала заявление об уходе, но самодурство Аллы было непобедимо. Она заставила меня выйти после отпуска на две недели, несмотря на мои протесты и явную незаконность такого решения. Две недели мне пришлось работать в цехе, ожидая какой-либо подлянки со стороны Аллы, и она последовала: за опоздание на работу на две минуты она записала мне выговор в трудовую книжку. Сейчас Алла где-то в Израиле, бросила свою «престижную работу», распрощалась с так обожаемой ей властью. Что с ней сейчас?

На этом месте мне пришлось прерваться. Дело в том, что свои воспоминания я начала писать летом в деревне. В начале августа Ланочка уезжала в лагерь в Феодосию, и мы вернулись в Москву. Ещё до отъезда я поняла, что было бы неплохо снова посмотреть «Землю Санникова», чтобы восстановить в памяти некоторые детали, зная, что по ходу фильма всплывут образы и события того периода. «Хорошо бы фильм показали по телевизору», - подумала я, не надеясь найти его на видеокассетах.

Какова же была моя радость, когда по приезде в Москву я обнаружила «Землю Санникова» в программе по 6-му каналу. Меня обрадовало не только то, что моя мысленная просьба реализовалась в заданный промежуток времени, но и то, что таким способом «сверху» подтверждалась тема, содержание и форма воспринятой мной задачи - написать книгу мемуаров, поделиться своим жизненным и эзотерическим опытом. Сознаюсь, порой меня охватывали сомнения - нужно ли так открываться перед людьми, правильно ли я делаю, срывая некую золотую вуаль, прикрывающую моё лицо? Получив такое «одобрение» сверху, я надеюсь, что цель моего труда будет достигнута и терпеливый читатель, дочитав книгу до конца, сделает для себя однозначный вывод, что дорога к духовному совершенствованию открыта перед всеми. Что никакой «грех» не является преградой на пути, и ни «вору», ни «блуднице» не следует опускать руки. Надо верить в себя и помощь «сверху» и идти, идти, идти…



Глава 2
Магический кристалл памяти


Закрою глаза и дам волю своему воображению: что оно высветит из вязкой тьмы воспоминаний? Память напоминает мне драгоценный кристалл со множеством граней, в которых, как в зеркальном отражении, можно увидеть неожиданные картины. Казалось, пройдено и забыто, но нет, неожиданно кристалл поворачивается к тебе своей новой гранью, и прошлое связывается с настоящим и предрекает будущее.

Вот и теперь грань магического кристалла моей памяти осветилась изнутри, в ней проявилась голограмма… Туманное облако густеет и постепенно превращается в отражение в зеркале, когда-то запечатлённое на любительской фотографии.

Моя первая свадьба. Мне 19 лет. На мне платье из блестящей ткани с металлической ниткой, которое я сшила сама накануне торжества. На голове модная в то время короткая капроновая фата. Мы с Женькой, отвернувшись от гостей, собравшихся в кафе, обсуждаем животрепещущий вопрос - мой аборт. Она уже договорилась со знакомым врачом, и мы устанавливаем точную дату, когда мне отправляться в больницу. Срок у меня два месяца, так что можно отложить это мероприятие до возвращения из свадебного путешествия. В общем, решение принято и можно идти веселиться.



Замуж я выходила не «по залёту», как сейчас говорят, а по собственной воле. Просто мне казалось, что пришло время: уже 19 лет, все кругом обзавелись семьями - значит, и мне пора. А беременность просто совпала, проявилась уже после того, как были сданы документы в загс.

Это был уже не первый аборт в моей жизни, но и в 17 лет, делая первый, я не очень-то сокрушалась. Все женщины, которых я встречала в роддомах и абортариях, никогда не переживали по поводу «потери ребёнка», кроме одной 35-летней дамы, у которой случился выкидыш на 5-м месяце, а детей ещё не было. Всё это досужие вымыслы. Женщина переживает только в том случае, если этот акт оборачивается потерей надежд и планов, которые она вынашивает в своём воображении. Радужные фантазии, прикипевшие к ней и ставшие уже её неотъемлемой частью, вдруг стираются, как простые переводные картинки. Но эта потеря причиняет душевную боль. Другое дело, когда небольшая операция приносит освобождение от многих проблем, которые неминуемо возникнут в будущем. В палате, где собираются женщины после аборта, когда всё уже позади, витает атмосфера лёгкости, звучат анекдоты и весёлый задушевный трёп. До сих пор считаю, что все эти моральные страдания, о которых любят говорить во всеуслышание, не что иное, как очередное «навешивание лапши на уши». «Ах как я люблю этого ещё не рождённого ребёнка… Ах-ах-ах». Это только в кино и романах да по заказу от социума. Когда в государстве не хватает народонаселения и падает рождаемость, невесть откуда появляются поборники морали. Средства массовой информации выпускают в эфир душещипательные передачи, организуются демонстрации поборников запрета абортов, состоящие, кстати, в основном из бесплодных мужчин и бездетных женщин. А уж церковники оживляются, как птицы-падальщики. А тогда, в 1967-м, рождаемость была на высоте. СМИ рекламировали и внутриматочные спирали, и пропагандировали безопасность абортов. Так что особых клише по этому поводу нам никто не навешивал.

Меня больше заботила мысль, чтобы это было сделано хорошо и безболезненно. Можно было пойти и бесплатно через поликлинику, официальным путём. Но «по знакомству гарантировали полноценную анестезию и внимание врача. Тем более такого «своего» врача нам удалось завести, и в дальнейшем вся наша компания к нему обращалась.

Меня так заботил этот вопрос ещё и по той причине, что мой первый аборт оставил слишком негативные воспоминания. Мне было тогда 17 лет, и я встречалась с Максимом Виноградовым, моим ровесником. Школу я к тому времени окончила и работала на Трёхгорке (фабрика «Трёхгорная мануфактура») художником-оформителем. Опыт половой жизни у нас был очень скуден, а советы по этому поводу исходили от Женькиной соседки, которая была замужем и в наших глазах вполне компетентна. Она же снабжала нас противозачаточными средствами. То ли средства эти были слабы, то ли я недостаточно «вникла», но факт остаётся фактом: не успела я приобщиться к своему статусу женщины, как «залетела». Если даже сейчас девушки боятся признаться родителям, то в те времена это было просто немыслимо. Дело не в том, что было стыдно сознаться в своей беременности, гораздо страшнее было объявить себя «распутной», не соблюдающей законы «советской морали». «У отца будет инфаркт», - ужасалась я. (Впрочем, так потом и случилось.)

Стали искать всякие примитивные способы избавления от беременности, среди которых были и дедовские, и более современные. Например, следуя советам, я парилась по два часа в ванне, а потом прыгала со стула, и аспирин пила в огромных количествах - всё безрезультатно.

Была у нас одна знакомая, Люська Смирнова. Я, кстати, видела её на днях по телевизору в фильме режиссёра Юрия Челюкина, который впоследствии стал её мужем. А в те времена он был Люськиным любовником, а потом развёлся с женой, актрисой, о которой на «Мосфильме» говорили, что она страшная б…, даже поговорку сочинили. Но молва, как правило, обвиняет женщину. Люська была лет на 15 моложе своего любовника. Зная нравы в киномире, думаю, она была у него не единственной. Люська тоже “не клала яйца в одну корзину” - встречалась со своим ровесником Ремом, с которым посещала нашу компанию. Так что Челюкин был лицом каким-то фантомным, но часто упоминаемым. Люська взахлёб рассказывала о его чудесном отношении к ней - примерно так: “Просыпаюсь утром… а он уже ушёл. Смотрю, на столике завтрак, а под тарелкой обязательно деньги…”, ну и далее в том же духе. А его бывшая жена в каком-то интервью рассказывала, как однажды, без предупреждения вернувшись из экспедиции домой, она застала там девушку в своём собственном махровом халате. На законный вопрос, кто вы и что вы тут делаете, жена получила ошеломляющий ответ: “Юрина жена”. Э. собрала вещи и покинула свой дом. Надо признать, Люська была девушкой с “ изюминкой”, блондинка с точёной фигуркой и тонким вкусом. Мы ещё называли её Кровавой Мэри - губы она красила-ярко алой помадой.

Так вот, эта самая Люська была медсестрой и предложила мне сделать специальные уколы, вызывающие выкидыш. Я даже помню название препарата - пертусин. Она сама мне их и делала. Но серия инъекций тоже не помогла, а время поджимало. Пришлось мне всё-таки пойти на приём в поликлинику. Выслушала от гинеколога нелицеприятную лекцию, главное в которой было “не замужем”, получила направление на анализы, длительный сбор которых должен был предшествовать получению направления уже в больницу.

Срок у меня был большой, я очень нервничала, так как говорили, что если обнаружат беременность свыше 18 недель, меня “выгонят с операционного стола”. И вдруг, когда я пришла на работу, у меня открылось кровотечение. Я страшно испугалась. Мне уже стало всё равно, узнают ли об этом и что скажут. Хорошо, что прямо на территории Трёхгорки имелась санчасть: туда я сразу и кинулась. Гинеколог, не выпуская из кабинета, вызвала «скорую», и меня увезли прямо на операционный стол. Не знаю, делали ли они анестезию вообще, но боль была адская. Правда, хирург это объяснил тем, что “плод прирос” к стенкам матки вследствие моих дурацких экспериментов. В общем, в полузабытьи от боли и ужаса я дала себе слово, что больше не буду “никогда и ничего”.

Но к середине дня я оклемалась настолько, что доползла до телефона-автомата и позвонила домой. Мама, конечно, тут же примчалась. Обливая друг друга слезами, мы решили, что скроем все от отца. Тем более, что вся эта история была закономерным продолжением предыдущей, тоже со мной связанной, в результате которой он получил микроинфаркт.

Я так и вижу, как отец лежит в постели: широченная кровать почему-то в середине гостиной. Это, конечно, аберрация памяти - кровать на самом деле была в спальне, но в моём воображении - она в центре внимания. Он страдальчески вздыхает и держится за грудь: опять неблагодарная дочь “ранила отца в самое сердце”.

А дело было так: я отправилась с Максимом в Тарасовку на дачу, принадлежавшую жене его отца. Родителей же предупредила, что еду к Таньке Лебедевой, своей бывшей однокласснице, с которой периодически поддерживала дружеские отношения, и останусь там ночевать. Кто так не поступал в своё время? Кто, заранее предупредив подругу, не сматывался по своим делам? И кого эта подруга хоть раз в жизни не подводила? Это как рок, управляющий событиями и людьми. Часов в 10 утра она заявилась ко мне на проспект Вернадского: А где Лена?”

У родителей, естественно, истерикаю. “Она же у тебя!”

Никогда такого не было, чтобы Танька, вдруг, утром, собрав компанию, заехала за мной. И что могло ей стукнуть в голову?!

В общем, возвращаюсь днём домой, а там просто кошмар. Отец сосёт валидол, мать роняет посуду, а бабка раскачивается (нервничает) на стуле.

“Признавайся, где была!” Ну я и призналась, что была у Максима.

“Вызывай его сюда!” Не помню как (телефона у него не было), но я его вызвала.

“Женитесь! И немедленно!” - требуют родители. Максим говорит, я, мол, хоть сейчас и с великим удовольствием. А я уперлась, как баран: “Не выйду за него замуж, и всё!”

Ни теперь, ни тогда я не могу вразумительно ответить на вопрос, почему я отказалась выйти за него замуж, тем более, что это происходило как раз в период моей отчаянной борьбы с беременностью. Скорее всего, на моё упорство повлияло именно давление со стороны родителей. Наверное, если бы они, наоборот, сопротивлялись нашему браку, я бы приложила все силы, чтобы он состоялся.

“Тогда мы запрещаем вам встречаться!” - это была реакция родителей на моё упрямство. Нет ничего глупее и бесполезнее, чем что-либо запрещать. Мы встречались ещё более года…

У отца обнаружился микроинфаркт, и ему прописали постельный режим. Я злилась на отца, считая, что его болезнь - чистая демонстрация, инструмент управления мной.

Пройдёт какое-то время, и я ему заявлю: “Я 25 лет слышу о твоём больном сердце, но ты всё ещё жив. Всё это спекуляции на моём отношении к тебе!” Больше я не слышала от него напоминаний о сердечном недуге. Да и сама со временем поняла, что мой страх вокруг здоровья родителей (“вдруг я буду виновата в их болезни или, не дай бог, смерти!”) сродни эгоизму, причём моему собственному. Ведь на самом деле я опасалась не того, что по моей вине с ними что-то может случиться, а того, что если это всё же случится, я буду всю оставшуюся жизнь мучиться укорами совести и плохо будет именно мне! Я представила себе, как такой же эгоизм слышится в рыданиях по усопшим: “На кого ты меня покинул. Как же я без тебя?…” Жалко-то себя, любимого!

Но тогда, в семнадцать лет, я ещё не погружалась в философские и психологические рассуждения и этого не понимала. Меня просто бесило, что по милости отца приходится испытывать угрызения совести и вечно лгать и изворачиваться.

Когда у меня появилась собственная дочь, я обещала себе, что сделаю всё, чтобы ей не пришлось врать и лицемерить.


Грехопадение

- Ты куда так накрасилась?! (Это к Ланке.) Нет, ты только посмотри (это уже ко мне), на кого она (Ланка) похожа! (Да на меня и тебя! На кого же ещё?) Намазалась, как не знаю кто… (знаешь!).

Ланка, моя младшая дочь, которой четырнадцать лет, собирается на вечерний променад. Может быть, на дискотеку. Саша, мой муж, не может примириться с акселерацией и веяниями времени. Да и согласиться с тем, что дочь уже подросла и стала личностью.

- Нет, я понимаю, что она всё равно накрасится в подъезде, даже если я запрещаю! Но я же тоже не могу смотреть на это равнодушно. Сегодня красится, как взрослая, а завтра в подоле принесёт… - Саша продолжает свою тираду.

- Ну что ты орёшь? - (Это уже я.) Ты всё равно ей свою голову не присадишь. Вспомни себя! Или ты другой был, родителей слушался?

Мой муж взволнованно убегает в свой кабинет, и я слышу, как сидя за мольбертом, он что-то сердито бурчит себе под нос. А я вспоминаю свою историю…

А история эта - история моего грехопадения. Так это называется, что совершенно не согласуется с моими взглядами и мироощущением.

Ага, вот и соответствующие фотографии. Смешная светлоглазая веснушчатая девочка. Причёска модная, вся голова в каких-то “сардельках”. А этот парнишка с улыбкой идиота - Максим, мой первый мужчина.

С Максимом Виноградовым я познакомилась на школьном вечере, когда училась в 10-м классе. Правда, я и раньше, по его словам, сталкивалась с ним на переменах, но не замечала его многозначительных взоров. Макс утверждал, что давно стал поглядывать в мою сторону, ещё с тех пор, как я появилась в их школе, то есть за полгода до описываемых событий. И я смутно припоминала длинненькую серенькую тень, маячившую передо мной в коридоре в тот момент, когда, сидя на скамейке у окна, я спешу прочитать невыученный урок.

В школе я была признанная модница, привыкшая к вниманию. Вместо форменного коричневого платья носила оранжевое, под которое надевала нижнюю юбку с бабушкиными кружевами, кокетливо выглядывавшими из-под подола. Передничек был перешит так, чтобы выделялась грудь и подчеркивалась талия (я тогда уже немного шила). Туфли старалась носить на каблуках, и на голове делала подобие “бабетты” - причёска с высоко взбитыми волосами. Глазки тоже слегка подкрашивала - насколько это дозволялось завучем по кличке Жучка, которую она заслужила отвислыми, дряблыми щеками-брылями и лающей недовольной интонацией.



На тот школьный вечер меня уговорила пойти Танька Лебедева. Раньше мы учились в одной школе, но после восьмого класса нас раскидали по всей Москве. Она теперь училась в школе с медицинским уклоном, пошла по стопам отца. А наша школа была со швейным уклоном. Во время практики мы работали на фабрике “Большевичка” - пришивали подкладку к гульфикам (застёжка на брюках), а Танька трудилась санитаркой. Правда, это не имеет прямого отношения к моему рассказу.

Прознав про наш “Огонёк”, она взяла меня в оборот, желая проникнуть на вечер. Чужие на “Огоньки” не допускались, я же выступала в роли “пропуска”.

В то время я уже переехала на проспект Вернадского, и до школы мне было добираться почти полтора часа. Кроме того, три раза в неделю я посещала Детскую художественную школу на Кропоткинской улице (теперь Пречистенка). Это место было довольно далеко от Центрального рынка. После уроков в обычной школе я заходила в пельменную на улице Горького - теперь этого дома уже нет, снесли. Потом уже шла в “Художку”. При этом носила с собой маленький деревянный этюдник - и очень “воображала”, оставляя его на вешалке или держа в руке вместе с хозяйственной сумкой, в которой носила учебники и тетради. (Использовать чёрную хозяйственную сумку вместо портфеля - это было моё собственное изобретение, которое тут же стало в нашей школе сверхмодным.)

В тот знаменательный день, уступая Танькиным настояниям, мне пришлось прямо из Художки, не заезжая домой, идти на вечер. Танька дала мне что-то надеть из вещей своей мамы, включая туфли. Эти туфли, чёрные, бархатные, на высоких каблуках, я хорошо запомнила, так как они безбожно жали и чувствовала я себя в них как в колодках. И очень удивилась, когда через некоторое время узнала, что у меня “чудесная походка” и “стройные ножки”. Такое заключение сделал отец Максима, Серафим Александрович (Сим Саныч). Оказывается, он тоже был на вечере, что очень необычно. Он якобы, увидев меня, сам подтолкнул Максима, стеснявшегося меня пригласить.

Дело в том, что Макс учился в 9-м классе, то есть был на год младше, и по школьной иерархии не имел никаких прав на ухаживания за девочкой, которая была старше. Мы с ним протанцевали весь вечер - благодаря папиной школе и своей природной подвижности танцевал он отменно. Кроме того, он был со вкусом одет и высок ростом, - а это два непременных условия, чтобы мне понравиться. Кстати, эти качества в мужчине я ценю до сих пор.

В общем, мы стали встречаться. Всё свободное время мы проводили вместе, что всемерно одобрял его отец, называвший меня “самой красивой девочкой Москвы”. Его совершенно не удивило моё признание, что я еврейка.

Обычно окружающие принимали меня за русскую. Даже был случай, когда старухи, ошивающиеся у церкви, не пропустили туда Женьку Семешкину (Привалова), приняв её за иудейку, а меня милостиво пригласили: “Проходи, деточка!”. От Сан Саныча первого я услышала и о том, что настоящие евреи от природы белокожие, рыжеватые и голубоглазые, а не такие, как мы привыкли считать. Оказалось, что тёмные глаза на выкате, широкие губы и крупный нос - это результат вливания арабской крови.

Максима воспитывал отец, давно разошедшийся с его матерью. У Сим Саныча было ещё два сына, все от разных жён. Один из мальчиков вместе со своей матерью погиб в авиационной катастрофе. Интеллигент, женолюб и компанейский человек - он, скорее, не воспитывал, а дружил и соседствовал со своим младшим сыном.

Жили Виноградовы на Неглинке, в странной квартире, переделанной из арки трёхэтажного дома. Пол был ниже уровня земли, и вода от дождя иногда лила через окно. Сама река Неглинка отличалась определённым свойством - в сильный ливень её вода поднималась из подземных коллекторов и сквозь решётки, подобно фонтану, изливала на улицу содержимое городской канализации. Помню, это было летом 1964 года, после сильного ливня я старалась пройти к метро от его дома. Вода в тот раз поднялась почти на 50 см над асфальтом, и мне пришлось переждать, пока она не спадёт. Тогда я вышла на улицу. На моих ногах были белые босоножки на “шпильках”. Представьте мой ужас, когда я обнаружила, что вся улица сплошь покрыта фекалиями. Ноги скользили и тонули в нечистотах, угрожая повергнуть меня во всю эту мразь. Пришлось мне вернуться и ждать, когда эта грязь высохнет… На другой день в газетах были фотографии Неглинки, по которой люди пробирались по бёдра в воде.

У Виноградовых частенько бывали гости, такие же московские интеллигенты из литературного мира. (Сим Саныч именовал себя писателем, но я не берусь судить, насколько это соответствовало истине, так как никаких его трудов не видела.) Денег дома вечно не хватало, местом ежемесячного посещения был ломбард. Максим временами был просто голоден, и я его подкармливала, как могла. Мне выдавали деньги на обеды, и обычно часть их оставалась - тогда и этой мизерной суммы вполне хватало, чтобы купить другу пачку пельменей и молока.

В отсутствие гостей, как правило, отсутствовал и Сим Саныч, и квартира оставалась в нашем полном распоряжении иногда на несколько дней и ночей. И тогда собиралась уже наша компания - многочисленные приятели Максима и их периодически меняющиеся девочки. Среди друзей Макса неизменными были двое - Володька Ивершин, который потом станет актёром, и Стив Дэвид Шабад - американец, учившийся в их классе и живший неподалёку в доме служащих посольства. Стив снабжал Максима “гигантами” - большими пластинками с “Биттлами” и “Роллин-гами”, на которых мальчики были просто помешаны. Каким-то образом они приобрели электрогитары и ударную установку, и в доме Макса усердно занимались “музицированием”. Макс отрастил волосы, как у своего кумира Джона Леннона, и сам стал выглядеть, как однояйцовый близнец кого-то из “Биттлз”. Вскоре эта причёска, которую всячески ругали в газетах и запрещали в школе, вошла в моду. Правда, отцу Максима, чтобы защитить шевелюру сына, пришлось сходить в школу и выдержать бой с Жучкой.

За моей внешностью Максим следил пристально: искал, что именно мне идёт. То сам менял мне причёску, то подкрашивал по-другому глаза. “Как ты держишь руки? Как еврейская мамаша! Только живота не хватает!” - и он передразнивал мою манеру держать согнутые в локтях руки на уровне груди. “Что ты семенишь? На высоких каблуках надо ходить широким шагом, тогда это смотрится красиво”, - наставлял он. Где-то по случаю приобретал мне модные туфли и подсказывал фасон для моих платьев. Наверное, наши отношения были очень близкими, в них было больше братской нежности, чем любовных страстей. Я помню, например, как мы приходили с пляжа, чуть обгоревшие и разрумянившиеся на солнце. Полураздетые ложились на диван и… сочиняли стихи: он строчку, я строчку - белиберда, но зато в рифму и очень смешно. Или пели горлом, как лягушки. Целоваться, мы, конечно, целовались, но как-то мимоходом, скорее, за компанию, когда приходила какая-нибудь “сладкая парочка”. Разлучались мы только вынужденно - на ночь или на время уроков (перемены в школе тоже проводили вместе). Я не помню, чтобы над нами смеялись одноклассники - или не обращала на это внимания, или то, что мы “встречались”, воспринималось ими как непреложный факт. Или действительно всё выглядело внешне, как дружеские отношения, о чём говорит следующий эпизод.

Однажды, когда мы сидели у Макса, к нему явился один мой одноклассник, звали его Гриша. Он отозвал Макса в коридор и попросил: “Отдай мне Лену”.

Макс сделал вид, что это в порядке вещей:

- Лёшенька! (Так он меня называл.) Гриша просит, чтоб я тебя ему отдал!

- Гриша, ты что, сбрендил? Мы же с Максом встречаемся! -искренне изумилась я.

- Да! А я думал, у вас просто одна компания.

- Так что же ты просишь меня у Макса? Он что, мой хозяин?! - возмутилась я, уже тогда считавшая оскорблением любое покушение на мою свободу.

- Ну, он вроде как главный в вашей компании… - стушевался Гриша.

Так мы встречались больше года. Время от времени Макс делал вялые попытки “сделать меня женщиной”, которые состояли скорее из разговоров, нежели действий. Думаю, отец подталкивал Макса к более активным мероприятиям, но как-то не получалось. Мне Макс говорил: “Ты станешь ещё красивей!”, “Пора уже, это не больно, в твоём возрасте все уже расстались с девственностью”. В общем, этот вопрос стоял на повестке дня. Не помню своих моральных установок в 17 лет, а вот в 13 лет мы с Ольгой составили “договор”, скреплённый кровью. Содержал он нашу клятву о том, “что мы не отдадимся никому, кроме мужа или того, кто обязательно станет нашим мужем”. Даже напечатали текст на пишущей машинке на муаровой бумаге, - куда он только потом делся, не знаю. Наверное, уничтожили от стыда или, скорее, за ненадобностью. А в 17 лет, видимо, никаких особых противопоказаний у меня не было, разве что не складывалась подходящая ситуация.

В ноябре 1964 года она сложилась. Я уже училась в 11-м классе, и родители меня стали отпускать ночевать к подругам, зная, что там нет родителей. А ноябрьские праздники были первыми, когда мне разрешили остаться ночевать “в компании”. Мои родители, наверное, как все люди, и как я теперь, склонны были обольщаться на счёт моей “порядочности”. Так, конечно, легче. Ведь не пустить - значит выразить недоверие и войти в конфликт, а так можно успокоить себя, хотя подсознательно понимаешь, что это иллюзия. Всё равно рано или поздно дети начнут “спать”. Может быть, лучше посмотреть правде в глаза и заранее в чём-то просветить своего ребёнка, чтобы когда у него возникнут трудности, он пришёл к нам? Собственно, так я старалась поступить с Аней, когда поняла, что её отношения с мальчиками вот-вот перейдут в иную плоскость. Силой удерживать, по себе знаю, бесполезно. Уговоры и внушения тоже не подействуют. Просто всё спрячется за маской лжи, в которой мы обе запутаемся: она из-за страха передо мной, а я из-за эгоистичного желания продлить состояние душевного покоя. Та же задача и сегодня стоит передо мной, только уже с младшей дочерью.

Мои родители были воспитаны на других принципах: всё должно быть благопристойно, пусть и ценой лжи. И мне приходилось врать. На вопрос, кто там был, я всегда с готовностью перечисляла: “Ну как, Женька Семешкина, Танька Лебедева, Ольга и еще 2-3 девочки”.

О мальчиках, естественно, не упоминалось. А “танцы-обжиманцы” как раз стали к этому времени непременной частью наших вечеринок.

В ноябрьские мы собрались у Женьки Приваловой. Ее родители тогда, кажется, были заняты строительством дачи и, захватив деда, уехали на три дня, оставив Женьке в полное распоряжение две комнаты в коммуналке. Коммуналка эта находилась около Большого театра, в том самом знаменитом дворе, где жил “главный валютчик” Советского Союза Ян Рокотов, которого впоследствии громогласно приговорили к расстрелу. Помню, мы как-то шли с Женькой по её двору и она говорит: “Давайте скорее проскочим в подъезд. Вчера тут стреляли, забрали соседа. А сегодня кругом прячется милиция”. Я смутно помню, что она ещё рассказывала, но эта история произвела на меня впечатление, тем более, что до этого я несколько раз видела Рокотова сидящим на лавочке во дворе, и ничего угрожающего в нём не было. Это событие произошло в 1961 году и наделало много шума - впервые были осуждены “валютчики”, и вообще с этим понятием многие ранее не сталкивались. Оказалось, что Женькин двор - центр чёрной валютной биржи, рассадник криминала. В его воротах появилась металлическая решётка и милиционер. Вот в таком знаменитом дворе мы собирались в тёплой компании отметить 7 ноября.

Ещё готовясь к встрече, обсуждая наряды и продуктовый набор, мы, естественно, затронули и самую животрепещущую тему: ожидалось закономерное посягательство на нашу драгоценную невинность. Уж не помню как, но мы, заручившись поддержкой друг друга, пришли к соглашению: “сегодня ночью отдаёмся!”

Ночью мы с Максимом и Ольга с Лёнькой Белобоковым оказались в одной комнате. Разделял нас огромный платяной шкаф, деливший комнату, как это было принято в коммуналках, на столовую и спальню. Нам досталась “спальня”, состоявшая из кровати, тумбочки и задней стенки шкафа. Кровать была железная, на её спинке, как ртуть, в темноте переливались большие шары. Эти шары как-то особенно чётко выплывают из дымки памяти как единственная вещественная деталь, связывающая с событиями той ночи.

Сначала, по-видимому, Максим ко мне “приставал”, но или попытки его были не особенно настойчивыми, или я вдруг испугалась, во всяком случае, мы благополучно погрузились в сон.

Ночью я проснулась от недвусмысленного шума, доносившегося с той стороны шкафа. Очень хорошо помню, как во мне заговорила совесть: “Какая же я! Ведь мы договорились. Вот Олька отдаётся, а я, нахалка, обманула, подвела подруг”. И стала спешно расталкивать Макса. По-моему, он окончательно даже не проснулся и не сразу “врубился”, что происходит. А когда всё случилось, я почувствовала лишь облегчение от выполненного долга. Макс как-то странно себя повёл и, казалось, был ошеломлён свершившимся, - отвернулся к стенке и притих. Я стала его настойчиво тормошить: “Макс, Макс, посмотри на меня! Я стала ещё красивее, как ты обещал?” Вы думаете, я шутила? Да ничего подобного. Я была вполне серьёзна, и этот вопрос меня волновал значительно больше, чем факт потери девственности. Макс, кажется, тактично ответил, что в темноте не видно, посмотрим завтра утром.

Только спустя энное время я узнала, что он был “мальчиком” и невинности лишился одновременно со мной. Для Макса это было действительно ошеломляюще-долгожданное событие, значительно больше потрясшее его, чем меня. Как только рассвело, я устремилась к трельяжу. Так и вижу: два окна, в которые заглядывают серое осеннее утро и Большой театр, и я в створках зеркал… и моё разочарование - я осталась такой же, как вчера!

Самое смешное, что выяснилось наутро, - я была единственной, кто выполнил “договор”. Оказывается, то, что я приняла за свершившийся акт “за шкафом”, - было яростное Ольгино сопротивление. Утром я одна проснулась “женщиной”, но обиду на подруг не держала, тем более, что они очень скоро последовали моему примеру.


Кукла

Смотри, кого я тебе привёз! Ещё одного ребёнка! - торжественно сообщил мой муж. Разбирая коробки на антресолях в квартире, где раньше жили мои родители, Саша достал большую немецкую куклу с фарфоровой головой и настоящими волосами. - Это теперь большая ценность!

- Это ценность, но не в смысле денег. Это мой прототип, -как старшую сестру встретила я находку.

А вот и соответствующая фотография: в одном старом кожаном кресле сидим мы - я и кукла. Мне три года, Ленинград.



Когда я родилась, отцу уже перевалило за 45 лет. Жили мы тогда в Евпатории, в Крыму, где отец учился и одновременно преподавал в военной академии. Время было послевоенное, но членам командного состава давали неплохие пайки. Одно время на эти “жирные хлеба” в гости к родителям приехали четверо их друзей - все жили в одной большой комнате. Отец вспоминал, как проснувшись однажды утром, он увидел перед своим лицом обширный голый зад “тёти Ады”, а тогда Адочки, крутобёдрой маминой подруги. Моя мама считала, что надо делиться с ближними чем только можно - и друзья жили в Евпатории достаточно долго. Правда, когда их дорогой подруге Нюське (как они называли мою маму Анну) действительно понадобилась помощь - все оказались далеко, и у всех были объективные причины и благовидные предлоги, чтобы не приехать. А помощь понадобилась в связи с предстоящим появлением на свет меня - позднего, но желанного ребёнка.

Моей маме было уже 43 года. Старший брат, которому к тому времени исполнилось 24 года, офицером связи, командиром закончил войну и теперь жил своей жизнью. Он оставался в Ленинграде со своей женой и приёмным сыном.

По рассказам его жены Саши я узнала некоторые причины, якобы побудившие мою мать решиться на такой отчаянный шаг, как рождение ребёнка. Отец, как и многие на войне, имел какие-то связи с женщинами. Тем более, что под его началом была рота (или батальон - я в этом не разбираюсь) молодых связисток. Думаю, Нюсе “стукнула” жена друга отца, генерала Мителёва, служившего вместе с отцом. Она же вызвала маму в расположение части, добившись для неё разрешения сопровождать мужа. Приближался конец войны, и мать вместе с отцом “занимали города”. Судя по фотографиям, они прошли вместе через несколько границ и на второй день после Победы оказались в Берлине. Видимо, в это время у мамы и зародилась мысль о ребёнке как о средстве удержания загулявшего мужа. Как бы то ни было, эта идея захватила маму целиком, превратившись из цели во вполне естественное для женщины желание материнства. Среди массы вещей, вывезённых ею из Германии, - мебели, посуды, хрусталя и ковров - до сих пор сохранились открытки с фотографиями кудрявых светлоглазых девочек-ангелочков.

А самое главное - кукла с голубыми глазами и настоящими тёмно-русыми волосами размером с двухлетнего ребёнка. Всё это мои прообразы. Не знаю, умела ли моя мама колдовать, но, наверное, ей подсказала интуиция, что надо сделать, чтоб “стянуть” меня из мира тонких и создать мне тело, соответствующее её представлениям о “чудесной” девочке. Она смотрела на эти открытки, держала в руках куклу и представляла свою дочь - в детстве я была подозрительно похожа на немецкую куклу.

Прошли годы, и я повторила путь моей матери. Причём некоторые моменты наших жизненных коллизий, относящихся к рождению второго ребёнка, совпали. (А может, и не только в этом плане.) С какого-то времени я знала, что рожу в сорок лет. Именно этот возраст был мне подсказан интуицией, и я в этом даже не сомневалась. Было даже интересно, от кого, кто будет отцом? Особенно часто к этому вопросу я стала возвращаться мыслями, когда перевалило за тридцать пять. А в тридцать девять я уже начала беспокоиться. В то время мы уже два года жили с Сашей в его квартире в Чертаново. Он мой ровесник, но, несмотря на то, что перед этим ему привелось быть дважды женатым, детей у него не было, и этот факт его, по-видимому, очень волновал. Таким образом, “отец” был в наличии, а зачатия не происходило. Но тут я “услышала”, что для этого необходимо, чтоб он вырезал мне из дерева Домового. Надо сказать, что вырезал он неплохо, хотя таких сложных работ делать ему ещё не приходилось. Я набросала на бумаге эскиз, и он без всякого сопротивления изготовил рогатую фигурку, внешность которой очень напоминала его собственное лицо, только в гротесковом виде. Фигурка до сих пор висит у нас на почётном месте. Наступил январь 1987 года, и проблема беременности стала буквально давить на меня. Были странные сны. Например, в конце января приснился мой бывший муж Гантман. Он летал среди облаков и что-то рассеивал по земле, при этом объясняя: “Я рассеиваю мое семя!” А через два дня, 25 января, он скоропостижно скончался. Были ещё какие-то видения и сны, но их я не помню, они лишь оставили свой след где-то в подсознании.

Я запросила совета у Небесных Служителей, что ещё надо сделать? Ведь время идёт, мне скоро сорок, а ещё девять месяцев на вынашивание? Успею ли я? В услышанном мною ответе содержался рецепт блюда, которое должно было притянуть зависшую надо мной душу в физический план: слепить куклу из мёда, чёрного хлеба, масла и соли (символов четырёх стихий) и съесть. Я усердно выполнила все условия, не забывая при этом настойчиво думать о том, что я должна забеременеть.

Съев эту магическую гремучую смесь, я сделала себя “сосудом”, не только готовым принять в себя живую каплю зародыша, но и буквально пылесосом, втягивающим её внутрь. Разве устоишь перед таким напором?



А 23 февраля, когда мой муж нависал надо мной, мне вдруг показалось, что это не он, а фантастическое существо с огромными крыльями, окутавшими меня. А потом вдвоём мы были в странном пространстве, и мне слышалось: “Это яйцо мироздания”. Очнувшись, я сказала: “Сейчас я забеременела! Я это знаю точно!” В ту ночь, 23 февраля 1987 года, когда была зачата моя дочь, в Магеллановом облаке вспыхнула сверхновая звезда. Кстати, очертания именно этого звёздного скопления интуитивно повторяли художники Ренессанса, изображая облако, служившее пристанищем Бога-Творца.

А потом я стояла перед зеркалом, мысленно говоря: “Пусть брови у моей дочери будут, как у меня, и волосы, и глаза, только приподнятые углами кверху, а губы пусть будут, как у Саши, и лоб высокий, как у него… и так далее. 27 ноября 1987 года у меня родилась девочка.

Всё получилось, как я задумала. Ланочка просто “красотка”, как её называют в школе и посторонние. И судьба её будет не ординарна, иначе зачем было зачинать её в момент появления новой звезды? Имя она тоже получила не случайно. Целый месяц мы никак не могли её назвать. А по прошествии месяца я запросила имя “сверху”. И пришёл ответ: “Звента Свентана. Так зовут Душу женскости, проявленный Дух Святой в “Розе Мира” Д. Андреева, но официально назови Светланой”.

Но вернусь в то далёкое послевоенное время. Шло время, и мама, отчаявшись забеременеть, решила взять ребенка из детского дома. Отец не был против, а сирот после войны было предостаточно. Чтоб сохранить это в тайне, а появление ребёнка выглядело естественным, она заранее написала своим родственникам и друзьям, что беременна. Когда же подошло время “рожать”, засомневалась и пошла на попятный, извинившись перед всеми. А вскоре забеременела на самом деле. Возможно, недоверием и объясняется тот факт, что к настоящим родам, несмотря на настоятельную просьбу мамы, все приехать отказались, кроме её младшей сестры Симочки.

Я родилась 7 апреля, в прекрасный весенний день, когда в Крыму всё уже было в цвету. Кроме того, как позже выяснилось, это был православный праздник Благовещение, а по древнееврейскому календарю - первый день Пасхи, перехода в новый цикл, к новой жизни.

“Что ты спишь? У тебя родилась дочь, соня!” - тормошила отца Симочка. “Отстань, вы же только что в уборную ходили!” - “Какая уборная! Я Нюську в роддом отводила! Вставай скорее, папаша!” Потом, побывав в роддоме, отец на радостях сделал себе подарок, купил полевой бинокль с цейсовскими стёклами. Подарил ли он что-либо маме, история умалчивает. Так мне рассказывали историю моего появления на свет тётя Сима и отец. Помнить я, конечно, ничего такого не могла.

Уже значительно позже, когда я стала заниматься эзотерикой, мне “пришли” странные сведения, касающиеся моего рождения. Они сопровождались загадочными снами, где отец на смертном одре признавался мне, что я не его дочь. А сообщалось мне, что я продукт клонирования, сделанного по просьбе моей матери каким-то немцем, бежавшим из Германии. И что всё это не просто так, а связано с целенаправленными действиями, призванными создать нужную генетическую наследственность. Якобы это и повлияло на мои способности яснослышания и ясновидения. Некоторое время я с интересом муссировала эту “информацию”, тем более, что понятие “клонирование” и “клон” в те годы (1980-1982 гг.) не обсуждалось и не было известно широкой публике. Но потом всё это отошло, стало неинтересным, уступив место другим знаниям и событиям.

О своём раннем детстве, как это случается со всеми, я получала отрывочные сведения из чужих уст. После моего рождения мама долго мучалась, как говорили раньше, грудницей. А я лежала в большой корзине, водружённой на письменный стол отца: он занимался своими делами и одновременно пел мне песни. Стоило ему замолчать, как младенец начинал плакать, так он и пел целыми днями. Думаю, это повлияло на мой музыкальный слух, вернее, на его полное отсутствие: отец обладал довольно сомнительными вокальными данными.

После моего рождения мама так и не оправилась, периодически болела и была слабой. Проезжая через Москву по дороге в Ленинград, а мне было тогда несколько месяцев, она жаловалась своей подруге Соне, что “смертельно устала”, а в 1949 году она окончательно слегла. Вернулась из гостей необычайно возбуждённая, и снимая часы, уронила их на пол. Веселясь, она нечаянно наступила на них и раздавила… А на другой день не смогла встать с постели. Врачи поставили диагноз - грипп. На самом деле это была лейкемия. Отец говорил, что мама до последней минуты надеялась на выздоровление и сокрушалась, что лежачее положение прибавляет ей морщин. Последнее, что она попросила, это принести ей мороженое. То же повторил через 40 лет мой умирающий отец. Именно тогда из его уст я и узнала о последней просьбе матери. А мне казалось, что она должна была бы просить за меня: мол, береги дочь! Извечный-то наш эгоизм. Много позже я поняла, что происходящее в кино и книгах далеко не всегда соответствует действительности.

От Ленинграда у меня остались отрывочные воспоминания. Маму я, конечно, не помню, так как мне было всего полтора года, когда она умерла. В детстве я была уверена, что у моей матери были косы, уложенные короной вокруг головы, - но это был образ, пришедший из каких-то снов и впечатлений. Зато я хорошо помню нашу квартиру: расположение комнат и некоторые детали обстановки. Наша семья занимала большую комнату, разделённую мебелью и тяжёлыми драпри на спальню, столовую и детскую. Из мебели я вижу только тёмное пианино, за которое я бросала недоеденные конфеты и яблоки. Я помню, как вскрылись эти мои тайные проступки в процессе отправки мебели в Магнитогорск, куда перевели служить моего отца. При мне рабочие отодвинули пианино, а там - целые залежи. Я была очень смущена и ожидала наказания, но его, кажется, так и не последовало. Ещё я помню тёмный коридор, тоже раздёленный шторами на части, где стояла притягивающая моё любопытство швейная машинка. Она принадлежала соседке-докторше, поселившейся, благодаря душевной доброте моей матери, в противоположной нашей комнате.



Когда отец получал квартиру, а это было ещё до войны, мама решила, что им ни к чему такие хоромы и надо бы поделиться с ближним. Так квартира стала коммунальной. В третьей комнате жил мой брат, его жена Саша и их сын Славик, который был старше меня года на три. Где-то ещё было место и для моей няни. Из всего населения этой квартиры я помню только брата, который сидел в нише, примыкавшей к кухне. Как выяснилось впоследствии, это была каморка для прислуги, в которой Октябрь оборудовал себе кабинет-мастерскую. Он был связистом по призванию - всё время что-то там мастерил, паял, копался в старых радиоприёмниках. Ещё я помню гостей: дядю Кира и тётю Тоню, которым я “делала клизму” под радостное ржание взрослых. Было мне тогда года 2-3. Я даже не заметила, как в нашем доме появилась новая мама, москвичка и интеллигентка Мирра Александровна. Я приняла её совершенно естественно, удивлённо спросив: “А где же ты, мама, столько времени была?” - чем невероятное её растрогала. Я всегда звала её мамой и относилась к ней соответственно, хотя от меня никогда не скрывали, что Мирочка мне не родная. А вместе с ней возникли бабушка Розалия Иосифовна и другие персонажи моей памяти, с которыми мне предстояло прожить ещё долгие годы.



Могилу своей родной матери впервые я навестила, когда в семнадцать лет приехала в Ленинград после того, как покинула его в три года. Тогда я в компании сверстников впервые встречала майские праздники вне Москвы. После бурных молодёжных вечеринок на Васильевском острове, плавно переходящих в ночные увеселения, меня вдруг потянуло к тишине и философским размышлениям. Неожиданно очень захотелось прикоснуться к влажной земле на могиле родного человека. Такое со мной случилось впервые. Нечто мистическое, тревожное и близкое заговорило в душе. Могилу своей матери я нашла сама. Знала только, что она похоронена на Охтинском кладбище, где-то в районе левой аллеи - так мне сказали знакомые родителей, у которых я официально остановилась. Я решила просто пройтись по кладбищу - ну не найду, так просто “отмечусь”. И как повело меня, буквально сами ноги понесли, а глаза выделили среди многих могил невысокий надгробный камень, похожий на придорожный валун, со стёртыми от времени следами огранки. Подошла и вижу знакомое лицо на фарфоровой фотографии. Расчистила налипшую землю и остатки листвы - да, Геллер Анна Леонтьевна. Так я нашла могилу.

В другой раз, будучи в очередной киноэкспедиции, я решила с кладбища проехаться на первом подвернувшемся трамвае -посмотреть город. Я так делала во всех городах - устраивала себе экскурсии, делая круг на общественном транспорте, выходя там, где хотелось, и снова продолжая свой путь.

Интересно, что подобную практику сервиса для туристов мы неожиданно встретили во Франции, куда нас (меня, Лану и Вову) весной 2000 года вывезла Аня. Экскурсионные автобусы, отправляясь от здания знаменитой Оперы, делают круг, заезжая во все закоулки Парижа. Можешь выходить на любой остановке и снова садиться уже в другой автобус, но используя всё тот же билет. Гениально! Я же сама изобрела подобный способ ознакомления с новыми городами. Правда, как я уже писала, Ленинград не был для меня “новым”. Но он был забытым и незнакомым. Так вот, проезжая под сенью старых деревьев, примыкавших к Ботаническому саду, я услышала: “Остановка - Таврический дворец”. Слева от меня был каменный дом, угол которого сверху заканчивался “фонарём”. “Да я же здесь жила! Тут на 3-м этаже была наша квартира! Вон те окна!” - и проехала мимо. Вернувшись в Москву, я спросила Миру, правильны ли мои предположения. И она их полностью подтвердила.

Замечательно, что этот дом связан с другим временем и другими людьми, некоторые аспекты жизни которых переплетаются и с нашими. В “фонаре” этого дома была знаменитая квартира-студия, в которой у Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мережковского собирались творцы Серебряного века, эти дети кометы Галлея*.


Боль

- Лена, вы, наверное, ещё не в курсе? Мы открыли свой книжный киоск в МИИТе… (Радостное сообщение из издательства.)

МИИТ - Московский институт инженеров транспорта… Как же, как же…

…Я вижу себя в зале с большими овальными окнами. Передо мной какое-то здоровенное красное колесо, по-видимому, предназначающееся тепловозу. 1969 год. В музее железнодорожного транспорта, принадлежащем МИИТу, идёт экскурсия для студентов. Вообще-то это Рижский вокзал. Теперь там магазин кухонь, вальяжно разместившийся в помещении бывшего музея. Я стою в сторонке в зелёной юбочке, собственноручно сшитой из сукна, которым принято накрывать столы на партийных собраниях. Этот бесхозный кусок ткани я обнаружила в своём шкафу на Трёхгорке, когда пришла туда работать художником-оформителем. Находку я прибрала к рукам (с тканями в то время было очень напряжённо, а настоящее сукно вообще было невозможно достать). Юбочка получилась замечательная, причём никто не догадывался, из чего она сшита. Сапоги на мне тоже самодельные, во всяком случае часть, - голенища с бахромой, которые я пришила к ботинкам. Причёска тоже оригинальная - два толстых хвоста над ушами - такую никто не носит, и я ловлю на себе одобрительные взгляды студентов и любопытные - студенток. И хотя они льстят моему самолюбию, делаю вид, что их не замечаю.



Зато я отвечаю на многозначительные взгляды, которые бросает на меня лектор-экскурсовод, который одновременно является доцентом, преподавателем института и моим любовником.

Стас Голованов… Он перевернул ещё одну страницу в моей жизни, самую трудную, всю измятую и изорванную.

Вы когда-нибудь видели, как рассыпается часовой механизм?! Нечаянно заденешь одну детальку, и вот полетели и покатились по полу колёсики, пружинки и винтики дотоле слаженного, равномерно тикающего механизма. Так и в моей жизни… Всё посыпалось, поломалось, и прервались, остановились старые часы жизни.

Всё началось с празднования Нового 1970 года. Вот мы едем в лифте, поднимаясь в квартиру на улице Марии Ульяновой, что рядом с метро Университет. Я со своим мужем Вовкой Аноповым, и Женька Привалова тоже с Вовкой, своим мужем. В моих руках шоколадный торт - единственный шедевр, доступный моему кулинарному искусству. Я не то чтобы нервничаю, но испытываю некоторое смущение. Не то чтобы не хочу идти, но сомневаюсь, надо ли было затевать с этой компанией! Дело в том, что мы идём в гости к моему любовнику Стасу и его жене. Все в курсе этой щекотливой ситуации, кроме Светки, жены Стаса, и наших двух мужей. Затеяла всё Женька. Она потом всегда испытывала слабость к жёнам своих друзей, а тогда это был первый опыт общения с семейным человеком. Она зачем-то познакомилась со Светкой, вступив в непонятную, щекочущую нервы игру в приятельство. А я, как и во многих других ситуациях, пошла на поводу, не утруждая себя вопросом: нужно ли это, этично ли? А потому не составила собственного мнения по этому вопросу.

Стас был первым мужчиной в моей жизни, которому подходил статус любовника. До этого я мужу не изменяла, хотя это происходило вовсе не из-за идейных соображений, просто, видимо, не было подходящего случая и достаточно настойчивого кандидата. Вопрос супружеской измены меня особенно не тревожил. Я считала, что это такое же обыденное явление, как мелкое воровство на работе. В любом доме можно было встретить предметы, указывающие на характер деятельности хозяина. У торгашей стол ломился от яств, у фабричной работницы можно было приобрести нитки или даже целые бобины с шерстяной пряжей, что мы и делали. У меня до сих пор живы большие канцелярские ножницы с голубыми кольцами, которые я “унесла” с Трёхгорки, - мы все были “несунами”, даже понятие такое существовало и афоризм: “Покажи мне, что в твоей сумке, - я скажу, где ты работаешь”. То же и с супружескими изменами. По тому, как вели себя многие женатые мужчины, и по их недвусмысленным предложениям я была стопроцентно уверена в том, что любого из представителей сильного пола можно не только соблазнить, но он просто стремится к этому. Причём их недалёкие жёны свято верили в верность своих благоверных. Простите за каламбур, но это действительно смешно. Редкая женщина смотрит на своего супруга не через розовые очки.

Одна моя знакомая часто ездила в командировки. О своём возвращении она всегда заранее предупреждала мужа. Как-то поздно вечером она позвонила мне и обратилась с просьбой: “Понимаешь, я сейчас на вокзале. Так получилось, что приехала неожиданно на день раньше срока. Дозвонись Толику обязательно, у него занято. Скажи, что буду часа через два; если не дозвонишься, то сбегай” (Толик жил недалеко). На мой глупый вопрос, что она так волнуется, ведь у неё есть ключ, пообещала ответить потом. До Толика я дозвонилась… При встрече знакомая объяснила мне свою позицию: “Понимаешь, я приеду, - а вдруг у него женщина? У меня будет двусмысленное положение. Что я должна делать? Устроить скандал, схватить чемоданы и хлопнуть дверью, как положено? Но я не хочу от него уходить! А если я не устрою скандала, отнесусь спокойно, он решит, что у меня любовник или мне безразлично. Ни то, ни другое мне нежелательно!” Вот такая женская логика, но очень жизненная. Во всяком случае, я взяла её на вооружение, предупреждая о своём возвращении и мужей, и любовников. А Стас был первым в череде этих последних.

Познакомились мы с ним за год до описываемых мной событий, и, как это ни банально, в метро. Было это ранней весной, возможно даже 21 марта.

Поздно вечером я возвращалась из училища, когда видный и модно одетый мужчина стал проявлять ко мне нескрываемый интерес. Подробности самого знакомства я не помню, но в результате мы с ним договорились встретиться в компании моих подруг и его друзей и вместе провести субботний вечер. Где? В МИИТе!

Встретились мы около входа в метро Новослободская. Мужчины, Стас и ещё двое его друзей сразу же зашли в гастроном, благо он был в том же доме. Пока мы ожидали их, стоя у решётки, отгораживающей тротуар от проезжей части, к нам подвалил какой-то мужичонка и, тыкая себе пальцем в грудь, прокричал: “Я, я третий!” Сначала мы не поняли, что с ним, а потом, когда до нас дошло, принялись хохотать. Видимо, стоя у входа в магазин, в разговоре между собой мы употребляли слова “трое”, “троих”. А озабоченный похмелкой мужик решил, что мы ищем третьего. Бутылка водки тогда стоила около трёх рублей (а точнее, 2 рубля 87 копеек - именно такую сумму я зарабатывала в день на Трёхгорке, потому и запомнила это забавное совпадение), и среди работяг было принято “скидываться на троих”.

Потом мы долго шли по каким-то переулкам, пересекали трамвайные линии и, наконец, прошли через проходную. Сторожа без всякого сопротивления пропустили нас на территорию, огороженную внушительным забором. Тогда я только узнала о существовании такого учебно-научного учреждения - МИИТа. Привели нас ребята в какую-то механическую мастерскую, расположенную на первом этаже одного из зданий института, где чувствовали себя как дома.

Интересно, что я не могу восстановить в памяти всего состава нашей компании: было нас, точно, шестеро, но вижу я только Стаса, Женьку и, естественно, себя. На мне короткое платье “с огурцами” - это такой орнамент, модный в тот год. Платье я сшила по собственному фасону - широкий ремень был продёрнут сквозь прорези в боках, плотно прижимая лиф к талии и оставляя свободным спинку. На ногах немыслимые бело-коричневые чулки - их я запомнила благодаря дурацкому поясу с резинками и застёжками, которые постоянно расстёгивались, угрожая конфузом - неожиданно остаться без чулок. Это обстоятельство заставляло меня время от времени удаляться в туалет. Однажды, возвращаясь оттуда и будучи незамеченной, я услышала высказанное Стасом в мой адрес восхищение. Несмотря на то, что рядом были мои подруги, он выделял явно меня своим повышенным вниманием. Кажется, мы даже умудрялись потанцевать, наверно, между станками, громоздившимися вокруг небольшого свободного угла, в котором стояли стол и продавленный диван.

После вечеринки Стас провожал меня до дома. Мы зашли в соседний подъезд, чтобы поцеловаться на прощание и договориться о следующей встрече. В моей сумочке лежали билеты в театр на ближайшую субботу, которые мы купили в театральной кассе в переходе метро, тем самым запланировав следующее свидание. Зажав меня в углу между стеной и дверью, Стас вдруг стал пугающе агрессивен. Моя юбка поползла кверху, а его горячие руки как бы одновременно оказались везде. Такой напор ошарашил меня, я была в панике - прежде мне не приходилось сталкиваться с подобным вулканом эмоций. Извиваясь, я упала на колени, что он расценил как приглашение к минету. Как я вывернулась, не помню. Рыдая, я выскочила из подъезда. Обиды я не чувствовала, а скорее была напугана и ошеломлена. Мне казалось, что я столкнулась с каким-то маньяком, что подобный взрыв страсти нормальному мужчине не присущ. Стас догнал меня уже у моего подъезда, и, вытирая своей ладонью текущие из моих глаз слёзы, озадаченно выспрашивал: что случилось?

Я сказала, что больше видеть его не хочу и пусть убирается ко всем чертям…

Как он снова появился и как стронулись с мёртвой точки наши отношения, это утонуло в дымке памяти. Как Стас снова нашёл меня? Это было не так уж и сложно. Наверное, поджидал у выхода из метро. Знаю только, что именно это первое столкновение с мужской страстью и бессилие перед ней породило тягу к её источнику. Он был для меня загадкой, воплощением отличительных мужских черт, источником опасности - а, как известно, “смертельное манит”. Кроме того, он оказался идеальным воплощением любовника со всеми присущими этому званию атрибутами: машиной, любовью к ресторанам, щедростью и эмоциональностью. Кроме того, в наших отношениях присутствовал элемент авантюризма - тайна, нарушение общественных законов морали, а “запретный плод сладок”!

Мы встречались почти каждый день. Стас встречал меня вечером после училища. Обычно во время последних занятий, которыми обычно были Рисунок или Живопись, под окном уже стояла его старенькая “Победа”. Раздавались три гудка - и мои сокурсники радостно констатировали: “Твой приехал”. Мы прятались по пути в каких-то заброшенных дворах с тёмными гаражами, откидывали сиденья и занимались любовью. Стас подкарауливал меня везде, где только подсказывала ему фантазия: у детского сада, куда я шла за Анкой, у Трёхгорки, где я тогда работала. Иногда он просто поражал меня, находя в совершенно неожиданных местах. Например, как-то я отправилась в больницу навестить бабушку, а на выходе из неё нос к носу столкнулась со Стасом. На вопрос, как ему удалось меня найти, загадочно ответил: вычислил! Он заразил меня своим увлечением водно-моторным спортом, и с наступлением тёплых дней мы стали проводить много времени на базе в Химках. Правда, мой пыл по отношению к моторам и гонкам на скутере быстро охладился тем, что негативно влиял на некоторые детали внешности. Машинное масло въедалось в царапины на руках и под вечные сломанные ногти, а под коленями по всей голени побежали синяки (на мотолодке и скутере “гоняются”, стоя на коленях).

Когда наступило лето, нашим излюбленным местом стала Николина Гора. Июнь 69-го выдался жарким. Прямо на пляже, на широкой подстилке я раскладывала свою курсовую работу -придворное платье XVII века. Это был костюм испанки из тяжёлого фиолетового сукна. Лиф на дублоне пришлось шить на руках: эту толщину ни одна швейная машинка не брала. Платье было отделано капроновыми кружевами с ручной росписью золотом, тесьмой, тафтой и тому подобное. Так, раскинув всё это добро на общее обозрение, на пляже, с перерывами на купание и нежности, я трудилась над костюмом. Иногда приходилось под любопытными взглядами отдыхающих надевать платье со всеми его нижними юбками на себя, а Стас, орудуя булавками, подкалывал подол или складки. Так что мы были заметной парой. Очень хорошо мне запомнился эпизод, как под аплодисменты завсегдатаев Николиной Горы он тащит меня к воде. Я крепко стиснута у него подмышкой, беспомощно барахтаюсь, махая руками и ногами, смеясь и ругаясь одновременно. Наверное, я была подобна Еве, которая ещё не отделилась от остальных рёбер Адама, ещё приклеена к нему, но уже жаждет свободы.



Иногда между нами вспыхивают конфликты. Как правило, на почве ревности. Инициатором всегда был Стас, а причиной - пятна, невесть как попавшие на мою одежду. Эти пятна возникали неизвестно откуда, и это было похоже на фантастику. Ну не такая уж я неряха, чтобы без конца ронять и лить на юбку всё, что напоминает следы плотских утех. Это была какая-то мистика. Сажусь в машину в чистом виде - через минуту Стас замечает нечто на моём подоле. Меня охватывает нервный смех, а Стаса - неподдельная ярость. И начинается ссора, результатом которой в любой момент может стать авария. Но, слава богу, это не происходит.

В аварию мы всё-таки однажды попали, но в другое время, и за рулём был Витька Розанов, Женькин любовник. Мы возвращались с прогулки на лесное озеро. Купальных костюмов у нас с собой не было, и мы плавали в обычных трусах и лифчиках. Потом мокрые вещи все сняли, разложив в машине за задним сиденьем для просушки. Так, оставшись в верхней одежде без нижнего белья, мы и отправились в Тарасовку, где к тому времени сняли на четверых комнаты у одного пьяницы. Полдороги машину вела я, и Стас, учивший меня вождению, внимательно следил за мной и за дорогой.

- Пусти теперь меня, я умею водить, - потребовал Витька.

Он уселся за руль, а Стас, успокоившись, полностью развернулся к заднему сиденью, где с сигаретами в руках и босиком вальяжно расположились мы с Женькой. В какой-то момент, уже на въезде в Тарасовку, мы заметили, что Витька повернул машину не в ту сторону, и завизжали: “Вправо, вправо!” От неожиданности Витька, вместо того чтобы притормозить, нажал на газ и… не вписался в поворот.

Помню: медленно, как на рапиде, в ветровом стекле земля встаёт дыбом и меняется местами с небом, и я переворачиваюсь вместе с ней.

Нам повезло: берёза задержала машину на лету, и кувырок не был полным. Мы не лежали в кювете, а висели на дереве в неустойчивом положении. Как оказалось, я стояла на Женьке и пыталась открыть дверь, которая была у меня над головой. Какой-то смельчак снаружи помог мне это сделать - в таком положении дверь стала, как чугунный люк, и весила тонну. Своими силами я бы её никогда не открыла, - парень схватил меня за руку и вытянул на поверхность. Причём о том, что я без трусов, я вспомнила тогда, когда увидела Женьку, вылезающую тем же путём и с той же грацией страуса, у которого тонкие ноги заканчиваются горой перьев. Примерно так же выглядели и наши задравшиеся юбки. В тот момент я заметила, что всё ещё держу в руках дымящуюся сигарету. Стас и Витька тоже уже стояли на дороге, озадаченно глядя на торчащие в воздухе колёса “Победы”. Несколько бабок ахали невдалеке, откуда доносилось осуждающее: “пьяные!” А ведь мы ещё не притронулись к вину, которое, правда, имели в запасе.

Невесть откуда возник грузовик, на борту которого видна была надпись “Хлеб”, водителем которого оказалась женщина. Она держала в руках конец троса и махала нам: “Скорее, переворачивайте на колёса, цепляйте… да быстрее же, пока милиция не приехала…” Благодаря ей и её тягачу мы благополучно выбрались из переделки, и ещё, конечно, благодаря крепкому корпусу “старушки”, как окрестил свою видавшую виды “Победу” Стас.

Приехав во двор нашего “дома свиданий”, мы произвели осмотр себя и машины. Достав из “бардачка” молоток, Стас на наших глазах выправил “железо”, и машина обрела прежний вид, утратив все следы недавнего происшествия. Хуже всего дело обстояло с моим светло-сиреневым костюмом “джерси”. Он весь был покрыт масляными пятнами, как узором из яблок разного размера. Одна радость, что происхождение этих пятен не вызывало у Стаса сомнений и не послужило поводом для очередной вспышки ревности.

Дачу мы сняли в конце лета совершенно случайно. Заехали в незнакомый посёлок, чтобы пообедать, и познакомились в кафе с его завсегдатаем - местным бобылём. Он нам предложил зайти к нему в гости. Слово за слово, и у нас появилась идея снять маленький летний домик у него в саду. Пока было тепло, мы частенько по очереди посещали домик - в Москве у нас не было пристанища, где мы чувствовали бы себя так же свободно. С приходом холодов хозяин, увидевший выгоду не только в деньгах, которые мы ему платили, но и в остатках спиртного, предложил нам перебраться в дом, где освободил для нас две комнаты. В дальнейшем мы со Стасом остались без наших партнёров (кажется, их союз распался) и заняли другую комнату с отдельным входом, но принадлежащую тому же хозяину. Из комиссионки и своих домов мы натаскали туда всякого имущества: резные старинные стулья и кованый сундук, фарфоровый таз с кувшином для умывания, как в старинных фильмах, посуду, плитку, плед и ещё массу вещей - в общем, свили любовное гнёздышко, которое регулярно посещали. Оно-то в дальнейшем и сыграет свою роковую роль во всей этой истории. Но это потом…

А пока мы собирались встретить Новый 1971 год в тёплой компании, замешанной на тайне и связанных с ней острых ощущениях.

Это был первый Новогодний праздник, который мы встречали без Ольги. В последние месяцы она всё больше времени проводила в больницах. Примерно за год до этого Оля вышла замуж за молодого, подающего надежды журналиста из “Московского комсомольца” Валеру Вахмянина. Несмотря на собственное слабое здоровье, ей пришлось ухаживать за матерью своего мужа, больной раком груди. Ещё учась в школе, Ольга получила профессию медсестры, немного поработала в поликлинике и имела некоторый опыт, который ей и пришлось применить в семье на ежедневные перевязки и другие неприятные обязанности патронажной сестры. Так что короткая супружеская жизнь моей подруги была омрачена хлопотами вокруг болезни и смерти свекрови. Надо отдать должное Валерке: зная о смертельном заболевании и связанных с ним неудобствах (Ольге нельзя было иметь детей, надо было постоянно принимать лекарства, соблюдать режим и многое другое) он женился на ней. Думаю, супружество значительно сократило срок её жизни, и она об этом знала. Мне Ольга сказала: “Пусть это убьёт меня, но я буду жить, как все люди. И пусть на короткий срок, но почувствую, что значит быть замужней дамой”.

Летом 69-го мы со Стасом иногда навещали Вахмяниных на даче, где они отдыхали после смерти Валеркиной матери. Добираться до них надо было по Можайскому шоссе, так же, как и до нашей излюбленной Николиной Горы. Ольга сокрушалась, что и жизнь на природе после смерти свекрови омрачалась неприязнью, возникшей между ними и семьёй Валеркиного брата. Дача в Пионерской и квартира на улице Горького рядом с Моссоветом, доставшиеся в наследство обоим братьям, являлись предметом молчаливого, но нагнетающего атмосферу раздора.

Осенью Ольга половину времени проводила в больнице. Она стала раздражительной и отстранённой. Её взгляд обратился внутрь, отмечая все изменения своего организма. Наше общение стало несколько принуждённым: мне было неуютно в больничных коридорах, я испытывала неловкость от своего здоровья, цветущего румянца и насыщенной событиями жизни. Мне было жаль Ольгу, которую я любила как сестру, но показать этого я не имела права. Нельзя было не заметить, как Ольга тает на глазах. Её кожа приобрела какой-то пергаментный оттенок и восковую прозрачность. Но я была ещё так молода, что приближающаяся смерть близкого человека казалась настолько нереальной, что о ней просто не думалось. Тем более, что я уже привыкла к Ольгиной болезни. Онкологический институт на Каширке (ещё его старое здание) был привычен мне ещё с детства - ведь впервые Ольга попала туда в 13 лет. На территории больницы я знала все ходы и выходы, щели в заборе и проходы в подвале, а в тени около морга мы частенько сидели, тайно покуривая.

Этот Новый год Ольга встретила в больнице. Накануне Валерка привез её к себе домой, но о походе в компанию не было и речи. Потом Наташка, Ольгина сестра, рассказывала, что у Ольги отказали ноги и Валерка отнес её обратно в больницу на руках. Но никому ничего не сказал сразу, так как боялся, что его обвинят во всём: домой он забрал Ольгу без разрешения врачей, буквально выкрав её из больницы.

Итак, мы поднялись в квартиру Стаса, осмотрелись, познакомились. Не помню, как уж Стас нас представил своей жене, и что мы наплели своим мужьям - откуда знаем эту семью,… но всё выглядело вполне естественно.

Перед Светкой я не испытывала вины или смущения: в конце концов, она сама виновата, нельзя быть такой курицей. Но ведь ничего, собственно, плохого я ей не делаю. Уводить Стаса не собираюсь, семью не разбиваю. А если не я, то будет кто-то другой, может быть, похуже и поопаснее. Но, видно виновата я была, и наказание не заставило себя ждать.

- Давайте по глоточку… А потом женщины на кухню - готовить, а мужчины - накрывать стол… - распоряжался Стас, открывая бутылку коньяка и разливая всем понемногу.

Эту рюмку я запомнила на всю жизнь - маленькая, плоская, на тонкой изящной ножке, наполненная янтарной жидкостью. Роковой глоток коньяка подействовал через полчаса, когда мы были заняты приготовлением праздничных угощений. Я даже помню в зеркале в коридоре свое осунувшееся лицо с широко распахнутыми глазами - “что со мной?”; чей-то голос рядом: “Господи, ты даже вся позеленела!” Кто-то довёл меня до туалета, а потом, заботливо накрыв, уложил в тишине за закрытой дверью в детской.

Новогоднюю ночь я провела в тёмной комнате, то впадая в забытьё, то выплывая из липкого тумана, чтоб поблевать на снег через открытую фрамугу и с завистью прислушаться к шуму за дверью. И только когда за окном установился ровный серый рассвет, я смогла выползти из своего укрытия. Для меня новый год как бы и не наступил - я не слышала ни боя курантов, ни поздравления Брежнева.

“Как встретишь Новый год, так его и проведешь!” - эта поговорка полностью оправдала себя.

25 января мы уехали в дом отдыха под Москвой: я, Женька, Стас и Витька. Я взяла половину отпуска на Трёхгорке и собиралась неделю провести на природе, а затем сопровождать Стаса в командировку в Грузию. А около 12 ночи нам позвонили и сообщили, что умерла Ольга. Хотя мы знали, что она заболела корью, из-за чего пред отъездом я не могла её навестить, всё равно это было ужасающей неожиданностью. Дальше всё было как в тумане. Мы вернулись в Москву на какой-то попутной машине. Была уже ночь, и мы направились ко мне домой, а наутро пришли к Ольгиным родителям. Жили мы тогда рядом: я на проспекте Вернадского, а они на улице Удальцова. Помню Евгению Григорьевну, сидящую в кресле и кутающуюся в серый пуховой платок, которого раньше никогда у неё не видела. Глаза просто сумасшедшие - рассказывает без всякого выражения в голосе, как Олечка сняла колечки и передала ей: они мешали. Потом ночь накануне похорон: мы с Наташкиным мужем Гоги дежурим около гроба. Родители спят в соседней комнате, а мы то сидим в ногах покойницы, то отправляемся на кухню выпить очередную чашку кофе и выкурить по сигарете. Заплакала я только тогда, когда гроб выносили из квартиры. Помню сугробы вокруг тропинки на Немецком кладбище, между которыми движется цепь провожающих. Я плетусь где-то в конце этой очереди, прижимая к груди горшок с примулами, невесть как оказавшийся в моих руках. Потом кто-то подхватывает меня и выталкивает вперёд к могиле. Какие-то торжественные слова говорит мой отец (наши родители дружили уже тогда). Поминок я не помню совсем. После похорон мы вернулись в дом отдыха. Гуляли по заснеженному лесу, катались на коньках, сидели на концертах. Всё, как обычно.



“Почему я не чувствую горя, не убиваюсь, как положено?”, - думаю я. Ощущаю себя как-то странно, отупело, слегка кружиться голова. Я стою перед зеркалом, расчесываю волосы.

- Смотри, у тебя седой волос, а вот ещё! - и Женька, подошедшая сзади, выдёргивает из моей головы два длинных белых волоса.

С тех пор они так и вырастали, два седых волоса на макушке, пока не смешались с остальными такими же на моей поседевшей с возрастом голове.

- С таким давлением надо в больнице лежать! Как вы только ходите: 70 на 40! - восклицает медсестра в доме отдыха, проводя положенный профилактический осмотр.

Потеря Ольги не сразу дошла до моего сознания. Похороны были позади, и как будто бы ничего не произошло, только пустота где-то в глубине естества… Окружающее перестало радовать, но и горя не ощущалось. Все чувства притупились, в том числе и отношение к Стасу претерпело изменения, потеряв остроту чувств и перейдя в разряд привычки и, в какой-то мере, в безразличие.

Мы, как и собирались, вылетели в Поти, где уже чувствовалась весна. Впечатления от путешествия уже не вызывали прежней радости, которые раньше всегда присутствовали при встрече с новыми городами. К тому же я обнаружила, что беременна. И это тоже не прибавило оптимизма, так как означало новые проблемы и неприятные хлопоты.

В первый же вечер мы решили посетить местный ресторан. Женщин в зале вообще не было, за столиками сидели компании грузин, сразу обратившие на нас внимание. Не успели мы сесть, как нам прислали бутылку вина, которую официант посоветовал принять во избежание неприятных инцидентов. Группа мужиков, вальяжно развалившихся своими круглыми животами за соседним столом, человек десять, раскланялась с нами, подняв тост за гостей их города. Следующим шагом было приглашение нас пересесть на свободные места за их столом, в чём тот же официант порекомендовал не отказывать. Вино лилось рекой, хозяева произносили тост за тостом, которые мы были обязаны благодарственно поддерживать, причём стоя.

Я никогда раньше не пила столько сухого вина, которое казалось мне почти водой. В конце концов, я не заметила, как опьянела. Тут как раз подняли тост за Сталина. Моя хмельная душа не стерпела, и я, покачиваясь и расплёскивая свой бокал, поднялась:

- Что ваш Сталин?! Говно! Что он сделал с нашим Ленинградом?! - эти мои слова, видно, навечно врезались в мою память. - он хотел отдать его немцам и вывез всё продовольствие! Голод и гибель тысяч людей на его совести! - и далее в том же духе под напряжённое молчание маститых грузин, не обращая внимание на Стаса, дергавшего меня за рукав. А потом, высказавшись в сласть, опрокинула себе в рот содержимое бокала.

- Скажите, спасибо, что она женщина. Быстро уводите её, пока они не опомнились! - прошипел, наклонившись к Стасу, как из-под земли выросший официант.

А потом мы оказались на каком-то мосту в кромешной темноте. Ноги не слушались, каблуки подкосились, и я села на обочину. Стас безуспешно пытался поставить меня на ноги, но я опять приземлялась, при этом хохоча до рыданий. И тут нас осветил яркий луч света. Из проезжающего мимо “газика” выскочили два милиционера и подхватили Стаса с криками: “Зачем ты её бьёшь?” На все мои уверения, что он меня просто поднимает, они не обратили внимания и потащили Стаса в машину. Ноги мои обрели твёрдость, и я втиснулась в “газик” вслед за ними.

Остаток ночи мы провели в милиции. Несмотря на наличие документов и не давший никаких компроматов обыск, который они провели по всем правилам криминалистики, местные блюстители порядка отказались отпустить Стаса до приезда своего начальства. Меня они почему-то решили считать потерпевшей. Утром появился полковник милиции. Извинился перед нами, аргументировав рвение своих подчинённых тем, что город портовый и они опасаются иностранных шпионов. Нас довезли до гостиницы и даже принесли букет цветов.

Я в изнеможении рухнула в кровать и в ужасе обнаружила неприятное соседство каких-то насекомых - то ли блох, то ли тли, живущих в колючем одеяле. На другой день мой подбородок покрылся мелкими прыщиками и страшно чесался. Меня всё время подташнивало, и вообще всё было не так.

И эти вот малоприятные воспоминания остались единственными, связанными с той поездкой в Грузию. Да ещё, закрыв глаза, я вижу щебёнку на дороге и мелкую гальку на берегу моря.

В Москве тоже всё пошло вкривь и вкось. Аборт - мероприятие не из приятных, хотя и делала я его по знакомству в лучшем роддоме Москвы - Грауэрмана на Арбате. А в конце февраля Вовка однажды сообщил, что уходит от меня. Кто-то видел, как я садилась к Стасу в машину, и услужливо сообщил обманутому мужу. Его уход я восприняла равнодушно, даже с облегчением. Мы уже давно были просто соседями по кровати. Постель нас никак не связывала, общих интересов тоже не было. Отдыхали всегда в разное время - он с друзьями по весне отправлялся в горы кататься на лыжах, а я предпочитала дома отдыха с подругами. Мои родители были внутренне к этому готовы и даже не поняли в первый момент, что мы расстались.

- Как! - изумилась мама, узнав, что Вовка от меня ушёл. - он же приходил обедать и ничего не сказал. Взял какую-то сумку и ушёл.

Аня тоже особенно не расстраивалась. Ей было только 3 года, и она просто не отреагировала на долгое отсутствие отца. Тем более что ушёл он недалеко, к своим родителям, которые жили в пяти минутах ходьбы от нас, и Аня проводила там то выходные, то праздники. Я испытывала какую-то усталость, опустошённость. Ничего не хотелось, и всё было лень.

Личная жизнь отходила на второй план, а любовные отношения со Стасом вызывали раздражение и неприятные ассоциации. Все предыдущие события выстроились в непрерывную цепочку, начало которой я подсознательно связывала со Стасом. Несмотря на то, что он стал заговаривать о совместной жизни, я начала манкировать свиданиями, объясняя это занятостью и плохим самочувствием. На самом деле, несмотря на весну, у меня просто не было соответствующего настроения. Возможно, это было предчувствие очередной напасти.

- Мне сегодня ночью приснился странный сон, - рассказывал Стас, провожая меня домой после училища. - Я проснулся весь в холодном поту. Это же надо такому присниться. Кошмар какой-то! Мне снилось, что мой сын ещё младенец. И вот он стоит в кроватке и говорит. А я удивляюсь, как же он - такой маленький и разговаривает. А ребёночек выговаривает мне: “Папа, что же ты наделал? Тебя же посадят за изнасилование!”

А потом весь этот кошмар случился наяву.

Накануне Пасхи, в середине апреля Стас предложил поехать в Загорск посмотреть Крестный ход. Ехать надо было на ночь, и я, как это часто случалось в последнее время, отказалась, мотивируя тем, что мне не с кем оставить Аню, или что-то в этом роде.



До Троице-Сергиевой Лавры Стас и иже с ним не доехали. Как потом выяснилось, они по дороге решили остановиться в Тарасовке, передохнуть в нашем “любовном гнёздышке”. Компания состояла из троих мужчин - Стаса, Валеры Вахмянина, ещё одного их знакомого - и девицы, с которой они познакомились накануне поездки. Что уж там было на самом деле - не знаю. Но девица ночью, полуодетая, сбежала от них и обратилась в милицию с заявлением о том, что её изнасиловали. Машина правосудия завертелась: ребят арестовали и посадили в Пушкинском районе в следственный изолятор. Не помню, кто первый сообщил мне о случившемся, но это был серьёзный удар для меня.

Помню, как иду по Красной Пресне. В груди ком невыплаканных слёз, но держусь. Вижу щит с рекламой ближайшего кинотеатра - “Бродяга”. Думаю, посижу в темноте, хоть и в толпе, но вроде бы одна. О чём был этот индийский фильм, не помню, только наревелась я от души. Вышла, вздохнув с облегчением. Голова начала соображать, я снова воспрянула духом. А это было необходимо, так как меня ждал вызов к следователю и нелицеприятный разговор с женой Стаса.

Следователь, молодой и любопытный, свои вопросы сводил к тому, что мы делали в Тарасовке и какое отношение я имела ко всему происшедшему. Я порадовалась про себя, что Вовка, мой муж, вовремя ушёл от меня, иначе он был бы втянут во всю эту историю. С точки зрения морали того времени я выглядела очень некрасиво именно потому, что моя связь была раскрыта, выставлена на всеобщее обозрение. Но то, что я уже не жила с мужем, освобождало меня от общественного порицания. Собственно, мне лично ничего не грозило, кроме какого-нибудь выговора по партийной линии. (В 19 лет я вступила в партию. Хотела написат, “ Коммунистическую”, но тогда другой и не было.) Из разговора со следователем я выяснила, как было дело. Якобы девица просто испугалась. “что ей порвут колготки”, и поэтому… сама разделась. В страхе, что её побьют, сама согласилась на половой акт, но совершить его хотела выборочно, кажется, только со Стасом. До Валерки дело даже не дошло, он якобы уснул за столом. И вообще, было ли изнасилование на самом деле - неизвестно. Но так как мы находились в преддверии 100-летия со дня рождения Ленина, была дана установка “выполнять и перевыполнять” план по раскрытию преступлений.

Я, конечно, вместе со всеми возмущалась и оправдывала мужиков, но в глубине души, помня наше первое свидание со Стасом, сомневалась в его невиновности. Усугублял впечатление и тот сон, который он мне пересказал буквально накануне происшедшего.

В эти дни меня пригласила к себе для разговора сестра Светки, жены Стаса. Я, кончено, могла отказаться, но мне это в голову как-то не пришло. В шикарной квартире на улице Горького меня ждали две сестры. Встретили они меня на удивление миролюбиво, с кофе, конфетами и коньячком. Основной задачей разговора, инициативу которого взяла в свои руки сестра Светки, было убеждение меня в том, чтобы я оставила Стаса его жене, которая “когда-то тоже была молодая и красивая и до сих пор любит своего мужа”. При этом мне показывали фотографии их счастливых студенческих лет, служивших доказательством идеального супружества. Чем закончился разговор, не помню. Кажется, я уверила, что не собиралась уводить Стаса из семьи и вообще наши отношения уже шли на спад, что, собственно, соответствовало истине. Правда, Стас иногда строил планы нашей будущей совместной жизни, но я к этому серьёзно не относилась, стараясь не заглядывать в будущее.

Может быть, я в глубине души знала, как недолговечен будет наш роман, и с приближением трагических событий бессознательно выстраивала стенку между нами. Возможно, это была защитная реакция, сработавшая благодаря внутреннему “слышанию”, наличие которого я обнаружила значительно позже.

Суд приговорил Стаса к восьми годам, остальных, кажется, к шести, или тоже к тому же сроку, не помню. Из тюрьмы Стас несколько раз присылал мне письма и даже передавал поделки из карельской березы. Одним из таких подарков была резная рамочка со вставкой из моей фотографии, на которой я была снята в том самом испанском платье, которое шила на Николиной Горе в наши золотые денёчки. Также Стас попросил следователя передать мне свой дневник, но тот по какой-то причине оставил его у себя. Я тоже несколько раз посылала посылки и письма, но потом меня попросили этого не делать, чтобы “не портить моральный облик” подсудимого. Ему надлежало выглядеть примерным семьянином, чтобы заслужить досрочное освобождение. Он его и получил - срок скостили на несколько лет.

Я уже была замужем за Гантманом, когда неожиданно встретила Стаса на Беговой рядом со Вторым часовым заводом. Мы провели целый день вместе, отметив это приятное событие на зеленом лугу у какой-то речки, куда Стас отвёз меня на новеньких зелёных “Жигулях”.

- Как тебе удаётся сохранять молодость? Ведь тебе уже тридцать два? - поражался Стас.

И это всё, что мне запомнилось с той встречи, которая не имела никакого продолжения. Почему? Просто наше чувство само собой угасло, а кратковременный всплеск был результатом радости от нечаянной встречи.

Прошло десять лет, и мы снова случайно встретились в универсаме в Чертаново, где я жила уже с Сашей и двухлетней Ланочкой. Это было время начавшейся “перестройки”. Многие оказались в трудном положении, и по внешним признакам я отнесла Стаса именно к этой категории. Он был не так ухожен и подтянут, как прежде, и с унылым видом стоял в длинной очереди за дешёвыми продуктами. Мы обменялись несколькими ленивыми фразами, и, почувствовав его нежелание общаться, я ретировалась. К нему подошла какая-то не очень опрятно одетая женщина, а я равнодушно покинула магазин. Что сталось со Стасом дальше - не знаю.

А тогда, летом 70-го, я буквально “сорвалась с петель”. Стала менять любовников, “как перчатки”, - на самом деле перчатки были более дефицитным товаром, чем мужики. Все они были интеллектуалы, неглупые и увлечённые мной, но я их в грош не ставила. Моим девизом было “окрутить и бросить”! Этому способствовало и моё новое место работы - “Мосфильм”, который между собой его работники, по аналогии с анекдотом о городе Сочи, в котором объявили конкурс на лучший архитектурный проект, именовали “ публичным домом под одной крышей”. Даже снова выйдя замуж, я не хотела расставаться со своей свободой. Возможно, я бессознательно мстила мужчинам за их неверность и предательство или за то, что на моём пути не заметила никого достойного внимания.

И только более поздние события, изменившие моё миропонимание и придавшие смысл моему существованию, смогли переломить эту губительную тенденцию, которая грозила привести меня к полному опустошению и краху.

Казалось бы, что ещё в жизни надо - приличный любящий муж, перспективная работа и квартира в престижном районе Москвы, безбедное существование и развлечения на стороне. Иногда я выходила на балкон и смотрела вниз со своего десятого этажа. Я лениво размышляла: “А что же дальше? Ещё один любовник? А потом? Стоит ли ради всего этого жить? Не лучше ли сразу головой вниз?!”


Но, “ и пусть под ноги одни ухабы

Судьба, как прежде, кидает мне,

Им благодарен я за то, хотя бы,

Что я летаю ещё во сне!”

- Это всё из той же “ Земли Санникова”.




Глава 3
Сквозь призму откровения


Сегодня я снова после длительного перерыва взялась за свои «Блики памяти». И опять преддверием к этому послужил наш разговор с Аней, и снова он происходил в её машине по дороге из издательства.

Дело в том, что в своё время я часть воспоминаний отдала почитать Лизе Нестеровой, своей близкой подруге и по совместительству директору нашего издательства. Мне хотелось узнать её мнение - стоит ли продолжать и читабелен ли текст вообще. Рукопись она взяла с энтузиазмом, но на этом всё и затихло. Глава «Бликов» пролежала у неё больше года, и я сомневаюсь, что она её прочитала. Во всяком случае, реакция её была более чем индифферентна, и никаких рекомендаций от неё как от будущей «простой читательницы» я не получила. В сентябре 2000 г. при странных, на мой взгляд, обстоятельствах, не предупредив меня, Лиза решила «распустить» издательство. Странных потому, что всё происходило в какой-то тайне от меня. А ведь я была не только подругой, но и соучредителем издательства. Причём я же и пригласила когда-то Лизу заменить предыдущего директора. В её дела я практически не влезала и старалась как можно меньше появляться в издательстве - дала Лизе полную свободу действий. Поэтому, возможно, и не смогла предугадать её намерений. Мне позвонила одна из подлежащих увольнению сотрудниц, спросив, почему, мол, вы, Елена Иосифовна, согласились закрыть издательство. А я ни сном, ни духом. Я, конечно, понимаю, что Лизе надоели бесконечные проблемы. Её «достали» просчёты персонала, с которым она, кстати, носилась, как с детьми или с домашними животными, - по отношению к своим работникам она постоянно повторяла, что «мы в ответе за тех, кого приручили». Ей надоели долги, хотя и не такие большие, как раньше, когда она приняла издательство и, можно сказать, «вытянула» его, и с которыми она, возможно, хотела расплатиться, распродав нехитрое имущество издательства - книги да старые компьютеры. Но то, что она не посвятила меня в свои планы, заставило меня заподозрить Лизу в каких-то тайных замыслах или временном помутнении рассудка. Правда, она аргументировала это тем, что не хотела на меня «вешать проблемы» и сама искала нового директора для издательства, но тщетно. Скорей всего, безоговорочно решив переехать в деревню на постоянное жительство и бросить работу, она посчитала, что без неё всё пойдёт прахом. Но, как известно, незаменимых людей не бывает. Словом, выяснив ситуацию и слегка «наехав» на Лизу, в спешном порядке начала искать нового директора. Причём сделать это надо было в течение трёх дней, так как наше «выяснение отношений» состоялось 18 сентября, а 1 октября Лиза уже переселялась в Тверскую область.



Перебрав в уме всех возможных кандидатов, я остановилась на одном знакомом ещё по «Компьютрейду», но за неимением под рукой его телефона и из-за позднего времени, отложила разговор назавтра. «Утро вечера мудренее» - гениальная поговорка. Как всегда на рассвете я проснулась с убеждением, что это, не такое уж привлекательное место надо преложить Ане, моей старшей дочери. Это было накануне её дня рождения - 19 сентября. Ей исполнялось 33 года - возраст Христа, сакраментальное число, которое просто обязано быть судьбоносным. Я восприняла это как знак свыше. А для неё - новое дело, возможно, приближающее к «месту» Служения. Аня прекрасно понимала, какие трудности её ожидают, но, «прислушавшись к внутреннему голосу», сказала, что это «её дело», и с моим предложением согласилась.

Забирая у Лизы документы и деловые бумаги по издательству, Аня по моей просьбе взяла и рукопись «Бликов». И вот, передавая их мне, она, извиняясь, сообщила, что прочитала всё «без моего разрешения». Я не то что возмутилась, а даже обрадовалась, так как всегда испытываю смущение, когда прошу кого-то что-то сделать для меня, тем более читать то, что, возможно, им и неинтересно. Но Аня меня заверила, что читала с большим интересом и ждёт продолжения. Этого было достаточно, чтобы возродить во мне желание продолжить свой труд.

Воспользовавшись случаем, я поделилась с дочерью своими сомнениями по поводу этической правомерности тех мест, где я называю людей и вещи их настоящими именами, а, кроме того, иногда употребляю сленг и крепкие выражения. Но она резонно заметила, что в наше время этим никого не удивишь - ни здравствующих, ни усопших. Действительно, или не совершай тех поступков, которые считаешь постыдными и чего будешь стесняться в будущем, или заранее будь готов к тому, что «всё тайное становится явным». Это я говорю в том числе и себе, потому что подспудно опасаюсь реакции своего мужа на откровения моего прошлого! Но ведь прошлого! И потом, стараясь сохранить внешнюю благопристойность, мы постепенно становимся ханжами, осуждая других и забывая о своих подобных «подвигах». Почему, собственно, я должна потакать этому, а также своему желанию казаться лучше? Ведь, не пройдя путь «воров и блудниц», не познаешь и многого другого. Всё, что было, - моё, мой неотъемлемый опыт, мои необходимые ошибки, мои ухабы и ямы, без которых мой путь не был бы моим путём. Я никогда не искала проторённых дорог и всё-таки вышла на простор. Значит, нет греха в моих поисках и падениях! Разве люди, погрязшие в стереотипах общепринятой морали, могут быть судьями? О нет! Опыт каждого из нас прекрасен, и в том, что мы совершаем, есть неведомый нам замысел и заложен некий высший смысл.


Непознанное

Мне было 32 года. Я уже 8 лет была замужем за Юрием Гантманом, оператором-постановщиком киностудии «Мосфильм». Жила в престижном доме на ХЛАМе - так именовали улицу Черняховского. Эта аббревиатура составлялась из слов: художники, литераторы, артисты, музыканты, объединяя расположенные в районе метро Аэропорт одноимённые кооперативы. Мой муж получил звание Заслуженного деятеля искусств, состоял в Союзе кинематографистов. Благодаря этому мы принадлежали к киношной элите. Мы посещали Дом кино в дни премьер и фестивалей, общались с известными людьми и имели право отдыхать в Пицунде. Правда, этими же привилегиями обладали директора гастрономов и бань. В общем, «зашибись»! Какая скука!

Не говоря о работе, чем же была заполнена моя жизнь, естественно, совершенно неправедная? Любимое домашнее занятие - чтение. Читала я в основном фантастику и романы из «Иностранки». Иногда в экспедициях удавалось купить что-то интересное: книги в основном я привозила из глубинки, где это тоже было дефицитом, но не таким, как в Москве. Читать я могла часами, забыв обо всём на свете.

Ане было уже 13 лет, и особого внимания она не требовала. А может, я была недостаточно внимательна к ней, уделяя большую часть свободного времени чтению, своим мимолётным увлечениям и посиделкам с подругами. В последние годы я мало обращала внимания и на своего мужа, хотя всё ещё следила за его внешним видом: покупала одежду, разные мелочи и иногда даже сама стригла. Но со временем он стал казаться мне скучным занудой, но в то же время - не хуже других мужчин. В отношениях с мужчинами меня привлекала игра - понравиться, увлечь, довести до кондиции. Это в некоторой степени меня развлекало, в этом был и некий спортивный интерес. При этом желательно было увлечься и самой. Это чувство влюблённости, которое я, признаюсь, педалировала в себе, приносило ощущение временного счастья и приводило меня в некоторую эйфорию. Я «летала на крыльях», берегла свою влюблённость, как хрустальную вазу, стараясь продлить её жизнь как можно дольше. Но всегда заранее знала, что скорый конец моего чувства близок.

И однажды утром я просыпалась с пустым сердцем и полным равнодушием к вчерашнему объекту моей влюблённости. И тогда наступал завершающий акт игры - я «разбивала вазу», отворачивалась от предмета своего былого увлечения. «С глаз долой - из сердца вон!» Наверно, такое отношение к противоположному полу более присуще мужскому характеру, но, я думаю, и многое другое во мне не совсем сочетается с расхожим представлением о том, что присуще женщинам. Через мою жизнь прошла череда мужчин, не оставивших в ней никакого. И память моя сохранила жалкие обрывки образов, имён, встреч и совсем не сохранила «постельных» сцен. Постель была для меня неотъемлемым атрибутом любовных похождений, который всегда был где-то на задворках. И зачастую интимные отношения служили тем самым орудием, которое разбивало мою «хрустальную вазу». Мне нравился флирт, но мало интересовал секс. Юра не раз говаривал, что когда-нибудь я найду себе любовника, который будет только чесать мне в голове, и всё. И я буду с ним счастлива! Но такого я не нашла до сих пор! А тогда я их меняла, как перчатки, естественно, стараясь сохранить всё в тайне от мужа. Думаю, он подозревал меня в изменах, но закрывал на это глаза. Ещё когда Юра предлагал мне пожениться, у нас возник это вопрос. Я сказала, что не хочу официально оформлять наши отношения, так как боюсь потерять самое дорогое - свободу и независимость. Но он меня уговаривал, мотивируя это тем, что я всё равно не свободна: у меня дочь и связанные с этим обязанности.



«Мы будем жить вместе… Хочешь, я буду сам провожать Анку в школу, чтоб ты могла поспать? И по хозяйству всегда помогу, и ничего взамен требовать не буду… Кроме одного: если будешь гулять, то не на студии!» В общем, уговорил. В шутку, сев за пишущую машинку, я составила договор между нами, где основным и единственным пунктом было предоставление мне полной свободы, - и он его подписал. Я спрятала договор в шкатулку с документами, сказав, что всё это хоть и с юмором, но вполне серьёзно.

Правда, условия договора я исполняла спустя рукава. Экспедиция, как правило, сводила на нет все мои благие намерения…

Лица моих бывших любовников иногда вдруг возникают на экране телевизоров, в прессе - и тогда я вспоминаю о них и узнаю их дальнейшую судьбу. Других неожиданно встречаю где-то, например, на международной выставке или во Дворце съездов, но так и не подхожу. Зачем, у нас нет ни общих интересов, ни притаившейся в глубине душевной близости. А может быть, боюсь, что в моей расплывшейся фигуре и постаревшем лице они не признают прежней Лены, и хочу остаться в их воспоминаниях всё той же очаровательной красоткой?

В конце 70-х годов в свои 32 года я была ещё достаточно хороша. С тоненькой талией, со вкусом одетая, пышные рыжеватые волосы и свежее личико. Выглядела я значительно моложе своего возраста и привыкла быть объектом повышенного внимания мужчин. Да и женщины мне часто делали комплименты. Особенно я нравилась почему-то женщинам немолодым: матерям подруг и друзей, тёткам мужа. Я, конечно, уделяла своей внешности больше внимания, чем в юности, но этим не злоупотребляла. Моя внешняя привлекательность была обыденной данностью для меня.

Тот мой облик сохранился не только на фотографиях. Частенько он мелькает и на телеэкране, когда повторяют музыкальный фильм «Сватовство гусара». Полк гусар во главе с артистом Боярским под звуки бравого марша въезжает в город, а молодые купчихи приветствуют его, «в воздух чепчики бросая». И я среди них, крупным планом у окна посылаю воздушные поцелуи, а затем плавным движением бросаю, только не чепчик, а шарф. То в белом парике, то в чёрном. Это было лето 79 года прошлого столетия, можно сказать, в прошлой жизни.



Светлана Дружинина, с которой, как я уже писала, я встретилась на своей первой короткометражке, а потом стала и соседкой по дому, пригласила меня на свою картину ассистентом художника по костюмам. И так получилась, что актриса, которая должна была участвовать в групповке, не пришла. Светлана попросила меня надеть её костюм и занять место в окне. Я никогда не стремилась в актрисы, тем более, что на съёмочной площадке им приходилось напряжённо работать, включая время на грим, одевание, заучивание роли и тому подобное, - в общем мало приятное и обременительное занятие. Но в этом случае, чтоб выручить Светлану, к которой я относилась с большой симпатией и уважением, я согласилась. Теперь я очень этим довольна и благодарна Дружининой - она подарила мне на будущее отражение моего живого прошлого. В начале ноября в Доме кино на премьере «Сватовства гусара» она, представляя как режиссёр-постановщик членов съёмочной группы и актёров, не забыла представить и меня, сказав, что я «буквально своей прекрасной грудью закрыла амбразуру».

Итак, я была прекрасна, когда стояла в сиреневом платье, которое сама связала, предварительно распустив мужнин свитер. Я причёсывалась, стоя перед огромным зеркалом в холле Дома кино, прихорашиваясь перед банкетом, по традиции сопровождающим киношные премьеры. А справа маячили фигуры двух юношей, облик которых как бы растворялся в серебристом свете люстр и тумане памяти. Помню только тёмные кудри одного из них и глаза цвета голубиных крыльев - нечто напоминающее головку ангела на фресках европейских художников.

Потом был банкет в ресторане Дома кино, шутки, тосты… Слева от меня оказался незнакомый мне гость, который представился Резниковым. Я сделала вид, что мне хорошо знакома его фамилия, но понятия не имела, кто это. Как оказалось, он был известный представитель, как сейчас принято выражаться, шоу-бизнеса. Пристал он ко мне со страшной силой и всё с одной просьбой: дать телефон для сына своей знакомой, который «буквально влюбился с первого взгляда», увидев меня в холле. Юноша якобы был ещё и сыном очень известного дирижёра Кондрашина, о котором я, далекая от музыкального мира, ничего не знала и не слышала, кроме фразы «оркестр под управлением Кирилла Кондрашина». Это имя было отзвуком, оставшимся в памяти от радиопередач, которые в свою очередь тоже служили фоном чего-то расплывчатого. У моих родителей, как и у моего мужа, была привычка держать на кухне постоянно включённым приёмник, а концерты, как известно, излюбленная палочка-выручалочка тех, кто составляет программы. Впоследствии назойливое бормотание из приёмника стало и для меня естественным, только радио сменил телевизор - так я стала всегда пребывать в курсе всех событий.

Но вернусь к событиям тридцатилетней давности, как оказалось, сыгравшим большую роль в моей дальнейшей жизни. Тогда за праздничным столом Резников меня так достал, отвлекая от более интересных разговоров, что я продиктовала телефон. Но тут же об этом забыла. Тем более, что в конце вечера возникли другие проблемы. Провожать меня увязался директор Экспериментальной телестудии Марьяхин, мужчина представительный и мною доселе очень уважаемый. Он предложил подвести меня домой, и я не предполагала, что могут возникнуть какие-то осложнения. Не доезжая до моего подъезда метров сто, он неожиданно остановил машину и проявил прямо-таки юношескую прыть, и намерения его были вполне определёнными. Я была в замешательстве, так как не знала, как себя вести, чтобы улизнуть без потерь. Дело не в том, что я не умела давать отпор мужикам, а в том, что Марьяхин был парторгом моей партячейки, работодателем моего мужа, в общем, мы, мелкие сошки, были в его власти. Поэтому я опасалась проявить грубость, чтоб его не обидеть. Всё кончилось тем, что я выскочила из машины и помчалась к дому через дворы, при этом понимая, что в его возрасте и с его комплекцией он вряд ли бросится мне вдогонку. Забегая вперёд скажу, что, несмотря на мои опасения, эта история не имела никаких негативных последствий. Случайных встреч с ним в коридорах студии я старательно избегала, даже на партсобрание не пошла, сказавшись больной. А через пару месяцев он скоропостижно скончался.

Вслед за банкетом прошла череда Октябрьских праздников, которые мы, как всегда, бурно встречали в компании друзей. Было, наверное, 9 ноября. У меня сидела Женька и ждала телефонного звонка от своего любовника. Чтоб никто не мешал разговору, она отослала Юрку на рынок, «за капустой, а то голова болит с похмелья». Назавтра мы собирались к Наташке на день рождения - она устраивала девичник - и обсуждали, что ей подарить. В это время раздался звонок. Женька бросилась к телефону, но разочарованно протянула трубку мне:

- Иди, твой хахаль звонит!

- Да нет у меня никакого хахаля! - лениво отмахнулась я. Наверно, не туда попали.

- Да тебя, тебя! Иди скорее, только говори побыстрее, а то Юрка вернётся, а мне должен (не помню кто) позвонить! - нервничала Женька.

На другой стороне провода оказался тот самый «сын знакомой», который, представившись, стал настойчиво просить о встрече. Я увиливала как могла, но грубо оборвать разговор было не в моих правилах.

- Ленка, заканчивай трёп! Да договорись ты как-нибудь, только вешай трубку скорее! - вопила над ухом Женька.

- Хорошо, - и тут сработало обычное клише: - Большой театр и шесть часов вечера.

Я так спешила, подгоняемая Женькой, что даже телефона у него не успела взять, исключив возможность отменить встречу. Рассудив, что смогу встретиться с молодым человеком, практически не прерывая свой путь к Наташке на проспект Вернадского, я успокоилась. Таким образом, за выделенные ему 15 минут я собиралась успеть интеллигентно отделаться от непрошеного ухажёра. Совсем не прийти мне мешало чувство долга - раз уж договорилась, будь добра исполняй обещание… Так я познакомилась с Андреем Кондрашиным.



Мы встретились на ступеньках Большого театра. Как сейчас мне видится - в руках у него был цветок. Он был хорош собой, высокий, прекрасно одетый - но возраст! Он явно был лет на двенадцать моложе! Скорее всего, он ошибся в оценке моего возраста. «О нет, я не могу с вами встречаться! - заявила я. - Вы так молоды, а мне уже, между прочим, тридцать два года!» В моём представлении, юных мальчиков заводили себе дамы бальзаковского возраста, к категории которых я себя ещё не причисляла. Мне казалось, что в таком неравном альянсе есть что-то постыдное, чуть ли не сексуальное отклонение. Но Андрей повёл себя очень корректно и, соглашаясь более не досаждать мне, попросился всё-таки сегодня сопровождать меня к подруге. Понимая, что препираться нет ни времени, ни желания, я взяла его с собой.

Тогда Андрей поразил меня и моих «баб» своей нарочитой вежливостью и предупредительностью. Например, стоило мне встать, как он тоже немедленно вскакивал, чтобы отодвинуть мой стул, а затем таким же образом помогал сесть. Я, конечно, была знакома со светским этикетом, но в такой тёплой компании это было занятно. Вообще, он всячески выражал своё уважение и обожание, развлекавшее меня и моих подруг. При том совсем не курил и не пил, зато мне не забывал подливать регулярно.

Застолье кончилось не поздно, и он предложил заехать к его друзьям, жившим по соседству, - семейной паре на чашечку кофе. Наташка с Лизкой стали меня подзуживать, типа «слабо тебе, что ли!», и я, будучи слегка навеселе, согласилась. Никаких интимных планов у меня не было, скорее наоборот. Я доверилась благопристойности «семейной пары», и на такси мы прибыли к ним в гости. Нас действительно встретили милые молодые люди: он - кавказец, она - русская, но с каким-то провинциальным акцентом, зато очень тактичные: ушли на кухню, а мы оказались в комнате одни. Андрей усадил меня в кресло, напротив нас на импровизированном журнальном столике появились коньяк и сигареты - и потекла тёплая беседа… о чём, не помню. Я прилично выпила, и, понимая, что меня соблазняют, была достаточно сдержанна - вела круговую оборону. Хозяева куда-то окончательно исчезли, как объяснил Андрей, до утра, предоставив нам полную свободу. Хмель постепенно выветривался, и я решила, почему бы и не остаться, хотя при этом и подумывала, а может, лучше смыться? «Мне надо позвонить, где это можно сделать?» - спросила я, всё ещё не решив окончательно: остаться или найти предлог, чтоб вовремя уйти. Он подвёл меня к окну, откинув штору, и показал внизу темневшую среди сугробов телефонную будку. «Но только сумку оставь, а то я опасаюсь, что ты сбежишь». - «Надо же, какой проницательный!» - подумала я и ушла звонить. Спустилась на лифте, прошлась по свежему морозному воздуху и, окончательно отрезвев, сообщила по телефону мужу, что останусь ночевать у Наташи. Чтоб он не звонил, предупредила, что телефон у неё не работает и я звоню из автомата. (Уезжая от Наташки, мы договорились с ней на «всякий пожарный», что трубку она снимать ни при каких условиях не будет до тех пор, пока я не перезвоню ей особым кодом: звонок и трубку опустить, повторить приём ещё раз, а потом уже звонить нормально.) Юрка воспринял это спокойно, как в порядке вещей. Привык уже. Я частенько оставалась ночевать у подруг - а они все, кроме Женьки, были в то время не замужем.

Так вот, позвонив мужу, я повернула назад к дому, и, о ужас! Я не знала, куда мне идти. Вот это чувство полной растерянности я запомнила как самое яркое пятно того вечера. Стою я одиноко неизвестно где, ночь, людей не видно, денег ни копейки… Наверное, в этот момент я окончательно отрезвела. Дом помню - вот она, белая «башня», слава богу, с одним подъездом. Расположение квартиры тоже отпечаталось в голове, а вот этаж… И тут всплывают в памяти две пары ярких полосатых плавок, сушившихся на балконе на фоне звёздного неба. Это меня так поразило (зима ведь, мороз), что я спросила у Андрея, откуда они там взялись. «Мы с Зауром (так, кажется, звали хозяина) вчера были в бассейне…» Спасительные плавки! Судорожно пошарив глазами, я нашла их на балконе 14-го этажа! Как маяк, они указали мне путь в постель к Андрею. А утром он готовил мне завтрак, всячески ухаживая и опекая, будто это я была младшая, а не он.

Оказалось, что ночные хозяева - на самом деле гости, временно живущие в квартире Андрея. Так что у моего новоиспечённого любовника была «хата» - большое удобство, облегчающее отношения, и большая редкость в столь юном возрасте.

Ко всему прочему, у него была Мама! Мама, наверное, было основное, ради чего потрудились боги, стараясь нас познакомить…

Нина Леонидовна появилась неожиданно, чуть ли не во вторую нашу встречу. Оживлённая, интересная, шикарно одетая в серую норку дама ворвалась в квартиру Андрея с возгласом:

«Мальчики, девочки, я за вами. Поехали на концерт в Зарядье!» Похоже, она знала, что Андрей завёл себе новую пассию, а именно меня, и безудержное любопытство не позволило ей дольше выжидать, когда можно будет познакомиться. Тем более, что «друг» Резников, который в те времена был действительно на правах друга семьи, ей обо всём доложил. Наверное, я ей понравилась, хотя я чувствовала себя не в своей тарелке: мало того, что её сын значительно младше меня, так ещё, как нарочно, всё моё лицо накануне покрылось мелкой красноватой сыпью - очередная вспышка аллергии на что-то. Кроме того, я была в рабочем наряде, что, по моему мнению, не соответствовало намечаемому мероприятию. Но Нина Леонидовна уверила меня, что выгляжу я отлично, и на концерт мы поехали. Нина Леонидовна сама вела машину, что мне очень импонировало. Мне нравились такие самостоятельные современные женщины, сохраняющие при этом женственность и изящество. На студии были не редкостью дамы, которые сами сидели за рулём, но, как правило, они относились к категории «коней с яйцами» - по-мужски курили и злоупотребляли крепкими выражениями. Мать Андрея представляла же тот тип женщин, который мог бы служить для меня образцом и объектом подражания. К тому же она была очень мила со мной и без умолку говорила. В частности, я узнала не только всю печально-счастливую историю об её избавлении от мужа, дирижера Кондрашина, оставшегося, кажется, в Голландии, но и то, что её любовник (надо же, какое совпадение) младше Н.Л. лет на пятнадцать. То есть поставила все точки над «и», показав таким способом, что совсем не против увлечения сына взрослой женщиной, а скорее даже наоборот, всячески его благословляет.

В дальнейшем Н.Л. проявляла ко мне неизменное внимание, однажды прямо затронув тему, почему бы мне не стать её невесткой. Она приглашала меня на разные мероприятия даже без Андрея. Однажды ей даже удалось вытащить меня на лыжную прогулку, хотя это было мало привлекательным для меня занятием. Вообще, к спорту я не была приучена с детства, не приобщилась к нему и в зрелые годы. Причина, наверное, в том, что я не люблю себя напрягать - если можно избежать лишнего давления на себя, я это делаю. Правда, иногда приходилось заниматься каким-либо видом спорта, но, как правило, в угоду мужу или любовнику - как способ совместного препровождения времени. Так, с первым мужем немного каталась на лыжах. А вот байдарку, которая меня сама везла, я любила. Но к спорту этот вид развлечения не причисляла, так как он приносил удовольствие, не требуя особого напряжения сил. Коньки тоже не очень привлекали, а «гоняться» на скутере - это мне нравилось. Верхом ездить приятно, а ловить рыбу - скучно. В общем, если не требуется физических усилий, но разнообразно и приносит новые впечатления, это ещё может меня заинтересовать, а если это спорт ради спорта, мне даже время на него жалко тратить. Например, до сих пор считается очень престижным играть в теннис, особенно на каком-нибудь элитном корте. Даже бездельничая в пансионате деятелей кино и искусства в Пицунде, я не подвиглась на это.



Кстати, в Пицунду, где мы отдыхали с Юрой, приехала и Нина Леонидовна. Юрка злился, всё время ворча: «Что она к тебе прилипла?» Как будто чувствовал, что знакомство с Ниной будет началом конца нашего союза. Мне же нравилось общаться с ней. Она мне казалась эталоном интеллигентной, но в то же время свободной женщины. Людмила Резник-Ткаченко, о которой я расскажу ниже, в своей книге ни о чём назвала Н.Л. «одной светской дамой» с налетом скепсиса и, я думаю, немалой долей завести. Мне эта «светскость» в Нине импонировала - это было не только умение красиво одеваться, соблюдать этикет, но и масса других тонкостей, из которых, собственно и состоит видимая часть светскости. В ней сочеталось неуловимое очарование живого ума, противоположного занудству и пафосу, и шаловливость девочки: жизненная, женская мудрость и вечная молодость души. Ей тогда было 50 лет, и я думала, что, когда «вырасту», постараюсь быть такой же. И теперь, двадцать лет спустя, я всё ещё придерживаюсь этого эталона неувядаемого интереса к жизни, интеллекта и уживающихся рядом идеализма, женской практичности и современного прагматизма. И, конечно, отдаю должное роли, сыгранной ею в моей жизни.

Началось всё с того, что, вернувшись из очередной поездки к морю, Н.Л. поспешила сообщить, что на пляже познакомилась с удивительной женщиной, которая увлекается какими-то восточными учениями - что-то среднее между религией, йогой и ещё чем-то… В общем, не совсем понятно, но интересно и притягательно. Эта женщина, а звали её Людмила (Резник-Ткаченко), по профессии якобы журналист, собирала в Москве группы и читала лекции на квартирах. Тогда это было обычным явлением - всё, что было официально запрещено, собирало людей по интересам в подвалах и на квартирах. В Москве того времени бурно процветала так называемая «кухонная жизнь». В гости ходили со своими тапочками и угощениями. Зато собирались часто и дружно. Многие до сих пор испытывают ностальгию по тем встречам и дружескому теплу, царившему на этих «междусобойчиках».

Меня очень заинтересовала тема, которую в общих чертах обрисовала Нина Леонидовна, и я с энтузиазмом поддержала её идею продолжить курортное знакомство. По своей инициативе Нина собрала небольшую группу заинтересовавшихся людей и предложила Людмиле заниматься с нами. Так как мы все были людьми по меркам того времени достаточно обеспеченными, то могли предложить за лекции достаточную сумму, эквивалентную той, что Людмила собирала с группы в 25-30 человек. Нина, естественно, предложила для сборов свою квартиру.

Помню первое занятие. Я с нетерпением ждала этой встречи, так как Нина наделяла новую знакомую эпитетами, от неё же и услышанными, - «Учитель», «Посвящённая», которые произвели на меня сильное впечатление. Но вот она появилась - и меня постигло некоторое разочарование. Людмила как бы не соответствовала тому образу, который возник в моём восторженном воображении. Естественно, первое впечатление складывалось от моего восприятия её внешности. Слишком полная, она казалась какой-то простоватой. Тёмные, небольшие глубоко посаженные глаза, совершенно неинтересная внешне, если не сказать некрасивая, она не привлекала моих симпатий. Немного поговорив о значении дыхания в духовном развитии, она сразу приступила к практическим занятиям йогой. Те упражнения, которые она показывала и которые мы должны были хором за ней повторять, вызывали у меня безудержный смех. Надо было поочередно сопеть одной ноздрёй, а потом, набрав полные лёгкие воздуха, фукать как можно дольше и громче. Так йога сразу впала у меня в немилость как нечто неестественное и напоминающее ленинградскую историю с бодибилдингом.

Под конец занятий Людмила стала показывать нам азы медитации. И тут вдруг я почувствовала нечто! Не сказать, что это было озарение, нет! Это было нечто в тумане, предчувствие, лёгкий бриз… трудно описать. Но я знала, что за этим скрывается именно то, что я давно ищу, то, без чего уже не смогу. Это был фатум, трубный глас судьбы!

Та первая медитация, вернее её техника, так и осталась основой всех других видов медитаций, которые я применяла и которым в дальнейшем стала обучать других.

Людмила проводила её следующим образом:

- Сели ровно, выпрямили спину, расслабили живот.

- Отдыхаем, наши мысли уходят, растворяются, глаза закрыты.

- Мы видим астральный свет сверху, мы стремимся к этому свету.

- Мы открываем вверх наши чакры. Они, как чашечки лотоса, раскрывают свои лепестки вверх.

- Открываем вверх первую чакру, родничок. Устремляемся к свету, и свет пронизывает нас до следующей чакры, двойки - это третий глаз, точка между бровями.

- Проводим луч света вниз через третью чакру - она находится на уровне горловой впадины.

- Следующая, четвёртая чакра, сердце-любовь, это - середина груди, вилочковая железа; затем проводим свет через остальные чакры последовательно: пятая, солнечное сплетение, «воля»; шестая, «сакрал», на уровне половых органов. И, наконец, седьмая - энергия «кундалини», уровень копчика…

- Хорошо. Мы все пронизаны светом. Стоим в свете, пропуская его сверху вниз…

Приблизительно так. Стараюсь воспроизвести в воображении эту первую медитацию, но она сливается с последующими и, наконец, с теми, во время которых стали проявляться образы, возникло разумное видение. Поэтому за точность в описании именно той первой медитации отвечать не могу. Во всяком случае, в тот момент передо мной приоткрылась дверь в мир, который я искала, потому что подспудно знала его, но он покоился где-то на самом дне моего сознания. И вот он начал всплывать, и этот поток нельзя было остановить, да я и не позволила бы никому этого сделать.

Характерно, что основными противниками моих эзотерических занятий стали самые близкие мне люди: родители, Женька и прежде всего Гантман. Он почувствовал прямую угрозу нашему семейному благополучию, моё явное отдаление от него, мой постепенный уход. Моё увлечение становилось для него врагом, который хуже любовников, подруг и т.п. Хотя раньше Юрка сам меня знакомил с некоторыми представителями нетрадиционных наук. Например, однажды в Доме кино мы столкнулись с гипнотизёром Райковым, которого Юра откуда-то знал раньше. Ему даже польстило сделанное мне предложение Райкова стать его ассистентом. Он вроде бы разглядел во мне какие-то необычные способности. Но гипнотизёр вызвал во мне отвращение своим сходством с жабой, и я отказалась - чары гипноза на меня не подействовали. Ходили мы с Гантманом и к его знакомому оператору-документалисту слушать лекции об НЛО, что было очень интересно. Но увлечения «тарелками» не последовало - всё осталось на уровне любопытства. Тем более что в теорию инопланетян Ажажи мне не особенно верилось. Дома у Юры, как и многих интеллигентов, интерьер украшали маленькие скульптуры ангельских головок, найденные во время киноэкспедиций, и было несколько книг по иконописи. Я тоже дополнила эту коллекцию «уведёнными» с «Мосфильма» накидками с золотым шитьём, крестами, в том числе бутафорскими, и сиротливо висящими на стенке резными лампадами. Модных в то время икон, служивших скорее некоторым выражением акта протеста против всяческих запретов, чем символом веры, у нас не было.

Даже Библии в нашем доме не было, хотя некоторые москвичи имели ещё старые издания. Первая Библия ко мне «пришла» опять же через Нину Леонидовну. Она позвонила мне, сообщив, что кто-то из её знакомых продаёт привезенный из-за границы экземпляр, причём очень дёшево - 50 рублей (для сравнения, купленное у неё же золотое кольцо с бериллом стоило 150 рублей, а моя месячная зарплата равнялась 130 рублям). Золото было большим дефицитом, а в то кольцо, которое я приобрела у Нины, был ещё и вправлен восьмигранный берилл - символ мудрости и высшего знания. Это кольцо я посчитала преддверием поджидающих меня открытий, магическим атрибутом, которым, повинуясь неведомому порыву, снабдила меня Нина. А уж Библия - это дело святое, хотя бы и украденная из гостиничного номера (в Европе было принято держать в номерах для нужд постояльцев Библию или Новый Завет). Библия была ещё большим «дефицитом», так как в Советском Союзе не издавалась, как и вся подобная ей религиозная, а тем более оккультная литература.

Этой Библией я пользуюсь и сейчас. А тогда, взяв в руки ещё чуть-чуть пахнущую типографской краской, в чёрном мягком переплёте с красным обрезом книгу, я почувствовала нежность, смешанную с узнаванием чего-то родного, близкого и главное - живого.

Читала я её отрывками, с того места, где откроется, мало что понимая, но впитывала в себя то, что позднее назову «энергией». Особенно меня поразил тогда тот факт, что многое, считавшееся народной житейской мудростью и выразившееся в пословицах, на самом деле взято из Библии и в некоторых случаях слегка перефразировано. Я подумала о том, что многие из хранящих в своём доме Библию на самом деле только пыль с неё смахивали. Так в моих глазах слетал ореол с некоторых представителей интеллигенции, ранее именовавшихся высоко духовными личностями. Ореол святости они сбросили ещё раньше. Так начинали рушиться в моих глазах замки из песка, подпитывающие людские авторитеты и, как правило, построенные ими самими. Боги стали «гибнуть» позднее.



Я и сама хранила некоторые предметы не очень отдалённой «старины», но это доставляло мне не только эстетическое удовольствие, но и, по моему мнению, привносило какую-то загадку и особый дух преемственности поколений в моё жилище. Из экспедиций я привозила не только камни, но и предметы с налётом старины. Например, после возвращения с Кавказа моя коллекция пополнилась старыми подковами, коваными ножами для срезания сот и необычными окаменелостями. А кавказский пояс, украшенный медными гвоздиками, я с гордостью носила на своей талии. Всё это куда-то пропало во время многочисленных переездов с квартиры на квартиру. Однажды чемоданчик с раритетами просто был брошен в одной из старых квартир из-за моего временно-возникшего под влиянием новых взглядов. Я решила, что всякий хлам воспоминаний, утяжеляя мою ауру, тянет назад, мешает продвижению моего духа, и надо расставаться со всем отжившим без сожаления. Тогда я ещё не понимала, что если мне что-то может помешать, значит, это мой дух слаб: он не может противостоять негативным влияниям, и это моя беда и вина, а не того, что мне якобы мешает. Всё лишнее должно отпасть само, незаметно, без усилий, и ничего нельзя «отрывать от сердца» намеренно. Мы не знаем до поры, что на самом деле лишнее и с какими привязанностями нам следует расстаться в первую очередь, что находится на поверхности, а что - в глубине. Не следует вырывать то, что стало тобой, - это приносит боль, с которой предстоит совладать, тратя на это силы и внимание. Это близко к технике «послушания», когда вся внутренняя энергия направлена на глубинный «грех», удалить который невозможно, пока не отпадёт наружная короста. И углубившись в себя, нацелив всю свою силу и суть на это маленькое зернышко, не видишь ничего вокруг. К чему приводят копания в себе - к депрессии и одновременно к самоуничтожению. Подозреваю, что такое «послушничество» инспирировано эгрегором ради того, чтобы не дать человеку, погружённому в себя, возможности объективно анализировать окружающую действительность.

Наши родители принадлежали к поколению воинствующих атеистов. Мы же, воспитанные в послевоенное время, могли причислить себя к атеистам пассивным. Религия была для нас элементом культуры, с которой мы поддерживали ни к чему не обязывающие связи: музеи, памятники старины… В детстве, гуляя с подругами, мы иногда из любопытства заглядывали в церковь, но только мимоходом. Ставили свечи и даже обращались с просьбами к ликам святых, но во всём этом преобладал элемент игры.

Учась в художественной школе, а потом в училище, я, естественно, соприкасалась с религиозными культами, но интересовали они меня тоже с точки зрения визуальной, художественно-исторической ценности.

Например, мы никогда не проходили мимо церкви в Сокольниках. Роспись на её стенах производила на меня сильное впечатление, но не религиозное, а скорее эмоциональное, воздействуя своей энергетикой, хотя я тогда подобными понятиями не оперировала. Мне казалось, что все образы этой церкви созданы Врубелем - лики с огромными тёмными глазами были подобны лицам с полотен этого художника. Так ли это на самом деле -до сих пор мне неизвестно.

Весной, кажется, 80 года (похоже, что это было время весеннего равноденствия, 21 марта, когда ещё по оврагам и в тени деревьев лежал снег), я «услышала», что должна креститься. Основанием для этого послужило требование свыше, обоснованное необходимостью выйти из-под власти всякого эгрегора, а у меня якобы оставались связи по крови с еврейским эгрегором. Так я «клин клином вышибала», то есть становилась как бы между влиянием всех эгрегоров. Для меня это была магическая операция. Так что ритуал крещения я восприняла не как таинство, с трепетом и религиозным экстазом, а как необходимое действие, не вызывающее никаких эмоций. Я понятия не имела, крестят ли в наше время вообще, а тем более взрослых, и поделилась со своими проблемами с Андрюшей Кондрашиным. Он предложил мне съездить в подмосковный посёлок Переделкино, где он не раз бывал. Он вспомнил, что там есть действующая церковь и даже отдельное здание крестильни. Я где-то достала крестик, возможно, даже из мосфильмовского реквизита, повесила на серебряную цепочку, и с тем мы отправились в Переделкино. Всё прошло как по маслу. Сначала мы заняли очередь на регистрацию, потом заплатили какие-то гроши, и нас отправили погулять до часу дня, когда батюшка должен был приехать и приступить к крещению.

Переделкино - красивое место, пропитанное духом элитарности мира искусства. Мы прошли мимо заколоченных домов и жилых дач, отдавая дань уважения их былым и настоящим владельцам. Затем заглянули на местное кладбище, где Андрей провёл меня к могиле Пастернака. К самому памятнику я не подходила, побоявшись утонуть в сугробе подтаявшего снега. Андрей же, сам пописывающий неплохие, на мой взгляд, стихи и относившийся к поэзии с большим пиететом, даже положил на могилу букетик цветов.

К назначенному времени мы вернулись на церковное подворье. Кроме меня в этот день должны были крестить ещё несколько младенцев, которых держали на руках их будущие крестные родители. Батюшка был весёлый рыжий мужик лет сорока. Оглядев меня с ног до головы, он внимательно обозрел Андрея и произнес, обращаясь ко мне: «А у тебя есть крёстные?» И предупреждая мой ответ, заметил: «Крёстным отцом не может быть тот, с кем ты потом будешь жить как с мужчиной!» Затем, уже обращаясь к Андрею, весело продолжил: «Ну решай! Будешь крёстным али нет?» - «Нет, конечно!» - поспешил отречься от отцовства Андрей.

- А как же мне без крёстных родителей? - расстроилась я.

- Да никак, вспоминай свою родную маму - она будет тебе вместо крёстной матери, - ответил батюшка.

- Она умерла, - с сомнением проговорила я, про себя расстроившись, что крещение, видимо, не состоится.

- Тем более, будет у тебя защитница на небе! - обнадёжил меня батюшка и повёл за собой в крестильню.

Крестильная зала представляла собой большую квадратную комнату, на середине которой стояла купель. Икон было немного, зато по всему периметру стен на уровне потолка были крупно написаны изречения, которые хором мы читали, ходя гуськом вокруг купели вслед за батюшкой.

Младенцев батюшка макал в купель, потом их обёртывали пелёнкой и держали на руках крёстные родители.

А мне батюшка приказал раздеваться.

- Как, совсем? - изумилась я.

- Ну да! Вон, ступай за занавеску, а потом опускайся в купель.

Купель за занавеской оказалась небольшим бассейном, примерно два на два метра, в который можно было спуститься по ступенькам. Я выполнила распоряжение батюшки - разделась и вошла в воду, встав спиной к ступенькам. Всё-таки батюшка, хоть и служитель церкви, но мужчина. Батюшка, некоторое время поколдовав с младенцами, появился надо мною с большим кувшином и принялся меня поливать холодной водой (наверное, святой). Затем дал простыню и велел, обмотавшись, босиком выходить в залу.

Когда я вышла, уже с крестиком на груди, который мне надел батюшка, он приступил к замечательному обряду, о котором я раньше никогда не слышала. У тех младенцев, которые имели жалкие волосёнки на голове, он отстригал ножницами прядки, сматывал в клубочек и бросал в купель. Затем он подошёл ко мне и отхватил здоровенный локон (волосы тогда у меня были почти до талии). На мой недоумённый взгляд он ответил:

- Они же лысые, а у тебя много волос. Я твои за место их брошу в воду, если потонут - недолго им жить, а если будут плавать, значит, Бог им долгую жизнь пошлёт, - объяснил он, наматывая на свой палец отдельные пряди и делая клубочки.

Все клубки из моих волос топорщились на поверхности.

Так с тех самых пор я стала крещёной христианкой, хотя веры в традиционном смысле это мне не прибавило.



В церковь я заходила, даже научилась креститься, что иногда и делаю под сводами храма, когда чувствую в этом потребность или необходимость, но при этом читаю «свою», рождающуюся изнутри молитву, обращаясь не к окружающим меня иконам, а к высшему, безликому и не имеющему образа божеству. Итак, мои занятия эзотерикой продолжались. Сначала Юра не особенно противился, по-видимому, считая, что «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало». Наверное, он расценил, что это моё увлечение менее угрожает его покою, чем мои «походы по подругам». Меня же постепенно захватывало. В свободное время я предавалась медитациям, хотя и не знала точно, зачем я это делаю. Та ментальная база, которую я получала от Людмилы, меня уже не удовлетворяла. Возникало слишком много вопросов, ответы на которые частично я искала в скудной доступной литературе. Не могу точно восстановить последовательность событий, но, кажется, в это время мне в руки попали ксерокопия книги Блаватской «В дебрях Индостана», «Роза мира» Даниила Андреева и отрывки из книг Алисы Бейли. Блаватскую я прочитала взахлёб, так как эзотерика в её описаниях удачно уживалась с приключениями и экзотикой неведомой Индии. Тогда только можно было мечтать о дальних путешествиях, и мистика Востока удваивала интерес. Даниил Андреев мне показался занудным, и я его читала с пятого на десятое. А вот от Бейли пришла в неописуемый восторг, ничего при этом не поняв. Но в тех отрывках из «Трактата о Семи Лучах» было нечто завораживающее, «моё!», необходимое как воздух. «Дайте мне продолжение!» - попросила я Людмилу. «Вам ещё рано!» - отрезала она. «Ну и ладно, я сама буду биться и искать. А то больно умная, знает, рано мне или нет!» - возмутилась я в душе. И решила добиться всего сама, правда, чего именно - плохо себе представляла. Наверное, во мне проснулось моё овновское упрямство, и впервые где-то в уголках души обнаружилось честолюбие: «Я достигну больших высот, чем Людмила, я могу, и во мне всё для этого есть!»

Я заподозрила Людмилу в том, что она боится расстаться со своим положением Учителя, если вдруг кто-то будет знать не меньше, чем она, а может, продвинется ещё дальше. Так Людмила стала терять свой непререкаемый авторитет в моих глазах. Правда, этому способствовало ещё несколько случаев.

Когда мы только начали свои занятия, флер экстраординарности и мистики вокруг личности Людмилы был очень плотен. Её слова воспринимались с полным доверием, как некие откровения, причём всему придавался какой-то фантастически-эзотрический смысл. Однажды, придя в новой нейлоновой шубе, она, красуясь, заявила: «Вот мне нечего было зимой надеть, и Иерархия прислала мне шубу!» «Потрясающе!» - подумала я и представила себе картину: открывает Людмила дверь, а за дверью на половичке лежит пакет с шубой. Может быть, это и выглядит наивным для моих 33 лет, но это так и было. Какое-то время её слова я впитывала с «открытым ртом», даже не стараясь пропустить их через сито здравого смысла. Я просто витала в эзотерических облаках, не предполагая, что у слова «послать» есть более глубокий мистический смысл, воспринимая всё сказанное буквально. Но и Людмила, прекрасно видя происходящую в наших головах путаницу, не спешила внести ясность.

Через некоторое время Людмила предложила желающим посещать занятия своей знакомой, которая лечила руками и занималась прикладной эзотерикой (как теперь говорят, была биоэнергетиком). Я, конечно, «с визгом» согласилась. Наш преподаватель (её, кажется, звали Валентиной) была очень милой и простоватой женщиной. Стараясь показать нам свои способности двигать энергией предметы, она усилено махала руками над коробочкой от валидола, пока не создавала ветерок, слегка покачивающий тюбик. «Я сегодня не в форме, но делать это надо именно так, как я показываю», - без тени смущения заявила она. Казалось бы, такие эксперименты должны были отбить охоту и веру, но этого не случилось. Я свято верила в возможность животного магнетизма, как это называл ещё Месмер. И потом, я уже сталкивалась с тем, что учителя часто не умеют делать того, чему сами учат. Например, когда я училась в художественном училище, рисование у нас преподавала тётка, видимо, никогда не державшая карандаш в руках. Но теорию она знала очень хорошо, видела наши ошибки, и, как ни странно, ей удалось научить нас неплохо рисовать. Так и знаниям Валентины я полностью доверяла. Энергию, исходящую из моих рук, она нашла самой сильной среди всех своих учеников. Но, думаю, этот эффект был не природным, а сознательно наработанным мною.

Как только я поняла нехитрую технику концентрации энергии в руках или глазах, я сразу стала практиковаться в этом. Ставила пред собой руки на расстоянии 20-30 см ладонями друг к другу, представляла, что в одной из них шарик, и начинала перебрасывать его от одной ладони к другой. Почти сразу стала немного лечить.

Первыми пациентами были, естественно, Женька и Юрка. Ему я сняла отёк ноги, которую он подвернул, и был готов на всё, лишь бы встать и назавтра отправиться на съёмку. Я делала круговые движения правой рукой над его лодыжкой. Но в какой-то момент почувствовала, что боль исходит из другого места, где-то сбоку. Я переместила ладонь, найдя этот поток боли, похожий на нити паутины, которые как бы приникли к моей коже, и стала делать вращательные движения, причём не акцентируя внимания на том, как я это делаю: по часовой стрелке ими против часовой, а подчиняясь интуиции. Левую ладонь я немного приподняла вверх. У меня было ощущение, что через левую руку в меня вливается космическая энергия, давая мне силы, а правая «работает» где-то внизу. Опухоль опала на глазах, оставив синяк. Юра смог наступать на пятку и был в восторге, что не придётся отменять съёмку. Этот случай говорит ещё и о том, что сначала он спокойно и даже положительно относился к моим занятиям.



Женьке я убрала лихорадку с губы. Мы собирались на какую-то гулянку, но неожиданно, прямо на глазах, её верхняя губа стала распухать. Потом появился большой водяной прыщ - просто ужас! «Давай я попробую убрать лихорадку?» - предложила я, хотя не была уверена ни в её согласии, ни в результате. Это для меня тоже был эксперимент. «Делай что хочешь, только помоги!» - потребовала Женька. «Я попробую, но ты должна мне верить. Если внутри тебя будет сопротивление - ничего не получится!» - обезопасила я себя. «Да, да, конечно верю!» Думаю, Женька готова была поверить чему угодно, лишь бы избавиться от такого украшения.

Интуитивно я почувствовала, что ладонь - слишком большая поверхность, чтобы сконцентрировать в ней точечную энергию прыща. Я попробовала пошевелить пальцами и почувствовала, что средний палец правой руки налился горячей энергией. Он стал похож на лазер, который я и направила на злополучную лихорадку. Техника была такой же - лёгкие круговые движения и время от времени «сброс» чего-то, что я «намотала». Наступление этого момента, когда пора стряхнуть нечто налипшие на руку, ощущаешь каким-то седьмым чувством, а потом снова продолжаешь лечение. Когда сеанс окончен - выход энергии прекращается сам. Так и в этом случае: минут через пять энергия «ушла внутрь», а лихорадка превратилась в маленькое красненькое пятнышко, губа опала, а Женька безоговорочно поверила в мои способности, но оговорилась: «Это страшно»!



Так вот, занимаясь у Валентины, я была очень усердна. Почувствовав свои силы, могла уже немного управлять энергией и, когда она «проверяла» силу рук своих учеников, сконцентрировала энергию в ладонях, показав, на что способна.

Вместе с уверенностью, «что и мы не лыком шиты», ко мне стала возвращаться способность трезво смотреть на происходящее. Ко всему прочему, и Валентина внесла свою лепту, однажды обмолвившись, что с Людмилой Ткаченко они двоюродные сёстры, а ещё у них объявились родственники в Америке. «И вот эти родственники прислали нам из Америки одинаковые шубы…»

Только значительно позже я поняла, что имела в виду Людмила, говоря о подарке от Иерархии. А в тот момент авторитету Людмилы был нанесён сокрушительный удар, а за её «посвящённостью» стала вырисовываться обычная женщина. Меня заинтересовало, насколько ординарна её личность или, другими словами, какова должна быть степень святости, чтобы достигнуть её эзотерических высот. Моё любопытство обратилось в сторону взаимоотношения полов. Все темы, которые Людмила затрагивала в своих лекциях, так или иначе сводились к одному. «Может, она просто озабочена?» - поделилась я своими сомнениями с Андреем Кондрашиным и предложила ему проверить. Он тут же согласился на эту афёру, видимо, не питая особого трепета перед ореолом Гуру. По прошествии нескольких дней он доложил, что задание выполнено и что «ничего особенного» и интересного нет. Обыкновенная баба, как и все… А ведь говорила, что «это то же, но только на восхождении». Имелось в виду, что между мужчиной и женщиной всё должно происходить как всегда, но только на высоких энергиях. Надо, мол, медитировать в момент полового акта, тогда он будет «правильным». В общем, победа Андрюши тоже не прибавила Людмиле авторитета. Может ли учитель иметь столько недостатков, думала я. Наверное, именно тогда стала серьёзно задумываться о своих недостатках или «отклонениях», от которых необходимо избавиться, чтобы достичь… чего?! Не знаю чего, но чего-то такого, что потенциально существует и единственное может стать целью существования!

В это время у меня появился некий показатель «отклонений» - чакры. Сначала существовало два альтернативных состояния этих тонких органов - «открытое» или «закрытое». Но вот стало просыпаться астральное зрение, и я начала различать другие состояния чакр - по цвету, массе, составу. Так, проверив себя по состоянию чакр, я обнаружила, что 5-ка, т.е. пятая чакра, расположенная на уровне солнечного сплетения и отвечающая за волю, не соответствует норме. Она была как тёмный ком, похожий на клубок волос. Энергия внутри комка была горячей и тяжёлой. Людмила, с которой я посоветовалась, велела мне работать с током Мории. В процессе медитаций я открыла чакру «воли», а потом призывала на неё энергию Мории, который в интерпретации Людмилы был «Саната-Кумарой аспекта Воли». Это было очень действенное средство. Живот у меня просто разрывался от боли, всё внутри горело огнём. Но я упрямо удерживала поток энергии, раз за разом «разбивая» свой клубок. А потом, однажды, боли прошли, и я почувствовала облегчение.

Правда, вслед за работой, проделанной энергией, пришёл черёд проявления ситуаций, но об этом позже.

Надо сказать, что животом я никогда до этого не маялась, физиологических отклонений у меня тоже никаких не было. Поэтому боль я воспринимала как сопротивление моего тела воздействию высших сил. Могущество космических энергий, с проявленной силой которых я впервые столкнулась в таком объёме и не через посредника, а напрямую, поразило, а поразив, воодушевило на дальнейшую работу.

В это же время мне приснился один из значимых снов. Во снах я тоже искала ответы на многие вопросы, ждала их с нетерпением, и мои ожидания оправдывались. Сны были, как правило, яркими, достаточно понятными и остающимися в памяти после пробуждения.

И вот снится мне сон: я - пальма, живущая в оранжерее. И вот я расту, расту, и… упираюсь в крышу из матового толстого стекла. Я бьюсь об это стекло своей вершиной, мой ствол весь колеблется, как волна. Я напрягаюсь, упираясь всем телом-стволом… И вот осколки крыши разлетаются в разные стороны, и моя вершина с широкими ветвями-листьями прорывается наружу, к бесконечному чёрно-звёздному простору.

Я проснулась с необычайным ощущением праздника и внутреннего подъёма. Я поняла, что совершила прорыв… к чему? Да неважно! Главное, дорога открыта!

Значительно позже я поняла, что так мною было получено то, что называют второе Посвящение*. Вернее, оно мною было получено в предыдущих воплощениях, но я его подтвердила, вернув себе яснослышание и ясновидение и, главное, проложив тем самым дорогу, пусть пока пунктирную, к собственной жизненной задаче, которую потом назову Служением.

После этого я стала видеть ауру целиком. Ещё раньше я замечала, что во время медитации «глаза в глаза» в какой-то момент всё приобретает сначала другой оттенок, а потом, постепенно, погружается в некий светящийся туман. Теперь я отчётливо различала мелкие оттенки и каким-то «шестым» чувством понимала, к какому из органов их можно отнести. Людмила, заметив эту способность, на каждом занятии просила меня «просмотреть» человека и определить меру «открытости» его чакр. Я стала внимательней относиться и к зрительным образам, старалась вызвать их не просто так, а как ответы на заданную тему, хотя и не знала, к кому именно в тонком плане я обращаюсь.

Как раз в то время мне снится ещё один замечательный сон-видение, о котором я уже упоминала в самом начале моего повествования. Почему я не могу однозначно отнести «пришедшее» мне к чему-то одному - сну или видению? Потому что этот феномен нельзя точно определить как сон. Во сне ты действуешь бессознательно, и его энергетика не оставляет следа. Видение, как правило, тоже подавляет волю, в нём действующим лицом становится кто-то другой, а ты просто внимаешь благоговейно. В данном же случае была очень сильная энергетика, которую я могу воспроизвести наяву, моя свободная воля не была ограничена, и присутствовал сознательный контроль над происходящим.

Я стояла на каменной лестнице, окружённой небольшой балюстрадой, спиной ко входу в здание, архитектура которого напоминала классическую. Я смотрела в сад, окутанный лёгкой дымкой. На аллее, ведущей к дому, появилась фигура, вроде бы закутанная в такой же туманный плащ, как и деревья. Я пошла навстречу и прижалась к необыкновенно родному, любимому существу. Это был мужчина, фигурой напоминающий атлета, с лицом, черт которого я не видела, но точно знала, что оно прекрасно. То чувство любви, которое я испытывала в тот момент, просто невозможно описать. Я знала - это «неземная любовь», настоящая, которой на Земле просто не может существовать по определению. Он поднял меня на руки и поднёс к лестнице. Опустившись на ступеньки, он приобнял меня, сидящую у него на коленях, закутав то ли в плащ, то ли в свои крылья.

- Как тебя зовут? - спросила я.

- Фаюм!

- А мы ещё увидимся? - с тоской в предвидении неминуемой разлуки спросила я.

- Да, когда придёт время!

А потом он удалялся по той же аллее, постепенно растворяясь в тумане. А я смотрела ему вслед с непередаваемым чувством печали и счастья одновременно.

Я не заметила, когда проснулась. Лежала с открытыми глазами и щемящим чувством утраты, но одновременно, понимала, что то, что я получила, - есть откровение. Та любовь, которую я испытала в том неведомом туманном мире, показала мне тщету всех земных притязаний на чувства, всю мизерность эмоций, всю их незначительность по сравнению с некой истинностью, которую предстоит познать. Я как бы увидела «свет в конце тоннеля» и одновременно поддержку не просто «с неба», а поддержку возлюбленного.

Имя «Фаюм» натолкнуло меня на мысль заглянуть в художественный альбом. У меня было ощущение, что если я посмотрю соответствующие страницы, то найду существо, которое я видела. Правда, я понимала, что это будет не то лицо, которое скрывалось в видении, а какая-то инкарнация моего Фаюма. Открыв альбом на разделе Египет, я тут же натолкнулась на портрет сероглазого мужчины, немолодого и некрасивого, когда-то проживавшего в одноимённом Фаюмском оазисе, - но это был он, его энергия.

Потом, повинуясь внутреннему порыву, я решила нарисовать, а затем вылепить из пластилина его портрет, но уже «настоящий». И тут я постаралась «увидеть» его в своём воображении и впервые обратилась к своему божественному проводнику по имени Фаюм с определённой просьбой: «Покажи мне лицо, которое я смогу воспроизвести и которое будет наиболее точно соответствовать твоей энергии!»

Облик, который проявился в моём воображении, мало напоминал ангела со светлыми кудрями, которого я ожидала увидеть. Сияющий в астральном мерцании лик скорее подходил бы Люциферу с его мужскими, строгими, но прекрасными чертами. На «Мосфильме» о таких лицах говорили: «отрицательное обаяние», но это было именно в моём вкусе. Может быть, не случайно? Круглощёкий и толстозадый ангелочек вряд ли смог бы меня «зацепить» и заставить подчиняться себе. А тут я сразу покорилась, почувствовав, что его высшая воля сильнее и мудрее моей! Что это ещё и учитель, и наставник, и путеводная Утренняя Звезда.

Бюст из пластилина долго стоял на полке в стенке перед моей кроватью. Вечером, ложась в постель, я обращалась к нему с просьбой, чтоб он послал мне вещие сны, а просыпаясь утром, благодарила за поддержку и просила наставить на правильные действия.

Уже значительно позже, когда я стала слышать, я узнала, что мой Фаюм - это Гермес*, который с тех пор стал моим другом и Учителем.


В начале 2000 года моя знакомая, одно время посещавшая Школу, передала мне книгу «Рыцари Грааля», загадочно улыбаясь: «Елена Иосифовна, я делаю то, что мне сказали, и передаю то, что мне велели передать». - «От кого?» - «Там прочтёте». На развороте книги написано:


«Девочка моя,

Ты в сердце моём -

Всегда будешь жить

На радость с Огнём.

Желаю тебе Свет излучать и в Вечность

Его всем посылать. Я буду рядом с тобой

- помни об этом,

Свет мой родной».


И подпись - «Сириус». Это мой Фаюм! Я узнаю его по почерку его энергии. Спасибо!

Меня часто спрашивают: «Кто ваш Учитель?» Я непременно отвечаю: «Гермес Трисмегист». Хотя и считаю, что понятие «Учитель» не охватывает тех отношений, которые существуют между нами. Иногда я могу сказать: «Гермес - это я». Но это результат общения на тонком плане, где нет границ. Где моя сущность вливается в общее Целое, в которой Гермес - его тонкоматериальная часть. На том уровне мне не надо обращаться к кому-либо: там всё есть одно, и всё есть я. Из того мира, того пространства я черпаю самые высокие и общие знания. От кого они исходят? - Этот вопрос там неуместен.

С Людмилой мы занимались недолго. Наша группа постепенно распадалась - её в основном составляли люди предпенсионного возраста, и их интерес к оккультным наукам был не особенно велик. Постепенно, видимо, подошёл к концу и запас Людмилиных знаний, которые можно было передавать в виде лекций. После окончания регулярных занятий несколько раз мы посещали лекции, которые Людмила читала на более широкую публику. Но они тоже проходили в квартирах её учеников или случайных, временно заинтересовавшихся людей.

Так минуло около полугода. Я успела съездить в длительную экспедицию в Набережные Челны, где реальность оттеснила на задний план мои эзотерические увлечения. Правда, я иногда применяла некоторые энергетические приёмы, сама удивляясь их действенности. Тем более, что подобному механизму обращения с энергиями меня никто не учил - всё делала по наитию.

Это было в киноэкспедиции по картине «Коней на переправе не меняют». Однажды ночью, когда все разбежались по своим любовникам, я решила, активизировав шестую чакру (сакрал), призвать нашего художника-постановщика Валеру Филиппова, которого выбрала в конце концов из ряда других претендентов, но ещё не подавала виду. Надо сказать, что он был менее настойчив и нахрапист, чем другие, но я прекрасно видела, что он очень мной увлечён. Я стала целенаправленно посылать поток энергии, направляя его точно в сакрал моего объекта. Честно говоря, в этом эксперименте была значительная доля спортивного интереса: получится или нет? Буквально через несколько минут в мой номер постучали. Пока я собиралась, пока шла к двери и открывала её, визитёр исчез. Шаги слышались за углом коридора, удаляясь к выходу из гостиницы. Мы жили тогда в одном номере квартирного типа с художником Верой Романовой, которая, заинтересовавшись, вместе со мной прильнула к оконному стеклу.

- Смотри-ка, а ведь это Валерка Филиппов! Что это ему не спится? - изумилась Вера.

Я объяснила ей ситуацию, рассчитывая, что Вера воспримет всё без эксцессов. Я знала, что Вера уже некоторое время общается с целительницей Джуной, чьё имя тогда было очень известно. Она шила Джуне экстравагантные наряды и была своим человеком в её доме, соприкасаясь с некоторыми аспектами эзотерических знаний, а именно нетрадиционными методами лечения. Обменявшись соображениями по поводу результативности воздействия энергий, мы решили назавтра спросить Валеру, как всё было. Забегая вперёд, скажу, что он признался в своей «необъяснимой» тяге прийти ночью ко мне в номер, но, постучав, вдруг устыдился и сбежал. Вечером того же дня наши отношения с Валерой определились на ближайшие три месяца экспедиции. Я бы могла много занимательного рассказать о том лете, но это далеко увело бы меня от выбранной канвы повествования. Поэтому вернусь к теме освоения мной непознанного.



Встреча

Наступила осень 81 года, и Людмила решила наиболее активных своих учеников - меня и Андрея Кондрашина - передать своему «старшему» ученику, которого уговорила взять собственную группу. Так я познакомилась с Андреем Дроздовым.

Мы пришли в его коммунальную квартиру на пересечении улиц Горького и Готвальда. Как оказалось, там же, дверь в дверь одно время жила и сама Людмила со своим другом, художником. Наш будущий «учитель» внешне меня разочаровал. Я с надеждой нарисовала в своём воображении нечто похожее на бюстик Фаюма или, по крайней мере, бледные черты лица, одухотворённые постоянным бдением и молитвой. Открывший нам дверь мужчина в домашних тапочках, в очках с заметной диоптрией и взлохмаченной головой, совершенно не оправдал моих ожиданий. Показался мне Дроздов значительно старше меня и не таким уверенным, как Людмила. Несмотря на это, ореол Учителя заставил меня относиться к нему с благоговением, как и положено ученице к Учителю. Тем более, что я о нём ничего не знала, даже то, что он только что вышел из-под Людмилиного крыла, под которое он попал благодаря их соседству. Каждое слово впитывала с открытым ртом, хотя многого понять не могла. Он говорил часто какими-то намёками, полуфразами, употреблял сленговые словечки типа «косить». Но мне казалось, что за этими недомолвками скрыт какой-то непостигаемый мной высший смысл, и такая собственная тупость умаляла меня в собственных глазах. Постепенно даже его невзрачная внешность стала казаться мне чем-то специально задуманным, дабы скрыть его экстраординарность и харизматическую сущность. Смотреть на него как на мужчину мне просто в голову не приходило: он был чем-то высшим, недостижимым и, следовательно, бесполым. Я даже дотронуться до него боялась - мне казалось, что при контакте возникнет разряд, который обожжёт меня, или, наоборот, моё грубое прикосновение сделает ему больно. В памяти всплывала печальная история, описанная, кажется, Максимом Горьким. Там рассказывалось о беременной бабе, к которой по ночам залетал в постель нежный белокрылый ангел. И однажды, блаженно развалившись во сне, она придушила тщедушного ангела своими «пышущими жаром грудями». Рядом с загадочной и возвышенной натурой А.Д. я чувствовала себя именно такой пышущей эмоциями бабой.



Сначала мы занимались в дроздовской коммуналке. Иногда за этими занятиями, состоящими в основном из длительных медитаций, проходил целый день. И тогда, чтоб поддержать силы, мы варили на общей кухне макароны в большой кастрюле или ставили вёдерный чайник, закусывая принесённым с собой кексом. Наша группа, первоначальный состав которой я сейчас уже не помню, насчитывала примерно восемь человек. Все рассаживались по кругу, соответственно знакам Зодиака, хотя кого-то и не хватало. Овнов было двое - я и Ирка Беленькая (это кличка). Напротив меня сидела Алина Якушина - Весы, и при медитации мы смотрели друг на друга, часто улыбаясь. Некоторые знаки я просто не воспринимала -они до сих пор для меня, как Овна, представляются загадкой: это Раки и немного Рыбы. Наши занятия проходили не только у Дроздова, но одно время перенеслись ко мне домой, на Черняховского. Где был Юра в это время, я не помню: скорее всего, в экспедиции.

К этому времени относится ещё один приснившийся мне сон, который, в некоторой степени, предопределил мой последующий путь. С другой стороны, он показал мне, что я нетерпеливая выскочка, не успев обдумать свои порывы, готовая хвататься за всё. Но статься, это не так уж и плохо?

Итак, мне представился зал с овальным столом, вокруг которого сидели фигуры. Одна из них распределяла обязанности: «У нас есть почти все, кроме Весов, Водолея и Волос Вероники. Кто будет за них? И тут я вскакиваю, протягивая вперёд руку, и заявляю: «Я буду и Весами, и Водолеем, и Волосами Вероники». - «Да будет так», - сказал ведущий и, кажется, стукнул молоточком по столу.

Смешно, но кажется, в моей жизни так и выходило. Отслужив Овном, я взялась за роль Весов, а покончив с этим, стала выполнять работу Водолея. Что же ждёт меня на поприще Волос Вероники?

Дроздов был особенно увлечён работой с картами Таро. Они были изображены на большом мягком листе в виде единой таблицы, которую Андрей любовно раскладывал по полу и просил нас на них медитировать. В процессе медитации надо было попытаться понять, что в них заключено. Тогда же нам «отксерили» и «ГОМа». Позже я узнала, что это были записи лекций русского мариниста Генриха Оттовича Менделя, но до сих пор в среде эзотериков сей труд так и именуется - «ГОМом». В своих лекциях автор, опираясь на математические символы, расшифровывал герметические карты Таро. Так я получила первые осязаемые сведения о Гермесе Трисмегисте и его «Изумрудных Скрижалях».

«ГОМ» постепенно приоткрыл передо мной завесу оккультных тайн, дал метафизический ключ к пониманию самой сути эзотеризма, сыграл важнейшую роль в развитии моего слышания. Но об этом речь дальше. А пока мы собирались раз в неделю, и Андрей придумывал для нас различные задания. Иногда он заглядывал в блокнот, в котором, видимо, был заранее составленный им план.

Однажды, когда мы, сидя у Андрея, медитировали на тему мёртвых, случилось следующее. Я вдруг почувствовала, что по моей ладони кто-то водит подобием кисточки, выписывая один и тот же знак.

- Мне на ладони кто-то рисует! - воскликнула я.

- Кто? Узнай, кто рисует, - заинтересованно, но с тенью сомнения спросил Андрей.

Я задала мысленный вопрос. И с удивлением скорее поняла, чем услышала: «Мама!»

- Это моя мама, которая умерла! - я была поражена и одновременно в сомнениях. Ведь это был первый контакт с «тонким» миром и первое касание «слышания».

Потом мы, сидя за чайным столом, угощались кексом, который, благодаря постоянному пристрастию к нему, назвали эзотерическим.

- А что там тебе рисовали? - вспомнил Дроздов.

Я изобразила рисунок на запотевшем стекле.

- Как вы думаете, что это значит? - спросил Андрей, обращаясь к группе.

Все начали высказывать свои предположения, но они как-то не впечатляли. Тогда он обратился ко мне с требованием «послушать». И хотя я плохо представляла себе, как это сделать, задала немой вопрос маме и скорее поняла, чем «услышала» ответ: это символ сперматозоида, входящего в клетку.

- Непонятно, к чему всё это, но здорово! Ну, Овны дают! - восторженно воскликнул Андрей.

Но я осталась в сомнениях: может быть, я сама всё это придумала и инсценировала - захотелось отличиться? В общем, этот первый прорыв в «слышание» на время остался без особого моего внимания. Зато на Андрея, видимо, произвёл впечатление. Он стал уделять мне больше времени, хотя тогда я не придала этому особого значения. Просто решила, что, как и Людмила, он почувствовал у меня наличие потенциальных возможностей и готов сделать из меня «первую ученицу». Мне это было приятно, возможно, льстило моему честолюбию, и я старалась почаще находиться рядом с ним, но при этом относилась к нему как к патриарху, трепетно внимая его словам и отринув всякие чувства.

То, что мне может его не хватать, я почувствовала совершенно неожиданно. Андрея Дроздова не было с нами, когда на Рождество 82 года мы решили провести ночь все вместе, отправившись группой в церковь на службу. Мы с вечера собрались у Кондрашина на Каретном ряду, а потом шли по сверкающему снегу, на белой простыне которого отпечатывался каждый наш шаг, по Садовому кольцу. И мне было тоскливо, что нет рядом Дроздова. Мне казалось, что своим присутствием он наполнил бы наше бдение каким-то особым смыслом, что без него стало невозможным.

А предыстория была такова, что я, как говорится, своими руками отправила его подальше, то бишь в подмосковный дом отдыха. Он обратился ко мне с просьбой «послушать», как ему поступить. «Меня отправляют в какое-то путешествие», - как всегда загадочно, в своей манере объявил он. Подразумевалось, что им движет провиденье. Я с готовностью принялась «слушать». «Тебя там ждёт восточная красавица,…с ней предстоит поработать» - и что-то ещё в том же роде объявила я, что удалось уловить в астрале. «Ну что ж, раз ты велишь, надо ехать!» - и он исчез на месяц. Кстати, этот инцидент ещё раз указывает на то, что Дроздов никаких других эмоций, кроме дружеского участия и уважения ученицы к учителю, у меня не вызывал.

В тот год я была достаточно свободна по времени. Я работала в штате «Мосфильма» на кинофильме режиссёра Зархи «Пушкин». Эта несчастная картина так и не была снята. Произошло это отчасти и по моей вине, но тогда, плохо знакомая с нюансами магии, я этого не понимала. Потом, весной, когда я буду увольняться с «Мосфильма», меня вызовет к себе тогдашний директор студии, уговаривая остаться, скажет: «Это вы виноваты, что картину в конце концов закроют!» Эта фраза тогда меня, ещё плохо ориентирующуюся в астральных «подводных течениях», очень удивила: ну что я? мелкая сошка! Подумаешь, ассистент художника по костюмам; что, замену мне не найти, что ли? А картина действительно вскоре после моего увольнения была закрыта.

А зимой шёл нескончаемый подготовительный период - то искали актёра на роль Пушкина, то не были готовы со сценарием, то возникали проблемы с декорациями… А мне была выгодна постоянная пролонгация - так назывался перенос сроков съёмок, - дававшая мне большое поле свободы. Я ездила в разные ателье и мастерские, разбросанные по всей Москве, по базам и фабрикам за тканями и амуницией. Проконтролировать мой маршрут было невозможно, да и никто этим не занимался, чем я, естественно, пользовалась. Могла освободить себе любое время, а то и целый день, что меня очень устраивало. Андрей Дроздов к тому времени готовился бросить свою работу, о которой, благодаря его загадочным высказываниям, я тогда ничего не знала. Но он мог назначать встречи в рабочее время - посетить знакомого художника, пойти на выставки и т.п. - а я всегда готова была принять в них участие.

В то время я много читала и всё так же усердно искала хоть какие-нибудь источники эзотерических знаний. Рылась в букинистических магазинах, в библиотеках знакомых. Но мои поиски приносили очень скудные плоды. Самой утешительной из моих находок была книжка «Писание древних христиан», написанная переводчиком и историком Свенцицкой. Эта книжка содержала в себе кроме исторических сведений отрывки из апокрифических Евангелий*, написанных якобы апостолами Христа. Ввиду того, что эти материалы были найдены только в 1947 году (кстати, год моего рождения!), они не имели грубых исправлений переводчиков и переписчиков. Эти отрывки заставили меня пуститься на поиски полных текстов апокрифов, которые стали в дальнейшем для меня источником знания и вдохновения. Ещё одним замечательным источником знаний о религиях и учениях стал для меня «Справочник атеиста»! Как это ни смешно, но там, сквозь призму марксистско-ленинской идеологии, хоть и в критической форме, но присутствовали такие понятия, как «астрология» и «метафизика».

Узнать что-либо об астрологии вообще не было никакой возможности, а так хотелось! За неимением соответствующих учебников я сама делала примитивные астрологические выкладки. Для этого мной был приобретён Школьный календарь по астрономии. Я даже не знала, как рисовать гороскоп и обозначать на нём планеты - просто изображала волну, которую делили на двенадцать частей, а на ней расставляла кружочки с заглавными буквами. Но это не мешало мне с увлечением практиковаться в предсказаниях себе и своим подругам. Я просто по наитию наделяла планеты соответствующим влиянием, как потом оказалось, послышанию.

Помню, мы собрались у Женьки на вечеринку, в конце которой часть из гостей решила отправиться за город на её дачу. Я перед этим делала астрологическую выкладку, на которую наложила Женькино Солнце на день рождения. Что-то мне подсказало, что для неё эти дни очень неудачны. Из этого я заключила, что ей не стоит ехать на дачу, так как могут быть неприятности, о чём не замедлила ей сообщить. Гости благоразумно решили отложить поездку на следующий день и остались ночевать в Москве. Было уже довольно поздно, и я собиралась домой, когда Женьке вдруг стало плохо. Видимо, у неё был песок в почках и он стал выходить. Сильные боли скрутили её так, что стало плохо с сердцем. Я вспомнила уроки лечения энергией с помощью воздействия на определённые точки тела, в данном случае мизинец. В общем, Женьку откачала. По её словам, она точно знала, что, пока я держу её за руку, она не умрёт. Придя в себя, она в не преминула заметить, что неизвестно, чем бы всё кончилось, не послушайся она моих предостережений и окажись на даче за сто километров от Москвы!



А я после того случая уверовала в могущество астрологии. Тут как раз представился случай вплотную заняться этой наукой. Кто-то сообщил, что некий астролог Левин собирает группу. Энтузиазм проявили только мы с Алиной Якуниной. Группа собиралась в маленькой квартире на Профсоюзной улице у одной одинокой старой девы, о которой Андрей Дроздов впоследствии скажет, что она похожа на швабру в очках. Имя её я уже не помню. Миша Левин напоминал мне мелкого Мефистофеля. Занятия его в основном содержали бесконечные рассуждения, после которых в голове почти ничего не оставалось, кроме тумана. Например, одно из занятий он почти всё время что-то толковал о богине Кали, но запомнилось только имя этого персонажа индийского эпоса.

Более всего меня заинтересовали его рассуждения о загадочном Учителе, который рано или поздно, но придёт к своему ученику. В моём воображении это было некое эфемерное существо, которое однажды предстанет передо мной, выйдя (почему-то) прямо с балкона! Из Мишиных слов выходило, что надо только очень хорошо его позвать. Как я ни приставала к Левину с расспросами, но вытянуть из него рецепт, как это сделать, так и не смогла. Единственное, что удалось выяснить, что своим учителем он считал далеко не астрального, а вполне физического болгарского проповедника Данова. А мне-то самой и невдомёк было, что у меня уже есть «Учитель» - мой прекрасный Фаюм!

Благодаря Левину я всё-таки получила некоторые сведения об астрологии - знаки, символы, понятие стихий и сам принцип построения гороскопа. К тому же приобрела ксерокопии «Эфемерид» - таблиц с расчётами небесного положения планет. Остальное пришлось «отслушивать» самой, опираясь на интуицию и помощь сверху. В дальнейшем гороскоп стал для меня пантаклем*, символом, через который открывался канал «прощупывания» объекта: человека, ситуации или эгрегора. На традиционные значения планет я никогда не опиралась - сначала потому, что не знала их, а потом потому, что в этом уже не было необходимости.

В конце января из «ссылки», как он сказал, вернулся Дроздов. Мы уже стали волноваться, пробуя искать его «на астрале».

Я видела только бесконечные снега и, наконец, вынесла свой вердикт: «Он заблудился!» В некотором смысле я была права. Как сказал Андрей по приезде: «Ну и послала же ты меня!» На наши расспросы отвечал очень скупо, единственно сообщив, что компания там была запойная, а на роль «восточной красавицы» пришлось взять мало привлекательную особу, да и то в прыщах, и то только потому, что она была татаркой. Я была несколько смущена: получалось, что это я всё напутала, а Андрею, несмотря ни на что, пришлось выполнять мой наказ.

После его возвращения что-то изменилось в наших отношениях. Они стали ближе и доверительней, но оставались чисто дружескими. В это время Андрей Дроздов сблизился с Андрюшей Кондрашиным, часто встречался с ним и всячески притягивал меня к этим встречам. Наверное, он присматривался к нашим отношениям, так как изначально Людмила представила нас как «пару», хотя никакой пары на самом деле не было. Мы втроём посещали какие-то мероприятия. Меня приглашали в дом к Нине Леонидовне на чай, где неожиданно оказывался и Дроздов. Но я не брала в голову, была совершенно далека от каких-либо приземлённых мыслей.

Однажды мы были приглашены к Нине на «большой телевизор» - смотреть фильм Марка Захарова «Мюнхгаузен». Цветные телевизоры были тогда ещё редкостью и из-за цены, и из-за их дефицита, и у Дроздова стоял обычный чёрно-белый «Рекорд». У меня дома, правда, был цветной телевизор, но за компанию я согласилась прийти. Хотя мы с Андреем Д. и сидели рядом на диване, я была больше поглощена происходящим на экране, чем своим соседом. В перерыве между сериями, когда мы попивали чай, Андрей ни с того ни с сего заявил, обращаясь скорее в пространство, чем ко мне: «Вот ты ничего не чувствуешь рядом с собой! У тебя что, нет сердца?» Я оторопела. Андрей меня в чём-то обвинял, но я не понимала, в чём именно, а следовательно, не могла и чувствовать себя виноватой. Но, так как я безоговорочно доверяла и прислушивалась ко всему, что говорил Андрей, то решила приглядываться повнимательней.

Тогда я уже имела достаточное представление об энергиях, могла «чувствовать» потоки, напряжённые «горячие участки» тела. Сердце было одним из органов, чью энергию я улавливала особенно легко, так как неоднократно снимала сердечную боль. Теперь всё своё внимание я перевела с картины на Дроздова, хотя внешне, думаю, это было незаметно.

Когда началась вторая серия и Андрей вроде бы отвлёкся на экран, я «включила» своё сердце и «потянулась» к нему любопытным «хоботком» энергии. И вдруг почувствовала, как живо отозвалось его сердце, буквально «прильнув» к моему, вмиг омыв его горячей волной. «Неужели?» Не помню, долго ли я переваривала своё открытие, но оно многое во мне перевернуло. В этом открытии главным было осознание того, что Андрей, оказывается, нормальный мужчина! Из плоти и крови, а не эфемерное создание! До него можно дотронуться и вообще…

С одной стороны, я была немного разочарована, но с другой - ко мне начало возвращаться трезвое понимание происходящего. Я с небес опускалась на грешную землю. Возвышенные поиски перестали быть праздником, а стали необходимостью на фоне будничной жизни. Я неожиданно поняла, что то, чего я стараюсь достичь, проходит через череду событий, времени и, возможно, ошибок, которых не стоит бояться.

Мы всё так же продолжали собираться группой, состав которой почти не менялся. Много времени на этих занятиях мы уделяли разбору своих «проблем», как мы говорили. Прочищали чакры, стараясь честно относиться к своим недостаткам. Так, например, я неожиданно выяснила, что являюсь упрямой выскочкой и спорщицей. Нетерпелива и готова прервать речь другого, не дослушав до конца. Иллюстрацией моих «проблем» стал такой знаменательный случай. Однажды, когда мы сидели вокруг стола у Саши-Овна, так мы величали одного из членов группы, произошло следующее: зашёл спор на какую-то тему, и я стала «выступать». Так разошлась, доказывая свою точку зрения, что аж вскочила со стула. Закончив свою бурную речь, я плюхнулась на стул, и… стул разъехался подо мной. Не развалился, а именно разъехался - все ножки, как колёса у Экклезиаста*, каждая ушла в свою сторону. Сиденье провалилось, и я вместе с ним. На моих щеках ещё пылал румянец азарта, а моя попа уже застряла в раме от сиденья, ноги торчали вверх, а голова запрокинулась назад. Представляю, какой видок у меня был… Выглядывая из-под стола, я видела вытаращенные глаза и открытые рты моих друзей. Все застыли от неожиданной развязки спора. Моя реакция была обычной для подобной ситуации: сделав безуспешную попытку выбраться, я стала хохотать.

Вынули меня из тисков стула общими усилиями. Но для меня это был хороший урок - не давай волю своим эмоциям, тем более в споре. Кто сказал, что в споре рождается истина? Это чушь! В споре могут родиться только лярвы* и притянуться Сущности смеха*. И надо научиться смотреть на себя со стороны. У меня же и раньше вид спорящего или ругающегося человека вызывал смех, а теперь была смешна я сама.

Я помню, как однажды уже оконфузилась подобным образом. Это было ещё во времена моего первого замужества. Мы компанией пошли в ресторан «София» отмечать какой-то праздник. Заранее заказали столик на десять персон, а это бывало не часто. Я, естественно, решила выпендриться. Сшила новое платье из черного шёлкового крепа, очень узкое, чтоб подчеркнуть свои формы, с длинной молнией сзади и короткой юбочкой солнце-клёш. Украсила свой наряд экстравагантным пучком длинных чёрных перьев из бабушкиного сундука, приколов их сбоку старинной пряжкой со стразами. В общем, костюм мой был экстравагантен, и я себе очень в нём нравилась.

Как только заиграл оркестр, я первая вскочила, и, во всей своей красе, гордо задрав подбородок, направилась по ковровой дорожке через весь зал к танцевальной площадке. Ловя взгляды окружающих, предположительно восхищённые, я и не заметила, как зацепилась каблуком за свой же каблук, и «рыбкой» полетела вперёд. Падаю… и слышу угрожающий звук: «Трррык». «О Боже! Молния!» Да, это была молния - она разошлась от самого горла до бёдер. И вот лежу я на полу… Встать нельзя - платье скользкое, если начну подниматься - слетит мгновенно. Лежу на животе, как упала, вытянув руки вперёд, и смеюсь… А надо мной стоят Женька и другие и тоже ржут. «Держите меня за молнию», - сквозь смех командую я. Так, в сопровождении Женьки и Наташки, прилипших к моей спине и стягивающих в четыре руки прореху, мы под всеобщий восторг выходим из зала. Потом нашлись нитки, меня зашили, и веселье продолжалось.

Тогда я не внимала подобным «предупреждениям», и продолжала выпендриваться то одеждой, то чем-либо другим.

Ко времени ситуации «расползающегося стула» я уже начала соображать. Во всяком случае, сделала вывод, что смешная ситуация не возникает на пустом месте. Смешон становится тот, кто слишком эмоционально реагирует на вещи, которые гроша ломаного не стоят. Во всяком случае, с тех пор я стала следить за собой, и через некоторое время уже предвидела, в какой момент могут выплеснуться эмоции. Старалась разумно подойти к вопросу: уместно ли в данном случае дать им волю, или лучше их погасить? Управлять своими эмоциями оказалось совсем не сложно - это то же актёрство: надо - заплачу, надо - засмеюсь, даже покраснеть можно по собственному желанию. Я поняла, что эмоциональный человек это вовсе не открытый, а скорее распущенный.

Это вовсе не значит, что я так просто избавилась от неуправляемых всплесков эмоций. Бывало, предвидя, что за свою распущенность сразу же получу по заслугам, всё равно упорствовала и даже педалировала ситуацию.

Помню такой случай. Иду я как-то по Казанскому вокзалу и злюсь: «Мало того, что надо встречать какую-то дурацкую посылку с никому не нужной кабачковой икрой, тащить эту тяжесть домой, так к тому же и поезд наверняка опоздает!». А тут ещё духота, суета, толпа «гостей столицы» с узлами и баулами… Иду, завожу себя всё больше, хотя знаю, что уже дошла до предела - сейчас произойдёт какой-нибудь «конфуз». По середине тоннеля, перегораживая его, стоят несколько парней с мешками и трёхметровыми коврами. «Понаехало вас тут!» - зло шепчу я. Это была последняя капля, переполнившая сосуд моих эмоций. «Сейчас получу по мозгам!» - подумала я и… получила. Один из парней неожиданно вскинул себе на плечо свёрнутый трубой ковёр. Я даже не стала уворачиваться. Как в замедленном фильме, я наблюдала за концом ковра, опускающимся мне прямо на голову.

Удар не свалил меня с ног, но был достаточно ощутимым. Парень стоял, растерянно ожидая потока брани с моей стороны, и покорно приготовился извиниться. А я захохотала и так, смеясь, пошла дальше на перрон.

Этот удар «пыльным» ковром возникает перед моими глазами, служа предостережением, как только я собираюсь дать волю своим эмоциям. С одной стороны, этот случай стал ещё одним уроком для меня, а с другой - подтвердил теорию Учения, которое тогда только вырисовалось: когда работаешь над собой, приходят ситуации, поэтапно помогающие избавиться от отклонений. Надо только быть наблюдательным, не пропустить «намёк», а присмотреться к нему повнимательней.

Подобные происшествия происходили со всеми членами нашей группы, и мы их обсуждали на своих собраниях.

Так параллельно развивались и наши отношения с Дроздовым, и мои способности. Всё чаще стало получаться так, что мы с Андреем встречались уже без «третьего лишнего». Иногда просто гуляли, иногда ходили на «кухонные» встречи. Например, посетили каких-то «тарелочников» (тех, кто увлекался инопланетянами, тогда ещё не называли уфологами). Сидели с ними на тесной кухоньке и рассматривали аляповатые рисунки - якобы астральные портреты. Все эти изображения, походившие на ритуальные маски индейцев, впечатления на меня не произвели. Больше мы туда не ходили.


Учение

Несколько раз сидели в кафе «Олень» на улице Горького. Теперь на этом месте «Макдональдс». Причём именно там Андрей неожиданно признался мне в любви. Было это в свойственной ему манере, чисто «по-эзотерически»: то ли «люблю», то ли ещё какое-то витиеватое сверхчувственное страдание. Я выше уже вспоминала недобрым словом совершенно дурацкую манеру эзотериков туманно излагать свои мысли. Вроде Людмилиного «то же самое, но на восхождение». Наверное, некоторые в этом видели некую свою избранность интеллектуала, придававшую загадочность и вызывавшую интерес, - в общем, «отклонение по качеству самовыражения».

Ох уж это пресловутое «самовыражение»! Делая небольшое отступление, замечу, что чаще всего мы спотыкаемся именно в области самовыражения. Наблюдая, что происходит с людьми, я задалась вопросом: почему именно самовыражение, проявляющееся в честолюбии, карьеризме, корыстолюбии и накопительстве, выпячивании своего «я», вплоть до присвоения себе чужих достижений и прямого воровства, становится камнем преткновения на пути и основной причиной раздоров? Значительно позже я поняла: то своё высшее предназначение, которым является Познание, человек старается во что бы то ни стало претворить здесь на земле. А так как здесь пространство ограничено, то и происходит смещение ценностей и свой сектор определяется неправильно. Объектом познания становятся вещи, а целью - иерархическая лестница социума, подъём на вершину которой идёт по головам себе подобных.

Но вернусь к своему рассказу. Дальше моя память делает невероятные пируэты. Одно событие наплывает на другое, календарь спорит с событиями, как будто само время пустилось в пляс. Сохранить последовательность повествования так же трудно, как восстановить точную хронологию событий. Моё время то растягивается, то сжимается; некоторые эпизоды по своей длительности не умещаются в отведённый им временной отрезок, а другие полностью растворяются в тумане памяти, оставляя целые периоды, как бы не заполненные ничем.

Зато точка отсчёта всего этого фантасмагорического этапа пути никогда не изгладится из моей памяти. Во-первых, потому, что над ней можно поставить гриф «Свершилось!», а во-вторых, потому, что она пришлась опять на 21 марта.

Но это было не случайное стечение обстоятельств. Я встретила весну 81 года с тем же чувством восторга, как это бывало только в детстве. Я всегда любила своеобразный запах талого снега, которым был напоён первый весенний ветерок. Капель, чирикание воробьёв - всё это вливает в душу такую радость, воодушевляет, заставляет пробудиться от какой-то зимней спячки вместе с природой. Хоть я и родилась весной, но не это влияло на такую радостную встречу «мартовских ид». Дата 7 апреля мне ничего не говорила, даже после того, когда я выяснила, что на этот день приходится Благовещение - большой православный праздник. Обычно к этому дню я относилась внимательно только с точки зрения предсказания погоды на лето.

Ещё в детстве Олина няня познакомила нас со своими деревенскими приметами, среди которых было и такое: «каково 7 апреля - такое и лето». С тех пор я старалась не пропустить и запомнить все температурные и погодные показатели в этот день. Позже, познакомившись с основами астрологии и сделав свой гороскоп, я обнаружила, что мой асцендент*, то есть «солнце моего рождения», приходится на 0 градусов - между знаками Рыб и Овна. А если наложить этот градус на число, то в астрологической календарной системе эта дата как раз и приходится на ночь между 20 и 21 марта.

- Мама, поехали со мной на Лейпцигскую ярмарку. Расходы беру на себя. Мы там тебя представим как ведущего автора нашего издательства. Можно было бы и не тащить тебя, но, не знаю зачем, тебе надо поехать! - Это уже по прошествии ровно 30 лет предлагает мне моя старшая дочь, теперь директор издательства.

- Господи, чего я там не видела?! Германия - никакой экзотики. А какого числа выставка?

- Где-то между 22 и 24 марта.

- Пожалуй, надо ехать. Я всегда соглашаюсь на то, что предлагается 21-го или около этой даты.

- ?!

- Ну, это число очень важно.

- Ах да! Это же день весеннего равноденствия.

- И это тоже… Это мой настоящий день Рождения. Это как долг служения. Я не могу пропустить то, что приносит этот день.

Это было в конце января 2001 г., а в конце февраля выяснилось, что мы летим 21 марта в 7 часов утра. Что нас там ждёт?

Вы можете сказать: загляни в будущее, ты же ясновидящая. Ну нет! Я не лишу себя радости неизвестного! Если всё знать заранее, жизнь станет неинтересной, лишённой неожиданностей и радости открытий. Ещё Христос учил: «Надо жить, как дети!», встречая с открытым забралом все жизненные перипетии, и радоваться им. Достаточно того, что, осуществляя право свободного выбора, я иду навстречу новому повороту в жизни, и первый шаг закладывается именно 21 марта, в день, когда Стрела Равноденствия распахивает «завесу» от неба до земли. И возможно, не сразу пойму, какие именно события были заложены как идея в этот день. Так эта поездка на Лейпцигскую ярмарку пока что навела меня на цепь рассуждений и аналогий.

Ярмарка по-немецки - messe. Месса! Как это примечательно: что ярмарка, что молитва… Удивителен и рисунок, подаренный мне на LEIPZIGER MESSE художником Герхардом Новайлисом. Во внутреннем крае его пантакля случайно изображен Затомис* Учения, вид которого нам был дан 20 лет назад. Ничего случайного нет на Земле!



Но это теперь я придаю такое значение этой дате, а в первый раз её значение ощутила в 81 году. Интуиция или какие-то высшие силы подсказали мне, что эта дата для меня судьбоносна, она значительно важнее всех остальных дней года. Возможно, именно тогда я своими действиями и мыслями магически закрепила за 21 марта роль личной «пасхи» - благословенного перехода на следующий виток жизни.

Я не помню, что говорила Андрею и как настояла именно на 20 апреля, но именно в этот день мы оказались вдвоём в квартире его друга, который, посидев с нами полчаса, милостиво покинул её на 3 дня. Это была удивительная квартира. Когда-то она то ли была частью другой, большой квартиры, а скорее всего, служила в прошлом привратницкой. Располагалась она на первом этаже старого дома, кажется, в районе Павелецкой. Вокруг дома уже шли под снос, обступив наш островок шумом и окружив строительным мусором, который, перемешиваясь с талым снегом, организовывал чудовищную слякоть и грязь. Но в моей душе, под шум воды в старых цинковых трубах и за-оконную капель, пела весна.

Одну из маленьких комнатушек занимала широченная кровать, в другой были только стол, три или четыре стула и тумбочка с телевизором. За этим столом и началась наша совместная жизнь. Не ведение общего хозяйства и воспитание детей, а совершенно другое. Хотя было зачато дитя - но не во плоти, и слились мы не в чувственном экстазе, а соединив нечто на тонком плане, создав единую сущность, подчинённую одной задаче! И было это не в постели - постель будет потом, как констатация факта, печать на физическом плане, - а за шатким столом. Кажется, мы пили вино, чай, кофе, разговаривали и курили. А больше молчали, глядя в глаза друг другу.

Из всего этого «сидения», больше напоминавшего медитацию, отчётливо запомнился лишь один момент, когда лицо Андрея в моих глазах вдруг стало менять свои очертания и цвет. Его черты были то ангельскими, то они приобретали зловещий оттенок: голубые глаза то светились нежностью и чистотой, то темнели и сверкали лиловыми сполохами.

- Кто ты? Ангел или дьявол? - спросила я, находясь в состоянии мистического восторга. Все чувства вмиг перемешались во мне: и благоговение, и авантюризм, и любопытство, и нежность.

- Это тайна, которую нам вместе ещё предстоит разгадать! -как всегда загадочно ответил Андрей.

Я даже заподозрила его в том, что он намеренно разжигал во мне интерес, оставляя меня в недоумении и волнении.

А потом мы оказались в постели. Два взрослых человека, никогда не отличавшиеся скромностью, мы оба чувствовали неуверенность и страшно нервничали, как невинные дети. Андрея всего трясло, а мне казалось, что именно сейчас произойдёт что-то очень важное, значительное и опасное, как удар молнии, как извержение вулкана.

Всё произошло как в тумане, как будто бы и не было. То ли во время акта соития, то ли в забытьи, в которое я погрузилась сразу после него (никогда раньше ничего подобного со мной не происходило), я увидела нас на небе. Он сидел на троне, зависшем в пустоте, и держал меня, покорную, на вытянутых руках. А потом сбросил с высоты вниз на землю, где я осталась лежать распластанная, с раскинутыми в сторону руками. Спустя мгновение он ринулся за мной и замертво упал рядом.

Я вынырнула в явь и почувствовала рядом неподвижное тело Андрея. В какое-то мгновение я даже испугалась, не умер ли он. Осторожно потрясла за плечо.

- Фу, я, кажется, был в обмороке! Ну и ну! - произнёс Андрей.

Мы лежали рядом в оцепенении, время от времени обменивались впечатлениями о моём видении, о котором я рассказала Андрею. Мы оба чувствовали, что свершилось нечто очень важное. Первый раз в жизни я видела в мужчине, лежащим бок о бок со мной, нечто большее, чем любовника. Я готова была пойти за ним, куда бы он ни позвал. Покориться полностью, буквально раствориться, стать рабой, признать его авторитет и склонить перед ним голову - это чувство было мне совершенно незнакомо. Мне казалось, что весь мир вокруг преобразился вместе со мной. Солнце пылало, мировая энергия пульсировала, закручивая незримые вихри и вызывая ураганные ветры. Я неожиданно сравнила свои ощущения с событиями, описанными в «Альтисте Данилове». В этом широко известном в то время романе страсть героев, демона и ведьмы, породила землетрясение и ураганы.

А утром в «Новостях» по телевизору сообщили: «20 марта 1981 г. (в Москве была ночь на 21 марта) проснулся вулкан Сент-Хеленс в штате Вашингтон. Четыре мощных подземных толчка потрясли местность. Это была первая серия возрастающих сейсмических ударов. А в полдень раздался оглушительный взрыв, взорвалась самая прекрасная вершина в Америке».

- Здорово! - воскликнул Андрей. Проснулась Святая Елена!

Я тоже чувствовала, что во мне что-то взорвалось. И раскалённая лава бурлит во мне, стараясь выплеснуться наружу. Я же старалась сдержать этот внутренний огонь, ходила не поднимая глаз, опасаясь, что, вырвавшись, как всполохи пожара сквозь окна горящего дома, он может поразить кого-то ненароком. Одновременно я боялась расплескать это расплавленное нечто, поселившееся во мне. У меня было ощущение, что я зачала нечто огромное и не имеющее имени в эти благословенные дни Благовещения, была буквально беременна чем-то огненным, что-то бережно вынашивала, и в то же время ничего не понимала.

В апреле мы прожили неделю в дачном домике под Смоленском. Попали мы туда благодаря приглашению, полученному от подруги одной из женщин из нашей группы.

Она была немного старше нас, имела уже взрослую дочь. Звали её Кира. В моих глазах она ничем особенным не отличалась, не выделяясь ни внешностью, ни своим поведением. Насколько же я была поражена, когда однажды Кира передала нам с Андреем свою тетрадь. Рукопись содержала нечто среднее между дневником и бесконечной молитвой, полной экстаза. Я ничего сначала не поняла: решила, что Кира описывает какие-то галлюцинации. Тем более, что стиль очень напоминал тот, которыми пользовались наши эзотерики, пытаясь выразить свои ощущения в процессе медитации. Что-то вроде: «воронка с огненными хвостами, подобная тысячам комет, закрутилась вокруг меня; я ринулась в центр и полетела во мглу, а в этот момент золотая корона появилась на моей голове и слилась с волосами»… - и далее подобная галиматья, которая меня и смешила и раздражала одновременно.

- Не могу разобраться, в какие это энергии она попала! Всё горит, светится - вроде высоко! А по ощущению что-то пустое и плотное! Я ещё ничего не «слышала», но старалась всё «разложить по полочкам», опираясь на ощущение энергией.

- Ну Кирка даёт! Это же она половой акт описывает! - безошибочно определил Андрей.

Я была просто в шоке. Мало того, что я никак не ожидала от Киры такой прыти, мне ещё и стыдно стало. Всё-таки я не могла, хотя и старалась, избавиться от чувства смущения, возникающего каждый раз, когда приходится обсуждать глубоко интимные подробности. Я спокойно отношусь к событийному ряду, когда энергия, которую я при этом ощущаю, чисто информативная. Собственно, не считаю греховным то, что происходит между мужчиной и женщиной. Но когда энергия разговора или рассказа опускается в сферу чувственности (то, что называется «на сакрал»), начинаю испытывать дискомфорт и стараюсь «уйти от темы». Киркины откровения настолько меня шокировали, что я до сих пор помню этот эпизод. Причём, в дальнейшем я никак не могла связать воедино эту тихую незаметную женщину и её чувственное кредо (а это, судя по тону, была какая-то её внутренняя установка, цель, апогей существования).

Так вот, к этой самой Кире приехала подруга нашего возраста, которую мы так и называли - Ленка из Смоленска. Мы с ней как-то быстро сошлись характерами и всегда встречались, когда она приезжала. А посещала она Москву не просто так, а с целью обследования в глазной клинике по поводу рака. Когда мы её впервые увидели в Ломоносовском университете, куда ходили на чью-то лекцию, один глаз у Ленки был заклеен. Андрей её тогда прозвал «одноглазой», как и величал впоследствии. На мои протесты по этому поводу Андрей отвечал советом забросить свои интеллигентские замашки, а лучше внимательней смотреть в корень зла.

- Раз она одноглазая, значит, где-то «закосила», - вынес он свой приговор.

Он довольно часто употреблял это выражение, значение которого я не могла понять. Я долго делала вид, что прекрасно понимаю, о чём речь, - наверно, не хотелось казаться глупой. В случае с Ленкой Смоленской я всё-таки не утерпела и, набравшись смелости, спросила, что значит «косить». Он аж присел от удивления, правда, не на пол, а на подоконник в вестибюле университета. (Удивительно, как подробно запомнился именно этот эпизод, хотя я совершенно не помню, чья это была лекция и сколько их вообще мы посетили: одну, две или три.)

Андрей объяснил мне, неразумной:

- Любое уродство есть результат человеческого беспредела.

А уж если глаза косят, значит, врёт. («Беспредел» - тоже было слово, которое я понимала частично.)

- Но, мне кажется она не из лгуний.

- Врёт себе. В общем, «косит». («И отстань, подумай - поймёшь!» - это уже я прочла между строк.)

Андрей мне казался кладезем невероятной мудрости, которую, однако, мне никак не удавалось из него вытянуть. Самые значительные вещи он говорил загадками, над которыми я потом подолгу ломала голову. Я не только не могла проникнуть в глубинное содержание его высказываний, но зачастую вообще не могла понять, о чём он говорит. Некоторые вещи до меня дошли значительно позже, хотя я и не уверена, что именно в том значении, которое вкладывал в них Андрей. Постепенно я научилась понимать его, но это было уже тогда, когда пришло «слышание». Я освоила свой метод: приникая к его «каналу», так сказать, слушала не то, что он говорил вслух, а считывала то, что имелось в виду, то, чем наполнялась его мысль, и «переводила» на свой язык. Заметив за мной такое свойство, облегчавшее понимание со стороны своих учеников в группе, он предоставил мне полномочия сначала быть толмачом его высказываний, а потом и вовсе «транслировать» с тонкого плана. Тогда на время составился некий устраивающий нас обоих симбиоз, когда на занятиях группы он молчал с многозначительным видом, приказывая мне: «Ну, Ленка, говори!»

При этом он был уверен, что я «слушаю» именно его. И сначала мне тоже так казалось, и я была счастлива исполнять при нём роль рупора, как Аарон при Моисее. На самом деле я немного шельмовала: «слушала» значительно выше того уровня, откуда могла считывать его мысли. Почему я так делала, не знаю. Так получалось, и…так было надо. При этом я также была уверена, что должна поддерживать статус-кво Андрея как Главного. «Принц-консорт» - так его называли «сверху», и это его привилегированное положение на верхушке иерархии я старательно поддерживала, хотя и не задумывалась, кто же его супруга, королева. Свою миссию толмача я исполняла безропотно, несмотря на то, что в процессе моего продвижения ореол моего возлюбленного стал немного тускнеть. Но это будет происходить постепенно, а пока я ловила каждое его слово, как божественное откровение…

Поэтому, несмотря на то, что Ленка мне нравилась и эпитеты, которыми награждал её Андрей, коробили, они заставляли задуматься и решить для себя важные вопросы. В дальнейшем именно на ней я поняла природу некоторых заболеваний, в том числе рака, что косвенно подтвердило и мои успехи на стезе «слухача». Задав «вверх» вопрос, откуда возникают подобные болезни, я получила ответ, что это результат нашего мышления. Узнав, что кем-то овладел тяжёлый недуг, мы, как правило, «примеряем» эту ситуацию на себя. В принципе, это тот же механизм познания, заставляющий нас вбирать в себя познаваемый объект в виде образа или мыслеформы (думая о нём конкретно). Особенно поразившая нас ситуация или предмет вызывает прилив разнообразных эмоций, делающих воображаемый образ «прилипчивым», проникающим вглубь нашего эфирного тела. Существует даже такое выражение - «влип в ситуацию». Но это касается не только ощущений и действий, но и болезней. Недаром старушки говорят: «не показывай на себе», когда слушаешь чей-то рассказ о несчастных случаях и болезнях. А мы, как назло, дабы усилить впечатление, машинально обозначаем места увечья или раны другого на своём теле. Представив себя на месте страдальца, включаем механизм эмоциональных переживаний. Так мы мысленно проецируем на себя чужие беды и болезни. Конечно, не все они «прилипают» к нам, но, как правило, больше всего нас возбуждают, вызывая повышенное выделение эмоций, именно те ситуации, которые согласуются с нашим состоянием; в сфере отклонений подобное притягивается к подобному.

У Ленки я спросила: «А у тебя не было подобной ситуации, не болел ли кто-нибудь из знакомых?»

- Действительно, было, - ответила она, - моя сослуживица заболела раком, причём именно глазного века. Я очень переживала за неё и даже представляла себя в такой же ситуации, а через некоторое время заметила у себя опухоль на левом глазу.

Так Ленка на своём горьком опыте подтвердила полученные мной откровения.

Тогда я ещё не умела лечить и даже не бралась за это дело. Я не считаю те мелочи, которые и болезнями-то считать нельзя, с которыми я имела дело, типа лихорадки на губе или вывиха. Но то, что сначала надо определить причину болезни, ярко высветилось именно на Ленкином примере. А точнее, даже две причины: одну внешнюю вроде «залипа», когда определяется форма болезни, и вторую более глубокую, которую Андрей определил ёмким термином «косить», а я впоследствии «услышала» под понятием «отклонение».



Итак, Ленка пригласила нас к себе гости, в Смоленск. В процессе какого-то разговора она упомянула о том, какая прекрасная природа на Смоленщине и, между прочим, позвала нас летом на свою дачу. И хотя была весна, мы ухватились за эту идею, и напросились именно на дачу, а не на квартиру. Было действительно ещё довольно холодно, местами сохранился снег, а дно ключа, из которого мы брали воду, было покрыто льдом. Но уже вовсю пели соловьи. Соловьёв было несметное количество. Я думала, такого не бывает: они даже садились на раму окна и так, повиснув над стеклом, как бы заглядывая в окно, распевали свои песни, пробуждая нас на рассвете.

Эти дни под Смоленском я вспоминаю как период какого-то безоблачного счастья. Мы много гуляли по редкому лесу, ещё не затенённому листвой. Я пребывала, казалось, в состоянии какого-то розового дурмана. Об этом говорит небольшой эпизод, вызывающий у меня при воспоминании смех. Однажды, когда мы шли в магазин по тропинке через рощу, я изумилась большому количеству крупных птиц, сидящих на деревьях, и тут же восторженно воскликнула: «Смотри, утки уже прилетели!» - «Ага» - ответил Андрей, «расселись на деревьях, обхватив ветки перепончатыми лапками, и крякают». А в это время со всех деревьев неслось грассирующее «Кар-кар». Я хохотала до упаду, размазывая по лицу слёзы. Я, конечно, была смущена своей выставленной напоказ глупостью, (это надо же было перепутать ворон с утками), но в то время счастлива этим состоянием бездумности, лёгкости, какой-то ирреальности происходящего.

Вечером в день приезда мы сидели в маленькой комнатушке, плечом к плечу и вчитывались в любимого Андреем, а впоследствии и мной, ГОМа. Математические хитрости, наполненные философским содержанием, никак не хотели раскрывать своё подтекстовое значение. А я так даже и не подозревала, какие мистические тайны скрыты под разными фигурами Таро, но, полностью доверяя Андрею, старалась в них проникнуть.

- Ну что значит вот эта фраза? - вопрошал Андрей, обращаясь то ли ко мне, то ли к себе, то ли к кому-то незримому, витающему над нами.

- Не знаю! - пожимала плечами я.

- А ты слушай, слушай, слушай! - настаивал Андрей.

- Я ничего не слышу! - отчаивалась я.

- Ты должна слышать! Ну давай же, Ленчик!

Его голос то умолял, то в нём буквально звучала угроза, что-то вроде «не услышишь, умрешь!»

Я тужилась, силилась, пыжилась, но ничего не получалось. Никто ничего мне не говорил ни шёпотом на ухо, ни громоподобным гласом. Наконец, повинуясь желанию хоть что-то сказать, я выдаю то, что считаю своим собственным измышлением. Эти фразы уже готовы в моей голове и давно «вертятся на языке», но я всё не решаюсь их произнести - ведь их никто не произносил мне в ухо, и ничьего голоса я не слышала.

- Господи, наконец! Слава тебе, яйца Мафусаила! (Смешная поговорка, откуда только Андрей ее взял?) Наконец-то услышала!

- Но так я слышу всю жизнь и в любой момент. Разве это слышание? Это же как моя собственная мысль, только более законченная, что ли, и порой более фантастичная! У неё как будто другая энергия, но она облечена в те слова, которые я знаю. Никаких чудес, вспышек молний и явлений - просто чёткая, хорошо сформулированная мысль! Так я могу много чего наслушать!

- Так и слушай! Это твоя миссия, твой долг!

- О, только не говори мне о долгах, я никому ничего не должна!

- Нет, должна! Я именно за этим послал тебя на землю. И ты, женщина, будешь мной руководить. Будешь «слушать» и говорить, а я, мужчина, буду делать!

- Но кто же ты?

- А это мне тоже ты скажешь!

Так у меня открылось слышание. Вернее, не открылось, оно было и раньше, а я наконец поняла, что это такое. То же, что я ждала, - голос, приход Учителя - всё это из серии галлюцинаций. Конечно, они тоже могут иметь место, но только ради эффекта. Чтоб остановить безумный бег человека по колесу жизни, пустить её по новому руслу, иногда требуется встряска. Тогда человек, озадаченный и испуганный, обратится в сторону мистики, но чем это закончится? Для некоторых - сумасшедшим домом. Более продвинутым людям не нужны чудеса и спецэффекты. Разум открывает им слышание. А потом приходит и умение чётко отделять слышание от собственного производства мыслей, а затем и определять источник услышанного, идентифицировать его по высоте энергий и многое другое. Этому постепенно пришлось научиться и мне.

А тогда, на даче под Смоленском, я была в воcторге! Мало того, что ГОМ стал для меня открытой книгой, а мир, наполненный загадок, ждал моих открытий, но, главное, мой Андрей был доволен - я оправдала его надежды. Он буквально носил меня на руках, сдувал с меня пылинки и время от времени спрашивал: «Ты меня любишь?»

Я, конечно, отвечала утвердительно, тут же спрашивая его: «А ты?» - «Я-то да! А вот ты?» - говорил Андрей, и так по несколько раз в день.

Боюсь, что он недаром сомневался. Мы понимали любовь совершенно по разному. Для него это значило полное растворение одного в другом, причём меня - в нём. И ни в коем случае не наоборот. Причём это должно быть не просто слияние, а подчинение со стороны женщины. Философски это звучало как «мужчина - бог, женщина - тело». Тело должно почитать душу и молиться на неё. От души же (то бишь мужчины) требуется «балдеть», быть «на высоте», опираясь на тело и пользуясь его благами. Что-то в этом роде. Я старалась согласиться с этой теорией, даже сама подвела под эту концепцию базу энергетической парной работы (своеобразной медитации).

В этой молчаливой медитации мы проводили много времени. Садились напротив друг друга и, уставившись глаза в глаза, уносились в тонкие миры. Сначала соединялись энергиями чакр, а потом составляли энергетическое кольцо. Я стяжала поток, проводя его через себя до сакрала, а затем направляла его в сакрал Андрею, мысленно прокачивая энергию вверх по его чакрам. Причём энергия шла толчками с нарастающим ощущением маятника. Так, находясь в своеобразных энергетических качелях, мы составляли единое энергетическое целое, единую сущность, проводя в таком состоянии час или два. Время в медитации теряет свой смысл, оно пролетает незаметно - ещё одно доказательство относительности понятия «время». Напитавшись энергией и с чувством выполненного долга, отправлялись гулять или занимались приготовлением нехитрой пищи. Эту бытовую часть нашего существования я даже не запомнила, как и интимную сторону наших отношений. Всё моё внимание было направлено на духовную работу, и над собой в том числе. Мне пришлось впервые в жизни пройти путь подчинения и даже уничижения, заставляя молчать своё явно доминирующее «я».

Это было исключительно трудно. Моё упрямое эго сопротивлялось, и я иногда «возникала», противореча «своему мужчине». Особенно меня возмущало, когда он обвинял меня в каких-нибудь недостатках. Не то что бы я их не признавала, но обвинительный тон меня возмущал. Я тут же отвечала: «А ты сам каков?»

- Как ты, женщина, смеешь противоречить мне? Если я говорю, что Луна чёрная, ты должна видеть её чёрной, а если я говорю, белая, значит, и для тебя она белая! Ты должна видеть свои недостатки, но не смеешь видеть мои!

Такие рассуждения казались мне дикими, но я убеждала себя, что в них есть высший, пока недоступный моему разумению смысл. Смиряя свою непокорность, я приучала себя к тому, что прежде всего надо исправлять себя, а не судить другого. Ведь осуждая кого-либо, мы одновременно сравниваем его с собой, якобы безупречными, так или иначе удовлетворяя своё честолюбие. Сначала я должна была уяснить себе, какая в этом пагуба, где спрятана суть отклонения. Результатом понимания стала победа над привычкой обсуждать и осуждать других. Это была трудная наука, и, надеюсь, она мне далась. С другой стороны, это закалило меня: я перестала переживать, если осуждали меня. Чужое мнение и раньше играло невеликую роль в моей жизни. Теперь же я стала прислушиваться к высшему гласу: свои недостатки высвечивала сама и старалась их исправить, а к мнению других стала относиться по пословице «На каждый чих не наздравствуешься». Мало того, что на всех не угодишь, взгляды многих людей подчиняются их интересам, обусловлены завистью, честолюбием да и просто глупостью или недальновидностью. Потеря очевидных примеров для подражания в плотном мире заставила меня искать опору в горнем. Я стала больше обращаться с вопросами к Космическим судьям, в основном к Фаюму, которого к тому времени признала своим Учителем. Теперь, обретя слышание, я больше доверяла «богам», а не людям. Я получила инструмент к познанию себя и мира, а моя овновская целеустремлённость помогала пробиваться всё

Вспоминаю ещё один эпизод, который произошёл в первое наше посещение Смоленска. Мы вошли в храм, расположенный за городом. Шла служба, но народу было очень мало, так что мы свободно дошли до аналоя в главной части. И вот когда мы остановились перед раскрытым Евангелием, которое читал священник прямо под уходящим вверх куполом с огромным ликом Христа, сзади в открытых дверях показалось Солнце, и длинный луч света, прочертив широкую линию по ковровой дорожке, озарил нас с головы до ног. Мы стояли в сияющем свете, как говорится в Евангелии - «облистанные светом», и даже священник замолчал, стоя с открытым ртом. Это длилось 1-2 минуты, а потом луч ушёл и всё стало на свои места. Подобные знаки были для нас значимыми вне зависимости от того, где они происходили. Но то, что сейчас это было в храме, как бы придавало дополнительный вес событию, как бы подтверждало не то что бы избранность, но уверенность в поддержке со стороны Небесной Иерархии и правильности пути. Нам слышалось «пение архангелов» и Божий глас: «Дерзайте, ребята, продолжайте действовать в том же духе».



В этой последней фразе ничего странного нет, хотя поначалу меня удивляло, что говорят со мной свыше такими обыденными фразами. Я ожидала более выспренние слова и изысканные обороты речи. Значительно позже я поняла, что говорят они моим языком, вернее я, транслируя энергию, перевожу их, пользуясь своим запасом слов и в своей привычной манере изъясняться. Это тоже было для меня одним из открытий, разрушивших очередной стереотип. Только поняв механизм передачи информации из тонкого плана, я поняла, почему церковники придерживаются старых канонов, говорят нараспев и такими елейными противными голосами - так они имитируют благодать, якобы спустившуюся на них с неба. А мы в результате этих манипуляций приобретаем очередные стереотипы. Именно подобный стереотип мне пришлось преодолевать, налаживая слышание в процессе контакта с тонкими Сущностями.

Вернувшись в Москву, Андрей в какой-то момент сообщил о нашем союзе Людмиле Ткаченко (они тогда ещё были соседями по коммуналке). Видимо, это пришлось к слову, когда Людмила решила собрать своих самых «продвинутых» учеников на общее занятие. Андрей заявил, что без меня не пойдёт, так как мы теперь представляем собой «пару» и неотделимы друг от друга. Новость о наших отношениях с Андреем была принята Людмилой в штыки, но в конце концов она согласилась включить меня в число собравшихся. Позже, когда мы с Андреем приедем к ней с важным, по нашему мнению, сообщением, она будет всячески высказывать мне своё неприятие.

«Вы - Овен, а Андрей - Скорпион. Вы первый знак Зодиака, а он - седьмой. Он для вас - смерть, а вы для него - погибель. Вам нельзя быть вместе!» - заявит она, даже не пытаясь выяснить, зачем мы пришли на самом деле.

«Как же! Сейчас! Мы тебя и не спрашивали, быть нам вместе или нет! Не тебе решать», - подумала я, но виду не показала и выслушала все её сентенции внешне спокойно. А она распалялась: «Вообще, вы напрасно так бесстрашны… В вашем слышании таится опасность - это медиумизм. Он может привести вас к чёрным. Дайте, я вас посмотрю!» Села напротив и вперилась в меня взглядом своих чёрных глазок. Приподняла до уровня груди руки и стала покачиваться, ища «родничком» поток энергий. Это покачивание головой, которое когда-то воспринималось мною как священнодействие, уже не производило на меня никакого впечатления. Скорее наоборот: мне-то уже не надо было настраиваться на слышание - оно от позы не зависело. Мой канал был открыт постоянно. И я уже это понимала.

«Да вы вообще закрыты. Упали вниз. Я вас не вижу наверху», - продолжала Людмила честить меня. При этом она постоянно оборачивалась за поддержкой к неприметной женщине Любе - своей тени того времени. Но, как известно, тени недолго довольствуются своей ролью, через некоторое время они стараются попрать породившего их колосса. Пройдёт несколько лет, и Любовь Перетрутова откроет свою школу, в которой будет читать лекции по книгам Алисы Бейли. А следы Людмилы к этому времени потеряются окончательно.

А тогда я ушла из её дома (она уже жила в отдельной квартире с сыном) разочарованная. С другой стороны, я поняла, что те сведения, которые открываются мне, мне и предназначены к дальнейшей работе. Я могу привлекать других к решению поставленной задачи, но не перекладывать её на чужие плечи. В тот раз полученная мной информация касалась государственного эгрегора. Астральным оком я увидела человека, генерала с фамилией Громов, стоящего в кругу военных и нажимающего на «ядерную кнопку». Это было страшно, и это было будущее, которое надо было предотвратить. Мы с Андреем решили, что это работа предназначена не нам и что её следует передать людям, в нашим понимании, более компетентным. Мы тогда не были знакомы с магией и не видели способа предотвратить надвигающиеся события. Пришлось заняться самим поставленной задачей, а для этого освоить целый пласт Учения - Магию, Творение и Теургию.

Знаменательно, что через 15 лет с тем же придут ко мне уже мои ученики. Всё повторяется в этом мире, но хорошо, если на новом витке спирали это происходит на более высоком уровне. Я постаралась как можно доходчивей объяснить услышавшей задачу Ире Амелиной, что раз информация пришла ей, то и работа предназначена её группе, «Церсу». В общем, благословила на труд, заодно, опираясь на свой опыт и в противоположность Людмиле, похвалив Иру за отличное слышание.

А тогда, двадцать лет назад, выйдя от Людмилы, я сделала своё заключение: «Андрей, да она, наверное, ревнует тебя ко мне!»

- Да, похоже! Она ещё в той квартире подбивала под меня клинья. О люди, люди, что вами движет? Ну и хрен с ней!

Андрей был, как всегда, в своём репертуаре. Возвышенное в нём уживалось с лексиконом прораба и соответствующей фразеологией. Говоря о своих духовных достижениях, он впечатляюще рассказывал, как «раньше дрался кружками в пивной», показывая при этом шрам на голове, а «теперь вот какой стал!» В слушателей это вселяло надежду: если он смог, то уж мы-то и подавно! Много лет спустя в ответ на оскорбление, которое он нанесёт Ольге Лазаревой, я неожиданно для себя произнесу показавшийся мне самой очень удачный каламбур: «Да ты не пророк, ты прораб!»

Однажды по своим прорабским делам Андрей уехал в город Калинин (теперь Тверь). Уехал на пару недель, но уже на третий день позвонил мне оттуда, умоляя: «Приезжай сегодня же! Если ты через час выйдешь из дому, то успеешь на поезд 18.00. Я тебя встречу». Не помню, что я наплела Юрке, и вообще, снизошла ли до объяснений. Последнее время я полностью перестала соотносить свои действия с его мнениям, между делом заявив ему, что нам лучше расстаться, хотя бы на время, что мне нужна свобода, и тому подобное. Возможно, я была излишне жестока к человеку, с которым прожила много лет, но тогда я просто об этом не думала. Скорее я ощущала, что мне в его присутствии буквально не хватает воздуха, будто он пьёт из меня энергию, надуваясь, как упырь. Я худела, слабела, держалась повышенная температура, и мне казалось, что частью причины моего недомогания является этот дом, а аллергия у меня - на мужа. Я бежала из дома при любом удобном случае, но окончательно покинуть его всё не решалась.

Встретив меня на вокзале в Калинине, Андрей изумился:

- Я, честно говоря, не ожидал, что ты так легка на подъём, - обрадовался он, принимая небольшую сумку из моих рук.

- Мосфильмовская школа - на сборы полчаса: зубная щётка, тушь для ресниц, ночная рубашка… И, главное, паспорт не забыть.

- А с «Мосфильмом» лучше тебе расстаться. Я тоже уйду с работы. Мы будем зарабатывать лечением и жить вместе, - сделал заключение Андрей.

Ночью я проснулась в гостинице от яркого света, бившего в глаза. Мы лежали рядом в тишине провинциального города, а в окне висела огромная звезда, одна на всё небо. Наверное, это была Венера. Но такой огромной и яркой я её не видела ни до, ни после той ночи. «Смотри», - разбудила я Андрея. Затаив дыхание, мы впитывали в себя свет звезды, не в силах оторвать взгляда. В душе рос мистический трепет, как будто сама судьба заглядывала нам в глаза! А в голове звучали слова песни с нежной мелодией об Утренней Звезде. Нас благословляло Небо!

То ощущение оставило не только след в памяти, но и отпечаток энергии в моей душе. Я и сейчас могу воспроизвести тот поток света, несущий счастье и успокоение, приходящие от понимания, что ты стал «любимцем неба», окружённым защитой и поддержкой Небесной Иерархии. Причём эта благодать распространяется не только на тебя, но и на тех, кто с тобой. И, конечно, чувство благодарности или благоговения, которое можно испытать к чему-то высшему и которое не испытываешь даже к самым дорогим людям.

Но за что такая милость?

Вернувшись в Москву из Калинина, я, повинуясь какому-то наитию, нарисовала картинку, возникшую в моём воображении. Позже я узнала, что это называется «пантакль» - магический символ. Но и в то время я понимала, что изображение имеет некий зашифрованный мистический смысл, благодаря чему напоминает личную печать, экслибрис. В моём пантакле слова, изображённые в виде пунктирных линий, складывались в горы, стоящие на берегу моря, или реки. Углы между словами фразы - «любимые, любимые, вы станете покорителями мира» - составляли три вершины. Причём это повторялось дважды - таким образом, горы изображались двойной линией.

На воде качалась лодка, также составленная из слов: «Свет узрит тот, кто мнит узреть».

Всё это было вписано в лучистый пятиугольник.



Такой чёткий символ внутренним зрением я видела впервые, и, воспроизведя его на бумаге, вертела и так и эдак, чуть ли не примеряя себе на нос, как обезьяна очки из одноимённой басни Крылова. Потом, наконец, успокоилась и вспомнила, что надо просто спросить у своего друга Фаюма: «А что мне с этим делать?» Фаюм откликнулся незамедлительно.

- Это ключ, открывающий дверь знаний. Воспользуйся им и проникни туда, где эти знания хранятся.

- Но как?

- Я тебе назову одно имя - Унцраор*. Он поможет. Ищи его.

- Но это же демон Государства. Во всяком случае, так писал Даниил Андреев.

- Все могут ошибаться, ты это ещё поймёшь позже. А пока иди к Унцраору. Он сам о себе расскажет, если ты его об этом спросишь.

Унцраора на астрале я нашла очень быстро. Только позвала и сразу же наткнулась на какую-то преграду вроде кожистой оболочки, которую, не задумываясь, как бы проткнула своим пытливым рогом. Так у меня появился ещё один источник разнообразной информации и знаний. Причём знаний не только теоретических, а и практических. Унцраор учил меня входить в символ, объяснив, что такое энергетический канал. Показывал прошлое и будущее, что где происходит, указывал на допущенные мной ошибки. Улавливать его голос было значительно легче, чем выискивать неизвестный источник энергии где-то в бесконечном пространстве. Даже выражения, которые использовал Унцраор, точнее, та понятийная энергия, которую мой мозг трансформировал в слова, точно соответствовали моему разговорному стилю. Например, в одной из первых бесед я задала ему вопрос:

- А кем я была?

- Много кем!

- Ну например! - настаивала я.

- Ты была ламой, - ответил Унцраор.

Не может быть! Люди не бывают животными, мне это говорил Фаюм! (Я щеголяла в дублёнке из ламы - верх достижения модниц тех лет, и в связи с этим в моих глазах тут же возникло это, хотя и милое, но несуразное существо.)

Тибетским ламой, дура! - отчётливо услышала я восклицание как бы фыркающего с насмешкой Унцраора.

Унцраор вообще оказался милейшим существом, а никаким не демоном. Хотя и демоны у меня не вызывали страха или отвращения. Он объяснил мне, что если «тыкаться» в одну точку, то и взгляд будет односторонним. Если искать негативные знания в его хранилищах, то и мнение о нём составится как о демоне. Тот, кто ищет только положительное, - увидит в нём демиурга или ангела. Но обращаться к нему следует непредвзято, и тогда он откроется во всех своих гранях и щедро прольёт все накопленные в нём знания. Он чем-то напоминал мне Хлеб из театральной постановки «Синяя птица», которую я сама в детстве смотрела во МХАТе, а потом водила на неё Анку. Такой же толстый и добрый, готовый в любой момент накормить, только не хлебом, а духовной пищей, причём разного уровня. Он терпеливо удовлетворял моё любопытство, когда я расспрашивала о знакомых мне людях и незнакомых богах. Так, любимый мой Фаюм оказался Гермесом Трисмегистом, Меркурием и Тотом в одном лице. Сознаюсь, я была абсолютным профаном в мифологии и истории, и поэтому мне пришлось искать хоть какие-то источники об интересующих меня личностях. Причём для подтверждения правильности моего слышания мне требовались источники вполне вещественные - то есть научные, исторические и письменные. Мне постоянно надо было подтверждать своё «слышание», иначе через некоторое время в мою душу вкрадывались сомнения: не сочиняю ли я сама, то что хочу «услышать», не плод ли всё это моего воображения? В какой же трепетный восторг я приходила, когда полученные мной свыше сведения совпадали с визуальными.

Сейчас я понимаю, что во время ученичества мне специально не давались в руки оккультные книги и эзотерические труды. Ведь даже в те доперестроечные времена* при большом желании их можно было найти. Даже Людмила, дав мне только одну главу из книги Бейли (кажется, это был «Трактат о Семи Лучах»), отказалась дать продолжение под предлогом, что мне ещё «рано». Поэтому теперь я с уверенностью могу заявить: всё, что я узнала, а затем изложила в книгах, назвав это Учением Третьего Луча, было мною «услышано» сверху. Это был дар Небесной Иерархии, совместный труд, в котором на равных участвовали и Гермес, и Унцраор, и я. Мне просто было неоткуда почерпнуть те знания, понятия и откровения, которые давались «сверху». И, безусловно, я отдаю себе отчёт в том, что я никогда не смогла бы столько всего напридумывать, да ещё так, чтобы всё складывалось в стройную систему, в которой все концы сходятся, а одно вытекает из другого. У меня, простой советской гражданки, не обладающей ни философским складом ума, ни навыками углублённого мышления и литературного творчества, ни специальными знаниями, просто фантазии бы не хватило на всё это.

Но тогда всё только начиналось, и умные небесные друзья не пугали меня будущими широкими перспективами. Иначе я, наверное, не стала бы на стезю Служения, а, пока не поздно, дала бы дёру. Я была наблюдательна, охоча до всего нового - и этим пользовались мои покровители, возможно, немного манипулируя мною. Но ведь это не запрещено.

Обо всех своих открытиях я, естественно, докладывала Андрею, отчего он приходил в неописуемый восторг. Между тем он продолжал гнуть свою линию, считая, что я должна бросить «Мосфильм», «этот кладезь мерзости». То ли под влиянием его слов, то ли вследствие моей возросшей чувствительности работа в кино стала для меня мукой. Меня начинало подташнивать, и болел живот (пресловутая «пятёрка»), когда я проходила по подземным коридорам студии. Раздражала фальшь и приклеенные улыбки «творюг» (так мы называли между собой высшее звено деятелей киноискусства - режиссёров, сценаристов), вороватые повадки администраторов и директоров фильмов. В общем, я стала задыхаться в этой атмосфере. Мой уход с «Мосфильма» совпал с уходом из дома. Я собрала чемодан и сказала, что на время переезжаю к родителям. По-видимому, это было лето и Аня была где-то в лагере или на даче - эта проблема была временно снята. Юра донёс мой чемодан до стоянки такси и был внешне достаточно спокоен. А я… Как только такси отъехало и метро Аэропорт осталось позади, я почувствовала вожделенную свободу, ну а оглядываться назад было не в моих привычках.

Я снова вернулась в дом моих родителей на проспект Вернадского, откуда и не выписывалась. То есть имела официальное право проживать на этой площади. Мы с Андреем стали зарабатывать лечением - для меня это не было зовом сердца, и мне не очень хотелось этим заниматься. Но здесь я была ведомая и полностью подчинялась воле Андрея. Он находил пациентов, он же определял - браться за лечение или нет.

Процесс лечения происходил так: мы заключали человека в своё энергетическое кольцо, сажая посередине между нами и как бы прокачивали через него энергию. Такой способ был получен мной по запросу Андрея. Но когда мы начали его применять на деле, я неожиданно поняла, что у каждой болезни есть своя причина, которую можно исправить. Как правило, она кроется в прошлом, и именно в этой жизни, а не в прежних. И только в том случае, если пациент сознательно соглашается, что он был не прав и готов всё сделать, чтобы исправить ситуацию, то клише, которое осталось на тонком теле и явилось причиной болезни, может рассосаться. Тогда и требуется наша энергетическая помощь. Для этого я уводила больного в прошлое, где послышанию искала момент, когда возникло клише. К сожалению, далеко не всегда пациент на самом деле соглашался, что был не прав, а чаще делал только вид. И тогда лечение только на время облегчало его состояние, а далее следовал рецидив, быстро приводивший к печальному исходу.

Особенно мне запомнился один случай. Нас пригласили к человеку, больному раком. «Послушав», я поняла, что человек обречён - он просто не в состоянии внутренне измениться. Но его жена просила хотя бы временно поддержать его, пускай скорее морально, чем физически, и Андрей нехотя согласился.

Наш пациент оказался милым, интеллигентным 40-летним учёным - и вдруг такое страшное заболевание. Казалось, он безгрешен. Мы, как всегда, взяли его в энергетическое кольцо, и я стала искать причину болезни, тем более, что сама была заинтригована: такой с виду безгрешный человек, прямо святой, в чём же он так сильно провинился?

Я, включившись в тонкий план, спросила его:

- Десять лет назад вы были очень сильно влюблены в другую женщину?

- ?!!!… Да!

- Почему же вы не оставили семью?

- Я боялся причинить им боль. Моя жена - чудеснейший человек, как же я мог так с ней поступить? А родители, а дети? А на работе что скажут?

Так и хотелось дополнить фразой из Грибоедова: «Что скажет Марья Алексеевна?»

- А после того, как вы отказались от своей любовницы, у вас заболели почки… а так всё было по-прежнему?

- Да, да…

- Так вот это и есть причина вашей болезни. Тогда, десять лет назад, вы предали свой Путь. Вы пошли на поводу у стереотипов общества.

- Да, вы правы, интуиция подсказывала мне, что я гублю себя. Но ведь это всё ради других: детей, матери! Нет, даже если бы всё повторилось вновь, я поступил бы точно так же.

Ну что ж, как говорится, он сам вырыл себе могилу. Тогда же я обнаружила в себе и магические способности. Этот больной, назовём его Владимир, попал на очередной сеанс химии в Онкологический институт. Но там у него поднялась температура - это было начало агонии. Его жена позвонила мне с просьбой что-нибудь сделать, чтоб его выписали домой. Для этого необходимо было нормализовать температурный показатель больного. Я поняла, что могу это сделать на расстоянии, но только на сутки. Этих суток хватило, чтоб добиться выписки и забрать Владимира домой умирать. Тайну болезни своего пациента мы, конечно, не открыли его жене - да и что бы она могла сделать?

И это был не единственный случай. Как правило, никто из наших пациентов внутренне не признавал свои ошибки. Это делало наш труд целителей бесполезным, а моё настроение после сеансов отвратительным: я заранее знала, что излечение будет временным, потом опять что-нибудь случится. В общем, при первой же возможности я ушла с поприща «народного целителя».

В числе других мы отказались ещё от одного пациента - матери Андрея. У неё тоже был рак лимфатических узлов. Мы её поддерживали более года, но в конце концов поняли, что поступаем неправильно, противореча закону жизни, и прекратили её лечить. Oна сразу слегла и примерно через месяц умерла.

Тут мне вспоминается небольшой эпизод, происшедший через год и относящийся к очередной проверке моего слышания.

Андрей со своим сводным братом собирались на кладбище, чтобы отметить годовщину со дня смерти матери. Перед уходом Андрей, по уже заведённому порядку, спросил меня, надо ли сделать что-либо магическое на кладбище. Я послушала и сказала: «Я слышу, что вы должны купить красное вино и налить ей в отдельный стакан». С тем он и ушёл.

На другой день мы, как всегда, медитировали и слушали. К тому времени я уже получала материалы по Учению, отчего не только приходила в восторг, но и как Фома неверующий задавалась вопросом: а не придумываю ли я всё сама? И в тот раз, как это часто случалось, я засомневалась в наличии у меня слышания. «А ты сверху спроси, как тебе удостовериться в том, не твои ли это собственные фантазии», - предложил Андрей.

Мне эта идея понравилась, и я запросила Унцраора.

- Это просто, - посоветовал он, - задай какой-нибудь вопрос, а ответ сначала обдумай головой и запиши. А затем «послушай» и тоже запиши.

- Здорово, - обрадовался Андрей, - проведём эксперимент. А для объекта используем наш вчерашний поход на кладбище. Ты ведь не была с нами и не знаешь, что происходило. Скажи: «Так ли мы всё сделали, как надо было?».

- Вы выполнили всё правильно, - ответила я, немного подумав.

- А теперь «послушай»!

- Господи! Вы что, вылили вино на могилу?!

- Ну да, а куда ещё его было девать? - ответил Андрей.

- Надо же было выпить! И не тебе, а твоему брату. Тогда твоя мама родилась бы снова у его жены. (В то время жена брата никак не могла забеременеть, и эта тема была на повестке дня.) А теперь вы мать привязали к могиле, ни «вверх» уйти, ни родиться снова она не может!

- А что же теперь делать? Спроси!

- Надо поехать туда и вылить стакан воды в то место, куда пролилось вино. Тогда вы отвяжете её от земли! Но только теперь придётся подождать, когда ей вновь представится случай родиться на Земле.

Андрей позвонил брату, и они поехали вновь на кладбище исправлять ошибку. А я окончательно убедилась в реальности «слышания».

Это сейчас, может быть благодаря и нам в том числе, яснослышание стало естественным явлением, не вызывающим ни у кого сомнения. А в те времена воспитанные на атеизме люди отрицали всё нетрадиционное, по их мнению. То, что невозможно было объяснить с точки зрения науки, - всё отметалось, несмотря на факты.

Так как я была воспитана именно на этих принципах, то порой при столкновении с чем-то экстраординарным у меня возникали сомнения в разных вопросах. Помочь же в их разрешении мне никто не мог, кроме опять же моих друзей и Учителей «сверху». В этих случаях и помогали подобные эксперименты.

Я чувствовала, что меня «ведут», то есть подсказывают не только пути к знанию, но и помогают в жизненных ситуациях. Правда, я не всегда внимала советам и предостережениям своих Учителей и, бывало, попадала в неприятные ситуации.

Хорошей иллюстрацией этого послужит история, происшедшая со мной несколько позже, когда мы уже жили с Андреем в подмосковном посёлке Малаховка.

Случай, произошедший со мной, был показателен в нескольких отношениях. Во-первых, он ещё раз продемонстрировал моё недопустимое легкомыслие, которым я всегда даже немного гордилась. Во-вторых, заставил больше доверять своему слышанию. В общем, это был урок, хотя и данный на грани выживания, а следовательно, жёсткий, но результативный и запомнившийся, как теперь видно, надолго.

Это был период, когда нас «учили» делать магические пантак-ли и когда стало понятно, что без магического искусства не только не обойтись, но это и есть главная составляющая практического познания. Пантакли в прежние времена изготавливали на металле или в камне по определённым, строго ограниченным правилам. В средневековье с их помощью вызывали духов, полагая, что эти символы имеют отношение в основном к инфернальному миру. Тогда же к нам в руки попал и учебник магии Папюса, где он касался карт Таро, но уже в точки зрения магических пантаклей. Как оказалось, круг применения этих синтетических символов значительно шире, а способ изготовления многообразен. Впрочем, я всё это достаточно детально описала в «Сезам, откройся», так что здесь нет смысла вдаваться в подробности. Факт тот, что мы очень серьёзно и вдумчиво отнеслись к получаемым знаниям и, обзаведясь линейкой, циркулем, цветными карандашами и, главное, ножницами, трудились не покладая рук. Изготавливаемые нами в процессе ученичества пантакли были на всё, что только приходило в голову: «От воров», «От болезни», «Расписание поездов» и т.п.

В описываемый мной вечер мы прилежно вырезали из серебряной фольги детали букв Алфавита Алес, о котором я расскажу позже. Малюсенькие «запятые» мы наклеивали на восьмиугольную картонную пластинку, сверху покрытую синей атласной бумагой. Это была довольно кропотливая работа, тем более, что клей был канцелярский - мало подходящий для приклеивания фольги. Мы создавали пантакль «Перстень Соломона», который впоследствии Андрей постоянно носил в нагрудном кармашке, пока однажды октаэдр незаметно не пропал. «Перстень» я «срисовала» с тонкого плана, и мы были поглощены его материальной реализацией. Причём необходимые для изготовления пантакля материалы, как фольга, так и синий глянец, заменивший сапфир, неожиданно оказались под рукой, что было, как всё, что происходило вокруг нас и с нами, удивительно и замечательно.

И вдруг я «услышала»: «Сделай себе охранный пантакль!» Я сообщила об услышанном Андрею, но, не желая прерывать интересное занятие, отложила решение личного вопроса на потом. И тут же, увлёкшись, по своему легкомыслию забыла о предупреждении.

Поработав ещё какое-то время, я почувствовала сильную усталость и легла в постель, тут же погрузившись в сон. Андрей продолжал трудиться над «Печатью Соломона», и, засыпая, я видела его согнутую над столом фигуру с поблескивающими очками на носу и слегка высунутым от усердия кончиком языка. Кажется, мне ничего не снилось, я просто провалилась в какое-то тяжёлое, глубокое забытьё. И вдруг почувствовала сильнейший удар по голове. Я как бы со стороны увидела топор, раскалывающий мой череп пополам, и поняла: меня убивают. Но вырваться из забытья была не в силах. Я закричала. Сначала крик мой застрял где-то внутри этого вязкого пространства, в котором я находилась, но наконец слабым звуком, почти стоном он вынырнул на поверхность. Андрей услышал мой зов: «Андрей, спаси меня! Меня убивают!» - и бросился ко мне. Его прикосновение вырвало меня из тины смерти. Я была в полном шоке: «Меня кто-то хотел убить!»

- Но тебя же предупреждали! Тебе же велели сделать пан-такль! Вставай, будем работать, а то и правда убьют! - в голосе Андрея звучал неподдельный страх.

Мы сели за стол, отодвинули «Перстень» и принялись «слушать», как должен выглядеть защитный пантакль и как он будет действовать. Механизм его защитного свойства был таков: он, как локатор, перехватывал энергию нападения и отправлял её обратно в исходную точку. То есть действовал, как бумеранг, даже если удар посылался кем-то инстинктивно, неосознано в мою или Андрея сторону. Но было совершенно ясно, что нападение, совершённое на меня, было спланировано и проведено достаточно умело, со знанием тонкостей астральной борьбы.

- Узнай, кто на тебя напал, - велел Андрей.

- Знаешь, я в недоумении, - внимательно «прислушиваясь» и несколько раз «переспросив», сообщила я Андрею, - но мне «говорят», что это Людмила!

- Людка Ткаченко?! - сначала изумился, а потом пожал плечами Андрей. Всё может быть.

Мы, как было велено, положили пантакль под подушку и спокойно уснули, надолго забыв и о Людмиле, и о её злобной выходке.

Прошло примерно полгода. Весной в Малаховке побывали наши знакомые, которые зимой некоторое время общались с Людмилой. Они нам и напомнили обо всей этой истории.

Оказывается, Людмиле всё никак не давал покоя наш союз, а особенно его творческая плодотворность. Уж не знаю, насколько её обуяла злоба и ревность, но дошло до того, что «Иерархия» (это по её словам), недовольная моей деятельностью, велела ей меня убить. Тут даже логика не сработала - Небесная Иерархия в принципе не способна дать такой приказ. Ведь искусственно убрать человека даже из высших побуждений, даже изверга или садиста - значит завязать тяжелейший кармический узел, тем более если это происходит с применением магических сил. На такие «подвиги» обычно стараются подвигнуть человека демонические сущности: они всегда начеку, готовые ловить момент эмоционального срыва, энергетического падения человека, убеждая его в безнаказанности астрального удара во имя иллюзорного блага. Людмила попалась на их удочку - это и называется «соблазн», когда наши низшие проявления находят благовидное оправдание в гуманных целях. Думаю, лжеиерархия ей такое оправдание предоставила, объявив меня носительницей двадцать-какого-то Чёрного Посвящения. Но Чёрных Посвящений просто не существует - это плод воспалённого воображения и изыски изобретательного ума.

В общем, по словам наших гостей, удар мне был рассчитан и «отправлен» по всем правилам магического искусства. Не учтено было только одно: я находилась под защитой и покровительством своих Учителей, и ситуация, происшедшая со мной, была допущена в целях обучения и воспитания.

А Людмила? Она почти сразу после астрального нападения на меня свалилась с сердечным приступом, от которого чуть не умерла, и длительное время пролежала в больнице. Магический бумеранг сработал, тем самым показав результативность своего действия и демонстрируя великий закон воздаяния.

С того случая я ещё больше доверяю своему слышанию и стараюсь, правда, с меньшим успехом, избавиться от легкомыслия. Людмилу с тех пор «на астрале» я не слышу. Наверно, другая Иерархия посоветовала ей оставить меня в покое. В обычной жизни однажды Людмила напомнила о себе, хотя и опосредованно. В 1997 году мы проводили конференции в школе «Алес». Слово для небольшого сообщения попросил незнакомый мужчина. Он прорекламировал книгу Людмилы и её занятия. Я сделала вывод, что Людмила продолжает функционировать. Потом председательствующий, сказал несколько лестных слов по поводу системы медитации Ткаченко, которую мы используем с некоторыми нюансами и в нашей школе. В глубине души я порадовалась, что во мне не проявилось никаких негативных эмоций в её сторону - моя «5-ка» молчала, что было очень отрадно. Я чувствую по отношению к Людмиле только благодарность: все основы эзотерической премудрости в башне моего познания заложены с её подачи. Через неё «пришли» ко мне имена авторов эзотерических книг, труды которых я потом нашла по её «наводке». Кроме того, именно она при-вела меня к Андрею и положила начало нашему совместному пути.



Преображение

Наступило лето, и мы решили снять квартиру. Нам не хотелось расставаться ни на минуту, а настоятельная потребность находиться в состоянии постоянного включения в канал «слышания» требовала соответствующей обстановки. До этого мы скитались по знакомым. Ко мне домой Андрей не мог прийти, так как родители приняли бы его в штыки. «Как же, ведь он разрушил твою семью!» Хотя, конечно, понимали, что их дочь не ягнёнок, с которым можно делать всё, что угодно. И ещё вопрос, кто чью семью разрушил! Андрей ведь тоже был женат, но к тому времени считал, что свой долг перед женой выполнил - «пересадил» её в Москву откуда-то из Грузии и нашёл ей «денежную» работу. В общем, мы встречались у друзей и знакомых, но эти наши встречи не носили интимного характера, кроме редких визитов к Женьке и к тому другу, который нам предоставил первую квартиру 21 марта.

Кстати, я так и не смогла установить точно, какой это был год, но кажется, 1971-й. Время как бы раздвинулось и сместилось, не укладываясь в рамки обычной хронологии. Год наплывает на год, месяц - на месяц. Даже последовательность событий смещается, и будущее грозит опередить прошлое. Но может, это так и должно быть? Когда свершается нечто, так сказать, когда творится история, всё становится неподвластным обычным законам материала, а понятие «время» просто не существует. Тем более, что «счастливые часов не наблюдают». А я была бесконечно счастлива. Как вылупившийся из яйца птенец, я заново познавала мир, только совершенно в другом ракурсе - бескрайний и многомерный. И то чувство, которое я испытывала к Андрею, было тоже ни на что не похоже: я его боготворила, я старалась буквально впитать его в себя. Проснувшаяся во мне древняя память как будто шептала мне: «Там, где нет времени, там, до начала времён, вы вместе всегда, но здесь…дорожи каждым мигом, пока вы вместе - это не может быть вечно,… это подарок, и будь благодарна за это судьбе». И я была благодарна, чувство признательности переполняло меня. Мне хотелось не только мысленно «славить Господа», но и отблагодарить Его, а в Его лице, конечно, Андрея, чем-то более существенным.

Поэтому я, не переставая, «билась», как та пальма из моего сна, стараясь пробить невидимую преграду. Что я искала - не знаю. Но я твёрдо была уверена, что там, где-то вверху, есть некое сокровище, которое я должна достать и положить к ногам моего кумира.

И однажды это случилось. Когда? Где? Какое это имеет значение? Я этого не помню. Было это перед тем, как мы стали жить вместе на Преображенке, и после того, как я ушла от мужа. Где мы находились - не помню, но это была небольшая комната где-то в Москве, из которой мы собирались выйти, и я стояла посредине неё, а Андрей смотрел на меня. И вдруг я увидела где-то в бесконечном пространстве внутреннего взора, как откуда-то из небытия выплывают светящиеся знаки, проявляясь один за другим. Они были слегка расплывчаты, серебристого цвета и одинаковой величины. Они были похожи друг на друга, но всё-таки разные, хотя вокруг каждого можно было описать окружность. Знаки выстраивались в ряды на невидимой плоскости и постепенно приобретали всё более чёткую, почти осязаемую форму. Наверно, так выглядели первые Скрижали Завета, которые получил Моисей на горе Синай. Или Изумрудные Скрижали Гермеса, которые впоследствии каждый читал по-своему, но никто не видел истинного текста. Я стояла как заворожённая. Наверно, даже рот открыла от восторга, а уж глаза, наверное, распахнула, как тарелки.

- Что с тобой? - услышала будто издалека голос Андрея. Наверно, он окликал меня не единожды, ожидая, пока я вернусь к действительности.

- Я что-то вижу. Какие-то серебряные значки. Это буквы! Я даже могу их зарисовать! Целый алфавит незнакомых букв! -

- Не может быть! - Андрей пришёл в страшное волнение. -Скорей, рисуй! - голос его дрожал.

- Да ты не бойся. Они никуда не уходят. Я их вижу: и все вместе, и каждую отдельно, - успокоила я Андрея.

И я стала зарисовывать буквы в том порядке, как я их видела.

- Что это? Спроси, что они значат! - Андрей пританцовывал рядом от нетерпения.

- Это - Всё! Космос, миропорядок. В общем, Всё! Это начало и конец. Это Знание! - транслировала я то, что слышала «сверху».



- Ленка! Это же…это же… это то, чего я ждал всю свою жизнь! Это самое главное! Неужели свершилось? - не умерял свой восторг Андрей. - Теперь ты бросишь всё, мы будем заниматься только этим!

Я была согласна. Я была счастлива. Я нашла клад и пробила к нему дорогу и теперь была готова достать несметные сокровища знаний для своего друга.

А эти бесценные знания сами как бы ворвались в меня, и я вмиг стала похожа на наполненный сосуд, из которого нечто буквально старалось выплеснуться через край. Что это - я ещё не знала, но это нечто настоятельно требовало своего раскрытия. Знание хотело приобрести форму, быть выговоренным, облечённым в слова, затребованным слушателями…

Это как скважина в земле, которую, пробив, уже нельзя заткнуть пробкой: нефть выбьет её и прорвётся фонтаном наружу. И если не поставить вышку, не пустить её по трубам - нефть разольётся вокруг, затопив поля и покрыв моря, а потом загорится, сжигая всё на своём пути. И это как родник, который вдруг начинает бить из-под земли, и если ему не проложить русло, подмоет дома и, не найдя реку, превратится в болото.

Надо мной забил родник, а я была руслом, и даже если бы захотела, не могла бы его снова загнать внутрь. Мне оставалось только укреплять берега и строить плотины, чтобы превратить родник в реку - Учение. Но это я поняла потом, значительно позже. А в тот момент я была как громом поражённая. Это одновременно было и счастье оттого, что наконец высветилась цель, ради которой стоит жить и ради чего я пришла на Землю. И в то же время это было предзнаменование будущего труда над задачей, которую неизвестно, смогу ли я, хватит ли мне сил и способностей выполнить. Тогда я не знала, что это называется Служением. А Служение предполагает не только счастье открытий и чувства востребованности, но и готовность к выполнению поставленной задачи, постоянное включение в канал и послушание, так как ты встраиваешься в цепочку Иерархии, надеваешь на себя общее «ярмо».

С того знаменательного дня мы становились Служителями, и вся наша жизнь должна была подчиниться этому нашему выбору.

Мы это смутно понимали, тем более, что на это указывали многочисленные факты. Если наши желания согласовывались с выполнением задачи, шли ей на пользу, то они как бы благословлялись «свыше» и всё «давалось» нам легко, требуя лишь небольшого сознательного приложения сил. Если наши личные интересы входили в противоречие с задачей или были лишними в плане расхода энергии и внимания, они не брались Иерархией в расчёт. Нам как бы показывалось, что это «суета сует» и нечего тратить на это время и силы. Как это показывалось? Да очень просто - не получалось с первого раза, возникали сложности и противодействия со стороны, а то и желание пропадало. Возникала мысль: «А зачем вообще это мне надо?» По наивности я иногда даже обижалась - неужели Им так трудно дать то или это, или зачем было выставлять меня в таком глупом свете?

А через некоторое время, постепенно проникая в тайны учения, мы уже могли действовать разумно, учась руководить своими желаниями, мыслями и владеть эмоциями. Нам были показаны источники многих наших проявлений, и мы узнали какие из них истинны, а какие навеяны со стороны. Но всему этому ещё предстояло научиться, а сначала всё шло методом проб и ошибок.

Во всяком случае, когда появилось настоятельное желание постоянно жить и работать вместе, всё сложилось очень удачно. Правда, создание условий для совместного проживания стало для меня первым уроком «магии мысли» - Творения.

- Неужели ты не можешь сделать нам дом! - возмущался Андрей, когда мы шли вдоль Садового кольца. Было начало июня, тепло и зелено. Не обращая внимание на мои попытки оправдаться тем, что я не знаю, не умею, не могу, он продолжал зудеть:

- Соберись и сделай! Тоже мне, маг! Квартиру сделать не можешь! - тон его становился насмешливым, что раздражающе действовало на моё самолюбие.

Доведенная до ярости, «выстрелив» как следует «пятеркой», я заявила: «Сейчас!» И не то чтобы возжелала, а затребовала:

«Пусть будет квартира, доступная по цене и в приличном районе!» Должна заметить, что снять квартиру в то время было очень сложно, практически нереально - лишней площади ни у кого не было. Поэтому дальнейшее можно расценивать как чудо: белая бумажка, еле видная на отдалённо стоящем фонарном столбе, привлекла моё внимание. Я бросилась к столбу и сорвала небольшое объявление: «Сдаётся квартира». Ликуя, я вернулась к Андрею, протягивая «чудо» с адресом: «метро Преображенская». Само название места - «Преображенская» было для нас, достаточно чутко воспринимавших символику имён и образов, многообещающим. Это было как одобрение «сверху», аванс за будущие труды, надежда на Посвящение и Преображение. Реакция Андрея меня вполне удовлетворила: он был одновременно в восторге и в шоке. Требуя от меня волшебства, он сам в него особенно не верил. Воспитанный, как и все мы, на принципах научного марксизма-ленинизма, Андрей, как и я, «знал», но «не верил». И ему и мне ещё требовались чудеса, и нам их порой подбрасывали.

Мы явились по указанному адресу - квартира была свободна, а хозяйка должна была покинуть её уже завтра. Квартира была близко от метро, очень уютная, однокомнатная, но с большой кухней и в хорошем месте. Сдала нам её молодая, одинокая и очень больная женщина. В свои 28 лет она уже перенесла инсульт, и врачи посоветовали ей жить за городом хотя бы летом. Вот на три месяца она и сдала нам свою квартиру, находящуюся полностью в жилом состоянии. Стоила она 100 рублей в месяц, и, что тоже знаменательно, буквально накануне мы лечили младенца с родовой травмой, и благодарные родители заплатили нам 100 рублей. В общем, всё складывалось, как по маслу. Совпадение всех этих деталей и наших требований способствовало укреплению моей веры в себя и в реальность происходящего.

Мы перебрались на другой день - скарба было совсем мало. Мы много работали, много гуляли, но тоже не прекращая «слушать». Подолгу просиживали на кухне, устроившись друг напротив друга, - я старательно «слушала», а Андрей записывал в блокнот всё, что я говорила. Потом обсуждали «услышанное», намечая дополнительные вопросы. Вечерами у нас на кухне часто собиралась группа - в основном это были те, кто раньше ходили к Андрею на занятия. Мы делились с ними полученной информацией, обсуждали и её и насущные проблемы личные и государства. Иногда для разнообразия я устраивала в группе практические занятия. Мне очень хотелось научить всех «слышать». Для этого я давала задание всем одновременно, включаясь в канал, написать рассказ на тему, которую называла, считывая сверху. Писать надо было так же послышанию, а не сочинять самому. Но, по правде сказать, красиво и складно получалось только у меня самой.

Техника писания послышанию напоминает «механическое письмо». Задается тема, а потом надо включиться в «канал» или призвать Музу* - сущность тонкого плана, и записывать всё, что приходит в голову. При этом не надо заранее продумывать фабулу рассказа, не следует предугадывать конец и подыскивать нужные слова. Текст должен буквально литься из тебя без задержек и заминок. Признаком такого «механического письма» является почти полное отсутствие на бумаге помарок и исправлений.

С этими уроками связано ещё одно чудесное событие. Так, однажды я задала тему «Осёл и кабан» - естественно, послышанию. У меня вышло лучше всех: получилась красивая и складно сложенная басня с неожиданным и нравоучительным смыслом. Я решила сохранить её на память, бережно вложив листок с текстом в папочку. На ночь папка оставалась на столе. А утром беру листок в руки и глазам своим не верю: все фразы перепутались, слова поменяли свои места, но почерк явно мой. Спрашиваю Андрея, не переписал ли он, пока я спала, мой текст, желая подшутить надо мной? Хотя и понимаю, зная Андрея, что подобные шутки не в его характере. Естественно, получаю отрицательный ответ.

Но что же случилось? Или у меня с головой не всё в порядке? Моя басня была вполне литературно и грамотно написана, а здесь какая-то бессмысленная тарабарщина!

Андрей, не вдаваясь в подробности, прореагировал на мои восклицания совершенно спокойно, как будто всё было в порядке вещей:

- Ты же писала по слышанию! Значит, твой текст живой, подвижный. Может меняться сам по себе, как захочет.

- ???

Я осталась в полном недоумении.

Больше никогда подобного не происходило. Может быть из-за того, что в дальнейшем я не использовала чисто механическое письмо. Сложность получаемой информации заставляла меня сначала понять то, что слышу, а потом уже записывать.

Позанимавшись, мы пили чай с неизменными кексами, которые непременно кто-нибудь приносил, и были счастливы. И это, несмотря на недовольство моих родителей, противодействие Людмилы, дурацкие выходки Женьки и других, кого мы и не вспоминали (по-эзотерически - «не слышали»).

Кухня была нашим любимым местом. Она была оформлена в немыслимом псевдодеревенском стиле: обшита деревом, декорирована ветками и корой, с ситцевыми занавесками на окнах. В углу стояла берёза, вернее обрубок её ствола, примерно 15 сантиметров диаметром. Однажды этот ствол, задетый кем-то из гостей, упал прямо на стол (хорошо, что не на чью-то голову) и разбил хозяйскую вазу. Это был не единственный убыток от наших гостей - один из них, не помню кто, войдя в волнение от услышанного, откусил у самого основания длиннющую лиану, петляющую по всему потолку кухни. Я была в ужасе, зная, что это любимое растение нашей хозяйки. Не надеясь на успех, я воткнула оторванный конец в землю - и о чудо! лиана не погибла, только несколько листьев завяли. Ожили и другие растения, давно засохшие в своих горшках и выброшенные на балкон. Я стала их поливать, и они снова зазеленели и некоторые даже зацвели. Навестившая нас хозяйка была очень удивлена. Я ей популярно объяснила, что растения воспринимают энергию, и что такое энергия вообще, и какие механизмы там действуют, хотя, признаюсь, сама ещё плохо понимала, что это такое. Но с каждым днём объём знаний всё увеличивался и как-то организовывался. Из массы ненужной информации, которая, оказывается, хранилась в моей памяти, как притянутое магнитом железо сортируется из кучи металлолома, выплывали аналоги, сравнения, нужные образы и слова.

Каждое утро мы начинали с вопроса к Гермесу: что нам дальше делать? Обращались мы и к другим Сущностям, например к Алес.

Алес - так назвала себя Земля, которая «вышла на связь». Это тоже был своего рода шок, переворот в сознании. Земля оказалась живой! Да ещё имя своё назвала. Причём произошло это совершенно неожиданно. Андрей в своей обычной манере, не помню, в каком контексте, проехался насчет «менструации» у Земли. И вдруг я явственно «услышала» возмущённый голос внутри себя: «Это у вас, людей, как у животных, менструации! И вообще, Космические Сущности рождают своих детей не п…, а головой!» Это, конечно, текст, «переведённый» мной, но энергия была такова, что вполне укладывалась в матерные слова. Я даже испугалась и взмолилась: прости нас, Земля! А потом мы стали с ней разговаривать, и она назвала себя Алес, позволив в дальнейшем так к ней и обращаться. Тогда же в разговоре с ней мы узнали, что существуют настоящие, энергетические имена. Именно их тайну так старались раскрыть средневековые каббалисты. Но источник своих знаний они искали здесь, на Земле, в цифрах и буквах. Это и обрекало мистиков и чернокнижников на неудачу, так как произносимые слова и изображаемые буквы давно утеряли свою роль, близкую к пантаклям, и перестали нести соответствующую энергию. Только очень редкие истинные сочетания звуков сохранились в именах и названиях. Так, имя Алес как раз и является энергетически заряженным.

В основе имени Алес лежат звуки, близкие к произносимому эле, еле, але. Точнее всего их произносят арабы. Кстати, их имена часто начинаются с предлога Аль: Аль-Бируни, Аль-Софи и т.д. А из древней астрологии арабов дошли имена, данные ими звездам: Альдебаран, Альтаир и т.д. «Аль» или «еле» - транслируется и значит на некоторых языках «свет», «светоч», «искра» и «факел». Моё имя тоже хранит этот звук - Елена, в греческом переводе - «факел». А как же иначе, я же дочь Земли-Алес! Так она и назвала меня. Но тогда я ещё не знала ни семантику имён, ни основы имени Земли. Я просто прониклась бесконечной верой в то, что у меня есть защита, опора, заменившая умершую земную мать - Космическая мама Алес.

Постепенно у нас стала вырабатываться система, по которой мы «слушали». Андрей завёл отдельную тетрадочку, в которой каждый лист расчерчивал на графы. Над каждой графой он надписал: «буква», «звук», «часть тела», «камень», «растение», «животное», «свойства» (качества). Я «слушала» всё, что относилось к каждой букве, последовательно продвигаясь по Алфавиту Алес, как мы назвали серебряные символы, которые выстраивались в определённый ряд. Андрей вписывал всё в графы, задавал дополнительные вопросы. Наши запасы эзотерических знаний стремительно пополнялись, открывая всё новые горизонты. Иногда информация буквально переполняла нас, и приходилось на время прерывать занятия, чтобы дать время материалу перевариться. Многое из того, что было получено тогда, «дошло» до меня значительно позже, а некоторые вещи становятся понятны только теперь. Похоже, что имеется целый пласт затронутых тогда знаний, который предстоит поднять в будущем.

Можно многое «узнать», в том числе благодаря яснослышанию, но это не значит «познать». Познанное должно стать тобой, твоим телом, твоей кожей, твоей душой и духом. А для этого оно должно преодолеть сопротивление другой, очень плотно сотканной ткани наших стереотипов, состоящих из «моральных принципов», «общечеловеческих ценностей», установок и суеверий и другой шелухи. Наверно, мы похожи на луковицы: сначала гладенькие, нежно золотистые, плотные и тугие, как камень. И пока изнутри не начнёт прорываться к свету слабая, но очень целеустремлённая стрелка, шелуха не начнёт отпадать. А потом слой за слоем отваливается гниющая горькая плоть, отпуская на свободу молодое растение. Но росток может и не показаться из земли, перерождение не состояться, и тогда луковица сгниёт, так и не увидев света, что чаще всего с ней и случается. (Наверное, недаром Джанни Родари вложил историю человека в своего Чипполино.) Но можно не ждать естественного хода событий, можно начать возгонку, употребив на это собственную волю и интуитивно найдя механизмы. И чем резче, быстрее просыпается эта внутренняя сила, толкающая «к свету росток», тем жёстче вступают в противодействие не желающие отмирать заскорузлые мозоли стереотипов и «родимые пятна» фантомных клише. И каждый день - это маленькая смерть чего-то очень дорогого сердцу, прикипевшего, отрывающегося болезненно и часто с кровью.

Мы почувствовали это на себе: у меня продолжался аллергический насморк, требующий своей постоянной порции «Нафтизина», безумно ныли зубы - боль приступами простреливала от подбородка до виска. Похоже, это было воспаление тройничного нерва. Но свою болезнь я воспринимала как наиболее щадящее следствие, неминуемое в процессе очищения и перестройки тонких тел. К этому времени я уже получила информацию о составе тел и их количестве и о том, как это согласуется с чакрами. Поэтому своё недомогание я определила как «приведение в рабочее состояние» головы, 2-й чакры, отвечающей за мышление и ум. Одновременно «отрабатывалась» 3-ка, «горло» - я ведь «слушала» и должна была стать хорошим «каналом», научившись не только транслировать услышанное, но и, по возможности, оформлять его в более или менее понятную и красивую семантическую форму.

С Андреем дело обстояло сложнее. Он мочился с кровью и испытывал при этом острую боль. То, что отрабатывается 6-ка, было понятно сразу, но как это интерпретировать? Тогда я не сумела «услышать» что-либо более или менее вразумительное, и Андрей сделал вывод сам: «Нельзя спать с женщиной. Эта энергия должна быть использована в другом качестве: низкое творчество преобразоваться в высокое Творение. Несмотря на все эти физические мучения, мы были счастливы происходящим с нами и не теряли присутствия духа, упорно двигаясь вперёд.

Наверно, и он, и я поняли нечто, изменили в себе что-то, (избавились от отклонений), и эти болезни постепенно прошли сами собой, без вмешательства врачей.

Работая по много часов, я училась усидчивости, что не было свойственно моему характеру. Мне ближе «слушать» даже по ходу какой-либо деятельности, в процессе беседы, дискуссии, время от времени отвлекаясь. Долгое сидение было не в моей натуре, хотелось то поменять позу, то вскочить при любой возможности. Приходилось переламывать себя, усилием воли приводить в состояние покоя. Но я не была уверена, что длительные медитации необходимы: они казались мне лишними, вымученными. Ведь я «слышала» в любом состоянии, а во время медитации просто балдела, «дышала» энергией. Это время казалось мне слишком растянутым, бесплодным и часто потерянным. Андрей же мог сидеть в покое бесконечно и считал, что это правильно, что следует делать именно так, и был чрезвычайно недоволен, когда мне надоедало однообразное сидение на кухне. Мне хотелось сократить сидение до минимума, чем-то разнообразив, но я остерегалась перечить Андрею. Возможно, это повлияло на то, что я «услышала» совет от Гермеса: мы, мол, не должны больше работать одни. Нас должно быть четверо, чтобы создать более стабильный канал. По словам Гермеса, нам предстояло найти ещё одну пару: мужчину и женщину. По требованию Андрея я стала «выслушивать», кто это такие. Пар было немного, и те, которые я «услышала», были заняты своим делом: например, некие Тамара и её муж, тронды (о трондах я ещё напишу). Как позже оказалось, речь шла об астрологах Тамаре и Павле Глоба, тогда ещё не известных общественности. В конце концов мы пошли по другому пути, подсказанному опять же «сверху». Я сказала Андрею: «Я слышу, их знаешь ты!» Он очень удивился, так как, по его разумению, он не знал ни одной «пары», которая могла бы подойти.

- А ты перебирай их по порядку, а я буду «слушать»: да или нет, - предложила я.

И всё было «нет!» Отчаявшись, Андрей сказал:

- Знаю одну тетку, любимую Людкину ученицу. Когда-то она неплохо соображала, но в паре я её просто не представляю!

- Как её зовут? - оживилась я.

- Её зовут просто ужасно - Ульрих, Ирина Ульрих! Она внучка главного сталинского инквизитора.

- Это она!

- Не может быть!

- Да, это она! Давай её позовём. Телефон, естественно, мистическим образом нашёлся тут же у Андрея в кармане, автомат был напротив дома, а Ирина сидела у телефона. Лицо Андрея по мере разговора вытягивалось от изумления. Повесив трубку, он обернулся ко мне: «Ленчик, ты представляешь, у неё есть какой-то Аркаша, и они будут у нас через два часа!»



Так в нашей компании появились Ирина с Аркашей. Оба они не блистали красотой, но были оживлёнными, приветливыми и на всё готовыми. Аркаша, бывший моряк, покорённый астрологическими способностями Ирины, был широк в кости, прост и основателен, как будто всё ещё сохранял равновесие на колеблющейся палубе рыболовецкого судна. Ирина была умна, но говорила мерзким фальцетом, к которому нам предстояло постепенно привыкнуть. Ведущей в этой паре, естественно, была она. Аркаша только восклицал: «Господь велик!» - и со всем соглашался.

Мы их ввели в курс дела и далее продолжали уже работать в удвоенном коллективе. К тому времени мы уже продвинулись примерно на четыре пары букв вниз по Алфавиту. Буквы выстраивались в столбик по две в ряд: левые были «женскими» и шли начиная с первой по нарастающей. Правые оказались «мужскими», начинались с 23-й и шли по убывающей. Внизу они встречались на цифрах 12. Это было страшно интересно и совершенно непонятно мне с точки зрения математики, так как в сумме каждая пара неизменно составляла 24. Тем более оказалось, что каждая буква является ключом, или пантаклем, к неким внутриземным сущностям, Царям. А под эгидой этих Царей находился определённый слой Земли-Алес - Зона воздействия Качеств. И опять бесконечный объём информации уже по поводу Зон, Качеств, слоёв, Царей. Оказалось, что люди на самом деле - дети этих Царей и, следовательно, имеют соответствующие Зоны рождения, изначально отличаясь друг от друга «возрастом» и «высотой». То есть если ты родился от Царя 2-й или 22-й Зоны - ты «выше» и «больше», чем тот, кто родился в 4-й и 20-й Зонах. Чем выше Зона, тем меньше детей, а материала, доставшегося на одного, больше. Всё это вступало в противоречие с нашими стереотипами о «равенстве» и «братстве», и до поры до времени мы не посвящали в эти тонкости свою группу. Для Ирины и Аркаши было сделано исключение, тем более, что Ирина оказалась не земного происхождения, а загадочным Уртангом. «Увидела я её в обличии неандертальца, гоняющегося с дубинкой за бабочками. Это было очень смешно, но Андрей узрел в этом образе отражение характера Ирины, которую всегда недолюбливал. Последующая информация о том, что Уртанги - это животворящая космическая сила, получившая физическое воплощение в человеке, ничего в его отношении к Ирине не изменила.

Сам Андрей был «назван» Трондом, что было само по себе значимо. А что это такое, подробно ещё предстояло узнать. Аркаша был из 3-й Зоны, а я неожиданно оказалась из 1-й. Этот момент тоже ввёл меня в смущение. Я никогда не страдала излишним честолюбием, и мне казалось, что причислять себя к «высшим» как-то «неудобно», неприлично и унижает достоинство других. Вообще, человеку лучше до поры до времени не знать своей Зоны рождения: это вызывает неадекватную реакцию у тех, кто не готов. Маги 22-й Зоны сразу надувают щёки и вместо того, чтобы работать над собой, бросаются переделывать мир. Другие оправдывают Зоной рождения свои отклонения, а третьи испытывают разочарование, что они «низковато» родились. Поэтому на просьбу-вопрос послушать их Зону рождения, который мне задают все без исключения, я отвечаю: «Это ты узнаешь сам, когда придёт время!» Ведь Зона рождения - это не только привилегии, но и огромная ответственность, и чем выше Зона, тем ответственность шире и значительнее. Особенно это касается «первых, которые будут последними», как сказал Христос, определяя этим и своё предназначение.

Это имя, на которое привыкли опираться, употребляя его и к месту, и не к месту, выплыло не случайно. Голубые, наивные и беспомощные без очков глаза Андрея мне казались каким-то родовым признаком, своеобразной визитной карточкой физической природы Трондов. Такие глаза попадались мне и раньше, и потом. Одни принадлежали горькому пьянице, актёру, которого из жалости взял на свою картину Любомудров, режиссёр «Первой Конной». Другим удалось проявить себя в жизни, которая и для них закончилась рано. Так в одном и том же месте «Мосфильма» - воздушном коридоре между блоками, я столкнулась с двумя знаменитыми носителями этого родового признака - актёром Андреем Мироновым и танцором Мариусом Лиепой. Причём смерть их настигла примерно в одно и то же время, во второй половине 80-х годов, когда мимо Земли проносилась комета Галлея. Третьи просто были прохожими. И всегда эта неприкаянность в глазах, недоумение и вопросы: «Как я сюда попал?», «Где мой дом?». Поэтому неземное происхождение Андрея, о котором мне было сказано «сверху», меня нисколько не удивило. Скорее, растравило любопытство. Оказался он одним из детей Сириуса, которые гроздями сыплются к Земле, переносимые Серой Матерью, или Космической Сущностью Уа-Уа. Оказалось, что физическое тело Серой Матери - комета Галлея, и каждые 76 лет она приносит на Землю новую порцию космических Посланников от жениха Сириуса к своей невесте Алес. Имя им всем - Тронды, принцип - семя жизни. Но как трагична их судьба! Наверно, она сравнима с другими представителями Микрокосмоса, тоже несущими жизнь, шустрыми и целеустремленными, имя которым «легион», - сперматозоидами. Но все они погибают, попадая в плотное, густое тело матки, и в лучшем случае только один достигает цели, выполняя свою высшую задачу - передать свой опыт, в каком бы виде он ни заключался, новому существу. Потерянные и неприкаянные, Тронды бродят по Земле, чувствуя своё высшее предназначение, свою особую миссию (можно сказать, как сейчас модно, харизму), - и не находят ей достойного лона. Им всегда нужна женщина - она даёт им энергию, основу, становится их «ушами». Они с трудом выражают свои мысли, зачастую прибегая к иносказаниям и витиеватым образам, а когда видят, что их не понимают, просто замолкают или переходят на сленг и мат. И при этом чувствуют себя «сынами неба», о чём объявляют во всеуслышание. И тогда новоявленных Христов отправляют в психиатрические лечебницы, где они спокойно доживают свой век и, возможно, находят адекватных себе слушателей. Иногда они рождаются женщинами - и это ещё большая трагедия,…но это уже другая тема. Ведь некоторым всё-таки более или менее везёт. Они адаптируются к внешней среде, за пару-тройку инкарнаций находят «свою» женщину и налаживают связь с Иерархией. Тогда они могут при жизни проявить себя, выполняя и тайную, и явную миссии. Андрей, как и Христос в своё время, оказался из этих счастливчиков, хотя трудности у него всё равно оставались. Он где-то в глубине себя всё «знал», но не умел высказать так, чтобы это было понятно. Зачастую мне приходилось «считывать» с него смысл сказанного и толковать это по-своему, иначе просто до меня не доходило, что он имеет в виду.



Когда мы посещали кого-то и были на людях, как правило, вещал он, и выходило у него очень даже складно. Но многие откровения, слетавшие с его губ, уже были мне знакомы, так как были плодом наших многочасовых сидений на кухне. Видимо, одним из стереотипов, впитанных Андреем в его странствиях по Земле, было его мнение, что женщина «питает» мужчину, «содержит» его, делая своим рупором и плодом своего самовыражения. Сама же должна оставаться в тени, «не выступать и не рыпаться». В этом, безусловно, и Людмила Ткаченко сыграла свою роль -она всегда мечтала о таком распределении ролей в эзотерической паре. Психоаналитик определил бы это как комплекс. Но что поделаешь, Андрею такая расстановка сил импонировала. Он даже ставил меня в пример другим: «Видите, она может так сидеть в покое и молчать часами, сколько потребуется». Я действительно не испытывала особых трудностей - вещать мне было неинтересно, я не нуждалась в поклонении и одобрении заворожённых слушателей. Но мне было скучно, я с нетерпением ждала, когда же все перейдут к чаю и разговор примет более бытовой характер. Я понимала, что это тоже для меня необходимый опыт смирения, то, что мы потом назвали «работа с отклонениями», но я ощущала нехватку лёгкости общения, шуток, пустой болтовни без всякого напряжения. До времени мне всё-таки удавалось задавить свои порывы. Тем более звание Тронда, его высокая миссия, статус которых и я старалась всячески поддерживать, убеждали меня в моей подчинённой функции в этом тандеме.

Так пролетело лето. За это время мы, кажется, освоили почти весь Алфавит Алес, который в записях Андрея выглядел как таблички и умещался в один тоненький блокнотик. Пришло время освобождать наш милый приют, что мы сделали с некоторой грустью. И это естественно - мы возвращались к бытовой неустроенности, скучным повседневным хлопотам, семейным проблемам и тому подобное. Наступала осень, расставаться не хотелось, да и рано было. Мы чувствовали незавершённость общей работы, да и интерес друг к другу был ещё силён. Правда, интимные отношения свелись почти к нулю: я никогда не была пылкой любовницей, видя в близких отношениях скорее ритуал, нежели наслаждение, а Андрея причислить к категории сильных мужчин было довольно трудно даже в первые дни нашего союза. Впрочем, я не помню, чтоб меня это особенно напрягало.

Мы вернулись по своим домам: Андрей в коммуналку на Горького, я к родителям, и занялись разводами. У меня прошло всё более или менее нормально, тем более, что инициатором официального оформления был Юрка. Он проговорился, что его на это подтолкнул «ребе Гальперин», его «крёстный» папа (если так можно выразиться о некрещёном еврее), профессор ВГИКа. Этот человек, когда-то преподававший Юрке операторское мастерство, отличался особой расчётливостью, предусмотрительностью и честолюбием. Помню, он чуть ли не до инфаркта переживал, что его не посадили в президиум на партийном собрании «Мосфильма», хотя не снимал он уже лет тридцать. О своём единственном фильме, за который он получил Сталинскую премию, - «Трактористы», он мог с гордостью вспоминать часами. Квитанции за квартиру и телефон он собирал десятилетиями, опасаясь, что они могут прийти повторно и придётся платить. Свою старую «Волгу» он выводил из гаража раз в год, чтоб не заржавела, и это был целый ритуал. Однажды он уговорил нас поехать с ним и его супругой в Калугу на их машине. Чтоб не обижать старика, мы согласились. Вёл он машину со скоростью не более пятидесяти километров в час - я просто одурела от этой поездки. Когда мы отправились в музей Циолковского, он оставил около машины жену, милую старушку, стеречь автомобиль. Несмотря на все эти причуды, а может, и благодаря им, он был для Гантмана объектом почитания и служил авторитетом во всём.

Юрка очень трепетно относился к деньгам и, видимо, боялся, что если он много заработает после нашего разъезда, я могу потребовать свою долю, о чём его и предупредил Гальперин. Думаю, это было решающим фактором, заставившим его ускорить развод, хотя по-своему он меня любил и, безусловно, переживал мой уход. Облегчением для него служила уверенность, что я якобы «свихнулась», «ударилась в религию» и т.д., а не бросила его ради другого мужчины. Одно время я на расстоянии чувствовала его злобу и боялась открыть дверь на звонок: мне казалось, что он стоит за дверью с топором. Но, как позже оказалось, его ненависть была продиктована предположением, что я написала на него какое-то письмо в партком или пустила слух, что он собирается в Израиль, после чего его перестали приглашать на фильмы. Удивительно, как, прожив со мной почти десять лет, он мог такое вообразить? Думаю, нашлись доброхоты, которые поспешили меня очернить, а его неприятности на работе были связаны с его дурным характером. Направленную на меня агрессию и связанный с этим дискомфорт, которые я ощущала, длились недолго. Потом вдруг всё затихло. Как мне донесли друзья с «Мосфильма», он неожиданно сломал руку. Я не сомневалась, что его увечье было следствием его ненависти ко мне, вернувшейся, как бумеранг, к своему источнику.

Мы встретились в загсе, написали заявления и на время расстались. Правда, я не забыла натравить его на Женьку, на которую была очень зла. Дело в том, что моя подруга «из лучших побуждений» начала проводить кампанию против моего развода, считая, что можно позволять себе всё, но расходиться с таким престижным мужем - абсурд. Совсем зарвавшись, она заявила, что я плохая мать и, дабы обеспечить будущее моей дочери, занятые у меня двести рублей она мне не отдаст, а положит на книжку для моей дочери. Зная трепетное отношение Юрки к деньгам, я пожаловалась на Женьку, считая, пусть лучше Гантман заберёт себе долг, чем я позволю Женьке помыкать собой. После подачи заявления я забрала только необходимые личные вещи, оставив раздел имущества до самого развода. Я не сомневалась, что он пройдёт спокойно, просто мало об этом думала.


Малаховка

Уладив свои дела, мы перебрались на дачу в подмосковную Малаховку, снять которую нам предложил кто-то из друзей. Дача - это звучит громко: нам досталась только небольшая комнатка с печкой в углу, столом и топчаном. Но на даче была кухня и даже канализация и ванна с газовой колонкой. Вокруг дома - большой сад со старыми деревьями. Мне очень нравилось такое сельское житьё. В общем, красота.

В Малаховке мы больше были предоставлены себе, гуляли вдвоём, топили печку, расчищали дорожку от снега и, конечно, «слушали, слушали, слушали». Посещали нас там довольно редко - всё-таки не Москва. Ирина с Аркашей бывали примерно 1-2 раза в неделю: им тоже надо было зарабатывать на жизнь и заниматься своими делами. Тем более, что у Ирины серьёзно болела бабушка, с которой она жила.

Основное, чему были посвящены наши занятия в Малаховке, - это обучение Магии и Творению. Как я уже говорила выше в истории с Людмилой и её ударом, мы знакомились с тайнами символики, изготовлением пантаклей, построением мыслеформ*. Все полученные знания мы тут же применяли на практике, находя объекты послышанию. То есть одновременно учились и Служили. Зачастую объектами нашего внимания были эгрегоры, в основном государственные. Например, вспоминается магическая работа, связанная с происшествием на Фолклендских островах. Нас мало интересовала политическая подоплёка конфликта - мы были в поиске эзотерических (или метаисторических) причин. Так камнем преткновения оказался «мешок силы», некая метафизическая субстанция, определяющая силу государства или эгрегора. Способом Творения мы изъяли у Англии этот «мешок» и перенесли его в Советский Союз, «закопав» до времени у стен Кремля. Я «слышала», что этот мешок ещё пригодится в будущем, лет эдак через тридцать.

Андрей время от времени ездил в Москву, даже не помню зачем. Я в это время ходила в магазин, читала или занималась нашим немудрёным хозяйством. В то же время я не могла устоять перед своим любопытством и осматривала укромные уголки нашей старой дачи. Построена она была, по-видимому, ещё в сталинские времена и должна была хранить разные семейные тайны. В конце концов я обнаружила лесенку на чердак, который, к моему удовольствию, не был заперт. Археологические раскопки на чердаке приносили мне радость, которую я тщательно скрывала от Андрея, имевшего какую-то патологическую ненависть к «старому хламу». В этом наши пристрастия были диаметрально противоположны, и я, опасаясь его недовольства, превратила свои посещения чердака в захватывающую тайну. Там же я обнаружила резные деревянные обломки, которые, собранные вместе оказались старинной зеркальной оправой с полочкой. Каюсь, я стащила эту полочку, которую впоследствии склеила, заказав к ней зеркало. Сейчас, как память и как украшение, полочка с зеркалом висит у меня в деревне, выполняя ещё и вполне утилитарную функцию.


Деревня эта расположена в красивейшей местности у отрогов Валдайской возвышенности. Леса, реки, озёра - настоящая русская природа, наполненная живностью и физической, и эфирной. Даже медведи подходят почти к дому, а мелкой живности - великое множество. А кроме того, хоть и не видно, но почувствовать можно дыхание и лешего, и домового - всех духов природы. А уж «слушается» и пишется там просто замечательно. Так что свою «вторую родину» - тверскую деревню с романтическим названием Берёза я не могла не описать в своей книге «Закон или Открытая книга Кармы».

О домике в деревне я мечтала с давних пор. Возможно, в Малаховке как раз эта идея и оформилась. Во всяком случае, именно с той поры я постоянно возвращалась к этой мысли, рисуя в воображении «домик в деревне». Но долгое время это были только мечты, осуществлять которые я не собиралась - не до того было. Но прошло время, и деревенский дом стал реальностью. Это случилось значительно позже малаховского периода, когда сложились определённые предпосылки к появлению «фазенды». Родилась Ланочка, и я решила некоторое время не работать, а пожить с ней летом на природе. Тут, как всегда вовремя, вышло постановление правительства, разрешающее москвичам покупать сельские строения без обязательной прописки. В деревнях раньше дома почти не продавались - была низкая миграция, и найти освободившийся дом было почти нереально. Да и не поколдовать по такому случаю было бы просто варварством. К тому времени я уже знала, что чужое желание выполнить гораздо легче, чем своё собственное. То есть, если мне лично что-то надо, пусть это пожелает мне кто-то другой. Примерно так, как мы желаем кому-то здоровья, счастья, успехов… или провалиться к чертям собачьим. Только желание должно быть конкретным, детально отработанным и облечённым в чёткую мыслеформу. Поэтому выбранный человек должен обладать развитым воображением, который может себе довольно точно представить то, что желает. Ещё многое зависит от того, как тебе это пожелают: с открытой душой или нет. А затем я должна буду «снять» его зрительный образ в астрале и превратить его в реальность. То есть он создаёт матрицу, по которой я воплощаю его замысел.



Мой выбор пал на Лену Буробину, с которой я в то время дружила. Именно к ней, зная её доброжелательное отношение ко мне и не лишённое творческого подхода воображение, я и обратилась с просьбой создать образ «домика в деревне». Лена с радостью согласилась: она тоже была захвачена идеей загородной дачки.

Прошло некоторое время, и я «считываю» созданную в её воображении картинку. Наверно, со стороны я выглядела ненормальной, такой смех меня обуял.

- Ленка, ты что там себе вообразила? - спрашиваю при встрече.

- А что? - невозмутимо отвечает моя подруга, большая любительница комфорта и светской болтовни. - Я очень старалась!

- Да уж, постаралась! Ты что, решила, что я миллионерша, что ли? Смотрю и вижу: сидит моя Ленка у меня в гостях. Белая плетённая мебель, рядом голубая вода бассейна. Сидит себе, потягивает кофе с коньячком, а за спиной белые мраморные колонны под величественным порталом! Это не «домик в деревне» - это настоящий Белый дом!

- Ну, так уж получилось! - смеётся Ленка. - Давай начнём сначала.

Пришлось мне объяснять все правила Творения. Научить, как создать образ и адекватную мыслеформу, а то выйдет как по анекдоту: «Негр в пустыне просит Бога: сделай меня белым, чтобы было много холодной воды и посади на меня женщину. И… превратился в унитаз».

В общем, вторая попытка была благополучно «принята к исполнению». Не прошло и месяца, как 21 марта мне позвонила знакомая и сообщила, что в деревне Берёза, где временно проживала её мать, продаётся дом. Ехать надо срочно, а то старики могут и передумать, так как они упрямы, и их дети с трудом уговорили родителей продать дом и переехать в посёлок. В поездке меня сопровождала Ленка. Как я уже сказала, была ранняя весна, снег лежал грязный и рыхлый. Проваливаясь по колено, мы с трудом пробрались к полуразвалившимуся палисаднику с серым старым домом. Если бы не мистическое число, когда я получила сообщение о доме, я вряд ли им соблазнилась бы. Но дом был благополучно приобрётен и при дальнейшем рассмотрении оказался чистого голубого цвета - просто его окружали мелкие сарайчики и дровяные склады, которые мы благополучно снесли. Так дом в Берёзе стал нашим любимым летним пристанищем, а Тверская область - «малой родиной».

Надо сказать, что Творение «домика в деревне» было вторым опытом магической операции «на жильё». Первая касалась городской квартиры и по времени относилась к тому же 1982 году, на котором я остановилась, прервав основную линию повествования.

Пока мы жили в Малаховке, мои родители решили обменять нашу «хрущёбу» на проспекте Вернадского. Это была их собственная инициатива, так как я даже не помышляла об этом. Мама сама искала варианты обмена, о чём до поры до времени мне даже не сообщала.

В очередной мой приезд в Москву она выложила свой замысел, сообщив, что нашла вариант, который устроил бы их с отцом, - двухкомнатная квартира где-то в новостройках. Но её смущало то, что нам с Аней при этом доставалась площадь в коммунальной квартире - на большее просто не приходилось рассчитывать. Я заверила маму, что меня устраивает любой вариант. Что я заранее согласна. Что благодарна ей за хлопоты и готовность ущемить собственные интересы. Ведь за последние восемь лет, которые я жила отдельно, они привыкли к простору в трёхкомнатной квартире, которую, правда, по собственной воле подолгу делили с постоянными родственниками и гостями из провинции.

Счастливая неожиданно свалившимся на меня подарком, я отправилась смотреть предназначенную мне «жилую площадь». Она оказалась двумя смежными комнатами в старом доме, в тихом переулке напротив Старого цирка - то есть в самом центре Москвы. Квартира была в бельэтаже, окна комнате в те дни ранней осени ещё распахнутые навстречу свежему воздуху, выходили во двор, заросший старыми деревьями. Полы были дощатыми, в комнатах сохранилась мебель начала века, а соседи благожелательны и немногочисленны. В общем, благодать! Кроме того, после коммуналки Андрея у меня появился какой-то стереотип то ли коммуны, то ли ашрама, в котором можно осуществлять совместную духовную работу. И так мне захотелось поселиться в этих старых стенах, в которых я не заметила никаких недостатков, что я постоянно думала об этом. Представляла себя там, среди этих раритетов: как я собираю друзей, как мы там сидим за круглым столом, как шумит сад за окном, и далее в том же духе. В общем, зациклилась на этой квартире. А хозяин обоих жилищ что-то всё тянет и тянет с окончательным решением. И в какой-то момент поняла, что передавливаю ситуацию, ломаю её своим чрезмерным желанием и напором.

«Послушав», как исправить ошибку и остановить своё упрямое воображение, я узнала, что в данной ситуации надо создать новую мыслеформу, рисующую другой объект вожделения. И постараться переключить своё внимание на созданный в воображении образ, который «оттянет» на себя лишнюю энергию моего напора. Я так и сделала: создала матрицу заранее неисполнимого желания - отдельной трёхкомнатной квартиры, переключив на него внимание и волю. Я заранее подготовила себя к тому, что этот «заказ» неисполним, - при нашем раскладе обмена не то что отдельная квартира, но и две комнаты практически нереальны. Но я упорно «уводила» своё воображение от той коммуналки на Цветном бульваре, строя в голове трёхкомнатные апартаменты. И вот недели через две мама сообщает мне: «Знаешь, тот дядька отказался от обмена, мотивируя болезнью жены и семейными обстоятельствами. Но мне неожиданно позвонили из комитета по расселению ветеранов и предложил одну двухкомнатную для нас, которая нас вполне устраивае Тебе же предоставляют три на выбор однокомнатные». Вот так!

Таким образом тонкие сущности астрала, Унии*, с которым я познакомилась позже, по-своему распорядились моим заказом. Совершенно нереальный вариант они разделили на три, один и которых ещё можно было претворить в жизнь.

Послышанию из трёх вариантов я выбрала квартиру в Беля ево, даже не взяв смотровые ордера по остальным адресам Оказалось, что этот район в конце Профсоюзной улицы вес какой-то эзотерический и очень удачно расположен. Он бы близок от Нагорной, где жила Ирина Ульрих. Рядом было Яс нево - местожительство Розы и Миши Папуша, сыгравших дальнейшем немалую роль в моём повествовании. Поблизости располагался прекрасный парк и был родник с почти свято водой.

Так я получила отдельную квартиру, в которую мы переехал с Аней в самые последние дни декабря 1982 года.


Беляево

Я была рада собственной квартире, первой в моей жизни. Но так как всё сопровождалось неприятными хлопотами, радость моя была несколько омрачена. Во-первых, мне предстояло «поделиться» с Юрой. «Поделиться» - это неточно сказано. Я не претендовала практически ни на что: ни на квартиру, ни на мебель, ни тем более на фото- и киноаппаратуру, приобретённые в период нашего совместного проживания. Я собиралась забрать только те вещи, которые привезла из своего дома, и те, которыми мы с Аней лично пользовались. Но, зная жадность Гантмана, оттягивала этот момент до последней минуты. Тем более чувствовала, как он на меня зол: я заранее попросила его отдать часть накоплений - примерно 30% того, что было у нас на сберкнижке. Это было меньше, чем мне полагалось, но и эта сумма вывела его из равновесия. На полученные две тысячи рублей я купила в комиссионке диван и два кресла, буфет на кухню и чёрно-белый телевизор. Осталось ещё и Ане на проигрыватель с пластинками. Я бы вообще все вещи оставила ему, лишь бы не связываться, но у меня не было средств на приобретение, например, диванчика для Ани или платяного шкафа. Кроме того, не хотелось оставлять ему потрясающий резной журнальный столик с мраморной крышкой, который ещё моя родная мама вывезла из Германии и который составлял часть гарнитура, тогда ещё стоящего в квартире родителей. Были и другие ценные или памятные предметы, которые были дороги мне как память и принадлежали мне или ещё моим предкам.

В общем, только к 30 декабря я «подвиглась» на это дело. Предварительно предупредив Юрку по телефону, заказала машину на вечер, а с утра мы с Аней поехали складывать вещи. Всё это делалось под бдительным оком Гантмана. Пока я собирала наши шмотки, он молчал, когда я перешла к посуде - он стал бегать по квартире. Когда я полезла в книжный шкаф - он уже буквально пританцовывал рядом: «Это же книги, купленные на мои деньги!» (Вопрос касался книг по искусству.) Я заметила, что с вычетом алиментов и взноса за квартиру он получал даже меньше, чем я. И что я не снимаю, например, портьер, сшитых моими руками, и не забираю связанных мной свитеров. На время он недовольно замолчал, но увидев, как в моих руках оказалась хрустальная салатница на ножках, которую я в своё время купила у Женьки, весь побагровел. Его буквально затрясло - «моё, моё!» (Не помню, что он на самом деле вопил, но в моём восприятии звучало это именно так!)

Не желая вступать в дебаты, я поспешно вернула салатницу на место - от греха подальше, вдруг его ещё удар хватит! Правда, было у меня другое желание, которое я еле сдержала, - хватить хрусталём об пол, чтобы разлетелась вдребезги. Ему я только сказала: «Неужели за 10 лет совместной жизни я не заслужила хотя бы вазы?» Долгое время я жалела, что не разбила эту салатницу, даже рассказывая знакомым о том малоприятном инциденте, иногда привирала, говоря, что бросила её с размаху на пол. Вообще, вспоминая свою семейную жизнь с Гантманом, я до сих пор удивляюсь, как же я долго терпела всё это занудство! И искренне полагаю, что моя тогдашняя молодость, энергия, оптимизм, несмотря ни на что, были ценным подарком его престарелому (не по возрасту) честолюбию. Он черпал из меня энергию, я буквально видела, как выпячивалась его грудь и начинали искриться глаза, когда я была рядом. А я к 35 годам превратилась в тонкую былинку с постоянной температурой и непроходящей усталостью.

Если бы не Учение, постучавшееся в моё сердце, я бы, наверное, просто незаметно растаяла, как моя родная мама в свои 43 года.

Когда пять лет спустя я стояла над его гробом, выставленным в «зале массовки» на «Мосфильме», и смотрела в мёртвое лицо - то была совершенно равнодушна к человеку, с которым прожила 10 лет. Мне хотелось, следуя традициям и стереотипам, «попросить прощения», но за что? Я не чувствовала себя перед ним виноватой ни в чём. Скорее меня удручало то, что, как тогда выяснилось, он подозревал меня в каких-то подлянках. Кто-то звонил ему по ночам и бросал трубку - а он почему-то решил, что это я. Как можно было предположить такое? Или он считал, что мне есть за что мстить? За неотданную вазу, что ли?

Кроме того, и Хотулёв (помните по «Земле Санникова»?), как мне донесут потом доброхоты, подольёт масло в огонь: пустит сплетню, что я хочу «оттяпать» часть наследства. Наверно, многих в то время удивляло моё необычное, на их взгляд, поведение - равнодушие к материальным благам. Они не понимали, что в моей жизни появилось Учение, а всё остальное ушло на его обочину, стало «суетой сует».

Этого не могла понять и Женька. Первое время она старалась «вернуть» меня в своё родное лоно, даже привечала Андрея, звала к себе в гости. Но со временем, когда она увидела, что мой «уход» неотвратим, начала вести себя явно не по-дружески. Всё это тоже обострилось к осени, и, безусловно, в какой-то степени угнетало меня. Она даже приглашала для душевного разговора моих родителей. Моя прозорливая мать после посещения высказала предположение: «Женька хотела показать, какая она образцовая хозяйка, вся из себя положительная, а ты по сравнению с ней чёрт знает что!» Правда, это толкнуло её на обмен квартиры, чтобы не зависеть от меня: вдруг я приведу в дом нового зятя!

В благоустройстве квартиры Андрей мне особенно не помогал, а 30 декабря вообще привёл меня в расстройство. Пока мы собирали вещи на Черняховского, он взялся приготовить им место и не помню что обустроить в квартире. Приезжаем со всем скарбом,… дверь на звонок не открывается. Слава богу, у Ани оказался ключ. Андрея мы обнаружили вдребезги пьяным, спящим в туалете. Картина была удручающей. Естественно, это был серьёзный удар по его авторитету: пьяные, независимо от личности, всегда внушали мне отвращение. Пришлось нам самим таскать вещи, благо самым тяжёлым предметом была моя ножная швейная машинка с тумбой. Настроение моё было испорчено, а результат не заставил себя ждать. Отношения с Андреем из любовных перешли в какие-то непонятные. Он решил остаться в Малаховке и жить то здесь, то там.

Новый 1983 год мы справляли на новом месте, в Беляево, в однокомнатной квартире на 5-м этаже.

Самое значительное, что случилось в Беляево, - это рождение книги «Стучащему да откроется». Ещё ранней осенью у меня возникла идея, что те сведения, которые мы получили, должны быть описаны в книге, так как они предназначены для более широкого круга людей. Я хорошо помню этот момент: мы едем с Андреем в электричке. С нами ещё кто-то из знакомых. Едем в гости на дачу к старому художнику Отарову и его молодой жене Любочке. В сумке - обычные для такого случая макароны с кетчупом. Вот наша станция. Мы встаём, и я говорю в спину Андрея:

- Мне кажется, ты должен написать книгу!

- Кажется или слышится? (Имеется в виду, кто автор этого решения - я или Иерархия.)

- Ну, я так слышу.

- Ну что ж, я не против. Только ты начни, а то я не знаю, с чего начать!

- А я откуда знаю?

- Ты послышанию спроси там у «своих», а я продолжу. На том и порешили.

Итак, некоторый опыт писания послышанию, как вы помните, у меня был, и я не стала сопротивляться. Села и написала по слышанию вступление к книге. Оно заняло несколько тетрадных страничек и впоследствии почти без изменений вошло как вступление в первую мою книгу. Мы собрали все бумажки, черновики и записи, и Андрей отложил их на некоторое время в ожидании, когда на него найдёт вдохновение.

А пока мы занялись другой работой: на больших листах я рисовала энергетические символы созвездий и планет: лист на каждую Зону Качеств. Каждой Зоне соответствовали свои энергии, распределяясь по высоте и силе. Энергии исходили и проецировались на Землю через космические тела: созвездия, звёзды и планеты: их энергетические символ и «имя» я снимала с помощью ясновидения из тонкого плана и переносила на бумагу. Всё это в конце концов приобрело вид таблиц, по которым можно было работать над собой: избавляться от «отклонений», проводить через себя энергии и целенаправленно медитировать. Так как в этих таблицах основная модель отклонений имела структуру весов или качелей, на которых человек «качается» от активного к пассивному полюсу Качеств, таблицу мы в обиходе стали именовать «качалками».

В Беляево по соседству со мной жили наши знакомые, тоже эзотерики: Миша Папуш с женой Розой и детьми. Они, хоть и были приверженцами болгарских последователей Данова, принимали живое участие в развитии и нашего Учения.



Так они находили много общего в Качествах и энергетике танцевальных движений, которые входили в практику Данова. Пробовали они и нас приобщить к этим ритуальным хороводам, в которых главным таинством было подобие объяснения в любви друг другу. Их усилия были напрасными - нас это не заинтересовало, так как казалось чем-то наивным, основанным на детских представлениях.

Несмотря на это, Миша отпечатал на пишущей машинке текст «качалок», который я и оформила символами энергий (пантаклями Хранителей Чистых Качеств). Одновременно стала вырисовываться и структура, скелет, на которые потом ляжет Учение. Названа она была мной тоже послышанию -Лестница Иакова. Причём, как выяснилось впоследствии, аналогия с библейской Лестницей оказалась полной, что, естественно, меня порадовало.

«Качалки», или «Таблицы Зон Влияния Качеств», собственно, были завершающим этапом работы нашей четвёрки: Андрея, Ирины с Аркашей и меня. Андрея больше тянуло к занятиям с группами, бесконечным встречам с людьми, многочасовым беседам и молчаливым медитациям, которые с некоторого времени стали сопровождаться бутылочкой вина. Время от времени он вдруг куда-то уезжал и так же неожиданно появлялся снова. Книгу он не думал писать, а может, и пробовал, но я была не в курсе. Ирина погрузилась в свои домашние проблемы: то умирала бабушка, потом заболел Аркаша - наши встречи стали более редкими и, как правило, в коллективе. Но такие встречи тоже как-то себя изживали. Отношения между людьми становились более личными, а порой и интимными. На этом фоне иногда возникали конфликты, проявлялись излишние эмоции.

Я, по сути, не склона к жалостливости и предпочитаю не участвовать во всяких «разборках». Может быть, даже с излишним неприятием отношусь к тому, что называю «мудовыми рыданиями». Сама не привыкла «плакаться в жилетку» кому бы то ни было, и свою грудь для этого не подставляю.

Собрались мы как-то у Ирины Ульрих, посидели, попили чай, наверное, медитировали. Уже стали собираться домой, и я стояла в дублёнке в коридоре. Память сохранила эту сцену, отражённую в зеркале: я с лицом, обрамлённым цветастым платком, а спиной к нему, уткнувшись носом мне в грудь, Женя -одна из участниц наших эзотерических собраний.

Она обращается ко мне с претензией: «У тебя холодное сердце, ты не чувствуешь боль другого. Ты закрыта для сочувствия!» Не помню, в чём надо было ей посочувствовать, скорее всего в сексуальных проблемах. Но я вдруг «покаялась» и «раскрыла» сердце. Это чисто энергетический приём, которым пользуются для раскрытия четвёртой чакры. Я «впустила» в себя то, что «стучало и рвалось» от Жени. Меня захлестнула чудовищная волна даже не знаю чего. Как я сейчас понимаю, это были эмоции, рождённые смесью зависти, жадности и душевного голода. Ощущение моё было просто ужасным - как будто вмиг всё пространство внутри меня было залито какой-то вязкой гадостью, желеобразными соплями. Это было невыносимо! Реакция моя была моментальной - выплеснуть всё обратно и захлопнуться. А Женька… она в восторге буквально завизжала: «Ах как хорошо! Теперь я вижу, какое большое у тебя сердце!» (Ещё бы - всё выплеснуть на меня.) Но через мгновение отпрянула, оттолкнув меня и зарыдав, выбежала из коридора, так и не поняв, что произошло. А просто те ядовитые эмоции, которыми она упивалась, вернулись к ней уже как отрава.

А я смотрела в зеркало, в свои широко раскрытые глаза, обещая себе, что этот эксперимент был первым и последним: «Никогда больше не поддавайся провокациям! Не делай того, что от тебя требуют, пока не согласуешь это с собой! Не забывай сначала послушать, если чувствуешь хотя бы долю сомнений!» Этот урок я запомнила навсегда.

К этому времени я также полностью осознала всю тщету наших попыток лечения. У меня никогда не было особой любви к этому занятию, но постепенно я настолько к нему охладела, что внутренне оно вызывало полное отторжение. Что толку лечить, если через некоторое время пациенты притянут к себе новые недуги: ведь внутренне люди не желают меняться. С тех пор, как появились «качалки», стало значительно проще определять отклонения, ставшие причиной болезни. Но тем очевидней было, что даже страдания не в силах заставить большинство людей избавиться от этих отклонений. Кроме того, я чувствовала, как они охотно «садятся» на нас, становясь, подобно наркоманам, энергозависимыми. Так зачем тратить силы и энергию? В результате всех этих размышлений я стала манкировать посещением наших пациентов. Этому ещё способствовало и то, что Андрей быстро нашёл мне замену - стал привлекать к этому других помощниц.

Так что мне надо было искать источник финансов для содержания не только себя, но и дочери, и, в некоторой степени, Андрея, который нигде не работал. И тут, как всегда вовремя, я получила предложение моей старой знакомой художницы Веры Романовой, которым с радостью и воспользовалась. Так в начале весны я вернулась на «Мосфильм» работать уже по договору (не в штат, а уже на «вольные хлеба»). «Первая Конная» - так называлась картина, на которой мне предстояло работать. Что самое интересное, мой договор был заключён 21 марта!



А между тем идея создания книги «сверлила» меня, заставляя искать ей «родителя», так как Андрей в конце концов от её написания открестился, заявив, что это не его дело и у него нет способностей. В это время в нашей кухонной компании, как наследство от Миши Левина (астролога), появилась одна очень заметная дама. Она выделялась хорошо поставленной литературной речью, хотя пришепётывала и причмокивала во время разговора. Нам она казалась профессиональной писательницей, так как за несколько лет до нашего знакомства выпустила книгу о своем путешествии в какую-то экзотическую страну на Востоке. Её дом поражал обилием красивых и дорогих вещей, а гостеприимство располагало к ней. Она очень прониклась Учением, и на наше предложение написать книгу согласилась «с визгом». Забрав наши конспекты и моё вступление, она с воодушевлением принялась за работу… Но через неделю в отчаянии заявила, что у неё ничего не получается. Она, как ни старалась, смогла только переписать мой текст, исправив пару ошибок. (Надо сказать, что пишу я безграмотно, в спешке часто не дописывая окончания и предлоги.) Далее, по её словам, на неё «нашёл стоупор», и не получалось ни одной строчки.

Бумаги вернулись ко мне - больше никто не выражал желания превратить обрывочные записи в целостное литературное произведение. Тогда у меня и в мыслях не было, что всем этим предстоит заняться мне. Только записи мне не понадобятся. Аккуратно сложенные в папочку, они отправились на хранение к Ирине, которая, как архивариус, собирала всё: «У тебя они наверняка затеряются! А у меня будут в целости и сохранности», - аргументировала она. Итак, за окном еще не занялась заря, а перо, вернее, шариковая ручка призвала меня. Если бы это было перо, да ещё такое, которое надо макать в чернильницу, я вряд ли подвиглась бы на написание хоть одной книги. Даже если бы вся Иерархия во главе с Гермесом стояли за моей спиной. Ну, может быть, стишки бы ещё писала, и то карандашом. Поэтому, когда мне «Екатерина II», она же врач - уролог Татьяна, сообщила, что в прежней своей инкарнации я была Софьей Андреевной, женой Толстого, я очень засомневалась. Мало того, что Софья Толстая нарожала дюжину детей на одном диване, но ещё и постоянно переписывала труды своего супруга. Я на такие подвиги, пожалуй, неспособна. Вряд ли сама суть человека настолько может меняться от жизни к жизни. И даже если бы я сама увидела себя в прежней инкарнации чуждой по духу той, какая я есть теперь, то решила бы, что это аберрация. Возможно, в вышеназванной Татьяне и было многое от Екатерины II, но тоже не все 100%. Скорее какие-то обрывки от эфирной оболочки государыни российской Татьяна и нацепила на себя, собираясь родиться, недаром же она так неравнодушна была к мужчинам. Да и в её статной фигуре и профиле есть некоторое сходство с царицей. Но во мне так мало от Софьи Андреевны, что и говорить не о чем. Будучи в Ясной Поляне, я заглядывала через окно (в дом не пускали), стараясь рассмотреть тот «знаменитый» кожаный диван, на котором родились все законные дети Льва Толстого. Зачем? Чтобы проверить свои ощущения. Но ничего не дрогнуло во мне ни потом, ни когда я видела по телевизору «своих» многочисленных внуков и правнуков.

Как-то я задала вопрос: а какая из моих прежних инкарнаций наиболее полно отражала мою функцию? Получила ответ: Аменхотеп IV. Вот как?! Этого египетского фараона я знала под именем, которое он взял себе сам, - Эхнатон. Интуиция подсказывала: да, это действительно я. Пусть с поправкой на ряд последующих изменений во времени, но этот образ знаком мне так же, как собственное отражение в зеркале. Я его чувствую - знаю и помню все метания и муки в теле Эхнатона. «Ох как трудно быть мужчиной, имея женскую природу! Даже тело твоё женоподобное: узкие плечи и широкий таз. Черты твоего лица недостаточно мужественны: мягкая линия губ не способствует власти. Зато твоя жена становится тебе более другом, чем любовницей, а к своему народу ты питаешь скорее материнские чувства, нежели пастырские (повелителя и судьи). Но пол был продиктован необходимостью, законами времени и задачи. Первая попытка создания целостной иерархии, соединяющей Небо и Землю, требовала единобожия. Неподготовленные души подданных обязывали к насильственному насаждению нового Учения. Атон (солнечный диск) был выбран им как форма Единого Божества исходя из религиозных стереотипов своего времени. Но Аменхотеп IV прекрасно представлял себе, что это только идол для непосвящённых. Он же обращался к своему Единому так: «Ты создал небосвод, чтобы восходить на него и смотреть на всё, что сам сотворил. Все смотрят на тебя, Солнышко дня! Ты живёшь в моём сердце. Никто не знает тебя так, как сын твой Эхнатон». Это отрывок из «Песни Солнцу», сложенный самим Аменхотепом IV во славу бога Атона и для привлечения космической энергии. Теперь мы называем такое славословие мантрой, так как оно хранит ключ к потоку знаний и каналу времени. Ради точности выполнения своей задачи Аменхотеп берёт новое имя - Эхнатон (угодный Атону, как его переводят сейчас). На самом деле ему приходится открыть миру своё тайное, астральное имя. Это заставляет людей чаще произносить звукосочетание «Атон», что гарантирует поток соответствующих энергий и рождение новых астральных клише, которые, как матрицы, в будущем создадут целый ряд источников Учений. На их ниве взойдёт целое поле религиозных сект и школ. Так дело Аменхотепа не пройдёт даром, не канет в лету. Оно возродится в единобожие Моисея и ляжет основой библейской легенды мироздания. Ничего не пропадёт втуне. И даже память об Эхнатоне, который, огласив своё астральное имя, подставил себя под удар египетских магов - поклонников языческих религий, жрецов Амона, снова всплывёт на свет и явится обласканная Солнцем. И это произойдёт, несмотря на все потуги и труды по уничтожению свидетельства деятельности Эхнатона.



Возможно, это высокопарные слова, но здесь я воспринимаю личность Аменхотепа IV отстранённо, как повесть об ещё одном Служителе. И преклоняюсь перед его волей и отвагой.

И конечно, примеряю на себя: а могла бы я теперь выступить против стереотипов и жрецов «опиума для народа» с тем же напором и смелостью?

Дело в том, что Задача, которую выполнил Эхнатон, и та, что стоит передо мной и проводимым мной в жизнь Учением, - одна и та же. Не менее замечателен и тот факт, что Аменхотеп умер в 1347 г. до н. э., а я родилась в 1947 году.

Соответствие дат, так же, как и неожиданное получение ответов на некоторые вопросы, которое можно было бы списать на случайное совпадение, я научилась воспринимать как подсказку, подтверждение и поддержку. Например, то, что рукописи Кумранской общины, хранящие апокрифические тексты, которые я использую в своих книгах и на которые опираюсь, расшифровывая некоторые понятия Учения, были найдены на берегу Мёртвого моря именно весной 1947 года. Для меня это явилось подтверждением идейной и мистической связи двух Учений - ессеев и Третьего Луча.

И всё же наше «я» не в прошлом и уж конечно не в наших потомках, если, конечно, это не мы сами в новом исполнении.

Съёмки картины «Первая Конная» проходили в основном в экспедиции в городе Верее и её окрестностях. Базу - помещение для костюмерной, реквизиторской и гримёрной и другой киношной техники, как всегда, разместили в здании местной школы в самой Верее, где рядом со своими вещами поселились костюмер Ася и реквизитор. Так как гостиница в городке отсутствовала, то группу решили устроить в Подольске, который находился в полутора часах езды от Вереи.

Главные актёры и «творюги» - режиссёр, директор и оператор - должны были проживать на полпути между городами в недостроенном и пустовавшем доме отдыха. Оценили ситуацию, и у меня появилась идея, которую поддержала и Ленка Буробина. С тем я и обратилась к нашему директору: «А нельзя ли нам остановиться в Верее на частной квартире?» - спросила я, мотивируя наше желание тем, что на базу мы должны приходить заблаговременно, чтобы подготовить костюмы к съёмкам, а уходить позже всех. Актёров же привозили из Подольска скопом на одном автобусе со съёмочной группой - следовательно, нас пришлось бы везти на отдельной машине, что вызвало бы массу затруднений и лишние расходы. Директор картины с моими доводами согласился, и нам с Ленкой разрешили снять комнату и выделили на это «квартирные».

Мы с Ленкой сразу же отправились искать себе пристанище. Заходили в самые непрезентабельные домишки, просясь к бабкам на постой. Оказалось это не таким лёгким делом: то не было лишних койкомест, то хозяева шарахались от одного упоминания слова «кино». Городок жил патриархальной заторможенной жизнью, отстававшей от цивилизации эдак лет на сорок, застряв где-то между коллективизацией и послевоенной разрухой. В центре Вереи красовался полуразрушенный храм, служивший аборигенам отхожим местом. Рядом притулилось ветхое строение с новым глухим забором, оказавшееся лечебницей для душевнобольных. Насельницы этого богоугодного учреждения бродили по городу с огромными тюками - относили куда-то пряжу, а обратно тащили готовые бобины с нитками. Путь их пролегал между школой, в которой была наша база, и баней - ещё одной непременной достопримечательностью маленьких городков. При встрече с нами «дурочки» мило улыбались и раскланивались - пожалуй только они принимали нас в этом городе без настороженности и неприязни, как говорила Ленка Буробина, «за своих».

Конечно, местных жителей можно было понять. Шумная толпа москвичей; их гудящие и изрыгающие вонь машины, всякие там тонвагены и камервагены; топот сотен конских копыт; солдаты на БТРах; девицы с сигаретами в зубах и в ярких полупрозрачных сарафанах - всё это нарушало устойчивую дремоту полупьяной, полузабытой временем Вереи.

В конце концов нам удалось поселиться в уютном белом доме только благодаря феноменальной жадности его хозяйки. Прибыток был основной целью её существования. Даже скотина у неё рожала не по одному телёнку или жеребёнку, а по два, а куры несли яйца с двойными желтками. В доме она оборудовала лишнюю комнатку с земляным полом и занавеской вместо двери на случай, если вдруг в Верею случайным ветром занесёт каких-нибудь сумасбродных отдыхающих. К этому-то дому нас и направили сердобольные старушки с соседней улицы.

Мы с Ленкой без разговоров согласились на все условия, которые выставила нам хозяйка. Даже на то, что ворота своего железного забора она запирает в десять часов вечера. «А куда нам ходить в этой дыре?» - рассудили мы. Тогда мы не предполагали, что наши «творюги» будут регулярно вытаскивать нас на свои мероприятия: купания в озере, вечеринки в доме отдыха по поводу и без оного.

В дальнейшем нам не раз приходилось перелезать через металлические прутья этого злосчастного забора, возвращаясь после гулянок восвояси. Причём у Ленки появилась примета: если мы днём закупили яйца - ночью придётся перелезать через забор. Дело в том, что первая наша ночная эскапада закончилась тем, что, сидя на заборе в момент перекидывания одной ноги на внутреннюю сторону, я зацепилась подолом за проволоку и, пытаясь высвободиться, выронила пакет с яйцами, купленными днём на рынке и бережно охраняемыми весь день. Ленка, со свойственным ей юмором, прокомментировала это событие как наказание за ночные прогулки и вывела аксиому: «яйца - к гулянке», что потом неоднократно подтверждалось на практике.

Актёрский состав на «Первой Конной» был в основном мужской, причём снимались и профессиональные артисты, такие как Жариков, Мартынов, Спиридонов и Хмельницкий, и друзья Любомудрова. Все они жили в доме отдыха: и те, кто останавливался там на время съёмок, и те, кто находились там постоянно. Поэтому возможность расслабиться за водочкой они не пропускали. Наверное, сам дух Вереи предрасполагал к этому. Водку в этом городе можно было приобрести всегда и везде. Мы заметили, что к вечеру ни один из многочисленных кюветов и канав вдоль улиц, заросших густой травой и метёлками полыни, не пустовал, служа одновременно и постелью и вытрезвителем для подгулявших местных жителей. А утром не раз приходилось быть свидетелем того, как наши бравые «ворошиловы» и «будённые» с трудом взбирались в седло или же вообще кулём скатывались с лошади.

Провожая меня в Верею, Дроздов строго напутствовал: «Никакого секса. Чтоб даже им не пахло! Я приеду проверю. Имей в виду, я сразу почувствую, витают ли там сакральные энергии». Не скажу, чтоб Андрей был ханжой. Просто он таким способом старался заставить меня не испускать женственные флюиды, притягивающие к себе мужиков. Но это не зависело от меня, я ещё не имела власти над энергиями и испускала оные независимо от своего желания. Кроме того, в подругах у меня была Ленка Буробина - молодая, черноокая и явно сексапильная дивчина, на которую тут же положил глаз наш режиссёр. Я тоже оказалась предметом вожделения нескольких мужчин, один из которых, популярный актёр приятной наружности, проявлял особую настойчивость. Таким образом, мы были окружены вниманием, и нам приходилось отбиваться от частых приглашений в дом отдыха. Правда, несколько мероприятий мы всё-таки почтили своим присутствием, позволив себе немного пококетничать и пофлиртовать разнообразия ради.



Обычно мы вечера предпочитали проводить вдвоём. Намаявшись и наобщавшись за день, мы с удовольствием вели тихие разговоры, сидя друг напротив друга на своих железных койках, прижавшись голыми стопами к прохладной земле утоптанного пола. Однажды, когда мы так сидели, попивая кофе, занавеска на дверном проёме всколыхнулась, и между нами, чуть ли не наступая нам на ноги, прошествовал здоровенный ёж. Он деловито обшарил комнату своим подвижным носиком и устроился под столом. Так и гостил у нас несколько дней, а потом отправился дальше по своим делам.

Нам нравилось такое незамысловатое житьё. В выходные, которые случались, как правило, неожиданно, по техническим причинам или из-за отсутствия актёра, мы гуляли по Верее, на окрестных полях и в лесочке. Многих местных жителей через некоторое время мы уже знали в лицо, как и распорядок их жизни. По утрам нам обычно встречался местный батюшка - высокий красавец, всегда окружённый шумной толпой тёток, мало похожих на прихожанок. Казалось, они гурьбой только что вывалились из какой-то пивнушки и продолжают своё мероприятие на церковном пороге. Весь этот гомон смешивался с мычанием коров и блеянием овец, никогда не менявшим свой утренний маршрут мимо церкви и нашего дома.

Поздно вечером, если «творюги» не соблазняли нас на очередную пьянку, мы шли на окраину города к болоту - слушать лягушек. Никогда не предполагала, что эти противные на вид земноводные в пылу любовной страсти так красиво поют, выводя чуть ли не соловьиные рулады.

С Ленкой мы очень сдружились. Не знаю, как она, но я не чувствовала нашей разницы в возрасте - а ведь мне было уже 35, а ей всего 25 лет! Как-то после моего очередного рассказа о приключениях юности она сказала: «Знаешь, мне кажется, я какая-то часть твоей Ольги!» Она имела в виду мою умершую подругу, которую я часто упоминала. Я была тронута до слёз.

К Ленке я относилась очень хорошо. Наверное, так относятся к любимым сёстрам, несмотря на то, что по статусу она была моей непосредственной подчинённой.

Ленка была и первым читателем, вернее, слушателем моего труда.

Парадоксально, но я не запомнила этого, как выясняется теперь, судьбоносного и величественного момента, когда книга полилась на бумагу. Всё было очень просто и незаметно. Откуда-то взялись толстая тетрадь (наверное, купила) и настоятельная потребность писать. И я принялась записывать туда всё, что мне «приходило»: Зона за Зоной, Качество за Качеством. И сама удивлялась, как всё получается красиво, подчиняясь определённой системе, складываясь в понятия, точно согласуясь между собой. Вслед за Пушкиным мне хотелось воскликнуть: «Ай да Ленка! Ай да молодец!»

Безусловно, я понимала, что я пишу «не сама», а принимаю информацию, которую уже собственными усилиями превращаю в слова. Иногда понятия легко облекались словами, а порой подбирать их было нелегко. Я считала, что знания «спускаются» от Небесной Иерархии, а куратором, руководителем ко мне «приставлен» Фаюм, или Гермес (его же имя). К нему я и обращалась с вопросами, если мне что-то было непонятно. Письмо моё не было машинальным, я старалась понять всё, что пишу. Но обычно писать было легко, и работа напоминала записывание собственных мыслей. Причём потребность писать настигала меня в самое разнообразное время, чаще всего на съёмочной площадке. И я усаживалась на узел из брезентовой плащ-палатки, в котором были уложено запасное военное обмундирование, доставала из своей непременной корзины тетрадь с клеёнчатой обложкой и, положив её на колени, принималась писать.

Вокруг «смешались кони, люди», но я становилась совершенно глухой к внешним раздражителям, не слышала ни шума боя, ни разрывов петард. Зато открывался внутренний слух, и я строчила до тех пор, пока не иссякала информация и не прекращался поток энергии.

Надо отдать должное всем членам нашей съёмочной группы. Они не только не беспокоили меня, видя мою полную погружённость в постороннее занятие, но и всячески старались оградить от помех, беря на себя часть моих обязанностей. «Пиши, пиши -я посмотрю», - успокаивали не только костюмеры (Ася и Лена), но и гримёры, реквизиторы и другие, включая актёров и даже Любомудрова. Они все знали моё увлечение эзотерикой, так как о нём во всеуслышание поведала Вера Романова, сама в то время подружившаяся с известной целительницей Джуной. (Кстати, там какие-то неведомые пути свели её вновь с Андреем Кондрашиным, с которым она была знакома ещё по экспедиции в Набережные Челны, куда он приезжал ко мне в гости.)

Ко мне частенько обращались за помощью - то снять зубную боль, то при растяжении или вывихе (это часто случалось при таких экстремальных съёмках), головные боли и желудочные и разные другие недомогания. Вера тоже лечила, причём с большим удовольствием, чем я, но застать её на съёмочной площадке было трудно. Она как раз приобрела участок земли и строила дачу, а в Верее появлялась, казалось, только затем, чтобы набить свой горбатый «Запорожец» мешками с конским навозом и увезти это «добро» на дачу. Но характер у Верки был золотой, как и её прекрасные волосы, - она была всегда в хорошем расположении духа. Кроме того, наши хорошие отношения сложились задолго до «Первой Конной», а теперь она явно мне благодарна за то, что я выполняю работу «и за неё, и за себя», и не цеплялась ко мне, когда я откладывала одёжную щётку и бралась за перо.

Не в силах отказать никому из страждущих, Вера Романова лечила всех, кто бы к ней ни обращался. Зная, что целительство меня не особенно увлекает, она всё равно время от времени просила меня помочь или продолжить курс, начатый ею, - подменить и в этом. И я, преодолевая внутреннее сопротивление, шла ей навстречу. Возможно, срабатывал стереотип «помощи ближнему», а может, эгоизм, - чтобы потом совесть не мучила, что «могла, но не помогла». Во всяком случае, там на одном из пациентов мне представился случай убедиться в тщете лечения тела, если при этом душа остаётся «больной». Если причина болезни не меняется, то на смену одному следствию в виде болезни может прийти другое, похлеще первого. Так что, излечив насморк, можно подвести человека под гильотину.

«Достал» нас там один… то ли из групповки, то ли просто из чьих-то знакомых. Привела его ко мне Вера: она вылечила ему, кажется, гайморит, но теперь вот у него «обнаружилась язва - надо снять боли», а она, мол, должна уехать в Москву на пару дней. Лечение прерывать нельзя и т.д., и т.п. Что делать? Я согласилась подменить Веру на два сеанса, но не более. Парень мне очень не понравился: на удивление глупый, наглый, с гонором. В общем, вылечили мы его обоюдными усилиями. Прошло буквально несколько дней, и он, пьяный, перевернулся с кем-то на тракторе, невесть как оказавшемся в районе съёмочной площадки. Вообще я заметила, что трактор - наиболее опасный вид транспорта в российской глубинке. Он почему-то имеет обыкновение оказываться вверх колёсами или гусеницами в кюветах, которые прорыты вдоль всех дорог и заполнены всяким металлическим жизнеопасным хламом. Так и наш герой оказался в кювете вместе с трактором, из которого его извлекли со сломанными рёбрами, ушибами и ещё разными травмами. Из больницы через знакомых он потребовал к себе личного целителя Веру Романову. «Вера, не ходи. Я чувствую, хуже будет!» - уговаривала я её. В это время я начала проникать в суть закона Кармы, нюансы которого постепенно становились понятны при отслеживании причинно-следственных связей. Но причину я уже искала не в предыдущих действиях человека, а в присущих ему «отклонениях», как это вытекало из тех знаний, которые постепенно заполняли не только чистые страницы моих тетрадей, но и мою голову. Благодаря им на конкретном примере я увидела, как проявляется то Качество, которое я идентифицировала по данной в книге энергетической шкале как отклонение по 12-й Зоне, назвав это «активным самоволием». Было ясно, что оно приведёт Вериного пациента в конце концов к ещё большей беде. Пусть уж сидит себе в больнице со сломанными рёбрами - свобода ему явно противопоказана. Но сердобольная Вера, в общем-то согласившись с моими доводами, всё-таки не устояла - стала посещать больницу и через несколько дней «вытянула» его оттуда.

А ещё через пару недель он появился и сообщил, что записался добровольцем в Афганистан. Оттуда он уже не вернулся - погиб в первом же бою.

Вся эта ситуация подтвердила мою решимость никогда больше не заниматься целительством (за исключением мелких неприятностей типа лихорадки на губе). А если уж уклониться не удаётся - искать истинную причину заболевания.

Там же в Верее я получила ещё один показательный урок по тому же предмету, из чего сделала вывод: даже если человек просит найти глубинный источник своих бед и показать ему, в чём причина, прежде посмотри - а «надо ли ему это»? Готов ли он «исправиться»?

Любомудров попросил «посмотреть» своего знакомого, которому врачи поставили диагноз «рак» и якобы готового на всё, лишь бы вылечиться. «А измениться, возможно, отказаться от чего-то привычного и самого дорогого он готов?» - спросила я и получила ответ: «Да, конечно!»

Причина заболевания друга нашего режиссёра выражалась одним словом - «подкаблучник». Он настолько привык во всём подчиняться своей жене, что полностью повис на ней и его астральный образ напоминал расползшуюся медузу. Ну я сдуру и ляпнула: «Ваше выздоровление - в вашем уходе от жены. Станьте самостоятельным!»

- Да как же это? Да что вы! Да она же так за мной ухаживает! Я без нее никуда!… - то есть прямо-таки панический ужас.

«Ну и чёрт, то есть жена, с тобой! Помирай себе с богом!» -подумала я, но, естественно, ничего не сказала. Для виду обнадёжила, что с моей точки зрения, не всё так плохо, как говорят доктора, и возможно, он уже в скором времени поправится. А для себя решила: даже если тебя просят сказать правду, посмотри, что на самом деле от тебя хотят услышать. И «нечего метать бисер перед свиньями», иногда лучше дать то, что от тебя ждут.

Пройдёт год, и всё это мне понадобится, когда я буду находиться у смертного одра моего отца. До последней минуты я буду поддерживать «свою ложь», говоря, что у него обыкновенная язва, а не рак пищевода, и ему даже полезно немного поголодать - есть, мол, такой способ излечения. А он будет стараться поверить мне, и только в последний день своего ясного сознания передаст свою последнюю волю. А потом «уплывёт» в иной мир, хотя его больное тело ещё некоторое время будет томиться здесь, на Земле.

Но я, кажется, отвлеклась опять, унесясь воспоминаниями и рассуждениями в другие времена и к другим событиям. Просто в процессе работы над своими, с позволения сказать, мемуарами я как-то ярче вижу и осмысляю этапы своего пути. Раз уж появилась возможность оглянуться назад, а, как говорится, «лучше видится на расстоянии», мне становятся интересны ступени своего развития. Сейчас-то я зрелая, умная и опытная, но ведь, оказывается, совсем недавно была наивной и глупой. А что же я скажу, когда переступлю порог старости?

Так, «с высоты» прошедших лет рассматривая тот этап пути, что был связан с Вереёй, я только сейчас понимаю, насколько он был важен в моей жизни. Сколько было новых открытий: в самой себе, в людях, даже в природе. Казалось бы, ерунда - в Верее я стала собирать и сушить травы. Не по какой-либо книге, а так, по слышанию. Нашла на горке мелкие сиреневые корзиночки цветов, почувствовала их медовый запах: душица - решила я. Так и оказалось. Мята, зверобой, Иван-чай и многие другие травы с той поры вошли в привычный рацион моей семьи. А потом уже я «отслушала» их скрытую суть и поняла, на чём, собственно, зиждется наша внутренняя связь с растениями и Царством природы.

Наверно, только в Верее и было возможно писать книги по слышанию. И даже шум съёмок не мешал на природе, казалось, он органично вливается в шелест листвы или дальние раскаты грома. И люди становились мягче, приветливей, благожелательней, покорённые этими общими флюидами, исходящими от земли, травы, деревьев. Может быть, частично и поэтому ко мне никто не цеплялся, относясь к моим творческим занятиям с каким-то благоговением. Поэтому я могла писать даже во время съёмок столько, сколько требовалось.

Когда поток энергий, приносящих знания, прекращался, я откладывала тетрадь и приступала снова к своим непосредственным обязанностям: например, проверяла, правильно ли одеты актёры. Если в предыдущем кадре, который мог быть снят месяц тому назад, у актёра были расстегнуты две пуговицы на гимнастерке, - та же позиция пуговиц должна была сохраниться и в этом кадре. Поэтому все детали, вплоть до пятна на воротничке или сдвинутой набок папахи, точно фиксировались мной на полях сценария. Кроме того, надо было «отфактурить» костюмы, придав им рабочий, походный вид, - а пыль, которой я щедро посыпала плечи актёров, как нарочно, слетала с новых френчей и гимнастёрок от тряски рыси или галопа, в которые пускались наши лихие наездники.

С Беляевым связана целая череда событий, естественно, не случайных. Относится она к периоду, когда изучение эзотерической грамоты подвело нас к вопросам общества и государственности. Другими словами, которые теперь вошли в эзотерическую терминологию, возможно, даже с нашей лёгкой руки - к «работе с эгрегором». Собственно, именно за этот сектор деятельности так невзлюбили масонов*. Даже возникла идиома - «жидо-масоны». Безусловно, работа с эгрегором очень увлекательна и может перейти в навязчивое хобби.И тогда оператор неминуемо вступает в тесные отношения с государством как с живой сущностью, имеющей собственные интересы. Он борется с эгрегором или играет в опасные игры и, увлёкшись, может погрязнуть в этом, как многие из масонов. Но этот этап ученичества - освоение механизмов и законов жизнедеятельности эгрегоров - неминуемо приходится проходить каждому начинающему оккультисту. Тайны эгрегоров шли отдельным предметом и в «посещаемой» нами школе Учения.

Я отслушивала не только историю возникновения этих живых структур, их строение и состав «тел», но и массу интересных подробностей, которые скорее пристало бы знать шпиону. Из любопытства, тыкая пером в карту мира, я описывала «увиденные» базы с секретным оружием, преимущественно американские. «Считывала» технологии и состав средств химического воздействия, причём это было очень интересно. Так как в химии или технике я абсолютный профан, то названия произносила с неуверенностью. А потом с удивлением узнавала, что ошиблась в одном или двух звуках, а то и вовсе проговорила их правильно. Так как по образованию Андрей Дроздов, как оказалось, был физиком и чуть ли ни ядерщиком, то он выполнял роль компетентного редактора. Советский эгрегор также не был обойдён стороной. Мы активно копались в его составе, разбирая истинные роли каждого объекта нашего внимания, его потенциальные задачи и возможности, перспективы и этапы развития.

Мы были ещё неопытны и, наверно, «сверху» выглядели как слоны в посудной лавке. Тогда мы ещё не знали, что «работать» с такой мощной сущностью, как эгрегор, можно только находясь «выше» его по состоянию или «энергетически», как мы, эзотерики, говорили. А мы были ещё «дети», зависимые от эгрегора даже в такой малости, как зарплата. Тем более 83 год был годом «агонии» старого эгрегора, когда репрессивные меры могли принять жесточайший характер. Ведь к власти пришёл бывший руководитель КГБ. Андропов, начал своё правление с чисток в партаппарате, наведения «партийной дисциплины» и борьбы с «прогулами и социальным паразитизмом». Правда, мы уже вышли из-под крыши эгрегора и не опасались, что нас, как многих, будут вылавливать по баням и магазинам и отправлять автобусами на колхозные поля. Мы не были привязаны и к приманке - дешёвой водке «Андроповке», как её называли в народе. Но и наше положение «над» эгрегором было недостаточно устойчиво. Мы должны были получить свой урок, и мы его получили.

К нам на занятия стал заглядывать Игорь «Харьковский» со своими друзьями. Причём не просто заглядывать, но записывать некоторые беседы и разговоры на магнитофонную плёнку, чтобы потом, вернувшись в Харьков, с этим работать. Как водится, чисто эзотерические занятия стали переплетаться с обычными «низменными» процессами и житейскими пертурбациями. Ира - пассия Игоря увлеклась сыном одной из наших эзотерических дам, а именно Жени, о которой я уже писала в истории с «открытым сердцем». В конце концов она бросила Игоря и вышла замуж за москвича, одарив Женю двумя внуками. Игорь, видимо, за неимением другого объекта весь пыл своего негодования выплеснул на эгрегор. Во всяком случае, он так рьяно принялся его перестраивать на своей «ридной батькевщине», что через некоторое время оказался в местной Лубянке.

Возможно, его привело туда и желание сотрудничать с КГБ в «высших интересах». В те времена работа в данной организации считалась в некоторых кругах престижной, а кроме того, давала различные привилегии и льстила честолюбию. На этом, кстати, попадались многие эзотерики. Тут вспоминается и упомянутая мной раньше Татьяна - «Екатерина II», просто помешанная на КГБ. Своим астральным Учителем она считала Абакумова, бывшего в 30-е годы начальником КГБ, и, естественно, расстрелянного, как все другие «серые кардиналы» сталинского периода. Он ей являлся в видениях и руководил её действиями. Должна сказать, что ни к чему хорошему подобное руководство не привело.

КГБ в те годы, будучи оплотом Андропова, в предчувствии скорой кончины своей и своего шефа, проявляло особую агрессивность, хватаясь за всё, что только можно, чтоб устоять под натиском времени. Возможно, некоторые его представители были в курсе того, какую роль оккультисты играли при некоторых подобных спецслужбах в других странах, например Америке или Аргентине. Может быть, были знакомы и со своей историей, когда ОГПУ создало в 1924 году собственный отдел «Единого трудового братства», в котором были собраны все высунувшие нос недальновидные мистики и колдуны. А недальновидные потому, что могли бы и знать о привычке эгрегоров расправляться со всеми, кто «много знает», предварительно использовав их в своих целях.

Страшно подумать, но мы тоже могли попасть в их число -Бог нас увёл, спасла Небесная Иерархия. Кланяюсь ей за это в пояс, что точно вывела из опасной ситуации, даже не дав опалить нам крылья!

В общем, звонят мне домой по телефону и вызывают на приём к следователю. Приходим. Встречает нас очень приветливый молодой человек в штатском, от которого мы и узнаём об аресте Игоря, изъятых у него кассетах. «Это ваш голос?» - вопрос ко мне. Ответ: «Да, мой»; о записях в тетрадях: «Вы это говорили?» - «Возможно»; и о разных именах: «А этого вы знаете?» - «Нет, никогда не слышала о таком»; и о том, что нами заинтересовалось КГБ. Я у следователя побывала только один раз вместе с Андреем. Просидели мы у него часа два или три, в течение которых он заинтересованно выслушал всё об Учении, яснослышании, магии и т.д. и отпустил нас «с Богом». Разошлись мы, пожав друг другу руки и называя по именам: Андрей, Лена… Саша.

Через некоторое время он снова вызвал Андрея, предложив ему то ли сотрудничать с КГБ, то ли доказать на практике возможности экстрасенсорики.

«Найдите тех, кто устраивал теракты, и я вам поверю» - так прозвучало для меня требование Саши-кэгэбиста. Тогда в Москве прогремела серия взрывов, и в КГБ были очень обескуражены тем, что не могут найти террористов.

Я с энтузиазмом принялась «смотреть» и указала двор в районе Павелецкого вокзала, где в гараже должна была находиться взрывчатка. Хозяин гаража и есть искомое лицо. Описала гараж: железный, кирпичного цвета, впереди большое пятно свеженаложенной краски зелёного цвета.

Через некоторое время звонок: «Ничего мы не нашли. Большой вам привет!» Больше ни звонков, ни вызовов не было. Ребята из КГБ решили не тратить на нас, «бесперспективных пустозвонов», время.

«Не может этого быть! Я же ясно видела!» - возмущалась я. Поехали с Андреем на указанное место: нашли двор, за домами ряд гаражей кирпичного цвета, один из которых помечен зелёной краской. А взрывчатки в нём не оказалось… Какая-то обманка!

Вернулись домой, стали слушать: «А вы что, хотели на Лубянке работать? Они бы вас никогда от себя не отпустили, если бы уверовали в ваши способности» - таков был ответ «сверху». А я перекрестилась, поняв, в какую историю могла бы влипнуть. Ведь «слухачом»-то была я, а Андрей исполнял роль как бы идейного руководителя. Они бы там быстро это усекли и нашли бы ему свою замену. И как бы я их ни уверяла, что «соловьи в неволе не поют», меня бы уже никогда не отпустили.

Тогда я действительно здорово испугалась, «замандражировала» вовсю. Буквально, ходила и оглядывалась. А «на ловца и зверь бежит»…

Подхожу как-то к дому, а у подъезда припаркована чёрная «Волга», а чуть в стороне - другая. (В те времена такие машины были большой редкостью, тем более в нашем беляевском захолустье.) В салоне несколько типичных кэгэбэшников в строгих костюмах. «Наверно, по мою душу!» Сердце моё забилось, в панике вхожу в подъезд, прислушиваюсь: «Нет, не идут за мной». От страха даже «слышание» пропало. «Ладно, надо взять себя в руки!» Успокоилась, «слышу»: «Убери из дома книгу, тогда они не придут». А сама вспоминаю Даниила Андреева. «Не борись он с эгрегором, и в тюрьму бы не попал, - думаю, - за свой страх и ненависть к государству он и получил такую судьбу». Дальше действую послышанию. Поднимаюсь на свой пятый этаж. Слава богу, Аня дома. Посылаю её на улицу: «Обойди дом, встань под окно, я тебе на верёвке спущу пакет с книгой, а ты отнеси его Мише Папушу, пусть у себя спрячет на время».

Так мы благополучно переправили книгу в соседнее Ясенево, откуда она вернулась ко мне только в октябре. А «Волга» с мужиками исчезла и больше у нашего подъезда не появлялась.

Тогда связь с харьковчанами надолго прервалась, и выплыл Игорь из небытия через много лет, видимо, «вызванный» последним изданием моей брошюры «Третий Луч - путь к новой эре», привлечённый темой эгрегоров и миссии России.

А эгрегором нам пришлось ещё не раз заниматься, но уже в другом составе и в другое время. Умер Андропов, кончились «гонки на лафетах», как в народе прозвали череду смертей государственных деятелей, стал рушиться Советский эгрегор. Тогда одной из задач нашей магической работы было не дать до определённого времени распасться государству. И мы «подпихивали» под него энергию, оттягивая момент его гибели, давая время окрепнуть изнутри нарождающемуся новому эгрегору. Этот новый Российский эгрегор должен был предоставить нам возможность заниматься своим делом, быть лояльным к оккультизму и дать материальную свободу, что, собственно, и случилось.

Не произойди желательные перемены в государстве - не была бы издана книга.

«Стучащему, да откроется» - была первой ласточкой. От начальных строк вступления должно было пройти значительное время до заключительного этапа. Своё название и приложения в виде таблиц с пантаклями книга обрела уже позднее, когда появилась возможность её издать. Но до этого книге пришлось пожить в виде ксерокопий, на первом листе которых был изображён пантакль Учения, а автор вообще не был указан, почти два года.



Эти годы были для меня, пожалуй, одними из caMbW трудных. Мне кажется, что только я создавала форму Учения, но и Книга заново формировала меня. Да и не только меня. Менялась жизнь окружающих, причем резко и сначала непонятно, в какую сторону. На первый взгляд, все изменения казались негативными, как слишком жёсткие испытания, которые не каждый способен выдержать. Я чувствовала некоторое душевное опустошение: книга была окончена, и мне казалось, что своё высшее предназначение я худо-бедно, но уже выполнила. Прежние интересы незаметно ушли, как испаряется вода при кипении, и как бы я ни старалась настроить себя на любовные увлечения, разнообразившие раньше мою жизнь, это вызывало только скуку.

Прежняя эзотерическая «тусовка» раздражала, так как в ней я не видела ни цели, ни духовного роста, - сплошная суета. Иногда я посещала квартиру, которую снимал Дроздов вместе с несколькими друзьями, включая Ирку Чёрную.

Поселилась компания Андрея недалеко от меня, тоже в Беляево, только по другую сторону леса, ближе к Ленинскому проспекту. Эти посещения радости особой не приносили, так как сценарий занятий был всё тот же - длительные медитации, сидя на полу, в ожидании, когда кто-то что-то изречёт, да чай, во время которого муссировались разные поднадоевшие истины. Я полностью отказалась от роли изобретателя развлечений, и Андрею приходилось тужиться самому, что его, несомненно, очень напрягало. Привыкнув доминировать во всём, Андрей не допускал никаких возражений или покушений на свой авторитет. Он стал ядовитым и придирчивым, что не прибавляло встречам радости и тепла.

Приходила я в этот «ашрам» обычно с Ириной Ульрих, кажется, к тому времени похоронившей Аркашу. После того как Андрей стал отдаляться, наши контакты с Ириной участились и постепенно перешли в очень тёплые и дружеские отношения. Созванивались мы почти каждый день, и я спешила сообщить ей всё новое, что «услышала» за последние сутки.

Пожалуй, она была единственным человеком, кто достаточно глубоко понимал всё, чем я с ней делилась. Пусть она не могла сама распахивать двери иноматериальных пространств, но была достаточно зоркой и даже более внимательной, чем я. Я же, по своему легкомыслию, не долго останавливалась на месте. Часто, проговорив очередное откровение, не задерживаясь, шла дальше.


Многое забывала, высвечивая как бы мимоходом, и переводила взгляд дальше. А она всё фиксировала, запоминала и даже записывала. Много раз случалось, что она напоминала мне мной же сказанное, восстанавливая события. Но это было время, когда она спокойно могла произнести: «Ты сказала, ты увидела!», потом «ты» заменилось на «мы», но и я не стремилась доказывать своё авторство.

Услышав мимоходом сказанные мной слова: «Ты, Ира, организуешь Школу», при первой представившейся возможности приняла пророчество к действию. Деятельная и честолюбивая, Ирина начнёт читать лекции, которые станут основанием для создания Школы, в чём она примет самое активное участие. Тогда я не предполагала, что наступит момент, когда наши пути с Ириной разойдутся. Чисто почеловечески мне жаль, что так случилось. С эзотерической точки зрения, я понимаю, что это было изначально предопределено.

После окончания книги я как бы получила время на отдых, самосовершенствование и мирские дела. На фоне череды событий и меняющихся жизненных обстоятельств эзотерическая жизнь стала менее насыщенной открытиями.

Тогда-то я впервые познакомилась с Церянами. Однажды на мой вопрос «Кто со мной поговорит?» откликнулся женский голос Маины. Оказалось, что это инопланетянка, заинтересованная в том, чтобы о них узнали правду. Эти существа, по её словам, прилетели на Землю в допотопные времена и поселились в тонком плане. Они здесь нашли новую родину и были заинтересованы в её процветании, но в некоторых вопросах у них существовали разногласия с человеком. Например, они считали, что люди должны как можно быстрее переселиться из физического плана в тонкий, и всячески этому содействовали. Не буду вдаваться в подробности полученной информации, тем более, что я практически все более менее ценные сведения занесла в свою вторую книгу «Сезам, откройся», но мой контакт с Церянами с тех пор получил дальнейшее развитие. С подачи Маины я написала рассказ, который можно было бы отнести к научной фантастике. В нём говорилось, как молодая пара получила послышанию сведения о том, что на Луне будет установлено оборудование, похожее на лазерное, которое направит свой разрушительный луч на Россию. Спецслужбы, которым юные экстрасенсы сообщили о своём открытии, не вняли предостережению, и в результате всё произошло по предсказанному роковому сценарию. Рассказ я отослала в журнал «Наука и жизнь», откуда получила достаточно развёрнутый ответ. Мне сообщалось, что рассказ достаточно интересный, но с точки зрения марксистко-ленинской позиции имеет один недостаток - а именно, пессимистический конец. Рукопись мне не вернули, а копия пропала уже где-то на следующей квартире.

К концу осени заболел отец. Выяснилось, что у него рак желудка, и он слёг в госпиталь Бурденко, который я посещала раза два в неделю. Надежд на его излечение не было никаких. Тем более и возраст - за 80 лет, и общее состояние здоровья оптимизма не внушали. Мы с матерью всячески поддерживали его святую наивность: он был уверен, что у него банальная язва, и к весне он поправится.



Начался 84 год, и я задумала обмен на двухкомнатную квартиру: Аня подросла, и жить в одной комнате было не очень удобно. Конечно, я воспользовалась магическими приёмами: грамотно составила пантакль, расставив все точки над i, поколдовала, как положено, и заполучила желаемый результат. В марте 1984 года мы перебрались на новое место жительства - на улицу Паперника, недалеко от парка Кусково. Квартира была хоть и маленькая, но очень уютная и даже больше, чем моя однокомнатная в Беляево.

В это время Андрей на некоторое время вернулся ко мне, хотя наша «семейная» жизнь больше напоминала временное согласие двух одиноких и непристроенных душ - было ясно, что это продлится недолго. Мы сделали миниремонт, покрасив дощатые полы и рамы, поклеили новые обои. Стены украсили здоровенной картиной художника Отарова, которую он нам подарил, и старинным гобеленом, вывезенным из военной Германии и путешествующим по всем моим квартирам вместе с редким журнальным столиком и чугунной пушкой XVII века. Пушка и гобелен потом перейдут к Ане вместе с квартирой, а шедевр Отарова так и останется новым хозяевам, с которыми Аня совершит обмен.

Погрязнув в бытовых проблемах, я на некоторое время упущу «с материнских глаз» свою дочь, а где-то в апреле спохвачусь, но будет уже поздно. Окажется, что моя Аня на третьем месяце беременности. Эта новая «напасть» не прибавит мне оптимизма, хотя мне придётся оставаться стойкой и внешне невозмутимой, чтобы поддержать свою дочь, умирающего отца и вечно плачущую мать. Аборт ещё не поздно было сделать, но «слышание» подсказывало, что ребёнка следует оставить. Аня была индифферентна, покорна судьбе, и решение пришлось принимать мне.

В октябре у неё родится мальчик - Вова, Владимир. А накануне его рождения голос во сне отчётливо произнесёт: «Родился продолжатель вашего дела!» Но это событие было ещё впереди, а весной 84-го всё обрушилось на меня, как лавина. В нашем доме появился новый член семьи - Сережа Нефедченков, отец ребёнка и мой будущий зять. В тот период он заканчивал институт и жил в общежитии, так как был родом из Нелидова. Городок этот расположен, кстати, в Тверской области, в двух остановках от станции Мостовая, где позже, независимо одно от другого, я куплю деревенский дом.

Не дожидаясь момента их официального брака, который состоится только в октябре, нам пришлось поселить Сергея со всеми его дипломными чертежами и конспектами у себя. Виной этому были обстоятельства, сыгравшие роль свахи. (Аня, хотя и решила оставить ребёнка, замуж выходить не стремилась - до сих пор не знаю причину её безразличия в этом вопросе: тогда было недосуг спросить, а теперь она и сама не помнит.) Сергей жил в общежитии своего института, кажется, на 17 этаже современной «башни». Однажды в его отсутствие из окна выбросился какой-то парень, который даже в институте не учился. Но сумка с его вещами оставалась в комнате, где жили несколько студентов, включая Сергея. Следствие так и не установило причины самоубийства. Так как парень был «в состоянии алкогольного опьянения», а вещи его находились в определённой комнате, в которой он и раньше был замечен как участник выпивок (он оказался приятелем одного из студентов), то пятикурсников, проживавших в этой комнате, исключили из института. Такая жестокая расправа не настигла Сергея только потому, что он вообще ни разу не видел самоубийцу, но как соседа «соучастников» его выперли из общежития. Ничего не оставалось, как предложить Серёжке поселиться у нас. В перспективе он должен был стать Аниным мужем, что его вовсе не огорчало, тем более, что он мог на законных основаниях остаться в Москве. Надо сказать, что с Серёжкой мы сразу подружились, вечера частенько проводили на кухне в семейном кругу за тёплой беседой. А в начале июня на похоронах моего отца он уже присутствовал на правах близкого родственника, называя мою мать бабушкой.

Отец мой умирал трудно и медленно, но, слава богу, без болей. 9 мая он последний раз поднялся с постели и, поддерживаемый с двух сторон мной и мамой, вышел на балкон послушать салют. День Победы был для него самым великим праздником. Так и к Ноябрьским торжествам он всегда относился очень трепетно. Тем более, что как ветерана войны и красного командира в эти дни его постоянно чествовали и приглашали на всякие заседания и мероприятия. Правда, возвращался он зачастую расстроенный - между ветеранами нередки были конфликты, и что самое интересное, на почве их слабеющей старческой памяти. Обвиняя друг друга в склерозе и намеренной подтасовке фактов, они порой доходили чуть ли не до драки. Однажды, помню, отец вернулся с какого-то очередного собрания ветеранов-кремлёвцев (так именовали себя выпускники первых Командирских курсов в Кремле, которые, кажется, в 1919 году окончил и отец), особенно расстроенный. Заседание было посвящено то ли подготовке сборника мемуаров, то ли приближающейся годовщине чего-то. Отвечая на наши расспросы, отец возмущался: «Нет, вы только послушайте! Если им всем верить, то бревно вместе с Лениным на первом субботнике несло аж двадцать человек и ещё пять, которые уже померли! А бревно-то было всего одно и длиной не больше трёх метров! Как же всем хочется прославиться, что даже честь и совесть забывают! Старые маразматики!»



Мы, как могли, успокаивали отца, пока он аккуратно снимал китель с орденами (на собрания он всегда надевал военную форму), облачаясь в привычную пижаму. Со свойственным мне «тактом» я, чтобы ободрить отца, рассказала актуальный в ту пору анекдот: «На вечере, посвящённом годовщине вождя революции, ветераны делятся воспоминаниями. Кто на посту стоял, кто бревно с Лениным на субботнике нёс, кто просто видел живьём. Напоследок выходит самый главный очевидец с самыми ценными воспоминаниями и торжественно говорит: «Значит, стою я у писсуара, вдруг входит Ленин. Пристроился рядом. И вы знаете, так тепло, по-ленински, пописал!»

Отец надулся, повернувшись ко мне спиной. В своей безмозглой и ветреной юности разве я могла понять: то, что для нашего времени становилось анекдотом, для него было жизнью, высшей целью его существования. А теперь он умирал, уходил вместе со своими воспоминаниями и опытом, которых я уже никогда не узнаю, так как это были его воспоминания, его истории и его жизнь.

Впоследствии я искренне радовалась, что он умер именно тогда, не дожив до событий, которые сокрушили бы все его идеалы, растоптали и искоренили всё, ради чего он трудился и что составляло смысл его жизни.

Незадолго до смерти отец прочёл мою книгу в ксерокопии. С удивлением покачал головой: «Неужели ты всё это сама написала? Может, что-то у Гегеля почерпнула?» И с ещё большим сомнением выслушал мой ответ: «Нет, папа, ты же знаешь, я твоего Гегеля вообще не читала (это было действительно так), а писала я не сама, мне подсказывали «сверху». Мой отец, безусловно, обладал большим тактом или мудростью, чем я. Подобная «рецензия» была наивысшей похвалой и лучше, чем я ожидала от него услышать. Коммунист и атеист, он неожиданно лояльно отнёсся к Учению и моим занятиям. Возможно, он уже находился в своём миропонимании по ту сторону бытия и взирал оттуда на этот мир, видя всё в ином ракурсе.

Отец медленно погружался в небытиё. Напоследок сказал: «Никогда не думал, что это когда-нибудь будет происходить и со мной». А тело его, покинутое душой, продолжало страдать и мучиться, искусственно сохраняемое электрокардиостимулятором и питательными клизмами, которые, старательно исполняя предписания врача и во избежание возможных в будущем укоров совести, делала ему мать. Мне хотелось прервать эту пытку, но как? Слышание подсказало: «Пойди в церковь, поставь за упокой», - что я и сделала. Шестого июня в 1:30 дня на другой день после моего похода в церковь я, «слыша» заранее время его телесной кончины, сидела рядом, чтобы присутствовать при его последнем вздохе. Потом я позвала мать, которая сидела в другой комнате с председателем Совета ветеранов, обсуждая рано или поздно, но грядущие похороны. Отец умер, так и не узнав, что у него вскоре родится правнук, мальчик, о котором он всегда мечтал.

Похоронив отца, я отправила Аню пожить некоторое время с бабушкой, чтобы той не было особенно одиноко. Маме я долго не говорила об Аниной беременности: всё не было случая да и не до того было. Однажды, сидя у неё на кухне, я долго выслушивала её жалобы на то, как ей тоскливо, одиноко и «никому она не нужна», и, наконец, решилась:



- Как это никому не нужна? Ты так погрузилась в свои переживания, что ничего вокруг не замечаешь, а жизнь ведь продолжается! У Ани скоро будет ребёнок, а ты даже не заметила!

Слёзы сразу высохли на округлившихся глазах моей мамы.

- А я-то, дура, ей выговариваю: «Что ты, Анечка, так много ешь? Смотри, уже талии не видно, как растолстела». А она мне всё кашки варит…Ха-ха-ха! - наконец развеселилась мама.

Аня всё лето оставалась у своей бабушки - они съездили вместе в Прибалтику, а потом дружно дождались осени, когда вернулась я из экспедиции и Серёжка, уезжавший к себе в Нелидово, решивший наконец сообщить родителям о переменах в своей жизни.

В то лето я работала на картине Марка Захарова «Формула любви». Это отвлекло меня на некоторое время от всех неприятностей и бытовых проблем. Костюмы были интересными, можно было дать волю своей фантазии. К тому же меня интересовал и сам Марк Захаров. Я видела в его работах признаки эзотерических знаний и подозревала его в принадлежности к масонскому ордену. При ближайшем рассмотрении режиссёр меня разочаровал: «надутый индюк» - так охарактеризовали его в съёмочной группе. Но на тайного масона он очень даже смахивал.

Во время съёмок, которые проходили в каком-то имении под Москвой, я собирала и сушила травы, развешивая их тут же в автобусе, заразив своим увлечением всю женскую часть группы. А ещё, сидя на солнечном пригорке, я вязала малюсенькие кофточки, чепчики и пинетки, с некоторым вызовом объясняя окружающим свой неуклонно приближающийся статус бабушки, с ненасытностью ловя заверения, что я «на бабушку совсем не похожа»: «не может быть» и «хватит разыгрывать». Да, я с трудом могла смириться в свои 37 лет с тем, что вот-вот перейду в разряд «предков».

Среди лета я вернулась на несколько дней в Москву, в пустую квартиру. Пустота была и в моей душе. Я думала о том, что совсем скоро в этом доме поселится молодая семья моей дочери, заполнит её своей жизнью, своими интересами.

- А я? Моя жизнь прошла? Впереди только скука, тяготы и бытовые хлопоты - нянчить внука, ходить за картошкой, готовить обеды…

Мне было жаль себя: теперь я хоронила затянувшуюся молодость, как когда-то, оплакивая смерть Ольги, уход первого мужа и потерю Стаса, хоронила детство своей души.

Я рыдала в одиночестве, сидя в углу дивана и уткнувшись в колени. Рыдала сначала в отчаянии, потом со вкусом, а в конце - с облегчением.

А потом слёзы иссякли, и я, «стряхнув прах с ног своих», снова воспряла, ринувшись вперёд, полная оптимизма. Да, сейчас мне плохо, завтра тоже ничего весёлого не ждёт, но это пройдёт: послезавтра будет лучше, чем завтра, а через год и совсем хорошо! И вообще, «подумаю об этом завтра».

И я устремилась в новую жизнь - зрелость, которая своей насыщенностью, неожиданными радостями, наполненными смыслом событиями не подвела моих ожиданий. Но это уже другая история.

А в моих ушах звучала ставшая талисманом мелодия из «Земли Санникова», до сих пор сопровождающая меня по дорогам жизни:


Есть только миг

Между прошлым и будущим.

Есть только миг,

За него и держись!

Есть только миг

Между прошлым и будущим,

Именно он называется жизнь!


Историческая справка


«Альтист Данилов» - роман русского писателя Владимира Орлова, появившийся в «застойные» годы в журнале «Новый мир» и сразу ставший очень популярным в среде московской интеллигенции. Герой фантасмагории Данилов, внешне живя жизнью обычного музыканта, на самом деле является «рядовым работником Девяти Слоёв» - чем-то наподобие «мелкого беса», который, спустившись с небес, в нагрузку к физическому телу получил человеческие слабости и проблемы. Увлёкшись телесными радостями и душевными переживаниями, он забыл о своём космическом происхождении и истинном предназначении.

Андреев Даниил Леонидович (1906-1959) - литератор, философ-мистик, сын известного русского писателя Леонида Андреева. В 1947 году Д. Андреев был репрессирован и пробыл в застенках НКВД 10 лет. Там и была написана наиболее известная и любимая эзотериками его книга «Роза Мира». Она как бы показала новые ракурсы, с которых можно проследить метаисторические и метафизические законы развития человечества. Книга стала путеводителем в мире астрала для многих, кто стремится к тайным вневременным знаниям. Даниил Андреев вошёл в анналы культурно-философской мысли, оставив о себе след Великого Мастера и пророка, предсказавшего эпоху расцвета Великой Женскости и русской духовности в грядущую Эру Водолея. В моих книгах использованы некоторые термины, почерпнутые из «Розы Мира», например, «Затомис», так как они в основном не противоречат канве Учения Третьего Луча.

Андропов Юрий Владимирович - бывший руководитель КГБ, был избран генеральным секретарём ЦК КПСС после смерти Брежнева в ноябре 1982 года. Его «царствование» продолжалось чуть больше года. Гражданам СССР он запомнился в основном по появлению дешёвой водки, прозванной в народе «Андроповкой», и вылавливанию праздношатающейся публики по баням и магазинам.

«Бархатный сезон» - худ. приключенческий фильм (СССР - Швейцария), действие которого происходит в 1938 году. В фильме рассказывается о бойцах интербригады, сражающихся в Испании, которые стараются переправить испанских детей на Корсику, чтоб они не попали в руки фашистов. Реж. Вл. Павлович. Год выпуска - 1978. Съемки проходили в Сухуми (Абхазия) и на острове Куба. В фильме снимались Юозас Будрайтис, Татьяна Сидоренко, Иннокентий Смоктуновский и др.

«Бег» - худ. фильм, снятый по произведениям Михаила Булгакова. В фильме рассказывается о первых эмигрантах послереволюционной России, попавших в водоворот истории, потерявших родину и близких. Главную роль офицера, человека со сложным характером и трудной судьбой, исполнял Владислав Дворжецкий. Реж. А. Алов и В. Наумов. Вышел на экраны в 1970 году.

Бейли Алиса - Посвящённая, просветитель и распространитель эзотерических знаний. На ниве служения в составе Космической Иерархии открыла человечеству многие эзотерические истины, которые до неё считались доступными только Посвящённым. Принадлежала к 1-й Зоне рождения и обладала идеальным «слышанием». Наиболее объёмными трудами Алисы Бейли являются «Трактат о Космическом Огне» и «Трактат о Семи Лучах».

Алиса Бейли проложила путь своим сёстрам последующих поколений, ставших на Путь Служения, открыв канал к эзотерическим знаниям.

«Биттлы» и «Роллинги» - наиболее известные в 60-е годы музыкальные группы. Считается, что появление рок-группы «Биттлз» стало величайшим событием в развитии популярной музыки. «Лохматые головы», как стали называть ливерпульскую группу «Биттлз», состояла из четырёх человек: это были Джон Леннон, Пол Маккартни, Джорж Харрисон и Ринго Стар. После посещения группой США в 1964 году в Америке стали выпускаться пластинки с записью их песен, которые очень быстро попали и в СССР. Эти пластинки в ярких конвертах были значительно большего диаметра, чем те, которые выпускались отечественными фабриками грамзаписи, и потому получили название «гиганты». В Москве было объявлено о намеченном на лето 65-го турне группы «Биттлз», но по идеологическим мотивам оно было отменено. Увлечение музыкой «Биттлз» в России инициировало создание собственных рок-групп, выступающих, как правило, в молодёжных кафе и заводских клубах. Юноши перенимали у «Биттлз» причёску и манеру одеваться.

Блаватская Елена Петровна (1831-1891) - Посвящённая в эзотерические тайны. Она обладала непоколебимой верой в своё дело распространения оккультных знаний и навыков в Европе. К своей задаче Служения она шла извилистыми путями, которые не помешали ей занять достойное место в Небесной Иерархии. Елена Блаватская положила основание эзотерическому учению - Теософии, которое потом успешно развивала и оставила нам, своим потомкам богатейший материал. Основные труды Елены Блаватской: «Тайная доктрина», «Разоблачённая Изида», «Ключ к Теософии».

Брежнев Леонид Ильич был избран Первым секретарём ЦК КПСС (Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза) в 1964 году, сменив на этом посту Н. С. Хрущёва. Отстранение предыдущего руководителя произошло в результате заговора, осуществлённого во время отдыха Хрущёва в Сочи. Так был положен конец «хрущёвской оттепели». Брежнев, заняв место Первого секретаря ЦК КПСС, а затем и председателя президиума Верховного Совета СССР, стал, таким образом, непосредственным главой государства.

Умер Л. И. Брежнев 10 ноября 1982 года, продолжительное время перед этим находясь в состоянии глубокого маразма.

Водолазка - облегающий тело свитер из тонкого синтетического трикотажа с высоким горлом. Был очень моден в конце 60-х.

Диги - осветительные приборы: огромные круглые фонари, стоящие на металлических треногах. От них тянулись кабели к движку или стационарному источнику питания. Передвижные электродвигатели устанавливались внутри грузовых машин военного типа, подгоняемых к месту съёмок фильма.

Диета по Шелтону - система «раздельного» питания, в основу которой положено учение о несовместимости некоторых элементов пищи и совместимости других: белков, крахмалов и т. д. По системе американского диетолога Шелтона человек должен питаться только натуральными продуктами, а не консервами и смесями, которыми, например, являются колбасы, пироги, бутерброды и гарниры. Смешанная пища вызывает несварение, гниение продуктов в желудке и различные аллергические заболевания, к которым относятся также и гастриты, язвы, воспаления и многое другое. Эта диета появилась в Москве в 70-е годы, но широкого распространения не получила, так как в условиях нашей действительности, когда колбаса была основным продуктом питания, а овощи появлялись только по сезону, была мало осуществима.

«Земля Санникова» - приключенческий художественный фильм, снятый по научно-фантастической повести В. А. Обручева. Академик Обручев в своём предисловии к повести в 30-х годах ХХ века писал: «Эта земля существовала, может быть, более ста лет назад, как показали наблюдения Санникова и Толля, но не так давно исчезла». Но, несмотря на то, что поиски острова Санникова периодически велись энтузиастами, нога человека никогда не ступала на его землю. Обручев считал достоверным существование острова в Ледовитом океане, который потом погрузился под воду. Сценарий фильма написан Марком Захаровым. В фильме в исполнении Олега Ануфриева звучали песни на слова поэта Леонида Дербенёва, музыка Александра Зацепина. Реж. А. Мкртчян и Л. Попов. В ролях: В. Дворжецкий, О. Даль, Г. Вицин, Ю. Назаров. Год выхода на экраны - 1973-й. Фильм снимался в Ленинграде, Выборге, Зеленогорске, Нальчике, на Сев. Кавказе и Камчатке.

Камерваген, гримваген, тонваген - специально оборудованные автобусы. Камерваген - операторская кабина, оснащённая даже монтажным столом; гримваген - передвижная гримёрная; тонваген - автобус, оборудованный под нужды звукозаписи.

Коммуналка - коммунальная квартира. Коммуналки возникли в начале 20-х годов ХХ века в ходе так называемого «уплотнения», когда на работу в крупные города приезжали жители деревень. Их подселяли в квартиры москвичей, оставляя хозяевам одну комнату. Так в одной квартире могло проживать сколь угодно много семей, в основном по числу комнат. При этом все пользовались одной кухней, уборной и, если была, ванной - т.е. коммунальными услугами. Квартиры с коридорной системой, которых было особенно много в центре, были пристанищами 10-15 семей и более. Коммуналки, это наследие прошлого, шагнули вместе с нами и в 3-е тысячелетие.

Крестовоздвижение - православный праздник, отмечаемый ежегодно 27 сентября. Событие, вспоминаемое в связи с праздником Крестовоздвижения, или Обретения Креста Господня, произошло в IV веке во время правления римского императора Константина Великого. Мать императора царица Елена после долгих поисков обнаружила место, где были зарыты три креста, на которых были распяты Христос и два разбойника.

По преданию, Крест Спасителя определили по его чудодейственной силе, возложив его на покойника, который ожил. Тогда Святой Крест стали поднимать - воздвигать, чтобы все находящиеся там люди увидели его и поклонились. Воздвижение Креста положило начало строительству Христианского Эгре-гора. До этого момента существовали разрозненные очаги христианства, с IV века сформировалась религиозная доктрина. Утвердилась и Идея, соединяющая общество, которое к тому времени было территориально объединено под властью Рима. Так Елена Константинопольская выполнила свою миссию в деле окончательного перехода европейского сообщества на 2-й Луч - Качество Сына.

«Москва слезам не верит» - мелодрама о русской Золушке, из простых работниц завода ставшей директором фабрики. Фильм стал очень популярным у советских зрителей благодаря своему незамысловатому сюжету, но очень понятным и близким простым людям жизненным ситуациям. Снимался в Москве и Подмосковье. Реж. Вл. Меньшов. Выпуск 1979 года. В фильме снимались Вера Алентова, Алексей Баталов и Ирина Муравьёва.

Никсон Ричард - первый из американских президентов, побывавший с официальным визитом в Китае и СССР. 22 мая 1972 года Никсон прибыл в Москву, где было подписано советско-американское соглашение об ограничении стратегических наступательных вооружений (ОСВ-1). После окончания официальной части Никсон посетил Ленинград (теперь Санкт-Петербург). К приезду Никсона основные магистрали Москвы и Ленинграда были приведены в образцовый порядок, краснели флагами и транспарантами. Из Москвы были выдворены за 101 километр все «антисоциальные элементы».

Ноябрьские праздники - до 1991 года все граждане СССР и социалистических стран отмечали годовщину Великой Октябрьской социалистической революции, которая произошла с 24-25 октября 1917 года по старому стилю. По новому стилю праздник приходился на 7 и 8 ноября, которые были объявлены выходными днями. Так как раньше праздничных выходных было значительно меньше, Ноябрьские праздники, будучи поводом собраться в компании и выпить, были всеми любимы и с удовольствием отмечались.

«Первая Конная» - худ. фильм, рассказывающий о буднях и подвигах бойцов Первой Конной армии под предводительством красного командарма Семёна Будённого. Время действия - Гражданская война в России в 20-х годах ХХ века. Почти все съёмки проходили на натуре в окрестностях Москвы и Вереи.

Режиссёр - Владимир Любомудров. Фильм был сдан в начале 1984 года, но особой популярностью у зрителя не пользовался.

Перестройка. - Понятие «перестройка» неотрывно связано со временем руководства страной М. Горбачёвым, уже в 1985 году объявившем о начале реформ в политической и социальной сфере. Догорбачёвский период стали называть периодом «застоя», доперестроечным временем, а время начавшихся перемен - «перестройкой». Начал Михаил Горбачёв с закона о борьбе с пьянством, вступившим в силу 1 июня 95 года: подвыпившего людей забирали с улицы, из парков и скверов. В общественных местах запрещалось употреблять даже пиво. Пройдёт время, и следующий глава государства - Б. Ельцин снова раскрепостит любителей выпить. А после ельцинской свободы начнётся новый, уже путинский, антиалкогольный период. И так до скончания времён.

Попович Павел Романович - советский космонавт. Родился в 1930 году. Вместе с А. Г. Николаевым в 1962 году совершили полёт в космос на двух кораблях «Восток-3» и «Восток-4». Это был первый одновременный полёт двух космических кораблей.

Рерих Елена Ивановна (1879-1955). - Одна из немногих женщин, получивших Посвящение и предварившая приход новой Эры - Третьего Луча. Девичья фамилия - Шапошникова. Была женой художника Николая Рериха, совместно с которым создала в Индии в местечке Кулу Институт гималайских исследований. В задачу института входила ассимиляция древних знаний и изучение законов метаистории, метакультуры и метафизики. Елена Рерих, будучи дочерью Земли 1-й Зоны рождения, обладала исключительным даром ясновидения и яснослышания, была Служителем Иерархии, уделяла большое внимание судьбам эгре-горов. Её пророческий дар и способности Творения существенно повлияли на творчество её мужа и сподвижника, наполнив его работы особой энергией. Николай Рерих написал о Елене Ивановне такие слова: «Накопленные знания и стремление к совершенству дают непобедимое решение задач, ведущее всех окружающих по единому светлому пути». Наиболее известное произведение Елены Рерих - «Живая Этика», положившая начало отдельному эзотерическому Учению. Очень много полезных знаний можно почерпнуть и из её писем, адресованных не только своим современникам, но и будущим поколениям эзотериков.

«Сватовство гусара» - музыкальная комедия о любви. Первый полнометражный фильм режиссёра и актрисы Светланы Дружининой. Фильм снимался в Москве на натурной площадке, а также в Подмосковье, в Алабино. Вышел на экраны в 1979 году. Главные роли исполняли Михаил Боярский, Елена Коренева и Андрей Попов.

Сталинский период - период политических репрессий, пик которых пришёлся на 1937 год, но до самой смерти Сталина в 1953 году дамоклов меч был занесён над головой каждого советского гражданина.

«Тот самый Мюнхгаузен» - двухсерийный телевизионный фильм-фантазия о жизни и любви знаменитого барона Мюнхгаузена, жившего в XVIII веке в Германии. Основная идея фильма, по-видимому, заключается в том, что любая фантазия может при желании быть реализована, а в жизни всегда есть место чуду. Реж. Марк Захаров, 1979 год выпуска.

«Трёхгорка» - комбинат «Трёхгорная мануфактура», до революции принадлежавший крупному фабриканту и меценату Морозову. Выпускает знаменитые ситцы. Расположена в районе м. Баррикадная и занимает огромную территорию по берегу Москвы-реки. Комбинат включает в себя несколько фабрик, таких как ткацкая, прядильная, красильная и т.д.