Убийца, ваш выход! Премьера (fb2)

- Убийца, ваш выход! Премьера (пер. Аркадий Юрьевич Кабалкин, ...) (и.с. Золотой век английского детектива) 1.21 Мб  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Найо Марш

Настройки текста:



Марш Найо УБИЙЦА, ВАШ ВЫХОД!

Вступление

Когда я показал эту рукопись своему другу, главному инспектору Департамента уголовного розыска Аллейну, он сказал: «Это — безукоризненный рассказ о «деле “Единорога”», но разве в детективах не принято скрывать, кто преступник?»

Я окинул его холодным взглядом.

«Этот прием безнадежно устарел, дорогой Аллейн. Ныне на преступника всегда указывают уже в первых главах».

«В таком случае я вас поздравляю», — сказал он.

Я не слишком обрадовался.

Пролог


I

25 мая Артур Сюрбонадье (настоящее имя Артур Сайме) наведался к своему дядюшке Джейкобу Сейн - ту (настоящее имя Джейкоб Сайме). Джейкоб не всегда директорствовал, раньше он был актером со сценическим псевдонимом Сейнт[*], который на всю жизнь превратился в его фамилию. Он натужно шутил по ее поводу («я не святой») и не позволил ее принять племяннику, когда и тот вышел на подмостки. «В профессии может быть только один святой! — рычал он. — Называйся как хочешь, Артур, но на моей делянке не топчись. Я зачислю тебя в «Единорог», а дальше сам выкручивайся. Если окажешься плохим актером, ролей тебе не видать — так уж у нас заведено».

Следуя за лакеем в библиотеку дяди, Артур Сюрбонадье (взять вычурную французскую фамилию Сюрбонадье ему посоветовала Стефани Вон) вспоминал тот разговор. Плохим актером он не был — скорее профессионально пригодным. По его собственному мнению, на сцене он был чертовски хорош. Сейчас, готовясь к встрече, он принял высокомерный вид. Чертовски хороший актер со своей изюминкой! Кто такой по сравнению с ним Джейкоб Сейнт? При необходимости он прибегнет к смертельному оружию, о котором Сейнт не подозревает. Лакей распахнул дверь библиотеки.

— Мистер Сюрбонадье, сэр.

Артур Сюрбонадье вошел.

Джейкоб Сейнт восседал за ультрасовременным письменным столом в ультрасовременном кресле. Лампа кубистической формы светила на набрякшие складки жира у него на затылке. Он глядел в сторону, его розовая голова была окутана сигарным дымом. Комната пропахла сигарами и специальными духами, которые изготовляли для него на заказ; ни у одной из его дам, даже у Джанет Эмерелд, не было права ими душиться.

— Садись, Артур, — прогрохотал он. — Бери сигару, я займусь тобой через минуту.

Артур Сюрбонадье сел, от сигары отказался, закурил сигарету и стал в тревоге ждать. Джейкоб Сейнт писал, пыхтел, шумно орудовал пресс-папье, ерзал в своем железном кресле.

Он был настоящей карикатурой на театрального магната, смахивал на актера, старательно исполняющего роль, — со своей обвислой пунцовой шеей, хриплым голосом, водянистыми голубыми глазками, толстыми губами.

— Чего тебе, Артур? — спросил он наконец и стал ждать ответа.

— Как здоровье, дядя Джейкоб? Ревматизм отпустил?

— Не ревматизм, а подагра — сдохнуть можно! Так чего тебе?

— Я по поводу нового спектакля в «Единороге»… — Сюрбонадье мялся, Сейнт молчал. — Я… Не знаю, видели ли вы изменения в актерском составе.

— Видел.

— О!..

— Что дальше?

— Дальше? — Сюрбонадье неубедительно изображал безразличие. — Вы их одобряете, дядя?

— Одобряю.

— А я нет.

— Это что еще за чертовщина? — осведомился Джейкоб Сейнт. Упитанная физиономия Сюрбонадье побледнела. Он все еще притворялся хозяином положения, мысленно поглаживал свое безотказное оружие.

— Первоначально, — начал он, — на роль Каррутерса назначили меня. Я могу сыграть эту роль, и сыграть хорошо. А теперь ее отдали Гарденеру — нашему господину Феликсу, всеобщему любимцу.

— Вся штука в том, что он любимец Стефани Вон.

— Что с того? — выдавил Сюрбонадье. У него дрожали губы, он чувствовал, как в нем закипает гнев, и был этому даже рад.

— Не ребячься, Артур, — прорычал Сейнт. — И избавь меня от своего нытья. Феликс Гарденер играет Каррутерса потому, что превосходит тебя как актер. Этим он, вероятно, и прельстил Стефани Вон. Он привлекательнее тебя сексуально. Ты будешь играть Бородача. Это очень эффектная роль, ее отобрали у старика Беркли Крамера, хотя он справился бы не хуже тебя.

— Учтите, я очень недоволен. Я хочу, чтобы вы вмешались. Хочу роль Каррутерса.

— Ты ее не получишь. Я с самого начала тебя предупреждал, чтобы ты не смел использовать наше роде - тво как средство для выбивания для себя ведущих ролей. Я предоставил тебе шанс, о котором ты и мечтать бы не мог, не будь я твоим дядей. Дальше все зависит от тебя самого. — Он окинул племянника мутным взглядом и придвинулся к столу. — И вообще, я занят!

Сюрбонадье облизнул губы и подался к нему.

— Вы всю жизнь меня запугивали, — заговорил он. — Вы платили за мое образование, чтобы потешить свое тщеславие и из желания властвовать.

— Неубедительно! Ты неважный актер.

— Избавьтесь от Феликса Гарденера!

Впервые Джейкоб Сейнт всерьез уделил внимание племяннику. Он слегка вытаращил глаза и угрожающе боднул головой — то и другое весьма эффектно сбивало с толку и отлично помогало ставить на место людей порешительнее Сюрбонадье.

— Еще раз попытаешься заговорить со мной в таком тоне — и тебе крышка, — проговорил он тихо. — А теперь пошел вон.

— Я не тороплюсь. — Сюрбонадье вцепился в край стола и прокашлялся. — Я слишком много о вас знаю. Больше, чем вы думаете. Знаю, за что вы… За что заплатили две тысячи Мортлейку.

Они уставились друг на друга. Из полуоткрытых губ Сейнта вырвался хилый сигарный дымок. Потом он заговорил с источающей яд сдержанностью:

— Значит, мы решились на шантаж? — Его голос стал угрожающим: — Ты что задумал, ты?..

— Вы, часом, не хватились письма, полученного от него в феврале, когда я… когда я…

— Когда ты у меня гостил? Боже, а я еще тратил на тебя деньги, Артур!

— У меня есть его копия. — Сюрбонадье полез трясущейся рукой в карман. При этом он не мог отвести взгляда от дядиного лица. Можно было подумать, что он не владеет собой, действует автоматически. Сейнт, глянув на бумагу, отшвырнул ее.

— Если ты еще раз позволишь себе что-нибудь в этом роде, — он перешел на сиплый вой, пробирающий до костей, — и я подам на тебя в суд за шантаж. Я тебя уничтожу! Тебя нигде во всем Лондоне не пустят на порог, слышишь?

— Это мы еще посмотрим. — Сюрбонадье попятился назад, словно опасаясь удара. — Посмотрим! — Он схватился за дверную ручку.

Джейкоб Сейнт встал. Он имел шесть футов росту и был огромен. Комната была для него мала, из них двоих доминирующей особью должен был быть, без всякого сомнения, он. Тем не менее Сюрбонадье — болезненный, рыхлый, заметно дрожащий — сейчас имел над ним пусть нетвердое, но все же превосходство.

— Я пошел, — сказал он.

— Нет, — сказал Сейнт. — Садись и слушай. Сюрбонадье повиновался.

II

Поздним вечером 7 июня, после премьеры «Крысы и Бородача», Феликс Гарденер устроил прием в своей квартире на Слоун-стрит. Он пригласил всех участников постановки, даже старенькую Сьюзен Макс, которая, злоупотребив шампанским, стала вспоминать, как играла в Австралии с Джулиусом Найтом. Джанет Эмерелд, по пьесе злоумышленница, внимала ей с видом мрачной сосредоточенности. Стефани Вон, идеальное воплощение ведущей актрисы, была спокойна, изящна, до беспечности добра с каждым и явно податлива с Феликсом Гарденером. Найджел Батгейт, единственный журналист на вечеринке и друг Феликса по Кембриджу, предполагал, что Феликс и мисс Вон вот-вот объявят о своей помолвке. Их внимание друг к другу определенно превосходило даже театральную избыточность. Тут же находился Артур Сюрбонадье, проявлявший ко всем, по мнению недолюбливавшего его Найджела, излишнее дружелюбие. Дж. Беркли Крамер, недолюбливавший Сюрбонадье еще сильнее, сверкал на него глазами через стол. Дуль - си Димер, инженю спектакля, на вечеринке тоже выступала в роли инженю. Говард Мелвилл отдавал должное ее юной прелести, юной робости и кое-чему еще, тоже юному и столь же приятному. Был там и Джейкоб Сейнт, громогласно-общительный и общительно-громогласный. «Моя труппа, мои актеры, мой спектакль!» — казалось, кричал он без умолку, что он, собственно, и делал. К смиренному драматургу, автору пьесы, Сейнт так и обращался: «Мой автор». Драматург при этом сохранял смирение. Присутствовал и Д жордж Симпсон, режиссер спектакля, — это он начал тот разговор, который вспоминал спустя неделю-другую Найджел и о котором рассказывал своему другу, главному инспектору уголовной полиции Аллейну.

— Канитель с револьвером вышла неплохо, Феликс, — сказал Симпсон, — хотя я, признаться, нервничал. Ненавижу подделки!

— Как это выглядело из зала? — обратился Сюрбонадье к Найджелу Батгейту.

— Что ты имеешь в виду? Что за канительс револьвером?

— Боже, он даже не помнит! — Феликс Гарденер вздохнул. — В третьем акте, дорогой мой, я стреляю в Бородача, то есть в Артура, то есть в мистера Сюрбонадье, в упор, и он падает мертвый.

— Помню, конечно, — возразил уязвленный Найджел. — К этому эпизоду не подкопаешься, очень убедительно. Револьверный выстрел.

— Револьверный выстрел! — радостно крикнула мисс Дульси Димер. — Слышите, Феликс?

— Никакого выстрела! — вмешался режиссер. — В том-то и дело! То есть я произвожу выстрел за кулисами, а Феликс просто дергает рукой. Он, видите ли, стреляет в Бородача в упор, фактически приставляет дуло к его жилету, поэтому холостой выстрел исключается — он бы опалил на актере одежду. Бородач заряжает свой револьвер муляжами пуль.

— Чему я крайне рад, — подхватил Артур Сюрбонадье. — Ненавижу огнестрельное оружие! В этой сцене я весь обливаюсь потом. Вот она, цена актерского ремесла, — со значением добавил он, глядя на своего дядю Джейкоба Сейнта.

— О Господи! — пробормотал Дж. Беркли Крамер с презрительной гримасой, обращаясь к Гарденеру. — Это же ваш револьвер, Феликс? — спросил он громко.

— Мой, — подтвердил Феликс Гарденер. — Раньше он принадлежал моему брату, который прошел с ним всю Фландрию. — Он говорил все громче. — В театре я его не оставляю — он мне слишком дорог. Вот он, полюбуйтесь.

Все в почтительном молчании уставились на револьвер, который владелец положил на стол.

— Эта штука изрядно портит пьесу, — высказался драматург.

Больше о револьвере не говорили.

III

Утром 14 июня, по прошествии недели аншлага на «Крысе и Бородаче», Феликс Гарденер отправил Найджелу Батгейту в подарок два билета в партер. Анджелы Норт (не участвующей в этом сюжете) не оказалось в Лондоне, поэтому Найджел позвонил в Скотленд - Ярд и попросил к телефону своего друга, главного инспектора уголовной полиции Родерика Аллейна.

— Вы заняты сегодня вечером? — спросил он.

— А что? — спросил голос в трубке.

— До чего вы осторожны! — восхитился Найджел. — У меня два билета на спектакль в «Единороге». Подарок Феликса Гарденера.

— Как у вас много замечательных знакомых! — заметил главный инспектор. — С удовольствием пойду! А вы со мной поужинаете, хорошо?

— Лучше вы со мной. Это мой вечер.

— Вот как? Звучит многообещающе.

— Вот и отлично! — подытожил Найджел. — Я заеду за вами без четверти семь.

— Обещаю не опаздывать. Я заслужил вечер развлечений, — сказал голос. — Спасибо, Батгейт. Счастливо.

— Надеюсь, вам понравится, — сказал Найджел, но собеседник уже его не услышал.

Ближе к вечеру того же дня, 14 июня, Артур Сюрбонадье явился в квартиру Стефани Вон на Шепердс - Маркет и сделал ей предложение. Это происходило не в первый раз. Мисс Вон сочла необходимым прибегнуть ко всему своему профессиональному и личному умению. Сцена требовала тщательности, и она уделила ей максимум внимания.

— Дорогой мой, — заговорила она, неторопливо закуривая сигарету и совершенно бессознательно принимая лучшую из шести своих заученных поз у каминной полки. — Дорогой мой, я ужасно, просто кошмарно всем этим удручена! Понимаю, я виновата. Очень виновата!

Сюрбонадье безмолвствовал. Мисс Вон поменяла позу. Он хорошо знал по долгому опыту, какой будет следующая поза, знал и то, что будет ею пленен, как будто увидит впервые. Она заговорит почти шепотом, замурлычет…

Мурлыканье не заставило себя ждать.

— Артур, дорогой, я вся на нервах. Эта пьеса высосала из меня все жизненные силы. Я не знаю, где я, что со мной. Проявляйте со мной терпение. У меня ощущение, что я вообще не способна кого-либо полюбить. — Она бессильно уронила руки, потом поднесла одну к своему декольте, чтобы он не отвлекался. — Попросту не способна! — Удрученный вздох.

— Даже Феликса Гарденера? — спросил Сюрбонадье.

— Ах, Феликс!.. — Мисс Вон изобразила свою прославленную улыбку с тремя уголками, слегка приподняла плечи, приняла задумчивый и отрешенный вид. Ей было под силу передать целый мир неподвластных ей чувств.

— Давайте начистоту, — брякнул Сюрбонадье. — Гарденер… — Он засмущался, отвел глаза. — Гарденер меня оттеснил?

— Милый мой, это словечко из эпохи короля Эдуарда. Феликс изъясняется на одном из моих наречий. У вас ваше собственное наречие.

— Я молюсь, чтобы вы перешли на простой английский, — сказал Сюрбонадье. — Им я владею не хуже его. Я люблю вас, я хочу вас. Это сказано на одном из ваших языков?

Мисс Вон упала в кресло и всплеснула руками.

— Артур, — заговорила она, — мне нужна свобода. Я не могу жить в эмоциональном заточении. Феликс кое-что мне дает.

— Дает? Как бы не так! — не согласился Сюрбонадье. Он тоже сел — и по театральной привычке сделал это весьма театрально. Правда, руки у него дрожали вполне искренне, что не прошло незамеченным для Стефани Вон.

— Артур, дорогой, — сказал она, — вы должны меня простить. Я к вам очень привязана и меньше всего хочу вас обидеть, но, пожалуйста, перестаньте меня хотеть, если можете. Не предлагайте мне замужество: с меня станется ответить «да» и сделать вас еще несчастнее, чем сейчас.

Еще не договорив, она сообразила, что допустила оплошность. Он подскочил к ней и заключил в объятия.

— Я бы рискнул, несчастье меня не пугает, — пробормотал он. — Как же я вас жажду!

Он прижался лицом к ее шее. Она поежилась. Он не видел ее лица, а оно в этот момент выражало сильнейшее отвращение. Ее руки легли на его волосы. Внезапно она оттолкнула его.

— Нет, нет, нет! Не смейте! Оставьте меня. Вы не видите, как мне от всего этого плохо? Оставьте меня в покое!

Ни в одной отрицательной роли — а Сюрбонадье переиграл их множество — он не выглядел таким мерзким, как в этот момент.

— И не подумаю, будь я проклят! Я не позволю меня вышвыривать. Мне наплевать, что вы меня ненавидите. Я хочу вас и, видит Бог, я вас добьюсь.

Он схватил ее за запястья. Она не пыталась сопротивляться. Они уставились друг на друга, как непримиримые враги.

Вдалеке раздался электрический звонок, и момент ее капитуляции — если это был момент капитуляции — оказался преодолен.

— Звонят в дверь, — сказал она. — Отпустите меня, Артур.

Ей пришлось побороться, прежде чем удалось высвободиться. Он оставался рядом с ней, пребывая в состоянии вопиющего потрясения, когда в комнату вошел Феликс Гарденер.

«Увертюра, первый выход!»

Привратник, стерегший служебный вход на сцену театра «Единорог», посмотрел на закопченные часы над дверью. Они показывали 7.10. Все актеры уже заняли свои гримерные. Отсутствовала только старенькая Сьюзен Макс, исполнявшая второстепенную роль в третьем акте и потому пользовавшаяся режиссерским снисхождением. Она обычно приходила к восьми часам.

В проулке раздались шаги. Старик Блэр заворчал себе под нос в присущей одному ему манере, с кряхтением поднялся со своего табурета и выглянул наружу, нюхая застоявшийся между домами теплый воздух. В тусклом свете фонаря над служебным входом появились двое мужчин в смокингах. Блэр встал в проеме, молча их разглядывая.

— Добрый вечер, — произнес тот, что меньше ростом.

— Добрый, сэр, — отозвался Блэр и стал ждать.

— Можно нам увидеть мистера Гарденера? Он нас ждет. Моя фамилия Батгейт. — Он извлек портсигар и достал из него визитную карточку. Старик Блэр принял карточку и перевел взгляд на более рослого посетителя.

— Мистер Аллейн со мной, — объяснил Найджел Батгейт.

— Прошу минуту подождать. — С этими словами Блэр, держа карточку с некоторым стыдом, заковылял по коридору.

— Старик очень внимательно на вас смотрел, — сказал Найджел Батгейт, протягивая другу портсигар.

— Возможно, мы знакомы, — ответствовал главный инспектор уголовной полиции Аллейн. — Я, знаете ли, личность известная.

— Не помешает ли вам известность получить удовольствие от того, что нам сейчас предстоит? — осведомился Найджел, указывая сигаретой на пустой коридор.

— Ничуть. Я умен, но прост — изумительное сочетание! Зрелище актера в гримерной приведет меня в оцепенение. Обещаю сесть и восторженно таращиться.

— Феликс скорее сам вытаращит на вас глаза. Когда он вручил мне эти два билета в партер, я предупредил, что Анджелы не будет, — стал торопливо объяснять Найджел, — и сказал, что приглашу вас. Видели бы вы, как его поразило наличие у меня таких важных знакомых!

— Могу себе представить! В отсутствие невесты пригласить полицейского! Феликс Гарденер — разумный человек и чертовски хороший актер. А я — любитель сюжетов про злоумышленников.

— Подумать только! — воскликнул Найджел. — А я-то боялся, что испорчу вам вечер.

— Ни в коем случае. Там ведь надо угадать, кто убийца?

— Действительно. Вам это полагается по службе, инспектор, и вы не можете себе позволить оплошать.

— Замолчите! Я дам денег старику сторожу — пусть он мне подскажет. Вот и он!

В коридоре появился старик Блэр.

— Прошу сюда, — позвал он, не приближаясь к двери.

Найджел и Аллейн вошли в театр «Единорог» через служебный вход, и с этого знаменательного момента главный инспектор уголовной полиции Аллейн, сам того не зная, начал погружение в одно из самых сложных дел за всю свою карьеру.

Они немедленно почувствовали неописуемый аромат театрального закулисья перед началом вечернего спектакля. Через служебный вход можно попасть прямо на сцену — слабо освещенную, пахнущую сложным сочетанием сухой краски, грима, клея, пыльных потемок; все это с незапамятных времен заменяет в храмах Мельпомены запах ладана. К стене было прислонено два щита задника; к внешнему, расписанному под секцию книжного шкафа, привалился пожарный. Некто с засученными рукавами рассеянно брел в глубине сцены, беззвучно переставляя каучуковые подошвы. Мальчик с букетом душистого горошка исчез в ярко освещенном проеме справа. Готовый зад ник уходил вверх и терялся в неясном мерцании. На сцене была расставлена скудно освещенная мебель, изображавшая библиотеку. Из-за занавеса доносился не прекращающийся, приводивший в возбуждение гомон публики, а также древний, как само искусство сцены, писк настраиваемых струнных инструментов. Еще один человек с закатанными рукавами стоял с задранной головой.

— Что ты там возишься с синими заставками? — крикнул он.

Ковры и мебель заглушили окрик до уровня шепота. Откуда-то сверху прозвучал неясный ответ. Щелчок — и декорации озарил свет. Перед лицом Найджела появились чьи-то ноги. Он тоже задрал голову и увидел платформу осветителей. Одни человек стоял на ней, орудуя переключателями, другой сидел, болтая ногами.

Блэр повел гостей к ярко освещенному проему, оказавшемуся началом очередного коридора. Слева тянулись двери гримерных, на первой из которых тускло мерцала звезда. Из-за всех дверей доносились по - домашнему приглушенные голоса. В коридоре было очень тепло. Мимо проскочил человек с озабоченным лицом. Прежде чем свернуть, он бросил на гостей вопросительный взгляд.

— Джордж Симпсон, режиссер, — уважительно прошептал Найджел.

Старый Блэр постучался во вторую дверь. Немного погодя на стук ответил приятный баритон:

— Да, кто там?

Блэр немного приоткрыл дверь и сказал:

— К вам посетители, мистер Гарденер.

— Что? Ах да… Я сейчас.

Обращаясь к кому-то внутри гримерной, голос сказал:

— Полностью с вами согласен, старина, но что поделаешь? Нет, не уходите.

Заскрипел стул, потом дверь распахнулась.

— Входите! — пригласил Феликс Гарденер гостей.

Они переступили порог, и инспектор Аллейн впервые в жизни очутился в актерской гримерной, впервые пожал руку актеру.

Феликса Гарденера нельзя было назвать писаным красавцем, которому мужская часть зрительного зала с удовольствием отвесила бы пинков. Тем не менее он неуловимо отличался от всех прочих лицедеев. Густые волосы цвета соломы плотно облегали его голову безупречной формы, глаза, расставленные не широко и не узко, а самым льстящим для его облика образом, поражали голубизной, нос был прямой и тонкий; большой рот с забавными складочками в уголках был отрадой газетных карикатуристов. Резко очерченный подбородок подводил благоприятный итог его лицу с мягким овалом. Он был высок, обладал горделивой осанкой, но не слишком рисовался, да еще и говорил обворожительным голосом, не гулким, но звучным. Женщин к нему влекло, мужчины признавали его достойным человеком, критики — актером с выдающимися способностями.

— Очень рад, что вы к нам пожаловали, — обратился он к Аллейну. — Садитесь же! Знакомьтесь: мистер Беркли Крамер, мистер Аллейн. С Батгейтом вы уже встречались.

Амплуа Дж. Беркли Крамера были характерные роли. Он был достаточно известен зрителям, чтобы при его выходе на сцену зрители начали вспоминать его имя, но все же не до такой степени, чтобы искать его в программке. Он был полнолицым брюнетом и обладал определенным талантом. Найджел, видевший его однажды на приеме у Гарденера по случаю очередной премьеры, счел его несколько раздраженным.

— Пожалуйста, не стойте! — взмолился Гарденер и уселся за свой гримерный столик. Аллейн и Найджел опустились в кресла.

Комната была ярко освещена и тепло натоплена. На столике, под газовой горелкой с решетчатой защитой, стояло зеркало, отражавшее несчетные гримерные принадлежности. В комнате стоял сильный запах грима. Рядом с зеркалом лежали револьвер и курительная трубка. Справа висело высокое, до пола, зеркало, рядом с ним помещался умывальник. Слева красовалась коллекция костюмов, небрежно прикрытая задранной снизу простыней. Из-за стены, из комнаты, помеченной звездой, доносились женские голоса.

— Я так рад, что вы пришли вдвоем, Найджел! — заговорил Гарденер. — В последнее время тебя не поймать. Вы, журналисты, такие верткие!

— Все равно вы, актеры, превосходите нас неуловимостью, — ответил Найджел. — А по части увертливости чемпионы — полицейские. Признаться, я считаю большой своей заслугой, что привел сегодня Аллейна.

— Знаю, — кивнул Гарденер, глядя в зеркало и обрабатывая свою физиономию темной пудрой. — Я очень нервничаю. Учти, Джей-Би, мистер Аллейн — важная персона в уголовной полиции!

— Неужели? — пробасил Беркли Крамер и, немного помолчав, добавил с натужным весельем: — Я нервничаю посильнее тебя, ведь я — один из негодяев в пьесе. Мелкий-мелкий негодяй, — добавил он с нескрываемой горечью.

— Только не говорите, что вы убийца! — воскликнул Аллейн. — Вы испортите мне весь вечер!

— Не мне! — успокоил его Беркли Крамер. — По мнению режиссера, у меня эпизодическая роль. Сказать по правде, даже это — преувеличение.

Последовал фыркающий звук — Найджел узнал в нем профессиональную уловку.

— Внимание, полчаса! Внимание, полчаса! — донеслось из коридора.

— Все, ухожу, — сказал Крамер с тяжелым вздохом. — Я еще не гримировался, а ведь мой выход — первый в этой отвратительной пьесе. Тьфу! — Он величественно поднялся и картинно покинул гримерную.

— Бедняга Джей-Би страшно раздражен, — поведал Гарденер вполголоса. — Его назначали на роль Бородача, но потом ее отдали Артуру Сюрбонадье. Уверяю вас, ему есть из-за чего рвать и метать. — Он мило улыбнулся. — Согласись, Найджел, это не жизнь, а сплошное чудачество!

— Хочешь сказать, что вокруг одни чудаки? — спросил Найджел.

— Отчасти так и есть. Ведут себя по-детски — это так свойственно актерам! Чудачество — типичная актерская черта.

— Когда мы учились в Тринити-колледже, ты был настроен не так критически.

— Лучше не напоминай мне о моей постыдной юности!

— Юность! — не выдержал Аллейн. — Дети, я сейчас умру со смеху! Что же говорить мне, когда через месяц исполнится целых двадцать лет с тех пор, как я закончил Оксфорд?

— Все равно, — не унимался Найджел, — ты не убедишь меня, Феликс, что тебе разонравилось твое ремесло.

— Дело не в этом… — проворчал Феликс Гарденер.

В дверь негромко постучали, потом в щель просунулась толстая физиономия в клетчатой кепке, подвязанная платком в красных пятнах. На троицу в гримерной пахнуло перегаром, который субъект в кепке тщетно маскировал мятными леденцами.

— Привет, Артур, входи, — радушно, но без излишнего воодушевления позвал Гарденер.

— Тысяча извинений, — елейно произнесла физиономия. — Я думал, ты один, старина. Не хочу мешать.

— Брось! — сказал Гарденер. — Быстрее входи и плотнее закрой дверь, здесь жуткий сквозняк.

— Нет-нет, это так, мелочь, увидимся позже. — Лицо убралось из щели, дверь мягко затворилась.

— Это и есть Артур Сюрбонадье, — объяснил Гарденер Аллейну. — Он стянул роль у Джей-Би и воображает, что потом я стянул роль у него. В результате Джей-Би ненавидит его, а он — меня. Вот что я имел в виду, говоря об актерах.

— Вот оно что! — сообразил Найджел. — Зависть!

— А кого ненавидите вы? — спросил Аллейн с невинным видом.

— Я? Я оседлал верхушку данного дерева и могу позволить себе великодушие. Хотя, боюсь, тоже рано или поздно кого-нибудь возненавижу.

— Ты считаешь Сюрбонадье хорошим актером? — спросил Найджел.

Гарденер передернул плечами.

— Он племянник Джейкоба Сейнта.

— Понимаю… Или нет?

— У Джейкоба Сейнта шесть театров, этот — один из шести. Он отдает Сюрбонадье хорошие роли. Плохие актеры у него не играют. Следовательно, Сюрбонадье должен быть хорошим актером. Это — вся язвительность, на которую я готов. Вы знакомы с этой пьесой? — спросил он Аллейна.

— Нет, — ответил инспектор, — совершенно не знаком. Глядя на ваш грим, я старался угадать, кого вы играете: героя, вымогателя, слугу закона или всех троих сразу. Трубка у вас на столике намекает на героя, револьвер — на вымогателя, безупречный вкус фрака, который вы сейчас наденете, — на представителя моей собственной профессии. Вот мой вывод, дорогой Батгейт: мистер Гарденер — герой, прикидывающийся вооруженным бандитом, и притом сотрудник уголовной полиции.

— Слыхал?! — Найджел гордо воззрился на Гарденера. В кои-то веки Аллейн не позорил своего мундира.

— Чудесно! — одобрил Гарденер.

— Вы не собираетесь опровергнуть мое утверждение? — удивился Аллейн.

— Вы недалеки от истины. Небольшое уточнение: я использую револьвер в качестве полицейского, с трубкой в зубах грешу бандитизмом, а этот фрак вообще не для пьесы.

— Очередное доказательство того, что интуиция не превосходит индукцию, — бросил Аллейн с усмешкой.

Все трое закурили, и Найджел с Гарденером погрузились в пространные воспоминания о славных кембриджских деньках.

Дверь снова открылась, и в гримерную заглянул сухонький человечек в жилете из шерсти альпаки.

— Вы готовы, мистер Гарденер? — спросил он, почти не удостаивая вниманием остальных.

Гарденер скинул халат, костюмер извлек из-под простыни фрак и помог ему одеться.

— Еще немного пудры, сэр, если позволите совет, — сказал он. — Уж больно теплый вечер!

— С револьвером все в порядке? — спросил Гарденер, любуясь собой в зеркале.

— Реквизитор дает добро. Позвольте, я вас обмахну, мистер Гарденер.

— Валяйте! — позволил Гарденер, мужественно подставляя плечи и спину под одежную щетку.

— Носовой платок, — пробормотал костюмер, засовывая платок ему в жилет. — Кошелек в боковом кармане. Трубка. Все в порядке, сэр?

— В полном порядке. Вы свободны!

— Спасибо, сэр. Отнести оружие мистеру Сюрбонадье, сэр?

— Да. Ступайте в его гримерную. Передайте ему от меня наилучшие пожелания и, кстати, спросите, не желает ли он присоединиться к этим джентльменам за сегодняшним ужином? Я угощаю. — Он взял со столика револьвер.

— Разумеется, сэр, — сказал костюмер и удалился.

— Своеобразный субъект, — проговорил Гарденер ему вслед. — Вы ведь поужинаете со мной? Я позвал Сюрбонадье, потому что он меня не выносит. Это придаст ему сил на сцене.

— Внимание, пятнадцать минут! Внимание, пятнадцать минут! — напомнил голос снаружи.

— Нам пора в зал, — спохватился Найджел.

— Еще рано. Хочу познакомить вас со Стефани Вон, Аллейн. Она без ума от криминологии и никогда мне не простит, если я вас утаю. — Аллейн изобразил учтивое смирение. — Стефани! — крикнул Гарденер.

— Что? — глухо раздалось из-за стенки.

— Можно заглянуть к вам с гостями?

— Конечно, дорогой! — пропел голос с неискренней сердечностью.

— Не женщина, а подарок! — высказался Гарденер. — Идемте.

Видавшей виды звездой на двери была обозначена мисс Стефани Вон, занимавшая довольно просторную гримерную с более толстыми коврами, более удобными креслами, массой цветов и скатертью на гримерном столике. Она приняла посетителей подчеркнуто радушно, угостила сигаретами, щедро расточала свое очарование, особенно в адрес Гарденера, а на инспектора Аллейна поглядывала, на вкус Найджела, скорее воинственно. Ее красоту не портили ни синий грим на веках, ни алый на ноздрях: великолепно уложенные волосы, огромные глаза и лицо в форме сердца разили наповал, не говоря о ее прославленной улыбке с тремя уголками. Она повела профессиональную беседу с Аллейном, спросив, читал ли он книгу Х.Б. Ирвина о знаменитых преступниках. Инспектор ответил утвердительно и книгу похвалил. Следующий вопрос был про то, читал ли он другие книги о преступниках и о психологии — Фрейда, Эрнста Джонса. Аллейн всю эту литературу хвалил, Найджел нервничал.

— Я жадно поглощаю книжки о преступлениях, — созналась мисс Вон. — Пытаюсь погрузиться в психологию преступника, понять ее. Хочется все больше и больше. Подскажите, мистер Аллейн, что еще почитать?

— Вы читали Эдгара Уоллеса[†]? Вот кто хорош!

Последовала напряженная тишина, которую мисс Вон в конце концов решила нарушить своим прелестным смехом. Это был восхитительный, пузырящийся водопад жизнерадостности, к которому присоединились Гарденер и Найджел — второй не слишком убедительно. Гарденер хохотал, запрокинув голову и уронив руку на плечо Стефани Вон.

Внезапно все спохватились, что дверь в гримерную распахнута и что посреди комнаты стоит Артур Сюрбонадье. Одна его рука лежала на дверной ручке, другой он теребил запятнанный платок под своей неухоженной бородой. Рот у него был полуоткрыт, словно он запыхался.

— Веселитесь? — с трудом выдавил он. Было видно, как у него дрожат губы. Все сразу прекратили смех. Рука Гарденера осталась лежать на плечике Стефани Вон, которая забыла закрыть рот и замерла, словно позировала фотографу. В гримерной повисла страшноватая тишина.

— Чудесное зрелище! — похвалил их Сюрбонадье. — Глаз радуется! Над чем смеетесь? Мне тоже хочется.

— Над моей шуткой, — поспешно ответил Аллейн. — Она была неудачной.

— Самое потешное здесь — это я, — заявил Сюрбонадье. — Спросите Стефани, она объяснит. Вы, кажется, сыщик?

Гарденер и Найджел заговорили вместе: Найджел представлял Аллейна, Гарденер что-то рассказывал о предстоящем ужине. Вскочивший Аллейн угощал мисс Вон сигаретой, она, закуривая от поднесенной Аллейном спички, не сводила глаз с Сюрбонадье.

— Полагаю, нам пора в зал, — сказал полицейский. — Как бы нам не пропустить первой сцены, Найджел. Терпеть не могу опаздывать.

Он потянул Найджела за собой, сказал что-то учтивое мисс Вон, пожал руку Гарденеру. Найджел почувствовал, что его толкают к двери.

— Не позволяйте мне вас разлучать, — проговорил Сюрбонадье, не сходя с места. — Я пришел засвидетельствовать ваше веселье. Вообще-то я хотел повидаться с Гарденером, а он тут веселится.

— Артур! — впервые подала голос Стефани Вон.

— В общем, — продолжил Сюрбонадье окрепшим голосом, — я принял решение прервать вашу потеху. Почему бы вам не послушать?.. — Он покосился на Найджела. — Вы журналист, сочинитель. Как ни удивительно, Гарденер — тоже сочинитель.

— Ты пьян, Артур, — сказал Гарденер и шагнул к Сюрбонадье, тот — к нему. Аллейн воспользовался появившейся лазейкой и вытолкнул Найджела в дверь.

— Временно прощаюсь! — крикнул он через плечо. — Увидимся после спектакля.

Через секунду-другую оба очутились на сцене, отгороженной занавесом от зала, и уставились друг на Друга.

— До чего противно… — пробормотал Найджел.

— Да уж, — согласился Аллейн. — Идемте.

— Этот осел напился, — сказал Найджел.

— Само собой, — сказал Аллейн. — Нам сюда.

Они пересекли сцену, уступили дорогу пожилой женщине, услышали голос старика Блэра: «Добрый вечер, мисс Макс». Потом до их слуха донеслось:

— Внимание, увертюра, первый выход! Внимание, увертюра, первый выход!

Смерть Бородача

— Одного не пойму, — заговорил Найджел во втором антракте, — как этот Сюрбонадье умудряется играть в таком состоянии? Ни за что не догадался бы, что он выпивши, а вы?

— Я бы, наверное, догадался, — сказал Аллейн. — С наших мест видны его глаза — у него блуждающий взгляд.

— На мой взгляд, игра превосходная, — сказал Найджел.

— Согласен, — пробормотал Аллейн. — Вы, кажется, уже видели эту пьесу?

— Я писал на нее рецензию, — важно молвил Найджел.

— Сюрбонадье играет так же, как в прошлый раз?

Найджел удивленно уставился на друга.

— Знаете, — медленно проговорил он, — благодаря вам я сейчас подумал и понял, что нет, не так же. Теперь его игра впечатляет больше. Взять последнюю сцену с Феликсом, когда они одни на сцене. Что он говорит Феликсу? Что он прищемит ему хвост?

— «Я доберусь до вас, Каррутерс, — процитировал Аллейн, удивительно точно подражая нетрезвому голосу Сюрбонадье. — Доберусь, когда вы будете меньше всего этого ждать».

— Просто я еще никогда не бывал до такой степени впечатлен происходящим на сцене.

— Я смотрю, это действо вас увлекло! — усмехнулся Найджел, но Аллейну было не до смеха.

— Как-то все жутковато, — сказал он. — Атмосфера в гримерной перенеслась на сцену, только еще сгустилась. Сверхъестественное напряжение, как в ночном кошмаре! Потом он говорит: «Думаете, я блефую, притворяюсь, Каррутерс?» Гарденер ему в ответ: «Да, Бородач, я думаю, это блеф. А если нет, берегитесь!»

— Вы прирожденный имитатор, инспектор.

— Не надо преувеличивать, — отозвался Аллейн рассеянно.

— Что с вами?

— Сам не пойму. Пойдемте промочим горло.

Они отправились в бар. Инспектор предпочитал молчать и читал свою программку, Найджел тоже заглядывал в свою, испытывая нарастающее любопытство. Ему было страшно неудобно за неприятную сцену в гримерной, и он ломал голову, что за конфликт назревает между Гарденером, Сюрбонадье и мисс Вон.

— Надеюсь, старина Феликс поставил этого грубияна на место, — предположил он.

— Без сомнения, — ответил Аллейн, и тут раздался несносный звук колокольчика. — Идемте, — позвал он Найджела, — а то что-нибудь пропустим.

Он дождался, пока Найджел допьет свой стакан, и заторопился в партер, прокладывая ему путь.

— Боюсь, ужин получится невеселый, — сказал Найджел.

— Ужин? Возможно, его вообще отменят.

— Возможно. А если нет? Как нам поступить? Извиниться и не пойти?

— Лучше подождем и посмотрим.

— Полезное предложение!

— По-моему, ужина не будет.

— Все, начинается, — предупредил Найджел.

Свет медленно погас, полный людей зал погрузился в темноту.

Потом впереди появилась полоска света. Она постепенно расширилась, и в мертвой тишине — было даже слышно поскрипывание подъемных блоков — занавес пополз вверх. Начался последний акт пьесы «Крыса и Бородач».

В первой сцене последнего акта на сцене находились Бородач (Сюрбонадье), его отвергнутая возлюбленная (Джанет Эмерелд) и ее мать (Сьюзен Макс). Все они замешаны в торговле опиумом. Один из шайки убит по подозрению в выполнении тайных поручений Каррутерса по прозвищу Крыса (Феликс Гарденер). Мисс Эмерелд грозится, мисс Макс льет слезы, Сюрбонадье ворчит. У них на глазах он вынимает из кармана и заряжает револьвер.

— Что ты задумал? — шепчет Джанет Эмерелд.

— Навешу мистера Каррутерса.

Быстрая смена мизансцены в темноте.

Каррутерса (Феликса Гарденера) Бородач обнаруживает у него в библиотеке, заставленной теми кожаными креслами, которые Найджел и Аллейн видели, когда пришли в театр. Никому, кроме самого бдительного театрала, пока еще неясно, кто он на самом деле: подлая Крыса, организатор незаконного сбыта наркотиков, агент нацистов и враг народа или героический агент британской секретной службы. Он сидит за письменным столом и печатает письмо на пишущей машинке, клавиатура которой зрителям не видна.

— Он колотит по клавише Q, — шепотом поделился Найджел своим тайным знанием.

К Каррутерсу — Гарденеру пришла Дженнифер (Стефани Вон), страстно в него влюбленная, не сомневающаяся в его лживости, но завороженная вопреки благородным позывам своей натуры неотразимым обаянием Феликса. Мисс Вон была в этом эпизоде чудо как хороша и завораживала зрителей, знавших, что книжный шкаф может в любой момент отъехать в сторону, чтобы из-за него вылез дворецкий (Дж. Беркли Крамер), бандит из бандитов. В своей рецензии на пьесу Найджел назвал это эксплуатацией приевшегося сюжетного хода, однако Феликс Гарденер и Стефани Вон спасли эпизод своей утонченной, сдержанной игрой. Их реплики при всей мелодраматичности происходящего были безупречны, и все прошло на ура. Даже когда отъезжающий шкаф пришел в движение и бандит схватил мисс Вон за сдобные локотки и связал бедняжку, сие бесчинство сопровождалось изысканными словесами, как-никак дворецкий и по совместительству бандит оканчивал Итон.

Фонтан противоречивых чувств, исторгнутый мисс Вон, контрастировал с непостижимым поведением Феликса Гарденера. Тот достал, набил и зажегтрубку, после чего с еле слышным вздохом опустился в одно из кожаных кресел.

— Он изумителен! — не сдержалась женщина позади Найджела. Тот улыбнулся со смесью превосходства и снисходительности и покосился на Аллейна. Темные глаза инспектора были прикованы к сцене.

«Воистину, — подумалось Найджелу, гордому своей терпимостью, — воистину старика Аллейна зацепило!» Тут Аллейн приподнял бровь и сжал губы, чем принудил Найджела повернуться к сцене — и испытать, подобно другу, потрясение.

Сюрбонадье, изображавший Бородача, наблюдал за зрителями из глубины сцены. Одной рукой он держался за дверь, через которую вошел, другой теребил грязный платок у себя под бородой. Рот у него был полуоткрыт, как будто он запыхался.

Наконец он заговорил. Все это настолько походило на сцену в гримерной, что Найджел приготовился услышать: «Веселитесь?» Но реплика Бородача поразила его еще больше.

— Наконец-то Крыса забилась в свою нору! — изрек Артур Сюрбонадье.

— Бородач… — прошептал Феликс Гарденер. Большинство актеров постарались бы рассмешить такой репликой зал, мало кто из них попытался бы добиться противоположного эффекта. Феликс Гарденер принадлежал к заведомому меньшинству: он произнес это слово так, что зрители затрепетали.

Бородач вышел на авансцену, держа в правой руке револьвер.

— Ты не убийца, Крыса, — проговорил он. — Убийца — я. Подними руки!

Гарденер медленно поднял руки над головой. Сюрбонадье тщательно его обыскал, удерживая на мушке, после чего, сделав шаг назад, перешел к обличению. Сила его гнева, для сдерживания которой определенно требовались недюжинные усилия, вогнала зал в столбняк. Эмоциональный контакт между исполнителями и аудиторией достиг невыносимой степени накала. Найджелу было сильно не по себе. У него было ощущение, что на сцене разворачивается не высосанный из пальца конфликт выдуманных Бородача и Крысы, а смертельный антагонизм двух реальных людей, по случайности вынесенный на публику. Каррутерс по прозвищу Крыса был его другом Феликсом Гарденером, Бородач — ненавидящим Феликса Артуром Сюрбонадье. Все это было так отвратительно, что Найджел с радостью отвернулся бы от сцены, но сделать это было превыше его сил.

— Вечно ты подстерегаешь меня за углом, Крыса! — надрывался Сюрбонадье. — Что бы я ни делал на протяжении последнего года, ты ставил мне палки в колеса. Ты увиваешься за моей девушкой. — В его голосе появились истерические нотки. — С меня довольно! Я больше не могу, я пришел положить этому конец. Видит Бог, я пришел разделаться с тобой!

— Лучше не сегодня, Бородач. Спору нет, твой план хорош, и мне не хочется тебе мешать, но ты же видишь, мы не одни…

— Что ты несешь?

— Мы не одни, — повторил Гарденер с невыносимым легкомыслием героя толпы. — За тобой следит добрый ангел, Бородач. Ты в хороших руках.

— Разве, глядя на меня, можно подумать, что я шучу?

— Глядя на тебя, можно испытать зависть. Не веришь — сделай шаг вправо и посмотри в зеркало у меня за спиной. Уверен, в нем ты увидишь своего ангела - хранителя.

Сюрбонадье сместился в глубь сцены. Револьвер в его правой руке по-прежнему был направлен на Гарденера, но он не избежал соблазна мельком глянуть в зеркало над головой своего врага. Потом он медленно обернулся на дверь в глубине сцены, и в ней через мгновение предстала Стефани Вон. Она тоже была вооружена и целилась в Сюрбонадье.

— Дженни! — прошептал Сюрбонадье и опустил руку, блеснув револьверным дулом. Пальцы разжались, и он, как во сне, позволил Гарденеру его разоружить.

— Благодарю вас, Дженнифер, — молвил Гарденер.

Мисс Вон с легкой усмешкой опустила свой револьвер.

— Как же тебе не везет, Бородач! — проговорила она.

Сюрбонадье с нечеловеческим звуком, похожим на скулеж, вцепился в глотку Гарденеру, тот, задирая подбородок, дернул рукой — и случилось то, чего в страхе ждали все зрители: раздался оглушительный револьверный выстрел. Сюрбонадье уронил руки и с выражением безмерного изумления на лице рухнул к ногам Гарденера.

До этой минуты на сцене не было главных и второстепенных действующих лиц, но теперь Феликс Гарденер притянул все внимание к себе. Выражение его лица было повторением изумления Сюрбонадье, но усиленного в сотни раз. Он непонимающе посмотрел на револьвер и уронил его на пол. Потом вопросительно уставился на зрителей, скользнул взглядом по выходам из зала, словно замышляя побег, посмотрел на Стефани Вон. Та в ужасе смотрела на содеянное им.

Когда он наконец заговорил, то сначала беззвучно зашевелились губы, потом прозвучали слова, произнесенные голосом автомата. Голос мисс Вон был бесчувственным эхом. Это была беседа двух говорящих машин. Гарденер не отрывал взгляда от револьвера. Он уже нагнулся за ним, но в последний момент отдернул руку.

— Вот это игра! — прозвучало за спиной у Найджела. Аллейн вывел его из транса, похлопав по колену.

— Это конец? — спросил инспектор шепотом.

— Да, — ответил Найджел, — сейчас опустится занавес.

— Тогда выходим!

— Что?!

— Выходим, — повторил Аллейн и совсем другим голосом спросил: — Вы ищете меня?

Их кресла находились сбоку. Найджел поднял голову и увидел наклонившегося к его другу швейцара.

— Вы — инспектор Аллейн, сэр?

— Он самый. Уже иду. Вставайте, Батгейт.

Растерянный Найджел встал и вышел следом за Аллейном в проход. Швейцар проводил их в фойе, оттуда вывел в коридор, заканчивавшийся служебным входом. Только там швейцар нарушил молчание:

— Какой ужас, сэр! Ужас!

— Действительно, — подтвердил Аллейн холодно. — Я знаю.

— Вы догадались, сэр? Все остальные тоже?

— Не думаю. Кто-нибудь вызовет врача? Хотя это не так уж срочно…

— Господи, сэр, он мертв?

— Конечно, мертв.

Им навстречу торопился заламывающий руки старик Блэр. Аллейн прошел мимо него, преследуемый по пятам Найджелом.

— Инспектор Аллейн?

Это был некто в смокинге, бледный как сама смерть.

— Занавес опущен? — спросил Аллейн.

— Не думаю. Может, мне спросить, нет ли в партере врача? Мы ничего не поняли, я не прервал спектакля. Никто ничего не понял, даже в передних рядах ничего не знают — по крайней мере я так думаю… Он сказал, что надо послать за вами… — бормотал смокинг.

Они достигли кулис как раз в момент опускания занавеса; Стефани Вон и Гарденер еще находились на сцене. Зрительный зал устроил им ураганную овацию. Режиссер Симпсон покинул суфлерскую. Как только нижний край занавеса коснулся сцены, мисс Вон вскрикнула и бросилась Гарденеру на шею. Симпсон, тянувший занавес вниз, в ужасе взирал на Сюрбонадье, лежащего у его ног. Человек в смокинге — коммерческий директор — вышел из-за занавеса на край сцены. Оркестр заиграл было национальный гимн, но директор остановил его то ли жестом, то ли голосом, и исполнение гимна свелось к одной ноте, смущенно заглохшей. За занавесом слышали, как коммерческий директор обращается к зрителям:

— Если в партере есть врач, просьба к нему подойти к служебному входу сцены. Спасибо.

В этот раз исполнение гимна не ограничилось первой нотой.

— Ступайте к выходу. Никто не должен уйти, — обратился Аллейн к Симпсону. — Вы меня поняли? Батгейт, найдите телефон и позвоните в Скотленд-Ярд. Расскажите от моего лица, что здесь произошло, пусть пришлют тех, кого положено. Передайте, что мне нужны констебли. — Он повернулся к вернувшемуся из - за занавеса коммерческому директору. — Проводите мистера Батгейта к ближайшему телефону и возвращайтесь сюда.

Инспектор опустился на колени рядом с Сюрбонадье. Коммерческий директор уставился на Найджела.

— Где телефон? — спросил тот.

— Ах да, конечно… — спохватился директор. — Пойдемте, я покажу.

Они вышли через боковую дверь на авансцене в зрительный зал, где сразу столкнулись с рослым мужчиной во фраке.

— Я врач, — сообщил он. — В чем дело?

— Будьте так добры, пройдите на сцену.

Врач подозрительно посмотрел на директора и скрылся за занавесом.

Зрительный зал почти опустел. Несколько женщин с чехлами от пыли в руках шептались в сторонке.

— Принимайтесь за дело! — прикрикнул на них директор. — Я — Стейвли, а вы, мистер…

— Батгейт, — представился Найджел.

— Да, конечно. Какой ужас, мистер Батгейт!

Найджел подумал, что все твердят одно и то же — и больше ничего.

Они зашагали через фойе к кабинету. Перед выходом еще толпились люди.

— Ты не хочешь поехать в такси, дорогой? — обращалась какая-то женщина к своему мужу.

Найджел вспомнил номер Скотленд-Ярда. На его звонок быстро ответил мужской голос.

— Я звоню по просьбе главного инспектора Аллейна, — сказал Найджел в трубку. — В театре «Единорог» произошло несчастье со смертельным исходом. Инспектор просит немедленно прислать сюда кого положено и констеблей.

— Немедленно пришлем, — ответил голос. — Говорите, со смертельным исходом?

— Да, — подтвердил Найджел. — Думаю, что да. Еще я думаю… — Он помедлил, сделал глубокий вдох и выпалил неожиданно для самого себя: — Думаю, это убийство.

Аллейн берется за дело

Вернувшись на сцену, Найджел, к своему удивлению, почти не обнаружил изменений. Оказалось, он отсутствовал совсем недолго. Врач завершил осмотр трупа и теперь взирал на него стоя.

Мисс Вон рыдала в объятиях старой Сьюзен Макс. Феликс Гарденер был рядом, но реагировал только на Аллейна и врача. Переводя взгляд с одного на другого, он раскачивался, как будто пытался отвлечься от боли. Увидев Найджела, он шагнул к нему и замер. Найджел стиснул ему руку в знак поддержки. Кулисы были полны людей, но их лиц нельзя было разглядеть в тени.

— Я не менял его положения, — объяснял врач. — Осмотр самый поверхностный, но в данном случае достаточно и такого. Пуля пробила сердце, смерть была мгновенной.

— Я его застрелил, — сказал вдруг Гарденер. — Я его убил. Я убил Артура.

Врач бросил на него озадаченный взгляд.

— Замолчи, Феликс! — прошептал Найджел, косясь на Аллейна. Инспектор был занят разговором с Джорджем Симпсоном. Потом они отошли к суфлерской. Симпсон показывал Аллейну револьвер, при помощи которого производил бутафорский выстрел.

— Откуда мне было знать? — твердил он. — Выстрелы прозвучали одновременно. Я ничего не знал. Мой выстрел был холостой, револьвер был расположен книзу дулом. Так ведь нельзя было причинить никакого вреда?

Аллейн вернулся на сцену и обратился ко всем присутствующим:

— Попрошу всех перейти в гардеробную. Позже я приступлю к снятию показаний. Вы, конечно, захотите переодеться и смыть боевую раскраску. Боюсь, я вынужден запретить доступ в гримерные, пока они не будут осмотрены. Насколько я понимаю, в гардеробной имеется умывальник и зеркало. Я прикажу перенести туда ваши вещи. Еще минутку, пожалуйста, не уходите.

В толпе появилось шестеро новеньких: трое констеблей в мундирах и трое в обычной одежде. Их опасливо пропустили вперед.

— Здравствуйте, Бейли, — произнес Аллейн.

— Здравствуйте, сэр, — откликнулся один из полицейских в штатском. — Что случилось?

— Вот, полюбуйтесь. — Аллейн показал на тело. Мужчины дружно сняли шляпы. Один поставил к ногам Аллейна чемоданчик, инспектор поблагодарил его кивком. Сержант уголовной полиции Бейли, ответственный за снятие отпечатков пальцев, склонился над телом.

— Отведите всех в гардеробную, — приказал Аллейн констеблям. — Одному сторожить дверь в гардеробную, одному — служебный вход. Никого не впускать и не выпускать. Вас проводит мистер Симпсон. Он будет вместе со всеми. Прошу вас, мистер Симпсон.

Режиссер сделал шаг вперед и растерянно оглядел сцену.

— Приглашаю всех в гардеробную, — сказал он, как будто объявлял начало репетиции, и повернулся к констеблям: — Прошу со мной.

Он спустился со сцены, сопровождаемый полицейским. Второй полицейский, немного подождав, сказал:

— Идемте, леди и джентльмены.

Старенькая пухлая Сьюзен Макс потянула за руку мисс Вон.

— Вы идете, дорогая?

Мисс Вон хотела обнять Гарденера, но он смотрел в другую сторону. Тогда она повернулась к Аллейну — тот наблюдал за ней с большим любопытством. Наконец, изобразив трогательное достоинство, она позволила Сьюзен Макс увести ее. В дверях она оглянулась на труп, поежилась и вышла.

— Восхитительный уход, не правда ли? — проговорил инспектор.

— Аллейн! — воскликнул шокированный Найджел.

— Грубиян! — крикнула «злоумышленница» Джанет Эмерелд откуда-то из-за декораций.

— Все, уходим, — раздался в ответ на ее реплику голос Дж. Беркли Крамера. — Мы в руках этих людей. — Он вышел на сцену, пересек ее и схватил Гарденера за руку. — Пошли, старина! Вместе!

— Уходите, наконец! Все! — воскликнул Аллейн, не сдержав нетерпения.

Крамер посмотрел на него не столько с раздражением, сколько с сожалением и повиновался. Гарденер выпрямил спину и изобразил слабое подобие улыбки.

— Вижу, вы одного со мной мнения об актерах, — сказал он.

— Медленно соображают, да? — подхватил Аллейн.

— Понимаете, — продолжил Гарденер, — я знаю, что убил его, но, Богом клянусь, я не заряжал револьвер!

— Не болтай! — одернул его Найджел. — Они во всем разберутся и сами увидят твою непричастность. Старайся не волноваться попусту.

Гарденер медлил. Он походил на человека, испытавшего потрясение и постепенно осознающего весь ужас происшедшего.

— Послушайте… — сказал он вдруг. — Наверняка кто-то… — Он осекся, его взгляд стал испуганным. Найджел снова взял его за локоть и подтолкнул к выходу. — Ты славный малый, Найджел… — проговорил Гарденер неуверенно. — Но…

— Ну вот! — произнес Аллейн с облегчением. Все повернулись к нему.

— Можно узнать подробности? — спросил старший из двух сотрудников Скотленд-Ярда.

— Можно. Значит, так…

Но Аллейна перебил истошный крик, донесшийся из коридора, ведущего к гардеробной. К душераздирающему женскому фальцету примешивался раздраженный мужской баритон.

— Оставьте меня в покое, оставьте, оставьте!!!

— Господи, час от часу не легче! — простонал инспектор Аллейн. — Ступайте выясните, что там стряслось, Бейли.

Сержант Бейли отправился выполнять приказание. Вскоре к общему гвалту присоединился его внушительный бас:

— Ну-ка, ну-ка, так не годится!

— Я всего лишь выполняю приказ, мисс, — вторил ему констебль.

Шум постепенно стихал. Стукнула дверь, появился Бейли, выглядевший возмущенным.

— Одна из дам пыталась прорваться в свою гримерную, сэр, — доложил он.

— Прорвалась? — отрывисто спросил Аллейн.

— Да, но только на минуту. Ускользнула от остальных, не позволив констеблю ее остановить. Но он быстро ее оттуда выпроводил.

— Кто такая?

— Кажется, ее имя Эмерелд, — произнес Бейли с нескрываемым отвращением. — То есть фамилия.

— Зачем ее туда потянуло?

— Говорит, ей понадобилось что-то для лица, сэр.

— Что ж, теперь она заперта вместе с остальными, — мрачно заключил Аллейн. — Прошу всех садиться. Батгейт, вы можете остаться, если хотите. И вы, доктор Милнер.

— Мне подождать? — спросил коммерческий директор.

— Будьте так добры, мистер Стейвли. Вы еще можете мне понадобиться.

Все расселись по тяжелым кожаным креслам. У Найджела мелькнула мысль, что они похожи на актеров, готовящихся к подъему занавеса.

— Ситуация вкратце такова, — начал Аллейн. — Тело принадлежит мистеру Артуру Сюрбонадье. В последнем акте он участвовал в сцене с мистером Гарденером и мисс Вон. Он грозил Гарденеру вон тем револьвером. Мисс Вон целилась в него из двери. Гарденер отобрал у него револьвер. Он набросился на Гарденера и стал его душить, тот поднял револьвер и выстрелил в упор. Револьвер в этой пьесе всегда незаряженный, выстрел раздается за кулисами. На сцене не используется даже холостой заряд, чтобы не опалить одежду Сюрбонадье. Ясно, откуда прилетела пуля: в этот раз револьвер оказался заряженным. Давайте сфотографируем тело и сцену.

Один из полицейских в штатском отлучился и вернулся с камерой, чтобы сделать несколько фотографий, не говоря ни слова, и так же безмолвно удалиться.

— Познакомьтесь, мистер Милнер: наш дивизионный врач.

— Добрый вечер, — хором произнесли оба врача. Дивизионный врач быстро осмотрел тело и отвел доктора Милнера в сторону для разговора.

— Бейли, обведите тело мелом и переверните, — распорядился Аллейн.

Бейли опустился на колени и стал выполнять распоряжение. Сюрбонадье лежал щекой к полу. Когда труп перевернули, Найджел заставил себя посмотреть на него. На мертвом лице, блестевшем гримом, застыло то самое удивленное выражение, на которое они успели обратить внимание со своих мест в партере, глаза были широко распахнуты.

— Обратите внимание на обожженную одежду. Смерть наступила мгновенно.

— Застрелен прямо в сердце, — сказал врач.

— Вот ужас, Господи! — не выдержал режиссер.

— Думаю, хватит. — Аллейн повернулся к дивизионному врачу, тот встал рядом с Сюрбонадье на колени и закрыл его накрашенные веки. Ненадолго отлучившийся Бейли вернулся с куском парчи и накрыл тело. Парча была яркая, золотисто-алая.

— На револьвере остались, конечно, отпечатки пальцев мистера Гарденера, — продолжил Аллейн. — Но я попрошу вас, Бейли, проверить, есть ли на нем другие отпечатки. В семь двадцать револьвер находился в его гримерной, я сам его там видел. — Он удостоился удивленного взгляда Бейли. — Между половиной восьмого и семью сорока пятью костюмер отнес его Сюрбонадье. Затем он был разряжен, и Сюрбонадье сам зарядил его на сцене. Надо помнить, что все актеры в точности знали, что должно произойти. Мистер Гарденер должен был приставить револьвер к груди Сюрбонадье и спустить курок. Существует небольшая вероятность, что настоящие патроны попали в руки к Сюрбонадье по случайности, но это вряд ли. Если настоящие патроны ему подсунули намеренно, то тот, кто это сделал, должен был быть почти уверен в результате. Сюрбонадье практически не покидал сцену, после того как зарядил револьвер и не стрелял из него, так как даже незаряженный револьвер издает при выстреле громкий щелчок. Гарденер должен был нажать на курок, его рука была видна зрителям, предполагалась полная иллюзия достоверности. Я прав, мистер Стейвли?

— Да-да, думаю, вы правы. Но сцена — не моя епархия, инспектор. Постановщик сейчас в Манчестере, но мистер Симпсон, режиссер, ответит на все ваши вопросы. Или сам Гарденер.

— Разумеется. Будьте так добры, приведите сюда мистера Симпсона. Захватите с собой сержанта Бейли, мистер Стейвли, и покажите ему гримерные. А вы, Бейли, нигде ничего не трогайте, только из гримерной мисс Макс можете взять полотенце, мыло и баночку жира. Грим, кажется, снимают при помощи жира? Отнесите все это в гардеробную, потом заприте ее снаружи. Пусть приводят себя в порядок. Вы, Фокс, голубчик, — Аллейн повернулся ко второму полицейскому в штатском, — не откажитесь вызвать фургон из морга. Мистер Стейвли проводит вас к телефонному аппарату. Не обвиняйте меня в гитлеровских замашках, просто экономлю время. — Инспектор радушно улыбнулся Стейвли и врачу. — Примите мою благодарность, доктор Милнер. Не стану больше вас задерживать, уверен, вам не терпится с нами проститься. У меня есть ваш адрес.

По виду эскулапа можно было предположить, что ему, наоборот, хотелось бы остаться. Тем не менее он послушно удалился. Дивизионный врач из Скотленд - Ярда отправился его провожать. Остальные тоже разошлись по своим делам, и Аллейн с Найджелом остались одни.

В театре стало совсем тихо. Где-то далеко хлопнула дверь, потом одиннадцать раз пробили часы. Всего двадцать минут назад мертвец, накрытый парчой, был жив-здоров, эхо его голоса только-только стихло. Но Найджелу казалось, что прошло не двадцать минут, а целых два часа.

— Вы же не думаете на Феликса, Аллейн? — спросил он неожиданно для себя самого.

— Храни его Бог! Я не гадалка и понятия не имею, кто это сделал; он ничем не предпочтительнее всех остальных. Револьвер зарядил не он. Да, на курок нажал он — ну и что с того? Возможно, он понесет ответственность за непредумышленное убийство. Законы не мой конек.

— Что за глупости?

— Представьте себе! Вы владеете стенографией?

— Да.

— Тогда возьмите вот этот блокнот, устройтесь незаметно где-нибудь сбоку и приготовьтесь записывать все беседы. Только чтобы без звука!

— Заберите ваш блокнот, у меня есть свой.

— Дело ваше. Начнем с Симпсона. Брысь отсюда!

Найджел покинул сцену, не закрывая за собой дверь, и нашел за кулисами большой круглый табурет — такие называют пуфами. Он тихо подтащил его к двери, уселся и достал блокнот с ручкой. Кто-то прошагал по коридору и вышел на сцену через суфлерскую. Совсем близко от Найджела раздался голос Аллейна:

— Вот и вы, мистер Симпсон. Мне очень совестно всех вас задерживать, но я тороплюсь сделать как можно больше прямо по горячим следам, пока они не остыли. Присядьте.

Шорох, шуршание шелковых подушек, голос Симпсона:

— Конечно, готов оказать любую помощь.

— Я бы хотел, чтобы вы рассказали «своими собственными словами», как любят призывать на суде главные адвокаты, про то, как все происходит каждый вечер, а главное, как произошло сегодня вечером — касательно боеприпасов для револьвера. Помнится, мистер Сюрбонадье зарядил револьвер патронами из ящика письменного стола в первой сцене последнего акта. Кто положил туда эти патроны?

— Убийца.

— Вижу, вы хорошо меня понимаете, — добродушно молвил Аллейн. — Поставлю вопрос иначе: кто клал туда муляжи патронов?

— Я, — ответил Джордж Симпсон.

Показания режиссера

Записывая показания Симпсона, Найджел слегка дрожал. Чтобы унять дрожь, он напомнил себе, что муляжи патронов имеют мало отношения к изобличению того, кто подложил настоящие.

— Вы… — повторил за Симпсоном Аллейн. — Когда именно вы их туда положили?

— После второго акта, прежде чем поднялся занавес.

— Стол находился на сцене — или правильнее сказать «на площадке»?

— Нет, так говорят актеры в звуковом кино. Декорации были готовы, стол стоял на своем месте.

— Жаль, что потом декорации поменялись. Где именно находился стол? Если я правильно помню, вот здесь…

Найджел слышал, как Аллейн шагает по сцене, и видел в приоткрытую дверь, что инспектор стоит в правом углу сцены, если смотреть из зрительного зала.

— Чуть глубже, — поправил его Симпсон.

— Ящик стола выдвигался в сторону вот этой двери? — спросил Аллейн.

— Совершенно верно.

— Кто был на сцене, когда вы клали в ящик муляжи патронов?

— Те, кто выходит в третьем акте первым: мисс Макс, мисс Эмерелд и… и мистер Сюрбонадье.

— Они видели, как вы клали патроны?

— Еще бы! Джанет даже сказала: «Мне всегда страшно, что вы забудете про эти штуки, Джордж. Вы всегда делаете это в последний момент!»

— Ящик был пустым, когда вы его выдвинули?

— Думаю, да. Клясться не стал бы: я в него не заглядывал.

— Не припомните, кто-нибудь подходил к столу потом? Может, кто-то садился на стол в ожидании подъема занавеса?

— Не помню! — поспешил с ответом Симпсон.

— А вы постарайтесь, мистер Симпсон!

Оба долго молчали. Наконец Симпсон капризным тоном повторил:

— Не помню…

— Попробую вам помочь. Вы с кем-нибудь из них говорили?

— Действительно, говорил — с мисс Макс. Она сказала, что коврик мешает открывать дверь, и я исправил этот огрех. Тогда она села в кресло и принялась вязать. Этого требует роль.

— Да, я помню ее красную сумку с вязаньем.

— Совершенно верно. — Потом Симпсон зачастил: — Пока занавес не поднялся, она не вставала из кресла. Это я хорошо запомнил, потому что она сказала со смехом, что хочет закончить вязать этот шарф за те три недели, что мы будем давать этот спектакль. Она примерила его на моей шее.

— Занавес поднялся, а она так и осталась сидеть, верно? Когда Сюрбонадье заряжал револьвер, она все еще сидела.

Найджел увидел в щель, как удивленно Симпсон смотрит на инспектора.

— А у вас хорошая память! — сказал он. — Так оно и было.

— На самом деле память у меня неважная, — признался Аллейн, — просто случившееся произвело на меня сильное впечатление. Вы очень мне поможете, если напряжете свою память. Куда вы пошли, после того как поправили коврик и пошутили насчет вязанья?

— Кажется, я оглядел сцену, проверил, все ли на месте…

— Что потом?

— Потом я ушел в суфлерскую. Вспомнил: Сюрбонадье и мисс Эмерелд стояли в глубине сцены, у окна, и… — Он осекся.

— И что?

— Ничего. Это все.

— Мне так не кажется, мистер Симпсон. Что вы хотели сказать?

— Ничего.

— Я не могу заставить вас говорить, остается только напомнить о серьезности вашего положения. У меня плохо получается притворяться и блефовать. Я не актер, мистер Симпсон. Патроны в ящик клали вы. Для вас чрезвычайно важно доказать, что они не были боевыми.

— Я забочусь не о себе… — пылко начал Симпсон.

— Ради Бога, прекратите эти игры, никого не выгораживайте! Это либо опасно, либо попросту глупо. Впрочем, решайте сами.

Найджел перестал видеть Симпсона — тот отошел в сторону, откуда затрубил, как из бочки:

— Наверное, вы правы. Для меня главное — разобраться с патронами.

— Тем лучше. Так что вы собирались сказать про мисс Джанет Эмерелд?

— Ровным счетом ничего, поверьте! Другое дело Артур Сюрбонадье: он выглядел сильно расстроенным. Он — а моя режиссерская обязанность не упускать такие вещи из виду — был сам не свой.

— Хотите сказать, пьян? Я знаю.

— Если бы только это! Опасно пьян — вот в чем дело. Когда я вернулся в суфлерскую, Джанет Эмерелд подходит ко мне и говорит: «Артур напился, Джордж. Я нервничаю». Я отвечаю: «Он все равно отлично играет» (а так оно и было). Она мне: «Может, и так, но он животное, мерзкое животное». А потом прошептала, что… Господи, нет, это ведь ровно ничего не означало…

— Договаривайте!

— Она прошептала себе под нос: «Так бы и убила его!» Потом отвернулась от меня и оперлась о стол. Она еще не то скажет в сердцах, это ничего не значит! Больше я на нее не смотрел. Глядя в книгу, я сказал: «Прошу всех занять свои места».

— Что потом?

— Потом я сказал осветителю «Свет в зале!» и подал сигнал оркестру и о выключении света. Эта сцена начинается в темноте.

— А дальше?

— Я сказал: «Общая готовность!», сцена погрузилась в темноту. Начался третий акт.

— Сколько времени длилось затемнение?

— На протяжении первых нескольких реплик диалога, в общей сложности минуты четыре: мы тушим свет еще до подъема занавеса. Потом Сюрбонадье зажег свет.

— Кто все это время находился на сцене и за кулисами?

— Рабочие сцены, реквизитор, другие… Помню, реквизитор — у него прозвище Пропс — остался у меня за спиной, в суфлерской: отдал мне муляжи патронов и ушел, только когда сцена опять осветилась. Он все время бормотал, что один патрон-муляж еле дышит. Боялся, что он развалится, когда Сюрбонадье станет заряжать револьвер.

— Понятно. Что остальные?

— Думаю, где-то поблизости был молодой Говард Мелвилл, он у нас за ассистента режиссера. Я следил за репликами. Это короткая сцена, но участников следующей вызывают, только когда пройдет ее половина.

— Еще одно — и кончено. Где вы брали муляжи патронов?

— Их изготавливал реквизитор. Он по этой части настоящий гений и очень гордится собой. Насыпает в пустые гильзы песок, загоняет туда пули.

— Разве это не излишняя тщательность?

— Вы совершенно правы! — Симпсон уже полностью освоился с обстановкой. — Но в этом весь Пропс! Беднягу контузило на войне. Его нельзя назвать странным, просто он очень сосредоточенный. Как он гордился, когда мне их показывал! Утверждал, что никто не отличит его изделия от настоящих.

— Где они хранились?

— После спектакля Пропс всегда забирал револьвер и вынимал из него свои муляжи. Сам револьвер он после этого относил Феликсу Гарденеру. Револьвер принадлежал брату Феликса, он над ним трясется и хранит дома. Свои муляжи реквизитор забирал к себе в бутафорскую и приносил их мне перед этой сценой. Я на этом настаивал, чтобы быть уверенным, что они оказались в нужном ящике.

— Сегодня было то же самое?

— Да.

— Вы их осмотрели, прежде чем положить в ящик?

— Не думаю… Не знаю.

— Вы бы заметили подмену, если бы вам подсунули настоящие боевые патроны?

— Не знаю. Хотя почему же — да, уверен, заметил бы.

— Несмотря на все мастерство вашего реквизитора?

— Говорю вам, я не знаю…

— Ладно, ладно, не волнуйтесь. Раз реквизитор беспокоился из-за бракованного муляжа, значит…

— Действительно, это же значит, что патроны были ненастоящие!

— Что и требовалось доказать. Что ж, мистер Симпсон, пока что это все. Вижу, вас дожидается инспектор Фокс. Сообщите ему свой адрес, и он проводит вас в вашу комнату. Вы покажете ему, во что хотите переодеться… Хотя нет: вы и так в смокинге и, по-видимому, не захотите переодеваться. Фокс!

— Да, сэр!

— Фургон прибыл?

— Стоит снаружи.

— Отлично. Проверьте, не нужно ли мистеру Симпсону чего-нибудь из гримерной. А вы, мистер Симпсон, позвольте инспектору Фоксу вас обыскать. Это чистая формальность. Не хотите — не надо. И не сердитесь.

Ответ Симпсона на это его обращение было трудно разобрать.

Найджел не удержался от соблазна приоткрыть дверь пошире и увидел, как Фокс бойко, но со всей тщательностью обшаривает режиссерские карманы.

— Портсигар, два фунта купюрами и мелочью, записная книжка, носовой платок, спички, никаких записей. Желаете взглянуть, сэр? — радостно спросил полицейский.

— Это лишнее. Последний вопрос: Гарденеру обязательно было нажимать курок, изображая выстрел в Бородача?

— Да, обязательно. Это тщательно репетировалось. Он всегда быстро сжимал левую ладонь в кулак, прежде чем спустить курок. Это было сигналом для моего холостого выстрела.

— Понимаю. Большое спасибо. Всего доброго, мистер Симпсон.

Фокс и режиссер ушли. Найджел гадал, можно ли ему заговорить, как вдруг в двери появился сам Аллейн: прижав палец к носу, он скорчил рожу, сильно удивив Найджела, и покинул сцену. Найджел, увидев там людей с носилками, резко захлопнул дверь. Аллейн взглянул на него с любопытством и с долей сочувствия.

— Вынос актера, — прокомментировал он.

— Вы просто бесчувственная свинья! — сказал Найджел.

— Вы все записали?

— Все.

— Молодец! Кто это там? Ждите меня здесь.

От служебного входа доносились спорящие голоса.

— Что вы несете? — громко вопрошал кто-то. — Это мой театр. Пропустите!

Найджел снова стал подсматривать за происходящим на сцене. Тело Сюрбонадье уже унесли. Инспектор Фокс преследовал гиганта во фраке с гарденией в петлице. Гигант свирепо подступал к Аллейну, издавая рокочущий звук, близкий к реву.

— Мистер Джейкоб Сейнт, полагаю, — вежливо произнес инспектор.

— А вы кто такой, черт возьми?

— Инспектор Скотленд-Ярда, мистер Сейнт, я занимаюсь этим злосчастным делом. Сочувствую вам: на вас обрушилась удручающая новость. Для вас это вдвойне трагедия, ведь мистер Сюрбонадье приходился вам племянником? Приношу свои соболезнования.

— Что за мерзавец это учинил?

— Пока что мы этого не знаем.

— Он был пьян?

— Раз вы спрашиваете, то да.

Джейкоб Сейнт окинул инспектора взглядом и вдруг рухнул в кресло. Найджела осенило: он снова принялся делать записи.

— Я сидел в зрительном зале, — сообщил Сейнт.

— Знаю, я вас видел, — сказал Аллейн.

— Я не знал, что он мертв. Но я знал, что он вышел играть пьяным. Он сам наложил на себя руки.

— Вы так считаете? — Заявление Сейнта оставило Аллейна совершенно безучастным.

— Стейвли позвонил мне в «Савой». Я был в театре до спектакля и виделся с Артуром. Он уже был пьян. Я сказал ему, что к концу недели он окажется на улице. Он не выдержал и покончил с собой.

— Какую силу духа надо иметь, чтобы зарядить револьвер, сыграть роль и дождаться выстрела другого персонажа пьесы! — сказал Аллейн вполне бесстрастным тоном.

— Учтите, он был пьян.

— Это мы уже выяснили. Наверное, он обзавелся настоящими патронами еще до того, как напился.

— О чем вы? Ах да. С него сталось бы… Где Джанет?

— Кто?

— Мисс Эмерелд.

— Все артисты ждут в гардеробной.

— Мне необходимо с ней увидеться.

— Прошу вас остаться здесь, мистер Сейнт. Я велю ее привести. Сходите за мисс Эмерелд, Фокс.

Инспектор Фокс отправился выполнять поручение. Сейнт проводил его сердитым взглядом и, поколебавшись, достал портсигар.

— Сигару?

— Благодарю вас, — ответил Аллейн, — я курю трубку.

Сейнт закурил сигару.

— Поймите, — заговорил он, — я не лицемер и не собираюсь лить по Артуру слезы. Он был пропащим неудачником. Когда у меня рвется башмак, я об этом не думаю — что толку? И об Артуре не думаю. Гнилой с ног до головы, трус, хотя и неплохой актер, мечтавший о заглавной роли. Ему страшно хотелось получить яркую роль, и когда я отказался дать ему роль Каррутерса, он осмелился угрожать мне — мне!

— Где вы встретились с ним сегодня?

— У него в гримерной. У меня были здесь дела.

— Не расскажете, как прошла эта встреча?

— Я уже рассказал. Он напился, я его уволил.

— Как он это воспринял?

— Я не стал ждать его реакции. На семь пятнадцать у меня была назначена встреча. Джанет! — Тон Сейнта резко поменялся, он вскочил. Найджел увидел на сцене Джанет Эмерелд. Она вскрикнула, пробежала по сцене и упала в объятия Сейнта.

— Джакко, Джакко! — рыдала она.

— Бедняжка, бедняжка… — бормотал Сейнт, удивляя Найджела прорезавшейся в его голосе нежностью к крупной, под стать самому магнату мисс Эмерелд.

— Это не вы! — внезапно произнесла она. — Они не могут обвинять вас! — Она запрокинула голову, ее лицо, лишенное грима, было мертвенно-бледным. Сейнт стоял спиной к Найджелу, но все равно было заметно, что его шокировали ее слова. Он продолжал ее обнимать, но весь словно окаменел. Когда он опять обрел дар речи, в его тоне не осталось нежности.

— Бедное дитя! — изрек он совершенно в манере образцового театрального магната. — У вас истерика. При чем тут я? Разве я похож на убийцу?

— Нет, просто я сама не своя… Это так ужасно, Джакко, так ужасно!

Сейнт проворчал что-то невнятное, имевшее цель ее успокоить.

— Действительно! — вмешался в их воркование Аллейн. — В высшей степени неприятно. Уверен, вам не терпится от всего это сбежать, мисс Эмерелд.

— Я отвезу вас домой, — вызвался Джейкоб Сейнт. Теперь он и мисс Эмерелд стояли рядом, и Найджел видел, что оба они очень бледны.

— Прекрасная мысль! — одобрил Аллейн от двери. — Но сперва я бы хотел задать мисс Эмерелд несколько вопросов.

— Ничего не выйдет! — отрезал Сейнт. — Этим вы займетесь завтра, понятно?

— Вполне, понятнее не бывает. Но, боюсь, это ничего не меняет. Кому-то все равно придется предъявить обвинение в убийстве, мистер Сейнт. Та драма, что сейчас разыгрывается, вам неподконтрольна, причем вы сами играете в ней роль — возможно, важную, возможно, второстепенную… Если продолжить с метафорами, то режиссером, продюсером и критиком в ней выступает нудный старикашка Закон. Я же, мистер Сейнт, говоря словами из старой популярной пьесы, этот закон воплощаю. Так что попрошу вас сесть и помалкивать. Итак, мисс Эмерелд…

В предрассветный час

Найджел записывал эту небольшую речь Аллейна с таким воодушевлением, что не пропустил ни словечка. В скобках он прописал: «Шум от усаживания театрального магната». Уже спустя мгновение ему снова пришлось застрочить: Аллейн принялся за Джанет Эмерелд.

— Не возражаете, если я закурю трубку, мисс Эмерелд? Благодарю вас. Сигарету? Вот эти — турецкие, а эти — думаю, вы и сами знаете…

— Нет, спасибо.

Чиркнула спичка, и Аллейн заговорил, прерываясь, чтобы выпустить дым.

— Что ж, начнем. Не поделитесь ли своими познаниями о том, как заряжался револьвер? («Он и так все об этом знает!» — с раздражением подумалось Найджелу.)

— Никаких познаний у меня нет! Я не имею к этому ни малейшего отношения! — возмутилась Джанет Эмерелд.

— Разумеется. Но возможно, вы обратили внимание, кто положил муляжи патронов в ящик стола и когда?

— Ничего касающегося патронов я не заметила.

— Вы не видели, как их клали в ящик?

— Не обратила внимания.

— Неужели? Вам не было дела до того, лежат ли они на положенном месте? Вы не говорили мистеру Симпсону о своем страхе, как бы он о них не забыл?

— С какой стати? С чего вы взяли, что я могла что - то такое сказать? Джакко! Я сама не знаю, что несу! Пожалуйста, отпустите меня!

— Сидите, мистер Сейнт, мы скоро. Прошу вас, мисс Эмерелд, отвечайте на мои вопросы как можно четче и проще. Поверьте, невиновному совершенно нечего опасаться, правда только пойдет ему на пользу. Вы ведь не такая испуганная глупышка, какой прикидываетесь. Вы — женщина серьезная и, как я погляжу, весьма умная.

— Джакко!

— Поэтому предлагаю вам вести себя соответствующим образом. Повторяю свой вопрос: вы видели, как мистер Симпсон клал в ящик патроны? Говорили ли вы ему, что боитесь, как бы он не забыл это сделать?

— Нет, нет, все это ложь!

— Вы не опирались после этого руками о стол?

— Чего ради? Я разговаривала с Артуром, не обращая внимания на то, чем занят Джордж Симпсон. Он все врет! Если вы повторяете его слова, то знайте, они лживые!

— Что вы говорили мистеру Сюрбонадье? Наверное, это был интересный разговор, раз вы посвятили ему все ваше внимание.

— Не помню…

— Вот как?

— Повторяю, я не помню!

— Спасибо. Фокс, пригласите сюда мисс Сьюзен Макс.

— Мы можем идти? — Голос Сейнта заставил Найджела вздрогнуть: он успел забыть о присутствии владельца «Единорога».

— Еще минуточку. Впереди долгая ночь. Откуда такое нетерпение?

— Что вы за человек? — внезапно спросил Сейнт. — Детектив-джентльмен, комедиант из Скотленд-Ярда?

— Дорогой мистер Сейнт, вы меня смущаете.

— Вот мы какие! Смущаемся? — передразнил Сейнт учтивую интонацию инспектора с презрительностью уличного бродяги. — Оксфорд, Кембридж, бахвальство через край!

— Только Оксфорд, но, увы, в наше время это уже ничего не значит, — ответил Аллейн извиняющимся тоном. — Добро пожаловать, мисс Макс! — Его тон был проникнут сердечностью. — Не передать, до чего мне неудобно вас тревожить!

Мисс Макс появилась в поле зрения Найджела.

— Не беспокойтесь, — ответила она доброжелательно. — Вы всего лишь исполняете свой долг.

— Если бы все так считали, мисс Макс, доля полицейского была бы куда счастливее.

— Я играла роль Рут в комической опере «Пираты Пензанса» на австралийских гастролях, — сообщила мисс Макс, усаживаясь в предложенное инспектором кресло.

— Неужели? Тогда вы должны помнить разговор троицы — Фредерика, Рут и Короля пиратов — о парадоксе.

— Еще бы! «Парадокс, парадокс, такой оригинальный парадокс!» — пропела, вернее, просипела мисс Макс.

— Сьюзен! — не вытерпела мисс Эмерелд. — Как вы можете?

— А что, дорогая? Чудесная ария!

— Мы тут тоже столкнулись с парадоксом, — подхватил Аллейн. — Только вы и можете его разрешить.

— А вы — полицейский, как в «Пиратах»?

— Да, можете называть меня Фредериком, а я буду звать вас Рут.

— Мы с вами поладим! — сказала старая Сьюзен Макс.

— Итак, дело в следующем. Парадокс не парадокс, но вопрос прозвучит, и я очень надеюсь на ваш исчерпывающий ответ. Можете рассказать, что происходило на сцене перед подъемом занавеса в последнем акте?

— Сьюзен, — опять подала голос Джанет Эмерелд, — вы помните?..

— Я бы вас попросил!.. — От окрика Аллейна Найджел подпрыгнул. — Я вас слушаю, мисс Макс.

— Дайте подумать… Сижу вяжу, песочу Джорджа Симпсона. «Джордж, — говорю, — вы что же, хотите, чтобы я сломала себе шею на этом коврике?» Он все поправил. Мелочь, казалось бы, но из зала смотрится ужасно. В конце сцены коврик испортил мне выход.

— Я в восторге от вашей игры!

— Я стараюсь, чтобы получалось типично.

— Это показания или разговор по душам? — вмешался Сейнт.

— Это диалог двух людей, — объяснил Аллейн. — Возможность изучать типажи — это так чудесно, мисс Макс! Я сам этим грешу.

— Тут главное — наблюдательность, — довольно ответила мисс Макс.

— Разумеется. Вы — мастерица наблюдать, поэтому можете оказать мне большую помощь. Скажите, мисс Макс, что произошло после того, как мистер Симпсон поправил коврик?

— Дайте подумать, — сказала Сьюзен Макс. Наступила мертвая тишина. Мисс Эмерелд всхлипнула.

— Да! — произнесла вдруг Сьюзен. — Огорченная Джанет говорила с беднягой Артуром, а тот был немного… пиццикато.

— Пиццикато?

— Немного злоупотребил винцом. Как жаль! В общем, они шепчутся, а потом он ей и говорит… Нет, какое там! Это она говорит ему: «Вы в порядке?» А он отвечает: «Как бы не так!» Смысл этот, но его выражения я повторять не буду. Дальше я не расслышала, а потом он сказал очень неприятным тоном: «Вы бы молчали о влиянии, Джанет. Что бы с вами было без влияния?» Дальше был шепот, я не слушала. Я примерила свой шарфик на шее Джорджа Симпсона. Потом он ушел в суфлерскую… Нет, я кое-что пропустила. Подождите. Перед этим, когда Джордж клал в ящик патроны, Джанет сказала, что всегда боится, как бы он не забыл это сделать, — помните, дорогая? Потом, после всех этих разговоров про то, что Артур пьян, и про влияние, вы подошли к суфлерской и снова стали шептаться с ним — я хочу сказать, с Джорджем Симпсоном, конечно. Теперь все! — торжественно и радостно закончила мисс Макс.

— Браво! — воскликнул Аллейн. — Высший класс! Надо будет зачислить вас к нам в штат.

— Что ж, я не против. Это все? Я могу идти?

— Мне будет вас недоставать.

Найджел ждал вспышки негодования от мисс Эмерелд: возражений, объяснений, нового истерического всплеска. Но вместо этого на сцене воцарилась полная тишина. Он много дал бы, чтобы увидеть сейчас лица Джанет Эмерелд и Джейкоба Сейнта.

— Это так ужасно! — нарушила молчание все та же Сьюзен Макс. — Такой молодой человек — и такая ужасная смерть! Артур Сюрбонадье был не в себе. Его душила ярость.

— Из-за чего?

— Оснований хватало. Его не устраивало распределение ролей. Думаю, были и другие причины. Скорее всего это убийство?

— Похоже на то.

— Бедный Феликс! Надеюсь, вы не считаете, что в этом замешан Феликс? Курок-то он спустил, бедняжка, но и только…

— Почему не он? — не выдержала Джанет Эмерелд. — Почему не Феликс Гарденер? Это он стрелял. Револьвер его. Почему все так уверены, что он ничего не знал? Стефани изображает героиню, выгораживая его. Все обращаются с ним как с больным. А я… Во мне видят преступницу. Это бесчестно!

— Разве что еще одно… — проговорил Аллейн, словно не слышал этих последних слов. — Этого не избежать, иначе я бы не стал настаивать. Я хочу, чтобы все, кто был сегодня за кулисами, перед уходом подверглись обыску. Настаивать я не вправе, но согласие избавит вас от множества последующих неудобств. Полагаю, мисс Макс, вы знаете, что мы ищем?

— А вот и нет!

— Патроны-муляжи.

— О!..

— Они должны выпирать. Мисс Эмерелд, можно вас попросить снять накидку?

— Ну и ну! — вскричал Джейкоб Сейнт. — Что вы еще придумаете?

— Попридержите язык, Джакко!

Шуршащий звук. Найджел изогнул шею и увидел Джанет Эмерелд в усыпанном блестками плотно облегающем платье.

— Мисс Эмерелд, вы позволите мне произвести очень поверхностный обыск или предпочтете отправиться в полицейский участок, где к вашим услугам будет надзирательница?

— Не позволяйте ему к вам прикасаться, Джанет!

— Не будьте ослом, Джакко. — Теперь в ее тоне не было и следа истерики, только холодное усталое презрение. — Делайте что хотите.

Она подняла свои великолепные руки и зажмурилась. Аллейн аккуратно заскользил ладонями по ее платью. Его глаза тоже были зажмурены. Казалось, его мозг переместился из черепной коробки в кончики пальцев. В нем появилась какая-то необъяснимая отстраненность. Он провел руками по ее бокам, по фасаду переливающегося платья, перешел к подолу, задержался на коленях, после чего безразлично убрал руки. Подняв с пола накидку, он и ее ощупал, встряхнул и учтиво протянул владелице:

— Готово, можете надевать.

Джанет Эмерелд, часто дыша, криво улыбнулась и закуталась в свою накидку.

— Как насчет вас, мисс Макс? — сказал Аллейн.

— Я еще крупнее, вам придется повозиться, — радостно ответила ему Сьюзен Макс, сняла пальто и замерла — смешная круглая фигурка в блузке и юбке.

— Ценю вашу воспитанность, — серьезно молвил Аллейн. — И ваше благоразумие.

После нее пришла очередь Джейкоба Сейнта, который выдержал обыск без жалоб и оговорок. Аллейн проверил все содержимое его бумажника, но как будто не нашел там ничего интересного.

— Вот и все, — сказал он наконец. — Больше я вас не задерживаю. Как вы доберетесь домой, мисс Макс?

— Я живу в Южном Кенсингтоне. Наверное, я опоздала на последний автобус.

— Фокс, будьте так любезны, скажите констеблю на входе остановить такси. За мой счет, мисс Макс.

— Вы очень добры, — сказала Сьюзен Макс.

— Спокойной ночи, «Рут». Спокойной ночи, мисс Эмерелд, мистер Сейнт. Инспектор Фокс запишет ваши адреса.

— Знаете что, — неожиданно сказал Сейнт, — я, возможно, был с вами резок, инспектор. Все случившееся выбило меня из колеи. Вы выполняете свой долг, и я не могу вас за это не уважать. Я бы увиделся с вами завтра.

— Я буду в Ярде в одиннадцать, на случай если вы пожелаете дать показания, мистер Сейнт.

— Только не показания!

— Называйте как хотите. Желаю здравствовать.

Шаги, потом тишина.

— Вы там не уснули, Батгейт? — крикнул Аллейн.

— Нет, но боролся со сном. Я отсидел себе все, что только можно.

— Вылезайте оттуда, дружище! Ну, как вам малышка Джанет? А дядюшка Джейкоб?

— О них я невысокого мнения, — признался Найджел, выпрямляясь и моргая на ярком свету. — Клянусь, она нагородила горы отъявленной лжи.

— Похоже на то.

— Так вы считаете, что…

— Пока что это только догадки. Все очень расплывчато.

— Такие ваши речи не вызывают у меня ни малейшего доверия! — заявил Найджел.

— Тогда возвращайтесь в свой угол! Кто у нас следующий на очереди?

— Вы меня спрашиваете? Я знаю одно: на этой сцене зверский холод.

— Тогда, может быть, продолжим в гримерной?

— Блестящая идея! В чьей?

— Пока вы отсиживались в вашем уютном уголке, Бейли занимался обыском не покладая рук. Я бы предложил гримерную Артура Сюрбонадье.

— Хотите уподобиться кладбищенскому вору? И еще вопрос: вы намерены обыскать всех дам?

— У вас возникли возражения?

— Представьте, возникли.

— Что ж, вы, вероятно, правы… Ну как, Бейли? — обратился инспектор к вошедшему эксперту по отпечаткам.

— Помещения проверены, — доложил тот скучным голосом. — Патронов-муляжей не найдено. Все отпечатки сняты.

— Как это у вас вышло?

— Главное — хорошо попросить. — Бейли ухмыльнулся. — Вы бы это видели, сэр!

— Ладно, что сделано, то сделано. — Аллейну не нравилось просить отпечатки, он предпочитал снимать их без ведома проверяемых лиц. — Дело за остальным.

— Займемся патронами, — предложил Бейли. — Инспектор Фокс обыскивает остальных мужчин. Он решил сделать это неприятное дело за вас.

— Очень предупредительно с его стороны. Но он их не найдет.

— Вы про муляжи? — вытаращил глаза Бейли.

— Да, про них. Разве что наш убийца проявит особенную мстительность.

— То есть как? — с подозрением спросил Найджел. — Разве мстительность не главная особенность убийцы?

— Боюсь, вы не поняли, — ласково ответил Аллейн. — Сдается мне, — обратился он к Бейли, — патроны надо искать в очевидном месте.

— В очевидном… — повторил Бейли. — Я сдаюсь, сэр. Что за очевидное место?

— Из вас не получится убийца, Бейли. Прежде чем уйти, проверим стол. Он рядом, у кулис. Поможете мне.

Найджел, стоявший на середине сцены, сделал было шаг к кулисам, как вдруг откуда-то сверху донесся голос:

— Берегись!

Инспектор Аллейн бросился к Найджелу и оттащил его в сторону. Найджел споткнулся о кресло и упал в него, в этот же момент что-то с грохотом, подняв облако пыли, обрушилось неподалеку прямо на сцену.

Он вскочил, не понимая, что произошло. На сцене громоздилась куча битого стекла. Рядом стоял с задранной головой Аллейн.

— Живо слезайте! — крикнул он.

— Уже слезаю, сэр.

— Кто вы такой? — загрохотал Бейли.

— Реквизитор, сэр, только и всего. Я уже здесь.

За кулисами к ним присоединился прибежавший из гардеробной инспектор Фокс. Все уставились на стену, к которой была прислонена тонувшая в тени железная лестница. Сверху доносились глухие шаги, на верхней ступеньке появилась неясная фигура. Лестница слегка задрожала. По ней спускался человек.

Реквизитор Пропс

Спускался он очень осторожно. Найджел, Аллейн и Бейли молча сделали шаг назад. Найджел еще не оправился от шока: его только что чуть не убило люстрой. Он завороженно наблюдал за каучуковыми подошвами замызганных теннисных туфель. Человек оставался лицом к стене, пока не завершил спуск. Только тогда он медленно обернулся.

Бейли схватил его за руку.

— Что за шутки?

— Не прикасайтесь ко мне! — огрызнулся незнакомец.

— Не спешите, Бейли, — сказал Аллейн.

Бейли гневно покосился на старшего по званию.

— Так вы — мастер по реквизиту! — проговорил Аллейн.

Человек стоял по стойке смирно: пятки вместе, носки врозь, руки по швам. У него было длинное, худое, очень бледное лицо, брови срослись на переносице. Он смотрел в одну точку над головой инспектора.

— Так точно!

— Давно здесь работаете?

— С самой демобилизации.

— Вы служили в гвардейской бригаде?

— Так точно. Гренадеры, сэр. Королевская рота!

— Это вы готовили патроны-муляжи для спектакля?

— Так точно!

— Где они?

— Я отдал их мистеру Симпсону.

— Вы уверены?

— Так точно!

— Откуда такая уверенность? Вдруг они были настоящие?

— Нет, сэр. — Человек сглотнул. — Я проверил. Один я уронил, из него выскочила пуля, сэр.

— Где они сейчас?

— Не знаю, сэр.

— Как вы умудрились уронить люстру?

Молчание.

— Как она там крепилась?

— На блоке.

— Веревку привязывали для прочности к деревяшке?

— Так точно!

— Веревка порвалась, или вы ее развязали?

— Не могу знать, сэр.

— Что ж… Сержант Бейли, полезайте наверх и проверьте веревку. А вы, господин реквизитор, ступайте к выключателю и включите свет.

Реквизитор выполнил приказание, и сцену залило резким белым светом. Бейли с непроницаемым лицом стал карабкаться вверх по лестнице.

— Теперь назад!

Реквизитор послушно вернулся.

Аллейн приблизился к столу. Найджел, Фокс и Пропс последовали за ним. Открыв перочинный нож, инспектор поддел лезвием верхний левый ящик и выдвинул его.

— Отсюда Сюрбонадье брал патроны, — сказал он. — Теперь здесь пусто. Бейли может приступать, но он найдет только отпечатки рабочих сцены и самого Сюрбонадье. А теперь внимание!

Стараясь не касаться поверхностей. Аллейн выдвинул своим лезвием второй ящик.

— Полюбуйтесь!

Его спутники увидели в ящике шесть патронов.

— Черт возьми! — воскликнул Фокс. — Вы их нашли!

Слово сговорившись, Фокс и Найджел оглянулись на реквизитора. Тот по-прежнему стоял по стойке смирно, глядя поверх их голов. Аллейн, не отрываясь от ящика, поманил его к себе.

— Загляните сюда, только ничего не трогайте. Эти муляжи — ваша работа?

Реквизитор вытянул длинную шею, согнувшись под неестественным углом.

— Ну?

— Так точно!

— Так. Вот этот — бракованный, из него выпало несколько песчинок. Вы отлично потрудились! Почему вы не хотели, чтобы я их нашел?

Реквизитор снова продемонстрировал свое умение тупо молчать.

— Тоска с вами, — бросил Аллейн. — Странное поведение, близкое к идиотизму. Вы знали, что муляжи лежат в этом ящике, слышали, как я говорил, что собираюсь их искать. Вы подслушивали нас сверху. А потом взяли и обрушили на сцену люстру весом в полтонны — правда, предупредив нас о ее падении, потому что не желали, видимо, второго убийства за вечер.

Полагаю, вы рассчитывали, что в суматохе спуститесь вниз и вынете эти патроны. Дурацкая затея! Нетрудно предположить, что вы сами их сюда засунули, а после убийства залезли наверх.

— Так точно, сэр! — неожиданно отчеканил Пропс. — Так это выглядит, только это не я.

— Говорю же, вы — форменный осел. Не уверен, что вас не следует арестовать как соучастника.

— Господи, да не делал я этого, сэр!

— Рад слышать. Зачем же вам в таком случае выгораживать убийцу? Ладно, не отвечаете — и не надо. Я прекращаю эту бесполезную беседу с самим собой. Придется вас задержать и препроводить в полицейский участок.

Беднягу забила дрожь, руки заходили ходуном, глаза расширились. Найджел, незнакомый с последствиями контузии, наблюдал за происходящим с реквизитором с некоторым любопытством. Аллейн внимательно смотрел на Пропса.

— Итак?

— Я этого не делал, — прошептал тот почти беззвучно. — Не делал! За что меня арестовывать? Я был в суфлерской и оттуда увидел, как в темноте кто-то движется — то ли мужчина, то ли женщина… — Он замолчал.

— Договаривайте! — сказал Аллейн.

— Не хочу ни на кого указывать. Он был свиньей. По мне, тот, кто это сделал, не заслуживает наказания.

— Вы не любили мистера Сюрбонадье?

Реквизитор произнес несколько выразительных формулировок, в которых печатными были только два слова: «он» и «был».

— Откуда такое отношение? — спросил Аллейн. — Она делал вам гадости?

Пропс собирался ответить, но вместо этого, к смущению и ужасу Найджела, расплакался.

— Фокс, — сказал Аллейн, — займитесь вместе с мистером Батгейтом остальными: вызывайте их по одному в гардеробную или еще куда-нибудь и старайтесь что-нибудь из них вытянуть. Вы знаете, о чем спрашивать. Если ничего не выведаете, всех отпустите по домам. Я дам знать, когда закончу.

Найджел с облегчением проследовал за инспектором Фоксом к гримерным. Фокс отпер дверь гримерной Феликса Гарденера. Казалось, прошла целая вечность, с тех пор как они сидели здесь, слушая рассуждения Феликса об актерских типажах…

— Что ж, сэр, — заговорил инспектор Фокс, — полагаю, убийца пойман.

— Вы действительно так считаете? Вот бедняга!

— Он самый и есть: неврастеник, неуравновешенный субъект!

— Однако, по словам режиссера, у него алиби.

— Ну и что? А вдруг он подсунул режиссеру настоящие патроны?

— А как же бракованный патрон и песок? Выглядит весьма убедительно.

— Он мог раньше засунуть их в таком виде в нижний ящик — задолго до того, как погас свет. Согласитесь, сэр, все это выглядит очень странно. Он лезет наверх, когда мы всех собираем, а потом при словах главного инспектора Аллейна о намерении осмотреть стол обрушивает вниз люстру в надежде посеять смятение, незаметно спуститься и забрать свои муляжи.

— Однако трюк с люстрой — форменная глупость, — возразил Найджел. — Если он убийца, то это, наоборот, говорит о его уме. Зачем было оставлять там муляжи, а потом таким подозрительным способом отвлекать от них внимание?

— Придется принять вас в наши ряды! — добродушно сказал инспектор Фокс. — Но я все равно считаю, что убийца — он. Не сомневаюсь, шеф выведет его на чистую воду. Схожу-ка я за остальными.

Показания остальных работников «Единорога» были лишены всякого интереса. Все они пересидели затемнение в бутафорской, готовясь к партии в покер. По словам их бригадира по имени Берт Уиллингс, они ровным счетом ничего не знали. О реквизиторе Пропсе Уиллингс высказался так: «Занятный парень, нервный, скрытный».

— Он женат? — спросил инспектор Фокс.

— Нет, не женат, но встречается с Трикси Бидл, костюмершей мисс Вон, дочерью старика Билла Бидла. Билл — костюмер Гарденера.

— Кто был костюмером мистера Сюрбонадье?

— Он же, Билл.

Тут какая-то мелкая сошка драматически заявила:

— Он на дух его не выносил!

— Кто кого?

— Старик Билл — Сюрбонадье. А как же, ведь Сюрбонадье увивался за Трикси.

Уиллингс замычал, Фокс навострил уши.

— Как реквизитор относился к интересу убитого к его девушке?

— Он его ненавидел.

— Вот как… — проговорил Фокс.

Все замолчали. Уиллингс посмотрел на носки своих башмаков, в нерешительности постоял на одной ноге, ухмыльнулся. Он уже сообщил все, что мог. Ему и его подручным было разрешено расходиться по домам, сообщив свои имена и адреса. После их ухода Фокс довольно потер руки.

— Вот видите! — воскликнул он. — Убитый проявлял интерес к девушке Пропса. Такие, как он, склонны горячиться. Прежде чем двигаться дальше, надо сообщить об этом шефу.

Они вернулись за кулисы, но ни Аллейна, ни Пропса не обнаружили.

— Не пойму, куда он подевался, — сказал инспектор Фокс.

— Я здесь! — раздался голос Аллейна. Найджел и Фокс вздрогнули от неожиданности и пошли на голос.

Аллейна и Бейли они застали рядом с суфлерской на корточках. Бейли орудовал вдувателем, а главный инспектор изучал при помощи лупы половицы. Рядом с ним стоял открытый чемоданчик, доставленный из Скотленд-Ярда. Заглянув в него, Найджел увидел аккуратный набор предметов, среди которых опознал разнокалиберные увеличительные стекла, ленту, ножницы, мыло, полотенце, электрический фонарик, резиновые перчатки, воск и наручники.

— Что вы делаете? — осведомился Найджел.

— Работаю сыщиком, не видите?

— И что же вы ищете?

— Следы обуви, песчинки. Фокс, старина, в чемоданчике не оказалось щетки. Сходите в гримерную к мисс Вон, там на гримерном столике осталась заячья лапка, как у моей бабушки. «Достань ее и возвратись скорее, чем милю проплывет левиафан».

Инспектор Фокс закатил глаза, но явился с искомым так стремительно, как ему было приказано.

— Спасибо. Что слышно от рабочих сцены?

— Кое-что слышно, — ответил Фокс. — Сюрбонадье обхаживал девушку реквизитора. Она костюмерша мисс Вон, а ее папаша — костюмер Гарденера.

— Так вы об этом…

— Что значит «об этом»? — обиделся Фокс.

— Все это я и так знаю.

— То есть как?

— От самого Пропса. Теперь займитесь остальными, кроме мисс Вон и Гарденера. Допросите всех по одному. Выясните, где они находились, пока на сцене и в зале было темно.

— Слушаюсь, сэр, — отчеканил Фокс.

— Не грубите мне, Фокси. Я вами доволен: клянусь, работа хоть куда!

— Опять Шекспир?

— Ну и что? Живо за дело!

— Можно мне остаться? — спросил Найджел после ухода Фокса.

— Оставайтесь! — Аллейн достал из чемоданчика бутылочку и тряпочку и тщательно вымыл заячью лапку, после чего воспользовался ею в качестве щетки: стал сметать какую-то пыль с пола в чашечку из того же чемоданчика. — Нашли что-нибудь, Бейли? — спросил он.

— Отпечатки каучуковых подошв реквизитора и вечерних туфель Симпсона. Кроме них, в бутафорской никого не было.

— А я намел песочку. Его хватит для выводов, если он совпадет с тем песком, который засыпан в муляжи, — а он, полагаю, совпадет. Между прочим, уже очень поздно!

— Зачем вам песок? — удивился Найджел.

— А вы подумайте! — призвал его Аллейн.

— Уже придумал! Если это песок из патрона, то реквизитор действительно принес Симпсону муляжи, а потом, когда погас свет, их подменили.

— Прекратить смех! — обратился Аллейн к воображаемой аудитории. — Устами младенца глаголет истина. Бейли, что у нас там с отпечатками на револьвере и на столе? Нет, лучше начнем с патронов в револьвере.

Револьвер, аккуратно взятый за кончик ствола, был водружен на стол. Орудуя своим вдувателем, Бейли проверил его на предмет отпечатков пальцев и, сличая их с теми, которыми уже располагал, предоставил исчерпывающие свидетельства того, что оружие побывало в руках у Гарденера, Сюрбонадье и костюмера. Откинув барабан, Бейли уделил внимание торцам гильз. Револьвер марки «Смит и Вессон» имел калибр 0.455. На торцах были отпечатки одного Сюрбонадье; больше их нигде не осталось — ни на других частях патронов, ни на стреляной гильзе.

— Проклятие! — не выдержал Бейли.

— Ничего иного нельзя было ожидать, — философически высказался Аллейн. — А это что такое?

Он поднес под лампу один из патронов. Найджел с надеждой заглянул через его плечо. Аллейн вооружился лупой и изучил патрон, потом поступил так же с остальными.

— В чем дело? — спросил Найджел.

Аллейн протянул ему лупу и стал терпеливо ждать, пока Найджел рассмотрит патроны один за другим.

— На всех какой-то беловатый налет, — сказал Найджел. — Налет слабый, только на одном патроне он заметнее. Похоже на краску.

— Понюхайте.

— Чувствую запах меди.

— Уберите сигарету, высморкайтесь. Ну как?

— Есть какой-то запах, что-то он мне напоминает… Но что?

— Вид и запах не совпадают.

— То есть как?

— С виду косметика, а пахнет Джейкобом Сейнтом.

Феликс Гарденер

— Который час? — спросил Аллейн, зевая.

— Почти два часа ночи.

— Ужас! Ненавижу такое позднее время.

— Не такое уж оно позднее.

— Для журналиста, может, и нет. Внимание, шуты приближаются!

До их слуха донеслись голоса и шаги. Показалась маленькая процессия: Дульси Димер, Говард Мелвилл, Дж. Беркли Крамер и инспектор Фокс. Мисс Дульси Димер нанесла на лицо уличную раскраску, то есть отхлестала себя по щекам алой бархоткой и нарисовала примерно под носом две алые губки. Она все еще изображала юное создание. У Дж. Беркли Крамера остались вокруг бровей следы грима № 5, на подбородке успела отрасти седая щетина. Он обмотал шею клетчатым кашне, перебросив один конец через плечо, и взирал на все вокруг с нескрываемым отвращением. Мелвилл был бледен и проявлял признаки беспокойства.

— Как вы доберетесь до дому, Дульси? — ворчливо спросил он.

— Господи, на такси! — ответила она унылым голосом.

— Я живу в Хэмпстеде, — сообщил Крамер.

— Мы крайне сожалеем обо всем происходящем и, безусловно, позаботимся о том, чтобы все вы добрались до дому, — сказал Аллейн. — Констебль, стерегущий дверь, все сделает. Проводите их, Фокс. Спокойной ночи!

— Всем спокойной ночи! — подхватил Крамер похоронным тоном. Мисс Димер бросила на Аллейна робкий и доверчивый взгляд, но получила в ответ только сдержанный поклон.

Мелвилл навел Аллейна на новую мысль.

— Минуточку, мистер Мелвилл, — окликнул он его.

Мелвилл тут же позеленел.

— Вас я ненадолго задержу, подождите меня в гардеробной, — сказал неумолимый инспектор. — Остальные свободны.

Остальные тревожно посмотрели на Мелвилла, тот проводил их жалобным взглядом и вернулся в гардеробную.

— Вы их обыскали? — спросил Аллейн Фокса.

— Мужчин — честь по чести, но к леди едва прикоснулся. На ней почти ничего нет.

— Найдется, куда засунуть перчатку?

— Перчатка — другое дело…

— Двоих я уже отпустил без обыска, вот невежественный олух! Правда, старуха Макс не в счет, а на мисс Эмерелд были одни блестки. Корсета она не носит.

— Как и Дульси, — мрачно молвил инспектор Фокс.

— Мы слишком легкомысленны, Фокс. Если вы не совсем уверены, убедите ее явиться для обыска в участок, а если уверены, то отправьте их в такси по домам и оплатите проезд.

— Слушаюсь, сэр.

— Где Гарденер?

— Ожидает вас в гримерной убитого.

— Спасибо. Вы идете, Батгейт, или вас тянет на боковую?

— Я сейчас, — сказал Найджел.

Феликс Гарденер стоял посреди комнаты, засунув руки в карманы. При их появлении он вздрогнул и засмеялся над своей нервозностью.

— Это арест? — спросил он отрывисто.

— Нет, если вы не удивите меня признательными показаниями, — ответил Аллейн радостным голосом. — Присядем.

— Признание? Боже, зачем, когда и так все ясно. Я его застрелил. Кто бы все это ни подстроил, застрелил его я. Мне никогда от этого не отмыться.

— Если вы не виноваты, мистер Гарденер, то это полная невиновность. Вы виноваты не больше, чем мистер Симпсон, положивший муляжи патронов — хотя, может, это были боевые патроны (удивленный взгляд Найджела) — в ящик стола. Вы — такой же инструмент, как револьвер или как сам Сюрбонадье, зарядивший оружие своего убийства.

— Я сам твержу себе это, но не помогает. Видел бы ты, Найджел, как он на меня посмотрел: можно было подумать, что он вес знал, долю секунды не сомневался в происшедшем и считал, что это сделал я. У него был такой удивленный вид! Сам я сначала ничего не понял. Это был шок: после выстрела мозги не работают. Я продолжал произносить свой текст. Это револьвер Билла, он говорил, что никогда не стрелял из него во фрицев. Хорошо, что он мертв и не может всего этого видеть. Он — Артур — упал, как падал всегда: обмяк и свалился. Артур хорошо играл эту роль, вы согласны? А я его не любил. Кажется, я уже это говорил. О Господи!

— Мистер Гарденер, так вы сделаете себе только хуже, — тихо проговорил Аллейн. — Возможно, самое справедливое из всех наших тоскливых клише — что время лучший доктор. Мне как полицейскому хотелось бы внести поправку: время все решает. Но, увы, так происходит не всегда. Раз я полицейский, то должен задать вам несколько вопросов.

— Хотите выяснить, не сделал ли я это нарочно?

— Хочу доказать, что не нарочно. Где вы находились в момент начала первой сцены последнего акта?

— Первая сцена последнего акта? Это когда Артур брал револьвер и заряжал его?

— Именно. Так где вы были?

— Где же я был?.. У себя в гримерной, вот где!

— Когда вы вышли на сцену?

Гарденер закрыл лицо руками, потом убрал руки и ответил с потухшим взглядом:

— Не знаю. Наверное, вскоре после того, как меня вызвали. Дайте подумать — у меня такая каша в голове… Меня вызвали, и я вышел в коридор.

— Когда это было?

— Наверное, когда остальные стояли на авансцене.

— До или после затемнения в начале этой сцены?

— Не помню. У меня вылетело из головы все, что происходило перед тем, как…

— Какая-нибудь мелочь может вернуть вам память. Когда вы вышли на сцену, там было совершенно темно?

— Кто-то наступил мне на ногу, — сказал вдруг Гарденер.

— Вам наступили на ногу — в темноте?

— Да. Мужчина.

— Где это было?

— За кулисами. Точнее сказать не могу — было темно, глаз выколи.

— Кто бы это мог быть?

Гарденер испуганно покосился на Найджела.

— Это не будет наговором?

— Ради Бога, скажи правду! — сказал Найджел.

Гарденер помолчал, потом произнес:

— Нет. Даже если у меня промелькнула какая-то мысль, то она слишком жалкая, чтобы ее использовать, от нее может быть огромный вред; вы помимо воли окажетесь под ее влиянием, я это предвижу. По - моему, за этот вечер я уже наделал достаточно бед. — Он свирепо уставился на Аллейна.

Тот улыбнулся.

— На меня не так просто повлиять, — проговорил он. — Обещаю, дополнительный вред будет сведен к минимуму.

— Нет, — уперся Гарденер. — Я сам-то не уверен. Чем больше думаю, тем сильнее сомнение.

— Это как-то связано с вашим обонянием?

— Боже!.. — прошептал Гарденер.

— Благодарю вас, — сказал Аллейн.

Гарденер и Найджел непонимающе уставились на него. Гарденер истерически захохотал.

— Узнаю сыщика! Вы — актеры почище нас.

— Спокойно, — произнес Аллейн. — Довольно с меня актерства! Меня уже тошнит от сцен, мистер Гарденер.

— Простите.

— Так-то лучше. Вернемся к револьверу. Как я понял, он принадлежал вашему брату. Давно он у вас?

— Со времени его смерти.

— У вас были патроны?

— Я отдал их реквизитору, он изготовил из них муляжи.

— Дома ничего не осталось?

— Я искал и не нашел. Только шесть штук в обойме. Я все отдал.

— Что вы сделали после того, как столкнулись с кем-то в темноте?

— Выругался и потер ногу. Когда зажегся свет, она еще болела.

— Вы подходили к столу, стоявшему на сцене?

— Не знаю… Наверное, подходил. Вы имеете в виду стол, в котором были патроны? Он должен был стоять рядом.

— Вернемся к неприятной сцене в гримерной мисс Вон. Зачем Сюрбонадье ее устроил?

— Напился, вот и устроил.

— Так просто?

— Он меня не выносил, я уже говорил вам об этом.

— Говорили, — согласился Аллейн. — Но мне показалось, что эта неприязнь превосходила банальную профессиональную ревность.

— Так оно и было. Вы сами все видели.

— Мисс Вон?..

— Давайте не будем вмешивать в это Стефани.

— Она все равно замешана и должна занять свое место в этой головоломке. Мне очень жаль, но когда расследуешь убийство, становится не до приличий. Насколько я понимаю, вы с мисс Вон помолвлены, а Сюрбонадье был ее неудачливым поклонником?

— Помолвки еще не произошло. Без сомнения, я убил не только единственного своего серьезного соперника, но и свои шансы. О помолвке предполагалось объявить на ужине, который не состоялся.

— Понимаю. Мистер Гарденер, здесь, в вашей гримерной, найдется пара перчаток?

Гарденер сильно побледнел.

— Да, найдется, — ответил он.

— Где?

— Не знаю. Возможно, в кармане пальто. Я не ношу перчатки в помещении.

Аллейн пошарил в кармане пальто, висевшего под чехлом, и нашел пару белых замшевых перчаток, которые тщательно осмотрел, понюхал, поднес под лампу, исследовал каждый палец, а потом бросил Гарденеру.

— Совершенно невинные перчатки, — сказал он. — Благодарю вас, мистер Гарденер, я ценю вашу откровенность. Теперь, если не возражаете, я обыщу вас самого, как уже обыскал всех остальных.

Найджел следил за процедурой обыска с сильнейшим волнением. Он не знал, что ищет Аллейн и надеется ли он что-то найти. Находок не было.

— Вот и все, мистер Гарденер, — сказал инспектор. — Не стану вас больше задерживать.

— Если позволите, я подожду Стефани. Она хотела, чтобы я пообщался с вами первым.

— Разумеется. Не откажетесь подождать на сцене?

— Хочешь, я пойду с тобой? — неуверенно предложил Найджел.

— Нет, спасибо, старина. Если не возражаешь, я бы предпочел побыть один.

— Итак? — тревожно спросил Найджел Аллейна после ухода Гарденера.

— Итак, Батгейт, мы медлим. Как там ваша стенография?

— Стенографировать допрос старины Феликса у меня не поднялась рука.

— Хорошо вас понимаю, — сказал Аллейн тихо и повысил голос: — Готово, Фокс?

— Все в порядке, — ответил из соседней комнаты инспектор Фокс и тут же вырос в дверях.

— Он вел протокол допроса за дверью, — объяснил Аллейн. — Не доверяю я своей дырявой памяти.

— Боже…

— Хотите домой?

— Нет — если вы не решили от меня отделаться.

— Тогда оставайтесь. Фокс, вы говорили с костюмерами, мистером и мисс Бидл?

— Да. Девчонка выла и твердила, что никогда никому не причиняла вреда, что Сюрбонадье пытался за ней ухаживать, но она была верна реквизитору Пропсу. Старик Бидл говорил то же самое. Он предостерегал дочь, чтобы она опасалась Сюрбонадье. Когда погас свет, отец и дочь вместе были в гардеробной. Только они, больше никого. Встретились в коридоре и пошли. По-моему, девчонка довольно-таки взбалмошная. А убитый, — тут инспектор Фокс состроил гримасу, — был мерзким типом. Вам бы не мешало самому посмотреть на девчонку. Старый папаша — человек достойный и многоопытный, в дочке души не чает.

— Хорошо, я еще ими займусь. А сейчас — мисс Вон. Надо было давно с ней поговорить и отпустить домой.

— Она сознательно пропустила вперед других, — сказал Фокс. — Я отнес ее одежду в гардеробную, и она сказала, что должна переодеться. Она еще не готова.

Поведение инспектора Фокса свидетельствовало, что он ставит мисс Вон выше остальной труппы. Аллейн посмотрел на него и усмехнулся.

— Что вас рассмешило? — с подозрением осведомился Фокс.

— Вам совершенно не на что обижаться. Вы закончили рутинную работу?

— Мелвилл помог Бейли восстановить обстановку на сцене в момент зарядки револьвера. Перчатки не нашлись.

— Пойду взгляну, пока она переодевается.

Они вернулись на сцену. Феликс Гарденер расхаживал по коридору и почти не обратил на них внимания. Найджел попытался с ним заговорить, но друг отвечал невпопад и смотрел на Найджела так, будто не узнавал его.

— Все будет хорошо, Феликс, — пробормотал Найджел.

— Что «все»?

— Аллейн разберется, кто это сделал. Невиновные в наши дни не несут наказания.

— Думаешь, меня это тревожит? — спросил Гарденер и продолжил мерить шагами коридор. Найджел оставил его в покое.

На сцене Аллейн критически осмотрел реконструкцию предпоследней сцены. Стол был на месте, кресло мисс Макс тоже. У окна стояло кресло, рядом с которым состоялся последний разговор между Джанет Эмерелд и Артуром Сюрбонадье.

— Мы расставили все кресла, — доложил Бейли, трудившийся с закатанными рукавами. Два констебля, помогавшие ему, торжественно смотрели на сценический реквизит. Мелвилла на сцене не было.

— Чего-то не хватает, — определил Аллейн.

— Мистер Мелвилл сказал, что все на месте, — возразил Бейли.

— Нет, не все. Мне запомнилось яркое пятно. Что это было? — Аллейн повернулся к Найджелу. — Тут было что-то яркое. Что-то красное.

— Вспомнил! — Найджел хлопнул себя по лбу. — Сумка с вязаньем мисс Макс! Она висела на ручке вот этого кресла.

— Молодец! Поищем ее.

Начались поиски. Один из констеблей отлучился в бутафорскую.

— Куда же она запропастилась, черт возьми? — пробормотал Аллейн. — На протяжении всей сцены сумка висела на кресле. Под конец она убрала в нее свое вязанье и оставила здесь… — И Аллейн побрел за кулисы, бормоча себе под нос.

— Это так важно? — устало спросил Найджел.

— Что?

— Сумка с вязаньем.

— Нет, просто я хочу навести порядок на сцене.

Найджел промолчал.

— Это она? — спросил констебль, протягивая большую красную сумку. Аллейн забрал у него находку.

— Она самая!

Он вытянул из сумки длинное вязанье, потом запустил руку внутрь. На его лице появилось безразличное выражение, и остальные, знавшие его манеры, замерли в ожидании.

— Никто не заявлял о пропаже? — осведомился Аллейн, подмигнул Найджелу, с вызовом оглядел остальных. Потом резко, заставив всех вздрогнуть, поднял руку над головой.

— Эврика!

Главный инспектор уголовной полиции Аллейн показывал всем серые замшевые перчатки.

Плечико Стефани Вон

— Послушайте… — начал Найджел.

— Старушка мисс Макс… Нет, это уж слишком! Такая милая пожилая леди… — Аллейн засмеялся — большая редкость для него. — Ладно, ладно, не спешите отрывать мне голову! Я не подкладывал перчаток.


— Значит, их подложил кто-то еще.

— Очень может быть. Наверное, это произошло в темноте. Неприятная история. До чего хитроумно! Очаровательная простота. Я скажу вам на всякий случай одну вещь, я с самого начала это себе твержу: мы имеем дело с талантливой актерской игрой.

— Да уж, — поддакнул Найджел, — высший класс!

— Есть что-нибудь на кончике большого пальца правой перчатки? — скороговоркой спросил Фокс.

Аллейн пригляделся к указанному месту.

— Поздравляю, Фокс! Не желаете понюхать? — Он протянул перчатки.

— Пахнет сигарами, — определил Фокс. — И еще духами. Дьявол, чьи это духи?

— Джейкоба Сейнта.

— Клянусь, вы правы, сэр!

— Превосходные духи! Редкий сорт. Но что за рассеянность — взять и потерять свои перчатки! Просто удивительно.

— Аллейн передал пахучую перчатку своему коллеге.

— Когда же он их потерял? Во время разговора с нами он был без перчаток, — проговорил Фокс. — Уж я-то знаю: в дверях он меня толкнул и оцарапал мне руку перстнем.

— Перстень у него размером с кочан капусты, — пробормотал Аллейн. — Представляю, какой у вас остался шрам. — Он показал растянувшийся от кольца безымянный палец левой перчатки.

— Он побывал за кулисами еще до спектакля. Во время действия он сидел в зале.

— Возможно, он заходил и позже? — предположил Найджел.

— Надо это выяснить. Кстати, Фокс, что случилось со старичком?

— С которым?

— С привратником на служебном входе.

— Я его не видел. Наверное, он сразу удалился.

— Когда мы пришли, он был на посту. Нехорошо! Надо его найти. Но пока займемся мисс Вон. Я бы предпочел остаться с ней с глазу на глаз. Здесь мы как будто сделали все, что могли. Вы хорошо рассмотрели большой палец перчатки, Фокс?

— Да, — осторожно ответил Фокс. — На нем беловатое пятнышко.

— Действительно. Надо будет сравнить его с налетом на патронах.

— Что это, как вы думаете?

— Косметика, Фокс, косметика. Пока я буду беседовать с мисс Вон, вы вдвоем попытайтесь сравнить эту косметику с тем, что имеется в гримерных. Возьмите образцы похожего грима и пометьте, откуда они.

А сейчас любезно предложите мисс Вон явиться сюда.

Фокс и Бейли удалились. Пришел констебль, раньше охранявший дверь в гардеробную, и, повинуясь молчаливому приказу Аллейна, направился к служебному входу. Аллейн догнал его, сказал что-то, чего Найджел не расслышал, и вернулся.

— Не возражаете продолжить запись беседы? — спросил он Найджела.

— Не возражаю. Возможные возражения оттеснены любопытством. Удаляюсь в свой тайник.

— Спасибо. Вот и она!

Найджел шмыгнул в дверь. Оказалось, что, немного передвинув табурет, можно оставить ее полуоткрытой и, будучи по-прежнему невидимым, лучше наблюдать сцену. Так он стал свидетелем появления Стефани Вон. Она переоделась и предстала перед полицейским в темной меховой накидке. Сценический грим был смыт, она была бледна, выглядела уставшей. В ее манере не осталось и следа театральности: она вела себя с серьезным достоинством, немного отчужденно. «Она стала совершенно другой», — подумал Найджел.

— Вы меня вызывали? — тихо произнесла она.

— Извините, если моя просьба прозвучала как приказ, — сказал Аллейн.

— Отчего же, вы здесь главный.

— Будьте так добры, сядьте.

Она опустилась в кресло. Какое-то время оба молчали.

— О чем вы хотите меня спросить? — осведомилась она наконец.

— У меня несколько вопросов. Вот первый: где вы были в начале последнего акта, в темноте?

— Переодевалась у себя в гримерной. Потом я заглянула к Феликсу.

— С вами кто-нибудь был? В вашей гримерной?

— Моя костюмерша.

— Все время?

— Не знаю. Из моей гримерной не видно, есть ли на сцене свет.

— Я полагал, туда доносятся реплики действующих лиц.

— Возможно, я не слушала.

— Вы ушли из комнаты мистера Гарденера, оставив его одного?

— Нет, он ушел первым. Сначала он, потом я.

— Когда вы вышли на сцену?

— В положенный момент.

— Да. Спасибо. Что произошло после того, как мы с Батгейтом покинули вашу гримерную?

Этот вопрос, видимо, застал ее врасплох. Найджел услышал, как она засопела. Правда, она быстро пришла в себя и заговорила ровным голосом:

— После вашего ухода произошел скандал.

— Он назревал еще при нас. Что же случилось?

Она устало откинулась назад, сбросила с плеч накидку, поморщилась, как от боли, и снова выпрямилась, прикрыв плечи меховым воротником.

— Вам больно? — спросил Аллейн. — Что у вас с плечом?

— Артур меня ударил.

— Что?!

— Представьте себе.

— Покажите!

Она опять уронила накидку и чуть обнажила плечо. Найджел увидел синяк. Аллейн наклонился, не касаясь ее.

— Как поступил Гарденер?

— Его там не было. Наверное, я начала с середины. Сразу после вашего ухода я выпроводила Феликса за дверь. Он, конечно, упирался, но мне нужно было остаться с Артуром с глазу на глаз, и я настояла. Он не хотел уходить, но подчинился.

— И что потом?

— Скандал, скандал шепотом. У нас так уже бывало, я привыкла. Он сходил с ума от ревности и всячески мне угрожал. Потом расчувствовался и давай лить слезы. Таким я его еще не видела.

— Как он вам угрожал?

— Он говорил, что изваляет мое имя в грязи, — тихо ответила мисс Вон. — Что не позволит Феликсу на мне жениться. Если бы от пули погиб Феликс, я бы не удивилась. У Артура был кровожадный вид. Я считаю, что он застрелился.

— Вот как? Ему бы хватило смелости?

— По-моему, да. Он надеялся, что вина падет на Феликса.

— Где он находился, когда ударил вас? — спросил Аллейн.

— Странный вопрос… Я сидела там, где вы меня оставили, — на стульчике в своей комнате. Он стоял — примерно на таком расстоянии, как вы сейчас.

— Значит, он нанес удар левой рукой?

— Нет. Не знаю. Не помню я! Если вы попробуете это повторить — только попрошу поаккуратнее! — то я, возможно, вспомню.

Аллейн занес правую руку, и Найджел увидел, как рука замерла слева от ее подбородка.

— Таким манером он угодил бы вам по лицу, — сказал Аллейн. — Должно быть, удар был все-таки нанесен левой рукой, и все равно это был странный удар…

— Он был пьян.

— Все об этом твердят! А может, он стоял у вас за спиной? Вот так…

Аллейн зашел ей за спину и положил правую руку ей на правое плечо. Найджел живо вспомнил сцену в гримерной, когда Гарденер стоял так, как Аллейн сейчас, и смеялся над репликой инспектора об Эдгаре Уоллесе.

— Моя рука попадает в точности на ваш синяк, — сказал Аллейн. — Вам не больно?

— Нет.

— Позвольте, я подниму вам накидку. Вы мерзнете.

— Благодарю.

— Как вы считаете, это могло произойти так, как я показываю?

— Могло. Он бегал по комнате. Я плохо помню, как это случилось.

— Наверное, вы сильно испугались.

— Нет. Он был нестрашный. Но я была рада, что Феликс ушел. Я избавилась от Артура и пошла в комнату Феликса.

— В соседнюю гримерную?

— Да. Об ударе мне в плечо я ничего не сказала. Я застала у него Бидла, но он сразу ушел. Тогда я все рассказала Феликсу. Он был вне себя.

— Что он сказал?

— Что Артур — пьяная свинья, но ему его все равно жалко. Просил у меня разрешения поговорить с Сюрбонадье, внушить ему необходимость вести себя по-человечески и больше меня не донимать.

— Он проявил сдержанность?

— Да. Он знал, что это не поможет, хотя мы оба боялись новых скандалов. Мы перекинулись всего несколькими словами, а потом Феликс вышел на сцену.

Помню, свет еще не зажгли. У вас не найдется сигареты, мистер Аллейн? Я бы закурила.

— Простите, это мое упущение…

Она взяла сигарету из его портсигара, он поднес ей спичку. Она прикоснулась кончиками пальцев к тыльной стороне его ладони, и они посмотрели друг другу прямо в глаза. Она откинулась в кресле, и оба какое - то время молча курили — Аллейн совершенно спокойно, мисс Вон довольно нервно.

— Ответьте мне, — нарушила она молчание проникновенным тоном, — вы кого-нибудь подозреваете?

— Не ждите от меня ответа на этот вопрос.

— Почему?

— Под подозрением все. Все лгут и лицедействуют.

— Даже я? Я тоже лгу и играю роль?

— Не знаю, — угрюмо молвил Аллейн. — Откуда мне знать?

— Вы меня не выносите, инспектор Аллейн!

— Вы так считаете? — быстро спросил Аллейн. — Вы любите складывать пазлы?

— Иногда.

— Вам случается испытывать острую неприязнь к элементу, для которого вы не находите места?

— Случается.

— Это единственное личное предубеждение, которое может себе позволить полицейский. Я испытываю то же чувство, как вы к элементам, для которых не находится места. К тем, которые встают на свои места, у меня появляется странная симпатия.

— Для меня места в вашем пазле еще не нашлось?

— Наоборот, вы занимаете принадлежащее вам место.

— Я докурила сигарету. У вас есть еще вопросы? Нет, курить я больше не хочу.

— Осталась одна безделица. Можно вашу руку?

Он протянула ему обе руки. Найджел удивленно наблюдал, как осторожно он их берет, подносит к своему лицу, закрывает глаза, едва не касается губами ее ладоней. Она не пыталась вырваться, но слегка порозовела. Найджел видел, что ее руки чуть заметно дрожат.

Аллейн отпустил их и сказал:

— «Шанель номер пять». Большое спасибо, мисс Вон.

Она поспешно спрятала руки в меховые рукава.

— Я уж думала, вы осыплете их поцелуями, — легкомысленно произнесла она.

— Я хорошо знаю свое место, — ответил Аллейн. — Спокойной ночи. Мистер Гарденер ждет вас.

— Спокойной ночи. Вам нужен мой адрес?

— Продиктуйте, пожалуйста.

— Квартира 10, Нанс-Хаус, Шепердс-Маркет. Вы не записываете?

— В этом нет необходимости. Всего хорошего.

Она бросила на него прощальный взгляд и направилась по коридору к служебному входу. До Найджела донесся ее голос:

— Вот и я, Феликс…

Через мгновение ее шаги стихли.

— Вы записали ее адрес, Батгейт? — тревожно спросил Аллейн.

— Ах вы, старый дьявол! — ответил Найджел.

— А что такое?

— Не знаю… Тогда, у нее в гримерной, я решил, что она вам не нравится.

— И правильно решили.

— Но теперь я в этом не уверен.

— Она тоже.

— Решили прикинуться подлецом, мистер Аллейн?

— Да, мистер Батгейт.

— Почему вы уделили столько времени ее синяку?

— А вы не догадываетесь? Это так непонятно?

— Не догадываюсь. Вам понадобился повод, чтобы за ней поухаживать?

— Считайте так, если вам нравится, — фыркнул Аллейн.

— Очень глупо, — обиженно произнес Найджел. — Я иду домой.

— Я тоже. Большое вам спасибо за этот чудесный вечер.

— Что вы, я очень рад, что вы смогли прийти. Я еще поработаю, прежде чем лечь спать.

— Что за работа, позвольте поинтересоваться?

— Материал для моей газеты. Это же настоящая сенсация!

— Завтра утром вы принесете мне все, что наплетете, молодой человек.

— С какой стати, Аллейн? — возмутился Найджел.

— Я забыл, в какой ужасной вечерней газете вы служите. Здесь бы уже злодействовали ваши шустрые коллеги — если бы их сюда впустили.

— Мне повезло, сенсация может появиться под моей подписью.

— Повторяю, принесите все в мой кабинет завтра утром, сэр.

— Хорошо.

Аллейн собрал своих подчиненных и отправил их к служебному входу. Свет был выключен.

— Финальное затемнение, — произнес в темноте голос Аллейна.

На сцене «Единорога» царило полное безмолвие, там парили призраки старых пьес. Найджел поежился от неприятного чувства, всегда посещающего непрошеных гостей в пустых зданиях. Вот-вот из темных дверных провалов могли вылезти давно умершие лицедеи, чтобы молча разыграть забытые сцены. Где-то наверху раздался скрип, брезент натяжного потолка пошел волнами от сквозняка.

— Уходим, — сказал Найджел.

Аллейн включил электрический фонарик, и они прошли по коридору к служебному входу. Найджел вынырнул в прохладную ночь. Остальные беседовали с ночным сторожем и с двумя молодыми людьми, в которых Найджел признал журналистов.

— Минутку! — донесся из коридора голос Аллейна. — Смотрите!

Остальные повернули головы. Свет фонаря осветил нишу слева от двери. В нише сидел с закрытыми глазами старик Блэр.

— Господи! — воскликнул Найджел. — Он мертв?

— Нет, просто спит, — успокоил его Аллейн. — Как его зовут?

— Блэр, — ответил сам сторож.

— Просыпайтесь, Блэр, — сказал Аллейн. — Занавес давно опущен, все разошлись по домам.

На следующий день

К 9 часам угра следующего дня Найджел подготовил статью. По его просьбе редакторы скрепя сердце согласились чуть подождать с версткой первой полосы, чтобы он успел показать свой материал Аллейну. Утренние газеты вышли с кричащими заголовками, под которыми можно было не искать существенных сведений. Найджел нашел в Скотленд-Ярде своего друга и был удивлен его готовностью к компромиссу. В статье всячески проводилась мысль, что роль Гарденера в трагедии, при всей ее болезненности для него самого, никак не указывает на его причастность к убийству. Аллейн не стал с этим спорить и не покусился ни на одно слово в тексте. Найджел почти не распространялся о взаимоотношениях Сюрбонадье, Гарденера и мисс Вон, упомянув только о романтической стороне ситуации — помолвке двух последних. Зато он подробно писал о своем впечатлении очевидца трагедии и о том, что происходило потом за занавесом.

— Это заслуживает меньше порицания, чем я опасался, — заключил главный инспектор уголовной полиции Аллейн. — То, что следует выбросить, я подчеркнул, но это самая малость. Публикуйте! Вы возвращаетесь в редакцию?

— Я бы предпочел остаться здесь, — поспешно ответил Найджел. — Статью доставит рассыльный.

— Хорошо, оставайтесь. На теперешнем этапе мне пригодится свой Босуэлл[‡].

— Дарите букеты самому себе — кто же лучше знает ваш вкус! Я мигом.

Найджел отправил рассыльного на Флит-стрит и, вернувшись, застал Аллейна за телефоном.

— Отлично, — сказал тот в трубку, глянув на Найджела. — Увидимся через двадцать минут. — Трубка легла на рычаги.

— До чего неприятный господин! — проворчал Аллейн.

— В каком смысле?

— Осведомитель, вернее, надеется им стать.

— Кто такой?

— Лакей Сейнта. Подождите, скоро познакомитесь.

— Непременно! — сказал Найджел с воодушевлением. — Как продвигается расследование, инспектор?

— Дьявольская работа! — пожаловался Аллейн.

— Я пытаюсь навести во всем этом логический порядок, — сказал Найджел. — Тружусь, так сказать, над любительским досье.

— Вряд ли вы знаете, что такое досье, — сказал Аллейн. — Впрочем, показывайте плоды своего труда.

Найджел предъявил несколько отпечатанных на машинке страниц.

— Это мои записи для вас.

— Большое спасибо, Батгейт! Что ж, заглянем в ваши умозаключения. Они могут оказаться очень полезными: я не силен в систематизации.

Найджел с подозрением покосился на Аллейна, но тот выглядел совершенно серьезным. Он закурил трубку и склонился над листом бумаги с заголовком большими буквами:

«УБИЙСТВО В «ЕДИНОРОГЕ»


Обстоятельства

Сюрбонадье застрелен Гарденером из револьвера, применявшегося в спектакле. Согласно показаниям режиссера и реквизитора, муляжи патронов, в том числе один неисправный, были помещены в ящик стола непосредственно перед сценой, в которой Сюрбонадье заряжал револьвер. Крупицы песка, найденные в суфлерской, свидетельствуют в пользу этой версии».

— Песок найден и в верхнем ящике, — напомнил Аллейн, подняв глаза.

— Правда? Весьма убедительно.

Аллейн продолжил чтение:

«Реквизитор показывает, что патрон-муляж развалился только вечером, когда он его уронил. Если он говорит правду — а его показания совпадают со словами режиссера, — то это значит, что муляжи оказались в верхнем ящике непосредственно перед началом сцены. Значит, убийца подложил настоящие патроны либо непосредственно перед выключением света, либо в темноте, длившейся 4 минуты. Надев перчатки, он достал муляжи из верхнего ящика, положил туда вместо них настоящие патроны, оставил муляжи в нижнем ящике и избавился от перчаток. Пара серых замшевых перчаток обнаружена в сумке на ручке кресла, стоявшего на сцене. Сюрбонадье взял патроны из верхнего ящика и зарядил револьвер. В последующей сцене Гарденер отнял у него револьвер и выстрелил в упор согласно сюжету. Все патроны, оставшиеся в револьвере, оказались боевыми.

Возможности

Возможность заменить патроны была у всех, кто находился за кулисами. Больше всего возможностей было у тех, кто находился на сцене. Это мисс Макс, мисс Эмерелд, сам Сюрбонадье и режиссер. С другой стороны, на сцену мог выйти в темноте кто угодно: мисс Вон, Беркли Крамер, Говард Мелвилл, мисс Димер, костюмеры, рабочие сцены.

Мотивы


Разберем по очереди действующих лиц

Мисс Эмерелд. Находилась на сцене. У нее была ссора с Сюрбонадье. Режиссер и мисс Макс видели, как она опиралась о стол. Говорила неправду. Мотив — неизвестен. Ссорилась с пострадавшим. Кажется, состоит в весьма дружеских отношениях с Джейкобом Сейнтом, дядей С.

Мисс Макс. Находилась на сцене. Возилась с сумкой, в которой потом нашлись перчатки. При свете к столу не подходила. Мотив — неизвестен.

Режиссер. Находился на сцене. Занимался муляжами патронов. Мог бы подойти к столу незамеченным или в темноте. Специфический свидетель. Мотив — неизвестен.

Реквизитор. Передал муляжи режиссеру. Легкий доступ к столу в темноте. Подозрительное поведение после убийства. Сбросил на сцену люстру. Прятался наверху. Скрывал, что муляжи лежат во втором ящике. Мотив — помолвлен с Трикси Бидл. За ней ухлестывал Сюрбонадье. Военная контузия.

Стефани Вон. Находилась в гримерной. Говорит, что Трикси Бидл, ее костюмерша, была там с ней, но не помнит, сколько времени. Говорит, что ушла в комнату Гарденера и оставалась там до включения света. Мотив — угрозы Сюрбонадье, безумно в нее влюбленного. Могла бояться, что он что-то выдаст Гарденеру. Помолвлена с Гарденером.

Феликс Гарденер. Произвел выстрел из револьвера. Оружие его. Признает, что выходил на сцену при погашенном свете. Говорит, что там кто-то наступил ему на ногу. Предоставил патроны, замененные реквизитором на муляжи. Мотив — возможно, угрозы Сюрбонадье мисс Вон.

Дж. Б. Крамер, Дульси Димер, Говард Мелвилл: см. рапорт Фокса».

Аллейн оторвал глаза от бумаги.

— Учтите, Мелвилл и Крамер во время затемнения на сцене находились вместе в комнате Крамера. До этого на сцене побывал Мелвилл. Мисс Димер была в соседней комнате и слышала их голоса. Я сам впишу это сюда.

Он продолжил чтение:

«См. рапорт Фокса. Мотив — отсутствует, не считая профессиональной зависти у Беркли Крамера.

Трикси Бидл. Помогала мисс Вон, но сказала Фоксу, что во время затемнения на сцене находилась с отцом в гардеробной. Могла перейти туда из гримерной. Мотив — возможность соблазнения погибшим и боязнь, что тот расскажет об этом реквизитору. Помолвлена с реквизитором.

Бидл. Отец Трикси. Сказал Фоксу, что находился с дочерью в гардеробной. Сначала встретил дочь в коридоре. Мотив — приставание Сюрбонадье к его дочери.

Старик Блэр. Привратник на служебном входе. Очень маловероятно.

Джейкоб Сейнт. Владелец спектакля. Был в театре до начала действия. Дядя погибшего. Ссорился с ним. Гипотетический владелец перчаток из сумки. Гарденер как будто помнит запах, исходивший от человека, который наступил ему на ногу. Сейнт пользуется сильно пахнущими духами. Мотив — неизвестен, не считая ссоры из-за назначения на роли.

Рабочие сцены. Все в бутафорской.

Примечания

Обратить внимание. Джанет Эмерелд при появлении Сейнта крикнула: «Это не вы! Они не могут обвинять вас!» О себе лгала. Очень странное, подозрительное поведение реквизитора Пропса. Правду ли говорила мисс Вон? Был ли Сейнт на сцене раньше? На вечеринке в честь премьеры Беркли Крамер относился к Сюрбонадье резко отрицательно. Я заметил холодность между Сейнтом и Сюрбонадье на домашней вечеринке».

Здесь текст Найджела резко обрывался. Аллейн положил его на стол.

— Все правильно, — сказал он. — Более того, наводит на размышления. Как бы вы поступили теперь, будь вы полицейским?

— Понятия не имею.

— Вот как? Тогда слушайте, что мы уже сделали. Мы поинтересовались темным прошлым мистера Джейкоба Сейнта.

— Господи!

— Да. Весьма пестрая карьера. Вы сможете мне помочь.

— Помочь?

— Давно вы работаете газетчиком?

— С тех пор как окончил Кембридж.

— Ого, да вы настоящий старожил Флит-стрит! Что - то порядка года?

— Год и три месяца.

— Тогда вы не можете помнить скандала с наркотиками шесть лет назад и статью в «Морнинг экспресс», приведшую к судебному иску о клевете, в котором Джейкоб Сейнт выступил истцом, выиграл дело и получил пять тысяч фунтов.

Найджел присвистнул и задумался.

— Помню, но смутно, — сказал он.

— Громкое дело! Статья прозрачно намекала, что Сейнт нажил состояние оптовой поставкой запрещенных наркотических препаратов. Леди и джентльмены с отталкивающими мешками под желтыми глазами, писал автор статьи, постоянно получают опиум и кокаин от некоей фирмы, контролируемой «хорошо известным театральным магнатом, недавно прогремевшим успехами его театра неподалеку от Пиккадилли…». И так далее. Повторяю, Сейнт подал в суд, легко выиграл иск и предстал перед публикой немного замаранным триумфатором. При этом вылез наружу любопытный факт: автор статьи остался неизвестным. Ведущий репортер «Морнинг экспресс» был в отпуске. Статью, поступившую в редакцию в машинописном виде, приписали ему: под ней стояла его подпись — удачная подделка. Сейнт отрицал, что знает об этом бизнесе, и доказал свою непричастность. В кои-то веки «Морнинг экспресс» была посрамлена. Статью прислали из Моссберна, деревни близ Кембриджа, о том же свидетельствовала, по словам секретаря редакции, печать на конверте. Была предпринята слабая попытка определить автора, но обвинили в итоге всю «Мекс», как называется, кажется, у вас, журналистов, эта газета. Мистер Сейнт был страшно оскорблен и воплощал торжествующую добродетель.

— Что из всего этого следует?

— На конверте стоял штемпель деревни около Кембриджа.

— Вы намекаете на Феликса? — взвился Найджел. — Гарденер? Где он находился шесть лет назад? Найджел помолчал и, враждебно глядя на Аллейна, ответил:

— Вы, наверное, и сами уже знаете, что тогда он только-только поступил в Кембридж. Он опережал меня на два года.

— Понятно.

— Погодите, что у вас на уме?

— Просто подумалось… Та статья, похоже, принадлежала перу студента. Такие вещи сразу бросаются в глаза.

— И что дальше? Куда вы клоните?

— Все просто: возможно, Гарденер мог бы пролить на это свет.

— Только и всего? — Найджел облегченно перевел дух. — А я уже подумал, что вы считаете автором статьи его.

Аллейн бросил на него любопытный взгляд.

— В том году Сюрбонадье отчислили из Кембриджа.

— Сюрбонадье? — медленно повторил за ним Найджел.

— Его самого. Теперь вам понятно?

— Вы хотите сказать, что Сюрбонадье мог написать ту статью и вообще слишком много знал про своего дядю?

— Существует такая вероятность.

— Действительно…

— Штука в том, что все это случилось шесть лет назад.

— Сюрбонадье мог шантажировать Сейнта шесть лет подряд.

— Мог.

Зазвонил телефон, Аллейн снял трубку.

— Да. Кто? Пришлите его сюда. — Он повернулся к Найджелу. — Это может оказаться кстати.

— Кто это?

— Лакей Джейкоба Сейнта.

— Осведомитель?

— Да. Терпеть их не могу! Они заставляют меня испытывать стыд.

— Неужели? Может, мне уйти?

— Нет, останьтесь. Возьмите сигарету, прикиньтесь одним из наших. Вы уже виделись сегодня утром с Гарденером?

— Нет, я как раз собирался ему позвонить. Боюсь, он долго не забудет эту историю…

— Если вообще когда-нибудь забудет. Вы бы на его месте забыли?

— Никогда! Но, думаю, меня гораздо больше тревожило бы, что полиция считает меня виноватым. А его сильнее всего потрясло то, что именно он произвел смертельный выстрел.

— Разве не этого надо ждать от невиновного?

— Рад слышать, что вы называете его невиновным! — произнес Найджел с чувством.

— Что-то я многовато болтаю, — пробормотал Аллейн. — Заходите!

Дверь открылась, и в кабинет вошел высокий худой мужчина предосудительно привлекательной внешности. Его бледность была немного избыточной, глаза великоваты, рот мягковат. Он нежно прикрыл дверь и замер.

— Доброе утро, — поприветствовал его Аллейн.

— Доброе утро, сэр.

— Вы хотели видеть меня в связи с убийством Артура Сюрбонадье.

— Я подумал, что могу вам понадобиться, сэр.

— Зачем?

Лакей бросил взгляд на Найджела, но Аллейн оставил это проявление осторожности без внимания.

— Я вас слушаю.

— Позволю себе осведомиться, сэр, может ли кое - какая конфиденциальная информация об отношениях покойного господина Сюрбонадье с моим нанимателем…

— Ясно, — оборвал его Аллейн. — Вы пришли с заявлением.

— Нет, сэр. Я хотел только осведомиться. Не хочу вмешиваться в неприятные вещи, сэр. С другой стороны, некоторое события заслуживают внимания полиции.

— Утаивание сведений, могущих иметь ценность для полиции, грозит вам еще большими неприятностями. Если же вы ожидаете мзды…

— Прошу вас, сэр…

— …то ее вам не видать. Если ваши сведения окажутся полезными, вас вызовут в качестве свидетеля, и ваши услуги будут оплачены.

— Что ж, сэр, — произнес посетитель с неприязненной усмешкой, — вы предельно откровенны.

— Советовал бы вам последовать моему примеру.

Лакей немного поразмыслил и устремил на инспектора боязливый взгляд.

— Это был всего лишь эпизод… — начал он.

— Выкладывайте! — поторопил его Аллейн. — Не откажетесь записать, Батгейт?

Найджел послушно уселся за стол.

— Как я понимаю, вы — лакей Джейкоба Сейнта.

— Да, сэр, вернее, был им.

— Ваше имя?

— Джозеф Минсинг. Возраст—23 года. Адрес: 299-а, Ганновер-сквер, — начал проявлять откровенность Минсинг.

— Расскажите своими словами об этом эпизоде.

— Он имел место месяц назад, до премьеры этой пьесы. Если точно, днем двадцать пятого мая, я запомнил дату. Мистер Сюрбонадье пришел к мистеру Сейнту. Я отвел его в библиотеку и остался в холле. У них случилась злая перепалка, я слышал почти все. — Минсинг запнулся и как будто засмущался.

— Продолжайте.

— Сначала мое внимание привлекли громкие слова мистера Сюрбонадье о том, что он знает, за что мистер Сейнт заплатил мистеру Мортлейку две тысячи фунтов. Мистер Сейнт от этого буквально взбесился, сэр. Сначала он говорил негромко, хотя обычно он разговаривает пронзительным тоном. Мистер Сюрбонадье несколько раз повторил «Я это сделаю» очень вызывающим тоном. Насколько я понял, сэр, он пытался оказать давление на мистера Сейнта и добиться другой роли в пьесе. Сначала мистер Сейнт грозил ему и гнал его прочь, но потом оба успокоились и заговорили тише, как благоразумные люди.

— Вы по-прежнему их слышали?

— Не все. Мистер Сейнт как будто пообещал мистеру Сюрбонадье главную роль в следующей постановке, утверждая, что распределение ролей в этой уже не может изменить. Они немного поспорили и договорились. Я слышал, сэр, как мистер Сейнт обещал завещать мистеру Сюрбонадье свои деньги. «Не все, — уточнил он. — Кое-что получит Джанет. Если ты умрешь первым, то ей отойдет все». Они изучали завещание, сэр.

— Откуда вы знаете?

— Когда мистер Сейнт и мистер Сюрбонадье вышли, я увидел его на столе.

— Увидели и прочли?

— Скорее проглядел, сэр. Можно считать, что я уже был с ним знаком, сэр. Мы с дворецким были свидетелями при его подписании неделей раньше. Оно короткое: две тысячи фунтов в год мисс Эмерелд, остальное — мистеру Сюрбонадье, кое-какие другие распоряжения. В случае кончины мистера Сюрбонадье состояние отходило мисс Эмерелд.

— Что-нибудь еще?

— После этого они как будто притихли. Мистер Сюрбонадье попросил уведомить его письмом о распределении ролей для следующей постановки. Вскоре после этого он ушел.

— Вы работали у мистера Сейнта шесть лет назад?

— Да, сэр, я чистил столовые приборы.

— Мистер Мортлейк посещал его в то время?

— Да, сэр, — ответил лакей с удивленным видом.

— Но не в последнее время?

— В последнее время — очень редко.

— За что вас выгнали?

— Прошу прощения, сэр?

— Думаю, вы слышали вопрос.

— Не по моей вине, — угрюмо ответил Минсинг.

— Понятно. Значит, вы затаили на него злобу?

— В этом нет ничего удивительного.

— Кто лечит мистера Джейкоба Сейнта?

— Кто его врач, сэр?

— Да.

— Мм… Сэр Эверерд Сим, сэр.

— В последнее время он посещал мистера Сейнта?

— Он посещает его регулярно.

— Ясно. Это все? В таком случае вы можете идти. Подождите полчаса за дверью, вам надо будет подписать заявление.

— Благодарю вас, сэр.

Лакей беззвучно открыл дверь, помялся на пороге и тихо сказал:

— Мистер Сейнт ненавидел мистера Сюрбонадье.

И он закрыл дверь с другой стороны.

Найджел становится сыщиком

— Видите машинку? — обратился Аллейн к Найджелу. — Не откажетесь перепечатать свои каракули?

— Конечно. Кто такой Мортлейк?

— Один неуловимый господин, мы приглядываем за ним уже не один год. На процессе о клевете его имя даже не упоминалось, но оно подразумевалось между строк. Он американец и имеет прозвища Снежок и Тупица.

— Ну и ну! Сейнту не позавидуешь!

— Зачем ему завидовать? Вы печатайте, печатайте…

— Если это его рук дело, — тарахтел Найджел на пару с машинкой, — значит, он был там еще раз.

— Старик Блэр клянется, что нет. Я говорил с ним ночью, пока вы ловили такси.

— Он мог уснуть и пропустить Сейнта.

— Он говорит, что бодрствовал после нашего прихода в своей нише. Полицейский у дверей думал, что он находится с остальными на сцене.

— Занятно, Блэр ведь не говорил с полицейским.

— Я тоже так думал. Он называет себя человеком замкнутым, отвергающим чужое общество. К тому же такого в «Единороге» еще не случалось.

— К чему был ваш вопрос о враче Сейнта?

— Я хотел выяснить, как у этого пожилого джентльмена со здоровьем.

— По какой причине?

— Он похож на сердечника: слишком краснолицый. Найджел пожал плечами и навис над клавишами.

— Готово! — объявил он через короткое время.

Аллейн позвонил в колокольчик, вызывая констебля.

— Минсинг еще здесь? Человек, недавно бывший у меня?

— Здесь, сэр.

— Зачитайте это ему, пусть подпишет. А потом гоните его. Ужасный человек!

— Слушаюсь, сэр. — Констебль ухмыльнулся и вышел.

— Значит, так, Батгейт, — начал Аллейн. — Если вы действительно хотите быть полезным, я могу дать вам задание. Выясните, кем был журналист, написавший ту статью. Поройтесь и отыщите его. Установите, если сумеете, существует ли связь между ним и нашими персонажами. Узнайте, был ли он знаком с Сюр- бонадье или Гарденером — погодите, экий вы прыткий! — и не представлял ли его один из них другому. Усвоили?

— Да. Полагаю, я найду его имя в архиве газеты.

— Да, в отчете по делу. Войдите!

В дверь просунул голову сержант Бейли.

— Вы заняты, инспектор? — спросил он.

— Если речь о «Единороге», то нет.

— О «Единороге». — Бейли вошел и с разрешения Аллейна сел. Найджел набрал в рот воды в надежде услышать что-нибудь новенькое.

— Отчет по патронам готов, — начал Бейли. — Белое пятно оставлено косметикой мисс Вон. Она в пузырьке с надписью «Сцена, белила». Пузырек опрокинулся, но того, что в нем осталось, хватило для сравнения с пятном на перчатке. Все леди пользуется одним и тем же составом, кроме нее. Для мисс Вон его готовили по особой формуле. Я был у фармацевта.

— На большом пальце перчатки найдено то же самое вещество?

— Да. Я поражен, сэр. Зачем ей было его убивать? Я думал на ту, другую…

— На каких основаниях, Бейли?

— На основании ее замашек, — проговорил Бейли с нескрываемым отвращением. — Наплела про свою гримерную, врала без зазрения совести! Я изучил показания и еще больше укрепился в своем мнении…

— К тому же это приближает ее к состоянию Сейнта: она наследница первой очереди после покойного. Сейнта регулярно осматривает кардиолог, к чьим советам он, без сомнения, не прислушивается. Есть от чего вытаращить глаза!

— Не стану спорить, сэр. Но давайте прикинем: что, если моя мисс Эмерелд крадет у Сейнта перчатку — у них тесные отношения, она наверняка часто с ним видится. Она кладет куда-нибудь перчатки и патроны — скорее всего в один из ящиков стола, куда никто не заглядывает. Вот она на сцене, вот подходит к столу, ждет, чтобы выключили свет, натягивает перчатку, подменяет патроны, сует перчатки в сумку мисс Макс. Нельзя же было оставлять их рядом со столом! Ей отлично известно, что грызня между Сейнтом и его племянником непременно выплывет наружу. Остается удавить Сейнта шарфиком — и денежки у нее!

— Замечательный замысел! Ей оставалось только обмакнуть палец перчатки в белила мисс Вон, иначе все было бы слишком просто…

— Да, здесь загвоздка, — угрюмо согласился Бейли.

— Послушайте меня! — не вытерпел Найджел.

— Тсс! — сказал Аллейн.

— Нет, я скажу! Мисс Вон показала, как Сюрбонадье ударил ее в плечо. Вдруг этот состав был у него на руке, и… Нет, не то, простите.

— Простим его, Бейли? — спросил Аллейн сержанта.

— Все мы порой ошибаемся, — великодушно произнес детектив Бейли. Найджел молчал с виноватым видом.

— Все равно готов спорить, что это Сюрбонадье опрокинул пузырек, — пробормотал он.

— Более чем вероятно, — согласился Аллейн.

В этот момент в кабинет вошел инспектор Фокс.

— Вот и сторонник господина реквизитора, — молвил Аллейн.

— Доброе утро, мистер Батгейт. Да, я считаю, что это он. Как вы можете сбрасывать со счетов историю с люстрой? К тому же он знал, что муляжи лежат во втором ящике. Все на месте: мотив, поведение и все прочее.

— А перчатки? — напомнил Аллейн.

— Их оставил на сцене Сейнт, и Пропс ими просто воспользовался.

— Как насчет белил мисс Вон на перчатке Сейнта, использованной Пропсом?

— Все просто: Сейнт побывал у нее в гримерной, — ответил Фокс ворчливо.

— Изобретательно, Фокс, — похвалил Аллейн подчиненного, — но, по-моему, все равно не совсем верно. Насколько я понимаю, эти белила сохнут, как липкая пудра. Если бы Сейнт испачкал ими свою перчатку, они бы давно высохли к тому моменту, когда рукой в перчатке брали патроны, а то, что очутилось на патронах, имело бы консистенцию порошка и не прилипло бы к гильзе. Изучение в лупу показало, что вещество попало на гильзу еще сырым.

— То же самое относится к Феликсу, — подхватил Найджел. — По словам мисс Вон, он покинул ее комнату после нашего ухода, а затем они встретились уже у него.

Аллейн медленно обернулся.

— Вот это вы верно подметили: когда в зале было темно, ее комната пустовала.

— Понимаю… — протянул Фокс.

— А я нет, — признался Найджел.

— Не понимаете? Что ж, я пока ничего не стану объяснять. Следующий наш шаг — новая встреча с мистером Джейкобом Сейнтом. Он как будто обещал нас навестить? Знаете, я не побрезгую его пригласить. А вы делайте то, что вам приказано, Батгейт!

— Мне бы остаться и послушать дядюшку Джейкоба! — взмолился Найджел.

— Вон отсюда!

Как Найджел ни клянчил, ему было ясно сказано, что лучше выметаться, иначе его вышвырнут силой. Он откланялся, провожаемый улыбками инспектора Фокса и сержанта Бейли.

Покопавшись в редакционном архиве, он добыл полный отчет об исковом деле Джейкоба Сейнта и установил имя репортера. Это был некий Эдвард Уэйкфорд, шапочный знакомый Найджела, ныне литературный редактор одного еженедельника. Найджел созвонился с ним и договорился о встрече в баре на Флит-стрит, одном из излюбленных мест газетчиков. Там они заказали в одиннадцать часов утра по огромной кружке светлого пива и заговорили о процессе.

— Вы освещаете убийство в театре «Единорог»? — поинтересовался Уэйкфорд?

— Да, я. Я дружу с Аллейном из Скотленд-Ярда, мы вместе были на спектакле. Мне, конечно, несказанно повезло, но, говоря откровенно, с ним очень трудно: он зрит в корень.

— Необыкновенный человек! — подтвердил Уэйкфорд. — Могу рассказать вам об одном расследовании… — Что он и сделал.

— Я обратился к вам по поручению Аллейна, — сообщил Найджел, выслушав рассказ. — Ему нужно знать, известно ли вам, кто сочинил ту приписываемую вам статью про подноготную тяжбы Сейнта о клевете.

От ответа Уэйкфорда Найджел чуть не свалился с табурета.

— Я всегда считал, что ее накропал Артур Сюрбонадье.

— Черт возьми, Уэйкфорд, это же просто потрясающе! Почему вы так считали?

— Просто я был знаком с этим паскудником и переписывался с ним, так что он запросто смог бы подделать мою подпись. Он был племянником Сейнта и мог располагать конфиденциальными сведениями.

— Зачем ему надо было это делать? Старик Сейнт оплачивал его образование. За все, что у него было, он должен был благодарить дядю.

— Они тем не менее никогда не ладили. Сюрбонадье вечно был по уши в долгах. Кстати, тогда он был не Сюрбонадье, а Артуром Саймсом. Сейнт тоже не святой: его фамилия — всего лишь Сайме. Артур вскоре после этого угодил в пренеприятную историю и был отчислен из университета. Впоследствии дядя предоставил ему шанс попробовать себя на сцене, и он поспешил переименоваться в Сюрбонадье.

— За статью ему не заплатили?

— Конечно, нет.

— Тогда не понимаю, зачем…

— Я тоже не понимаю, разве что он был исключительно мстительным и уже тогда сильно пил.

— Сейнт его не заподозрил?

— Сейнт доказывал, что никакой подделки не было и что автор статьи — я. Но поверили, к счастью, мне. Стиль не совсем мой, хотя подражание довольно удачное.

— Вы знакомы с Феликсом Гарденером?

— Нет, а что?

— Мы с ним друзья. Он попал в ужасное положение.

— Согласен. Но ведь полиция его не подозревает?

— Уверен, что нет. Но штука в том, что выстрел в Сюрбонадье произвел он. Сама мысль для него невыносима.

— Да уж, можно посочувствовать. Что ж, это вся помощь, какую я могу вам оказать. А что с этого буду иметь я? Я бы мог украсть у вас статью, но это не в моем стиле.

Найджел хлопнул его по плечу — дружески, но довольно рассеянно.

— Когда это произошло, Феликс был еще только первокурсником. Вряд ли он способен пролить на это свет. Но с Сюрбонадье он мог быть знаком.

— Расспросите его. А мне уже пора.

— Я чрезвычайно вам признателен, Уэйкфорд.

— Не за что. Всего хорошего! — сердечно попрощался Уэйкфорд и ушел.

Найджел раздумывал, как ему быть: кинуться с докладом к Аллейну или сначала сообщить Гарденеру ободряющее, как он полагал, известие. Решение было принято в пользу Гарденера. Найджел так спешил, что покатил к нему на Слоун-стрит на такси.

Гарденер был дома и пребывал в совершенно растрепанных чувствах. Судя по всему, он в прострации сидел у окна и, обернувшись к вошедшему Найджелу, удручил его своим испуганным видом.

— Найджел! — воскликнул он. — Это ты?!

— Привет, старина!

— Привет. Я тут сижу и думаю… Похоже, это не сойдет мне с рук. Ночью у меня перед глазами стояло только его мертвое лицо, но когда рассвело, я стал понимать, чем все это кончится. Меня арестуют за убийство, и я ничего не смогу доказать. Значит, меня ждет виселица.

— Прекрати нести вздор! — взмолился Найджел. — Зачем им объявлять тебя виновным? Ты же умный человек!

— Я знаю, зачем он меня расспрашивал. Он думает, что это я подложил боевые патроны.

— Он далек от таких мыслей. Он идет по совершенно другому следу. Из-за этого я к тебе и пришел.

— Извини. — Гарденер упал в кресло и прикрыл ладонью глаза. — Я веду себя как полный осел. Рассказывай!

— Помнишь иск Джейкоба Сейнта о клевете?

Гарденер вытаращил глаза.

— Как любопытно, что ты задаешь мне этот вопрос! Я сам недавно об этом думал.

— Тем лучше. Подумай еще. Ты был тогда знаком с Сюрбонадье?

— Его отчислили вскоре после моего поступления в Кембридж, к тому же мы с ним учились в разных колледжах. Его настоящая фамилия — Сайме. Да, мы встречались.

— Тебе тогда не приходило в голову, что это он написал статью в «Морнинг экспресс», из-за которой Сейнт затеял тяжбу?

— Боюсь, я теперь плохо помню подробности. Кажется, в то время об этом говорил один третьекурсник…

— Статью отправил неизвестный автор, выдавший себя за сотрудника «Мекс». Письмо со статьей пришло из Моссберна, это рядом с Кембриджем.

— Теперь вспомнил! — Гарденер выдержал паузу. — Вряд ли ее автором был Сюрбонадье. Зачем ему было резать курицу, несущую золотые яйца?

— Считалось, что у него плохие отношения с дядей.

— Это верно, припоминаю разговоры об этом. Странный был субъект, подверженный приступам необузданного гнева.

— Почему его исключили?

— По ряду причин. Женщина, наркотики… По этому поводу разразился страшный скандал.

— Наркотики, говоришь?

— Да. Сейнт, узнав об этом, грозил полностью лишить его поддержки. Но он как-то это пережил, а потом вылетел — кажется, из-за шашней с фермерской дочкой… Господи, к чему все это?

— Не догадываешься? Если ту статью написал он, то очень возможно, что он годами шантажировал Сейнта.

— Хочешь сказать, это Сейнт?.. Нет!

— Но кто-то это сделал.

— Я даже отчасти склонен думать, что он покончил с собой. С него бы сталось заодно отправить меня на виселицу. — У Гарденера был такой вид, как будто он заставил себя выговорить это ради того, чтобы испытать ужас от собственных слов. Найджел невольно сравнил его с ребенком, листающим страницы книжки и заведомо знающим, что испугается страшных картинок.

— Выбрось это из головы, Феликс. Из всех подозреваемых ты у них на последнем месте, — сказал он в надежде, что так оно и есть. — Лучше припомни, как звали тогдашних друзей Сюрбонадье.

— Был один — форменная свинья! — по фамилии Гейнор. Больше никто не приходит в голову. Гейнор вроде бы погиб в авиакатастрофе.

— Негусто. Вспомнишь еще что-нибудь — дай мне знать. Я пошел. А ты, старик, возьми себя в руки, сделай одолжение!

— Постараюсь. До свидания, Найджел.

— До свидания. Не звони, я выйду сам.

Гарденер проводил его до двери и отпер замок. Найджел задержался, выуживая из складки в кресле выпавший из кармана портсигар, поэтому его не заметила подошедшая к двери Стефани Вон.

— Феликс, — заговорила она, — я должна была с тобой увидеться. Ты должен мне помочь. Если тебя спросят про…

— Помнишь Найджела Батгейта? — перебил ее Гарденер.

Только теперь она увидела Найджела и не смогла вымолвить ни слова. Найджел прошествовал мимо нее и молча спустился вниз.

Квартира Сюрбонадье

Под полуденный бой часов Биг-Бена Найджел возвратился в Скотленд-Ярд. Главный инспектор уголовной полиции Аллейн был занят, поэтому Найджелу пришлось подождать в коридоре у двери кабинета. Вскоре дверь распахнулась, и донесшийся изнутри рев оповестил его о присутствии Джейкоба Сейнта.

— Это все, что я знаю. Можете рыть хоть до посинения, все равно ничего больше не найдете! Я — человек простой, инспектор…

— Я совершенно другого мнения, мистер Сейнт, — вежливо изрек Аллейн.

— Вся эта ваша комедия меня утомляет. Это очевидное самоубийство. Когда дознание?

— Завтра в одиннадцать.

Сейнт издал рокочущий звук и вывалился в коридор. Там он уставился на Найджела, не узнал его и заспешил в сторону лестницы.

— Привет, Батгейт! — сказал Аллейн из двери. — Заходите.

Найджел, принудив себя к подвигу смирения, сумел отчитаться о беседе с Уэйкфордом с деланным безразличием. Аллейн внимательно его выслушал.

— Версия Уэйкфорда имеет право на существование, — молвил он. — Сюрбонадье был оригинальным типом. Он мог написать статью, повесить ее на Уэйкфорда и молча радоваться, что нанес дядюшке Джейкобу удар исподтишка. Мы знаем, что примерно неделю назад он пытался его шантажировать. Это не так притянуто за уши, как может показаться.

— Сейнт сам клялся, что это не он, — я говорю о временах судебного процесса.

— Клялся, а как же! Если бы автором статьи оказался его племянник, то к нему отнеслись бы как к более надежному авторитету, чем к репортеру, помышляющему только о сенсации. Нет, в некотором смысле это разумная версия.

— В вашем тоне слышится сомнение.

— У вас тонкий слух.

— Гарденер тоже сомневается, что статью написал Сюрбонадье.

— Что?! Вы с ним виделись?

— Да. Он ужасно напуган и думает, что вы обвините его.

— Он не считает автором статьи Сюрбонадье?

— Так он говорит, и вполне искренне, хотя понимает, что версия об авторстве указывает скорее на Сейнта, чем на него самого. Но у меня все равно есть чувство, что он считает, что в этом что-то есть.

— Повторите мне его слова.

Найджел воспроизвел с максимально доступной ему достоверностью свой разговор с Гарденером, потом скрепя сердце описал появление мисс Вон и ее незавершенную речь.

— О чем она хотела его предупредить?

— А вы не догадываетесь? — спросил Аллейн.

— Нет, никак.

— Пораскиньте мозгами.

— Перестаньте! — не выдержал Найджел. — Вы не Торндайк[§].

— И очень об этом сожалею. Мне бы его логику! Она пригодилась бы мне при копании в кембриджском старье.

— Думаете, Сюрбонадье мог покончить с собой?

— Нет, ему бы не хватило духу. Надеюсь, вы сознаете важность сведений Гарденера о кембриджских наркоманах?

— Из нее следует, что Сюрбонадье был так или иначе осведомлен о махинациях своего дяди, — смущенно проговорил Найджел.

— Мне пора, — свернул беседу Аллейн, глянув на часы.

— Куда?

— В квартиру убитого.

— Можно мне с вами?

— Вам? Не знаю. Вы в этом деле пристрастная сторона.

— В отношении Феликса?

— Да. Если пойдете со мной, то дайте мне слово, что будете об этом помалкивать.

— Клянусь, я буду нем как рыба.

— Никому ни слова! Запрещаются жесты, кивки, двусмысленные фразы…

— Ни за что!

— Поклянитесь.

— Клянусь!

— Хорошо. Пообедаем — и вперед.

Они пообедали дома у Аллейна и после ликера и сигарет отправились домой к Сюрбонадье, на Джералдс-роу. Там дежурил полицейский констебль, отдавший им ключи. У двери Аллейн повернулся к Найджелу.

— Я догадываюсь, что мы здесь найдем, — сказал он. — Дело неприятное. Вы уверены, что хотите во всем этом участвовать?

— Я как вы, — ответил Найджел. — Не хочу стоять в стороне.

Квартира состояла из четырех комнат, ванной и кухоньки; все двери располагались справа от длинного коридора. Первая вела в спальню Сюрбонадье, вторая в гостиную, из которой можно было пройти через складные двери в маленькую столовую. Дальше находились кухонька и ванная, крайним помещением была еще одна спальня. Последняя комната выглядела нежилой и была забита всевозможными коробками и старой мебелью. Убирались во всех квартирах дома супруги и их сын, обитавшие на первом этаже. Заглянув в меньшую спальню, Аллейн вздохнул и позвонил в Скотленд-Ярд, чтобы позвать на подмогу инспектора Фокса или сержанта Бейли.

Гостиная была, наоборот, пышной, богато обставленной. Над буфетом висела красочная афиша-приложение к журналу «La Vie Parisienne» в рамке. Повсюду были разложены оранжевые и пурпурные подушки. Аллейн с отвращением повел носом.

— Начнем здесь, пожалуй. У него, конечно, стол атласного дерева, терпеть такие не могу!

Он достал связку ключей, нашел нужный и вставил в замок.

— Это его ключи? — спросил Найджел.

— Его.

Замок щелкнул, Аллейн откинул крышку, и на пол полетели бумаги, которыми был туго набит стол.

— Господи! Хорошо, что вы со мной, Батгейт. Счета в одну стопку, квитанции в другую. Проспекты сюда, письма туда. Читайте все и говорите мне, когда найдете что-то интересное. Погодите, личные письма лучше отдавайте мне. Ну, начнем! Старайтесь складывать счета в хронологическом порядке, хорошо?

Счетов было видимо-невидимо, многие повторялись по несколько раз, сопровождались напоминаниями — сначала подобострастными, далее робкими, просительными, укоризненными, нетерпеливыми и, наконец, угрожающими, с переходом к требованиям немедленного погашения. Такового, впрочем, обычно не происходило.

Провозившись с полчаса, Найджел сделал первое открытие.

— Смотрите, Аллейн! Примерно год назад он оплатил все счета в ответ на угрозы поставщиков принудить его к уплате, но после этого, как я погляжу, не оплатил уже ни одного, невзирая на все угрозы! Надо полагать, старик Сейнт совал ему подачки раз в год.

— Старик Сейнт говорит, что не платил Сюрбонадье содержания. Он рассчитался за его долги в Кембридже, привел его в театр и дал понять, что дальше малыш Артур должен будет выкручиваться сам.

— Правда? Значит, он ожидал поступления средств, если судить по письмам из магазинов.

— На какую сумму он рассчитался в последний раз?

— Сейчас прикину…

Найджел предпринял попытку суммирования, чертыхаясь про себя, и после нескольких заходов торжественно отрапортовал:

— Две тысячи фунтов стерлингов! Столько он заплатил в мае месяце и примерно столько же был должен теперь.

— Что это у вас в руках?

— Его банковская расчетная книжка. Он превысил кредитный лимит. Сейчас уточню… Май прошлого года, больших поступлений не видно. Похоже, он расплачивался наличными. Вот, нашел: двадцать пятого мая выплачено две тысячи фунтов.

— Понимаю… — задумчиво проговорил Аллейн.

— Не похоже ли это на деньги, добытые шантажом?

— Похоже.

— У Сейнта. Держу пари, он шантажировал Сейнта!

— Может быть.

— Вы еще сомневаетесь?

— Есть немножко. А вот и старина Фокс!

Инспектор Фокс не обрадовался услышанному.

— Он все еще верен своему реквизитору, — объяснил Аллейн. — Но продолжим наш скорбный труд.

— Похоже, покойный хранил все до одного полученные письма, — сказал Фокс. — Вот пачка писем от некоего Стеффа.

— Стефф? — насторожился Аллейн. — Дайте взглянуть!

Он схватил письма и отошел с ними к окну, где застыл, просматривая страницу за страницей и складывая их лицом вниз на подоконник.

— Настоящая свинья! — высказался он вдруг.

— Феликс называл его так же, — напомнил Найджел.

— Да, она мне это говорила.

— Она?..

— Стефани Вон.

— Стефф?.. Понимаю! — опомнился Найджел. — Так письма от нее!

— Боже… — Аллейн разочарованно покосился на него. — Как вы рассеянны!

— Нашли что-нибудь полезное, сэр? — спросил Фокс.

— Да, и немало. Все вместе производит тяжелое впечатление. Начинается в образцовом стиле ведущей актрисы — экстаз, высокий штиль, флирт в правилах высшего общества. Но потом он, похоже, предстал перед ней в истинном свете. Она чем-то напугана, но изъясняется по-прежнему манерно и цветисто. Далее следуют две записочки. «Прошу, Артур, прекратим это. Мне очень жаль. Ничего не поделать, если я изменилась». И подпись. Это написано два дня назад. Последняя записка, совсем в другом духе, отправлена только вчера утром.

— Выглядит так, будто она флиртовала одновременно с ним и с Гарденером, — отозвался Фокс. — Не вижу, чем это может нам помочь.

— Боюсь, может, пусть и не много, — возразил Аллейн. — Но вернемся к поискам.

Наконец содержимому письменного стола пришел конец, и Аллейн повел их в запасную спальню, где утомительный обыск продолжился. Сотрудники Скотленд-Ярда проявляли удручающую въедливость. Из гардероба был извлечен старый чемодан. Найджел включил электричество и задернул занавески. Аллейн открыл чемодан. В нем хранились письма от множества женщин, ценность которых исчерпывалась тем, что они проливали дополнительный свет на отталкивающую натуру Сюрбонадье.

На дне чемодана лежали две аккуратно сложенные старые газеты. Аллейн схватил одну, развернул и свернул вверх кричащим заголовком, прочитанным Фоксом и Найджелом через его плечо: «КОКАИН!» Ниже была расшифровка: «Поразительное разоблачение незаконной наркоторговли. Призрачное счастье и его последствия».

Это был мартовский номер «Морнинг экспресс» 1929 года.

— Вот оно! — воскликнул Найджел. — Видите подпись, Аллейн? Это автограф Уэйкфорда!

— Так оформлялись все его статьи?

— Пожалуй. Разворот, специальный материал. В «Мекс» всегда так делали.

— Подпись воспроизведена весьма отчетливо, — молвил Аллейн. — Прямо лекало для копирования. Так и просится, чтобы подделать.

— Несомненно, — проговорил Фокс медленно, — это касалось покойного даже в том случае, если он был ни при чем.

— Вот именно, — рассеянно поддакнул Аллейн, читая репортаж. — Здесь все указывает на Сейнта. А что в этой газете? Наверняка отчет о деле по обвинению в клевете.

— Вы совершенно правы, сэр.

— Да. А теперь займемся спальней нашего малыша Артура. Мы ищем маленький сейф. На что вы так смотрите, Батгейт?

— На вас, — просто ответил Найджел.

В богато украшенной спальне стоял сильный запах благовоний.

— Какая гадость! — С этими словами Аллейн распахнул окно.

Аллейн и Найджел снова взялись за дело. Фоксу была поручена ванная. Первым его открытием там стал шприц в шкафчике над раковиной. Найджел тоже нашел шприц — он хранился в прикроватной тумбочке вместе с продолговатым пакетиком.

— Опиум, — определил Аллейн. — Я так и подумал, что он по-прежнему им балуется. — Он внимательно осмотрел пакетик. — Такой же мы изъяли у Зловонного Карлоса.

При первой же попытке обмануть Как лихо мы сплетаем паутину!

— Воистину! — согласился Фокс и вернулся в ванную.

— Обожаю Фокса, — сказал Аллейн. — Он — блестящее воплощение и последнее чудеснейшее проявление грубого здравомыслия. В комоде ничего нет, в карманах костюмов мистера Сюрбонадье тоже пусто, разве что… Что это?

Он наткнулся на очередное письмо — на сей раз скромное, написанное на простой бумаге. Найджел взял у него письмо и прочел:

Дорогой мистер Сюрбонадье, пожалуйста, перестаньте обращать на меня внимание, потому что я жалею о том, что сделала, папа очень зол, что узнал, а Берт — славный парень, поэтому я ему все сказала, и он меня простил, но говорит, что если вы хотя бы еще раз на меня взглянете, то он с вами разделается, так что прошу вас, сделайте одолжение, больше на меня не смотрите. Искренне ваша Трикси. P.S. Я ничего не сказала про эти пакетики, но больше не желаю их получать. Т.

— Кто такой Берт? — спросил Найджел.

— Театрального реквизитора зовут Альберт Хиксон, — объяснил Аллейн.

— Один — ноль в пользу Фокса, — сказал Найджел.

— Верно, он так подумает. Значит, Трикси получала для него наркотики… Придется мне снова увидеться с Трикси.

Он поставил рядом с гардеробом стул, взгромоздился на него и дотянулся до верхней полки.

— Сюда!

Найджел кинулся на зов. Из-за кожаной шляпной коробки Аллейн достал прочную железную коробку.

— Вот то, что мы ищем! — провозгласил он.

Содержимое железной коробки

— Как, черт возьми, вы узнали, что он это прячет? — спросил Найджел.

Аллейн слез со стула и вынул из кармана ключик на длинной тонкой цепочке.

— Он носил это на шее. Нетрудно было предположить, что ключ отпирает что-то подобное. Такие шкатулки производит одна-единственная фирма, и ключи от них не похожи ни на какие другие. Поскорее отопрем!

Он вставил ключик в скважину и дважды повернул. Замок щелкнул и разомкнулся. Аллейн откинул крышку.

— Снова бумаги… — разочарованно протянул Найджел.

— А как же! Подождите.

Аллейн поставил коробку на стеклянную поверхность туалетного столика, достал из кармана два пинцета и с их помощью аккуратно приподнял лист голубой почтовой бумаги. Лист оказался сложенным. Он осторожно развернул его и наклонился. Найджел слышал, как он втягивает носом воздух.

— Не трогайте, — предупредил Аллейн, — только смотрите.

Найджел раскрыл глаза пошире. На бумаге были несколько раз написаны одни и те же слова: «Edward Wakeford. Edward Wakeford. Edward Wakeford».

Аллейн молча вышел из комнаты и вернулся в сопровождении Фокса. В руках у него была сложенная газета из чемодана. Он приложил заголовок статьи к бумаге на туалетном столике. Подписи были одинаковые.

— Зачем он это хранил? — шепотом спросил Найджел.

— Уместный вопрос, — молвил Фокс. — Человеческая натура — странная материя, сэр, очень странная. Скорее всего дело в суете тщеславия.

— Суета сует, — прокомментировал Аллейн. — Но не в этот раз, Фокс.

Второй бумагой в коробке оказалось письмо, подписанное H.J.M. и начинавшееся с обращения: «Дорогой мистер Сейнт…»

— Вот это да! — воскликнул Аллейн. — Из тумана сомнительной славы выплывает бывший лакей. Он говорил об этом письме от Мортлейка. «К письму приложен мой чек на пятьсот фунтов в погашение нашего небольшого долга. Товар поступит по назначению. Торговля чесучовым шелком идет безупречно, и у меня большая надежда на «Селаниз» в июне, когда прибудет наш Чарльз. Преданный вам…» Вот радость, вот восторг, не правда ли, дружище Фокс? Мортлейк собственной персоной! Пережиток нашей последней добычи. Помните, Фокс? Не смейте забывать!

— Я все прекрасно помню. Чесуча — это героин, «Селаниз» — кокаин. Мы сцапали тогда всех, кроме Мортлейка.

— А «наш Чарльз» — не кто иной, как Зловонный Карлос, упеченный на пять лет, да будет благословенна его душонка! Мортлейка ждет столько же. Вот, значит, что готовил Сюрбонадье для Джейкоба Сейнта…

— Что ж, сэр, должен сказать, что теперь существуют улики и против Сейнта. Хотя, согласитесь, письмецо Трикси свидетельствует в пользу моей правоты.

— Похоже, вы оба взяли след! — весело сказал Найджел.

— Не корите нас за наши маленькие радости. В коробке больше ничего нет.

Аллейн опять сложил листки, стараясь не прикасаться к поверхностям, и убрал их в поданный Фоксом черный лакированный чемоданчик. Потом закрыл железную коробку, вернул ее на гардеробную полку и закурил.

— Теперь с этими бумажками поработает Бейли. Здесь больше ничего нет. Я вызову мисс Вон. Хотя нет, лучше позвонить.

Аллейн уселся на кровать, закинул ногу на ногу и стал раскачиваться взад-вперед с выражением крайнего отвращения на лице. Справившись с телефонной книгой, он, презрительно передернув плечами, набрал номер на аппарате у изголовья. Найджел и Фокс ждали.

— Это квартира мисс Стефани Вон? Можно с ней поговорить? Скажите, что это Родерик Аллейн. Спасибо.

В паузе Аллейн медленно водил пальцем по телефону.

— Мисс Вон? Извините за беспокойство. Я звоню из квартиры Сюрбонадье. Мы собирались заняться сегодня его бумагами, но это, оказывается, очень хлопотное дело. Тут нашлись кое-какие письма… Да. Понимаю, насколько это неприятно. Думаю, вам будет проще всего встретиться со мной здесь. При возникновении вопросов я бы мог сразу их задать. Вы чрезвычайно любезны. Сейчас я запру квартиру и уйду, но у меня есть намерение вернуться сюда часов в девять вечера. Не могли бы вы прийти? Может быть, вас подвезти? Понимаю. Значит, в девять. До встречи. — Он повесил трубку. — Который сейчас час?

— Пять, — подсказал Найджел.

— Фокс, отвезите бумаги в Скотленд-Ярд, пусть Бейли займется ими. И отпустите констебля, караулящего снаружи.

— Снаружи! — повторил за начальником Фокс.

— Не присылайте никого ему на смену. Я справлюсь здесь сам.

— Вы продежурите все время до девяти? — удивился Найджел.

— До девяти — или раньше.

— Я могу еще пригодиться?

— Можете, — ответил Аллейн. — Займитесь Феликсом Гарденером. Скажите ему, что полиция считает, что ту статью в «Морнинг экспресс» написал Сюрбонадье. Спросите, что еще он может нам сообщить об обстоятельствах учебы Сюрбонадье в Кембридже. Что ни припомнит, все придется кстати. Вдруг он что - то утаивает? Вы же говорите, что он нервничает? Если он решит, что мы его подозреваем, то естественной реакцией будет отрицать прежние отношения с Сюрбонадье.

Найджел смущенно заерзал.

— Мне не нравится тянуть из него жилы.

— Тогда от вас не будет толку. Я сам им займусь.

— Извините, если я вас утомляю.

— Все непрофессионалы утомительны. Вам хочется приносить пользу, но неприятной работы вы чураетесь. То же самое было в деле Уайлда. Лучше вам в это не соваться, Батгейт. Зря я вам не сказал этого с самого начала.

— Если вы можете меня заверить, что Феликсу ничего не угрожает…

— Никому из тех, кто находился на сцене и за кулисами, безопасность не гарантирована. У меня есть своя версия, но она может оказаться ошибочной. Я вовсе за нее не держусь, и новые события могут превратить в подозреваемого любого, хоть самого Гарденера, хоть старика Блэра. Вы хотите, чтобы я поклялся положа руку на сердце, что Гарденер меня не интересует, но этого я сделать не могу. Конечно, он меня интересует. Из револьвера стрелял он. Я мог бы там же его арестовать. Он — член этой шайки, и мне еще нужно доказать самому себе, что это не он подложил боевые патроны. Он, как и все остальные, не спешит делиться с нами тем, что знает. Если он невиновен, то поступает глупо, водя за нос полицию. Возможно, у него есть для этого свои особые резоны. Он влюблен. Вот и поломайте над этим голову. Если хотите, можете поделиться с ним версией о Сейнте, и если он знает о прошлом Сюрбонадье что-то способное пролить свет на эту версию и вознамерится поделиться этим с вами — тем лучше. В противном случае мне придется просить вас считать меня просто сыщиком, выполняющим свою работу, и не ждать никаких сведений, кроме тех, которые вы сможете опубликовать в своей газете. Я понятно выражаюсь?

— Более чем. Полагаю, у меня получится задрать нос не хуже, чем у любого другого, — выдавил Найджел.

— Жаль, что вы так на это смотрите. Как вы намерены поступить?

— Можно мне подумать? Если я решу отойти в сторону, то вы можете не сомневаться, что я не разглашу сегодняшние находки. Можете поверить моему слову. Я представлю подготовленный для газеты материал вам на одобрение.

— Достойный ответ! Сообщите мне о своем решении сегодня вечером у меня дома, хорошо? А теперь я вынужден попросить вас обоих уйти.

Найджел вышел следом за Фоксом в коридор. Прежде чем скрыться за дверью, он оглянулся.

— Я не прощаюсь.

— До свидания, старина, — отозвался инспектор Аллейн.

Фокс отпустил сторожившего квартиру констебля и повернулся к пребывавшему в замешательстве Найджелу.

— Держу пари, вы считаете, что главный инспектор перегибает палку, сэр, — начал он. — Но вы это напрасно! Таков, знаете ли, профессиональный этикет. Он к вам неравнодушен, потому и позволяет себе такую, с позволения сказать, чертовскую откровенность. Для него главное — работа. А за Гарденера не переживайте. Он — марионетка, не более того. Начнет утаивать сведения — тем хуже для него.

— Не думаю, что он к этому склонен, — возразил Найджел.

— Тем лучше. Если вы решите нам помочь, мистер Батгейт, то, уверен, вы об этом не пожалеете, а главный инспектор Аллейн будет весьма доволен.

Найджел взглянул на широкую уютную физиономию Фокса и внезапно понял, что этот человек ему по душе.

— Я очень признателен вам за участие, — сказал он. — Я был немного раздражен. Он заставил меня почувствовать себя полным ослом — а ведь я им восхищаюсь!

— В этом вы не одиноки, сэр. Что ж, мне пора. Нам не по пути, сэр?

— Мне на Честер-Террас.

— А мне в Скотленд-Ярд. Пусть злоумышленники трепещут! Всего доброго, сэр.

— Всего доброго, инспектор.

До квартиры Найджела на Честер-Террас было недалеко пешком от Джералде-роу. Он быстро зашагал, еще не до конца оправившись от отповеди Аллейна. На третьей сотне ярдов мимо него проехало такси, державшееся близко к тротуару, как будто в поисках пассажира. Найджел машинально покрутил головой и тут увидел, что в такси сидит пассажир, вернее, пассажирка. На ее лицо упал свет уличного фонаря, и он узнал Стефани Вон. Она не подала виду, что узнала его. Он проводил такси взглядом. Видимо, она что-то неверно поняла и едет в квартиру Сюрбонадье, решил он. Тем не менее таксист медленно миновал узкую улицу, повернул налево и исчез из виду.

«Чудеса!» — подумал Найджел, задумчиво бредя дальше.

— Чудеса! — произнес он вслух.

У себя дома он включил свет и, поразмыслив, решил поправить настроение посредством сочинения письма Анджеле Норт, не имеющей отношения ко всей этой истории. Будучи ревностной обожательницей главного инспектора уголовной полиции Аллейна, она могла понять чувства Найджела. Посоветует ли она ему остаться в игре? Назовет ли смешными его угрызения и нежелание «тянуть из Гарденера жилы»? Но задавать ей вопросы, не нарушая правил конфиденциальности, было нельзя. Что же ему делать, черт возьми? Лучше всего — отправиться в «Куинс» на Клайведен-плейс и поужинать. Но он не был голоден.

Аллейн, устав от него, выставил его молокососом и педантом. Боже, он ведь знает, что Феликс не убивал Артура Сюрбонадье. Почему бы тогда не спросить его самого?..

Истошно задребезжал телефон. Найджел со стоном потянулся к трубке.

— Это ты, Найджел? — спросил напряженным голосом Гарденер. — Слушай, мне необходимо с тобой увидеться. Сегодня утром я умолчал кое о чем, касающемся Кембриджа. Какой я дурак! Мы можем встретиться прямо сейчас?

— Можем, — сказал Найджел, — конечно!

— Ты ко мне или я к тебе? Хочешь поужинать у меня?

— Да, — поспешно ответил Найджел, — спасибо, Феликс.

— Смотри, не передумай. Я жду.

— Да, спасибо, Феликс, — повторил Найджел.

Он был готов кричать от счастья. Его проблема решилась сама собой. Он метнулся в ванную и тщательно умылся. Потом переменил рубашку и причесался. Желая заслужить одобрение Аллейна, он набрал номер квартиры Сюрбонадье и долго ждал ответа, но так и не дождался. Аллейн ушел. Ничего, он позвонит ему позже. Он схватил шляпу и помчался вниз, остановил такси, назвал адрес Гарденера и откинулся на спинку сиденья. Только сейчас до него дошло, какой умной была догадка Аллейна, что Гарденеру будет что поведать об особенностях поведения Артура Сюрбонадье в его бытность студентом. Постепенно Найджелом завладела мысль, еще недавно казавшаяся нелепой. Сначала он ее гнал, но мысль оказалась цепкой и заставила его заняться ею, призвав на помощь логику. И тогда его осенило.

— Эврика! — прошептал он. — Конечно! Каким же слепцом и болваном я был!

Завершение мысли было обескураживающим:

«Бедняга Феликс…»

Тем временем квартира Сюрбонадье погрузилась в полный мрак.

Гарденер вспоминает прошлое

— Если ты не возражаешь, Найджел, — начал Гарденер, — я намерен прямо сейчас облепить душу. Хочу очистить воздух. Я налил тебе выпить. Садись.

Найджел видел, что он уже меньше нервничает, лучше держит себя в руках, похож на человека, принявшего решение и радующегося этому.

— Значит, так. Когда ты приходил утром, я был сам не свой. Не спал ночь и пребывал в ужасном состоянии: мысль, что это я убил Артура Сюрбонадье, сменилась страхом, что твой друг Аллейн подозревает, что я сделал это намеренно. Ты не представляешь, какой это кошмар! Наверное, по-настоящему виновный человек не испытывает такой паники. Мне казалось, что мне не удастся доказать свою невиновность и что, несмотря на все твои слова, они подозревают именно меня…

— Напрасно тебе так казалось.

— Надеюсь. Но тогда у меня были только такие мысли. В голове был полный кавардак, а когда ты стал спрашивать о том деле по обвинению в клевете и о том, знался ли я с Сюрбонадье в Кембридже, я подумал: «Его прислали с этими вопросами. Аллейн решил, что Найджелу я все выложу как на духу». Ты даже не догадываешься, как мне было худо! Нет, не перебивай! В общем, я тебе солгал: сказал, что в те времена мы с Артуром не были знакомы. Это неправда: на самом деле я был с ним хорошо знаком, хотя недолго, пока не разобрался, какой это неприятный человек. Я был моложе его и, наверное, даже дурнее большинства юнцов. Когда он пригласил меня на вечеринку с героином, я решил, что это очень смело, мне захотелось рискнуть…

— Боже правый! — простонал Найджел.

— Вот именно. Я побывал там всего раз. Невероятная гадость! Я набрался не так сильно, как остальные, и подействовало на меня не очень. Наверное, у меня оказалась высокая сопротивляемость. Наутро я почувствовал себя болван болваном и решил, что больше туда ни ногой. Навестил Сюрбонадье и все ему выложил. Не хотелось ходить вокруг да около. Он еще не проспался и был слезлив. Принялся со мной откровенничать, наплел с три короба про своего дядю и… и про Стефани Вон.

Гарденер перевел дух и продолжил:

— Я ктому времени уже видел ее на сцене, в «Отелло». Если я скажу, что уже тогда в нее влюбился, ты можешь счесть это помпезностью, но это правда. Сюрбонадье стал распространяться об их дружбе, и я его возненавидел. Потом он сказал, что его дядя собирается давать ей заглавные роли в спектаклях и что он дядю ненавидит и знает про него много всякого, в частности, про замешанность Сейнта в торговле наркотиками. И про его любовниц наплел. Стефани казалась воплощением невинности, и меня стало мутить от одной мысли, что и она… Говорю же, я был возмутительно молод. Сейнт показался мне олицетворением зла. Кошмар какой-то! В психологии я не силен. Наверное, сыграл свою роль героин. Мы оба были хороши! Когда Сюрбонадье завел заплетающимся языком речь о том, что при желании он может загнать дядюшку в угол, я стал его на это подбивать. Он сказал, что Сейнт отказывается оплачивать его счета, но он столько знает, что сможет его заставить. Он обмолвился о возможности написать статью, и эта мысль показалась мне дельной. Потом я вспомнил, зачем пришел, и попытался ему объяснить, что больше не стану посещать его вечеринки, но он как будто не обращал внимания на мои слова, так был поглощен идеей о статье. Я ушел и с тех пор его сторонился. Когда вышла статья, я сообразил, что это его рук дело. Однажды при встрече он попытался что-то из меня вытянуть. Я коротко ответил, что меня ему опасаться нечего. До этой минуты я ни с кем об этом не говорил.

— Что заставило тебя выложить все мне? — спросил Найджел.

Гарденер ответил не сразу, медленно:

— Я подумал, что полиция примется копаться в прошлом Сюрбонадье и пронюхает, что я давно с ним знаком.

— Не в том дело, — сочувственно проговорил Найджел. — Ты испугался, что они взяли совсем другой след. Я прав? Ты понял, что если они не узнают, что Сюрбонадье шантажировал Сейнта, то будут подозревать… совсем другого человека. Ведь так?

— Выходит, они?..

— Нет, не думаю. Во всяком случае, теперь все встанет на место. Она же не считает тебя виновным?

— Мы оба боялись… А сегодня утром, когда она пришла… Господи, только бы ее не заподозрили!

— Теперь тебе излишне об этом тревожиться. Что касается тебя самого…

— Да, как насчет меня? — Гарденер поднял на него глаза. — Найджел, ты должен ответить мне на один вопрос. Не подозреваешь ли ты сам меня хотя бы немного, в глубине души?

— Нет, даю честное слово!

— Тогда и я клянусь честью, что ни я, ни она не виновны в смерти Сюрбонадье. Я не все могу тебе выложить, но, поверь, мы не виноваты.

— Я тебе верю, старина.

— Вот мне и полегчало, — объявил Феликс Гарденер. — Теперь можно ужинать.

Ужин был замечательный, вино тоже. Друзья болтали обо всем на свете, иногда возвращаясь к роковому делу, теперь уже без прежней опаски. Гарденер вдруг выпалил:

— Страшно подумать, какое незавидное будущее ждет семью Сайме!

— А ты не думай! Лучше подумай об «Единороге».

— Ты о постановке? Поверишь ли, он уже склоняется к тому, чтобы и дальше ставить «Крысу и Бородача»!

— Неужели?

— Представь себе! Как только нас перестанет беспокоить полиция. Я, конечно, отказался, Стефани тоже. Остальным это тоже не понравилось, но до отказа не дошло. Потом он сообразил, что приглашение на заглавные роли других актеров может отпугнуть зрителей. Вдруг в газетах появятся разгромные рецензии? В общем, на следующей неделе мы начинаем репетировать новую пьесу.

— Что будешь делать ты?

— Ждать. «Единорог» не единственная труппа. — Он скорчил усталую гримасу. — Мне говорят, что я пользуюсь популярностью и что случившееся мне будет только на руку. Сентиментальное сочувствие и нездоровое любопытство способны творить чудеса. Перейдем в гостиную.

Стоило им усесться у камина, как в дверь квартиры позвонили, и слуга Гарденера подал хозяину письмо.

— Это доставил посыльный, сэр.

Гарденер вскрыл конверт и извлек из него листок. Найджел зажег сигарету и стал прохаживаться по комнате. Его заинтересовала фотография брата Гарденера на стене. От ее разглядывания его оторвало восклицание хозяина:

— Час от часу не легче!

Феликс протягивал Найджелу лист бумаги с одним коротким абзацем, который тот прочел, не веря своим глазам:

Если вам дороги жизнь и работа, не лезьте в чужие дела, не то лишитесь того и другого. Забудьте о прошлом, иначе не отделаетесь больной ногой.

Найджел и Гарденер изумленно уставились друг на друга.

— Вот это да! — выдавил Найджел.

— Нет, каково! — простонал Гарденер.

— У тебя болит нога? — осведомился Найджел.

— Болит. Я же говорил, мне отдавили ее на сцене.

— Это сделал человек, благоухавший, как Джейкоб Сайме?

— Так мне показалось, я не совсем уверен.

— Знаешь, это не шутки, — сказал Найджел. — Надо поставить в известность Аллейна.

— Боже правый!

— Без этого все равно не обойтись. Если позволишь, я ему позвоню.

— Где ты его найдешь?

Найджел задумался. Возможно, Аллейн не одобрил бы, если бы он раскрыл, где находится детектив. Вдруг он уже ушел из квартиры Сюрбонадье? Он нашел номер в телефонной книге и набрал его.

— Возможно, его нет дома, — проговорил он вероломно, слушая безответные звонки в квартире на Гералд-роу. Ему стало совестно.

— Никого нет? — спросил Гарденер.

— Попробую позвонить в Скотленд-Ярд, — промямлил Найджел. — Только не сейчас. Давай сперва разберемся с запиской.

Следующий час они с Гарденером гадали, кто мог написать письмо. По мнению Гарденера, это не мог быть Сейнт. Найджел возражал, что тот в гневе способен на что угодно.

— Если он убийца… — начал он.

— А я не уверен, что это его рук дело. Но он может бояться, как бы я, зная что-то из того, что пронюхал о нем Сюрбонадье, не сделал именно то, что я делаю сейчас, — не выложил все начистоту.

— Он знал, что ты дружил с Сюрбонадье?

— Да, Артур нас знакомил. Потом, когда я пошел в актеры, он увидел меня в первой достойной роли и запомнил. Отчасти благодаря этому я попал в его труппу. Сейчас об этом не очень-то приятно вспоминать. Артур, помнится, был сильно этим недоволен и всем твердил, что я прошел в дамки по его семейному билету. Боже, что за грязная игра! Помнишь мои слова об актерах?

— Помню.

— Как они вели себя вчера на сцене рядом с трупом Сюрбонадье! Лицедействовали вовсю — все, кроме Стефани.

Найджел бросил на друга любопытный взгляд. Ему запомнился насмешливый комментарий Аллейна: «Восхитительный уход, не правда ли?», после того как мисс Вон покинула сцену. Помнил он и обольстительный тон, которым она потом ворковала с инспектором. Даже он, Аллейн, излишне долго не убирал руку с ее пострадавшего плечика. Добродетельно вспоминая свою Анджелу, Найджел ощущал свое превосходство.

— Что она сейчас делает? — спросил Гарденер. — Мне хотелось увидеться с ней сегодня вечером. Она обещала позвонить.

— Чем она так напугана? — выпалил Найджел. Гарденер побелел, его лицо приняло утреннее выражение.

— Как не напугаться? — выдавил он. — Она считает, что Аллейн понял, что Сюрбонадье допекал ее, угрожал ей. Вчера нетрудно было увидеть, как на самом деле обстоят дела. Она всегда это от меня скрывала. До сегодняшнего утра я не понимал, что он себе позволяет. Утром она показала мне свое плечо и призналась, что после моего ухода он ее ударил — вот свинья! Господи, если бы я только знал!

— Твое счастье, что ты был в неведении, — сказал Найджел. — А теперь он мертв, Феликс.

— Она говорила, что Аллейн видел ее синяк. Она думает, что он ее подозревает. Она очень взволнована, представляешь ее потрясение?

— Ты тоже за нее испугался?

— Да, сегодня утром. А до того я оставался эгоистичным идиотом и думал только о себе. Как они могут подозревать ее в убийстве? Это чудовищно!

— Успокойся. Я не слышал, чтобы кто-нибудь из них хотя бы намекнул на ее виновность. Повторяю, они идут по совсем другим следам. Я нарушу оказанное мне доверие, если скажу больше этого. А теперь, Феликс, мне пора идти, если ты не возражаешь. Вчера нам всем было не до сна, у тебя до сих пор сонный вид. Прими пару таблеток аспирина, выпей на сон грядущий — и прочь волнения! Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Найджел. Раньше мы не особенно хорошо знали друг друга, но, надеюсь, теперь будет по-другому. Я очень тебе признателен.

— Брось! Иди спать.

До Честер-Террас Найджел добрался только в половине одиннадцатого, смертельно усталым. Однако ему еще предстояло написать материал для завтрашнего номера газеты, и он не хотел оставлять это на утро. Он через силу уселся за пишущую машинку, заправил в нее бумагу. Немного поразмыслив, он напечатал:

УБИЙСТВО В «ЕДИНОРОГЕ»


ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ


СВЯЗЬ С ТЯЖБОЙ СЕЙНТА О КЛЕВЕТЕ

Работая, он не переставал думать об Аллейне. Инспектору следовало узнать о Феликсе. Не выдержав, он потянулся к телефонному аппарату. К этому часу Аллейн уже должен был вернуться домой. Он набрал номер, подпер щеку ладонью и стал ждать.

Ахиллесова пята

После ухода Найджела и инспектора Фокса главный инспектор Аллейн плотно затворил за ними дверь, долго стоял и прислушивался. Фокс поговорил с констеблем за дверью, потом голоса под окном постепенно стихли.

Посторонний наблюдатель счел бы, возможно, что Аллейна одолевают неприятные мысли. У него был тип лица, обычно называемый крылатым: вдавленные уголки рта, как на портрете от решительных мазков кистью, ноздри с заметным вырезом, разлетающиеся уголки черных бровей. Это было привлекательное лицо с постоянным насмешливым выражением, очень живое — когда на него никто не смотрел. В данный момент на нем была гримаса крайнего отвращения, как будто он совершил что-то предосудительное или готовился сделать что-то такое, за что будет потом себя корить.

Справившись с часами и повздыхав, Аллейн погасил свет и занял позицию у окна, за занавеской. Так он мог, оставаясь невидимым, наблюдать за редкими машинами на Джералдс-роу. После ухода Найджела и Фокса минула всего пара минут, когда по улочке очень медленно проехало одинокое такси. Аллейн взирал на него сверху, как коршун, высматривающий добычу, но все равно сумел увидеть запрокинутое кверху лицо пассажира, как если бы он, стоя в машине на полу, пытался разглядеть окно квартиры наверху и одновременно остаться невидимым. Такие ухищрения вызвали у инспектора Аллейна кривую улыбку. Пока он припоминал, где находится ближайшая телефонная будка, такси исчезло. Он отошел от окна, вынул портсигар, но передумал и убрал его в карман. Так прошло еще минуты три-четыре. Его раздумья немилосердно прервало дребезжание телефона на столике у изголовья кровати. На него Аллейн отреагировал более широкой улыбкой и уселся на кровать, не вынимая рук из карманов. После двух десятков звонков, когда уже казалось, что трезвону не будет конца, телефон вопреки логике умолк. Инспектор вернулся к окну. Теперь улица была безжизненной. Когда кто-то зашагал по ней со стороны Элизабет-стрит, он издали услышал шаги. Отскочив от кровати, он сначала с кряхтеньем, потом со стоном отчаяния заполз под кровать, оказавшуюся, на беду, очень низкой, и растянулся на полу ничком. Поправив бахрому мерзкого розового цвета, он замер.

В замке входной двери пошарили ключом, потом вошедший снял обувь — иначе почему о перемещении человека по коридору свидетельствовало только слабое ощущение движения? С еле слышным скрипом повернулась дверная ручка, и сквозь бахрому, в неверном свете уличного фонаря Аллейн увидел, как дверь медленно открывается. В нее проскользнула неясная тень. Легчайший шорох был единственным признаком того, что в комнату кто-то вошел. Какая-то возня, звяканье колец на карнизе. Штора была задернута, в комнату’ перестал проникать свет с улицы. Когда тишина стала совсем нестерпимой, над головой у Аллейна ожил телефон. Кровать над ним прогнулась, матрас коснулся его плеч. Надрывное дребезжание телефона сменилось приглушенным щебетом — похоже, несносный аппарат накрыли подушкой. Аллейн насчитал еще два десятка звонков, прежде чем этой пытке пришел конец.

Найджел, звонивший с Честер-Террас, наконец-то повесил трубку и приступил к трапезе в обществе Гарденера.

Над головой у Аллейна облегченно перевели дух. Он был готов точно так же отреагировать на наступление тишины, но тут кровать опять заскрипела, и груз с его плеч был снят. Следующими звуками стало шуршание ковра, по которому потащили стул, чтобы поставить его у шкафа, скрип дверцы, шорох при перекладывании вещей на полках, металлический стук. Аллейн откашлялся и произнес:

— Не проще ли включить свет, мисс Вон?

Крика не последовало, но по тому, как она ахнула, он понял, что недалеко до истошного визга.

— Кто здесь? — отважно прошептала она.

— Закон! — величественно ответствовал Аллейн.

— Вы?!

— Я. Вы включите свет? Зачем шарить в темноте? Выключатель у двери. — Он яростно чихнул. — Будьте здоровы, мистер Аллейн! — произнес он с почтительностью, какой сейчас не приходилось ждать от нее.

Комнату затопил розовый свет. Аллейн высунул из - под кровати голову и плечи. Она застыла, не успев убрать руку от выключателя. В другой руке она сжимала железную коробку. Глаза ее были донельзя расширены, как у перепуганного ребенка. Чудо как хороша!

Аллейн вылез из-под кровати и выпрямился.

— Пыль под кроватью — самая мерзкая пыль на свете! — посетовал он.

Ее пальцы соскользнули с выключателя на дверную ручку, но и там не удержались, лицо приобрело безвольное выражение. Не подхвати он ее, она шлепнулась бы на пол. Коробка со звоном упала.

— Нет-нет, так не годится, — молвил он. — Вы не из тех, кто чуть что хлопается в обморок. У вас железные нервы! Никакого обморока, сердце бьется на диво ровно.

— Зато ваше, наоборот, того и гляди выскочит наружу!

Он поставил ее на ноги, не выпуская ее локтей.

— Сядьте!

Она высвободилась и опустилась в пододвинутое им кресло.

— Все равно, — проговорила мисс Вон, — вы меня напугали. — Она не сводила с него уверенного взгляда. — Надо же мне было так сглупить и угодить в примитивную западню!

— Я тоже удивляюсь, что вы в нее угодили. Увидев вас в такси, я понял, что действую верно, а потом вы позвонили… Я догадывался, что Сюрбонадье дал вам ключ.

— Я собиралась его вернуть.

— Вот как? Честно говоря, мне трудно представить, чем он вас привлек. У вас трудности с выбором?

— Не всегда.

— Допустим…

— У вас против меня ничего нет! Почему бы мне сюда не прийти? Вы сами мне это предложили.

— В девять часов, вместе со мной. Что вы хотели найти в этой коробке?

— Мои письма, — быстро ответила она. — Я хотела их уничтожить.

— Их в ней нет.

— Тогда я, как Офелия, тем более была обманута.

— Вы не были обмануты, — произнес он с горечью.

— Отдайте мне мои письма, мистер Аллейн. Я готова поклясться всем самым святым, что в них не было ничего, что можно было бы связать с его смертью…

— Я их прочел.

Она побелела.

— Все?

— Да, включая вчерашнюю записку.

— Как же вы намерены поступить? Вы меня арестуете? Вы здесь один…

— Не думаю, что вы окажете сопротивление или закатите скандал. Мне трудно вообразить эту сцену: я выволакиваю вас на улицу, растрепанную и раскрасневшуюся, и изо всех сил свищу в свой полицейский свисток, а вы царапаете мне ногтями физиономию…

— Ну нет, это было бы слишком вульгарно.

И она заплакала — беззвучно, сохраняя благопристойное выражение лица, даже красиво: просто глаза наполнились слезами, и они покатились по щекам. Она быстро промокнула их платком.

— Я замерзла, — сообщила она.

Он подал ей стеганое покрывало с кровати. Оно выскользнуло у нее из рук, и она устремила на инспектора беспомощный взгляд. Он укрыл ее в кресле. Она вдруг вцепилась ему в воротник.

— Посмотрите на меня! Посмотрите же! Разве я похожа на убийцу?

Он сжал ее запястья и попытался высвободиться, но она не ослабляла хватку.

— Поверьте, я не собиралась осуществлять угрозу из своего письма. Мне просто хотелось его припугнуть. — Она убрала руки и выпрямилась. — Вы сделали мне больно, — пожаловалась она.

— Вы сами меня заставили. Пора с этим заканчивать.

— Позвольте мне по крайней мере объясниться! Если, выслушав меня, вы все же сочтете меня виновной, то я пойду с вами без малейших возражений.

— Вынужден вас предостеречь…

— Знаю. Но мне необходимо выговориться. Уделите мне пять минут, выслушайте! Я не сбегу. Если хотите, заприте дверь.

— Хорошо.

Он запер дверь и спрятал в карман ключ. Усевшись на край кровати, он стал ждать.

— Мое знакомство с Артуром Сюрбонадье длилось шесть лет, — заговорила она наконец. — Я приехала в Кембридж для участия в устроенном студентами благотворительном представлении. Мне дали роль Дездемоны. Я была тогда совсем молоденькой начинающей актрисой. Артур в те времена был хорош собой и вообще всегда умел производить впечатление на женщин. Я не жду, чтобы вы это поняли. Он познакомил меня с Феликсом, но я не вспомнила Феликса, когда встретилась с ним потом опять. Он утверждает, что никогда меня не забывал. Артур увлекся мной и познакомил меня с Джейкобом Сейнтом, что очень помогло мне профессионально. В конце года мы оба получили роли в постановке Сейнта. Сказать, что Артур был страстно в меня влюблен, — значит ничего не сказать. Он был так мной поглощен, словно помимо меня на свете вообще ничего не существовало. Это не могло меня не впечатлить. Вот так все и произошло… Он не уставал делать мне предложение, но мне не хотелось замуж, к тому же я быстро поняла, какой это подлец. Он питал какую-то фантастическую ненависть к своему дяде и однажды, еще в Кембридже, накропал статью, в которой наговорил про Сейнта гадостей. По этому поводу была даже судебная тяжба — полагаю, вы о ней знаете, — но Сейнт никогда не считал виноватым Артура, ведь племянник полностью от него зависел. Он рассказывал мне об этом и вообще о своих грехах. Он сохранял для меня привлекательность. А потом я встретила Феликса, и… — Она сделала жест, в котором инспектор заподозрил привычный сценический прием.

— После этого я стремилась прекратить отношения с Артуром. Он меня пугал, угрожал рассказать Феликсу про… про все. — Она помолчала, после чего в ее голосе появились новые нотки. — Феликс, — продолжила она, — был совсем другим человеком. Он принадлежит к другой касте. Он по-своему нетерпим — до смешного! Но при этом он ужасно достойный человек. Если бы Артур ему рассказал, то… Я была в ужасе. Я стала писать эти письма, потом отправилась в Нью-Йорк, а когда вернулась, Артур опять меня подмял. Вчера — кажется, с тех пор уже минули годы! — он явился ко мне и устроил сцену. Я решила его припугнуть и после его ухода написала это письмо…

— В котором написано примерно следующее: «Если ты сегодня же не пообещаешь меня отпустить, я тебя погублю!»

— Господи, я всего-то хотела рассказать Сейнту, что это было делом его рук, что это он написал ту статью!

— Он шантажировал Сейнта не один год. Вы, конечно, знали об этом?

У нее был такой вид, словно в нее угодила молния.

— Вы знали? — повторил свой вопрос Аллейн.

— Нет. Он мне никогда об этом не говорил.

— Понимаю… — протянул Аллейн.

Она смотрела на него умоляюще, растирая запястья, которые он сдавил с излишней силой. Внезапно она протянула ему руку.

— Почему бы вам мне не поверить? Почему бы не пожалеть меня? — прошептала она.

За сим последовала тишина. Несколько секунд оба молчали и сидели без движения. Потом он придвинулся к ней, опять сжал ей руку, но уже не больно. Их пальцы переплелись. Наклонив голову, он застыл в позе глубокого размышления.

— Ваша взяла, — пробормотал он наконец.

Она подалась к нему, поднесла его руку к своему лицу. Свободной рукой она опять избавилась от покрывала, сбросив его на пол.

— Вчера вечером я думала, что вы поцелуете мне руку, — промолвила она.

— И вот сегодня… — Он медленно прикоснулся губами к ее руке.

В наступившей тишине оба слышали, как кто-то быстро шагает по узкой улице. Звук шагов как будто привел ее в чувство. Она выдернула руку и вскочила.

— Примите мои поздравления! — сказала она.

— С чем?

— Вы весьма умны! Вы бы сели в глубокую калошу, если бы меня арестовали. Теперь вы меня отпустите?

— Если вам так нужно…

— Нужно. Скажите, что первым делом заставило вас меня заподозрить?

— Ваша косметика на патронах.

Она посмотрела в окно, на улицу.

— Невероятно! — сказала она тихо. — Этот опрокинутый пузырек у меня на столе… Его опрокинул сам Артур. — Немного поразмыслив об этом, она быстро проговорила: — Получается, что тот, кто это сделал, побывал в моей комнате?

— Да. Ваша комната была пустой как раз перед… перед тем как это случилось. Вы беседовали с Гарденером в соседней комнате.

— Нет-нет, все не так! Он мог бы войти, но не входил. Он в это время находился на сцене. Артур опрокинул пузырек и весь забрызгался. Когда он клал в ящик патроны, у него на руках была моя косметика. Наверное, что-то оставалось на большом пальце, когда он заряжал револьвер. Понимая, что с ним покончено, он решил подстроить так, чтобы Феликса обвинили в убийстве. Феликса или меня. Вдруг он намеренно использовал мои белила? Это в его духе.

— Даже так? Бедное вы дитя!

— Да, так, уж я его знаю.

— А я не знаю, правы ли вы, — сказал Аллейн.

— Уверена, что права.

— Попробую взглянуть на дело под этим углом, — сказал он, не отдавая себе отчета, что говорит. Он смотрел на нее жадным голодным взглядом, словно не мог наглядеться.

— Мне пора. Могу я забрать письма, или они конфискованы?

— Забирайте.

Он принес из соседней комнаты письма. Она тщательно их перебрала.

— Одного не хватает.

— Сомневаюсь.

— Говорю вам, одного письма недостает. Вы его, случайно, не выронили?

— Это все, что мы нашли.

Она рассеянно оглядела комнату.

— Я должна его найти. Оно наверняка где-то здесь. Он грозился показать Феликсу именно его.

— Мы все перетряхнули. Должно быть, он его сжег.

— Нет-нет, я уверена, что не сжег. Умоляю, позвольте мне его поискать! Я знаю все его тайники.

И она приступила к настойчивым поискам. Один раз она прервалась и оглянулась на Аллейна.

— Вы, случайно, не…

— Клянусь, я не припрятывал никаких ваших писем!

— Простите!

Она возобновила поиски. Через некоторое время ей пришлось признать, что поиски не дали результата.

— Если письмо найдется, вы его получите, — заверил ее Аллейн. Она поблагодарила его, но было видно, что она недовольна. Чтобы заставить ее смириться с неудачей, Аллейн сказал, что намерен вызвать такси.

— Не надо! Я сама остановлю такси на углу. Так будет лучше.

— Я с вами. Осталось только запереть квартиру.

— Нет, мы простимся прямо сейчас. — Она засмеялась. — Вас не должны видеть со мной, я не хочу вас компрометировать.

— Nous avons change tout cela[**].

— Вы так считаете, инспектор? Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Стефани. Не будь я полицейским…

— Что тогда?

— Отдайте мне ключ, мадам.

— Вы о ключе от квартиры? Куда я его задевала? Новая пропажа!

— Это не он у вас на цепочке?

Он слегка потянул за цепочку у нее на шее, нащупал ключ, спрятанный под платьем, и снял его. При этом они встали чуть ли не нос к носу, и он увидел, что она вся дрожит.

— Вы совершенно без сил! — сказал он. — Может, мне все-таки вас проводить? Доставьте мне это удовольствие!

— Прошу вас, не надо! Еще раз спокойной ночи.

Он дотронулся до ее руки.

— И вам того же.

Она сделала еще один шажок ему навстречу, заглянула ему в глаза, улыбнулась. В следующее мгновение он привлек ее к себе и обнял.

— Что происходит? — проговорил он грубовато. — Я знаю, что вы мне категорически противопоказаны, и все же… Поцеловать вас?

— Почему бы нет?

— Лучше ответьте, почему бы да.

— Как странно вы на меня смотрите! Можно подумать, что вы исследуете мое лицо дюйм за дюймом.

Он резко ее выпустил.

— Прошу вас, уйдите.

Через мгновение ее уже не было. Высунувшись в окно, он смотрел, как она выходит на тротуар. Она свернула на Саут-Итон-плейс. Через несколько секунд из проулка вышел мужчина, задержался, чтобы закурить, и отправился в том же направлении.

Аллейн аккуратно закрыл окно и погасил свет. Идя к двери, он споткнулся о коробку, оставшуюся лежать там, где ее уронила мисс Вон. Он нагнулся и открыл ее. На его лице возникло выражение облегчения. Он покинул квартиру, забрав с собой коробку.

В квартире опять надрывался телефон, но его уже никто не слышал.

Дознание

Минут через десять после возвращения к себе домой Аллейн ответил на телефонный звонок.

— Наконец-то! — сказал Найджел.

— Вы звонили в квартиру Сюрбонадье через двадцать минут после ухода оттуда? — спросил Аллейн.

— Да. Откуда вы знаете?

— Я слышал звонки.

— Почему тогда не ответили?

— Я лежал под кроватью.

— Что?! Этот телефон постоянно барахлит.

— Не важно. В чем дело?

— Я побывал у Феликса. Он меня позвал. Вы оказались правы.

— Давайте не по телефону. Жду вас в Ярде завтра в девять.

— Договорились, — сказал Найджел. — Спокойной ночи.

— Спокойного вам сна под ангельской охраной! — устало сказал Аллейн и сам пошел спать.

Наутро Найджел явился в Скотленд-Ярд со своей статьей и с рассыльным.

— Это превращается в привычку, — заметил Аллейн, подвергая статью строгой цензуре. Остатки рассыльный повез на Флит-стрит.

— А теперь слушайте! — сказал Найджел.

Он пересказал откровения Гарденера и предъявил анонимное письмо. Аллейн выслушал его со всем вниманием и тщательно исследовал письмо.

— Я рад, что он решил рассказать вам все это, — молвил он. — Думаете, он повторит то же самое под протокол и подпишет показания?

— Скорее всего. Насколько я понимаю, преодолев первый шок после убийства Сюрбонадье, он сообразил, что вы можете заподозрить его в преступном умысле. Потом, после того как я услышал, как мисс Вон просила его что-то не повторять, он смекнул, что опасность может грозить ей и что лучше ему выложить все, что он знает, лишь бы отвести от нее подозрения. Он сознает, что сказанное им изобличает Сейнта, а может, и его самого. Он вовсе не уверен, что это дело рук Сейнта. Он склонен считать случившееся самоубийством.

— Ту же склонность, причем настойчивую, обнаруживает сам мистер Сейнт, — угрюмо заметил Аллейн и нажал звонок на своем письменном столе.

— Пригласите инспектора Фокса, — сказал он появившемуся в дверях констеблю.

До прихода инспектора он вдумчиво изучал полученную от Найджела бумагу.

— Добрые вести, Фокс, — изрек Аллейн. — Наш убийца проявляет склонность к изящной словесности: он пишет письма. Дело начинает проясняться.

— Вот как? — бросил Найджел.

— Представьте себе! Фокс, это письмо пришло на квартиру Гарденера. Доставлено примерно в восемь тридцать вечера. Вот конверт. Надо будет обыскать помещение местной службы доставки. Ищите отпечатки. Это будут пальчики Гарденера и «неизвестного». Я догадываюсь, кто это такой.

— Можно спросить, кто же? — не удержался Фокс.

— Мужчина, которого мы, честно говоря, еще не включали в число подозреваемых. Своим ревностным желанием помочь полиции, беспрерывными предложениями и воистину неотразимыми манерами он пока что добился того, что на него наши подозрения не пали. Имя этого человека…

— Откуда мне знать, сэр?

— …Найджел Батгейт!

— Ах вы, безмозглое чучело! — не сдержался Найджел. Увидев потрясенную физиономию Фокса, он спохватился. — Прошу прощения, инспектор. Как и мистер Сейнт, я не всегда выступаю поклонником вашего комедийного искусства. Верно то, инспектор Фокс, — продолжил он со спокойным достоинством, — что вы обнаружите на этой бумаге отпечатки моих пальцев. Но не на всей, только на уголке: я помнил об осторожности.

— Боюсь, сэр, в этот раз вы от нас ускользнете, — торжественно произнес Фокс, колышась от сдерживаемого смеха. — Вы бы себя видели, мистер Батгейт!

— Предлагаю не задерживаться на моей профессиональной безмозглости и перейти к делу, — продолжил Аллейн. — Фигурирует ли среди театрального реквизита пишущая машинка?

— Фигурирует, «Ремингтон» из первого и последнего актов.

— Где она хранится?

— В бутафорской — время от времени. После спектакля они, как правило, восстанавливают декорации первого акта, так что к моменту прихода актеров в театр она находится на сцене, а после последнего акта — в бутафорской. На всякий случай мы уже проверили ее на отпечатки. На клавиатуре были пальцы мистера Гарденера, по бокам — реквизитора, который ее таскает.

— Ныне система снятия отпечатков пальцев предана такой широкой огласке, что даже самый тупой преступник вряд ли о ней забудет. Кто пользовался машинкой в последнем акте? Вспомнил — Гарденер! Снимите с письма копию для меня, а само письмо не откажите передать Бейли, Фокс. И пусть еще раз проверит саму машинку. Не считайте меня чудаком! А сейчас надо подготовиться к дознанию. Слава Богу, у нас презентабельный коронер.

— Если можно так выразиться, — вставил Фокс веско.

— Вы о чем? — не понял Найджел.

— Я о том, что некоторые из них смахивают на судей, выносящих смертные приговоры. Скучные старцы! Этот — другое дело: воплощение благоразумия! С ним не соскучишься.

— Я возвращаюсь на Флит-стрит, — предупредил Найджел. — Встречусь с Феликсом и приду на дознание вместе с ним. Он приведет своего адвоката.

— Я жду целый выводок этой публики. Говорят, к делу привлечены громкие имена, в частности, Сейнт - Джейкоб и Филипс Филипс, прославившийся в делах о клевете. Что ж, до встречи, Батгейт.

Найджел провел пару часов в своем рабочем кабинете, трудясь над краткими портретами участников дела. Главный редактор одобрил его работу, и в 10.40 Найджел поехал на метро на Слоун-сквер, а оттуда к Гарденеру. Адвокат, молодой и сверхъестественно напыщенный, был уже на месте. Они выпили по рюмочке шерри, и Найджел попытался оживить атмосферу парочкой острот, не получивших должного отклика. Адвокат, носивший совершенно не шедшую ему фамилию Реклесс[††], моргал, как филин, а Гарденер был слишком взвинчен для веселья. После шерри троица уселась в такси.

Коронерское дознание в общем и целом разочаровало множество людей, так его ждавших. Деятельность полиции так и осталась непроясненной. Аллейн лаконично поведал о случившемся в театре и удостоился от коронера подчеркнуто уважительного отношения. Глядя на друга, Найджел испытывал возвращавшее его в детство чувство восторга от совершавшегося у него на глазах священнодействия.

Аллейн изложил характеристики револьвера и патронов к нему.

— Не заметили ли вы чего-то особенного в оружии или патронах? — спросил коронер.

— Обычный калибр для такого «смит-и-вессона» — 0.455. Отпечатки пальцев отсутствовали.

— Преступник действовал в перчатке?

— Вероятно.

— А муляжи патронов?

Аллейн рассказал и про них, не забыв о песчинках из развалившегося муляжа в суфлерской и в обоих ящиках стола.

— Какой вывод вы из этого делаете?

— Реквизитор отдал муляжи режиссеру, а тот, как обычно, сунул их в верхний ящик.

— Вы предполагаете, что потом кто-то переложил их во второй ящик, оставив в верхнем боевые патроны?

— Именно так, сэр.

— Что еще вы можете сказать о патронах?

— Я заметил на них беловатые пятна.

— Как вы это объясняете?

— Я счел их следами косметического средства, применяемого актрисами в качестве грима.

— Актрисами, но не актерами?

— Полагаю, что нет. В гримерных актеров его не было.

— Вы нашли в гримерных актрис пузырьки с этим средством?

— Совершенно верно.

— Во всех пузырьках было одно и то же содержимое?

— Не совсем.

— Вы смогли определить, из какого пузырька происходило средство, пятна от которого остались на револьвере?

— Анализ показал, что это был пузырек из гримерной исполнительницы главной роли. Раньше тем вечером там разлилась бутылочка с косметическим средством.

— Кто пользуется гримерной исполнительницы главной роли?

— Мисс Стефани Вон и ее костюмерша. На протяжении вечера к мисс Вон заходили другие члены труппы. Я сам посетил мисс Вон перед первым актом. Тогда средство еще не было разлито. Я столкнулся там с покойным, находившимся под воздействием спиртного.

— Соблаговолите рассказать присяжным о расследовании, проведенном вами сразу после трагедии.

Рассказ Аллейна занял не мало времени.

— Вы обыскали сцену. Нашли ли вы что-либо, пролившее свет на дело?

— Я нашел пару перчаток в сумке, использовавшейся на сцене. В нижнем ящике стола я обнаружил муляжи патронов.

— Что вы можете сказать об этих перчатках?

— На одной было белое пятно, анализ которого выявил его идентичность с пятнами на патронах.

Это заявление взволновало зрителей. Показания Аллейна продолжились. Он описывал свои беседы с актерами, которые с тех пор успели подписать свои тогдашние показания. Это стало новостью для Найджела, которого интересовала их реакция на его деятельность. Аллейн почти ничего не сказал о дальнейших действиях полиции, и коронер, позволявший ему самому решать, что говорить, что нет, не настаивал.

Следующим вызвали Феликса Гарденера. Тот, при всей бледности, давал показания вполне четко. Он признал, что револьвер принадлежал его брату, и добавил, что отдал реквизитору всю обойму, шесть патронов, превращенных тем в муляжи.

— Вы были в гримерной мисс Вон перед несчастьем?

— Да, вместе с главным инспектором уголовной полиции Аллейном, навестившим меня с другом перед первым актом. После первого акта я туда не возвращался.

— Вы заметили на туалетном столике опрокинутый пузырек с белым косметическим средством?

— Нет, сэр.

— Мистер Гарденер, опишите, как вы произвели выстрел из револьвера.

Гарденер, сильно побледнев, воспроизвел сцену дрожащим голосом.

— Вы сразу поняли, что произошло?

— Пожалуй, не сразу, — ответил Гарденер. — Меня ошеломила отдача. Кажется, у меня промелькнула мысль, что в барабан попал холостой патрон.

— Вы продолжили исполнять свою роль?

— Да, — тихо ответил Гарденер, — автоматически… Потом до меня стало доходить… Но мы все равно продолжали.

— Мы?

Гарденер помялся.

— В этой сцене участвовала также мисс Вон.

Была предъявлена, к безграничному удовольствию зрителей, пара серых замшевых перчаток.

— Это ваши?

— Нет, — ответил Гарденер со смесью удивления и облегчения.

— Вы видели их раньше?

— Не припомню.

Затем Гарденер опознал анонимное письмо и рассказал, как его доставили и при чем тут «больная нога».

— Вы узнали того, кто отдавил вам ногу?

Гарденер нерешительно покосился на Аллейна.

— У меня было смутное ощущение, кто это, но потом я решил, что оно слишком нечеткое.

— Кто же это был, по вашему ощущению?

— Я обязан на это отвечать? — Он опять взглянул на Аллейна.

— Вы говорили о своем ощущении главному инспектору Аллейну?

— Да, но с оговоркой, что оно ненадежное.

— Чье имя вы назвали?

— Ничье. Инспектор Аллейн спросил, не почувствовал ли я некий запах. Я ответил утвердительно.

— Запах духов?

— Да.

— С кем он у вас ассоциировался?

— С мистером Джейкобом Сейнтом.

Филипс Филипс возмущенно вскочил. Успокоив его, коронер повернулся к Гарденеру.

— Благодарю вас, мистер Гарденер.

Настала очередь Стефани Вон. Она вела себя собранно и достойно, отвечала четко. Она подтвердила все сказанное Аллейном о белилах и сказала, что пузырек опрокинул после ухода всех остальных Сюрбонадье. Его смерть она считала самоубийством. Присяжные были исполнены сочувствия — и сомнения.

За мисс Вон проследовал весь актерский состав. Беркли Крамер убедительно сыграл убитого горем джентльмена старой школы. Джанет Эмерелд исполнила сильный актерский номер под названием «Извержение горячих чувств». В ответ на вопрос, чем объясняется вопиющее расхождение между ее показаниями, с одной стороны, и сказанным мисс Макс и режиссером — с другой, она беззастенчиво разрыдалась и заявила, что сердце ее разбито. Коронер взирал на нее холодно и назвал ее неудовлетворительной свидетельницей. Мисс Димер была, напротив, по-юношески искренней и говорила с трогательным придыханием. Ее показания категорически не относились к делу. Зато режиссер и мисс Макс проявили прямоту и благоразумие. Реквизитор выглядел и вел себя как настоящий убийца и вызвал у всех угрюмые подозрения. Трикси Бидл завела песню: «Я невинная девушка», но явно была напугана и заслужила мягкое обращение.

— Вы говорите, что хорошо знали покойного. Означает ли это очень близкие отношения?

— Полагаю, можно назвать это и так, — ответила бедняжка Трикси.

Ее отец был рассеян, уважителен и вызывал жалость. Говард Мелвилл был честен, откровенен и бесполезен. Старик Блэр давал показания с упрямым видом. Его попросили перечислить имена людей, входивших в театр через служебный вход, что он и сделал, назвав также инспектора Аллейна, Батгейта и Джейкоба Сейнта. Были ли на ком-нибудь из них те самые серые перчатки?

— Были, — подтвердил старый Блэр скучным тоном.

— На ком же?

— На мистере Сейнте.

— Мистер Джейкоб Сейнт? Вы уверены?

— Да, — сказал Блэр и ушел.

Джейкоб Сейнт показал, что является владельцем театра, что погибший приходился ему племянником и что он виделся с ним перед спектаклем. Он признал, что перчатки его, вспомнил, что оставил их за кулисами, но не припомнил, где именно. Он побывал в комнате мисс Эмерелд, но, кажется, без перчаток. Вероятно, он положил их где-то на сцене. К удивлению Найджела, напряжение между Сейнтом и Сюрбонадье упомянуто не было. Лакея Минсинга не вызывали.

Итоговое выступление коронера было довольно пространным. Он затронул возможность самоубийства, но назвал ее маловероятной. Он аккуратно подталкивал присяжных к вердикту, который они и вынесли после двадцатиминутного отсутствия: убийство, совершенное невыясненным человеком людьми.

Выйдя из суда, Найджел зашагал за Аллейном. За ним шли Джанет Эмерелд и Сейнт. Он хотел нагнать Аллейна, но его опередила мисс Эмерелд, схватившая инспектора за руку.

— Инспектор Аллейн!

Аллейн остановился и посмотрел на нее.

— Это все вы! — Она говорила тихо, но неистово. — Это вы подсказали ему так со мной обращаться. Почему меня выбрали мишенью подозрений и оскорблений? Почему так легко отделался Феликс Гарденер?

Почему он не арестован? Это он стрелял в Артура. Позор! — В ее голосе появились истерические нотки. Проходившие мимо оглядывались и даже останавливались.

— Джанет! — прикрикнул на нее Сейнт. — Вы с ума сошли? Прекратите!

Она повернулась и напустилась на Сейнта. После рыданий, от которых волосы вставали дыбом, она позволила ее увести.

Аллейн проводил ее задумчивым взглядом.

— Она не сумасшедшая, мистер Сейнт, — пробормотал он. — Не думаю, что Изумруд безумен. Скорее это злоба на грани отчаяния.

И, не замечая Найджела, он свернул за ними.

Со Слоун-стрит в Скотленд-Ярд

Вторую половину дня Найджел посвятил отчету о коронерском, дознании. Он был сильно озадачен количеством новых сведений. Коронер ловко прошелся по тяжбе Джейкоба Сейнта о клевете, совершенно не упомянул опьянения Сюрбонадье, зато много раз совал нос в гримерную Стефани Вон. Присяжные, проявив редкое послушание, не рвались задавать свои собственные вопросы. Старшина жюри, подобно Слоненку из сказки, казалось, готов был протрубить: «Для меня все это сложновато…» Найджел полагал, что, удалившись для короткого обсуждения, присяжные не отвергли возможность самоубийства, но не стали на ней задерживаться и решили, что все слишком сложно, поэтому ограничились решением попроще. Он чувствовал, что Аллейн доволен, и в очередной раз пересмотрел свое собственное отношение к делу.

Как теперь выяснилось, раньше он считал убийцей Сейнта. Однако у того было самое лучшее алиби. Он сидел в зале один, но Блэр клялся, что не видел, чтобы владелец «Единорога» возвращался на сцену в антрактах. Он, конечно, мог бы покинуть свою ложу, когда погас свет. В этой связи Найджела посетила любопытная идея. Предположим, Джейкоб Сейнт воспользовался темнотой, чтобы покинуть свою ложу и через дверцу авансцены попасть на подмостки. После того как этой дверцей воспользовались Стейвли и Найджел, ее заперли, но Сейнту не составило бы труда завладеть ключами от нее. Свет еще горит, Сейнт восседает в ложе, на виду у всей публики. Потом — полное затемнение. Сейнт покидает ложу, проскальзывает в дверцу, которую он мог заранее отпереть, идет прямиком к столу, сталкиваясь по пути с Гарденером, выдвигает ящики и заменяет муляжи боевыми патронами. Свет загорается — и все опять видят Сейнта в ложе «Единорога»!

Очень довольный собой, Найджел позвонил в Скотленд-Ярд. Аллейн отсутствовал, но на 4 часа назначил встречу. Найджел передал, что придет в 4.30.

От нетерпения ему не сиделось на месте. Его распирало от новой версии. Подумав о Феликсе Гарденере, он решил отправиться на Слоун-стрит и поговорить с ним. Звонить ему он не стал. Если Феликса не окажется дома, он дойдет пешком до Найтсбриджа и оттуда поедет в Скотленд-Ярд на автобусе. Ему было пора размяться.

Слоун-сквер, остановка между Итонией и Челси, имела солнечный и дружелюбный вид. Найджел купил гвоздику для петлицы, отправил своей Анджеле глупую телеграмму и пружинисто зашагал дальше. Слоун-стрит, знающая себе цену и всегда немного скучающая, на сей раз пребывала в деловом настроении. Найджел чуть не перешел на бег; еще немного — и он принялся бы насвистывать и вращать тросточкой. Он весело глянул на потрепанного господина, рассматривающего витрину мебельного магазина. Окна Гарденера на втором этаже были открыты. Поболтав со швейцаром и отказавшись от лифта, Найджел взбежал по застеленной толстым ковром лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Дверь квартиры оказалась открыта, и Найджел, не звоня, миновал маленький холл. Прежде чем войти в гостиную, он собирался окликнуть хозяина, и уже набрал в легкие воздуху, как вдруг из гостиной донесся женский крик:

— Если я это сделала, то только ради тебя, Феликс! Он был твоим заклятым врагом!

Услышал Найджел и медленный ответ Гарденера:

— Я тебе не верю. Не верю!

Женщина расхохоталась.

— Все напрасно! — Хохот больше напоминал рыдания. — Я ни о чем, ни о чем не жалею, слышишь? Только ты все равно этого не достоин.

Почти не сознавая, что делает, задыхаясь от паники, Найджел забарабанил кулаком во входную дверь, слыша собственный крик:

— Феликс, ты дома?

Мертвая тишина, шаги — и дверь гостиной распахнулась.

— О, это ты, Найджел! — проговорил Феликс Гарденер.

Найджел смотрел мимо него, в глубь гостиной, на неотразимую Стефани Вон, сидевшую у окна в кресле с прижатым к губам платком.

— Это же Найджел Батгейт! — воскликнула она тем же тоном, каким приветствовала персонажей на сцене при первом выходе.

— Вы уже встречались, — напомнил Гарденер обоим.

Найджел выдавил что-то маловразумительное и даже взял ее протянутую руку.

— Я на минутку, — обнадежил он Гарденера.

— Уверена, вы задержитесь, — радостно проворковала мисс Вон. — Вы ведь пришли для мужского разговора с выпивкой, сигаретами, долгого молчания и малопристойных баек. Я все равно ухожу, обо мне не беспокойтесь.

Она упруго вскочила, посмотрела Найджелу в глаза и улыбнулась ему своей прославленной улыбкой с тремя уголками.

— Заставьте Феликса привести вас ко мне в гости! — приказала она. — Вы мне нравитесь, Найджел Батгейт. Слышите, Феликс? Обязательно приведите его!

— Это ваша сумка? — спросил Гарденер, кладя сумку на стол рядом с гостьей так, чтобы не касаться ее самой. Он открыл перед ней дверь, и она выплыла, продолжая щебетать. Гарденер последовал за ней и прикрыл дверь. До Найджела донесся ее приглушенный голос. Через мгновение входная дверь захлопнулась, Гарденер вернулся в комнату.

— Молодец, что пришел, Найджел, — сказал он. — Я прямо сам не свой!

Так оно и было. Сев к камину, он протянул к огню руки. Найджел увидел, что он весь дрожит.

— Тебе бы показаться врачу, Феликс, — посоветовал он.

— Это лишнее, просто последствия шока. Все обойдется. Сейчас я прилягу и постараюсь заснуть. Последнее время мне было не до сна.

— Правильное намерение! Не тяни с его осуществлением. Дам тебе аспирину, выпьешь виски — и спи себе.

— Минутку. Какие новости?

Оба старались не упоминать мисс Вон. Найджел вспомнил свою версию касательно Сейнта и внутренне грустно улыбнулся, прощаясь с недавним энтузиазмом. Не тревожится ли Гарденер, что он мог услышать лишнее? Скорее всего это не приходит ему в голову. Феликс сам сказал, что еще не оправился от шока. Найджел принуждал себя к болтовне, как ни трудно было выискивать темы. Он, раньше не имевший почти никакого касательства к миру театра, теперь оказался в него втянут. Ему уже казалось, что он окружен этими людьми и помимо воли вынужден не только наблюдать за пьесой, но и, покинув свое место в зрительном зале, принять участие в действе на сцене.

Мужчины немного помолчали, а потом Гарденер напугал Найджела, выпалив вдруг:

— Она ведь хорошо держалась на коронерском следствии?

— Кто?

— Стефани.

— Очень хорошо.

Какая-то особенность в интонации Гарденера заставила Найджела насторожиться. Он со страхом уставился на друга.

— Не забывай мои слова, Найджел. Мы оба невиновны. Я тебе поклялся, и ты сказал, что веришь мне.

— Знаю, сказал… — пролепетал Найджел.

— А теперь сомневаешься?

— Ты уверен, что все так и есть, Феликс?.. Господи!

Гарденер рассмеялся:

— Значит, сомневаешься… Боже мой, ты даже не представляешь, какая она героиня!

— Почему бы тебе не выложить всю правду, Феликс?

— Не могу, не могу! Про Стефани — не могу. Наверное, я не должен тебя винить. Мы оба, она и я, плохо выглядим. Что говорит о версии самоубийства Аллейн?

— Он мало со мной делится, — признался Найджел.

— Вердикт дознания неверен, — убежденно произнес Гарденер. — Это самоубийство. Я сам побеседую с Аллейном и попробую его убедить… — Он осекся. — Необходимо внушить ему, что это было самоубийство.

— Мне пора идти. Попробуй выспаться, Феликс.

— Какой там сон! «Сон, что свивает полог неги…» Чертово актерство! Спокойной ночи, Найджел.

— Не провожай меня. Спокойной ночи.

Найджел в унынии спустился по лестнице и вышел на Слоун-стрит.

До него дошла необходимость принять тяжелое решение. Надо ли рассказать Аллейну о подслушанном разговоре? Женщина! Он отмел логические последствия своего признания, а потом, презирая себя, опять к ним вернулся. Что будет, если он не даст волю языку? Допустит ли Феликс, влюбленный в Стефани, чтобы подозрение в убийстве пало на Сейнта? Размышляя, как отнесся бы к его угрызениям Аллейн, он вдруг сообразил, что пытается сберечь мир в собственной душе. Он добрел до Найтсбриджа и, подойдя к Гайд - парк-корнер, принял решение. У него нет права утаивать то, что он знает. Он все выложит Аллейну. С тяжелым сердцем он остановил такси.

— Скотленд-Ярд, — сказал он водителю.

Когда он прибыл на место, еще не было четырех часов, но главный инспектор оказался у себя в кабинете и согласился его принять. Найджел поспешно поднялся к нему.

— Приветствую вас, Батгейт, — молвил Аллейн. — Что с вами? Нашли очередного убийцу?

— Сжальтесь! — взмолился Найджел. — Я явился к вам не с версией, а с заявлением.

— Сядьте и говорите толком.

— По-моему, вы не совсем понимаете весь ужас положения, Аллейн. Конечно, вы не вовлечены в это лично. Я так не могу. Мне было нелегко прийти с этим к вам. Как ни театрально это звучит, убийца — женщина.

— То есть как? — хрипло проговорил Аллейн. — С чем вы пришли? С заявлением, говорите? Выкладывайте! Простите, Батгейт, я стал совсем несносным.

Найджел сделал глубокий вдох.

— Я подслушал признание.

Немного подождав, Аллейн взял карандаш.

— Когда?

— Сегодня, примерно час назад.

— Где?

— В квартире Феликса.

— Так, продолжайте.

— Сейчас… Я вошел к нему в прихожую без стука. В его гостиной раздавались голоса. Женщина сказала: «Если я это сделала, то только ради тебя, Феликс! Он был твоим заклятым врагом!» Феликс ответил: «Я тебе не верю. Не верю!» Она со страшным смехом продолжила: «Все напрасно! Я ни о чем, ни о чем не жалею, слышишь? Только ты все равно этого не достоин». После этого я громко хлопнул входной дверью и окликнул их. Феликс вышел и впустил меня. Она была там.

— И это была…

— Стефани Вон.

— Быть того не может! — отрезал Аллейн убежденно.

— Вы считаете, что я мог так грубо ошибиться? Поверьте, я до конца жизни не забуду эти голоса.

Аллейн умолк так надолго, что Найджел уставился на него с растущим изумлением. Лицо полицейского словно бы захлопнулось. Наконец он проговорил:

— Выводы делать рано, Батгейт. «Если я это сделала, то только ради тебя. Он был твоим заклятым врагом…» Вдруг она напоминала Гарденеру, что угрожала Сюрбонадье, хотела заткнуть ему рот и теперь решила, что довела его этим до самоубийства? Вдруг речь шла вообще не о Сюрбонадье?

— Если бы вы видели Феликса, то не стали бы так говорить.

— Почему? Что вы имеете в виду?

— Он совершенно раздавлен, — просто сказал Найджел.

— Раздавлен? Они заразили вас своими сценическими замашками. Беркли Крамер, глупый старый осел, тоже был сегодня «раздавлен» на свидетельской трибуне.

Найджел встал.

— Вот, собственно, и все. Если вы не делаете из этого выводов, то я вам очень признателен.

Аллейн наклонился над столом и уставился на него, как на музейный экспонат.

— Если бы на вас наткнулся Диоген, он бы вылез из своей бочки, налил туда вина и устроил пирушку!

— Наверное, это надо понимать как похвалу, — сказал Найджел с облегчением.

— Пожалуй. Что было потом?

— Неприятный разговор. Хотя, должен признаться, играла она замечательно.

— Охотно верю.

— Они пригласила меня в гости. — Найджел поежился.

— Но вы не пойдете.

— А что, по мне видно?

— Слушайте меня внимательно. Больше никаких визитов к этим людям, понятно?

— Да. А что вас пугает?

— Если только в моем присутствии. Сочиняйте свои статейки, занимайтесь своими делишками — и довольно с вас.

— Вот она — расплата за самый гадкий поступок в моей жизни!

— Мой дорогой Батгейт, я высоко ценю ваши терзания и искренне вам признателен, — сказал инспектор Аллейн, умевший при желании проявлять обходительность. — Но я вас очень прошу следовать моим советам. Будет вам вознаграждение — лакомая информация.

— Какая?

— Можете уведомить ваших читателей, что мистер Джейкоб Сейнт арестован, однако в чем он обвиняется, неизвестно.

Арест

— Если придерживаться фактов, — продолжил Аллейн, с удовольствием отмечая по отвисшей челюсти Найджела произведенное впечатление, — то Сейнт пока что еще на свободе. Я как раз собираюсь его арестовать. Хотите со мной?

— А вы как думаете? Только можно мне сначала позвонить в редакцию? Надо успеть дать материал для экстренного сообщения.

— Звоните, только сообщите не больше, чем узнали от меня. И пусть потерпят еще минут двадцать. Если он останется на свободе, вы им перезвоните. Ну как, есть от меня польза?

— Еще какая! — воскликнул Найджел и позвонил в редакцию, где произвел фурор. — Все, я готов!

— Как только поступит сигнал от моего помощника, мы не должны будем терять времени. Напомните, чтобы я не забыл захватить наручники. Я слишком взволнован!

— Только пять минут назад, — напомнил Найджел, — у вас был такой вид, как будто я двинул вам промеж глаз. Что вызвало такую перемену?

— Метаморфоза, Батгейт. Я больше не Золотой Осел.

— Вы арестовываете Сейнта за убийство?

— Ох, это ваше несносное любопытство!

Инспектор Фокс оповестил о своем приходе коротким стуком в дверь.

— Нам только что звонили. Подозреваемый находится в своем кабинете в «Единороге». Добрый вечер, мистер Батгейт.

— Живо туда! — крикнул Аллейн.

— Наручники! — произнес Найджел.

— Что бы я без вас делал… Фокс, наручники!

— Вот они. Вы бы надели пальто, сэр, вечер прохладный.

— Да, еще ордер… — пробормотал Аллейн, продевая руки в рукава пальто. Фетровую шляпу он водрузил на голову под игривым углом.

— Как я выгляжу? — осведомился он. — Арест следует производить в безупречном виде.

Найджел мысленно одобрил его вид, хотя усомнился, что его можно назвать безупречным. «Спросить бы Анджелу», — мелькнуло у Найджела в голове.

Пока они шагали по коридору, инспектор Фокс прошептал журналисту на ухо:

— Он очень волнуется из-за этого дела, мистер Батгейт. Я всегда замечаю его волнение. — Сейчас Фокс походил на преданную няньку.

Их ждали трое — один в мундире полицейского, двое в штатском.

— В театр «Единорог»! — скомандовал Аллейн.

— Там караулят двое несносных репортеров, — предупредил Фокс. — Не принимайте на свой счет, мистер Батгейт…

— Мы пройдем по проулку за театром, — решил Аллейн. — Там тоже есть дверь. Попадем в партер, а оттуда прямо в кабинет Сейнта. Вы, Батгейт, можете отвлечь свою прокаженную братию анекдотом. Потом присоединитесь к нам через служебный вход. Покажете эту карточку дежурящему там сотруднику, он вас впустит. Будете на месте одновременно с нами.

— Не подведите меня! — попросил Найджел.

Аллейн пересказал Фоксу сведения Найджела о разговоре на Слоун-стрит, и Фокс уставился на Найджела, как на безрассудного ребенка.

Машина петляла по узким улицам. Фокс постучал по стеклу, водитель затормозил.

— Мы подъехали к «Единорогу» сзади, — объяснил Аллейн. — Вылезайте, Батгейт. Обойдете здание слева, вот вам и главный вход.

Шагая вдоль фасада, Найджел боролся с сердцебиением. Под черным барельефом из стекла и стали — усыпанным звездами единорогом — он сумел взять себя в руки. У входа и вправду переминались двое его собратьев по перу, его знакомые.

— Что-то вынюхиваете? — радостно обратился он к ним.

— А вы? — вежливо отозвался один.

— У меня свидание с актрисой. Не сводите глаз с этого проулка. Потом будете меня благодарить.

— Что вы задумали? — подозрительно спросили они его. — Знаем, вы водитесь с полицией.

— Терпение!

Он беспечно дошел до служебного входа, охраняемого констеблем в форме. При приближении Найджела тот насупился, но, глянув на карточку, осклабился и распахнул перед ним дверь.

— Вверх по этой лестнице, сэр.

Найджел показал нос коллегам-журналистам и вошел.

Укутанная толстым ковром лестница привела его в фойе бельэтажа. Там уже находились Аллейн, Фокс и двое детективов в штатском, беседовавшие с пятым человеком, которого Найджел раньше не встречал.

— Он здесь уже четверть часа, — сообщил пятый. — Караульный внизу впустил его по моему приказу. Он зло на меня посмотрел и спросил, когда полиция оставит его в покое и покинет пределы его собственности. Сообщил, что ему нужно забрать почту. Я постарался его задержать. Мой человек внизу имел инструкцию прозвонить в Ярд, как только Сейнт окажется в западне. Он только что прошел в кабинет в конце коридора, сэр.

— Отлично! — одобрил Аллейн. — Идемте.

— У вас есть оружие, сэр? — спросил Фокс.

— Нет. Я знаю, что оно есть у вас, кровопийца вы этакий. Ступайте за нами, Батгейт.

Они молча проследовали по длинному коридору, где Найджелу ударил в нос специфический присутственный запах. Зрелище соответствовало запаху: люди, которых он знал и которым симпатизировал, вдруг превратились просто в полицейских. «Они шагают в ногу, или мне только так кажется?» — пронеслось у него в голове.

Все замерли перед дверью в стальной раме. Из-за нее слышалось движение.

Аллейн постучал, повернул дверную ручку и вошел. За ним последовали остальные, Фокс — с опущенной в карман пиджака рукой.

В просвете между ними Найджел увидел Джейкоба Сейнта. На голове у него был котелок, во рту сигара. Он поднял голову от вороха бумаг на письменном столе.

— В чем дело?

Полицейские расступились, пропуская вперед Аллейна.

— Мистер Сейнт, — тихо произнес он, — у меня ордер на ваш арест.

Сейнт издал какой-то неясный звук. Аллейн держал паузу.

— Вы с ума сошли, — выдавил Сейнт. — Это не я. Меня там не было. Я был среди зрителей.

— Чем продолжать, лучше выслушайте обвинение.

Сейнт опустился во вращающееся кресло, переводя взгляд с одного посетителя на другого и шаря рукой по краю стола.

— Вы на мушке, мистер Сейнт, — предостерег его Фокс. Владелец «Единорога» фыркнул и положил руки на ручки кресла.

— В чем меня обвиняют?

— В соучастии в торговле запрещенными наркотиками. Зачитайте это, Фокс, у меня проблемы с процессуальной терминологией.

Инспектор Фокс как по щелчку затянул монотонную, усыпляющую песню. Сейнт внимательно слушал, неаппетитно грызя ноготь на мизинце.

— Это позор! — загрохотал он, как только Фокс умолк — так же резко, как начал. — Позор! Вы, Аллейн, превращаете себя в посмешище. Берегитесь, так вы лишитесь места!

— Тогда это послужит мне уроком, — сказал Аллейн. — Идемте, мистер Сейнт.

Сейнт перестал грызть ноготь и взялся за лацкан пиджака. Грузно поднявшись, он встал к полицейским боком.

В следующую секунду Аллейн схватил его за запястье. В толстых пальцах Сейнта белел клок бумаги.

— Я бы вас попросил, мистер Сейнт… — произнес Аллейн. — Мы не позволим вам есть бумагу.

Завязалась борьба. Казалось, Сейнт лишился рассудка. Кресло перевернулось, оба рухнули на стол, упала на пол и разбилась чернильница, забрызгав светлые брюки Сейнта. Пришлось вмешаться остальным. Аллейн не отпускал его руку, заломив ее за спину. Борьба прекратилась так же внезапно, как началась.

— Поставьте кресло! — приказал Аллейн. Найджел, бесполезно переминавшийся на фланге схватки, ревностно выполнил приказ.

— Можете его отпустить, — скомандовал Аллейн подчиненным. — Сейчас вы придете в себя, мистер Сейнт. Кто-нибудь, откройте окна!

Сейнт лежал в кресле бесформенной тушей. Лицо его было багровым, дыхание прерывистым. Аллейн снял с него галстук, расстегнул воротник. На шее толстяка пугающе пульсировала вена. Поправив на себе одежду, Аллейн внимательно посмотрел на Сейнта и набрал номер на телефонном аппарате.

— Ярд? Главный инспектор Аллейн. Немедленно пришлите нашего врача в театр «Единорог». Сердечный приступ. Второй этаж. Констебль покажет, куда идти. Это срочно. Спасибо. — Он положил трубку.

— Выйдите, — сказал Аллейн подчиненным. — Ему нужен покой. Нет, Фокс, вы оставайтесь.

Трое детективов послушно удалились. Фокс остался стоять. Найджел отступил в темный угол и сел в надежде остаться незамеченным.

— Сердце? — тихо спросил Фокс.

— Похоже. Надеюсь, ничего серьезного.

Они молча уставились на багровую физиономию Сейнта. Аллейн включил электрический вентилятор и подвинул его ближе. Редкие волосы Сейнта разлетелись от струи воздуха. Он открыл налитые кровью глаза.

— Не вздумайте говорить, — сказал Аллейн. — Врач будет с минуты на минуту.

Он пододвинул стул и положил на него ноги Сейнта, приведя его почти в лежачее положение. Он действовал быстро и ловко, как будто тяжесть была ему нипочем. Потом он отошел к окну. Найджел увидел у него в руках листок. Аллейн высунулся в окно, проглядел написанное на листке и спрятал его в карман.

В кабинете было очень тихо. Дыхание Сейнта стало не таким надрывным. Он с глубоким вздохом закрыл глаза. Фокс подошел к Аллейну, и они тихо заговорили. Вентилятор, мерно гудя, плавно поворачивался из стороны в сторону. Волосы Сейнта взлетали и снова опадали с регулярными интервалами времени. Вглядываясь в тяжелое лицо Сейнта, Найджел гадал, убийца ли он.

Вскоре в коридоре зазвучали голоса. Вошел врач. Он наклонился к больному, чтобы померить ему пульс, держа на весу жирное белое запястье. Потом он сделал ему укол. Сейнт открыл рот и снова сжал губы с чмокающим звуком.

— Лучше… — прошептал он чуть слышно.

— Так и должно был», — кивнул врач. — Еще немного полежите спокойно, а потом мы вас увезем и устроим с комфортом. — Он посмотрел на Аллейна.

— Полагаю, его можно ненадолго оставить одного, — сказал тот.

Они вышли. Найджел тоже юркнул в коридор. Стеречь больного остался Фокс, закрывший за ними дверь.

— Сердце, — подтвердил врач. — Неважные дела! Он больной человек. Кто его лечит?

— Сэр Эверерд Сим, — сказал Аллейн.

— Понимаю. Надо, чтобы он его осмотрел. Он арестован?

— Да.

— Вот досада! Я вызову «скорую» и подожду. Мне нужны два человека. Я сам позвоню доктору. Сейнт плох, но, думаю, он выкарабкается.

— Вот и славно, — сказал Аллейн. — Надеюсь, вы справитесь. Я оставлю вам Фокса.

— Да, чуть не забыл! — спохватился врач. — В Ярде меня попросили кое-что вам передать. Вас срочно хочет видеть некто Альберт Хиксон. Речь об этом деле. Он больше ни с кем не желает говорить, только с вами.

— Альберт Хиксон? — воскликнул Найджел. — Это же Пропс, реквизитор «Единорога»!

— Вот вы и ожили, — сказал ему Аллейн. — Вам нечего здесь делать. Я тоже уезжаю — в Ярд.

Найджел молча залез в машину Аллейна, благо тот не возражал. Главный инспектор ехал молча. Только у самого Скотленд-Ярда он повернулся к Найджелу.

— Батгейт, ваша новость об аресте уже напечатана?

— Конечно, — заверил его Найджел. — Я не звонил и не отменял ее. Теперь ее распространяют по всему Лондону. Чудесно, не правда ли?

— Действительно… — пробормотал Аллейн.

Найджел последовал за ним в Ярд, как послушная собачонка. К Аллейну подвели констебля, говорившего с реквизитором.

— У него была газета?

— Так точно, сэр.

— Заметили, какая?

Констебль заметил и радостно доложил: в руках у Пропса была газета Найджела.

— Вас пора повысить, — сказал Аллейн констеблю. — Похвальная наблюдательность!

Констебль зарделся от удовольствия и предъявил бумажку.

— Он оставил эту записку, сэр, и пообещал вернуться.

— Спасибо.

Найджел, не теряя надежды, последовал за Аллейном в кабинет. В дверях Аллейн остановился.

— Можно мне войти? Или вам желательно остаться одному?

Найджел повел себя по примеру мужественного и бойкого американца из фильма про преступников: восторженно поедая Аллейна глазами, мотнул головой и с чувством выпалил:

— Вы неподражаемы, босс!

— Ваша взяла! — проворчал Аллейн. — Входите.

У себя в кабинете он достал папку, открыл ее и положил рядом две бумаги: отнятую у Сейнта и оставленную в Ярде театральным реквизитором?

— Что это? — спросил Найджел.

— Учитывая вашу придирчивость к терминологии, я бы назвал это досье. Перед вами дело об убийстве в «Единороге».

— Собираетесь подшить к нему новые документы? — предположил Найджел, подкрадываясь ближе.

— Вы способны читать на этом расстоянии? Или поднести их вам под нос?

Найджел промолчал.

— Документ Сейнта — еще одно письмо от Мортлейка, наносящее нашему арестованному удар ниже пояса. А записка господина реквизитора… — Аллейн замолчал.

— Продолжайте.

— Можете сами с ней ознакомиться.

И Найджел прочел нижеследующее, выведенное детским почерком:

Я знаю кто это сделал и вы подозреваете не того. Дж. Сейнт ни при чем напрасно вы схватили невиновного. С уважением А. Хиксон.

— Что же из этого следует? — спросил Найджел.

— То и следует, что наш Пропс скоро навестит убийцу, — отчеканил Аллейн.

Найджел отстранен

— Не начинайте донимать меня расспросами! — взмолился Аллейн. — Хотите остаться — оставайтесь, но чтобы тихо! Мне надо поработать.

Он надавил кнопку звонка, повесил на крючок шляпу, зажег сигарету, снял телефонную трубку.

— Соедините меня с инспектором Бойсом. Это вы, Бойс? Здравствуйте. Кто наблюдает за Хиксоном? Томпсон? Когда он сменяется? Это уже через четверть часа. Он уже звонил? Где он? Понятно. Большое спасибо.

Констеблю, прибежавшему на звонок, главный инспектор сказал:

— Пригласите ко мне сотрудника, видевшего Хиксона.

Означенный сотрудник прибыл почти незамедлительно и вытянулся по стойке смирно, как рядовой на плацу. Найджел невольно вспомнил его подопечного Хиксона.

— Ваше имя? — спросил Аллейн.

— Нейсби, сэр.

— У меня есть для вас работа, Нейсби. Вы знаете Томпсона?

— Так точно, сэр, знаю.

— Он следит за Хиксоном, с которым вы сегодня говорили. Сейчас они оба находятся в закусочной н; углу Уэстбурн-стрит и Пимлико. Поезжайте туда на такси. Дождитесь, пока Хиксон выйдет, и как бы невзначай столкнитесь с ним на улице. Узнайте его и скажите, что идете с работы. Завяжите разговор, но так, чтобы у него не возникло подозрений. Скажите, что отдали мне его записку и что ему не стоит сюда возвращаться. Вы, дескать, слышали мой разговор с мистером Батгейтом: я считаю, что Хиксон малость с приветом и что мы сцапали того, кого следует. Передайте ему, что главный инспектор все равно не сможет с ним повстречаться. Я хочу ему внушить, что совершенно равнодушен к нему и к его сведениям. Он только что вошел в закусочную, вы даже можете успеть угостить его там выпивкой. Скажите, что, по вашему разумению, Сейнта ждет петля. Ничего из него не вытягивайте, создайте впечатление, что дело решенное. Пускай идет своей дорогой. Детектив, сменяющий Томпсона, должен глядеть в оба: передайте ему от меня, что если он упустит Хиксона, я ему голову оторву. Пусть следит за ним, пока не убедится, что он улегся спать и уже храпит. После этого может позвонить, мы его сменим. Его обязанность — записать все номера домов, куда будет заходить наш господин рекви… Хиксон. Чем больше сведений он предъявит, тем сильнее меня порадует. Вам все понятно?

— Так точно, сэр. Разрешите выполнять, сэр?

— Выполняйте.

Нейсби быстро и четко повторил задание.

— Отлично! — похвалил его Аллейн. — Действуйте. По исполнении доложите мне. Смышленый парень, — сказал он Найджелу об ушедшем Нейсби.

После этого он затребовал донесение о проверке местной службы доставки. Анонимное письмо Гарденеру проходило через отделение на Пиккадилли. На того, кто его принес, не обратили большого внимания по причине повышенной занятости. На нем было пальто, шарф, мягкая шляпа и перчатки. Он положил письмо на стойку и сказал: «Это надо доставить без промедления. Сдачу посыльный может взять себе. Я спешу». И был таков. Рост? Средний. Голос. Не запомнили. Бритый? Кажется, да. Телосложение? Скорее плотное.

— Вам понятно? — пробурчал Аллейн. — Наш старый приятель, человек с улицы. Это может быть кто угодно.

Он послал за сержантом Бейли, представшим перед начальником с озадаченным видом.

— Пишущая машинка, — сразу заговорил он. — Без всякого сомнения, анонимное письмо напечатали на ней. Мы проверяли ее уже в вечер убийства и обнаружили отпечатки только мистера Гарденера и реквизитора. Гарденер пользовался ею по сюжету пьесы. По вашему приказанию, сэр, мы проверили ее вторично и больше не нашли на клавишах никаких отпечатков, не считая пальца Гарденера на букве Q. Сначала я был в тупике, но потом сообразил, как это вышло.

— Как же, Бейли?

— Дело в том, сэр, что после проверки машинку отнесли в бутафорскую. Все актеры, как вам известно, находились в гардеробной. Но Джейкоба Сейнта там не было, он пришел позже. Представьте, вдруг он пробрался в гардеробную и настучал письмо? Двери были закрыты, со сцены мы бы его не услышали, да и дело секундное. Бумага была уже заправлена. Он мог положить письмо в карман — обыскали его еще до этого — и преспокойно выйти. Буква Q находится сбоку, и он ее пропустил, когда стирал отпечатки.

— Где расположена бутафорская? — спросил Найджел.

— В коридоре, ведущем к служебному входу. Это скорее склад. Большие двойные двери открываются на сцену, за закутком старика Блэра другие двери, во двор. Улавливаете мою мысль, сэр? Уходя вместе с мисс Эмерелд, Сейнт минует нашего приятеля у служебного входа, выскальзывает во двор, а потом проникает на этот склад через дверцу, которая есть в больших дверях. Двойные двери на сцену заперты. Он включает одну лампу, печатает свое письмо, вытирает клавиши и исчезает. Его спутница, знающая, чем он занят, караулит снаружи.

— Настоящий изумруд! — поддакнул Аллейн.

Найджел вспомнил версию о Сейнте и дверце на авансцену и робко изложил ее. Детектив Бейли выслушал ее с присущим ему недовольным, хотя и почтительным видом.

— Не исключено и такое, Бейли, — подытожил Аллейн. — Но машинкой мог воспользоваться кто угодно, хотя бы тот же Симпсон. Давайте подумаем, кто находился ближе всего к служебному входу и мог незаметно в него проскользнуть?

Бейли вытаращил на шефа глаза и хлопнул себя по лбу.

— Черт бы меня побрал! — рявкнул он.

— Старик Блэр, что ли? — медленно проговорил Найджел.

— Спавший, как сурок, — подсказал Аллейн с невинным видом. Детектив и журналист уставились на него с отвисшими челюстями.

— Делать выводы преждевременно, но мы на верном пути, — молвил Аллейн. — Теперь складывается убедительная картина.

— Рад, что вы довольны, сэр, — бросил Бейли с неожиданным сарказмом.

— Отпечатки на письме?

— Только мистера Гарденера и мистера Батгейта.

— Ана бумаге из квартиры Сюрбонадье? Той, с поддельной подписью?

— На ней отпечатки самого Сюрбонадье и еще чьих - то — старых, не разберешь… Сейчас делают их увеличенные снимки. Когда они будут готовы, я смогу сказать что-то еще. Возможно, эти отпечатки тоже принадлежат покойному.

— Немедленно доложите, Бейли. И фотографию покажите.

— Слушаюсь, сэр.

Бейли уже выходил, когда Аллейн окликнул его.

— Вы, наверное, слышали, что с патронами мы топчемся на месте. Инспектор Фокс докладывает, что уже проверены все оружейные мастерские и спортивные магазины в стране.

— Так точно, сэр. Пока все безрезультатно, — ответил Бейли и удалился.

— Аллейн, — проговорил Найджел, помолчав, — почему бы не вытянуть из нашего реквизитора, кто крался по сцене в темноте?

— Можно попробовать, но он вполне может ответить, что не знает. Он уже ответил: «То ли мужчина, то ли женщина. Темно было…» Какой от этого толк?

— Но ведь теперь он уверен, что вы арестовали не того человека, и, наверное, ответит, кого видел, чтобы спасти Сейнта.

— Ему очень хочется спасти… убийцу, — сказал Аллейн.

— То есть Сейнта. Понимаю. А Стефани Вон? Слышали бы вы, Аллейн, то, что слышал я! Боже, я уверен, что это она! Уверен!

— Знаете что, Батгейт? Устройте себе выходной! Поезжайте за город. У меня есть для вас работенка.

— Невозможно! — ответил удивленный Найджел. — Какая еще работенка? Помните, я и так работаю.

— Я бы попросил вас съездить в Хай-Вайкомб и навести справки о Септимии Кэрви.

— Вы задумали от меня избавиться! — возмутился Найджел. — Септимий Кэрви? Черта с два!

— Я серьезно.

— С чего это вдруг?

— Я за вас беспокоюсь.

— Глупости!

— Тогда поступайте как знаете.

— Можно поинтересоваться, чем вы заняты завтра?

— Завтра я устраиваю представление в «Единороге», — сообщил Аллейн.

— Как это понимать?

— Членам труппы предписано ежедневно являться в различные полицейские участки. Всем сказано быть завтра в «Единороге» в одиннадцать утра. Я намерен реконструировать убийство.

— Как в деле Франтока?

— Слишком разные условия. В данном случае я просто прибегаю к помощи действующих лиц для доказательства моей версии. В деле Артура Уайлда я принудил его к показаниям. В этот раз театральности должно быть меньше, разве что эти прожженные шуты сами ударятся в драму.

— Мне надо при этом присутствовать!

— Вы мне там не нужны.

— Почему?

— Потому что это неприятное занятие. Терпеть не могу дела об убийстве. Результат этого расследования будет отвратительным.

— Раз уж я выдержал дело Франтока, где был убит мой кузен, то здесь и подавно выдержу.

— И все-таки вам лучше держаться от всего этого подальше.

— Какой же вы кровожадный!

Вошел Фокс.

— Готово? — спросил его Аллейн.

— Да. Сейнт лежит и ждет врача.

— Я тут втолковывал мистеру Батгейту, что не жду его завтра в театре, а он обижается, — пожаловался Аллейн.

— Инспектор Аллейн совершенно прав, — поддержал начальника Фокс. — Лучше вам держаться от всего этого подальше. Достаточно вы наслушались сегодня утром.

— Думаете, мисс Вон способна угостить меня шоколадом с мышьяком?

Детективы переглянулись.

— Как знаете. Я ухожу, — сердито сказал Найджел.

— Всего хорошего, — довольно напутствовал его Аллейн.

Найджел позволил себе сомнительную роскошь хлопнуть дверью.

Не проведя на улице и полминуты, он почувствовал себя глупо. Он был страшно зол на главного инспектора Аллейна, виновника его дурного настроения. Было уже семь часов вечера, Найджел проголодался. Он поспешил на Риджент-стрит, где выбрал венгерский ресторанчик. Изысканная трапеза не развеяла его угрюмости, как и последующие бренди и сигара. Он заплатил по счету, оставил официанту чаевые и вышел на улицу.

— К черту! — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Завтра я там буду, нравится ему это или нет.

К себе на Честер-Террас он укатил в такси.

Главный инспектор уголовной полиции Аллейн тоже поужинал в одиночестве в ресторане поблизости от Скотленд-Ярда. Возвратившись в свой рабочий кабинет в девятом часу вечера, он открыл дело «Единорога» и тщательно его просмотрел вместе с инспектором Фоксом. Это заняло у них два часа. Явился с докладом Нейсби: он повидался с реквизитором и провел с ним порученную беседу. Бедняга был расстроен и после разговора ушел в направлении Кингс-роуд, где закрылся в телефонной будке. Следить за ним остался детектив Томпсон, отказавшийся от замены.

Аллейн и Фокс вернулись к делу. События трех дней постепенно выстраивались в логическую цепочку. Аллейн говорил, Фокс слушал. Один раз он откинулся в кресле и целых десять секунд молча смотрел на своего начальника.

— Вы согласны? — спросил его Аллейн.

— Еще как согласен! — не сразу ответствовал Фокс. Еще поразмыслив, он продолжил: — Я о чем подумал? В сложных делах об убийстве может вообще не-быть мотива, хотя бывает и сразу несколько. Это как раз случай с множеством мотивов. Джейкоб Сейнт был жертвой шантажа со стороны покойного; Стефани Вон он подвергал домогательствам и угрозам. Трикси Бидл он, вероятно, погубил жизнь; реквизитор Пропс был по его милости потерпевшим, как это выставили бы юристы, отец девушки — тоже. Мисс Эмерелд в результате получает денежки Сейнта. Я готов считать подозреваемыми их всех.

— Знаю, — кивнул Аллейн, — я тоже через это прошел. А теперь внимание, Фокс! По-моему, в этой головоломке есть несколько ключевых деталей. Одна — тот необъяснимый для меня факт, что Сюрбонадье хранил бумагу с образцами подписи: Эдвард Уэйкфорд, Эдвард Уэйкфорд… Необъяснимо в свете любой из выдвигаемых версий. Другая ключевая деталь — отпечатки пальцев на пишущей машинке. Третья — поведение Стефани Вон вчера вечером в квартире Сюрбонадье. Зачем было настаивать на пропаже одного из ее писем и заставлять меня его искать? Честно говоря, я засунул в железную коробку сложенный чистый лист, который она забрала, когда я вышел. Зачем? Потому что решила, что это та улика, которую она искала.

— Письмо Мортлейка или подписи?

— Нет, не письмо Мортлейка. Зачем так рисковать ради спасения Сейнта?

— Тогда подписи?

— Думаю, да. Соедините это с обрывком разговора, подслушанным сегодня утром Батгейтом. Что у вас получится?

— С обрывком разговора… — медленно повторил Фокс.

— Именно.

— Похоже, вы правы, сэр. Но хватит ли у вас доводов, чтобы убедить присяжных?

— Сейчас мой человек в Кембридже роется в прошлом. Даже если он вернется с пустыми руками, я останусь при своем мнении. Нам поможет завтрашняя реконструкция.

— Но ведь там не будет Сейнта…

— По лестнице Иакова я попрошу вскарабкаться вас, дружище Фокс.

Зазвонил телефон. Аллейн поднял трубку.

— Алло. Да. Где? А наши люди у дверей? Тупик Симонс? Понятно. Немедленно назад, если он выйдет — задержать. Я приеду. Нет, один не входите. Вы давно отсутствуете? Возвращайтесь на свой пост!

Аллейн швырнул трубку.

— Мы едем в «Единорог», Фокс.

— Как, уже?

— Да, и без промедления! Я все расскажу вам по пути.

Выход реквизитора

— После ухода Нейсби с Кингс-роуд, — продолжил Аллейн в машине, — за нашим реквизитором в телефонной будке наблюдал Томпсон. Тот сделал два звонка. После его ухода Томпсон хотел установить номера, по которым он звонил, но телефонистка не смогла их назвать. Томпсон сумел догнать подопечного, который сначала бесцельно бродил в тех кварталах, а потом повел Томпсона по лабиринту улочек позади «Единорога» и вдруг исчез, нырнув в тупик под названием Симонс. Томпсон уперся там в ворота, за которыми находился двор. Оглядевшись, он решил, что это задний двор театра, перемахнул через ворота и залез в открытое окно театра. Внутри было темно, он не знал, как ему быть дальше, и решил вызвать меня. Найдя кого - то из наших сотрудников, он рассказал об увиденном, на это ушло некоторое время. Сотрудник вызвал констебля и поручил ему стоять там, а сам отправился к воротам. На это ушло еще больше времени. Томпсон — Господь его храни, потому что я готовлю ему взбучку, — долго искал телефон и в конце концов позвонил мне. Не известно, как долго ворота никто не стерег: не меньше пяти минут, а то и дольше.

— То, что задумал реквизитор, сэр, потребует, наверное, еще больше времени.

— Да. Томпсон столкнулся с трудной задачей. Свистеть в свисток ему не хотелось. Все, приехали. Сначала я поговорю с остальными.

Они вернулись немного назад, к другой полицейской машине. Аллейн раздал задания шестерым сидевшим в ней полицейским. Им надлежало разойтись по одному и войти в театр через разные двери, оставив тех, кто караулит эти входы, стоять на прежних местах.

— Не знаю, что мы найдем, — сказал Аллейн, — но надеюсь на удачу. Вы четверо тихо пройдите через партер к оркестровой яме. Фонарями пользоваться только при крайней необходимости. Войдете через задний вход и через служебную дверь на сцене. Ничего не предпринимать без приказа от инспектора Фокса или от меня. Если кого встретите, сразу хватайте. Ясно?

— Так точно, сэр.

— Выполняйте. Идемте, Фокс.

Они двинулись по извилистым проулкам позади театра и вышли на совсем узкую улочку, заканчивавшуюся тупиком. Аллейн указал на табличку на углу дома, и Фокс прочитал вслух: «Симонс».

Они тихо зашагали по левому тротуару. На фоне светлого ночного неба внушительно вырисовывалась крыша «Единорога». Улочка была безлюдной, шум движения на Пиккадилли и на Трафальгарской площади сюда почти не доходил. Часы на Биг-Бене пробили одиннадцать. Внезапно они увидели неподвижно стоявшего в тени дома человека. Аллейн поравнялся с ним.

— Это вы, Томпсон? — спросил он чуть слышно.

— Я, сэр. Простите, если я все испортил…

— Ваша вина невелика. Только зря вы отпустили сменщика. Вы уверены, что Хиксон внутри?

— Так точно. Мне пришлось уйти от ворот и обойти театр, чтобы позвать констебля. Но я отсутствовал не более восьми минут. Надеюсь, Хиксон за это время не ушел.

— Оставайтесь здесь, пока не услышите мой свисток. За мной, Фокс!

Аллейн ловко вскарабкался на ворота, мелькнул наверху, на фоне светлого неба, и исчез. Фокс последовал за ним. Двор был завален всевозможным хламом. Они осторожно подкрались к стене, свернули за угол, где двор сужался до проулка, и увидели открытое окно со старым сломанным ставнем и дырой в раме. Мысленно удивившись, как театр не подвергся разграблению при такой халатности, Аллейн подтянулся, перемахнул через подоконник и подождал Фокса. Потом оба, разувшись, замерли в темноте, прислушиваясь.

Зрение Аллейна быстро привыкло к темноте. Они находились в тесном чулане с распахнутой дверью. В чулане пахло плесенью. Он включил и быстро выключил фонарь. Оба сыщика прошли по короткому каменному коридору, поднялись на полдюжины ступенек, миновали еще одну дверь, свернули направо, прошмыгнули мимо нескольких закрытых дверей. После еще одного поворота в коридоре стало светлее. Аллейн тронул Фокса за плечо и указал вперед. Фокс кивнул. Теперь они находились на знакомой территории, рядом с гримерными, и двигались с крайней осторожностью. Вот место, где в вечер убийства Аллейн и Найджел столкнулись с Симпсоном. Вот гримерная Гарденера, вот дверь с потемневшей звездой. Поблизости. в районе сцены, горел включенный реквизитором свет. Аллейн медленно двинулся на свет, держась за стену. Внезапно он поднял руку. Со стороны сцены доносился странный шуршащий звук, как будто с перерывами терлись друг о друга две поверхности. Сыщики постояли, вслушиваясь в звук, и различили добавлявшийся к нему скрип.

— Декорации, — предположил Фокс.

— Возможно.

Аллейн подкрался к месту, с которого была видна часть сцены. Там ничего не двигалось. Сцена была тускло освещена — скорее всего лампочкой над книгой в суфлерской. Еще несколько минут безмолвного ожидания. Аллейн видел, что занавес на сцене поднят. Где - то там, в темноте за сценой, должны были притаиться двое его людей. Третий должен был занять позицию рядом со служебным входом на сцену, четвертый — в тени, на другом конце сцены. Аллейн знал, что все они уже на месте и стараются не шуметь, как он сам и реквизитор.

Наконец он сделал шаг к сцене, зная, что на него упадет свет. Чья-то рука тронула его за локоть.

— Никого, сэр: ни здесь, ни на складе декораций.

Фокс уже провел беглый осмотр. Предоставив ему еще несколько минут, Аллейн направился в суфлерскую, шагая вдоль рампы так, чтобы его видели полицейские в зрительном зале. Направив туда фонарь, он на мгновение включил его. В луче фонаря возникло знакомое лицо сотрудника Ярда. Сцена осталась в том виде, в каком Аллейн ее запомнил. Он наступил разутой ногой в одном носке на осколок стекла от разбившейся люстры. Все это время откуда-то не переставали доноситься трущиеся и скрипящие звуки. Внезапно Аллейн понял, что источник этих звуков находится где-то наверху.

Неужели упрямый Пропс опять забрался туда и держит веревку, готовый обрушить вниз еще какую-нибудь тяжесть? Но зачем тогда привлекать внимание лишними звуками? Сквозняк, способный раскачивать предметы, полностью отсутствовал.

Встав посреди сцены, Аллейн нарушил молчание и в первое мгновение даже испугался собственного голоса.

— Фокс! Вы где?

— Здесь, сэр, — донеслось из суфлерской.

— Поднимитесь по железной лесенке и включите свет. Если он здесь, мы его увидим. Дайте весь свет! Не желаю играть с мистером Хиксоном в прятки.

Фокс осторожно добрался до тумблеров. Кто-то из констеблей в зале отреагировал на его неторопливость неодобрительным покашливанием.

Щелк, щелк. Сначала свет зажегся в ложах, потом по всему партеру. Констебли стояли в обоих проходах.

Щелк! Вспыхнула по всей длине рампа, авансцена тут же превратилась в жаркую баню. Свет хлынул на сцену и сверху. Весь театр ожил.

Стоявший посреди сцены Аллейн запрокидывал голову и щурился от слепящего света. Оба констебля, приближаясь к сцене по проходам, заслоняли глаза ладонями.

— Тут и невидимке не спрятаться, — сказал Фокс со своей лестницы.

Аллейн, наклонившись над рампой, обратился к двум констеблям в партере:

— Обыщите весь театр: офисы наверху, раздевалки, все! Здесь мы справимся сами. — Он повернулся к полицейским на сцене. — Работаем парами. Он контужен и готов на безрассудство. Он прячется где-то здесь. Скорее всего мы найдем его за кулисами, там ему вольготнее всего. Но сначала дождемся парней снаружи.

Все закурили сигареты, переминаясь на сцене. Хлопанье дверей свидетельствовало, что театр переворачивают вверх дном.

— Странное это местечко, когда нет спектакля, — высказался Фокс.

— Странное, — согласился Аллейн. — Все пропитано ожиданием.

— У вас есть догадка, зачем он сюда пробрался, сэр?

— Увы, есть. Догадка самого неприятного свойства…

Остальные обратились в слух. Аллейн затоптал окурок.

— Думаю, у него была назначена встреча, — молвил он. — Встреча с убийцей.

От неожиданности Фокс вытаращил глаза.

— Или с убийцами, — поправился Аллейн.

— Вот это да! — произнес один из полицейских в штатском.

— Но ведь они все под наблюдением, — возразил Фокс.

— Знаю. Но улизнул же подопечный Томпсона! Может, кто-нибудь еще из нашей полицейской братии тоже дал слабину и проморгал своего подопечного. Который час?

— Одиннадцать двадцать, сэр.

— Что это за шуршащий звук? — ворчливо спросил Аллейн, глядя вверх, на натянутую на уровне нижнего яруса галерки парусину, скрывавшую потолок.

— Что-то в этом роде я заметил и в вечер убийства, — вспомнил Фокс. — Сквозняк шевелит брезент.

Аллейн его, похоже, не слышал. Подойдя к лестнице, по которой в вечер убийства спускался реквизитор, он немного постоял неподвижно, а потом произнес странным голосом:

— Начнем, пожалуй, с потолка.

Он подошел к дверце авансцены. Она была заперта, но рядом висел на гвозде ключ. Открываемая дверь громко скрипнула.

— Версия Батгейта приказала долго жить, — пробормотал Аллейн.

Его обступили подчиненные.

— Ждите здесь, — приказал им главный инспектор. — Я полезу на колосники.

— Вам нельзя туда одному, сэр, — запротестовал Фокс. — Вдруг этот тип засел там? Чего доброго, он попытается сбросить вас вниз.

— Вряд ли. Хотите — полезайте за мной.

И он стал подниматься по приставленной к стене железной лестнице. Постепенно его поглотила тень от потолочного брезента. Фокс последовал за ним.

Остальные четверо остались стоять, подняв головы. Ноги Аллейна в носках, мелькнув, пропали за брезентом. Лестница мелко задрожала.

— Не торопитесь, Фокс, — раздался сверху голос главного инспектора. Фокс подчинился.

До полицейских донеслись шаги наверху. Брезент заколыхался и провис: Аллейн ослабил державшие его канаты. Со звуком, похожим на нарастающий свистящий выдох, все полотнище обрушилось вниз и, подняв тучу пыли, повисло на заднике.

Когда пыль осела, все стоявшие внизу увидели две медленно вращающиеся каучуковые подошвы. Брезента под ними уже не было, поэтому прекратился и шуршащий звук, издававшийся соприкосновением каучука с брезентом, но веревка, затянутая в петлю на шее бедняги Пропса, продолжала поскрипывать на деревянной балке.

Беспардонная наглость

Как ни привычен был инспектор Фокс к такого рода «неприятностям», как он это называл, даже он от неожиданности чуть не свалился с лестницы, по которой начал было подниматься.

— Пропс… — медленно проговорил он. — Значит, это все-таки был он.

— Лезьте сюда, — позвал Аллейн.

Они встали плечом к плечу на первом ярусе галерки, где их лица оказались на одном уровне с плечами раскачивающегося трупа. Веревка, на которой он висел, раньше служила для крепления люстры. Фокс, держась за перила, дотянулся до руки повешенного.

— Еще теплая…

— Это произошло как раз перед звонком Томпсона в Ярд, — сказал Аллейн.

Он вцепился обеими руками в перила, заставляя себя смотреть на труп.

— Я был обязан это предотвратить, — выдавил он. — Надо было произвести арест еще днем.

— Я так не считаю, — по привычке скучно произнес Фокс. — Как вы могли предугадать?..

— Какая беспардонная наглость! — прошептал Аллейн. — Бедный Пропс…

— Люди такого сорта склонны к самоубийству.

— Самоубийство? — удивился Аллейн. — Это не самоубийство.

— Как?!

— Вот так. Это убийство. Давайте завершим наше восхождение.

Они преодолели последние ступеньки лестницы. Достигнув верхнего уровня колосников, Аллейн включил фонарь.

— Вытерто! — сказал он торжествующим голосом. — Вот я тебя и поймал, красавчик!

— Что там, сэр? — спросил Фокс снизу.

— Все вытерто. Или вы считаете, что самоубийцы сражаются с пылью, прежде чем наложить на себя руки? Вокруг густая пылища, а здесь все сверкает чистотой. Пишущая машинка была чистенькой, как и этот эшафот. Отпечатков не будет, но само это — отличительный знак преступника. Можно опускать тело, Фокс. Я побуду здесь, а вы слезайте.

Пришлось подтаскивать тело к первому ярусу, а потом нести вниз по лестнице — непростая задача. В конце концов мертвый реквизитор растянулся на сцене, в знакомой ему при жизни обстановке. В ответ на свисток Фокса из дверей появились сотрудники полиции. У Томпсона был такой вид, что его вот-вот стошнит.

— Неудачный день, Томпсон, — сказал ему Аллейн. — Я должен был догадаться, что с него нельзя спускать глаз.

— Это я виноват, сэр.

— Нет, бедняга все равно вас опередил бы, — возразил Аллейн.

— Все равно не возьму в толк, как все произошло.

— Представьте: я назначаю вам встречу здесь. Я убил человека, и вы это знаете. Я прихожу сюда первым, лезу наверх, делаю петлю, закрепляю другой конец веревки, спускаюсь вниз. Приходите вы, очень взволнованный. Говорите, что за вами была слежка, но вы ушли от преследователей. Мы начинаем разговор. Потом я говорю: «Кто-то идет. Это по нашу душу! Живо наверх!» Я лезу первым, вы следом за мной. Наверху я жду вас с петлей в руках. Появляется ваша голова, я накидываю на нее петлю и затягиваю, вы отпускаете перила, хватаетесь за шею. Рывок — и вы болтаетесь в петле.

— Черт побери! — проскрежетал Фокс.

— Это еще не все. Я приготовил там, наверху, щетку, потому что знал, что наслежу в густой пыли. И теперь, пока моя жертва дергается в петле, я сметаю пыль. Снизу повешенного не видно — спасибо подвесному брезентовому потолку. Его хватятся только завтра. Здание театра старое, к завтрашнему дню на очищенные места опять ляжет пыль. Повешенного найдут не сразу, а когда найдут, примут это скорее всего за самоубийство. Я несу щетку вниз и оставляю ее в обычном месте. Бегу всеми этими кошмарными проходами в маленький чулан. Томпсон караулит во дворе снаружи, я жду. Наконец я слышу, как он уходит за своим сменщиком, оставшимся перед фасадом театра. Удобный шанс! К его возвращению я успеваю улизнуть.

— Понимаю, — неохотно проговорил Фокс. — Теперь все ясно.

— Вот, полюбуйтесь. — Аллейн склонился над телом. — Голова и плечи успели покрыться пылью, пока он висел. Она нападала с верхнего яруса, анализ это докажет. Пора нам подходить к расследованиям по - научному, Фокс.

— Сейнт невиновен, Пропс — труп. Двое исключаются, ваша версия одерживает победу, сэр.

— Конечно.

— Наши следующие действия, сэр?

— Собрать всю нашу следственную группу.

— Я позвоню в Ярд. Туда уже должны были поступить все рапорты.

— Действуйте, Фокс, — сказал Аллейн. — Первым делом мне необходим рапорт из Кембриджа.

— Слушаюсь.

— Из Кембриджа и от… как его зовут? Да, от сержанта уголовной полиции Уоткинса. Узнайте, сменился ли он, и если да, пришлите его сюда.

— Слушаюсь, сэр.

— Да, и позвоните Бейли. Он, бедняга, наверняка уже лег спать. Что ж, придется его поднять. Как и нашего дивизионного врача. Как жаль!

Фокс исчез через дверцу на авансцене. Аллейн, шагая по освещенным на сей раз каменным проходам, внимательно осматривал пол и стены. Так, ощупывая стены, он добрался до чулана с разбитым окном. Там он тоже изучил пол, стены, подоконник, потом двор снаружй. Направил луч фонаря на ворота и, вскарабкавшись на них, тщательно осмотрел верх. Найдя там клок черной ткани, он спрятал его в карман.

На сцене Аллейн собрал в конверт пыль с волос повешенного, после чего, приготовив новый конверт, принялся за плечи куртки. Затем опять вскарабкался на верхний ярус и собрал образцы пыли. С помощью карманной лупы и фонаря он исследовал веревку, обратив особое внимание на петлю и на отрезок длиной в три-четыре фута над ней. Заинтересовала его также ограда и пол яруса вокруг того места, куда доходила лестница, затем — глубина падения тела. Вернувшись на сцену, он нашел под платформой осветителей щетку и взял с нее образец пыли. При осмотре мертвого тела он дольше всего занимался руками. Прибывшие Бейли и врач застали его за этим занятием.

— Никаких других отпечатков вы не найдете, — предупредил их Аллейн.

Врач приступил к осмотру тела.

— Я слышал, что это убийство, — сказал он. — Мне пока неизвестно ваше мнение, инспектор, но причина смерти — удушение и сломанные шейные позвонки. Никаких других признаков не вижу, разве что небольшой синяк у основания затылка.

— Мог синяк остаться от удара сверху вниз разутой ногой? — спросил Аллейн.

— Мог, — сказал врач и оглянулся на железную лестницу, ведущую на галерку. — Все понятно…

— Где Уоткинс? — спросил Аллейн.

Возвратившийся на сцену Фокс ответил:

— Он вернулся домой, но за ним уже поехали.

— Какие новости из Кембриджа?

— Есть пространные показания слуги из Питерхауса. Их привезет отправленный туда сотрудник. Во дворе уже ждет фургон для перевозки трупа.

— Хорошо. Пригласите санитаров.

Фокс отлучился и вернулся в сопровождении двух человек с носилками. Ровно в полночь тело театрального реквизитора вынесли из здания театра «Единорог».

— Я чувствую себя как Гамлет после убийства Полония, — признался Аллейн.

— Этот ваш Шекспир! — вздохнул Фокс. — Лично я ничего такого не читаю.

Но врач, выпрямившись, тихо процитировал:

— «Ты, жалкий, суетливый шут, прощай…» Полагаю, эти слова звучали здесь и раньше.

— Но при несколько иных обстоятельствах, — бросил Аллейн.

— Вот и Уоткинс, — сказал ему Фокс.

Сержант Уоткинс был кряжистым блондином. В данный момент на его лице читалось сильное беспокойство.

— Вы хотели меня видеть, сэр? — обратился он к Аллейну.

— Расскажите, как сложился минувший день, Уоткинс.

— Очень скучно, сэр. Люди, которых я караулил, не выходили из дверей все время моего дежурства.

— Вы уверены?

Уоткинс вспыхнул.

— Я то сидел на скамейке в саду напротив, то стоял у уличного фонаря. Я не спускал глаз с двери, сэр.

— Кто входил и выходил?

— Другие жильцы дома. Персона, за которой мне поручили наблюдать, несколько раз выглядывала из окна.

— Когда это произошло последний раз?

— Без пятнадцати десять, сэр, — торжественно доложил Уоткинс.

— Кто выходил из дома после этого?

— Несколько человек, сэр. Кто шел ужинать, кто еще куда-то. В большинстве я опознал жильцов подъезда.

— Но кого-то вы не опознали?

— Одну женщину, похожую на работницу. Были еще две служанки, а перед ними — пожилой джентльмен в мягкой шляпе, выходном костюме и манто, немного хромой. Швейцар усадил его в такси. Я слышал, как он сказал водителю: «Театр “Плаза”». На всякий случай я расспросил швейцара, хотя из него слова не вытянешь. Он считает, что женщина прибирается в какой-то из квартир. Джентльмен ему незнаком, но он был в гостях в квартире на верхнем этаже. Служанки работают в квартире на первом.

— Это все?

— Нет, сэр, был еще молодой человек в двубортном клетчатом костюме. Котелок, темно-синий галстук в голубую полоску. Я перешел через улицу и слышал, как он назвал лифтеру этаж, где проходила наша вечеринка.

— Светлые усики, гвоздика в петлице?

— Так точно, сэр.

— Он не выходил? — резко спросил Аллейн.

— Вышел минут через пять и ушел в сторону площади. Теперь все, сэр. В десять пятнадцать меня сменил сержант Эллисон. Теперь караулит он.

— Благодарю, Уоткинс. Больше я вас не задерживаю.

— Я допустил какую-то оплошность, сэр?

— Да, приняли убийцу за невиновного. Но я вас не корю. Пусть кто-нибудь из сотрудников, находящихся здесь, сменит Эллисона. Он немедленно нужен мне здесь.

Уоткинс ничего не ответил, но выглядел удрученным. Посовещавшись с Томпсоном, он робко произнес:

— Позвольте мне самому сменить Эллисона, сэр.

— Согласен, Уоткинс. Если оттуда выйдет кто-нибудь еще, не важно, мужчина или женщина, останавливайте, беседуйте, узнавайте имена и адреса, выясняйте, те ли они, за кого себя выдают. Вы, Томпсон, тоже можете этим заняться, если хотите. И оставьте вы, оба, этот обиженный вид! Заблуждались мы все.

Последовала пауза, которую Томпсон использовал для ревностного разглаживания своей шляпы.

— Если бы мы вас подвели, сэр, то оба попросились бы обратно в констебли.

— Непременно попросились бы! — поддержал Томпсона Уоткинс.

— Прочь с глаз моих, олухи!

Прогнав сыщиков, Аллейн сказал Фоксу:

— Я иду звонить. Показания из Питерхауса должны доставить с минуты на минуту. Если Эллисон прибудет до моего возвращения, пусть доложит вам.

— Вы запросите ордер на арест? — спросил Фокс.

— Вряд ли. Сначала проведу мою утреннюю постановку.

Телефон Аллейн нашел в кассе. С плакатов на стенах ему улыбались актрисы. «Всего наилучшего», «Дорогому Роберту», «Навеки твоя!» — прочел он. Посередине красовалось великолепное изображение женщины, застывшей у распахнутого окна. Ее рот был изуродован надписью «Стефани Вон». Набирая номер, Аллейн не сводил глаз с этого плаката.

— Алло… — раздался сонный голос в трубке.

— Алло. Кажется, я предупреждал: больше никаких визитов!

— А, это вы…

— Я, — мрачно подтвердил Аллейн.

— Просто пришла одна мысль… Вам не надо беспокоиться, я никого не видел. Пять минут звонил, потом ушел.

— Звонили пять минут, говорите?

— Ну да! Все хорошо?

— Лучше не придумаешь! В «Единороге» совершено еще одно убийство.

— Что?!

— Лучше не покидайте постель, — посоветовал Аллейн и повесил трубку.

Подойдя к фотографии на противоположной стене, он посмотрел на нее.

— Дьявол!

Сказав это, он зашагал обратно на сцену.

Финальный занавес

Без четверти одиннадцать утра 17 июня старик Блэр повесил свой потертый котелок над высоким табуретом в закутке у служебного входа на театральную сцену. Стрелки за закопченным стеклом часов показывали не совсем правильное время, что вызвало недовольное ворчание сторожа. На полочке для писем лежала одна-единственная открытка, адресованная Сьюзен Макс. Уткнувшись носом в открытку, Блэр прочел:

Сьюзен, дорогая, как все это ужасно в это ужасное время, у меня болит за вас сердце, представляю ваш ужас. Наша постановка имеет успех, все идет чудесно. Всего наилучшего, Дейзи.

Блэр что-то буркнул себе под нос — то ли презрительно, то ли, наоборот, с одобрением.

Снаружи раздались шаги. Старик Блэр с ворчанием вернулся к своей двери. Констебль, дежуривший в партере, отдал честь вошедшим: главному инспектору уголовной полиции Аллейну, инспектору Фоксу, сержанту Бейли и троим сыщикам в штатском.

— Доброе утро, Блэр, — сказал Аллейн.

— Доброе утро, сэр.

На сцене их поджидали другие два сыщика в штатском, Томпсон и Уоткинс.

— Все готово? — осведомился Аллейн.

— Так точно, сэр.

Аллейн поднял взгляд на колосники. Брезент был снова натянут на уровне нижнего яруса галерки.

— Прислушайтесь, сэр, — попросил Томпсон.

Все замерли. Из-за брезента доносился слабый свистящий звук, перемежавшийся с чуть слышным поскрипыванием. Ближе к краю брезент топорщился, словно на него давил сверху какой-то предмет. Очертания этого предмета то появлялись, то исчезали синхронно с возникновением свистящего звука.

— Превосходно! — одобрил Аллейн. — Двери гримерных отперты?

Ответ был утвердительный. Аллейн оглядел сцену. Там все осталось так, как было в сцене, когда Сюрбонадье заряжал револьвер. Занавес был поднят, накрытые чехлами кресла почти не были видны в темноте. В щель над галеркой просачивался солнечный луч. Раздались шаги, и на сцену вышел Джордж Симпсон. При виде Аллейна он пробормотал что-то похожее на извинения.

— Вот и вы, мистер Симпсон, — молвил Аллейн.

— Я готов прикинуться режиссером. Как вам сцена? — Симпсон озирал сцену профессиональным взглядом. — Кажется, все в порядке.

— Лучше, по-моему, дождаться труппу и объяснить сразу всем, зачем я вас здесь собрал.

— Некоторые уже собрались. Попросите сержанта уголовной полиции Уилкинза пригласить всех на сцену. Когда все будут здесь, я к ним обращусь.

Сержант Уилкинз и Симпсон с сомнением оглядели друг друга.

— Что это у вас, Уилкинз? — спросил вдруг Аллейн.

— Ваша визитная карточка. Молодой джентльмен, которого я видел вчера, попросился в партер.

— Покажите-ка.

На карточке было написано почерком Аллейна: «Пропустить подателя сего в театр. Р. А.». Он вручил ее Найджелу перед арестом Сейнта. Батгейт благоразумно сохранил карточку и снова ею воспользовался.

Сжав челюсти, инспектор Аллейн подошел к рампе и устремил взгляд в темноту партера.

— Мистер Батгейт! — позвал он.

Молчание.

— Мистер Батгейт, я вас вижу! — солгал Аллейн.

— Вы смотрите совершенно в другую сторону! — раздался возмущенный голос.

— Идите сюда.

— Не пойду!

— Сделайте одолжение!

Снова наткнувшись на упрямое молчание, Аллейн обратился к Симпсону:

— Свет в зале, пожалуйста!

Симпсон встал на ступеньку железной лесенки, и спустя мгновение партер предстал во всей своей зачехленной угрюмости.

Посередине ряда F сидела на пыльном чехле одинокая фигура. Аллейн поманил Найджела, тот послушно поднялся и побрел по центральному проходу.

— Ну-ну, — сказал Аллейн, когда злоумышленник достиг оркестровой ямы. — Ну-ну, мой предприимчивый газетчик!

Найджел усмехнулся и промолчал.

— Меня так и подмывает вытолкать вас в шею. — Аллейн взирал на Найджела совершенно серьезным взглядом. — Тем не менее я этого не сделаю. Просто верну вам свою карточку с кое-какой припиской. Захотите остаться — оставайтесь.

Он что-то черкнул на обратной стороне карточки и перебросил ее через оркестровую яму. Найджел поймал ее и поднес к свету. Почерк у Аллейна был безукоризненный, он написал всего семь слов, тем не менее Найджел надолго застыл, расшифровывая послание. Наконец он поднял голову и уставился на Аллейна, а тот на него.

— Это ошибка… — выдавил Найджел.

— Нет.

— Но… — Он осекся и облизнул губы. — Никакого мотива.

— Еще какой мотив!

— Я остаюсь, — решил Найджел.

— Тем лучше. Свет в зале, пожалуйста, мистер Симпсон.

И зрительный зал опять утонул в темноте.

— Полагаю, все уже собрались, — взволнованно сказал Симпсон.

— Пригласите всех сюда, Уилкинз, — распорядился Аллейн.

Актерский состав спектакля «Крыса и Бородач» в последний раз вышел на сцену «Единорога». Актеры двигались гуськом. Первыми появились Сьюзен Макс и Стефани Вон, за ними Джанет Эмерелд — той походкой, которой она выходила на сцену в последнем акте «Мадам X» на провинциальных гастролях. С трагически потрясенным лицом вышла Дульси Димер. Феликс Гарденер был очень бледен и очень одинок. Говард Мелвилл и Дж. Беркли Крамер, чуть задержавшись, вышли рука об руку, с гордо поднятыми голова ми, как французские аристократы, приговоренные к позорному столбу.

— Прошу всех на сцену! — скомандовал Джордж Симпсон.

Исполнители встали полукругом. Вид у них был внимательный и деловитый. Казалось, именно на сцене, в свете рампы они обретают плоть и кровь. Сейчас, в родной обстановке, они превратились в реальных людей.

Аллейн встал спиной к рампе, лицом к сцене. Из зала, с бьющим в спину светом, он выглядел, наверное, причудливо, но актеры воспринимали его сейчас как постановщика и ловили каждое его слово.

— Леди и джентльмены! — заговорил Аллейн. — Я пригласил вас сюда этим утром для совместной реконструкции первой сцены последнего акта «Крысы и Бородача». Как вам известно, в этой сцене покойный Артур Сюрбонадье зарядил револьвер, из которого был впоследствии застрелен. Все вы знаете, что Джейкоб Сейнт арестован. Его здесь не будет. Все остальные, за исключением покойного, чью роль исполнит мистер Симпсон, на месте.

Он сделал паузу. Судя по виду режиссера, ему понадобилось что-то сказать.

— Говорите, мистер Симпсон.

— Не знаю, насколько это важно… Отсутствует Пропс, наш реквизитор. Он отдавал мне муляжи патронов, и я решил, что, может быть…

— Придется обойтись без него, — отрезал Аллейн. — Гримеры здесь?

Симпсон оглянулся. Бидл-старший и Трикси Бидл вышли из-за кулис и смущенно пристроились к актерам.

— Прежде всего я должен вас уведомить, что полиция располагает окончательной версией этого преступления. Реконструкция необходима для ее подкрепления. Вы должны помнить, что при всех удручающих ассоциациях все происходящее сейчас не должно вызывать у вас никакого беспокойства. Я всего лишь прошу ни в чем не повинных членов труппы разыграть определенную сцену, чтобы я смог проверить свою версию действий подозреваемого. Искренне прошу вас поступать так же, как вы поступали в прошлый раз, когда участвовали в этой сцене. Я предоставляю вам эту возможность реабилитироваться и заодно подготовиться вместе со мной к суду. Невиновным совершенно нечего опасаться. Все согласны?

Он ждал. Беркли Крамер откашлялся, вышел на два шага вперед и произнес, глядя в зал:

— Не знаю, скажут ли что-нибудь мисс Вон и мистер Гарденер…

— Ничего! — поспешно ответила Стефани Вон. — Я готова играть.

— И я, — заявил Гарденер.

— В таком случае, — продолжил Крамер басом, — я спешу заверить, что готов доиграть этот чудовищный фарс до самого конца. — Он слегка дрогнул голосом. — Дай Бог, чтобы мы послужили орудиями мести за бедного Артура.

Он сделал легкий жест благородного возмущения и чуть не поклонился пустому залу. Найджел едва не захлопал. Аллейн перехватил взгляд Гарденера, который имел такой вид, словно хотел ему подмигнуть.

— Значит, всем все ясно, — сказал Аллейн. — Единственное отличие от реального спектакля в том, что я не стану устраивать затемнение. А теперь попрошу тех, кто к концу антракта находился в своих гримерных, удалиться туда. Повторите все свои тогдашние перемещения между помещениями. Вы увидите в коридорах сотрудников полиции, но я прошу вас вести себя так, словно их нет. Разговор на сцене перед подъемом занавеса между мисс Макс, мистером Сюрбонадье, мисс Эмерелд и мистером Симпсоном мы воспроизведем как можно точнее. Перед воображаемым затемнением я свистну в свисток, тот же свист прозвучит перед воображаемым концом затемнения. Все, прошу всех разойтись по гримерным.

Актеры послушно покинули сцену. Симпсон перешел в суфлерскую, где к нему присоединился сержант Уилкинз. Аллейн переговорил с обоими. Фокс и Бейли заняли места за кулисами, у первого и третьего выходов слева. Двое сотрудников заняли наблюдательные позиции. Томпсон и еще один сотрудник удалились в коридор, где находились гримерные.

— Отлично! — сказал Аллейн, отступая к рампе.

— Объявите третий акт, пожалуйста, — обратился Симпсон к сержанту Уилкинзу.

Уилкинз отправился к гримерным. До сцены донесся его голос:

— Третий акт, третий акт!

Мисс Макс, чья гримерная находилась в коридоре за углом, вышла на сцену первая, села в кресло и принялась вязать. За ней последовала Джанет Эмерелд, сразу направившаяся к окну в глубине сцены.

— Останьтесь там, как будто беседуете с Сюрбонадье, — тихо скомандовал Аллейн. — Теперь вы, мистер Симпсон.

Симпсон, выйдя из суфлерской, подошел к столу и сделал вид, что кладет что-то в верхний ящик.

— Мисс Эмерелд! — позвал Аллейн.

— Я не помню, что я говорила…

— Что-то про патроны, милочка, — спокойно подсказала мисс Макс.

— Я всегда боюсь, что вы забудете про патроны, — сказала Джанет Эмерелд.

— Доверьтесь малышу Джорджу, — сказал Симпсон.

— Идите сюда, Джордж, я вам кое-что покажу. Этот коврик лежит криво.

— Что там с ковриком, Сьюзен?

— Он застревает в двери и портит мой выход.

— Так лучше?

— Так правильно. Идите сюда, я примерю на вас шарф.

— Дальше, мисс Эмерелд, вы разговаривали с Сюрбонадье.

— Я не могу… Это так ужасно!

— Идите налево, к мистеру Симпсону. Говорите: «Артур напился, Джордж, я нервничаю».

— Артур напился, Джордж, я нервничаю.

— Он все равно отлично играет.

— Дальше вы шепчете: «Так бы и убила его!» Кладете руки на стол.

— Так бы и убила…

— Отбой!

Джанет Эмерелд отвернулась от рампы.

— Свет в зале. Внимание! Затемнение!

Аллейн подал длинный свисток. Симпсон с книгой в руках вышел на сцену. Со своего места за кулисами Аллейн видел и сцену, и коридор с дверями гримерных. Мелвилл, прежде находившийся рядом с суфлерской, прошел на цыпочках по коридору и свернул за угол. Мисс Вон вышла из своей комнаты, оставив дверь открытой, постучала в дверь Гарденера и в ответ на его «Войдите!» вошла и затворила за собой дверь.

Потом оттуда вышел старый Бидл, взял в рот сигарету, но забыл ее зажечь. К нему присоединилась Трикси Бидл, покинувшая «звездную» комнату. Отец и дочь двинулись по изгибающемуся коридору.

Феликс Гарденер вышел из своей комнаты, медленно прошел на сцену, остановился, поморщился, нагнулся, потер ногу и прошептал: «Что за черт!», после чего несколько шагов сделал, прихрамывая. Бидлы продолжали движение к гардеробной. Все это заняло совсем немного времени. Симпсон скомандовал на сцене: «Поднять занавес!» Актеры забубнили свои диалоги, громко произнося только завершения реплик. Это продолжалось примерно полминуты, а потом режиссер произнес:

— Свет!

Аллейн дунул в свой свисток и крикнул:

— Прошу всех на сцену!

Труппа собралась снова.

— Выношу всем благодарность, — начал Аллейн. — Вы мне помогли. Уверен, для всех вас это было и трудно, и неприятно. Теперь я попробую дать пояснения. Полагаю, это мой долг перед вами. Реконструкция доказала, что никто из находившихся за поворотом коридора не мог бы выскочить на сцену, не наткнувшись на двоих костюмеров, которые отправились в гардеробную уже под конец затемнения. Мистер Гарденер показывал, что при его выходе на сцене кто-то наступил ему на ногу. За кулисами в это время могли находиться только трое: мистер Симпсон, реквизитор Пропс и Джейкоб Сейнт.

Джанет Эмерелд возмущенно заерзала, но хватило одного ледяного взгляда Аллейна, чтобы она унялась.

— Мистер Сейнт находился в своей ложе, слева от актеров. Выдвигалась версия, что это он, пройдя через дверцу на авансцене, подменил патроны и тем же путем вернулся на свое место. Прошу вас, Уилкинз, подойдите к этой дверце, откройте ее и приблизьтесь к столу.

Сержант Уилкинз начал выполнять приказание. Дверца издала душераздирающий скрип.

— Эта версия не подтверждается. Остаются мистер Симпсон и Пропс. Версия касательно Пропса такова. Он находился на сцене во время затемнения, подменил патроны и ретировался. Все говорят, что когда свет загорелся, его не было за кулисами. Куда он подевался? Согласно этой версии, он поднялся вверх по лестнице и скрылся за натяжным потолком. С вашей помощью я это продемонстрирую. Мистер Симпсон в суфлерской, мисс Макс, мисс Эмерелд и покойный на сцене. Мистер Гарденер, выходя из коридора, натыкается на Пропса, только что занимавшегося патронами. Тот поднимается по лестнице. На нем каучуковые штиблеты, поэтому его шаги беззвучны. Он натянул оставшиеся на сцене перчатки Сейнта. Вы не откажетесь исполнить его роль, мистер Симпсон?

Симпсон облизнул губы.

— Я не выношу крутые лестницы! У меня боязнь высоты. У меня не получится…

Аллейн с сомнением скользнул взглядом по Крамеру, по зеленой физиономии Мелвилла и с покорным вздохом посмотрел на Гарденера.

— Окажите услугу!

— Конечно, — тихо молвил Гарденер.

— Тогда, если состояние вам позволит, мистер Симпсон, изобразите мистера Гарденера.

Симпсон ничего не ответил.

— Это-то вы сможете?

— Давайте я, — вызвался Мелвилл.

— Спасибо, но я бы предпочел увидеть в этой маленькой сценке именно мистера Симпсона. Смелее, мистер Симпсон!

Тот обреченно побрел в комнату Гарденера.

— Приступайте! — велел Аллейн Гарденеру.

Феликс кивнул и подошел к столу, выдвинул верхний ящик и сделал вид, что что-то оттуда вынимает, а что-то кладет вместо вынутого. Потом он открыл нижний ящик, снова его закрыл, поколебался, вопросительно обернулся на Аллейна и вернулся за кулисы.

Дверь гримерной открылась, появился Симпсон. Он прошел по коридору и вышел на сцену. Гарденер налетел на него, отскочил и полез вверх по лестнице.

— На самый верх? — спросил он.

— Да, будьте так любезны.

Гарденер преодолевал ступеньку за ступенькой, все присутствующие не спускали с него глаз. Внезапно все обратили внимание на свистящий звук и на выпуклость на брезенте. Шаги Гарденера по железным ступенькам звенели по всему театру. Его голова пропала, загороженная полотнищем. Потом раздался истошный вопль.

— Господи, это еще что? — ахнул Симпсон.

Спуск Гарденера стремительностью был подобен падению. В какой-то момент он оступился и повис на руках. Восстановив равновесие, он крикнул сверху ужасным голосом:

— Аллейн!!!

— Что случилось? — крикнул Аллейн в ответ.

— Он здесь… Он повесился! Он здесь!

— Кто?

— Пропс, Пропс! — На его лице был написал неописуемый ужас. — Это он, Пропс!


Фокс, Бейли, Уилкинз и Томпсон подбежали к лестнице.

— Спускайтесь, — сказал Аллейн.

Гарденер продолжил спуск. Когда до сцены оставалось шесть ступенек, он посмотрел вниз и увидел ждущих его полицейских. Его рот искривился так, что обнажились десны, по подбородку потекла слюна, глаза забегали.

— Откуда вы знаете, что это реквизитор? — осведомился Аллейн.

Гарденер злобно дернул ногой, словно хотел лягнуть его в лицо.

— Больше не надо, — сказал Аллейн. — Вполне достаточно одного раза.

Фоксу пришлось стягивать Гарденера за ноги. На сей раз Аллейн не забыл захватить наручники.

Эпилог пьесы

Если бы главному инспектору уголовной полиции Родерику Аллейну было дело до драматургического единства театрального действия, то его порадовало бы, что эпилог убийства в «Единороге» был разыгран и зачитан прямо на сцене.

Гарденера увели. С мисс Эмерелд случился непритворный истерический приступ, и ее увезли домой. Беркли Крамер, Джордж Симпсон, Говард Мелвилл и Дульси Димер, причудливо невесомые в безжалостном свете подлинной трагедии, покинули сцену и театр через служебную дверь. Бидлы удалились вместе со стариком Блэром.

Остались только Аллейн, Стефани Вон и потрясенный Найджел. Натяжной потолок сняли, мешок с грузом, висевший раньше на верхнем ярусе галерки, теперь валялся в куче мусора на полу. Аллейн отнес его на склад декораций и закрыл все двери, потом посмотрел на Найджела, стоявшего у служебного входа.

— Вот так, Батгейт, — сказал он. — Не водите дружбу с полицейскими.

— У меня другое мнение, — медленно проговорил Найджел.

— Вы слишком великодушны.

— Почему вы ничего не сказали мне?

— Если бы сказал, как бы вы поступили?

На это у Найджела не было ответа.

— Даже не знаю, — признался он.

— Вот и я не знал.

— Понятно…

— А вам самому это ни разу не приходило в голову? — сочувственно спросил его Аллейн.

— Сначала я думал на Сейнта, а потом… — Найджел оглядел кулисы и сцену.

Стефани Вон сидела в том же кресле, что и в вечер убийства, когда Аллейн учинил ей первый допрос. Казалось, она погружена в глубокие раздумья.

— Подождите меня где-нибудь, только не здесь, — попросил Аллейн Найджела, и тот понуро вышел во двор.

Аллейн шагнул на сцену.

— Где бы вы сейчас ни находились, возвращайтесь, — тихо сказал он.

Она подняла голову и взглянула на него.

— Я ровным счетом ничего не чувствую.

Он на мгновение накрыл ладонью ее руку.

— Холодная. Это шок. У вас всегда холодные руки. Маленькое чудо! Вызвать вам такси?

— Потом. Сначала надо определиться, на каком я свете. — Она хмуро посмотрела на свои пальцы, как будто что-то припоминая. — Полагаю, вы с самого начала знали, что со мной происходит? — спросила она наконец.

— Нет, не с самого. Догадка появилась тогда, когда вы сказали, что синяк у вас на плече — работа Сюрбонадье. Я вспомнил, как Гарденер стоял, положив руку вам на плечо, когда Сюрбонадье вас оскорблял. Я заметил, как он вас схватил…

Она поежилась.

— Я боялась, что он выкинет что-нибудь ужасное, — сказала она.

— Если вас это успокоит, то он сделал бы то, что сделал, независимо от того, существуете вы или нет.

— Знаю. Я была всего лишь приложением к факту, не правда ли? Во всяком случае, не мотивом.

— В квартире Сюрбонадье я понял, насколько вы готовы ради него на риск, — сказал ей Аллейн. — Я позволил вам сыграть вашу роль. Позволил вам думать, что вы добились победы.

— Зачем тыкать меня в это носом?

— Если выражаться цветисто — чтобы помочь вам меня возненавидеть и тем самым отвлечь.

— Надо же! — произнесла она задумчиво. — Я вас вовсе не ненавижу.

— Что странно…

— Для меня вы слишком умны.

— И все же половина победы на вашем счету. Мне искренне жаль, что все произошло именно так. Если бы это могло помочь, я бы сказал, что сам себя ненавидел, когда вас обнимал. Но это было бы правдой только наполовину. Мое состояние было сочетанием раболепия и восторга.

— Что с ним будет? — вдруг спросила она, расширив глаза.

— Не знаю. Его будут судить. Он виноват, смягчающих обстоятельств не заметно. Вы его не любите. Не разыгрывайте любовь, не притворяйтесь. Как это ни неприятно для вас самой, вы разлюбили его, когда узнали, что он натворил.

— Да, так оно и есть.

И она разрыдалась — некрасиво, с перекошенным лицом, с громкими всхлипами. Он испытующе смотрел на нее, а когда она протянула руку, дал ей носовой платок. Потом принес из комнаты Сюрбонадье фляжку, с гримасой ополоснул стакан, плеснул в него виски и подал ей.

— Выпейте, вам будет полезно.

Она опрокинула стакан, задохнулась, долго дрожала.

— Теперь я посажу вас в такси, — сказал Аллейн.

Увидев их, Найджел спрятался на складе декораций. Сев в такси, она сказала Аллейну:

— До свидания. Вы знаете, где меня найти, если… если я понадоблюсь.

— Конечно, бедняжка…

Она подала ему руку, которую он, поколебавшись, поцеловал.

— Вы излечитесь. До свидания.

Он назвал водителю адрес, немного постоял в пустом дворе и вернулся к Найджелу.

— Ну, что вы хотите услышать?

— Все! — заявил Найджел.

— Что ж, слушайте внимательно. Приступим…

Он указал на два выцветших кресла и распахнул двери склада, впустив внутрь солнечный свет.

— Итак, приступим, — повторил он и, закурив сигарету, повел рассказ. — Расследуя убийство, полиция обычно первым делом подозревает самое очевидное. Что бы ни говорили психологи — а они, учтите, знают, о чем говорят, — очевидный подозреваемый — это водящий в игре. В данном случае это тот, кто спустил курок, то есть Гарденер. Поэтому я приглядывался к нему с самого начала. Кто еще рискнул бы подменить патроны? Вдруг Гарденер не спустил бы курок или сделал это слишком поспешно? Разве кто-нибудь другой пошел бы на такой риск? Может, и пошел бы… А вот если убийца — сам Гарденер, то для него риска никакого. Потом я напомнил себе, что мы имеем дело с профессиональным лицедейством. Тарденер — превосходный актер, поэтому я не обращал внимания на его угрызения совести и потрясение. Как разумно с его стороны было распространяться о неискренности актеров, подразумевая, что он среди них единственный, кто не кривит душой! Я все это сознательно отмел. Когда мы снимали показания, я сразу обратил внимание, что он и Стефани Вон находились ближе остальных к сцене.

Тогда на подозрении у меня были, конечно, все. Но он находился с ней в его комнате, а ее собственная комната, у самой сцены, пустовала. Он легко мог, покинув ее, забежать туда, надеть перчатки Сейнта, найденные на сцене (с ними ему повезло, раньше он собирался воспользоваться собственными), удостовериться, что в коридоре пусто, и в темноте подменить на сцене патроны. Я заподозрил, что отдавленная нога — выдумка, нарочно придумал про запах — и он попался. После этого я занялся им всерьез. Он все вам выложил про дело о клевете, но только тогда, когда стало ясно, что мы все равно сами все узнаем. По его словам, статью написал Сюрбонадье, а я заподозрил в авторстве его самого. Найдя в квартире Сюрбонадье поддельные подписи, я убедился, что статья его. Вдруг Сюрбонадье шантажировал его, угрожая выдать Сейнту? Тот в два счета погубил бы его карьеру. Вдруг Сюрбонадье грозил раскрыть Стефани Вон, что я заподозрил правду об их кембриджских деньках? Все это предположения, но наводящие на размышления. Я отправил в Кембридж сотрудника, и тот отыскал старика, прислуживавшего Гарденеру и слышавшего его разговор с Сюрбонадье, обвинявшего его в написании той статьи. Гарденер был гораздо сильнее замешан в истории с наркотическими вечеринками, чем признавался вам. Что правда, так это его страсть к Стефани Вон и ненависть к Сейнту. Страсть, разгоряченная наркотиками, вдохновила его на статью. Сведения из Кембриджа поступили только прошлым вечером. Все подтвердилось.

Теперь о белилах. Они разлились после нашего ухода из гримерной. По словам мисс Вон, когда ушел Сюрбонадье, там остались только она и Трикси. Зайти туда мог один Гарденер. Все остальные неминуемо наткнулись бы на Бидлов, сначала стоявших в коридоре на углу, а потом скрывшихся у себя в гардеробной. Уходя на сцену, Гарденер оставил мисс Вон в своей комнате. Если бы убийство было делом рук Пропса, то он не подобрался бы к «звездной» комнате, Симпсон, находившийся на сцене, — тоже. Не говоря о Сейнте, потому что, воспользуйся он дверцей на авансцене, та расскрипелась бы на весь зал. А вот Гарденеру никто не мешал там побывать.

— Вы хотите сказать, — подхватил Найджел, — что он оставил ее в своей комнате, отлучился в ее, натянул перчатки, убедился, что в коридоре пусто, и шмыгнул на сцену? Тогда и испачкал перчатки белилами?

— Да.

— А письмо с угрозами?

— Оно — его первая оплошность. Он напечатал его на сцене в последнем акте для последующего использования в том случае, если потребуется подкрепить выдумку об отдавленной ноге. Но потом он, наверное, сообразил, что после убийства его скорее всего обыщут. Здесь он действовал уже по наитию, без плана, ухватившись за случайное столкновение с кем-то на сцене. Можно себе представить, как он сожалел о своем чрезмерном хитроумии: ведь уничтожить письмо прямо на сцене было нельзя. Наверное, он просто его где-то припрятал, возможно, сунул в стопку чистой писчей бумаги. После обыска он мог его забрать, пока дожидался на сцене мисс Вон. Вы говорили, что в спектакле он всегда долбил по клавише Q. Наверное, он вспомнил, что делился с вами этой подробностью, и, забирая письмо, вытер на машинке все клавиши, кроме Q. Весьма артистично, но, к счастью, Бейли, хвала ему, уже успел проверить машинку и нашел на ней уйму отпечатков Гарденера. При второй проверке их уже не было — не считая отпечатков на клавише Q. Гарденеру все сошло бы с рук, если бы Бейли не оказался таким молодцом.

— Но Стефани Вон призналась, что… — начал Найджел.

— В чем она призналась? Что побывала в квартире Сюрбонадье и попыталась забрать поддельную бумагу, которую, как она знала, он хранил в своей коробке. Что я застал ее там и что она решила, что убедила меня, будто явилась за своими письмами. Что я ее обнимал, что я его худший враг… — Аллейн вдруг замолчал.

В затянувшейся паузе Найджел устремил на друга вопрошающий взгляд.

— А несчастный реквизитор? — спросил он наконец.

— Пропса я никогда не подозревал. Виновный никогда не обличал бы Сюрбонадье так, как это делал он. К тому же бедняге просто не хватило бы ума, чтобы такое сотворить. Он всего-навсего умудрился узнать Гарденера в потемках. Задел его и навел на мысль об отдавленной ноге — такое возможно. Так или иначе, Пропс был готов выгораживать человека, убившего обидчика его девушки. Но, прочитав сообщение об аресте Сейнта, он написал мне записку. Еще он позвонил Гарденеру и, видимо, сказал, что что-то знает. Гарденер предложил встретиться в театре, куда Пропс посоветовал проникнуть через окно в тупике Симонс. Гарденер, накинув манто, обвел вокруг пальца нашего Уилкинза. Переодевание — банальный вымысел авторов детективов, но на то и актерский талант Гарденера. Он мог пойти на этот риск. Вы наведались к нему как раз в тот момент, когда он сталкивал бедного реквизитора в петлю.

Найджел в ужасе внимал подробностям второго убийства.

— Сменщик Уилкинза увидел возвращение пожилого джентльмена в манто и не узнал его. Сегодня утром в квартире проводится обыск. Мы надеемся обнаружить улики изменения внешности. По-моему, в случае Феликса Гарденера присущее большинству убийц самомнение приняло гипертрофированные размеры. Убийство реквизитора было роковой ошибкой, но, с другой стороны, куда ему было деваться? Болван Пропс наверняка заявил ему, что не допустит суда и осуждения невиновного человека. Раз так, от Пропса нужно было избавиться. Избранный способ был неплох. Если бы вы не явились к нему и не выяснили, что он отсутствует, если бы старый слуга не подслушал давным-давно разговор между Гарденером и Сюрбонадье, если бы не следы грима на перчатках, то он мог бы выйти сухим из воды. Мы тоже хороши… Я бы не стал принимать поздравления за раскрытие этого преступления.

— Почему вы так стремились меня прогнать?

— Дорогой мой, вы же с ним были друзьями, его беспокоило, что вы успели подслушать у него в квартире. Короче говоря, он убийца — вот главная причина.

— Неубедительно, Аллейн.

— Просто вам не хочется, чтобы я вас убедил. Знаю, как вы удручены. Вы были сильно к нему привязаны? Отвечайте — сильно?

— Привязанностью это не назовешь, но дружбой, пожалуй, да.

— Где вы были в момент его ареста?

— Стоял под платформой осветителей.

— Тогда вы должны были видеть, как он спускался и как попытался меня лягнуть. Такой же удар он нанес Пропсу, отправляя его в петлю. Видели вы и…

— Да-да, его лицо.

— Своим поведением он буквально подписал себе приговор — на такое я даже не рассчитывал. Отправляя его на лестницу, я знал, что он разыграет ужас при обнаружении самоубийцы. Полагая, что он, возможно, заметит подмену — это же был попросту мешок с грузом, — я собирался посмотреть на его реакцию. Такого полного саморазоблачения я не ждал.

— То есть как?

— Он даже не удосужился толком посмотреть! Увидел нечто скребущее по брезенту сверху и решил, что это ноги трупа. В его мозгу осталась яркая картина — раскачивающееся тело, и, взбудораженный, он даже не стал уточнять, что там висит, потому что это было для него излишне. Он бесподобно разыграл ужас от нежданной находки — мертвого Пропса! Невиновный присмотрелся бы и сразу обнаружил, что на веревке болтается тяжелый мешок.

— Поразительно уже то, что он согласился туда лезть!

— Как ему было отказаться? Я сделал вид, что подозреваю Симпсона, и до смерти напугал беднягу, зато у Гарденера гора свалилась с плеч. Отказ стал невозможен.

— Маловато мотива — при колоссальном риске, — заметил Найджел.

— Если вдуматься, то все встает на свои места. Проболтайся Сюрбонадье — и Сейнт стер бы Гарденера в порошок. Если бы выплыло наружу его авторство статьи в «Морнинг экспресс», Сейнт его не помиловал бы. Можете не сомневаться, Сюрбонадье вытягивал из него неплохие денежки. Наркоману подавай все больше! К тому же с Сюрбонадье сталось бы очернить Феликса Гарденера в глазах Стефани Вон. Любопытно, что ей наговорил сам Гарденер… Во всяком случае, достаточно, чтобы она рискнула сунуться в квартиру. Недюжинная отвага!

Найджел бросил на него любопытный взгляд.

— Похоже на увлечение, не так ли, старина?

Аллейн встал и, глядя во двор, хладнокровно ответил:

— Она способна меня увлечь, когда не играет главную роль.

— Вы никогда не перестанете меня удивлять!

— Вы так считаете? Хочу угостить вас обедом. После этого мне придется вернуться в Ярд.

— Я как-то не голоден, — признался Найджел.

— Не советую отказываться.

Они дошли до фасада театра. Огромный единорог из стали и черного стекла безразлично поблескивал россыпью звездочек. Аллейн и Найджел застыли на месте, глядя на фантастического зверя.

— У этого дела есть одна уникальная особенность, — сказал Аллейн.

— Какая же?

— Благодаря вам я получил возможность наблюдать убийство, удобно устроившись по приглашению убийцы в кресле партера стоимостью пятнадцать шиллингов шесть пенсов.

Он остановил такси взмахом трости, и друзья молча укатили прочь.

Марш Найо ПРЕМЬЕРА

Действующие лица


Персонал театра «Вулкан»

Мартина Тарн

Боб Грантли — администратор

Фред Баджер — ночной сторож

Клем Смит — помощник режиссера

Боб Крингл — костюмер Адама Пула

Адам Пул — актер-антрепренер и режиссер

Елена Гамильтон — ведущая актриса

Кларк Беннингтон — ее муж, актер

Габриэла Гейнсфорд — его племянница, актриса

Джей-Джи Дарси — характерный актер

Перри Персиваль — актер на роли молодых людей Жак Доре — сценограф и помощник Адама Пула Доктор Джон Джеймс Разерфорд — драматург

Сотрудники Скотленд-Ярда

Инспектор Родерик Аллейн

Детектив Фокс

Сержант Гибсон

Сержант Бейли — эксперт по отпечаткам пальцев

Сержант Томпсон — фотограф

Констебль Майкл Лемпри

Доктор Кертис

Театр «Вулкан»


I

Мартина свернула за угол. Это должно быть где-то рядом. Она шла, стараясь не шаркать, не замечая усталости и гула в ногах.

Часы в витрине магазина показывали двадцать три минуты пятого. Судя по движению секундной стрелки, они шли. Стрелки на остальных часах застыли в разных положениях, как будто фиксируя этапы ее бесплодных блужданий с начала дня. Девять часов — встреча с первым театральным агентом. Девять тридцать шесть — приемная театра «Единорог». Пять минут первого — очередной отказ. «Спасибо, мисс. Оставьте свою фамилию и адрес, вам позвонят. Следующая, пожалуйста».

Период, когда она проходила мимо кафе и ресторанов, изо всех сил отгоняя от себя манящие запахи, отмечен не был, а вот без десяти два на позолоченных дорожных часах с ручкой, стоящих в углу, было указано время, когда она поднималась на третий этаж агентства «Гарнет Маркс». В три — прослушивание в театре «Ахилл», в четыре она вышла ни с чем из последнего агентства актеров кино. «Можете оставить фотогра-фию, дорогая. Если что-нибудь для вас подвернется, мы сообщим». И везде было одно и то же.

Часы перед ее глазами то удалялись, то приближались, качались, вибрировали, раздваивались. Рядом с обнаженной бронзовой красавицей, венчающей циферблат одного из устройств, отслеживающих ход времени, она с испугом увидела чье-то отражение. Через секунду сообразила, что это ее собственное. Она нащупала в сумочке помаду и подкрасила губы. Затем вдруг ощутила лбом холод и не сразу поняла, что прижалась к стеклу витрины.

С той стороны на нее уставился стоящий за прилавком человек. Мартина выпрямилась, подняла чемодан и двинулась прочь.

Театр «Вулкан» оказался в конце улицы. Она знала это еще до того, как приблизилась. За последние две недели у нее выработалась способность чуять театры на расстоянии. Тротуар шел под уклон, и у Мартины начали дрожать колени. Она изрядно вымоталась. Прохожие как-то странно поглядывали, как будто узнавая или о чем-то догадываясь. Видно, дело дошло до того, что она начала привлекать внимание.

Служебный вход находился в переулке. Путь к нему преграждала большая лужа, обойти которую Мартина смогла, только промочив ноги. Она открыла дверь и остановилась на пороге, прижав ладонь к влажной шероховатой стене.

— Ей не нужно ни о чем говорить, — донесся издалека женский голос, срывающийся и возбужденный. — Она и без того все знает.

Второй голос, мужской, произнес что-то уверенным тоном. После чего женщина повторила сказанное с другой интонацией. Ее тут же прервали.

— Большое спасибо.

Вскоре послышались шаги. Мартина закрыла дверь и прислонилась к стене. В переулок вышли одна за другой пять девушек. Первые две быстро двинулись прочь, о чем-то негромко переговариваясь, третья мельком глянула на нее, четвертая прошла мимо, плотно сжав губы. А вот последняя остановилась.

— Ну что?

Мартина во второй раз за день увидела перед собой перегруженное макияжем широкое лицо с полными губами.

— Я опоздала?

— Да, дорогая, опоздала. Видно, зря я тебя обнадежила там, у Маркса. Спектакль, о котором я тебе говорила пойдет на этой неделе. Им нужна дублерша на небольшую роль для гастролей, но никто из нас не подошел. Так что зря ты торопилась, уже все закончилось.

— Я заблудилась, — еле слышно проговорила Мартина.

— Не жалей. — Девушка вгляделась. — Ты нездорова?

Мартина слабо мотнула головой:

— Нет, со мной все в порядке. Просто немного устала.

— Выглядишь ты не очень. Погоди… давай вот глотни чуть-чуть.

— Нет-нет, не надо. Большое спасибо, я…

— Да ты что, это же классный бренди. Мне подарил бутылку парень. Он ездит, продает товар одной французской фирмы. Так что давай.

Девушка приподняла подбородок Мартины. Холодное горлышко фляжки раскрыло ее губы и прижалось к зубам. «Я же с утра ничего не ела», — успела подумать Мартина и тут же была вынуждена проглотить обжигающую жидкость.

— Это полезно, — подбодрила ее девушка. — Давай, глотни еще.

Мартина закашлялась и отпихнула фляжку.

— Пожалуйста, не надо.

— Ну как, подействовало?

— Да, кажется, подействовало. Ты добрая, спасибо.

— Вот и славно, — проговорила девушка, растягивая слова. — Ты действительно в порядке?

— Конечно. Кстати, как тебя зовут?

— Трикси. Трикси О’Салливан.

— А я Мартина Тарн.

— Отличные имя и фамилия. Неплохо смотрелись бы в программке. Если тебе не нужна моя помощь, я пойду. Ладно?

— Конечно, иди. Я с усталостью справлюсь, честное слово.

Трикси кивнула:

— Да, теперь ты выглядишь немного лучше. Возможно, мы еще встретимся. — Она повернулась. — Ладно, я пошла. Опаздываю на свидание.

— Спасибо.

— Там парадная дверь открыта. Можешь посидеть в фойе, никто ничего не скажет. Давай иди, передохни немного. — Трикси сделала несколько шагов и обернулась. — Надеюсь, у тебя все уладится. О Боже, начинается дождь. Что за жизнь.

— Да, жизнь еще та, — отозвалась Мартина Тарн, пытаясь придать словам шутливый характер.

— Пока.

— До свидания и еще раз спасибо.

Мартина осталась одна у служебного входа в театр «Вулкан». Стояла, прислушиваясь в своим ощущениям. В голове гудело, кончики пальцев покалывало, но бренди взбодрил организм, придал уверенности. И что теперь делать? Неподалеку отсюда, на оживленной Странд-стрит, есть церковь. Говорят, там дают ночлег любому да еще наливают тарелку супа. Тогда на завтра у нее останутся два шиллинга, восемь пенсов, все ее деньги.

Мартина подняла чемодан, который стал заметно тяжелее, и пошла по переулку. По лужам забулькали капельки, опять пошел дождь. Прохожие начали поспешно раскрывать зонты. А дождь тем временем припустил всерьез. Она метнулась ко входу в театр, заметив, что застекленная дверь полуоткрыта.

Вошла.

Обновленный театр «Вулкан» открылся недавно на месте старого. Фойе было отделано брусничного цвета кожей и хромированной сталью, на полках у двойных стеклянных стен кактусы. Над кассой объявление: «Все билеты проданы».

Мартина устало опустилась на один из стульев, очень современный — стальные трубки, пенорезина. Напротив на изящной подставке помещалась рама с фотографиями. Внизу крупная типографская надпись: «В четверг, 11 мая, премьера новой пьесы Джона Джеймса Разерфорда “Возвращение”». Первые два снимка были крупнее остальных, и лица актеров на них были ей знакомы. Адам Пул и Елена Гамильтон. Эти лица смотрели на публику Новой Зеландии и Австралии с расклеенных повсюду афиш кинотеатров. Мартина много раз стояла в очереди, чтобы увидеть их, порознь и вместе. На других фотографиях, поменьше размером, были Кларк Беннингтон, с трубкой и тростью в руке, романтический герой, но только поблекший; Джей-Джи Дарси в пенсне, волосы ежиком; Габриэла Гейнсфорд, молодая, красивая, с напряженным лицом, и Перри Персиваль, моложавый и эффектный. Векоре эти лица слились в глазах Мартины, и она перестала их различать.

За окнами начинало темнеть. Косой дождь скрывал фигуры спешащих по домам прохожих и автомобили. Проехал автобус, на миг мелькнули апатичные лица пассажиров. Сквозь дождевые струи просвечивали бледные огни уличных фонарей. Накрытая мучительной волной одиночества, Мартина закрыла глаза. Сейчас, впервые с тех пор, как начались эти мытарства, она ощутила отчаяние. «Ну что, дождалась? — спросила она себя. — Что искала, то и получила».

Веки слипались, и, не силах преодолеть усталость, Мартина задремала. Ее разбудил мужской голос. Казалось, он звучал где-то рядом.

— …от этого мне мало толку. Что? Да, старина, я знаю, но не в этом дело.

«Сейчас меня отсюда попросят», — подумала Мартина.

А невидимый мужчина тем временем продолжал с явным раздражением:

— …она в больнице. И что теперь делать? Перед самой премьерой, когда дел невпроворот. А тут еще звонили из «Наблюдателя», хотят дать о нас материал с фотографиями, на сцене, в костюмах. Да, приедут завтра утром, в девять тридцать. А костюмы еще не распакованы. У тебя есть кто-нибудь на примете? Что? Ладно, старина, спасибо.

Мартина, несомненно, под влиянием бренди, вдруг подумала, что вот оно, наконец свершилось. Она очень часто грезила наяву, как оказывается в театре, а там все в смятении. У ведущей актрисы обострение ларингита, а дублерша… она тоже заболела. Мартина так скромно подходит и говорит: «Я актриса и случайно знаю текст роли. Может быть…» Ей предлагают сыграть пару сцен и берут на роль. А дальше… премьера… успех… шквал аплодисментов… в газетах восторженные отзывы критиков…

— Айлин? — произнес мужчина. — Это Боб Грантли. Дорогая, мне нужна твоя помощь. Ты же известна своей добротой. Да, понимаю, что неожиданно, но ты моя последняя надежда. Заболела костюмерша Елены. Да, та самая Танси. Да, боюсь, что надолго. И главное, в такой момент. Завтра вечером первая генеральная, а утром фотосессия, а еще ничего не распаковано. Так что выручай… О Боже. Понимаю. Да, понимаю. Конечно, конечно. Не волнуйся, как-нибудь справимся. Я знаю, ты бы помогла. Пока.

В наступившей тишине Мартина размышляла о том, как странно воплотились в реальность ее мечтания. Надо было вставать, но ноги не слушались. Наконец она с трудом поднялась.

Свет за стеклянной стеной погас. Через несколько секунд открылась дверь.

— Вам нужна костюмерша? — услышала она собственный голос.

II

Мужчина резко остановился в освещенном дверном проеме. Мартина не могла его отчетливо разглядеть. Только силуэт, приземистый и элегантный.

— Боже правый, откуда вы взялись?

— Вы говорили по телефону. Я не хотела вас прерывать.

— Прерывать? — удивленно спросил мужчина. Затем посмотрел на часы. — Вы пришли насчет этой работы, от миссис Гринэйкр. Я правильно понял?

Она понятия не имела, кто такая миссис Гринэйкр. Наверное, агент по найму.

— Если вам требуется костюмерша, то я готова занять это место. — Мартина засомневалась, не следовало ли ей добавить «сэр».

— Да, костюмерша для мисс Елены Гамильтон, — быстро произнес он. — Ее костюмерша, которая работала с ней много лет… ну, долгое время, понимаете? Так она заболела. Я объяснил это миссис Гринэйкр. У нас завтра в девять утра фотосессия, вечером генеральная репетиция. А в четверг премьера. У мисс Гамильтон много переодеваний. Причем два за кулисами. Я полагаю, у вас есть рекомендации?

Во рту у Мартины пересохло.

— Понимаете, я не захватила их с собой и…

Ее спас телефонный звонок.

Он ринулся назад в кабинет, и вскоре она услышала:

— «Вулкан», Грантли слушает. О, привет, дорогая. Послушай, возможно, я задержусь. Извини, мне, конечно, следовало позвонить раньше. Ради Бога, извинись от моего имени и попытайся задержать их. Я скоро приеду. И пока никаких упоминаний о… — Он понизил голос. Мартина улавливала лишь отдельные слова. — Да, я спрошу… да… Правильно. Пока, дорогая.

Он выскочил в фойе, поспешно надевая пальто. На голове шляпа.

— Послушайте, мисс…

— Тарн.

— Мисс Тарн. Вы можете начать прямо сейчас? Костюмы мисс Гамильтон в ее гримерной. Их нужно распаковать и погладить. Те, что нельзя гладить, просто развесьте. Пусть отвисятся. Уборку там уже сделали. В общем, к утру все должно быть готово. Тогда и решим, подходите вы нам или нет. Ночной сторож проводит вас к месту. Скажите, что я вас отправил. Вот. — Он порылся в кармане и вытащил визитку. Что-то на ней написал. — Сторож у нас немного педант, так что покажите ему это.

Она взяла визитку.

— Значит, начинать прямо сейчас?

— А вы можете?

— Да, но…

— Вас смущает неурочное время?

— Нет.

Наконец до него что-то дошло, и он внимательно в нее вгляделся.

— Я полагаю, работа не покажется вам непосильной…

— Уверяю вас, — проговорила Мартина сдавленным голосом, — мне можно доверять. Вы упомянули рекомендации, так они…

— О да, да, — спохватился он. — Думаю, мы договорились. Понимаете, я опаздываю. Надеюсь, у вас все будет в порядке. Выходить на улицу не стоит. Там дождь. Лучше пройдите через театр. Спасибо и до свидания.

Мартина подняла чемодан и вошла в дверь, которую он для нее распахнул.

И оказалась в театре.

За кулисы отсюда можно было пройти через зрительный зал. По центральному проходу, устланному толстым ковром. Тут было темно, но кое-что рассмотреть было можно. Из-под наполовину поднятого занавеса просачивался голубоватый свет. В тишине слышалось, как по крыше барабанит дождь. В застоялом воздухе пахло нафталином, бархатом и еще чем-то знакомым.

— Извините, я забыл, — раздался сзади голос мистера Грантли. Мартина чуть не вскрикнула. — Утром принесите в гримерную цветы. Она любит розы. Вот вам еще визитка.

— Но у меня…

— Цветочный магазин тут за углом. Покажите визитку. И все.

Грантли закрыл за собой дверь. Через несколько секунд она услышала, как хлопнула входная. Подождала немного, привыкая к мраку, который постепенно рассеивался. И вот уже можно было разглядеть задние ряды партера. Как в кинотеатре, когда входишь с улицы, а сеанс уже начался. Тут все было красиво. Изящное закругление амфитеатра, элегантная авансцена. Дыхание Мартины стало глубоким и ровным, она оказалась в своей стихии. И это несмотря на то, что все происходящее было похоже на сон.

Усталость как рукой сняло. Она легко поднялась по закругленным ступенькам на левую сторону сцены и вышла за кулисы.

Тут горела густо покрытая пылью дежурная синяя лампочка, позволяющая разглядеть обитую сукном полку для корреспонденции и блекнущие в зияющей черноте задники декораций. Пришлось несколько раз переступить через протянутые по полу шнуры, обогнуть осветительные приборы и устройства для имитации ветра и дождя. Мартина наслаждалась запахами краски и клея.

Впереди раскрылась дверь, откуда вышел человек в пальто. Он остановился и наклонил голову, роясь кармане. Наконец извлек фонарик. Луч недолго поблуждал по оборудованию и стенам, затем нашел Мартину.

Она прищурилась.

— Меня направил сюда мистер Грантли. Я костюмерша.

— Костюмерша? — хрипло переспросил человек в пальто. Он двинулся к ней, держа луч фонарика на лице. — Насчет костюмерши мне ничего не говорили.

Она протянула визитку мистера Грантли. Сторож подошел ближе и всмотрелся.

— Ну тогда другое дело. Теперь я знаю, что к чему, верно?

— Верно, — согласилась Мартина, стараясь, чтобы голос звучал приветливо. — Костюмерша мисс Гамильтон заболела, и работу поручили мне.

— Так вам повезло. — Он пожал плечами. — Она ведь такая, и прикинуться может.

Сторож что-то жевал, двигал челюстями. От запаха еды у нее закружилась голова, рот наполнился слюной.

— Он сказал, открыть комнату примадонны, — проговорил сторож. — Пойдемте ко мне, я возьму ключ. Я тут как раз сел ужинать. Слышу, кто-то ходит. Пошел проверить.

Мартина последовала за ним в маленькую комнату, набитую разным хламом. На стоящей у раковины газовой конфорке негромко бормотал чайник. На небольшом столе на газетке был разложен ужин. Хлеб и открытая консервная банка с джемом. Сторож попросил подождать, пока он заварит чай. Она стояла, оперевшись спиной о дверь. Аромат свежезаваренного чая перебивал запахи клея и пыли.

«Если он сейчас продолжит еду, мне придется выйти, — подумала она. — Я просто не выдержу».

— Вам налить чаю? — спросил он, не оборачиваясь.

— Не откажусь.

Сторож сполоснул под краном пожелтевшую чашку.

— У меня в чемодане банка тушенки, — несмело проговорила Мартина. — Но нет хлеба. Может, мы объединим наши запасы?

Сторож развернулся, и она наконец увидела его лицо. Смуглое, худое, нахальные глаза. Пока он смотрел на нее, они перестали казаться нахальными.

— У вас такой вид, как будто вас только что обобрали до нитки. Что случилось?

— Да ничего.

— В самом деле?

— Просто немного устала и… — Неожиданно ее голос сорвался, и она в ужасе осознала, что может расплакаться. — В общем, все в порядке.

— Вот, садитесь. — Сторож вытащил из-под раковины ящик и усадил на него Мартину. — Так где эта ваша банка с мясом? Давайте на нее полюбуемся.

Он придвинул к ней чемодан и, пока она возилась с замком, разливал чай.

— Неплохо выпить чайку, особенно когда устанешь. — Сторож поставил перед ней чашку с темной жидкостью.

— Сейчас найду, она никуда не могла деться, — проговорила Мартина, роясь в чемодане. — Вот, нашлась. — Она протянула банку сторожу.

— Ого. — Он удивленно вскинул брови. — Славно выглядит, верно? Но тут написано, что в банке телячий язык, а на картинке овечка. Чудно как-то.

— Вы можете ее открыть?

— Могу ли я ее открыть? О, дорогая, вы меня обижаете.

Она глотнула обжигающего чая, а он открыл банку и вывалил содержимое в глубокую тарелку. Затем ловко орудуя складным ножом, положил кусочки мяса на хлеб и протянул ей.

— Ешьте и не торопитесь. Тут столько, что утром тоже будет чем подкрепиться.

Пока Мартина ела, сторож с интересом рассматривал банку. Никогда в жизни еда не доставляла ей такого удовольствия.

— Вы приехали из Австралии, верно? — спросил он, не отрывая глаз от банки.

— Из Новой Зеландии.

— Какая разница.

— Большая. Между ними море.

— Так вы приехали оттуда?

— Откуда?

— Ну, из Австралии.

— Да нет же. Я живу в Новой Зеландии.

— Вот я и говорю, какая разница.

Мартина подняла глаза и увидела, что он смотрит на нее и улыбается.

Она допила чай.

— Мне пора приступать к работе.

— Вам лучше?

— Много лучше.

— А когда вы в последний раз ели, позвольте полюбопытствовать?

— Вчера.

— Не советую пить на голодный желудок.

Ее лицо вспыхнуло. Видимо, он учуял бренди.

— Понимаете, я была слегка не в себе… и одна девушка… такая добрая… ну, в общем…

Сторож снял ключ с висящей на гвозде за дверью связки.

— Пойдемте, экскурсия начинается.

Она последовала за ним на сцену. По пути он предупреждал о препятствиях, направляя на них луч фонарика, а когда она все же споткнулась, взял за руку. Ладонь оказалась неожиданно мягкой и теплой, хотя на вид его пальцы были мозолистыми и как будто деревянными.

— Это у нас артистическая[‡‡]. — Сторож отпер дверь и щелкнул выключателем. — Зеленая, как положено. Так захотел хозяин.

В комнате без окон стены были свежепокрашены в зеленый цвет. Заваленный журналами круглый стол, вокруг несколько коричневых кожаных кресел, стеллаж с книгами, газовый обогреватель. Стены украшали репродукции картин, изображавшие знаменитых в девятнадцатом веке актеров. «Мистер Дейл в роли Клода Амбоина», «Мистер Т. Хикс в роли Ричарда I», «Мистер С. Френч в роли Арлекина». Последняя картина очаровала Мартину бриллиантами на костюме мистера Френча. Они сияли, как настоящие.

Над камином висел большой рисунок: мужчина лет тридцати пяти в средневековом костюме, откинувший с головы капюшон. Удлиненное лицо с правильными чертами, огромные глаза. Рот одновременно мужественный и нежный. Это была необыкновенно тонкая, изящная авторская работа. Мартина не могла оторвать глаза. Затем в покрывающем рисунок стекле она увидела свое отражение и смущенно отодвинулась. Внизу было что-то написано. Она наклонилась прочитать. «Обыкновенный человек» — гласила надпись.

— Похож, верно? — спросил стоящий сзади сторож.

— Я не знаю кто это.

— Не знаете? Вы не знаете хозяина?

— Какого хозяина?

— Да вы что, не знаете владельца этого театра? Это же великий Адам Пул, кто же еще.

— О… — смущенно пробормотала Мартина. — Конечно, я видела его в кино.

— Выходит, он известен и у вас в Австралии? — весело проговорил сторож.

Он был очень добр к ней, но своей дурацкой иронией уже начал раздражать. Лучше было бы, наверное, оставить это замечание без внимания, но она зачем-то пустилась в объяснения. Конечно, она знает Адама Пула. Видела его на фотографиях в фойе кинотеатров. В Новой Зеландии шли все его фильмы. Она знала, что это самый выдающийся из молодых современных актеров-менеджеров. И еще ее поразил рисунок, потому что… Нет, объяснить словами это было невозможно, и они повисли в воздухе.

Сторож выслушал ее с улыбкой.

— Все в порядке. Все дамы от него в восторге. Он их просто ошеломляет. Они от него без ума.

— Но я имела в виду не это, — повысила голос Мартина.

— Вы бы видели, что они вытворяют. Как теснят друг друга, чтобы подобраться ближе, когда он появляется из служебного входа, особенно после премьеры. Варварское зрелище, скажу я вам. Вот такие у нас тут женщины. — Он помолчал. — Ладно, можете приступать к работе, если готовы. Гладильная доска в гардеробной. А гримуборная ее королевского высочества вон там.

Сторож прошел по коридору, открыл дверь дальней комнаты и включил свет.

III

Как и следовало ожидать, в гримерке примадонны сильно пахло косметикой. Вид у комнаты был скорее нежилой, но пятна грима можно было встретить на чем угодно. На полках трюмо, зеркале и даже лампочках. Шкаф для костюмов пустовал. Над раковиной на полке стояла плошка с застывшей краской для ресниц и бровей с воткнутой туда шпилькой.

Кроме трюмо со столиком и полками для гримирования, в этой довольно просторной комнате имелись зеркало в полный рост в золоченой раме, кушетка в стиле ампир, кресло и изящная табуретка перед трюмо. Пол покрывал слегка потертый красный ковер с цветочным узором. Посредине комнаты несколько коробок с надписями «Костюмы Пьеро и Коломбины», рядом два чемодана. У стены газовый обогреватель.

— Теперь это все ваше, — сказал сторож.

Мартина повернулась поблагодарить и встретила испытующий взгляд.

Он подошел ближе.

— Вы были так добры… — пробормотала она. — Атеперь мне нужно приступать к работе. Спасибо большое за все.

— Не за что. Всегда рад помочь. — Он тронул ее руку. — Попали под дождь?

— Это пустяки. Я уже почти обсохла.

Она подошла к коробкам с костюмами и начала возиться с завязкой на верхней. Сторож чиркнул спичкой, и горелка газового обогревателя ожила с несильным хлопком. Мартина вздрогнула.

— Спокойно, — произнес он. — Мы ведь с вами не суеверны, правда?

— При чем туг суеверие?

Сторож с усмешкой махнул рукой в сторону газовой горелки.

— В том-то и дело, что при чем.

— Я что-то не понимаю.

— Вы хотите сказать, что не слышали о случае в театре «Юпитер»? У вас антиподов что, об этом не писали?

Нагреватель покраснел и замурлыкал.

— Впрочем, если подумать, то это случилось давно. Вы были тогда маленькая. Сам я в то время здесь не работал, но знаю все в подробностях.

— И что же случилось? — спросила Мартина, хотя слушать не особенно хотелось.

— А вы точно не суеверная?

— Нет.

— Какое совпадение. Я тоже. Давайте по этому поводу пожмем руки. — Он протянул руку настолько решительно, что ей пришлось сделать ответный жест. При этом вырвать руку удалось с некоторыми трудностями.

— Это было лет пять назад, — начал он. — Один актер из гримерной номер четыре, довольно молодой парень, решил расправиться с другим актером — ну, имел на него зуб, такое бывает — и втихаря что-то там сделал с его газовым нагревателем. Короче, оттуда начал вытекать газ. А если ты лежишь вусмерть пьяный — кстати, вы тоже могли бы сильно опьянеть, если бы та девица была пощедрее и влила вам в горло побольше бренди, — так ты отравишься газом раньше, чем сообразишь, в чем дело. Что и случилось. Я хочу сказать, что тот, второй, ну на которого первый имел зуб, он с бутылкой не расставался. В общем, шуму было много. Театр закрыли на ремонт, надолго. Хозяин запретил упоминать об убийстве. Сменил название театра, но, как ни называй, память все равно остается. Глупо получилось, верно? Но нам с вами до этого дела нет, правда? Мы тут вообще ни при чем, верно? — Слова «мы тут» сторож произнес со значением.

Мартина открыла коробки и чемоданы и начала доставать костюмы. Пальцы слегка дрожали, но он не видел, ведь она стояла к нему спиной. Затем кое-как освободила ноги из мокрых туфель.

— Их надо высушить, — сказал сторож.

Он двинулся к ней, присел на корточки. Его большая и цепкая рука, как будто живущая своей собственной жизнью, дернулась вперед и сомкнулась на ее ступне.

— О, да вы без чулок?

То, что испытывала сейчас Мартина, можно было бы, конечно, назвать страхом, но скорее это было стыдом от унижения, что ее застигли в таком состоянии. Ее покачивало, она смертельно устала, не чувствовала ног, а тут еще такое.

— Послушайте, — почти крикнула она, — вы добрый человек. Помогли. Но позвольте мне начать работу.

Сторож ослабил захват и поднял на нее глаза, в которых напрочь отсутствовало смущение. Только любопытство.

— Ладно, — сказал он. — И без обид. Закончим на этом, верно?

— Да, давайте на этом закончим.

Он поднялся на ноги, поставил ее туфли перед обогревателем и направился к двери.

— Живете далеко отсюда?

— Мне еще предстоит где-нибудь устроиться, — ответила она. — Я слышала, у вокзала Паддингтон есть дешевая гостиница.

— На мели, верно?

— Теперь, когда я получила работу, уже нет.

Он сунул руку в карман.

— Может быть?..

— Нет-нет, не надо. Пожалуйста.

— Да ладно вам. Мы ведь приятели, верно?

— Не настолько. Я вам очень благодарна, но ничего не надо.

— Ну, дело хозяйское, — сказал он, помолчав. — Я никак не могу взять в толк… по вашему разговору и поведению видно, что вы не из таких. Верно? Так что с вами случилось? Беда какая-то или что?

— Да ничего. В самом деле ничего.

— Ну что ж, не хотите говорить, не надо. Больше нет вопросов. — Он открыл дверь, вышел в коридор и уже оттуда добавил: — Вообще-то здесь так не положено, но можно попробовать. Мой сменщик придет в восемь утра, я его предупрежу. Если, конечно, вам это подойдет. Короче, в артистической есть кресло, где можно неплохо устроиться. Обогреватель я зажгу. Так что располагайтесь.

— Вы хотите сказать, что я могу там переночевать?

— Почему бы не попробовать. Только помалкивайте, а то мне влетит. Пока. И не унывайте. С людьми еще и не такое случается.

Он ушел. Мартина выбежала в коридор и крикнула ему в спину:

— Большое спасибо и спокойной ночи. — Через секунду добавила: — Я не знаю вашего имени…

— Я Баджер, — произнес он не оборачиваясь. Его голос гулко отдавался в пустом темном коридоре. — Зовите меня Фред.

Луч фонарика поблуждал по стенам и исчез. Дверь в конце коридора захлопнулась, и она наконец осталась одна.

И, приободрившись, сразу принялась за работу.

IV

К десяти все было закончено. Надо ли рассказывать, чего ей это стоило. Но она справилась с собой, и это главное. Смогла преодолеть усталость, искушение сесть и немного подремать — в общем, выдержала.

Вдоль стены висели на вешалках под простынями пять аккуратно поглаженных платьев, на полке трюмо разложена косметика. Коробки составлены в стороне. Каждый предмет нашел свое место. Ваза для цветов была готова и наполнена водой. Оставалось только утром купить розы для мисс Елены Гамильтон.

Мартина тяжело опустилась в кресло и вгляделась в две фотографии одного и того же мужчины, помещенные в двойной кожаный футляр. Это были не театральные фотографии, а студийные портреты, и он выглядел моложе, чем на фото в фойе, и вообще как - то иначе. Но эффект на Мартину они произвели тот же самый. На обеих фотографиях внизу мелким, убористым почерком было написано одно и то же: «Елене от Адама. 1950».

«Наверное, они женаты», — подумала она и встала. Двинулась к двери. Затем оглянулась, мучимая страхом, что забыла какую-то важную деталь. Нет, кажется, больше ничего делать не нужно. Уходя, Мартина глянула на себя в большое зеркало. В этот вечер, конечно, она видела свое отражение много раз, когда проходила мимо зеркал, протирала их и все такое. Но ее внимание тогда было сосредоточено только на работе. А вот сейчас она как будто в первый раз увидела перед собой девушку в желтом свитере и темной юбке, черноволосую, локоны спадают на лоб. Белое лицо в форме сердечка, под глазами синева, губы, в нормальном состоянии красивые, теперь изогнуты от усталости.

Мартина отбросила волосы с лица и выключила свет. Затем в темноте добралась по коридору до артистической и здесь, упав в кресло и накрывшись пальто, крепко проспала до утра.

Знакомство


1

Спала Мартина десять часов. За это время много чего произошло. Например, поднявшийся ночью ветер дул во все щели, какие нашел. За кулисами было немало разных висящих веревок, он шевелил их, и они тревожно шуршали. То же самое происходило с бумажными обрывками и прочим мелким мусором. Театральные мыши, как положено, вышли ночью на промысел. Исследовали содержимое банок с клеем в кладовой, безуспешно посуетились вокруг плотно накрытой тарелки с телячьим языком и убыли ни с чем. Дождь тем временем продолжал судорожно барабанить по крыше, стекать по водосточным трубам, с шумом капать с карнизов на тротуар. В общем, вовсю занимался своим делом. В час ночи Фред Баджер, дремавший в своей каморке, встал и вышел на обход. Побрел неспешным шагом по коридорам, освещая фонариком эскизы декораций и костюмов, побывал в фойе, проверил замки на дверях кабинетов. Затем прошел по толстому ковру и, погруженный в мысли, долго стоял в бельэтаже среди покрытых материей сидений и занавешенных портьерами дверей. Наконец, грустно вздохнув, он через сцену вернулся в коридор, добрел до артистической и непонятно зачем тихо приоткрыл дверь.

Мартина мирно спала в кресле, одной рукой охватив колени, другую подсунув под голову. Блики от огня газового нагревателя играли на ее лице. Фред Баджер долго стоял, почесывая подбородок мозолистыми пальцами. Затем отошел на цыпочках, неслышно закрыл дверь и отправился в свою каморку, откуда позвонил в пожарную часть доложить, что в театре «Вулкан» все в порядке.

На рассвете дождь перестал, позволив уборочным машинам согнать воду с улицы своими огромными щетками. Мимо прозвякали молочные тележки, протарахтел первый автобус.

Мартина ничего этого не слышала. Ее разбудил тихий стук в дверь. Свет газовой горелки позволил увидеть, что на часах восемь утра. Она встала и нетвердым шагом подошла к двери. Открыла, впустив в комнату серый рассеянный свет. На полу стояла чашка с чаем, на которой балансировал большой сандвич. Под чашкой лежал вырванный из тетради листок, на котором было нацарапано: «Не вешайте нос, надеюсь, еще увидимся».

Мартина позавтракала, не переставая улыбаться, затем, выйдя в коридор, обнаружила в самом конце незанятую гримерную. Перенесла туда чемодан и, подперев стулом дверную ручку, разделась и умылась ледяной водой. Закончив туалет и переодевшись в чистое, Мартина нашла черный ход и с легким сердцем вышла на улицу.

Утро было солнечное и ясное. Свежий воздух бодрил прохладой. Мартина прищурилась. У главного входа в театр остановился фургон, откуда грузчики начали вытаскивать мебель. В фойе трудились уборщицы.

Мимо прошагал, насвистывая, мальчик, разносчик телеграмм. Машин на улице заметно прибавилось.

Мартина двинулась налево, где неподалеку виднелась вывеска цветочного магазина. Девушка в синем переднике устанавливала в витрине большую позолоченную корзину с розами. Дверь была заперта, но Мартина, осмелевшая от свалившейся на голову удачи, постучала в стекло витрины и показала визитку мистера Грантли. Девушка улыбнулась и впустила ее.

— Извините за беспокойство, мистер Грантли из «Вулкана» поручил мне взять розы для мисс Елены Гамильтон. Денег не дал, только визитку.

Девушка с улыбкой кивнула:

— Все в порядке. Мистер Грантли имеет у нас неограниченный кредит.

— Может быть, вы посоветуете, какие взять? — спросила Мартина, удивляясь своей словоохотливости. — Я новенькая, только вчера устроилась костюмершей мисс Гамильтон. Не знаю ее вкусов.

— Думаю, подойдут красные, — сказала продавщица. — К нам как раз только что привезли восхитительный сорт «Отважные рыцари». — Она поймала взгляд Мартины. — Название странное, но посмотрите, какая прелесть.

Она протянула несколько роз с каплями воды на наполовину распустившихся бутонах.

— Изумительно, не правда ли? А какой оттенок!

Цена Мартину смутила, но она взяла дюжину.

Девушка посмотрела на нее с любопытством.

— Костюмерша мисс Гамильтон, подумать только. Вы счастливица.

— Я здесь недавно, поэтому еще в полной мере своего счастья не осознала, — отозвалась Мартина.

— А вы не могли бы взять для меня автограф? — спросила продавщица, слегка краснея.

— Постараюсь.

Цветочница пришла в восторг.

— Миллион благодарностей. Вы душка. Понимаете, я ее поклонница. Не пропускаю ни одного фильма. Что касается Адама Пула, прошу прощения, мистера Пула, так он просто изумителен. Они оба потрясающие. Наверное, в жизни относятся друг к другу так же, как на экране. Ведь невозможно играть вот так и не испытывать никаких чувств. Вы согласны?

Мартина кивнула и вышла.

В театре за это время обстановка изменилась. Двери склада декораций были широко распахнуты. Оттуда, из глубины, доносился стук молотков. В задней части сцены висящие по диагонали задники спускались по одному судорожными рывками.

Мужчина в рубашке с короткими рукавами кивал:

— Давайте опускайте… так, так, теперь помедленнее, теперь до конца… хорошо. А теперь найдите второй номер.

Посередине сцены лежала люстра. В стороне пожилой осветитель колдовал над рейкой с софитами, прилаживая фильтры — розовый и цвета соломы. Чуть поодаль группа мужчин разглядывала небольшой стол в стиле ампир, с которого монтировщик декораций снимал матерчатый чехол.

Высокий молодой мужчина в очках, одетый в брюки из рубчатого вельвета и красный пуловер, недовольно произнес:

— Нет, это слишком претенциозно. Ему не понравится.

Глянув на Мартину, он бросил:

— Пожалуйста, дорогая, отнесите цветы в гримерную.

Она поспешила по коридору к своему рабочему месту. Мимо артистической, где гудел пылесос, мимо лысого человека в комбинезоне, прикреплявшего к дверям таблички. Где-то дальше по коридору кто-то весело напевал. Вот наконец и нужная дверь.

Царившее в театре оживление подействовало на Мартину отрезвляюще, она вдруг разволновалась. Когда она развернула цветы и сунула их в вазу, стебли оказались слишком длинными. Надо обрезать, но чем? Мартина побежала в свободную гримерку к своему чемодану, принялась рыться в поисках набора для шитья, который тетя заставила взять перед отъездом. На всякий случай. Но видно, в спешке она забыла положить его в чемодан. Нашлись только маникюрные ножницы.

Мартина побежала обратно и начала подрезать ими стебли роз. В этот момент в дверь постучали.

— И как сегодня поживает наша милая Танси? — поинтересовался обладатель теплого, но лишенного эмоций голоса.

Поправив розы, она нерешительно проговорила:

— Мисс Танси здесь нет.

— Странно, — произнес невидимка, — чего это вы вздумали шутить?

Она развернулась. В дверях стоял низенький человечек в шерстяном пиджаке со смокингом в руках. Он удивленно ее разглядывал.

— Прошу прощения, я думал, что разговариваю с мисс Танси.

Мартина объяснила ситуацию.

— Понятно. Значит, она в больнице. Скорее всего опять что-то с сердцем. Я ее предупреждал: пора работу оставлять. Да, неприятно. — Он покачал головой, глядя на Мартину. — И вы ее подменили? Ну и ну. Так давайте знакомиться. Фамилия моя Крингл, но можно звать Боб. Я костюмер его светлости. Прошу любить и жаловать.

Мартина представилась, они пожали руки. У коротышки было приятное лицо, покрытое паутинкой тонких морщин.

— И давно вы занимаетесь этим ремеслом? — Он усмехнулся. — Неправильно спросил. Следовало поинтересоваться: здесь ваше первое место работы, или вы подрабатывали костюмершей во время школьных каникул?

— Вы полагаете, мисс Гамильтон решит, что я слишком молода? — с тревогой спросила Мартина.

— Нет, если вы ее устроите. У меня вот другое дело. Работаю как каторжник, до изнеможения, но если его светлость не в духе, то пиши пропало. Сам не знаю, почему я все это терплю. А она ничего, если вы ей понравитесь.

Мартина вздохнула.

— Я сделаю все, чтобы она осталась довольна.

Боб Крингл оглядел гримерную.

— О, я вижу, тут полный порядок. Мило. Вы славно все выгладили и развесили. Она дала вам какие-то указания?

— Нет-нет, я ее еще не видела. Ну кроме кино, конечно.

— Даже так? — Костюмер погрузился в размышления. — Значит, молодые дамы теперь берутся за любую работу?

— Ну, по-разному бывает.

— Прошу прощения, но не студентка ли вы какой - нибудь театральной школы? Пришли сюда в надежде понаблюдать театр изнутри и, может быть, потом пристроиться, получить роль?

Две недели назад она была готова излить душу первому встречному. Рассказать о своей беде, о том, что с ней случилось на корабле. Но тогда она сдержалась, а теперь уж и подавно. Это ее проблемы, и никому до этого не должно быть никакого дела.

— Это было бы чудесно, — отозвалась Мартина.

В коридоре прозвучал густой бархатный баритон:

— Боб! Где, черт возьми, вы есть?

— Вот так штука! — воскликнул маленький костюмер. — Опять их светлость не в духе. Я здесь, сэр. Иду, сэр.

Он ринулся в коридор, но не успел. В дверном проходе появился мужчина. Достаточно высокий, чтобы взглянуть через его голову в глаза Мартины.

Боб Крингл поспешил поделиться открытием:

— Эта молодая леди — новая костюмерша мисс Гамильтон. Я счел необходимым ввести ее в курс дела, сэр.

— Вы мне нужны, — коротко бросил Адам Пул. Затем, снова взглянув на Мартину, приветливо произнес: — Доброе утро, — и исчез.

Костюмер поспешил за ним.

На рисунке в артистической он больше похож на себя, чем на фотографиях, — решила Мартина.

Первое впечатление от знакомства было настолько захватывающим, что она не услышала женский голос. В следующий момент в гримерную вошла примадонна.

2

Встреча с человеком, которого до этого видели только на киноэкране, часто приводит в замешательство. Когда двухмерное изображение неожиданно обретает плоть, оно обычно огорошивает своей обыкновенностью. А вы не всегда рады поменять привычный образ на странную реальность.

Елена Гамильтон была блондинкой. И еще она была необыкновенно грациозна. А перечисление в деталях совершенств ее волос, глаз, рта, цвета лица, фигуры и манеры держать себя потребовало бы массу времени. В общем, она оказалась именно такой, как в своих многочисленных фильмах. Разве что выглядела немного старше, чем ее героини на экране. Но все равно Мартина была потрясена.

Красоту этой женщины дополнял шарм. Ее знаменитое обаяние, устоять перед которым не мог никто. Когда она обращалась к зрителям со сцены после окончания спектакля[§§], что делали ведущие актрисы всех театров англоговорящего мира, ей удавалось убедить всех до единого, что это чрезвычайно оригинально. Исполняющие небольшие роли актрисы смотрели на нее с восторгом. Никому в голову не приходило сравниваться с ней, завидовать. Они знали, что Елена Гамильтон отмечена Богом.

На Мартину также огромное впечатление произвел окружавший мисс Гамильтон аромат. Фентону[***] и не снилось. От смущения она не знала, куда себя девать.

Стоило мисс Гамильтон приветливо улыбнуться, и неловкости как не бывало.

— Вы пришли мне помочь? — проговорила она своим обворожительным голосом. — Это так мило с вашей стороны. Мне о вас рассказал мистер Грантли, и я не сомневаюсь, что мы замечательно поладим. Только я пока не знаю вашего имени.

— Тарн. Мартина Тарн.

— Какое славное имя. — Она вгляделась в нее своими искрящимися глазами, затем повернулась спиной.

Мартина не сразу сообразила, что ей следует помочь мисс Гамильтон снять пальто. Оно было из шерсти персидского ягненка и пахло восхитительно. Когда она, повесив пальто в шкаф, повернулась, примадонна смотрела на нее с улыбкой.

— Вы тут все замечательно прибрали. И розы, такие красивые.

— Это от мистера Грантли.

— Мило с его стороны, но наверняка ходили за ними вы. И выбирали тоже вы.

Мартина не успела ответить, как в комнате появился молодой человек в красном пуловере с дорожным несессером, ключ от которого вручил ей. Пока она открывала несессер, в гримерную, на этот раз без стука, вошел красивый мужчина средних лет с испитым лицом. Она вспомнила его по фотографии в фойе. Это был Кларк Беннингтон.

— Привет, — обратился он к мисс Гамильтон без всяких церемоний. — Я только что опять сцепился с Джоном Разерфордом.

— Из-за чего? — спросила она, помрачнев.

— Из-за Габи, конечно. Он опять на нее нападает.

И Адам поддакивает. — Он глянул на Мартину.

— Это моя новая костюмерша, Мартина Тарн, — пояснила мисс Гамильтон.

Он вгляделся повнимательнее.

— Отличается от старухи Танси. Причем сильно и в лучшую сторону. — Он кивнул на стену: — Адам там?

— Да.

— Ладно, я пошел.

— Хорошо.

Он вышел, оставив после себя легкий запах алкоголя.

После его ухода мисс Гамильтон долго молчала. Затем, вздохнув, посмотрела на Мартину:

— Ну что ж, давайте начнем.

Мартина переживала, что совершенно не представляет, каков круг ее обязанностей. Должна ли, например, костюмерша раздевать примадонну? Должна ли она становиться на колени у ее ног, чтобы снять чулки? Должна ли расстегивать на одежде крючки и пуговицы? Или ей следует стоять рядом и ждать указаний? Мисс Гамильтон быстро разрешила проблему. Она сняла платье, кинула его Мартине и подставила плечи, чтобы та помогла надеть халат. Все это время из соседней гримерной доносились мужские голоса.

В дверь постучали. На пороге стоял костюмер Боб Крингл с цветочной коробкой в руках.

Подмигнув Мартине, он произнес: «Поклон от мистера Пула», — и удалился.

Мисс Гамильтон, которая к этому времени намазала лицо тонким слоем желтого крема, попросила Мартину открыть коробку и, увидев три великолепные свежие орхидеи на подстилке из мягкого темно-зеленого мха, пропела:

— Дорогой!

За стеной немедленно отозвался бархатный баритон:

— Привет. Ну как они тебе?

— Спасибо, милый. Они превосходные.

— Я очень рад.


Следующие полчаса для Мартины прошли успешно. Во всяком случае, без серьезных промахов. А мисс Гамильтон принимала визитеров, которые следовали один за другим. И всегда повторялось одно и то же. После короткого стука дверь приоткрывалась, в щель просовывалась голова. После чего следовало приглашение войти.

Первой была мисс Габриэла Гейнсфорд, молодая, довольно напористая особа, пребывающая в состоянии чрезвычайного волнения.

— Ну что, дорогая? — спросила мисс Гамильтон, бросив на нее взгляд в зеркало.

Мисс Гейнсфорд замялась.

— Не знаю, что и сказать. Стараюсь выполнять все указания. Сдерживаюсь изо всех сил, хотя внутри все клокочет.

— Правильно, вам следует держать себя под контролем. Ведь пьеса Джона хорошая. Вы согласны?

— Наверное.

— Не наверное, а именно так. И вы, Габи, в этой роли будете иметь большой успех. Повторяйте себе это. Вы меня поняли?

— Хотелось бы верить. — Мисс Гейнсфорд стиснула пальцы. — Но трудно, понимаете, когда Джон… ну, доктор Разерфорд… так откровенно высказывается, что я не гожусь на эту роль, а остальные твердят, что все замечательно. Кошмар какой-то, честное слово.

— Габи, что за вздор. Джон только кажется строгим…

— Кажется?

— Да, он порой бывает резок, неприветлив, но придет время, дорогая, и вы будете вознаграждены. Мы все в вас верим. — Последнюю фразу мисс Гамильтон произнесла с подчеркнутой серьезностью.

— Вы… вы… — голос мисс Гейнсфорд дрожал, — такая добрая. И дядя Бен тоже. Вы оба…

— Дорогая, вы подаете большие надежды и скоро…

— Вы действительно так думаете?

— Да. Мы все так думаем. — Мисс Гамильтон снова повернулась к зеркалу.

— Адам так не думает, — почти выкрикнула Габи Гейнсфорд, направляясь к двери.

Мисс Гамильтон приложила палец к губам и кивнула в сторону соседней гримерной.

— Зачем так громко? И зачем его сердить? — Она помолчала. — Джон здесь?

— Да, на сцене. Мне показалось, что он собирается с вами поговорить.

— Что ж, я не против.

— Я пойду, тетя Элла, — произнесла Габи с несчастным видом и вышла.

— О Боже. — Мисс Гамильтон вздохнула и, поймав взгляд Мартины в зеркале, удрученно пожала плечами. — Если бы только… — Она махнула рукой. — Не важно.

Из коридора послышался громкий топот, за ним последовал резкий стук в дверь, и сразу же в гримерную вошел грузный пожилой мужчина с сердитым лицом с красными прожилками. Под поношенным бобриковым пальто были видны свитер и кожаный жилет. На шее болталось кашне.

— Доброе утро, дорогой Джон, — произнесла мисс Гамильтон с наигранной веселостью, протягивая руку.

Доктор Разерфорд впечатал в нее смачный поцелуй и вперил свои ярко-синие, слегка навыкате, глаза в Мартину.

— А это кто тут у нас?

— Моя новая костюмерша, — проговорила мисс Гамильтон. — Мартина, познакомьтесь, это доктор Разерфорд.

— О, подкрепите меня вином…[†††] — начал доктор загадочную фразу и, не закончив, повернулся к примадонне. — Я видел, как от вас вышла эта дурочка Гейнсфорд. Что, опять плакала в жилетку?

— Джон, что вы ей сказали?

— Я? Ничего. Поверьте, ничего из того, что мог бы сказать и, прошу заметить, должен был. Я всего лишь попросил, ради моего душевного равновесия, чтобы она играла центральную сцену без идиотской жеманной улыбочки на своем пухлом и неприлично круглом личике.

— Вы ее жутко напугали.

— Это она меня пугает. И хотя она ваша племянница…

— Она не моя племянница, а Бена.

— Да пусть она будет племянницей хоть папы римского, все равно дурой была, дурой и останется. А я написал эту роль для умной актрисы, которая бы могла играть на равных с Адамом. А кого вы мне подсунули? Дебильную любительницу, хуже которой не сыщешь на всем белом свете.

— Она очень симпатичная.

— Приторная до отвращения. И Адам слишком с ней мягок. Единственная надежда — встряхнуть ее как следует. А еще лучше дать пинка под зад, что я сделал бы с большим удовольствием, будь у меня возможность. Сделать это нужно было месяц назад. Впрочем, и сейчас не поздно.

— Дорогой Джон, вы что, забыли, что через двадня премьера?

— Любая приличная актриса выучит эту роль за час. Я говорил ей, что…

— Я вас умоляло, пусть с ней разбирается Адам. В конце концов, он наш продюсер и очень мудрый человек.

Доктор Разерфорд извлек из недр пальто металлическую табакерку, заправил в ноздри изрядную долю нюхательного табака, после чего, неприлично громко чихнув, изрек:

— При этом автора надо выпроводить из театра.

— Перестаньте городить чушь.

— Пусть только попытаются выпроводить, — проговорил он и разразился хохотом, похожим на лошадиное ржание.

Мисс Гамильтон, слегка приоткрыв рот, напрягла верхнюю губу и накрасила ее пурпурно-красной помадой.

— Право, вам следовало бы вести себя покорректнее. Иначе доведете ее до нервного расстройства.

— Чем раньше это случится, тем лучше. Если, конечно, расстройство будет серьезным.

— Честное слово, Джон, вы уже дошли до ручки. Если бы не ваши пьесы… если бы вы не были таким крупным драматургом, то…

— Избавьте меня от восторгов. Лучше найдите нормальных актеров. И поскольку мы взялись это обсуждать, то я скажу вам, что мне не нравится, как Бен играет в той большой сцене. И если Адам за ним не проследит, он отмочит на премьере что-нибудь совершенно неприличное. И тогда я буду вынужден свернуть ему шею.

Мисс Гамильтон повернулась к нему.

— Джон, он так не сделает. Я в этом уверена.

— Нет, вы не можете быть уверены. И я не могу. Если сегодня вечером обнаружатся какие-то признаки заболевания и Адам его не осадит, это сделаю я. Я ему такое устрою! Что касается этого сбежавшего из паноптикума урода, я имею в виду мистера Перри Персиваля, то, скажите на милость, какой извращенный садист сунул это существо в мою пьесу?

— Послушайте, Джон… — начала мисс Гамильтон и замолкла.

— Разве я не поставил условием с самого начала моего катастрофического сотрудничества с этим злосчастным бесталанным театром, что я не потерплю превращения моих пьес в пародии? С помощью вот таких… кретинов, гомиков.

— Перри не такой.

— Неужели? Да из него это прямо прет. У меня на такие дела инстинкт, моя дорогая. Я чую их на расстоянии.

Она в отчаянии вскинула руки:

— Я сдаюсь.

— Вздор. — Доктор засунул в ноздри еще понюшку и с шумом втянул. — Вы вовсе не собираетесь сдаваться, моя милая. А намерены нянчиться с ними. Вы и Адам. «Без робости, с весельем на лице вы все предоставляете мне».

— Довольно цитировать «Макбета». Если Габи Гейнсфорд услышит, она по-настоящему разволнуется.

— Именно к этому я и хочу ее подвигнуть.

— Уходите! — воскликнула она нетерпеливо, но добродушно. — С меня хватит. Вы замечательный, но терпеть вас больше нет сил. Уходите.

— Аудиенция закончена? — Он шутовски поклонился.

— Закончена. Проводите его, Мартина.

Девушка открыла дверь. До этих пор, не зная куда себя девать, она занималась чемоданами в углу комнаты и теперь в первый раз столкнулась лицом к лицу с визитером. Он разглядывал ее несколько секунд с видом крайнего изумления.

— Вот это да.

— Нет, Джон, — решительно проговорила мисс Гамильтон. — Нет!

— Эврика!

— Ничего подобного. До встречи.

Резко присвистнув, доктор с достоинством вышел.

Когда Мартина вернулась, примадонна посмотрела на нее в зеркало. Ее руки были крепко сжаты.

— Мартина — можно, я буду звать вас по имени, оно очень милое, — так вот, понимаете, костюмерша — это человек особенный. Она должна быть совершенно глухой и слепой по отношению почти ко всему, что происходит перед ее глазами. Думаю, вы знаете, что доктор Разерфорд — его первоначальная профессия врач, вот все и зовут его доктор, — что он выдающийся человек нашего времени. Он крупный английский драматург. Но как многие замечательные люди, он эксцентричен. С этим нам приходится мириться. И вам тоже. Вы меня поняли?

Мартина ответила утвердительно.

— Хорошо. Теперь подайте мне вон то розовое платье.

Мисс Гамильтон оделась, встала перед большим зеркалом в подвижной раме и пристально изучила свое отражение.

— Боже, надо бы сделать макияж посветлее.

— А что не так? — спросила Мартина. — Мне кажется, вы выглядите потрясающе.

Примадонна кивнула.

— Деточка, сходите, пожалуйста, поскорее к моему мужу и попросите у него сигареты. Он взял мой портсигар, а мне нужно взбодриться.

Мартина поспешила в коридор и постучала в соседнюю дверь. Значит, они все-таки женаты. Похоже, он ее лет на десять моложе и по-прежнему утром посылает орхидеи. Надо же.

— Войдите, — произнес глубокий бархатный баритон.

Она вошла.

Боб Крингл надевал на Пула смокинг. Они стояли к Мартине спиной.

— Так что? — спросил Пул.

— Мисс Гамильтон хотела бы получить назад свой портсигар, если вы не возражаете.

— У меня его нет. — Он крикнул: — Элла!

— Что, дорогой?

— С чего ты взяла, что у меня твой портсигар?

Несколько секунд примадонна молчала.

— Нет-нет, Мартина. Портсигар у Бена. У мистера Беннингтона.

— Извините. — Мартина направилась к двери.

Комната Беннингтона находилась в другом конце коридора, рядом с артистической. Войдя, она сразу ощутила острый запах бренди. На столике перед ним стояла открытая бутылка. Он принимал гостя — плотного сложения джентльмена, с красивым лицом и ухоженными седыми волосами. В глазу у него был монокль.

Гость поставил бокал и посмотрел на Мартину с некоторым удивлением.

«Чего это они все так странно на меня смотрят?» — подумала она.

— Нет, дорогой Бен, вмешиваться в это мне не годится, — произнес гость, видимо, продолжая прерванный разговор. — Вопрос тонкий, сам понимаешь. Но я девочке ужасно сочувствую. А доктор, мне кажется, никогда не упускает возможности ее расстроить.

— Не могу не согласиться с тобой, старина, и это меня чертовски злит. — Беннингтон глянул на Мартину. — Джей-Джи, это новая костюмерша моей жены.

— В самом деле? — Джей-Джи Дарси вежливо поклонился Мартине. — Доброе утро, дитя мое. — Затем повернулся к Беннингтону. — Ладно, Бен, мой мальчик, я пожалуй пойду. Тысяча благодарностей.

Он поднялся, ласково глядя на Мартину, уронил монокль, провел рукой по волосам и вышел, негромко запев в коридоре оперную арию.

— Чем могу быть полезен новой костюмерше? — спросил Беннингтон.

Мартина сообщила, зачем пришла.

— Портсигар? Я взял портсигар жены? Хм, не знаю… Посмотрите, пожалуйста, в моем пальто. Оно висит у двери. В карманах. У меня ни от кого нет секретов. — Он пошел убирать бутылку. — Простите, что прошу вас об этом. Видите, занят.

Убрав бутылку, Беннингтон опустился в кресло, наблюдая за бесплодными поисками Мартины в карманах его пальто.

— Это ваша первая работа? Я имею в виду костюмерши.

— Я уже работала в театре.

— И где это было?

— В Новой Зеландии.

— Неужели?! — воскликнул он с таким видом, как будто получил ответ на какой-то жизненно важный вопрос.

— Кажется, в пальто портсигара нет, — сообщила Мартина.

— Вот оно как. В таком случае подайте, пожалуйста, пиджак. Серый фланелевый.

Она протянула ему пиджак, он порылся в карманах. На пол выпали бумажник и еще несколько предметов. Мартина собрала их, но он был настолько неуклюж, что снова уронил. Ей пришлось положить все на столик. Среди содержимого карманов пиджака выделялся конверт с иностранной маркой и штемпелем. Беннингтон схватил его и начал вертеть в руках.

— Славная вещица, не правда ли? — Он рассмеялся и сунул конверт Мартине. — Посмотрите.

Смущенная странным поведением супруга примадонны, Мартина взяла конверт. Письмо было адресовано ему.

— Вы, случайно, не увлекаетесь филателией? — спросил он почему-то напряженным тоном. — Я слышал, там ценятся конверты с гашеными марками.

— Извините, но я далека от этого, — проговорила Мартина и положила конверт лицевой стороной на столик.

— А этот особенно ценный. — Беннингтон ткнул в конверт пальцем. — Кое-кто дал бы за него очень много. Чертовски много. — Давясь смехом, он достал портсигар из внутреннего кармана пиджака и протянул ей картинным жестом. — Чистое золото. Подарок от меня на день рождения. От мужа жене, как водится. Вы что, уходите? Погодите…

Но Мартина уже была в коридоре. В гримерной мисс Гамильтон беседовала с Адамом Пулом и молодым человеком романтической внешности, которого она видела на фотографии в фойе. Перри Персиваль.

— Да, вот так получается, — сказал он, видимо, заканчивая фразу.

— Бедняжка Мартина, где вы так долго были? — спросила мисс Гамильтон.

— Извините, мадам, но мистер Беннингтон долго не мог найти портсигар.

Примадонна посмотрела на Адама Пула.

— Вот тебе, пожалуйста. Такое поведение меня просто бесит. Я подарила ему портсигар. Нельзя сказать, чтобы с большой охотой. Так он моментально его потерял и теперь утверждает, что этого не было, а мой портсигар это его. Представляешь?

— Признаться, с трудом, — отозвался Пул.

Перри Персиваль вежливо рассмеялся:

— Вы оба прекрасно знаете, что я смог бы сыграть эту роль.

— Я тоже думаю, Перри, что вы смогли бы сыграть, — проговорила Елена Гамильтон. — Но согласитесь, у Бена есть изюминка, своеобразный стиль.

Персиваль пожал плечами.

— Он с этой изюминкой носится уже двадцать лет. Пора дать дорогу молодым. — Он потупился. — Извините, мне не следовало этого говорить.

Пул нахмурился.

— А мне не нравится, Перри, что вы подвергаете сомнению распределение ролей. Да еще перед самой премьерой.

— Да это я просто так сказал, — суетливо проговорил Персиваль. — Извините.

Он повернулся так, что на него упал свет, и Мартина увидела, что Перри Персиваль далеко не молод.

— В четверг премьера, — напомнил Пул. — Все уже давно решено и утверждено. Так что любые разговоры на эту тему бесплодны.

— Именно это я и пыталась объяснить доктору, — добавила Елена Гамильтон.

Пул кивнул.

— Я слышал, как он здесь разорялся. Я с ним поговорю и вас, Перри, прошу в этом поучаствовать. По поводу сцены у окна во втором акте. Вы неправильно уходите. Тут надо подчеркнуть присутствие Бена. Это очень важно.

Персиваль болезненно поморщился.

— Я это знаю. Но вы видели, что делает Бен? Вцепляется в меня и не отпускает. Поэтому и уход не получается.

— Я посмотрю, что тут можно сделать.

— Кстати, Адам, — вмешалась Елена Гамильтон, — Джона это тоже беспокоит.

— Хорошо, мы это уладим. — Он посмотрел на Перри Персиваля. — Главное — понимать, что мы поставили хорошую серьезную пьесу.

— Пора идти фотографироваться. — Персиваль направился к двери. — А в этом платье, Элла, вы выглядите изумительно. Если, конечно, восхищение маленького актера для вас что-то значит.

— Дорогой, не слишком ли ты строг к бедному Перри? — спросила Елена, когда за ним захлопнулась дверь.

— Твой Перри глуп как пробка, в этом все дело. Он не смог бы сыграть эту роль, как бы ни пыжился, потому что рожден быть на подхвате.

— Но он видит себя в этой роли.

— Если все пойдет хорошо, Бен замечательно ее сыграет.

— Вот именно — если все пойдет хорошо. Адам, я боюсь. Он…

— Ты одета, Элла? Фотограф ждет.

— Да, дорогой, я иду. Туфли пожалуйста, Мартина.

Мартина застегнула ей туфли, открыла дверь. Элегантно приподняв юбки, мисс Гамильтон выскользнула в коридор.

Следуя за ней, Пул бросил Мартине:

— А вам надлежит быть на сцене. Возьмите макияж, зеркало и все, что может понадобиться мисс Гамильтон, чтобы поправить прическу.

Мартина поблагодарила его и принялась собирать вещи. Пул задержался у двери с пальто примадонны в руках. Она ожидала, что он пойдет впереди, но увидела, что он смотрит в зеркало. Там отражались они оба.

— Странно все это, — отрывисто произнес Пул. И сделал ей знак выходить.

3

На сцене Мартина наконец увидела всех актеров, занятых в спектакле. Их было шестеро. И она с ними уже встречалась. Вначале на стенде в фойе, а позднее в гримерной мисс Гамильтон.

Мартина в уме прикинула их амплуа. Елена Гамильтон — несомненно, героиня, Габи Гейнсфорд — инженю, Джей-Джи Дарси — наверное, резонер, Перри Персиваль — скорее всего простак, Кларк Беннингтон — отщепенец или злодей, при этом пьющий, и, наконец, Адам Пул… ему Мартина амплуа подобрать не сумела. Конечно, герой-любовник, но и что-то еще.

В создании спектакля участвовали не только актеры. Сюда, несомненно, следовало включить автора пьесы, доктора Джона Разерфорда, об эксцентрических выходках которого слагали легенды, а также помощника режиссера Клема Смита в красном пуловере и его ассистента. Ну и рабочих сцены. Эти занимались своим делом и обращали на актеров внимания не больше, чем на предметы реквизита.

Сейчас актеры под руководством Адама Пула воссоздавали мизансцены из спектакля. За их действиями с беспокойным вниманием наблюдал пожилой сутулый человек с банкой краски и кистью в руке. Его Мартина видела впервые. Кем он является в театре, было не ясно, но все посматривали на него с уважением и называли Джеко. Одет он был в комбинезон и клетчатую рубашку, из которой торчала птичья голова на длинной шее. Она слегка покачивалась, как будто ее сочленение с верхней частью позвоночника не было как следует закреплено. Его указаниям следовали осветители, рабочие сцены и даже артисты. Он говорил кому-то чуть переместиться, и сцена сразу становилась интереснее. Наконец, когда все уже было готово, в свободное пространство в середине группы, шурша юбками, вплыла Елена Гамильтон и моментально стала центральной фигурой композиции.

— Дорогой, — проговорила она, обращаясь к Адаму Пулу, — не надо вспышки, хорошо? Иначе мы будем выглядеть ужасно, а я особенно, как Третья Ведьма из «Макбета» наутро после сцены с кипящим котлом в четвертом акте.

— Если ты сможешь выдержать не шелохнувшись три секунды, — ответил он, — можно будет обойтись и без вспышки.

— Я смогу выдержать все, если ты подойдешь и поможешь.

— Хорошо, давай попробуем, — произнес он, становясь рядом. — Итак, конец первого акта.

В тот же миг Елена обратила на него взгляд, полный напряженной трагической глубины. Подошел Джеко и одернул ее юбки.

— Джеко не может удержаться, чтобы не прикоснуться ко мне. Право, как-то неловко, — произнесла она, не меняя позы и выражения лица.

Он улыбнулся и неторопливо отошел.

Адам Пул подал знак фотографу:

— Начинаем.

Группа застыла в нужных позах так, чтобы глаз зрителя остановился на двух центральных фигурах, щелкнул затвор камеры.

Все утро Мартина пыталась получить хоть какое-то представление о содержании пьесы, но не смогла. Актеры играли отрывки, выигрышные для фотографии, из чего она поняла, что основной конфликт разыгрывался между персонажами, которых играли Адам Пул и Кларк Беннингтон, причем конфликт идейный.

С одним снимком пришлось повозиться. В нем Пул и Габи Гейнсфорд стояли напротив друг друга, и требовалось, чтобы ее поза и выражение лица повторяли его. Как зеркальное отражение.

Адам Пул казался Мартине человеком вспыльчивым, но с Габи он проявлял безграничное терпение.

— Опять то же самое, Габи, — говорил он. — Вы слишком стараетесь. Джеко сотворил с вами чудо, в смысле грима, но вам не достаточно быть просто на меня похожей. Вам следует быть мной. Надо признать, — он на мгновение замялся, — иногда это у вас получалось. Но лишь иногда. Разве вы не видите, что в этот момент являетесь как бы моей второй сущностью, вступившей в противостояние. Что касается фотографирования, то тут мы можем смошенничать — сделать снимок так, что никто ничего не заметит. Но на спектакле все будет по-честному, вот почему я придаю этому такое значение. Теперь давайте все то же самое, но с текстом. Вы обхватываете голову руками, затем их опускаете, поднимаете голову и медленно встречаетесь со мной взглядом. Поехали.

Мисс Гейнсфорд придвинула лицо к его лицу, он наклонился через письменный стол и прошептал:

— Вам не нравится свое отражение?

В этот момент неожиданно взорвалась смехом мисс Гамильтон. Видимо, Перри Персиваль сказал что-то забавное.

— Елена, ради Бога, — возмутился Пул.

— Дорогой, извини, — отозвалась она и на том же самом дыхании произнесла свою реплику из роли: — «Не надо лукавить. Это ты сам, а от себя не сбежишь».

Габи Гейнсфорд попыталась как-то среагировать, но получилось настолько беспомощно, что Пул махнул рукой.

— Нет, не годится. Повторим.

Они повторяли несколько раз, и атмосфера постепенно накалялась. Был позван любезный, благожелательный Джеко поправить грим Габи, и Мартина увидела, как он промокнул на ее щеке слезу. В этот момент из заднего ряда амфитеатра донеслось рычание:

— Сестра, утешьтесь. Все должны рыдать мы над нашей закатившейся звездой-

Пул бросил взгляд в зрительный зал.

— Добром прошу, Джон, заткнитесь.

— «Все слезы выплачьте — я скорбь вскормила, но горе нам не утолить слезами[‡‡‡]», — не унимался доктор.

Джеко рассмеялся и был немедленно отправлен Пулом за кулисы.

Через четверть часа, когда Габи была уже на грани истерики, Адам Пул сдался.

— Ладно, давайте хотя бы сделаем снимок.

Остальные сцены Габи тоже давались с трудом. В конце концов она с несчастным видом отправилась в свою гримерку.

Снова возник Джеко, чтобы поправить грим у мисс Гамильтон. Мартина держала зеркало.

— Мне повезло, что вы не играете мегеру, — сказал он. — Тогда бы пришлось повозиться с гримом.

— Хватит дурить, Джеко.

Он сунул в рот сигарету, прикурил. У него был легкий иностранный акцент.

— Платья получились хорошие.

— Вы так думаете?

— Естественно. Ведь это я их смоделировал для вас.

— В следующий раз, — мягко проговорила она, — напишите также и пьесу.

Он был феноменально некрасив, но когда улыбался, вот как сейчас, его лицо становилось приятным.

— Вот мы все страдаем, — пробормотал он, — а в четверг вечером будем целоваться и радоваться, что внесли очередной вклад в искусство. А в пятницу утром вы будете читать в газетах хвалебные рецензии. А пьеса хорошая, к вашему сведению. — Он снова улыбнулся, пошире. Зубы у него были крупные и неровные. — Настолько хорошая, что даже бездарненькая племянница вашего замечательного супруга не может ее полностью испортить.

— Джеко.

— Можете говорить что угодно, но назначать ее на эту роль было глупо.

— Пожалуйста, Джеко.

— Хорошо, хорошо. Тогда позвольте мне напомнить, что на носу карнавал искусств и никто до сих пор не решил, какими должны быть костюмы.

— Ни у кого нет никаких идей. Все надеются на вас, Джеко. Что вы изобретете что-нибудь изумительное.

— Как это можно за два дня создать из воздуха восемь изумительных костюмов?

— Дорогой Джеко, мы к вам относимся по-скотски, но любим. Сотворите, пожалуйста, очередное маленькое чудо.

— Я придумал, чтобы все нарядились как персонажи Чехова, какими бы их показали в Голливуде. Вы будете до смешного великолепны, ярки, роскошны и пышны, а маленькая унылая племянница по-прежнему останется инженю. Адам предстанет дядей Ваней, как его играл Борис Карлов. И так далее.

— Когда же я получу свое до смешного великолепное платье?

— Я нарисовал эскизы и уже все раскроил. Если бы меня представили вашей костюмерше, можно было бы попытаться уговорить ее помочь мне шить. — Он повернулся к Мартине и взял у нее зеркало. — Поскольку в этом театре никто никого не представляет, так давайте сделаем это сами. Я Жак Доре, а вы маленькая птичка, которую аист принес слишком поздно или уронил не в то гнездо. — Джеко посмотрел на Елену Гамильтон. — Действительно, совпадение весьма небезынтересное, если только это совпадение. — Он изобразил пальцами подзорную трубу и посмотрел через нее на Мартину. — Жаль, что вы костюмерша, а не актриса.

4

После фотографирования вплоть до генеральной репетиции, назначенной на семь, в театре происходило то, что можно было бы назвать медленным брожением. Мартине удалось выкроить время, чтобы поразмышлять о своем положении. Денег у нее осталось два шиллинга и четыре пенса, жилья пока никакого, а когда ей заплатят и, главное, сколько, она понятия не имела. Надо бы спросить, но она все откладывала. Потому что была занята, возилась с платьями мисс Гамильтон, там нужно было кое-что переделать. Проблему питания разрешил вездесущий Джеко, который взялся готовить на конфорке в комнатке сторожа Баджера что-то вкусно пахнущее.

Затем это варево было подано в эмалированных мисках каждому, кто обратился. Надо ли говорить, что среди таковых оказалась и Мартина. Так получилось, что трапезу она делила с Бобом Кринглом, костюмером Адама. От него она узнала кое-что о Жаке Доре. Официально он числился помощником Адама Пула, но, по сути, делал в театре одно, другое, третье, пятое, десятое. И все превосходно. В частности, он был сценографом и художником по костюмам, которые сам и изготовлял.

— Мистер Джеко здесь «прислуга за все», — сообщил Крингл. — «Талисман Пула» — так его называют. Примадонна тоже не может без него обходиться. Только не говорите, что услышали это от меня, но, честно говоря, она вертит им как хочет. Можно сказать, он ее собственность, вроде домашнего питомца. Мистер Джеко канадский француз. Начал работать у них во время гастролей в Канаде — это было двадцать лет назад, — да так с тех пор и остался. Хозяин по-прежнему на него не нарадуется. А ей Джеко предан буквально по-собачьи.

Мартина рискнула спросить о Беннингтоне, но Крингл не был склонен развивать эту тему. Сказал только, что Кларк Беннингтон в свое время был хорошим характерным актером. Зато развлек ее рассказом об эксцентричности доктора Джона Разерфорда.

— Тот еще крикун. Вы слышали, как он сегодня утром вещал из зрительного зала? Это для него типично. У нас ставили три его пьесы, эта четвертая, и ни разу скучать не пришлось. Шум, гвалт, ссоры, доходящие чуть ли не до драки, без перерыва, с самого начала. Хозяин терпит, что бы он ни вытворял. Ему нравятся его пьесы. Угодить доктору невозможно. Он всеми недоволен, даже к примадонне придирался. Об остальных не говорю. Вы бы слышали, как он разоряется на репетициях. Вопит: «Вы коверкаете мою пьесу. Это чудовищно». То еще зрелище. Шокирует. Бывали случаи, хозяин выгонял его из театра и он отсутствовал пару дней. А потом заявлялся как ни в чем не бывало.

Мартина кивала. Состояние полусна, в каком она пребывала с тех пор, как вошла в театр, вчера в пять вечера, отодвигало ее насущные проблемы куда-то на задний план. И ей это нравилось. Она будет занята весь день и вечер, пока не закончится генеральная репетиция? Ну и прекрасно.

Она была согласна не выходить из этого блаженства сколь угодно долго, лишь бы иногда, хотя бы мельком, встречаться с Адамом Пулом.

Первая генеральная репетиция


I

— О чем все-таки пьеса? — не выдержала Мартина. — О современных нравах?

— Все хорошие пьесы поучительны, — ответил Джеко. — Там отражены нравы и есть мораль. — Он откинулся назад, стоя на стремянке, и Мартина поспешно ухватилась за нее. — А эта хорошая пьеса посвящена очень старой проблеме. Так называемого «нового человека», в смысле идей, который в конфликте с людьми «старыми», опять же в смысле идей. Его играет Адам. Он воспитывался в некоем отдалении, фигурально выражаясь, на острове среди идеалистов, а затем пожелал вернуться туда, где его корни. И тут же возникает конфликт с родственниками в лице двоюродного дедушки, которого играет Джей-Джи Дарси, а также блистательного, очень умного, но пустого кузена, которого играет Кларк Беннингтон, жены этого кузена, ее играет Елена, в которую он влюбляется, и, наконец, их дочки. Она по странному капризу природы оказывается похожа на него как внешне, так и по состоянию духа, однако норовистая и неуживчивая и по-своему несчастная. Эта девушка, — продолжил Джеко, поглядывая на Мартину, — помолвлена с каким-то ничтожеством, но ее неотвратимо тянет к герою Адама. Эту роль исполняет Габи Гейнсфорд. — Он на секунду замолк. — Примите, пожалуйста, от меня этот розовый горшок и подайте коричневый. В моем изложении, без деталей и нюансов, вы можете подумать, что такую пьесу мог написать кто угодно — Ибсен, Кафка, Брехт или даже Сартр — и ничего бы не изменилось. Однако это не так. В пьесе отчетливо чувствуется влияние континентальной Европы. И для тех, кто имеет уши, чтобы слышать, и глаза, чтобы видеть, в ней заложен глубокий смысл. Фактически это рассказ о человеке в безвыходной ситуации, в которую он сам себя загнал. Ладно, я спускаюсь. — Кряхтя, Джеко слез со стремянки. — А теперь, когда мы с этим закончили, я предлагаю вам пройти в зрительный зал и подождать меня. Пару минут, не дольше.

Мартина села в кресло в шестом ряду партера. Сцена была полностью освещена, и она в первый раз увидела декорации второго акта, созданные Джеко.

Интерьер был простой и одновременно изощренный.

— Здесь живут плохие люди, — объяснил Джеко, плюхаясь на сиденье рядом с ней. — Плохие не по своей природе, а их сделали такими обстоятельства, из которых невозможно выбраться. Боюсь, мой замысел вряд ли кто заметит, кроме, может быть, нескольких эстетов с широкими взглядами, которые ходят на премьеры, но и они скорее всего поймут неправильно. — Он вздохнул. — А теперь давайте пойдем помоем руки и отправимся в одно известное мне местечко, где немного поедим, и вы расскажете мне, почему выглядите как щенок, который наконец нашел свой хвост, но не осмеливается им вильнуть. Пошли.

Закусочная была недалеко от театра и располагалась в цокольном этаже. Джеко настоял на том, что будет платить он, так что деньги Мартины, два шиллинга и четыре пенса, остались лежать в кармане нетронутыми. Сторож Фред Баджер и потом костюмер Боб Крингл расспрашивали ее осторожно, чего не нельзя было сказать о Джеко. Тот был настойчив.

— Итак, — произнес он, когда они принялись за кофе, — позвольте задать вам несколько вопросов. Если у вас секреты, которыми вы не намерены делиться, то так и скажите. И я отстану. Если нет, то прошу мне довериться. В нашем театре мне все открывают душу, что меня безмерно радует. В любом случае мы останемся друзьями и будем повторять подобные маленькие пикники. Как вы думаете, сколько мне лет?

Мартина смущенно глянула на тощую дряблую шею, изборожденное морщинами лицо.

— Пятьдесят семь?

Джеко довольно усмехнулся.

— Шестьдесят два. И я человек с причудами. У меня нет таланта развлекать публику со сцены, так я развлекаю актеров. В широком смысле, конечно. У меня с ними сложные отношения. Я строил их двадцать лет и теперь, если даже того захочу, не смогу измениться. Например, я могу совершенно чисто говорить по-английски, но мой акцент — это часть облика Папаши Джеко, и с ним нельзя расставаться. Каждый знает, что это игра, и мило мне подыгрывает. Надеюсь, и вы подключитесь.

«Он очень симпатичный, — подумала Мартина, — но какой-то странный».

И он тут же словно ответил ее мыслям:

— Поверьте, я вовсе не такой странный, каким кажусь.

— Но я честно не знаю, что вы хотите, чтобы я вам рассказала, — нерешительно проговорила Мартина.

В тусклом зеркале на стене напротив она увидела их отражения.

— Понимаете, для меня, и, я думаю, не только для меня, удивительным является ваше лицо. Не стоит впадать в замешательство, сейчас поясню. Итак, мы начали постановку пьесы, для которой необходима актриса второго плана, поразительно похожая на исполнителя главной роли. Прослушали больше сотни претенденток-инженю и наконец выбрали одну, которая меньше всего на него похожа. Вернее, совсем не похожа. — Джеко посмотрел Мартине в глаза. — Совершенно случайно эта девушка оказалась племянницей Кларка Беннингтона. Она и на него не очень похожа, что, впрочем, несущественно. И возможно, к счастью для нее. Так вот, эта непохожесть Габи Гейнсфорд на Адама достойна сожаления. В Лондоне найдется очень мало таких гримеров, как я, но и мне мало что удается с этим сделать. Ну хорошо, не похожа, но этот недостаток можно компенсировать голосом, манерой поведения, жестами. Но нашей милой маленькой актрисе с ее милым маленьким талантом никак не удается этого добиться. Тем временем наш автор, личность, обуреваемая необузданными страстями, возмущенный ее игрой, чуть ли не каждый день устраивает сцены. И с ним согласны все, кроме Беннингтона. И маленькая актриса тоже все понимает. Она переживает, плачет, а дядя знать ничего не желает и слышать ничего не хочет. Он уверен, что все прекрасно, а доктор Разерфорд просто вздорный старый идиот.

Джеко сделал драматическую паузу и ткнул пальцем в зеркало.

— И тут неожиданно на сцене под видом костюмерши возникает прелестное создание. Полюбуйтесь. Если бы я вознамерился создать портрет дочери или младшей сестры нашего героя, я бы написал ее именно такой. И это ясно каждому с первого взгляда. Все теряются в догадках. Потому что совершенно очевидно, что эта девушка вовсе не костюмерша. А может быть, она… тоже племянница? И тут некоторым приходит на ум странное предположение: а не завел ли Адам в молодости внебрачное дитя? Потому что в случайное совпадение никто не верит. Все затаили дыхание и ждут, что будет дальше. Кроме Папаши Джеко, который настолько любопытен, что ждать не желает.

— Но я его никогда прежде не видела! — воскликнула Мартина. — Только в кино, в Новой Зеландии. И он не подозревал о моем существовании. Совершенно. Я приехала сюда всего две недели назад и с тех пор ищу работу. И в «Вулкан» поэтому пришла. Вот и все.

— Вы пришли искать работу костюмерши мисс Гамильтон?

— Любую работу. А с костюмершей получилось случайно.

— И что, вы ради такой работы проделали долгий путь из Новой Зеландии? Или все же надеялись стать актрисой?

— Да, — Мартина горестно кивнула, — вы правы. Я надеялась стать актрисой. Но лучше об этом не вспоминать. Вы не можете представить, как я благодарна судьбе, что получила место костюмерши. И пожалуйста, не думайте, что я втайне надеюсь, что мисс Гейнсфорд вдруг потеряет голос или сломает ногу. В волшебные сказки я не верю.

— Ну и притворщики же все вы.

— Кто? — недоуменно спросила Мартина.

— Англосаксы. Притворяетесь даже перед собой. Вот вы наверняка надеетесь на какой-нибудь счастливый случай, наверняка, иначе не бывает, и имеете нахальство говорить мне, что, проплыв тринадцать тысяч миль в надежде стать в Лондоне актрисой, не желаете соглашаться на эту роль. И вообще, что вы за актриса?

— Прошу вас, не надо об этом, — взмолилась Мартина. — Не надо. Я на седьмом небе, что получила работу. И не хочу ничего менять.

Джеко приветливо улыбнулся:

— Но все же легкий ларингит у Габи не помешал бы, верно?

Мартина встала.

— Спасибо за прекрасный ужин. Мне пора возвращаться.

— Маленькая притворщица. Или вы уже разочаровались в себе как в актрисе?

Не отвечая, Мартина пошла впереди него, и они в молчании вернулись в театр.

II

Назначенная на семь, генеральная репетиция началась в десять минут девятого. В первом акте у мисс Гамильтон переодеваний не было, и она разрешила Мартине пройти в зрительный зал. Мартина села в заднем ряду партера рядом с остальными костюмерами.

Вспыхнули софиты, высветив бахрому занавеса, и у Мартины сильнее забилось сердце.

— Все в порядке. Поехали, — произнес голос вдалеке.

Внизу занавеса возникла золотистая полоса, которая начала быстро расширяться. Занавес пошел вверх. Перри Персиваль подал первую реплику новой пьесы доктора Разерфорда.

Действие Мартине понравилось. Она уже примерно знала содержание, Джеко ее просветил. Старик, его сын с женой и дочерью. Жених дочери. Обычное серое существование устраивает всех, кажется, кроме жены. Только она бунтует.

Габи Гейнсфорд что-то очень долго не появлялась на сцене, и у Мартины вдруг засосало под ложечкой. Наконец она вышла в конце акта. Роль у нее была небольшая, но выигрышная и чрезвычайно важная для раскрытия сути. Девушка принадлежала здесь к третьему поколению, как говорят, потерянному. Эту роль Разерфорд писал явно под влиянием экзистенциализма. Было ясно, что те несколько фраз, которые ей предстояло произнести, должны были выдвинуть ее на первый план. И это все следовало сделать с умом. Но у Габи что - то не клеилось. А мизансцену, когда надо было небрежно откинуть с лица волосы, как будто подражая Адаму Пулу, она вообще запорола. Зачем-то дважды произнесла: «Я имела в виду не это» — и потом замешкалась. Просто уставилась на Пула, когда он сделал свой характерный жест, который она должна была повторить.

В этот момент из амфитеатра донеслось неодобрительное восклицание.

— Успокойтесь, — буркнул Пул.

Габи Гейнсфорд с жалким видом посмотрела в зрительный зал и забыла слова. Беннингтон пересек сцену, обнял ее за плечи и зло вгляделся в партер. Суфлер снова произнес реплику, и только тогда Габи ее повторила, и действие двинулось дальше. Пул встал и удалился за кулисы. Помощник режиссера подался вперед, прикурил сигарету от окурка, который держал в дрожащей руке. Мартина нашла глазами Джеко. Он сидел, спокойно скрестив на груди руки, откинувшись на спинку кресла. Видимо, что-то почувствовав, пошевелился, скосил глаза, и она поспешно перевела взгляд на сцену.

После ухода Габи Гейнсфорд напряжение спало. Актеры заметно расслабились, и действие уверенно устремилось к хорошо поставленной кульминации. Темп нарастал. Мартина заволновалась. Откуда он выйдет? Мучительное, тягостное ожидание сменилось восторгом. В настороженной тишине по винтовой лестнице на сцену вышел Адам Пул.

И почти сразу же опустился занавес. Помощник режиссера собрал свои бумаги и вышел за кулисы.

— Погодите, погодите, — прорычал доктор Разерфорд из амфитеатра.

Затем он появился в партере и, быстро поднявшись на сцену, прошел за кулисы. Оттуда было слышно, как он костерит всех направо и налево, призывая в свидетели Всевышнего.

Джеко потянулся и, слегка ссутулившись, расслабленно двинулся по центральному проходу. Проходя мимо Мартины, еле слышно произнес:

— Опаздываете с переодеванием.

Мартина в ужасе ринулась в гримерную. Там примадонна с каменным лицом пыталась расстегнуть на спине хитрую застежку. Бормоча извинения, Мартина взялась помогать.

— Боюсь, что вы не до конца поняли, в чем состоит ваша работа, — проговорила мисс Гамильтон. — Вам надлежит быть в гримерной до моего возвращения.

Мартина дрожащими пальцами помогла ей переодеться.

— Второй акт, пожалуйте на сцену, — нараспев произнес в коридоре мальчик-посыльный. — Второй акт.

— Вы все приготовили, чтобы мне быстро переодеться за кулисами? — спросила мисс Гамильтон.

— Да, мадам.

— Хорошо. — Она изучающе посмотрела на себя в высокое зеркало и добавила: — Я ухожу.

Мартина открыла дверь. Примадонна глянула на нее.

— Вы бледная как полотно. В чем дело?

— Извините, мадам, — произнесла Мартина, запинаясь, — должно быть, так на меня подействовал первый акт.

— Вам понравилось?

— Очень.

— Неужели? — Настроение у мисс Гамильтон менялось так же легко и быстро, как если бы она переходила из одной комнаты в другую. — Смешное дитя. Ведь только актрисам позволено иметь такой темперамент.

Мартина последовала за ней в сторону сцены. Внутри ее неожиданно начал созревать протест против этой женщины, которая так легко могла распоряжаться состоянием ее духа.

За кулисами была сооружена импровизированная гримерная для быстрого переодевания, и весь второй акт Мартина находилась там или рядом. Она не знала, когда потребуются ее услуги, а спрашивать не хотелось. Поэтому первую четверть часа она только слышала актеров, но видеть не могла.

За коротким вводным пассажем следовала длинная сцена, где участвовали Елена Гамильтон и Адам Пул. Здесь впервые обнаруживалось их взаимное влечение, а также ее сопротивление этому. Играли они оба восхитительно и уверенно двигали спектакль вперед. Выйдя за кулисы, мисс Гамильтон обнаружила свою костюмершу с расширенными от восторга глазами. Мартина провела переодевание без запинок и в хорошем темпе. Все это время мисс Гамильтон с напряженным вниманием прислушивалась к тому, что происходит на сцене. Там действовали Дарси, Пул и ее супруг. Кульминацией сцены была ссора Пула с Беннингтоном, которую в самом разгаре Пул остановил, произнеся нормальным, не сценическим голосом:

— Бен, мне не нравится прерывать генеральную, но ведь мы это место повторяли много раз. Пожалуйста, играй так, как было на репетициях.

Тишина длилась секунд пять, а затем Беннингтон рассмеялся.

— О Боже, — прошептала Елена Гамильтон. И направилась на сцену.

Мартина последовала за ней. Рабочие сцены, которые двигали декорации, замерли, как в стоп-кадре. Ожидающий выхода Перри Персиваль повернулся к примадонне и смущенно пожал плечами.

Беннингтон резко прервал смех.

— Диктат режиссера никогда не позволяет актеру сделать что-то по-своему. Вот я хочу придать своему персонажу хотя бы какие-то человеческие черты. Аты вторишь Джону, что он должен быть монстром. Ладно, ладно, старина, покончим с этим. Я сделаю его таким, что Калибан[§§§] покажется вам симпатягой.

Очевидно, Пул стоял недалеко, потому что Мартина слышала, как Беннингтон пересек сцену и произнес, понизив голос:

— Не слишком ли вы много на себя берете, мой дорогой мистер Пул? На сцене и за ее пределами.

— Если ты не настолько пьян, чтобы играть, то давай продолжим, — пробормотал Пул в ответ. И подал реплику из пьесы: — Если бы ты знал, чего хочешь, если бы у тебя была хоть какая-то цель в жизни, пусть даже идиотская, оправдывающая то, что ты говоришь и делаешь, я бы еще мог тебя понять…

Мартина услышала, как Елена Гамильтон тяжело вздохнула, и в следующий момент влетела через открытую дверь на сцену.

III

Остальную часть акта Мартина смогла увидеть из - за кулис, выйдя из гримерной. Спасибо Джеко. Он передал ей записку, где мелким изысканным почерком перечислялось, когда мисс Гамильтон выходит за кулисы для переодевания.

«Стойте в дальнем левом углу», — говорилось в записке.

Она бы не осмелилась последовать его совету, но мисс Гамильтон после первого переодевания добродушно заметила:

— Вам не нужно сидеть в гримерной постоянно. Просто будьте готовы встретить меня в нужный момент, вот и все.

И Мартина стояла в дальнем левом углу, когда на сцене шел эпизод с Адамом Пулом и Габи Гейнсфорд. Идея автора была вполне ясна. Эта девушка сохранила утерянные остальными родственниками качества. Она была нужна автору, чтобы подчеркнуть метания главного героя. Она была его метафорической тенью, злым духом. В ней, ее речах, поступках зрители должны были видеть искаженного Пула. В конце Габи оказывалась сидящей напротив него — как тогда, во время фотосессии, — затем появлялась Елена Гамильтон, чтобы произнести кульминационную фразу: «Не надо лукавить. Это ты сам, а от себя не сбежишь». После чего занавес опускался.

Габи Гейнсфорд играла плохо. И дело было вовсе не в том, что она не походила на Пула внешне. Героиня Габи была слишком манерной, она совершенно не волновала зрителей, в ней не было огня.

Мартина мучилась, стоя в своем уголке. Эйфория, в которой она пребывала последние двадцать четыре часа, пошла на спад, и она опять стала жаждущей успеха актрисой.

Занавес опустился. Мартина не заметила, как к ней подошел Беннингтон. Он тронул ее руку, и она испуганно попятилась.

— Что, дорогая, думаете, что можете это сыграть?

— Извините, но я нужна мисс Гамильтон, — проговорила она заикаясь и ринулась к импровизированной гримерной.

Он догнал ее и нарочито театральным движением преградил путь.

— Погодите минутку. Я хочу с вами поговорить.

От него разило спиртным, к которому примешивался еще и запах грима.

— Жаль, если вы сочтете меня грубым, — произнес он, глядя ей в глаза. — Просто я зол, жутко зол. И мне хочется знать, кто, черт возьми, вы такая.

— Вы знаете, кто я такая, — ответила Мартина с отчаянием в голосе. — Пожалуйста, позвольте пройти.

— Костюмерша моей жены?

Он охватил ладонью ее подбородок и повернул к свету. Сзади из-за декорации появился Пул. Мартина расстроилась еще больше. Ей было стыдно, что Адам застал ее в таком глупом виде.

Ладонь Беннингтона была горячей и влажной.

— Костюмерша моей жены, — повторил он. — И милый внебрачный ребенок ее любовника? Так, что ли, получается?

Пул сжал его руку и отодвинул в сторону.

— Идите, куда вам надо, — бросил он Мартине.

Она скользнула за дверь.

Пул захлопнул ее за девушкой и повернулся к Беннингтону.

— Бен, ты и так человек не очень приятный, а в пьяном виде и подавно. Отправляйся переодеваться к третьему акту. Поговорим потом.

Через какое-то время он заглянул в гримерную.

— Как вы?

— Все в порядке, спасибо, — смущенно проговорила Мартина. — Мне жаль, что из-за меня у вас неприятности, сэр.

— О, это все пустяки. — Пул улыбнулся и исчез.

Затем появилась мисс Гамильтон и с озабоченным видом начала переодеваться для третьего акта.

IV

Закончившаяся в полночь генеральная репетиция не принесла никому особенного удовлетворения. Мартине деваться было некуда. Ей еще ничего не заплатили, и она решила снова устроиться на ночлег в артистической. Но так уж устроен человек. Если вчера ночевка там представлялась ей Божьей благодатью, то теперь захотелось постели с чистым бельем, а перед этим постоять под душем.

Актеры и рабочие сцены постепенно расходились. Хлопали двери, голоса замирали сначала в коридоре, затем в переулке. Сторож Фред Баджер вышел из своей каморки и задумчиво уставился на Мартину. Ей стало не по себе, и она поспешила в гримерную Елены Гамильтон, где уже навела порядок. Общаться со сторожем не было никакого желания. Она надеялась посидеть тут минут пять — десять, дождаться, когда он отправится на обход.

В гримерной у газового обогревателя сидел Адам Пул.

— Извините, — смущенно проговорила Мартина и направилась к двери.

Он встал.

— Не уходите. Я ждал вас, чтобы поговорить.

«Вот и все, — с грустью подумала она. — Меня выгоняют. Придется идти к вокзалу искать дешевый отель. Только когда я туда доберусь?»

Он усадил ее в кресло, сам сел напротив.

— Я бы предпочел не обращать на все это внимания, но нс могу. Во-первых, позвольте извиниться за выходку Беннингтона. Сам он, конечно, делать это не намерен.

— Ничего страшного не случилось.

Адам Пул встрепенулся:

— Случилось. Это было оскорбительно. Для нас обоих.

Мартина была слишком утомлена, чтобы прочувствовать, насколько приятно для нее прозвучала последняя фраза.

— Будем говорить откровенно. Вы так на меня похожи, что вас принимают за мою дочь. Вот как обстоят дела. Насколько я понял, вы из Новой Зеландии. Сколько вам лет?

— Девятнадцать, сэр.

— Вам не следует всякий раз вставлять в разговор «сэр». Я этого не люблю. — Он помолчал. — Мне тридцать восемь. Двадцать лет назад в свой первый ангажемент я гастролировал по Новой Зеландии и Австралии. В труппе тогда был и Беннингтон. Вот он и засуетился. С учетом всего этого, надеюсь, вы не станете возражать против вопросов, где вы родились и кто ваши родители?

— Конечно, не возражаю, — горячо отозвалась Мартина. — Мой отец, Мартин Тарн, сын и внук овцеводов, погиб в войну.

Он кивнул:

— Понятно. А ваша мама?

— Тоже из семьи фермеров-овцеводов.

— А какая у нее была девичья фамилия, если не секрет?

— Это, конечно, не секрет, но…

— Прошу вас, скажите.

— Ее звали Пола, девичья фамилия по матери Пул, по отцу Пассингтон.

Адам крепко сжал подлокотник кресла.

— Почему же вы не сказали сразу? — Мартина молчала. — Пола Пул-Пассингтон, кузина моего отца. Давным-давно вышла замуж за какого-то Пассингтона и исчезла. Как теперь выяснилось, в Новой Зеландии. Почему она не захотела повидаться со мной, когда я был там?

— Думаю, мама театрами не интересовалась, — ответила Мартина. — Да и родство у нас с вами очень дальнее.

— Но ведь можно было хотя бы упомянуть об этом.

— Я предпочла промолчать.

— Из гордости?

— Если хотите, да. — В ее тоне почувствовался вызов.

— Зачем вы приехали в Англию?

— Искать работу.

— Костюмерши?

Она молчала.

— Так что? — спросил он.

— Как получится.

— Вы же актриса, зачем это скрывать?! — воскликнул Адам. — Я говорил с Джеко. Он мне все рассказал.

Мартина встала.

— Извините меня, это все действительно глупо, но я не хотела извлекать из нашего родства пользу. Да, год назад меня приняли в Новой Зеландии в одну гастролирующую труппу, и я была с ней в Австралии.

— Что это за труппа, и какие роли вы играли?

Она рассказала, и Пул задумался.

— Я слышал об этой труппе. Довольно приличная.

— Должна признаться, моя семья небогата. Отец потерял почти все перед войной, во время кризиса. Но мне неплохо заплатили, и я поработала еще на радио. В общем, накопила достаточно, чтобы продержаться в Англии месяцев шесть. Еще подработала на корабле по пути сюда, присматривала за детьми. Все мои сбережения были в дорожных чеках, и в день прибытия их украли вместе с рекомендательными письмами. В банке заблокировали чеки и сказали, что вернут мне деньги, но не раньше чем через месяц. А пока я осталась без ничего.

— И давно вы здесь?

— Две недели.

— Где искали работу?

— В агентствах. И обошла, наверное, все лондонские театры.

— Наш оставили напоследок. Почему?

— Так получилось.

— Вы знали о нашем родстве?

— Да. Мама рассказывала.

— А то, что мы похожи, это вы сознавали?

— Я видела вас в кино и… на фотографиях. Да, некоторые обращали на это внимание.

— И наш театр вы намеренно избегали из-за меня?

— Да.

— Вы знали об этой пьесе? О роли?

Мартине все труднее становилось бороться с усталостью. Она была готова расплакаться и безотчетно провела рукой по волосам. Получился тот самый жест, которого так тщетно Пул добивался от Габи Гейнсфорд.

Осознав это, она спохватилась:

— Я это сделала ненамеренно.

— Но вы знали об этой роли, когда пришли сюда?

— Да. В очередях в агентствах наслушаешься всякого. Одна девушка, за которой я стояла в «Гарнет Маркс», сказала, что в «Вулкане» ищут девушку, похожую на вас. Но так сказала, неопределенно.

— И вы решили попытаться?

— Да. К тому времени я уже была в отчаянии.

— Полагаю, без упоминания о нашем знаменитом родстве?

— Конечно.

— И поскольку роли тут для вас не нашлось, вы устроились костюмершей?

— Да.

Он улыбнулся.

— Просто фантастика! Ну вы заслуживаете уважения, что не заявились нахально как троюродная племянница.

— Спасибо, — пробормотала она.

— Теперь вопрос: что нам с этим делать?

Мартина отвернулась и стала деловито поправлять развешанные платья.

— Я понимаю, мне нужно уходить. Как-нибудь выкручусь. Вы, пожалуйста, не думайте об этом. У вас и без того забот хватает.

Он встал, тронул ее за плечо.

— Вам никуда уходить не надо. Кстати, а почему вы до сих пор в театре?

Мартина пожала плечами.

— Да вот, собиралась здесь переночевать. В артистической, где спала вчера. Ночной сторож знает.

— Вам заплатят в пятницу. Сможете дотянуть? — Мартина молчала, и его голос заметно потеплел. — Порой я бываю резок, все об этом знают, но, кажется, сейчас я не сказал ничего, что могло бы вас обидеть.

— У меня осталось два шиллинга и четыре пенса.

Пул открыл дверь и крикнул в темноту:

— Джеко!

Она услышала, как скрипнула дверь артистической, и через несколько секунд в гримерную вошел Джеко. В руке у него был планшет с незаконченным рисунком, который он показал Пулу.

— Ну как тебе костюм Елены для карнавала? Теперь остается только сшить. — Джеко посмотрел на Мартину. — Я вижу, тут понадобился мой совет. В чем дело?

Пул развел руками.

— Я собирался сейчас устроить прослушивание. Пожалуйста, обеспечь освещение, а затем сядь в первом ряду и оцени вместе со мной эту молодую актрису.

— Но уже за полночь. Это дитя измоталось, бледное, как Пьеро.

Пул посмотрел на Мартину.

— Это займет не больше десяти минут.

Она встретила его взгляд.

— Я не совсем понимаю, о чем идет речь, но чувствую себя вполне нормально.

Пул удовлетворенно кивнул.

— Тогда давай, Джеко.

Джеко взял Мартину за плечи и мягко толкнул в кресло.

— Внимание, слушайте. Я живу неподалеку отсюда в многоквартирном доме, которым владеет весьма добропорядочная французская семья. Славный дом, уверяю вас. На самом верху, в мансарде, есть комнатка, ну просто загляденье. Как в детской сказке. Плата мизерная, в пределах возможностей некой глупой девушки, которая не хочет признаваться в своих затруднениях. По моей рекомендации эту девушку туда поселят. Должен заметить, что мансарда относится к той части дома, которую арендую я, поэтому платить она будет мне в конце недели. Но я рассчитываю, что в знак благодарности девушка согласится сейчас сделать то, о чем мы ее попросим. И без всяких фокусов.

— О Боже… — Мартина обхватила лицо руками. — Это же так чудесно. Комната в мансарде, с чистой постелью.

— Отлично, Джеко, теперь ступай. — Пул посмотрел на нее. — Я хочу, чтобы вы расслабились. Не думайте ни о чем конкретном. Сегодня вы будете спать в чистой постели. Все будет хорошо.

Уютно гудел газовый обогреватель, в гримерной пахло косметикой и розами.

— Вы курите? — спросил Пул.

— Иногда.

— Тогда пожалуйста.

Мартина прикурила и с наслаждением вдохнула дым. Пул вышел в коридор и там закурил свою сигарету. Минуты через три издалека что-то крикнул Джеко, и Адам Пул вернулся в комнату.

— Пойдемте.

На сцене софиты освещали небольшой островок, где стояли стол и два стула. Вокруг висела синеватая мгла. Мартина опустилась на стул.

Адам Пул ободряюще улыбнулся.

— Сидите смирно и слушайте. Вы в холле старого дома, когда-то он был роскошный, но теперь пришел в упадок. Вы девушка незаурядная, с большими запросами. Вам тесно в этом доме. Вы мечетесь по нему, как наполненный злобой горностай в клетке. Что там до этого происходило, сейчас не важно. По другую сторону стола сидит тот, к кому вас неодолимо тянет, кто родственен вам по крови. Но главное то, что вы являетесь как бы его копией, и внешне, и внутренне. Причем копией искаженной, как в кривом зеркале. Через несколько секунд вы поднимете голову и посмотрите на него. Он сделает жест, и вы его повторите. Непроизвольно. Затем спросите: «Вам не нравится свое отражение?» В этом вопросе должна ощущаться мистическая жуть и… тоска. Посидите, подумайте об этом. А затем поднимите голову и начинайте.

На Мартину вдруг накатила такая усталость, что только стол, за которым она сидела, подперев руками голову, мешал ей соскользнуть на пол. Слова Пула входили в ее сознание как голос гипнотизера, и от этого она пришла в такое состояние, которое вымаливают у Бога актеры и которое так редко им даруется. Полное перевоплощение. Причем она была одновременно собой и той девушкой из пьесы. Она управляла ею, руководила ее действиями. И то, что она любит сидящего напротив мужчину, казалось совершенно естественным. Когда она наконец подняла лицо и посмотрела на него, а затем повторила жест, ей казалось, что она смотрит в зеркало.

— Вам не нравится свое отражение?

В последовавшей затем тишине было слышно тяжелое дыхание Пула.

— Вы можете сыграть еще раз? — спросил он.

— Не знаю, — сокрушенно ответила она. — Ничего я не знаю.

Мартина отвернулась и по-детски спрятала лицо за ладонями. А затем наконец дала волю давно сдерживаемым слезам.

— Ну, полно, — произнес Адам Пул радостным голосом.

Из темноты зала зааплодировал Джеко.

Пул коснулся ее лица.

— Ничего страшного, это от напряжения. Скоро пройдет. — Он направился за кулисы. — Назначаю вас дублершей. Завтра начните учить роль. Потом обговорим условия. Наше родство, как видите, ни при чем. Спокойной ночи.

Вскоре на сцену вернулся Джеко с чемоданом Мартины.

— Теперь пошли домой.

Вторая генеральная репетиция


I

На второе утро своего приключения Мартина открыла глаза уже с другим ощущением. Казалось, ее мытарствам пришел конец.

Она тихо лежала, прислушиваясь. Утро было ясное, солнце ярко светило в окно мансарды над ее кроватью. В комнате веяло чистотой и свежестью. Видимо, Джеко иногда ею пользовался. На стенах были развешаны эскизы декораций к «Двенадцатой ночи». На полке выстроились в ряд склеенные из бумаги фигурки персонажей. Со стены напротив на Мартину смотрел портрет шута Фесте, похожего на самого Джеко.

Ванная комната была этажом ниже. На лестнице пахло свежим хлебом и кофе. Дверь одной из комнат открылась, оттуда высунулась смешная голова Джеко.

— Доброе утро. Поторопитесь. Завтрак будет готов через десять минут.

Боже, какое же это блаженство принять ванну и вымыть волосы. «Повезло, что они у меня короткие», — думала Мартина, насухо вытирая их полотенцем.

Она вышла через восемь минут. Джеко ждал ее на лестничной площадке.

— Это шерстяное платье вам очень идет. В нем вы похожи на школьницу. Прошу вас.

Он пригласил Мартину в просторную опрятную комнату — видимо, студию. Ее удивило, как это Джеко, такой аккуратный во всем, что касается работы, предстает перед ней в столь неприглядном виде. Сильно поношенный домашний халат, под ним заляпанная краской нательная фуфайка и выцветшие хлопчатобумажные брюки. Он был небрит и непричесан, под покрасневшими глазами темные круги. Однако приветлив, как обычно.

— Полагаю, что завтракать мы будем вместе. Завтрак и ужин включены в плату за жилье. Полагаю также, что вы предоставите мне полномочия в части составления меню и стряпни, ибо как повар я, несомненно, искуснее и опытнее вас. Согласны?

— Не надо спрашивать, Джеко, — проговорила Мартина. — Я вам так благодарна. Вы не знаете, сколько мне будут платить?

— Думаю, около восьми фунтов в неделю. Поскольку теперь вы не только костюмерша, но и актриса второго состава. Плата за жилье с полупансионом составляет два фунта.

— Так мало? — удивилась она. — Я имею в виду плату.

— Такой тут тариф. — Он помолчал. — Насчет пересудов не беспокойтесь. Заподозрить меня в грязных поползновениях никому не придет в голову. Сегодня у нас на завтрак будет омлет.

Как и следовало ожидать, омлет оказался восхитительным. Потом Мартина помогла Джеко мыть посуду, и он ознакомил ее с распорядком дня. Сейчас они вместе отправятся в театр, где она будет исполнять обязанности костюмерши, в три репетиция для актеров второго состава. Вечером вторая генеральная репетиция, где она снова станет костюмершей мисс Гамильтон.

Джеко перебрал бумаги на столе и протянул ей машинописный текст пьесы.

— Роль небольшая. Выучите за работой, думаю, к середине дня.

— Я настолько ошеломлена, — проговорила Мартина, — что просто не могу поверить. Такая удача. Наверное, в театре все решат, что это неспроста. Ну, вы понимаете.

Джеко махнул рукой:

— Это не важно. Роль по-прежнему за Габи Гейнсфорд. Она будет играть скверно, но племяннице супруга примы это сойдет с рук.

— Но ее дядя… он кажется мной недоволен.

— Когда-то Кларк Беннингтон был хорошим актером. Затем постепенно талант начал давать сбои, плюс семейные проблемы. И он запил. Понимаете, среди актеров немало пьяниц, и у многих это на профессии не отражается. А вот Бен себя разрушил. — Со свойственным ему проворством Джеко принялся готовить к работе стол. — В общем, постарайтесь не обращать на него внимания. Это самое лучшее. — Он повернулся к Мартине. — В театр еще рано. Так что идите к себе и учите роль. А я немного поработаю.

Она вернулась в свою комнату в смятении. Но когда раскрыла пьесу и начала читать, все остальное отошло на задний план.

II

Репетицию в три часа проводил помощник режиссера Клем Смит. Реплики Мартине подавали два актера второго состава. Джеко находился за кулисами, то ли работал, то ли бесцельно слонялся. Больше никого в театре, кажется, не было. Роль Мартина выучила, но то и дело забывала слова. Поначалу было трудно соединять их с движениями. И вообще, все было не так просто, как ей казалось.

Но так или иначе, повторив сцены несколько раз, она к концу репетиции довела свои действия до автоматизма. Однако все равно осталась недовольна. Да, она, кажется, что-то нащупала, какую-то нить, свободно двигалась, произносила реплики, делала паузы в нужных местах. Но все было как-то сухо и безжизненно. Клем Смит не делал замечаний и не давал никаких указаний. Просто, кутаясь в пальто, следил за лежащим на коленях текстом. Да и придраться, кажется, было не к чему. Она все делала правильно, как любая средняя актриса второго состава. Вот и все.

Наконец Клем Смит захлопнул папку.

— Леди и джентльмены, спасибо. Репетиция завтра в одиннадцать, прошу не опаздывать.

Он закурил и через зрительный зал прошел на выход. Актеры тоже ушли.

Оставшись на сцене одна, Мартина устало опустилась на стул, как будто из нее выпустили воздух. Пыталась взять себя в руки, не получалось.

«Боже, я бездарна, — думала она, стиснув зубы. — Какое унижение! Напридумывала себе черт знает что и, главное, поверила в это. Успех. Какой успех? Откуда? С чего я взяла, что у меня талант? Потому что похожа на Адама Пула? И потому что вчера вечером на нервном подъеме удачно сыграла крохотную сценку? И на этом основании имела наглость вообразить…» — Губы Мартины задрожали, лицо сморщилось.

— Да пропади оно все пропадом! — крикнула она так, что, наверное, было слышно в последнем ряду галерки.

— Могло быть и хуже, — отозвался голос откуда-то из партера.

Из мрака появился Адам Пул и двинулся по проходу. Остановившись, положил руки на перила оркестровой ямы.

— У вас есть техника. Постарайтесь завтра закрепить достигнутое. И думайте о героине. Держите в голове расположение комнат в доме. Чувствуйте его. Заставьте себя представить, что она делала весь день до начала действия в пьесе. О чем думала. Почему она говорит и поступает так, а не иначе. Вдумайтесь в реплики других персонажей. Спуститесь, пожалуйста, ко мне минут на пять, поговорим.

Мартина спустилась в зал. Они сели рядом, как будто ожидая, когда поднимут занавес. Где-то за кулисами стучал молотком и что-то пилил Джеко. Пул говорил о театре, о тонкостях актерской игры. Говорил без особой патетики, толково и убедительно. Мартина слушала затаив дыхание. Вначале волнение мешало ей отчетливо понимать смысл, но постепенно она успокоилась настолько, что смогла говорить о том, что ее беспокоит, делиться своим небольшим сценическим опытом. Разговор получился серьезный и содержательный. Ей даже не приходило в голову удивляться, что она вот так запросто сидит и беседует со своим кумиром, о чем совсем недавно и помыслить не могла.

На сцену вышел Джеко. Левой рукой, как козырьком, он заслонил глаза и вгляделся в зрительный зал:

— Адам?

— Я здесь. Что случилось?

— Звонит Елена. Интересуется, почему ты не позвонил ей в четыре. Сейчас уже полшестого. Ты возьмешь трубку в кабинете?

— Да. — Пул встал. Повернулся к Мартине. — Хорошо, мисс Тарн, работайте над текстом роли, думайте, о чем мы говорили, и, несомненно, справитесь с задачей. Мы в театре относимся ко второму составу вполне серьезно, эти актеры — неотъемлемая часть труппы. Готовьтесь к завтрашней репетиции и… — Он на секунду замолк. — Вы нормально устроились? Вас что-нибудь беспокоит?

— Я всем довольна, — быстро ответила она.

— Хорошо. — Он кивнул и направился по проходу в фойе. Обернулся. — Джеко, я буду в кабинете, если понадоблюсь.

Дверь хлопнула. Стало тихо.

Со сцены опять заговорил Джеко:

— Где вы?

— Здесь, — отозвалась Мартина.

— Тогда поднимайтесь сюда. Есть работа.

Пришлось потрудиться. Надо было сшить диковинное карнавальное платье, раскроенное и сметанное Джеко. Мартина уселась за электрическую швейную машинку в гардеробной, которая располагалась рядом с гримеркой мистера Дарси. Джеко дал ей точные указания и принялся на полу раскраивать другие карнавальные костюмы. Прошел час. В половине седьмого он вышел принести еды.

Мартина продолжала работать, время от времени под стрекотание машинки повторяя текст роли. Непонятно почему, ее вдруг охватила тревога, и, чтобы рассеяться, она выключила машинку. Посидела, затем охватила голову руками, как это требовалось в той сцене с Адамом Пулом, и застыла в такой позе, собираясь с силами, готовясь встретиться взглядом со своим отражением.

Подняла глаза и увидела Габи Гейнсфорд, стоящую по другую сторону стола.

III

Мартина вскрикнула.

— Я вас напугала, извините, — произнесла мисс Гейнсфорд. — Я вошла тихо, думала вы спите, но теперь поняла — вы репетировали эту сцену. Правда?

— Меня взяли во второй состав, вашей дублершей, — ответила Мартина.

— Уже была репетиция?

— Да, и у меня плохо получается. Теперь вот решила попробовать еще раз.

— Все понятно.

Мартина смущенно разглядывала девушку. Красивое фотогеничное лицо, заплаканные глаза. Скривившиеся губы.

— А на то, что будет со мной, вам, конечно, наплевать.

— О чем вы? — удивилась Мартина. — Я стала вашей дублершей. Что тут такого? Конечно, я радуюсь, что получила роль, но она у меня что-то не клеится.

— Все не так… не так, — проговорила Габи срывающимся голосом.

— Что не так?! — в отчаянии воскликнула Мартина. — И пожалуйста, не плачьте. Вам нечего меня опасаться. Я никто. Всего лишь дублерша.

— Ничего себе дублерша, — проговорила Габи Гейнсфорд. — С такой внешностью. Когда все говорят, что я не гожусь, и показывают на вас:. «Вот у кого подходящая внешность». Им дела нет, что мне пришлось покрасить волосы, потому что в этом театре не любят парики. И все равно моя внешность не подходит. У меня были волосы до плеч, натуральная пепельная блондинка, и вот пришлось подстричься под мальчика, стать брюнеткой, и все равно все недовольны. Да разве в любом другом театре режиссер допустил бы, чтобы автор так разговаривал с актрисой. А Адам, вместо того чтобы меня защитить, только пожимает плечами. Да, он такой чертовски терпеливый, возится со мной, бубнит, бубнит что-то, а я половину не понимаю.

Она всхлипнула и полезла в сумочку за платком.

— Я вам сочувствую, — сокрушенно проговорила Мартина. — Но бывает и так, что на репетициях все идет из рук вон плохо, а на премьере успех. И пьеса замечательная.

— Пьеса? Дрянь редкостная. Заумная тягомотина, и ничего больше. Для меня по крайней мере. Не знаю, кто станет это смотреть. И вообще, зачем дядя Бен сорвал меня с места? В том театре я главные роли не играла, но вторые с большим успехом. Там было весело, а тут как на кладбище. Меня и без того в этом театре все достали, а тут еще вы появились.

— Но я не собираюсь отнимать у вас роль, — снова начала оправдываться Мартина. — Вы ее прекрасно сыграете. Зачем огорчаться?

— Как не огорчаться, когда все жалеют, что вы появились слишком поздно.

— Чепуха. Просто мы немного похожи, вот и все.

— И сходство ваше чисто случайное? Никакого родства?

— Мы действительно родственники, — призналась Мартина, — но настолько дальние, что наше сходство — каприз природы. Я не хотела никому говорить, потому что это не имеет значения. И я попала в театр совсем не из-за этого.

— Я не знаю, как вы оказались в театре, но лучше бы вас здесь не было. Это так жестоко с вашей стороны. — Она снова всхлипнула.

— То есть вы требуете, чтобы я из-за вас бросила работу, которая так мне нужна?

— Не требую, а прошу… умоляю. Из-за вас я на грани безумия. Эмоционально истощена до предела. — Габи Гейнсфорд опять картинно всхлипнула. Теперь уже было ясно, что она разыгрывает сцену из дешевой мелодрамы. — Меня обложили со всех сторон. С одной стороны вы. С другой — дядя Бен изводит меня и изводит. С третьей — этот отвратительный театр. — Габи повысила голос до крика. — Если у вас есть хоть капля человечности, сжальтесь надо мной, избавьте от этой ужасной муки.

— Вы делаете трагедию на пустом месте! — воскликнула Мартина в отчаянии.

Габи Гейнсфорд обратила на нее полные слез глаза, ее губы дрожали.

— Вы не можете так поступить со мной.

Произнеся эту фразу, она разрыдалась в полный голос.

Мартине некогда было разбираться, игра это или действительно глубокое страдание. Она просто не могла выносить эти стенания и плач. Одно было ясно — ее недолгое счастье разрушено, она опять проиграла.

С чувством какой-то кошмарной отстраненности Мартина услышала свой голос:

— Ладно, я поговорю с мистером Пулом. Скажу, что не могу быть вашей дублершей.

Плечи Габи Гейнсфорд перестали трястись. Она застыла, прижав носовой платок к лицу. Это длилось с полминуты. Затем девушка тихо высморкалась, откашлялась и подняла на Мартину глаза.

— Но вы останетесь костюмершей Елены, то есть все равно будете в театре.

Мартина встала.

— То есть вы намерены вообще выпроводить меня отсюда?

— Почему же выпроводить, просто…

Мартина направилась к двери.

— Я пойду поищу мистера Пула. Если он в театре, немедленно поговорю с ним.

Габи Гейнсфорд схватила ее руку.

— Я вам, конечно, благодарна, но… пожалуйста, будьте великодушны. Не вмешивайте меня. Ну, не говорите Адаму о нашем разговоре. Он не пойме…

Она не успела закончить. Дверь отворилась. На пороге стояли Джеко и Адам Пул.

К своему удивлению, Мартина рассмеялась.

— Вы как добрый волшебник из сказки, — сказала она, глядя на Адама. — Появляетесь всегда в нужное время.

— И что случилось на этот раз? — спросил Пул, разглядывая Габи Гейнсфорд, которая смущенно отвернулась, подкрашивая губы. — В чем дело, Габи?

— Извините, — проговорила она сдавленно. — Позвольте мне уйти. Что-то разболелась голова.

Пул посторонился. Габи бросила умоляющий взгляд на Мартину и, скорбно потупившись, выскользнула за дверь.

— Девушке не повезло, — объявил Джеко. — Не там оказалась. В Голливуде ее бы на руках носили. Сколько подлинного трагизма в голосе, в походке.

— Сходи и выясни, в чем дело.

— Но у нее разболелась голова.

— Ничего, ты сумеешь ее вылечить.

Джеко положил на стол пакеты с едой и вышел.

Адам Пул повернулся к Мартине:

— Садитесь и рассказывайте. На вас лица нет.

Она снова уселась за машинку.

— Так что? — спросил он.

— Боюсь, что мне надо уходить из театра.

— Из-за нее? — Адам Пул кивнул в сторону двери.

— Из-за всего. Из-за нее тоже. Она в жутком расстройстве.

— Переживает, что роль отдадут вам?

— Нет. Просто мой вид доводит ее до истерики.

— Не нравится, что мы с вами похожи?

— Да.

— Так пусть не смотрит. Беда в том, что эта девушка законченная дура. — Пул потянул на себя лоскут, который пришивала Мартина, и начал рассматривать. — Никуда вы не уйдете, и я не потерплю, чтобы какая-то заурядная актриса командовала в моей труппе.

— Мне ее жалко.

— А себя вам не жалко?

— Себя? — Мартина усмехнулась. — Мне грех жаловаться. Я получила работу, а теперь еще благодаря вам стала актрисой второго состава. О чем еще можно мечтать?

— Неужели дублерша — это предел ваших мечтаний?

Мартина молчала, в душе удивляясь, что сейчас вот так свободно говорит с Адамом Пулом, который всего два дня назад был для нее лишь экранной легендой.

— Нет, конечно. Но что толку? — Затем после паузы вдруг добавила: — А пьеса хорошая и… постановка тоже. Нельзя допустить, чтобы она провалилась.

— Вот вы, оказывается, какая! Говорите правильные слова. — Он встал. Подошел к ней. Наклонился и взял за руку. — Но раз так, зачем же поднимать шум. Зачем уходить из театра из жалости к этой девушке, которая сама не знает, чего хочет? Тогда надо помочь.

«Давайте отвечайте, не тяните. И мы покончим с этим. Вы согласны?[****]»

— Я не знаю, чем могу тут помочь, но согласна.

— Вот и славно, девочка. — Пул погладил ее по голове и выпрямился.

Мартина улыбнулась.

— А я узнала цитату, только не помню точно откуда. Это или Петручио из «Укрощения строптивой», или Генрих Пятый.

Пул улыбнулся в ответ:

— Они друг друга стоят. А вы в таком случае Кейт, героиня «Укрощения строптивой». Хитрая, практичная Кейт, добрая Кейт, в которой нет ни капли трусости. Так что на репетицию завтра в одиннадцать явиться живой или мертвой. Договорились?

— Договорились.

— Смотрите не подведите. А с этой девицей я разберусь. До свидания, Кейт.

— До свидания, сэр.

IV

Вторая генеральная прошла гладко. Во всяком случае, в этот раз действие не прерывалось.

Во втором акте Мартине пришлось все время находиться за кулисами в импровизированной гримерной, но она все слышала.

Медлительная красота спектакля действовала на нее завораживающе. Доносившиеся со сцены бесплотные голоса, таинственные закулисные запахи, ощущение, что театр, как живое существо, дышит, пульсирует, излучает тепло, переполняли ее радостным восторгом, вызывали желание остаться здесь навсегда. «Это моя судьба», — думала она.

В этом акте много зависело от игры Габи Гейнсфорд. Не только от слов, их у нее было не много, но и от жестов, мимики, всего в целом. Прислушиваясь к ее бесцветным репликам, Мартина думала, что, наверное, когда смотришь из зрительного зала, все кажется лучше. Может быть, там что-то происходит такое, чего нельзя воспринять на слух.

Мисс Гамильтон, приходя переодеваться, в основном молчала. Со своей костюмершей держалась подчеркнуто сухо. Мартина забеспокоилась, не рассказал ли ей Пул об их разговоре и не поддерживает ли она племянницу своего мужа.

Когда второй акт закончился, в гримерную вошел Адам Пул.

— Пока все идет прекрасно.

Мартина застыла, держа платье. Мисс Гамильтон вскинула свои изящные руки и повернулась к нему.

— Неужели, дорогой?

Мартине показалось, что красивее, чем сейчас, она примадонну не видела.

— Я имел в виду тебя.

— А остальные?

— Остальные, как ожидалось.

— Где Джон?

— Сидит в амфитеатре. Дал слово не высовываться.

— «Дай Бог, чтобы он сдержал слово», — процитировала она реплику сэра Эндрю из шекспировской «Двенадцатой ночи».

Пул повернулся к Мартине:

— Привет, Кейт.

— Кейт? — удивилась мисс Гамильтон. — Почему Кейт?

— Мне кажется, она строптивая, — сказал Пул. — Прошу вас, продолжайте то, чем занимались.

— В самом деле, дорогая, давайте закончим, — согласилась мисс Гамильтон и повернулась к зеркалу.

Мартина принялась застегивать ей сзади платье. И все это происходило под аккомпанемент Пула. Он с волнением пришептывал, играя Мартину, и недовольно бормотал и хмыкал, становясь Еленой, жаловался, что платье тесное, затевал между ними забавный диалог. Мартина изо всех сил старалась сохранять невозмутимый вид, и примадонна едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться.

Наконец она встала.

— Милый, что-то не припомню, чтобы ты прежде устраивал такие представления в гримерной.

— Всегда к вашим услугам, леди.

— Последний акт, — послышался голос мальчика-посыльного в коридоре. — Актеры, пожалуйте на сцену.

— Пошли, — сказала Елена. И они скрылись.

Мартина вернулась за кулисы и там, слушая доносившиеся со сцены голоса актеров, приходила в себя от волнения, вызванного общением с Адамом Пулом.

Вот уже Беннингтон закончил сцену, за которой должно последовать его самоубийство за кулисами. Прозвучал выстрел из шумового пистолета, который произвел рабочий сцены. Мартина вздрогнула. Почти сразу же прозвучал голос Беннингтона, который, видимо, стоял неподалеку от гримерки.

— Слава Богу, все кончилось, — произнес он, понизив голос. — Дай сигарету, Джеко. — Чиркнула спичка, затем он продолжил: — Пошли ко мне, выпьем.

— Спасибо, Бен, не сейчас, — отозвался Джеко. — Через пять минут занавес.

— А затем последует восхитительный анализ спектакля, исполняемый дуэтом Выдающегося Режиссера и Гениального Автора. Дивная перспектива. Как я сегодня сыграл, Джеко?

— Любому актеру хочется, чтобы его хвалили. Притом неумеренно. Сегодня ты был почти таким же, как всегда. То есть умным, тонким исполнителем. Более того, ты играл свободнее, чем обычно.

Беннингтон усмехнулся:

— А я еще берегу огонь на завтра. Увидишь, что будет.

Наступило молчание. Мартина услышала, как один из них вздохнул. Видимо, Джеко, потому что Беннингтон тут же произнес:

— А она правда сыграла прилично?

— Пожалуй, — ответил Джеко.

На сцене голоса Елены Гамильтон и Адама Пула звучали все напряженнее. Близилась развязка.

Мальчик-посыльный двинулся по коридору, призывая актеров на поклоны.

— Габи сыграла сегодня хорошо, да?

— Да, да. Мне нужно идти.

— Погоди ты немного. Она заиграет потрясающе, если эти дураки оставят ее в покое. Пусть только попробует наш оригинал-автор снова выступить, я ему задам.

— Советую не затевать скандал, — произнес Джеко.

— А что мне делать? Стоять и слушать, как он ее поносит? Кстати, говорят, ты приютил эту Таинственную Деву?

— Извини, Бен, мне надо идти.

— У тебя еще масса времени.

Мартина знала, что Беннингтон загораживает Джеко путь.

— Я говорю об этой дублерше-костюмерше. Мисс Икс. Кто она? Скажи, ты ведь наверняка знаешь. Грешок юности Адама, который теперь ему аукнулся?

— Молчи, Бен.

— Думаешь, я не решусь спросить у Адама? И это не единственный вопрос, который я хотел бы ему задать. Думаешь, я наслаждаюсь своим положением?

— Сейчас закончится действие. Мне пора, Бен.

— Почему, думаешь, я так много пью? А что бы ты делал на моем месте?

— Думал бы, прежде чем говорить, — ответил Джеко.

Прозвучал звонок.

— Дали занавес. Извини, Бен.

Беннингтон негромко выругался и зашагал прочь.

— Все на сцену! — позвал издалека помощник режиссера.

Занавес поднялся и сразу опустился.

— На сегодня закончили, — произнес Пул. — Не расходимся, я сделаю кое-какие замечания. Джон скоро будет здесь. Мы подождем тебя, Элла.

Мисс Гамильтон вошла в импровизированную гримерную. Мартина сняла с нее платье и подала халат.

— Я сниму грим на сцене, — сказала примадонна. — Мартина, возьмите туда крем, полотенца и мои сигареты.

У Мартины все это было уже под рукой. Она последовала за мисс Гамильтон и в первый раз за вечер вышла на сцену.

Пул в черном смокинге стоял спиной к занавесу. Остальные пять исполнителей сидели, расслабившись, на стульях и внимательно смотрели на него. Чуть поодаль стояли Джеко и Клем Смит с блокнотами и карандашами в руках. Мартина подняла перед мисс Гамильтон зеркало.

— Адам, дорогой, ты не возражаешь? Зачем терять время? — Она начала снимать грим.

На сцену ворвался доктор Разерфорд. Его прибытию предшествовали топот, хлопанье дверьми и громкие нечленораздельные восклицания. Он был небрит, волосы растрепаны, в руке пачка бумажных листов.

— «Изжарьте меня в сере и окуните в поток жидкого огня»[††††], если я смогу снова вынести пытку генеральной репетицией. О боги, что я такого сделал? За что мне такая кара?..

Пул повернулся к нему:

— Успокойтесь, Джон. Не заводитесь раньше времени. И осторожно садитесь на самый крепкий предмет мебели.

— Элф, принеси кресло доктора! — крикнул Клем Смит.

Вскоре было доставлено большое кресло со сломанными пружинами. Доктор Разерфорд плюхнулся в него как был, в пальто, и достал табакерку.

— «Желаешь побранить меня, как маленьких бранят?[‡‡‡‡]» Так что тут происходит, друзья?

— Обычный разбор репетиции, — ответил Пул. — Вас прошу вмешиваться лишь в крайних случаях, когда есть какие-то серьезные замечания. Так мы сэкономим много времени. Согласны?

— Нельзя ли от болтовни перейти сразу к делу?

— Так ведь именно это я и предлагаю.

— Вот как? А я не расслышал. Тогда продолжайте, мог дорогой друг, продолжайте.

Джеко передал Пулу блокнот, он его полистал. — По первому акту замечания следующие…

Адам Пул ровным голосом разбирал детали актерской игры, делал замечания, касающиеся согласованности действий и прочего. Время от времени актеры задавали вопросы. Кое-что недолго обсуждали. Иногда замечания вставлял Клем Смит. Относительно сцен, где был занят Пул, говорил Джеко. Только сейчас Мартина узнала его официальный статус — главный помощник Пула.

Держа зеркало перед Еленой, она могла видеть всех исполнителей. За примадонной задумчиво набивал трубку Джей-Джи Дарси. Время от времени он оживлялся и бросал беспокойные взгляды на Габи Гейнсфорд. В дальнем конце сцены, глядя перед собой, вытянулся на стуле Перри Персиваль. Дальше стоял Беннингтон с полотенцем в руках. Неожиданно он подошел сзади к жене, положил руку на плечо, потянулся и захватил из баночки большую порцию крема, который размазал по своему лицу. Она недовольно поморщилась и тут же спохватилась, как будто поймала себя на чем-то предосудительном. И ее лицо приняло обычное выражение. Несколько секунд он продолжал удерживать ее плечо. Затем отошел.

Смотреть на Габи Гейнсфорд Мартине не хотелось, но она не смогла удержаться. Та сидела одна на маленькой кушетке. И казалось, довольно сносно держала себя в руках. Только взгляд был тревожный, а пальцы теребили складки платья. Беннингтон наблюдал за ней некоторое время, затем вытер лицо полотенцем, подошел, сел рядом и взял ее за руку. Мартине было жалко их обоих, и она чувствовала угрызения совести, но ничего не могла с собой поделать. Ей казалось, что Пул каким-то образом чувствует ее состояние. Он несколько раз останавливал на ней взгляд.

Закончив разбор первого акта, он повернулся к доктору Разерфорду, который сидел вытянув ноги, уперев подбородок в грудь и исподлобья рассматривал актеров.

— Джон, хотите что-нибудь добавить?

— Пожалуй, я промолчу, — отозвался драматург, вперив взгляд в Персиваля. — Сохраню огонь.

— В таком случае акт второй.

Прошло несколько минут, и Мартина начала осознавать, что доктор Разерфорд и Беннингтон то и дело поглядывают на нее. Стараясь скрыть смущение, она потупилась. Ей казалось, что это заметили все актеры.

Пул разобрал уже половину акта, когда доктор воскликнул: «Погодите секунду» — и начал суматошно рыться в своих заметках, которые пребывали в идеальном беспорядке. Наконец он выхватил листок, натянул очки, вскинул руку, как бы призывая к вниманию, прочитал что-то про себя и буркнул:

— Продолжайте.

Актеры беспокойно задвигались. Пул продолжил разбор. Дошел до эпизода с участием его и Габи Гейнсфорд, сделал малозначащее замечание и двинулся дальше. Мисс Гамильтон уже закончила накладывать свой обычный макияж, припудрила лицо и дала знак Мартине уходить. Та с радостью закрыла несессер и направилась за кулисы.

— Подождите! — крикнул доктор Разерфорд. — Адам, остановите ее!

Мартина, уже стоя в дверном проходе, обернулась.

Все девять лиц были обращены к ней. Она встретилась взглядом с Пулом.

— Все в порядке, — сказал он. — Идите домой.

— Нет, не уходите! — возбужденно выкрикнул доктор Разерфорд.

— Почему? — удивился Адам Пул. — Бегите домой, Кейт. Спокойной ночи.

Мартина скользнула в коридор, слыша как за ее спиной разразился шторм.

Днем накануне премьеры


I

В день премьеры лица, имеющие непосредственное отношение к созданию спектакля по новой пьесе доктора Разерфорда, отсутствовали в театре с полудня до половины седьмого. Предоставленный самому себе театр пребывал в томительном ожидании. В зрительном зале ряды кресел, теперь освобожденные от покрывал, смотрели на занавес. Сам занавес, напустив на себя таинственность, закрывал декорации работы Джеко. На сцене темно, но свет обещали множество софитов, повернутых под причудливыми углами. Что и когда включать, было записано на листе, прикрепленном к распределительному щиту, в суфлерской будке лежал экземпляр пьесы, на сцене и за кулисами были готовы необходимые аксессуары и предметы бутафории. Все ожидало своего времени.

Атмосфера тревожного ожидания могла удивить любого, появившегося сейчас в этом притихшем здании. И мальчика, доставляющего телеграммы, и девушку из цветочного магазина, и молодого человека из мастерской бутафории, и настройщика, который уже час как подтягивал струны и стучал по клавишам рояля в оркестровой яме. Что же говорить о Мартине Тарн, которая одна в гладильной приводила в порядок костюмы, находящиеся под ее опекой.

Что касается административных помещений, то они уже жили полной жизнью. Стучали пишущие машинки, непрерывно звонили телефоны. На столе Боба Грантли лежал план зрительного зала с полностью зачеркнутыми местами. У стены были сложены пачки только что полученных из типографии программок.

В два часа в кассу начала выстраиваться очередь за стоячими местами на галерку.

II

Примерно в то же самое время Елена Гамильтон проводила массажистку и отправилась в постель. Позвонил супруг. Сообщил бодрым голосом, что пообедает в своем клубе и приедет домой отдохнуть.

Ей нужно было хотя бы немного поспать перед спектаклем, и она действовала проверенным способом — поочередно расслабляла одну группу мышц за другой. Однако на этот раз способ не подействовал, и она знала почему. Ее тревожил предстоящий приезд мужа, в каком состоянии он будет. Елена попробовала еще несколько приемов, позволяющих заснуть, но ни один не сработал. Часы показывали три, а она по - прежнему бодрствовала и по-прежнему волновалась.

Попыталась успокоиться, погрузившись в воспоминания. Обычно это помогало, потому что ей было что вспомнить. Своими влюбленностями Елена умела управлять, наверное, как никто другой. Ей всегда удавалось удерживать их на стадии легких увлечений. Они возникали как будто сами собой, как полевой цветок вдруг вырастает на обочине дороги, и никогда не приносили разочарований, тем более страданий. Правда, с Адамом получилось немножко сложнее. Он был моложе, но не намного, и связь у них пустила более глубокие корни. Но и ее в конце концов пришлось оборвать, потому что она была замужем. Впрочем, Бен ей этого так и не простил. Отсюда ее мысли плавно потекли в сторону сложностей в театре. Там не все было в порядке. Далеко не все. Чего стоили одни репетиции. Бен, кажется, объявил войну всем, особенно ей, и до сих пор ревнует к Адаму. Хотя все уже давно закончено. Доктор орет на всех. И тут еще несчастная Габи, которой Бог не дал актерского таланта. Вначале Бен впихнул ее на эту роль, теперь вот ежедневно терроризирует доктор. С появлением Мартины Тарн все еще больше осложнилось.

При любых других обстоятельствах она бы приветствовала приход в театр этой симпатичной девушки, приплывшей с другого конца света. Но они с Адамом так похожи, что невольно встает вопрос о родстве. Вернее, о его отцовстве. Конечно, она принимала объяснения Адама, но полагала, что с его стороны наивно верить, что девушка намеренно обходила их театр стороной, не желая использовать родственные связи. Адам еще подлил масла в огонь, назначив ее дублершей Габи и не сказав никому ни слова.

Вспомнив, чем закончился вчерашний вечер, Елена беспокойно заворочалась в постели.

Началось с того, что Джон Разерфорд потребовал, чтобы прямо перед премьерой на эту роль поставили Мартину. Габи тут же принялась умолять Адама ее освободить. Бен объявил, что, если Габи уйдет, он участвовать в спектакле не будет. И тут Адам разозлился по-настоящему, что с ним редко бывало, и приказал всем замолчать. Затем рассказал об обстоятельствах появления Мартины в театре, об их дальнем родстве и закончил ледяным тоном, что ни о каких изменениях перед премьерой речи быть не может. Он довел разбор репетиции до конца и ушел вместе с Джеко.

Вот тут-то все и началось. Каждый вывалил все, что у него накопилось на душе. Бен схватился сразу со всеми — с Перри Персивалем по поводу их взаимодействия на сцене, с доктором Разерфордом по поводу распределения ролей, со своей племянницей по поводу ее неблагодарности и, уж совсем неожиданно, с Дарси, который возмутился, что Бен изводит Габи. Персиваль парировал насмешки доктора потоком резких выпадов, которые удивили всех, включая его самого. В довершение ко всему с Габи случилась истерика, из которой ее быстро вывел не кто иной, как доктор.

В конце концов все разошлись.

Джей-Джи, как верный рыцарь, поехал проводить Габи. Перри Персиваль удалился, обиженный словами доктора, когда тот процитировал своего любимого Шекспира: «Прочь от меня, ничтожный карлик, жалкий нелюдь»[§§§§]. Сама Елена в состоянии чрезвычайной усталости удалилась в гримерную, оставив доктора и Бена сходящимися в поединке без правил. Приехав домой на такси, попросила водителя вернуться в театр за мужем. А проснувшись сегодня поздно утром, обнаружила, что Бен ушел.

«Господи, — мысленно взмолилась она, — сделай так, чтобы он никогда не вернулся».

И в этот момент на лестнице раздались тяжелые шаги.

Елена ожидала, что Бен отправится в свою комнату, но он резко остановился у ее двери и через секунду вошел. Без стука. Такого не случалось уже больше года. От него разило бренди и сигарами.

Нерешительно потоптавшись у кровати, он оперся руками о спинку.

— Привет.

— Что случилось, Бен? — испуганно проговорила она. — Я отдыхаю.

— Вот, надумал тебе рассказать. Решил, что это может быть интересно. В общем, Джон отстанет от Габи.

— Хорошо.

— Я нашел способ его успокоить.

— Постарайся с ним помириться, Бен.

— Я передал ему хорошие новости. Пришли из-за границы. Насчет пьесы.

— Ее перевели? И хорошо?

— Лучше не бывает. — Он улыбнулся. — Слушай, ты неплохо выглядишь, а я… так измотан.

— Так попытайся хотя бы немного отдохнуть.

Он наклонился через спинку кровати и что-то пробормотал под нос.

— Что? — спросила она с тревогой. — Что ты сказал?

— Я сказал, что скверно ощущать себя лишним. Понимаешь, скверно.

У нее бешено заколотилось сердце.

— Бен, пожалуйста.

— И еще одна деталь. Эта костюмерша, она же дублерша. Да, ты назначила меня на роль рогоносца в своей веселой комедии, не очень приятную роль, должен сказать, но зачем же так принижать мои умственные способности. Когда это было? Во время гастролей в Новой Зеландии в тридцатом?

— Что за чушь? — проговорила она тяжело дыша.

— Извини. Ну, вечер у тебя сегодня, конечно, занят. Как обычно, забронирован за Адамом.

— О чем ты, Бен?

— О том, что сейчас ты, кажется, свободна? И вынуждена будешь потерпеть меня, в виде исключения, раз в сто лет. А на вечер я даже не претендую.

Она столько раз воображала эту сцену, что узнала ее сразу. Его лицо придвинуто вплотную к ее лицу, и она лежит скованная ужасом, как бывает в кошмарном сне. На долю секунды у нее мелькнула спасительная мысль, что, может быть, она сейчас спит и если сможет вскрикнуть, то проснется. Но вскрикнуть она не могла. Не было сил.

III

В половине пятого в квартире Адама Пула зазвонил телефон. Он лег отдыхать поздно, и звонок его разбудил. Он даже не сразу узнал ее голос.

— Что случилось? Элла, в чем дело? Я тебя не слышу.

Затем все стало понятно.

IV

В шесть часов актеры начали собираться в театр. У каждого был свой способ взбодриться после отдыха. Один пил чай, другой черный кофе, кто-то съедал кусочек хлеба с маслом, кто-то глотал аспирин, а кто-то спиртное. Ничего, скоро в театре они все ощутят небывалый прилив энергии. Таков закон. Иначе не бывает. В пятнадцать минут седьмого они уже были в пути. В гримерных их ждали костюмеры, по темной сцене беспокойно бродил Джеко. В кабинет администратора ввалился доктор Разерфорд в вечернем костюме и накрахмаленной белой рубашке, украшенной крошками нюхательного табака. Костюм и рубашка у него остались с тех времен, когда он посещал ежегодные ужины Британской медицинской ассоциации. Доктор не переставал досаждать Бобу Грантли, пока тот вежливо не попросил его уйти.

В двадцать минут седьмого такси с Габи Гейнсфорд и Джей-Джи Дарси свернуло к театру. Дарси сидел в элегантной позе, примостив шляпу на коленях. В полумраке в профиль он выглядел молодым человеком.

— Как это мило, что вы за мной заехали, — проговорила Габи срывающимся голосом.

Он улыбнулся и погладил ее руку.

— Я тоже волнуюсь перед премьерами.

— В самом деле? А я думала, опытные артисты…

— Ах, молодость, молодость, — вздохнул Джей - Джи.

— Вы не можете представить, что у меня сейчас творится внутри!

— Бедное дитя.

Она повернулась и положила голову ему на плечо.

— Я его так боюсь.

С легкостью, свойственной хорошим актерам, Дарси непринужденно обнял ее за талию.

— Я вас не дам в обиду. Ей-богу, не дам. Пусть только попробует, я не посмотрю, что он автор.

— Я не о нем, — сказала она. — Не о докторе. Да, он на меня жутко нападает, но в моих бедах виноват не он.

Дарси вскинул брови:

— Не он? Тогда кто же?

— Дядя Бен. Вот кто наводит на меня ужас.

V

Перри Персивалю прибытие перед спектаклем в театр неизменно доставляло удовольствие. У входа толпится народ, спрашивают лишние билеты, некоторые узнают тебя, перешептываются. А ты приподнимаешь шляпу и проходишь к служебному входу. Это так приятно.

Да, приятно, только не сегодня. Слишком муторно было у него сейчас на душе. Бен стал совершенно невыносим. На репетициях делал все, чтобы выставить Перри идиотом. Не давал договорить, вставлял свои издевательские реплики, а затем посматривал на него и противно хихикал. А Перри весь кипел бессильной яростью. Это напоминало ему, как один злобный школьный учитель мучил его в детстве.

Горестно размышляя, Перри двигался по коридору. Дверь в гримерную Елены Гамильтон была полуоткрыта, горел свет. Он постучал, затем заглянул внутрь. Пахло гримом, свежевыглаженными платьями и цветами. Уютно гудел газовый обогреватель. Мартина обернулась.

— Добрый вечер, — напевно произнес он. — Елены еще нет?

— Нет.

Поглядывая на Мартину, он походил по комнате, потрогал фотографии.

— Я слышал, вы приехали из Новой Зеландии? В прошлом году я чуть там не оказался. Мне предложили ангажемент на гастроли, но не понравилась труппа, и я отказался. Кажется, Адам там бывал в незапамятные времена. Лет двадцать прошло, не меньше. Думаю, до вашего рождения.

— Наверное, — согласилась Мартина.

Ее ответ как будто воодушевил Перри.

— Надо же, как быстро летит время, — задумчиво проговорил он.

Мартине это начало уже надоедать.

Но Перри продолжал лениво слоняться по гримерной. Внимательно изучил цветы.

— Честно говоря, я премьеры ненавижу.

Ей сразу же стало его жаль.

— В день премьеры, наверное, каждый волнуется, — сказала она. — В любом случае я желаю вам успеха.

— Спасибо.

Перри вышел в коридор, задержался у открытой двери гримерной Пула, поздоровался с Бобом Кринглом.

— Хозяина пока нет?

— Он в пути, мистер Персиваль.

Перри кивнул и зашел в комнату. Встал спиной к трюмо в элегантной позе.

— Наша маленькая незнакомка из соседней комнаты весьма старательная.

— Согласен с вами, сэр, — отозвался Боб. — Она оказалась к месту.

— А как похожа.

— Вы имеете в виду на хозяина, сэр? — весело проговорил Боб. — Это верно. Надо же как совпало.

— Совпало? — удивился Перри. — Нет, Боб, я думаю, тут есть родство. Хотя бы дальнее. Вчера он сам сказал об этом. Вот, наверное, почему у нее тут все так удачно складывается. Скажите мне, Боб, вы когда-нибудь слышали, чтобы костюмершу вдруг взяли в труппу? Пусть даже актрисой второго состава.

— Довольно удачно получилось, сэр.

— Да уж куда удачнее, — пробормотал Перри. — Послушайте, Боб, вы, кажется, были с хозяином на гастролях в Новой Зеландии в тридцатом?

— Да, сэр, был, — спокойно ответил Боб. — В те дни он был совсем юным. А теперь позвольте мне вас побеспокоить, мистер Персиваль. Мне нужен этот стол.

— О, извините, я ухожу. Пока. — Перри взмахнул рукой и плавной походкой вышел в коридор.

— Удачи вам сегодня, сэр, — сказал Боб, захлопывая за ним дверь.

Перри двинулся дальше, к гримерной Дарси. Постучал, дождался ответа и вошел. Дарси гримировался.

— Боб оказался не очень разговорчивым, — произнес Перри после приветствия.

— Добрый вечер, мой мальчик. Вы о чем? — осведомился Джей-Джи.

— Ну, насчет гастролей в Новой Зеландии и так далее.

— И что?

Перри закурил.

— Такое удивительное сходство. Есть над чем подумать.

— Да… — протянул Джей-Джи, продолжая заниматься своим делом.

Перри нахмурился.

— Доктор и Бен совсем меня достали. Как будто сговорились. А вчера как они сцепились! Бен еще не приехал?

— Пока нет, — ответил Дарси. — Надеюсь, сегодня он будет в порядке.

VI

Костюмер Кларка Беннингтона, тощий меланхолик, помог ему надеть сценический костюм и нерешительно встал сзади.

— Вы мне больше не понадобитесь, — буркнул Беннингтон. — Пойдите к мистеру Дарси, может, ему нужна будет ваша помощь.

Костюмер кивнул и вышел.

Беннингтон не мог взять в толк, почему ему нельзя пить в присутствии костюмера. Пропустить рюмочку перед спектаклем, что в этом особенного? Адам, конечно, совсем не пьет. Не дай Бог. Мысль об Адаме Пуле немедленно подвигла Бена достать из кармана пальто фляжку и налить солидную порцию бренди.

Неожиданно вспомнилось, какое состояние у него было пятнадцать лет назад в день премьеры. О, тогда он относился ко всему очень серьезно. Каждый выход на сцену для него много значил. Он пытался сосредоточиться, зарядиться энергией. Система Станиславского и все такое. И Елена его во всем поддерживала. Затем постепенно он привык — паузы в нужных местах, соответствующие голосовые модуляции. В общем, техника, и ничего больше.

Бен быстро выпил и приступил к гриму. На лицо смотреть было противно. Для этой роли оно, конечно, годилось, а вообще…

Он печально вздохнул, вспомнив, каким красавцем был в молодости. Казалось, совсем недавно. Елена влюбилась в него всерьез, они поженились. А потом семейное счастье разрушил Адам. Скотина…

Ему не давало покоя дневное происшествие. Искаженное ужасом лицо Елены, ее одеревеневшее тело.

«Зачем мне это было нужно? — тоскливо спрашивал он себя. — Зачем? Эта женщина меня не хочет. Я ей противен».

Прошедшая неделя вспоминалась как кошмарный сон. Ни одного дня без скандала. С Джоном Разерфордом, иногда с Адамом. И все из-за Габи.

Он любил племянницу, милую, ласковую девочку, единственное родное существо на всем белом свете. И она любила его, по крайней мере до того, как он устроил ее в этот театр. Актрисой Габи была слабой, но вполне годилась на незатейливые роли субреток. Эта роль, конечно, была не для нее, но ведь не пойдешь на попятный. Слишком поздно. У Габи получалось плохо, как она ни старалась. Особенно эта сцена с Пулом. Ее изводили все — доктор, Адам и даже он сам.

Бен содрогнулся, вдруг ощутив безнадежное одиночество.

Конечно, она рассказала Адаму о случившемся. А как же иначе? Перед его глазами возникла мучительная сцена: Елена плачет в объятиях Адама, он нежно гладит ее по спине, утешает.

Бен занервничал. Надо успокоиться, впереди премьера. И что будет с Габи?

Он выпил еще и продолжил гримироваться.

На душе чуть полегчало. «Хорошо, хорошо. — Бен усмехнулся. — Этот доктор у меня еще попляшет. Мы еще посмотрим, кто кого. У меня припасено кое-что интересное, особенно для этого высокомерного драматурга. Никуда он не денется, станет как шелковый». От этой мысли в груди потеплело, как от хорошего бренди.

Левая рука скользнула к фляжке. «Еще одна, и я буду в полном порядке».

VII

Дальше по коридору в своей гримерной Габи Гейнсфорд сидела перед трюмо и наблюдала за руками Джеко, которые проворно двигались по ее лицу. Он легко касался кончиками пальцев, что-то мурлыча сквозь сжатые губы. Среди его многих дарований был и талант стилиста. Когда он гримировал Габи для генеральной репетиции, она успокаивалась, но сейчас ничего не помогало.

— Еще долго? — спросила она.

— Потерпите. До отправления поезда есть время. Хочу сделать вас похожей на Адама.

— Бедный Джеко, как вы все успеваете?

— Габи, мне легче работать, когда вы молчите.

— Хорошо, но вас, должно быть, раздражает возиться со мной, когда рядом есть девушка, не нуждающаяся ни в каком гриме.

— Я обожаю гримировать. Это так приятно.

— Но согласитесь, вам бы хотелось, чтобы она играла эту роль, верно?

Джеко опустил руки на ее плечи.

— Прошу вас, помолчите. И успокойтесь.

— Но я хочу, чтобы вы ответили.

— Хорошо, я отвечу. Да, мне действительно хотелось бы видеть на вашем месте это маленькое чудо, потому что она действительно чудо. Девушка попала в театр совершенно случайно и ни на что не претендует. Ее работа за кулисами, а играть в спектакле предстоит вам, и мы верим, что у вас все отлично получится. И желаем успеха.

— Спасибо.

— А почему такой горестный тон? Лучше поразмышляйте о мастерстве корифеев сцены и постарайтесь брать с них пример. С легендарного актера эпохи романтизма Эдмунда Кина, Сары Бернар, которая на гастролях в 1905 году повредила правую ногу, ее ампутировали, но она не оставила сцену, играла на протезе до самой смерти в двадцать третьем. И публика даже не догадывалась. А как играл великий Генри Ирвинг, а некрасивые актрисы, убеждающие публику, что они прекрасны, старые актеры, которым верили, что они молодые.

— Вам легко советовать. — Габи беспокойно завертелась в кресле. — Джеко, меня мучают дурные предчувствия. Я вспоминаю то, что случилось в этом здании пять лет назад.

— Что еще за глупости?

— Я слышала, как об этом говорили рабочие сцены. Случай с газовой колонкой, когда погиб актер. Все об этом знают.

— Ну и что вам до этого? — спросил Джеко. — Возьмите себя в руки. И помните — сегодня вы прекрасно сыграете. В вас верит вся труппа, и Адам, и ваш дядя Бен.

— А вот от дяди Бена я прошу вас меня избавить, — почти крикнула она. — Если бы он оставил меня в том театрике, где я играла, все было бы прекрасно. Я его ненавижу и не хочу больше видеть. Он заставил меня проходить через эти мучения. Я не хочу играть эту роль. Она не моя. Я ее ненавижу. Нет, я ненавижу себя за то, что подвожу всех. О Боже, Джеко, что мне делать?

Он посмотрел ей в глаза.

— Вы будете играть эту роль. Престаньте трусить и не думайте ни о чем. У вас получится. Единственное, что вам сейчас нужно, — это сосредоточиться. — Джеко состроил грозную гримасу и пророкотал утробным голосом: — «Ты бел как полотно. И вводишь в страх других».

— Откуда эти строчки, Джеко?

— Сам только что сочинил.

— Нет, вы цитировали «Макбета», — простонала она и разразилась ужасным плачем.

— О Боже мой, — воскликнул Джеко, — взываю к тебе! Дай мне силы справиться с этим несчастным существом!

Рыдания Габи усилились. Она стукнула кулаком о туалетный столик. Бутылка белил покачнулась и, потеряв равновесие, упала. Девушка уставилась на нее с диким торжеством, схватила полотенце и лихорадочными движениями принялась вытирать грим с лица. Затем повернулась к Джеко и процитировала строчку из роли:

— «Вам не нравится свое отражение?»

После чего закатила настоящую истерику.

Вскоре явился Джей-Джи. Попробовал ее успокоить, но тщетно. Джеко оставил девушку на его попечение и отправился за Пулом. В коридоре, разумеется, все было слышно.

— Черт возьми, что это там происходит? — выкрикнул из своей гримерной Беннингтон.

Джеко собирался было ввести его в курс дела, даже остановился у двери, но затем махнул рукой и пошел дальше.

Пул развернулся в кресле лицом к двери. Рядом стоял Боб Крингл с полотенцем в руках.

— Это Габи?

— Она сорвалась. Думаю, окончательно. Я с ней сладить не могу, Джей-Джи тоже. Она отказывается выходить на сцену.

— Где Джон? Это его работа!

— Не думаю. Он заходил где-то час назад, сказал, что вернется к семи.

— А Бен?

— С ним будет еще хуже. Она кричит, что не хочет его видеть.

— Пусть бы пришел послушал.

— Пока он у себя.

Пул посмотрел на Джеко и вышел. Габи в своей гримерной продолжала неистовствовать.

— Адам, может, мне пойти к ней?! — крикнула Елена Гамильтон.

— Лучше не надо.

Пул пробыл у Габи недолго. Все это время она не переставала выкрикивать, как автомат:

— Нет, я играть не буду. Не буду… не буду… не буду…

Он без колебаний направился в гримерную Елены. Она была уже одета и загримирована. Рядом стояла бледная Мартина.

— Извини, дорогая, — обратился к Елене Пул, — но сегодня тебе придется обойтись без костюмерши.

— Полчаса! Полчаса! — прокричал в коридоре мальчик-посыльный. — Господа актеры, осталось полчаса!

Пул встретился взглядом с Мартиной.

— Придется, ничего не поделаешь. Я думаю, вы справитесь.

Премьера


I

В без десяти восемь Мартина стояла за кулисами, готовясь к выходу. В костюме Габи, почти без грима. Все пожелали ей удачи, даже костюмеры и рабочие сцены. Она была тронута. Какие они все добрые и хорошие. Только Беннингтон ничего не сказал. Но хотя бы не ругался, и то с его стороны щедрость.

С ней, конечно, не все было в порядке. Далеко не все. В горле першило, и еще что-то странное происходило со слухом. Голоса актеров на сцене звучали непривычно громко, как будто над самым ухом.

Ее взгляд бесцельно блуждал, перескакивая с одного предмета на другой. Надпись сзади на декорации «Акт 2, Картина 2», суфлер в будке, сосредоточенно следящий за текстом, осветитель, с интересом наблюдающий со своей площадки за действием на сцене. Вот дверь, которую она должна будет открыть.

Попытки подавить нарастающую панику успеха не имели.

«Я провалюсь», — подумала она.

Из-за декораций вышел Джеко. Этого еще не хватало. Но он, как будто читая ее мысли, не подошел, остановился в отдалении.

«Надо слушать реплики актеров на сцене. Иначе можно пропустить выход. А я не слушаю. И в какую сторону открывается дверь?» — Мартине показалось, что из нее выкачали воздух.

Рядом возник Пул.

— Все порядке. Дверь открывается вперед. Давайте же, моя девочка. Ваш выход.

У лондонской публики было принято встречать аплодисментами актера, не указанного в программке, который вышел на замену. Но Мартина их не слышала.

Она была на сцене. И каким-то чудом сразу вошла в образ.

II

Доктор Разерфорд сидел в ложе, положив руки в перчатках на ограждение. Монументально неподвижный. Сидевший в зале критик, пожилой человек, сказал коллеге рядом, что Разерфорд напоминает ему Минотавра с картины Джорджа Уоттса.

В конце акта в ложу вошел Боб Грантли и встал позади. Удовлетворенно оглядел заполненные зрителями ряды внизу, затем сосредоточил внимание на сцене, изредка поглядывая на доктора. Ему казалось, что тот как-то странно скован. О чем он думает? Это, конечно, интересно, но спрашивать ни в коем случае было нельзя.

На сцене Кларк Беннингтон, Перри Персиваль и Джей-Джи Дарси играли большую мизансцену, предваряющую появление Елены Гамильтон. Уверенная утонченная игра Дарси, несколько вычурный, но вполне на месте Персиваль, и даже Беннингтон, кажется, сегодня был на высоте. Стоило Грантли об этом подумать, как на сцене произошло нечто странное. Когда Персиваль повернулся спиной, Беннингтон замечательно спародировал его движение. Зрители рассмеялись. Персиваль резко развернулся и встретил невинную улыбку Беннингтона. Что рассмешило публику еще сильнее.

— Это что-то новое, вам не кажется? — поинтересовался Грантли, наклонившись к доктору.

Тот не ответил, только сильно сжал лежащие на ограждении ладони.

Под взрыв аплодисментов на сцену вышла Елена Гамильтон. Стоило ей заговорить, как все затаили дыхание. От нее веяло теплом и еще чем-то, что не имело названия.

Впереди был выход Адама и Мартины.

Грантли сел и попытался завести с доктором разговор:

— Все идет неплохо, старина. Вы так не считаете? Мне кажется, просто замечательно. — Не дождавшись ответа, добавил: — Сейчас выход новенькой.

Неожиданно доктор отозвался утробным голосом: — Посмотрим, что еще выкинет этот мерзавец.

Через секунду боковая дверь отворилась, и на сцену вышла темноволосая коротко стриженная девушка.

Грантли присоединился к доброжелательным аплодисментам. Доктор не пошевелился.

Следом за ней появился Адам, и действие устремилось к кульминации. Пять минут спустя первый акт закончился. Под шквал аплодисментов, которые не стихали, даже когда погасли огни рампы.

— А девчонка хороша, ничего не скажешь, — восторженно проговорил Боб Грантли. — Молодец Адам, вовремя ее заметил. — Он повернулся к доктору. — Мне нужно идти. Джон, ко мне в кабинет зайдет пара нужных людей. Неплохо было бы, если бы вы не отказались с ними выпить.

— Не могу, — буркнул Разерфорд и, проворно вскочив, направился за кулисы.

— Но вам понравилось? — спросил вдогонку Грантли.

— С чего это вдруг мне должно понравиться?

— Ну хотя бы девушка.

— Девчонка хороша. Я намерен ей это сказать. Пока, Роберт.

Он протиснулся в дверь и затопал по лестнице.

III

В иллюзорном мире, куда попал доктор Разерфорд, творились мелкие чудеса. Легко раздвигались стены, поворачивались и отодвигались в сторону лестницы, ландшафты поднимались вверх и исчезали в темноте. Иными словами, на сцене меняли декорации. Доктор направился к гримерным. Ему навстречу шел мальчик - посыльный, повторяющий:

— Второй акт начинается. Второй акт…

Клем Смит на сцене закончил проверять освещение и скомандовал:

— Актеров прошу на выход.

Джей-Джи Дарси и Перри Персиваль заняли свои позиции на сцене. Из гримерной вышла Елена Гамильтон и застыла у двери за кулисами, в которую должна была войти.

К ней приблизилась Мартина.

— Мисс Гамильтон, я сейчас не занята и могу помочь вам переодеваться.

Елена повернулась и долго смотрела на Мартину, а затем ее лицо осветилось обаятельнейшей улыбкой.

— Мое дорогое дитя, моя глупенькая. У меня теперь новый костюмер.

— Новый?

— Ну конечно, не новый, это я так. Но несомненно, Джеко самый лучший из всех.

В коридоре появился Пул. Она повернулась и взяла его под руку.

— Она была хороша на сцене, верно?

Пул кивнул.

— Так держать, Кейт.

Затем заговорщицки улыбнулся Елене.

В конце коридора показался доктор Разерфорд.

— Вот вы где, — произнес он, подходя к Мартине. — А я вас всюду ищу, моя красавица. Пока у меня замечаний нет, потому что вы ничего особенного не делали. А вот когда будете играть сцену во втором акте, моя куколка, вам, думаю, не помешают несколько указаний по поводу…

— Нет, Джон, — решительно произнес Пул. — Не сейчас. Идите, Кейт.

Двигаясь к сцене, она слышала, как доктор сердито проворчал:

— А этого типа остановить вы можете? Он же черт знает что вытворяет. Ну, я до него доберусь…

— Начинаем, — послышался голос Клема Смита.

— Джон, возвращайтесь в свою ложу, — произнес Пул приказным тоном. — Поговорим потом.

Поднялся занавес. Начался второй акт.

О том, что происходило на сцене, Мартина имела смутное представление. Вернее, она не была уверена, что это вообще было. Возможно, ей все приснилось.

И такое странное состояние, которое, видимо, было реакцией на нервное напряжение, длилось до ее выхода в последнем акте. За несколько минут до финального занавеса. Ее героиня первой покинула сцену. Мартина стояла в сторонке у входа в коридор, пока остальные заканчивали действие. Она уже начала выходить из транса, как за кулисы вышли Перри Персиваль и Дарси.

— Дорогая, вы просто прелесть! — воскликнул Перси. — Я после первого акта был страшно расстроен поведением Бена и не подошел к вам. И вот теперь поздравляю. — Он снова помрачнел. — Но я с ним разберусь. Это нельзя так оставлять.

Проводив Перри взглядом, Мартина в замешательстве подумала, что ей, наверное, тоже следует идти в гримерную и привести себя в порядок перед выходом на поклоны. Но это была гримерная Габи, и она не чувствовала себя вправе туда вторгаться.

К ней подошел Дарси. Положил руку на плечо.

— Прекрасно, дитя мое. Ваша работа заслуживает уважения.

Мартина его поблагодарила и замялась.

— Мистер Дарси, а Габи еще здесь? Я хотела сказать ей пару слов, утешить. Я ей искренне сочувствую.

Он помедлил с ответом, глядя на нее.

— Габи в артистической. Это мило с вашей стороны, но, я думаю, сейчас ее лучше не трогать.

— Раз вы не советуете, я не буду.

— Всегда к вашим услугам.

Он слегка поклонился и последовал по коридору за Персивалем.

Из-за декораций появился Джеко с рабочим сцены, который должен был выстрелить из бутафорского револьвера. Увидев Мартину, расплылся в улыбке, затем взял ее руки в свои и поцеловал.

— Идите в гримерную, я буду там через две минуты. И торопитесь, а то уши заложит.

Он стал наблюдать в потайную дырочку в декорации за действием, затем поднял руку. Рабочий сцены вскинул револьвер. Через несколько секунд Мартину в коридоре догнал Беннингтон.

— Мисс Тарн. Подождите секунду, пожалуйста.

Дрожа от ужаса, она повернулась. Грим у него должен был подчеркивать злобность персонажа и наложен был весьма успешно. Багрово-красные губы, мешки под глазами, жесткие линии рта и носа. Лицо под гримом сильно вспотело и поблескивало в сумрачном свете коридора.

— Я только хотел сказать… — В этот момент раздался выстрел, и Мартина невольно вскрикнула. Он помедлил секунду, затем продолжил: — Я видел вашу игру и понял: вас не за что винить. Вам выпал шанс, вы им воспользовались, и правильно сделали. Мне сказала Габи, а потом Адам, что вы собирались уйти из театра, но вас не отпустили. С вашей стороны это благородно, но меня беспокоит сейчас другое. — Он лихорадочно подбирал слова, явно волнуясь. — Я хочу сказать, что вам не нужно думать, что я собираюсь… понимаете… я хочу сказать…

Его лицо горело. Он попытался вытереть пот, забыв, что на нем грим.

Подошел Джеко, взял Мартину за локоть.

— Быстро в гримерную. А тебе, Бен, обязательно нужно припудриться. Пойдем.

Беннингтон отправился к себе. Джеко втолкнул Мартину в гримерную Габи, оставил дверь открытой и последовал за Беннингтоном.

Вскоре оттуда послышалось:

— Не трогай верхнюю губу. С нее капает пот.

Затем он ринулся обратно к Мартине, поставил ее рядом с трюмо и начал поправлять макияж и прическу. Было слышно, как мимо к сцене прошли Персиваль и Дарси. Оттуда прерывисто звучали голоса. Мартина бросила взгляд на коробку с гримом Габи, на ее халат, на несколько фигурок на полке. Ей очень хотелось, чтобы Джеко поскорее закончил. Вскоре мальчик в коридоре объявил выход на поклоны.

— Пошли, — приказал Джеко.

За кулисами уже ожидали Дарси и Персиваль, а также Клем Смит, два костюмера и на некотором расстоянии двое рабочих сцены. Все следили за финальной сценой, которую разыгрывали Елена Гамильтон и Адам Пул. В ней выражался замысел пьесы. Герою предстояло окончательно решить, попытает ли он счастья с этой женщиной, тут, в этом месте, с которым связано так много дурных воспоминаний, или вернется на свой «остров» и заживет прежней жизнью. Елена и Адам сыграли так, что финал остался открытым. Получилось сильно и остро. Пул произнес последнюю фразу, и осветитель, поглядывая на стоящего внизу Клема, принялся нажимать кнопки на пульте. И сцена приняла другой вид. Декорации как будто потускнели, от них остался только остов на фоне возникшего стилизованного ландшафта. После чего упал занавес.

Под шквал аплодисментов Клем крикнул:

— Все на сцену!

Доктор Разерфорд ринулся из ложи, исполнители вышли, взялись за руки.

Пул быстро всех оглядел.

— А где Бен?

Мальчик-посыльный принялся что-то доказывать Клему Смиту, затем побежал по коридору с криком:

— Мистер Беннингтон! Мистер Беннингтон! Пожалуйста, выходите. Вас ждут.

— Мы не можем ждать, — сказал Пул. — Клем, поднимайте занавес.

Занавес поднялся, и Мартина увидела море рук и лиц. Стоящие с обеих сторон Дарси и Персиваль повели ее вперед. Они поклонились несколько раз и отступили назад. Занавес опустился.

— Ну что? — крикнул Пул в кулисы.

Даже здесь было слышно, как мальчик-посыльный колотит в дверь гримерной Беннингтона.

— Спорю, он решил выйти на поклоны отдельно, как звезда, — сказал Персиваль.

— Он просто отключился, — заметил Дарси. — Придет в себя, когда занавес поднимут еще пару раз.

Персиваль усмехнулся:

— Если он вообще не покажется, я не заплачу, ей - богу.

— Клем, давайте! — скомандовал Пул.

Занавес дважды поднимался и опускался. Персиваль, Дарси и Мартина вышли за кулисы. После чего занавес поднялся только для Адама Пула и Елены Гамильтон. Овация достигла апогея.

— Бен не отзывается. Заперся и молчит. — Клем что-то сказал своему помощнику, и тот ринулся прочь, звеня ключами.

Пул подошел к Мартине, взял за руку.

— Пойдемте.

Дарси, Персиваль и все остальные за кулисами начали аплодировать.

Пул вывел ее на сцену, шепча:

— Молодец, все получилось хорошо.

Оказавшись перед зрителями одна, рядом с Пулом, Мартина настолько растерялась, что ему пришлось подсказать ей, чтобы она поклонилась. Сделав это, Мартина с удивлением расслышала среди аплодисментов смех. Оглянулась и увидела, что Пул тоже кланяется, но не публике, а ей.

Потом они снова все вышли на сцену и начали аплодировать вместе со зрителями появившемуся наконец доктору Разерфорду. Сердце Мартины пело от немыслимого восторга. Сейчас доктор показался ей похожим на пожилого льва в своем старомодном вечернем костюме, с взлохмаченными волосами, руки в перчатках приглаживали стоящую коробом рубашку.

Он неуклюже поклонился публике и исполнителям. Затем двинулся вперед, и зал замолк.

— Весьма признателен вам, леди и джентльмены, а также актерам. Актеры, в свою очередь, весьма признательны вам, это несомненно. Но совсем не обязательно мне. — Публика засмеялась, актеры заулыбались. — Не могу судить, — продолжил доктор, делая голосом причудливые модуляции, — удалось ли вам уловить суть пьесы. Если удалось, то мы можем поздравить друг друга с важным событием. Если этого не случилось, я не склонен кого-нибудь винить.

Кто-то в зрительном зале громко засмеялся. Доктор округлил на него глаза и снова завладел вниманием зрителей.

— Позвольте мне процитировать самую интересную фразу, какой, по моему мнению, когда-либо заканчивалась пьеса. Едва ли мне следует напоминать такой просвещенной публике, что это написано Уильямом Шекспиром для юного актера. Я не актер и уж тем более не юный, но все же: «Если справедлива поговорка, что «хорошее вино не нуждается в ярлыке», то точно так же несомненно, что для хорошей пьесы не нужен никакой эпилог…»[*****]

— Газ! — еле слышно проговорил Перри Персиваль.

Мартина, которой очень нравилось выступление доктора, недовольно глянула на Перри и с удивлением увидела, что он испуган.

— «…Однако же, — продолжал доктор, — к хорошему вину обыкновенно привешивают хорошие ярлыки, а хорошие пьесы кажутся еще лучше при помощи хороших эпилогов…»

— Газ, — произнес кто-то за кулисами, и там засуетились.

Через секунду и Мартина тоже ощутила запах газа.

IV

Потом актерам казалось, что до них очень медленно дошло, что в театре случилась беда. Доктор Разерфорд закончил под аплодисменты.

— Давайте же поскорее «Короля», — крикнул кто - то за кулисами.

И сразу же из оркестровой ямы грянул гимн[†††††].

Пул выбежал за кулисы, где ждал Клем Смит со связкой ключей. Здесь уже отчетливо пахло газом.

На сцену, сияя широкой улыбкой, вбежал ничего не подозревающий Боб Грантли.

— Колоссально. Джон! Элла! Адам! Боже, друзья мои, это успех…

Он застыл со вскинутыми руками. Улыбка на лице растаяла.

— Возвращайся к себе, Боб, — сказал Пул. — Займись гостями. Продолжайте, не дожидаясь нас. Бен заболел. Клем, скажи, чтобы открыли все двери. Нужно впустить свежий воздух.

— Газ? — спросил Грантли.

— Давай побыстрее, — поторопил Пул. — Увези их. Успокой и объясни, что Бен болен. Потом перезвони мне.

Грантли молча вышел.

Пул посмотрел на Елену Гамильтон.

— Элла, посиди в мастерской бутафории. С тобой будет Кейт. Я скоро приду.

— Что скажете, доктор? — спросил Клем Смит.

— Надо перенести его в склад декораций, — ответил Разерфорд.

Пул завел Елену в мастерскую и закрыл за ней дверь. Затем позвал Мартину.

— Кейт, посидите с ней и не пускайте никуда, если сможете. Хорошо?

В коридоре вновь появился Разерфорд. За ним четверо рабочих сцены с трудом несли тяжелое безжизненное тело Кларка Беннингтона. Откинутая назад, болтающаяся из стороны в сторону голова, широко открытый рот.

Пул хотел загородить его от Мартины, но не успел. Махнул рукой.

— Ладно, идите к Елене.

— Кто-нибудь из вас умеет делать искусственное дыхание? — спросил доктор Разерфорд. — Я могу начать, но долго у меня не получится.

— Я работал санитаром, — сказал помощник Клема Смита.

— Я умею, — подал голос Джеко.

— И я тоже, — добавил Пул.

— Тогда идем на склад декораций. Только там нужно будет открыть задние двери.

Мартина опустилась подле Елены Гамильтон, взяла ее руку.

— Там доктор Разерфорд. Вашему мужу делают искусственное дыхание.

Елена понимающе кивнула. Она была бледна и вся дрожала.

Мартина встала.

— Я схожу за вашим пальто.

Оно висело в импровизированной гримерной за кулисами. Девушка быстро вернулась и надела пальто на Елену, как на ребенка, осторожно просовывая в рукава руки. Потом застегнула.

— Где Габи? — раздался за дверью голос Дарси. — Еще в артистической?

— Да, она там, — неожиданно отозвалась Елена, не меняя выражения лица.

— Пойду схожу за ней, — уныло проговорил Джей - Джи. — Боже мой!

Затем Перри Персиваль объявил, что его тошнит.

— Идите к себе в гримерку, — посоветовал Клем Смит.

— Как я туда пойду? — произнес Перри слабым голосом. — Там, наверное, полно газа.

Встрепенулась сидящая без движения Елена.

— Я хочу знать, что произошло. Мартина, пожалуйста, попросите Адама прийти.

Мартина не успела дойти до двери, как в мастерскую вошел доктор Разерфорд, следом за ним Пул. Доктор был без пиджака. Накрахмаленная рубашка, черные брюки, красные подтяжки.

— Должен вас огорчить, Элла, — произнес он без обиняков. — Дела скверные. Мы сделали все, что могли. В театре оказалась даже кислородная подушка, но это не помогло. Пульс так и не появился.

— Но что с ним случилось? — Елена ухватилась за руку Пула.

— Понимаешь, Элла, — мягко проговорил он, — Бен, вернувшись в гримерку, видимо, заперся и выключил газовый обогреватель. А затем включил, не зажигая. Когда Клему удалось отпереть дверь, Бен лежал на полу. Голова вплотную придвинута к горелке и накрыта плащом.

— Боже, какой ужас.

— Что делать, Элла. Если уж он решился на это, то в любом случае довел бы дело до конца. С газом или без него.

— Но почему? — Елена всплеснула руками. — Почему он это сделал?

Доктор Разерфорд прорычал что-то неразборчивое и вышел. Они слышали, как открылась и закрылась дверь склада декораций.

Пул сел рядом с Еленой, взял ее руки в свои. Мартина собралась уйти, но он ее остановил:

— Не уходите, Кейт. Не надо.

Посмотрел на Елену.

— Сейчас не время строить предположения. Может, его удастся спасти. Если нет, тогда и будем спрашивать себя почему. Хотя, мне кажется, и так все ясно.

В последнее время он беспробудно пил. А в пьяном виде человеку приходит в голову всякое. Я с трудом узнавал в нем прежнего Бена.

— Мои попытки ему помочь были тщетны, — произнесла она. — Хотя я старалась.

— Ты очень старалась, Элла. — Пул помолчал. — Я еще вот что хотел сказать. Если спасти Бена не удастся, придется звонить в полицию.

Елена удивленно вскинула голову.

— В полицию? Нет, дорогой, не надо полиции. Они могут подумать… Бог знает что они могут подумать.

Дверь отворилась, в мастерскую вошла Габи Гейнсфорд в сопровождении Дарси.

Вид у нее был совершенно нормальный, только слегка растерянный. Она хотела что-то сказать, но закашлялась.

— Можно Габи посидит здесь? — поинтересовался Дарси.

— Конечно, — ответила Елена.

Дарси вышел. За ним последовал Пул, обещавший вернуться.

— Я все сразу поняла, — наконец заговорила Габи. — Как только появился запах. У меня было предчувствие. — Она снова закашлялась.

— О чем вы говорите, Габи? — спросила Елена упавшим голосом.

— Я ничуть не удивлена, — продолжила мисс Гейнсфорд. — Потому что знала, что сегодня должно было что-то случиться.

— Что должно было случиться? — пробормотала Елена. — Что?

Габи мотнула головой:

— Не знаю, тетя Элла. Не знаю.

Она задержала на Елене долгий взгляд, а затем опустилась у ее ног на колени.

— Наше горе общее. Он был мне дядей, а вам мужем.

Елена пожала плечами.

— Погодите, может его смогут привести в чувства. Мартина, сходите за Джеко.

Он стоял за кулисами с Дарси и Персивалем.

— Здесь от меня все равно никакой пользы, — пробормотал Перри. — Так что я, пожалуй, пойду домой.

— Уходить нельзя, — резко отозвался Джеко. — Ждите прибытия полиции. — Он увидел Мартину. — Что, моя милая, не удалось насладиться успехом?

— Вас хочет видеть мисс Гамильтон.

— Пойдемте. В любом случае придется ей сказать.

Он взял Мартину под локоть, и они вместе вошли в мастерскую.

При его появлении Елена воодушевилась.

— Джеко…

Он подошел, наклонился, обнял ее за плечи.

— Все без толку. Бен отправился на небо.

Габи Гейнсфорд тут же разразилась плачем, а Елена положила голову на плечо Джеко.

— Помоги мне что-нибудь почувствовать, милый. Тут внутри, — она показала на грудь, — совершенно пусто. Нет даже печали.

Прибытие инспектора Аллейна


I

В полицию Клем Смит позвонил сразу, как только стало ясно, что Беннингтон умер, и уже через пять минут у служебного входа в театр появились констебль и сержант. Они отправились на склад декораций, а затем в гримерную Беннингтона, где на некоторое время задержались.

Между тем актеры обсуждали, где им устроиться. Клем Смит предложил артистическую. Там теплее, а поскольку газ уже, наверное, весь улетучился, то можно включить обогреватель. Перри Персиваль и Габи Гейнсфорд запротестовали. Они не были уверены, что это безопасно. Их поддержал Дарси. Кабинет администратора тоже отвергли, как и зрительный зал. Везде им казалось неудобно. Доктор Разерфорд, не скрывающий, что ничуть не расстроен, заметил, что «для мудрого любое место в Божьем мире годится»[‡‡‡‡‡].

Устроивший всех вариант предложил Пул. Он послал рабочего включить центральное отопление, и вскоре на сцене стало тепло. Здесь они и остались. Расселись кому где понравилось и продолжили снимать грим.

Неожиданно из-за кулис вышел констебль, высокий симпатичный молодой человек с милой улыбкой.

— Сержант искренне сожалеет, — объявил он, — что вынужден просить вас задержаться в театре, пока не прибудут сотрудники Скотленд-Ярда. Он надеется на ваше понимание.

И все это было произнесено с таким видом, как будто речь шла о каком-то пустяке.

Констебль собрался уходить, но раздался голос доктора Разерфорда:

— Погодите, любезный.

— Да, сэр. — Молодой констебль остановился.

— Вы меня заинтриговали. Говорите как по писаному, ну прямо ученый. Да и ботинки у вас великолепно начищены.

Молодой констебль слегка смутился.

— Что касается моих ботинок, сэр, то они содержатся, как предписано полицейским уставом. То же можно сказать и о моей речи, сэр.

Доктор, который до сей поры, несомненно, скучал, теперь развлекался в свое удовольствие, несмотря на неподобающие обстоятельства.

— Так-так, — произнес он с явным ликованием. — «Объяснитесь, объяснитесь, образованный юноша»[§§§§§].

— Мое образование, сэр, — охотно отозвался констебль, — ограничивается Библией. Я иногда ее читаю. И потому, сэр, боюсь, что ваших восторгов не достоин. Так что прошу меня извинить, я вынужден…

В этот момент на сцену вышел сержант.

— Добрый вечер, леди и джентльмены. К сожалению, вам придется здесь задержаться. Когда такое случается, правила предписывают нам все осмотреть и проверить. Надеюсь, это ненадолго. Мы ждем прибытия инспектора Скотленд-Ярда. Благодарю вас.

Сержант что-то тихо сказал констеблю и вышел за кулисы. Констебль постоял с полминуты для приличия, затем взял из суфлерской будки стул, поставил в углу и со скромным видом сел. Оглядел присутствующих, выделил Мартину и улыбнулся. Они были здесь самые молодые, и он как бы констатировал это, подавая знак. Мартина вдруг почувствовала на себе взгляд Пула. Казалось, действиями констебля он был недоволен. И ее это почему-то сильно взволновало.

Теперь уже все сняли грим. Елена Гамильтон успела наложить нетвердой рукой обычный легкий макияж. Падающий на сцену сумрачный свет придавал актерам призрачный вид.

— Интересно, сколько нас заставят здесь сидеть? — раздраженно проговорил Перри Персиваль.

Как будто в ответ на его слова за кулисами послышались шаги.

— Это прибыла группа из Скотленд-Ярда, — сообщил констебль и вышел.

Через несколько секунд из-за кулис донеслось:

— Вы двое идите с Гибсоном. Я подойду позже.

Затем на сцене вновь появился молодой констебль, а с ним высокий мужчина в штатском.

— Леди и джентльмены, это инспектор Аллейн, — представил констебль.

II

Этот тип мужчин был Мартине знаком. В скитаниях по театрам она видела их выходящими из клубов, ресторанов и фешенебельных магазинов. Было у этих мужчин что-то общее в одежде, поведении и осанке. Однако, внимательно вглядевшись в инспектора Аллейна, она поняла, что ошибается. Его суровое худощавое лицо могло принадлежать ученому, а отнюдь не богачу.

И еще у Мартины выработалась привычка придавать голосам людей разные цвета. Например, голос Елены Гамильтон имел золотистый оттенок. Габи Гейнсфорд — розовый, Дарси — коричневый, Адама Пула — фиолетовый. Когда Аллейн заговорил, она решила, что у его голоса васильковый цвет.

— Уверен, что все вы осведомлены, в чем в подобных случаях состоит наша работа, — произнес он ровным тоном. — Прежде всего мы должны, руководствуясь формальными признаками, выявить причину смерти. Естественная, насильственная или самоубийство. На это требуется время. Обычно не очень много, если не возникает сомнений. В данном случае я ожидаю, что осложнений не будет. Так что задержим мы вас не надолго.

Он оглядел присутствующих.

— Да, конечно, мы все понимаем, — подал голос Пул. — Но я просил бы вас начать опрос с мисс Гамильтон.

— Мисс Гамильтон? — Аллейн посмотрел на нее.

— Я его жена, — пояснила она. — Елена Беннингтон.

— Извините, я не знал. — Он кивнул. — Разумеется, я так и поступлю. Но прежде мне нужно осмотреть место происшествия. Если будет полная ясность, то, возможно, отпадет необходимость в опросах. Если я не ошибаюсь, среди вас находится доктор. Мистер Разерфорд.

Доктор кашлянул с важным видом.

— Это вы, сэр? — спросил инспектор. — Если так, то прошу сопровождать нас.

— Хорошо, — сказал доктор. — Тем более что я уже констатировал смерть.

— Пойдемте.

Они направились за кулисы, когда прозвучал голос Джеко:

— Одну секунду, инспектор.

— Слушаю.

— Я прошу вашего разрешения сварить суп. Тут есть неподалеку небольшая комнатка, где обитает ночной сторож. Там я обычно готовлю, когда возникает необходимость. А наши актеры устали, продрогли и совершенно опустошены. Меня зовут Жак Доре. Я в этом театре прислуга за все, в том числе и кухарю, когда придется. Особенно мне удаются супы.

Аллейн улыбнулся.

— Пожалуйста, готовьте свой суп. Я знаю эту комнатку. Она рядом со складом декораций, там есть газовая плита.

— Но откуда вам это известно? — удивился Перри Персиваль.

— Я бывал здесь прежде, — ответил Аллейн. — И с тех пор помню. Пойдемте же, доктор Разерфорд.

— Когда это он был здесь прежде? — громко спросила Габи Гейнсфорд, дождавшись их ухода. Поскольку никто на ее вопрос не отозвался, она продолжила драматическим тоном: — Он вел расследование того случая. — Сжав руку Дарси, Габи возвысила голос. — Вот в чем все дело.

— Не надо, Габи, — быстро проговорил Пул.

— Но я права, — настаивала она. — Иначе откуда ему знать об этой комнате? А тогда здесь произошло убийство.

— Великолепно! — воскликнул Джеко. — Немая сцена, занавес медленно опускается. Леди и джентльмены, эта проницательная актриса заслужила аплодисменты. — Он взмахнул рукой и вышел.

Габи повернулась к Дарси.

— Какой он бестактный. В конце концов, Бен был моим дядей. — Она посмотрела на Елену Гамильтон. — И вашим мужем, дорогая.

III

В центре склада декораций рабочие сцены поставили стол на козлах, куда положили накрытое простыней тело Кларка Беннингтона. Склад представлял собой помещение с высоким потолком и бетонным полом. У стен были составлены старые задники. Прямо над столом висела пыльная голая лампочка.

У импровизированного смертного одра стояли четверо мужчин в темных пальто и шляпах. Совершенно случайно они оказались в четырех углах, как будто несли почетный караул. Поля шляп затеняли лица. Пятый — это был доктор Разерфорд — с непокрытой головой, стоял в ногах ложа, поодаль от него.

Инспектор Аллейн уверенным движением сбросил с лица покойного простыню.

— Что скажете, Кертис?

Судмедэксперт наклонился над головой покойного. Затем достал из кармана фонарик и осветил лицо, которое вдруг приобрело настороженное выражение, как будто мертвец почувствовал внимание.

— Какой ужасный грим, — пробормотал Кертис.

— Любезный мой, так требовалось для спектакля, — немедленно отозвался доктор Разерфорд. — Персонаж, которого воплощал мистер Беннингтон, был весьма неприятным. Конечно, можно было обойтись и без этого, ибо сам актер… — Доктор вздохнул. — Впрочем, как говорили римляне: vanitas vanitatum[******]. Я не позволил снимать с него грим. Подумал, так вам будет предпочтительнее. — Его голос эхом отдавался в холодном помещении.

— Вы правы, — пробормотал Кертис.

— По-прежнему чувствуется запах, — заметил плотный седоватый мужчина.

— Да, мистер Фокс, в таких делах запах всегда держится долго, — сообщил сержант.

— Мы старались как могли, — сказал доктор Разерфорд. — Вначале казалось, что он выкарабкается. Не получилось.

— Знаете, Аллейн, — проговорил доктор Кертис, отходя от стола, — тут, кажется, и без аутопсии все ясно, хотя, конечно, она будет сделана как положено.

— Дайте мне ваш фонарик на секунду, — попросил Аллейн. — Да, грим наложен толстый. И густо припудрен.

— Так ведь он потел как свинья, — пояснил доктор Разерфорд. — И неумеренно пил при слабом сердце.

— Вы его наблюдали, сэр?

— Нет. Я уже давно не практикую. А то, что он пил, так об этом знали все. И иногда жаловался на сердце. Что у него там было, наверное, знает жена.

Доктор Кертис вернул простыню на место и повернулся к Разерфорду:

— Видимо, поэтому вам и не удалось его реанимировать.

— Наверное.

— Тут у него на скуле какая-то отметина под гримом, — сказал Аллейн. — Вы заметили?

Кертис кивнул:

— Да. Возможно, ссадина. Увидим, когда смоем грим.

— Хорошо. Я осмотрю комнату. Кто его обнаружил?

— Помощник режиссера.

— Тогда будьте добры, когда вернетесь на сцену, пришлите его в гримерную покойного. Спасибо большое, вы свободны. Но возможно, нам придется задать вам еще пару вопросов.

— Ну что ж, если надо, значит, надо. — Доктор пожал плечами и вышел.

— Я, пожалуй, пойду, потолкую с ним как профессионал с профессионалом, — сказал доктор Кертис.

— Давайте, — кивнул Аллейн.

Они направились в гримерную Беннингтона, встретив по пути Джеко и рабочего сцены, несущих дымящуюся кастрюлю и бульонные чашки.

— А что, пахнет вкусно, — заметил детектив Фокс.

У входа в гримерную дежурил молодой констебль.

— Заходите, будете записывать, — приказал детектив.

— Да, сэр, — отозвался констебль, доставая из кармана блокнот.

В гримерной Беннингтона их уже ждал Клем Смит. Здесь все оставалось нетронутым. Повседневный костюм актера и те, в которых он выходил на сцену в предыдущих актах, аккуратно висели на плечиках в шкафу. На полке перед трюмо на разложенном полотенце лежали палочки грима, рядом различные предметы, необходимые для его наложения. Все выглядело так, как будто хозяин комнаты только что вышел и скоро вернется. На потертом ковре рядом с выключенным газовым обогревателем лежало пальто. В комнате ощутимо пахло газом.

Клем Смит, бледный, с всклокоченными волосами, судорожно пожал руку Аллейну.

— Тот еще выдался вечер.

Аллейн кивнул.

— И вы, похоже, первый обнаружили то, что его испортило. Пожалуйста, расскажите все по порядку.

Фокс сел с блокнотом в руках. Сержант Гибсон начал переписывать находящиеся в комнате предметы.

Клем вздохнул.

— Значит, Бен вышел за кулисы примерно за восемь минут до конца спектакля. Полагаю, пошел сюда, в свою гримерную. Потом наш мальчик-посыльный объявил выход на поклоны, но он на сцене не появился. Это заметил мистер Пул и сообщил мне. Я послал мальчика, тот долго стучал, но Бен не открыл. Мальчик почувствовал запах газа и прибежал ко мне. В это время перед зрителями выступал автор пьесы, доктор. Я оставил за кулисами своего помощника, взял из суфлерской будки связку запасных ключей и стремглав помчался сюда.

Он облизнул губы и полез в карман.

— Тут уже можно курить?

— Извините, но, пожалуй, лучше воздержаться, — ответил Аллейн.

— Ладно. Так вот, я отпер дверь. И сразу в лицо ударил этот запах. Не знаю почему, но я был уверен, что Бен сидит на своем обычном месте, у трюмо. Мне показалось, что прошло ужасно много времени, прежде чем я его увидел. Он лежал вон там, у обогревателя. Виднелись ноги и нижняя часть тела. Остальное прикрывало пальто. Оно было наброшено на его голову, плечи и… газовую горелку. Ну вроде как тент. — Клем вытер платком рот. — Мне казалось, что я был по-идиотски медлительным, но, думаю, прошло всего несколько секунд.

— Насчет этого вы правы, — успокоил его Аллейн. — В критических ситуациях ход времени как будто замедляется.

— Вот как? Хорошо. В общем, я сбросил с него пальто. Он лежал на левом боку, у рта отсоединенный от горелки шланг. Шипит. Я закрыл кран и потащил его за ноги. Он зацепился за ковер. Тут в комнату вбежал Джеко — Жак Доре — и помог мне.

— Одну секунду, — попросил Аллейн. — Коробочку с пудрой на туалетном столике перевернул кто-то из вас?

Клем Смит непонимающе уставился на инспектора.

— Какую коробочку? Эту? Нет. Мы к полке даже не подходили. Должно быть, ее перевернул Бен.

— Ладно. Продолжайте.

— Мы вытащили Бена в коридор и закрыли дверь. В дальнем конце есть окно. Мы его открыли, когда подтащили Бена туда. Думаю, он к этому времени был уже мертв. Я воевал, видел на фронте отравленных газом.

— Неудивительно, что вы поступили как опытный человек, — сказал Аллейн.

— Рад это слышать. — Клем попытался улыбнуться.

Аллейн кивнул в сторону двери:

— Хороший замок. Кажется, американский.

— Новый, — подтвердил Клем. — Когда мистер Пул принял здание, тут все отремонтировали. Как следует. И замки везде заменили. Старые все были ржавые.

— Газовую систему тоже ремонтировали?

— А как же.

— А две гримерные объединили и сделали артистическую?

— Да.

— Теперь в гримерных есть вентиляция?

Клем кивнул.

— Я полагаю, поэтому ему и потребовалось накрыться пальто.

— Похоже, что так, — согласился Аллейн. — Он торопился поскорее все закончить. Ладно, мистер Смит, спасибо. Скажите актерам, что я приду, как только мы закончим здесь осмотр. Потом вам надо будет подписать протокол.

— Дело кажется проще простого, мистер Аллейн, — сказал Фокс, проводив Клема Смита в коридор.

Инспектор пожал плечами.

— Внешне все выглядит именно так. Но делать выводы пока рано. Гибсон, вы участвовали в расследовании случая в театре «Юпитер»?

Сержант Гибсон посмотрел на инспектора.

— Нет, сэр. Тогда, я слышал, убийство было закамуфлировано под самоубийство.

— Да, именно так. Потерпевший находился неподалеку отсюда, в гримерной, где сейчас артистическая. Замки тогда были такие, что проникнуть в комнату было проще простого. Так вот убийца вошел и открыл кран газовой горелки. Разумеется, не зажигая. Хозяин в это время валялся на диване мертвецки пьяный. Трюк сработал, он отправился к праотцам. Все тогда выглядело как самоубийство, но мы уличили преступника по следам волос с бороды и частицам грима, которые он оставил на трубе.

— Надо же какой глупец! — удивился Фокс.

— Театр потом был закрыт года на три или четыре, — продолжил Аллейн. — Пока не появился Адам Пул. Он дал театру новое название, «Вулкан», и сделал тут серьезный ремонт. Кажется, это его второй спектакль после открытия.

— Возможно, этот Беннингтон решил свести счеты с жизнью подобным образом, — принялся размышлять Фокс. — Но чтобы все выглядело похожим на тот случай, то есть на убийство.

— Вот именно, — поддержал его Аллейн. — Чтобы подозрение пало на кого-нибудь из его коллег-актеров. С газовой горелкой много всего можно напридумывать.

— Вы серьезно так думаете?

— А почему нет, Фокс? Что делает Беннингтон? Он имитирует убийство с помощью отравления газом. А чтобы у нас не возникло мысли, что это он сам себя прикончил, не оставляет предсмертной записки и вообще никакого намека на подобные намерения. И кто будет первым подозреваемым, Фокс? Правильно, тот, кто занимает соседнюю гримерку. Кто это?

— Перри Персиваль.

— Замечательно. Беннингтон отправляется в мир иной, оставляя нас разбираться с мистером Перри Персивалем по схеме происшествия в театре «Юпитер». Довольно гнусный способ самоубийства, должен вам сказать.

— Но пока еще точно ничего не известно, — возразил Фокс.

— Вот нам и предстоит до всего докопаться. — Аллейн повернулся к сержанту. — Гибсон, что у вас?

Тот раскрыл блокнот и принялся читать:

— Трюмо. Отдельно на подставке высокое зеркало. Один картонный ящик с париками, румянами, субстанцией, обозначенной как «крем для носа», семь палочек грима и одна нераспечатанная коробка пудры.

Полка с расстеленным полотенцем, которое служит чем-то вроде скатерти. На нем один поднос с шестью палочками грима. Справа от подноса бутылочка со спиртовым клеем для париков, фальшивых усов и бород. Еще бутылочка с жидкой пудрой. Открытая коробочка с пудрой. Перевернута. Позади нее набросаны ватные тампоны. — Он поднял взгляд на инспектора. — Они, видимо, предназначены для припудривания, мистер Аллейн.

— Погодите. — Аллейн нагнулся, вглядываясь в пол под трюмо. — Тут ничего. Продолжайте.

— Слева от подноса портсигар с тремя сигаретами и открытая пачка. Коробка спичек. Пепельница. Полотенце с пятнами грима. За зеркалом фляжка, заполненная на одну шестую, и рюмка без ножки, пахнущая спиртным.

Аллейн заглянул за гримировочное зеркало.

— Там у него целый склад. Продолжайте.

— На полке и под ней на полу рассыпано значительное количество пудры. Левая стена. Шкаф с одеждой. В карманах я еще не смотрел, мистер Аллейн. На полу пудра и пепел от сожженной бумаги. Что это было, определить невозможно.

— Ладно, дальше.

Аллейн присел на корточки у пальто.

— Ну и запах! — Он осторожно потрогал пальто. — Ничего не понимаю. Оно все в пудре. Где висело это пальто? Видимо, на вешалке рядом с дверью. Странно. Фокс, поговорите с костюмером и срочно вызовите сюда дактилоскописта Бейли и фотографа Томпсона.

Детектив вышел звонить в Скотленд-Ярд.

Аллейн осмотрел в лупу кран на газовой горелке.

— Тут отчетливо видны отпечатки пальцев. И пудра тоже.

— Мне кажется, она до сих не осела и летает в воздухе, — заметил Гибсон.

— Да, вы правы. Подождем, пока здесь поработают дактилоскопист и фотограф. Вы закончили, Гибсон?

— Да, мистер Аллейн. В карманах ничего особенного. Банкноты. Старая программа скачек. Чековая книжка. Свежий носовой платок.

— Тогда уходим. Мне надоел этот мерзкий запах.

Аллейн остановился у двери и, негромко насвистывая, внимательно оглядел комнату.

— Что-то здесь не так. Пока не могу сообразить что. Пойдемте, Гибсон. Поговорим с актерами.

IV

После супа все немного оживились. Джеко приправил его чем-то особенным. Дарси поинтересовался, откуда он что берет, но внятного ответа не получил. В любом случае варево Джеко было съедено с большим аппетитом.

Мартина принялась анализировать реакцию актеров на смерть Беннингтона. То ли суп подействовал, то ли она уже успокоилась; скорее всего и то и другое. Ее поразило, что никто, кажется, по-настоящему не опечалился и не взволновался. Насколько же одинок был этот человек.

Вскоре ее вывод подтвердила Елена Гамильтон. Примадонна сидела в изящной позе, подперев ладонью подбородок и глядя в пол.

— Мои дорогие, умоляю вас, ради всего святого, давайте не будем притворяться, изображая неутешное горе. Что касается меня, то вынуждена признаться — я мужа не любила. Давно. Это грустно, но это так. Разумеется, мы пытались соблюдать приличия, но толку от этого было мало. Думаю, и все остальные теплых чувств к Бену не питали.

— Я его любила, — с достоинством произнесла Габи.

— Вот как? — Елена усмехнулась. — Всего несколько часов назад вы заявляли, что его ненавидите. Да так громко, что было слышно в моей гримерной. В любом случае вам лучше держать свою скорбь при себе. Потому что ее никто здесь не разделяет.

— Но почему же, Элла? — подал голос Пул.

Не поднимая взгляда, она привычным жестом протянула руку. Он взял ее в свои.

— Я считаю, что пришла пора нам поразмыслить. Ведь каждому предстоит разговор. Непонятно только, что мы можем им рассказать.

Вошел доктор Разерфорд и плюхнулся на диван в углу.

— Они беседуют с Клемом Смитом. А мне довелось пообщаться с полицейским врачом, тусклым субъектом, но способным отличить кукушку от ястреба, если поднести их прямо к его носу. Доктор признал, что я оказал Бену квалифицированную первую помощь, что для меня чрезвычайно лестно. А как у вас дела?

— Да вот, Елена предложила обсудить ситуацию, — отозвался Пул. — Мы все с ней согласились.

— Какую ситуацию, скажите на милость? С Беном? Или с нами? Что еще можно сказать по поводу Бена? К вашему сведению, Элла, ваш супруг принимал довольно сильный анальгетик. Решив, видимо, свести счеты с жизнью, он сегодня принял лошадиную дозу, а для верности подкрепил газом. Так что его гибель не вызывает у меня удивления.

— Ради Бога, — прошептала Габи. — Не надо.

Доктор Разерфорд прищурился.

— А в чем, собственно, дело?

— Послушайте, Джон, сбавьте, пожалуйста, тон, — попросил его Пул. — Хотя бы ради приличий.

Почувствовав поддержку, Габи воспрянула духом:

— Прошу вас помнить, что он был моим дядей.

Как и следовало ожидать, доктор отозвался цитатой:

— «И слушать не хочу. Не добрый был ваш дядя»[††††††]. А от себя скажу, любезная моя: ваш дядя Бен прескверно с вами поступил. Впрочем, вам это и самой известно. Я замолкаю.

— Вот и хорошо, — примирительно проговорил Пул. — У меня есть соображения, почему Бен решил уйти из жизни. — Он посмотрел на Елену. — Ты не против, Элла, если я буду говорить без обиняков?

— Да, пожалуйста, милый, — отозвалась она.

— Мы все знаем, Бен, никогда не отличавшийся сдержанностью, в последний год перешел все границы. К тому же сильно запил. И это убило в нем актера. То, что он делал на сегодняшнем спектакле, вообще за пределами приличий. Видимо, неожиданно осознав ситуацию и ужаснувшись, он принял решение.

Перри Персиваль хотел что-то сказать, но лишь обреченно махнул рукой.

— Это должно было случиться рано или поздно, — продолжил Пул. — Так что причины трагедии ясны.

Елена устало кивнула:

— Я думаю, ты прав. Бен не выдержал одиночества.

— Я никогда не прощу себе этого! — воскликнула Габи. — Никогда.

Доктор Разерфорд глянул на нее и неодобрительно хмыкнул.

— Я его подвела, — продолжила причитать девушка. — Горько разочаровала. Возможно, стала для него последней каплей.

— «Клянусь я именами всех богов…» — начал тут же цитировать Разерфорд, на этот раз реплику Кассия из «Юлия Цезаря», но резко замолк при появлении Клема Смита.

Помощник режиссера мрачно оглядел присутствующих.

— Он в гримерной. Сказал, что не заставит вас долго ждать.

— В таком случае все в порядке? — выпалил Перри Персиваль. — Я хочу сказать, что мы скоро сможем разойтись по домам.

Клем Смит взял у Джеко чашку с супом.

— О чем он тебя спрашивал? — поинтересовался Джеко.

— Ну, кто что делал в то время.

— Что-нибудь еще?

— Да. Он хорошо помнит тот случай в «Юпитере».

— Помнит? — спросил Пул.

— Да. — Клем печально кивнул. — Он вел тогда расследование.

Актеры погрузились в долгое молчание, которое нарушил Джеко:

— Я не нахожу в этом ничего особенного. Да, история с Беном напоминает ту, что случилась в «Юпитере». И разумеется, детективы обязаны убедиться, что это не убийство. И пусть занимаются своим делом. Нам-то что беспокоиться? Ведь мы все убеждены, что Бен покончил с собой.

— Вот именно, — согласился Пул.

— Конечно, газеты об этом напишут, — пробормотал Дарси. — Но тут уж ничего не поделаешь.

— А как со спектаклем? — спросил Перри. — Мы будем его играть?

— Конечно, будем! — воскликнула Елена. — А как же иначе? Правда, Адам?

— Элла, я должен подумать. Понимаешь…

— Тут нечего думать, — отрезала она. — Надо играть!

Мартина увидела, что Дарси и Персиваль повеселели.

— Джей-Джи, вы готовы его заменить? — спросила Елена.

— Роль я знаю, — ответил он.

— Я готова репетировать, когда хотите. Уик-энд в нашем распоряжении.

— Спасибо, Элла.

— А ваш дублер, Джей-Джи, в полном в порядке, — сообщил Клем.

— Хорошо.

Актеры оживились и принялись обсуждать детали.

Их остановила Габи, возвысив голос:

— Это выше моих сил. Перестаньте.

Добившись внимания, она быстро заговорила:

— Как вы можете? Сидеть вот так и говорить о спектакле, как будто ничего не случилось? А он лежит там… никому не нужный. Как это жестоко! Я за милю буду обходить этот театр, как только выйду отсюда. Я полагаю, мне сообщат, когда будут похороны. Я ведь здесь единственная его родственница. — Она поймала взгляд Мартины и ткнула в нее пальцем: — Вот кто его добил своими интригами. Радуйтесь, вы получили эту ничтожную роль. А его нет.

— Замолчите немедленно, Габи! — крикнул Пул. — Как вам не стыдно?

— Не замолчу. Хватит затыкать мне рот. Довели моего дядю Бена до отчаяния и теперь довольны?

Именно в этот момент появился инспектор Аллейн. Как будто точно рассчитал свой выход, как заправский режиссер.

V

Разумеется, инспектор слышал каждое слово, произнесенное Габи, но виду не подал.

— К сожалению, вынужден сообщить вам не очень приятную новость. Закончить наши невеселые дела так быстро, как я надеялся, не удается. Понимаю, вы устали и шокированы происшедшим, но обстоятельства смерти мистера Беннингтона не столь ясны, как казалось на первый взгляд.

Аллейн повернулся к Елене Гамильтон:

— Вы, конечно, догадываетесь, что нельзя не учитывать случай с утечкой газа, происшедший в этом здании несколько лет назад?

— Да, конечно. Мы об этом говорили.

Аллейн кивнул:

— Мы тоже. И не исключено, что тот случай оказал на вашего мужа определенное влияние.

— Да, — согласилась она.

Бросив взгляд на доктора Разерфорда, Мартина с удивлением обнаружила, что его глаза закрыты, а грудь ритмически вздымается. Он крепко спал, только что не храпел. Диван стоял далеко, и Аллейн, возможно, его не видел.

— У вас есть какие-то доводы, поддерживающие эту версию? — спросил Аллейн.

— Конкретных нет, — ответила Елена. — Но он часто вспоминал тот ужасный случай. Это здание ему не нравилось. Понимаете, мистер Аллейн, мы, актеры, воспринимаем театр как живое существо, как бы это абсурдно ни звучало. Мой муж почему-то считал, что театр его отвергает, и переживал из-за этого. Вообще - то, начав работать в «Вулкане», мы условились никогда не упоминать «Юпитер». Но Бен не унимался.

— Понимаю.

Аллейн помолчал. Затем оглядел собравшихся. Молодой констебль стоял рядом с блокнотом в руках. Записывал.

— Кто-нибудь еще замечал это в мистере Беннингтоне?

— Да, — отозвалась Габи траурным тоном. — Я замечала. Он говорил мне об этом, но когда увидел, как сильно меня это расстраивает… потому что я такая, ну понимаете, по-идиотски чувствительная к атмосфере места, где нахожусь, просто ничего не могу с собой поделать… и когда я впервые вошла в этот театр, вы не поверите, но я сразу же почувствовала…

— Значит, он заметил, что это вас расстраивает? — остановил ее Аллейн. — И что?

— Перестал. Я его племянница, понимаете. У нас были замечательные отношения.

— Перестал, значит, — повторил Аллейн. — Хорошо. — Он глянул в программку спектакля, которую держал в руке. — Вы, должно быть, мисс Гейнсфорд?

— Да. Но это мой сценический псевдоним. Моя настоящая фамилия Беннингтон. Мой отец, его брат, погиб на войне, и дядя Бен меня опекал. Я очень страдала, видя, как он несчастлив.

— Почему вы думаете, что ваш дядя был несчастлив?

— Ну это, наверное, вам так казалось, верно, Габи? — вмешался Дарси.

Девушка неохотно кивнула, и тут заговорила Елена:

— Я не думаю, мистер Аллейн, что кто-то из нас считал моего мужа счастливым человеком. Как раз перед вашим приходом мы это обсуждали. Он много пил и разрушил этим себя не только как актера, но и как личность тоже. Помочь ему не мог никто. Не только я, никто вообще. — Она на секунду замолкла. — Мы давно уже не жили как муж и жена. Сегодня он вел себя на сцене недостойно. Расцвечивал свою роль за счет других актеров. А потом, в гримерке, возможно, пришел от этого в ужас. К тому же он был сильно пьян. Посмотрел на себя в зеркало и не выдержал.

— Я это предчувствовала, — вмешалась Габи.

— Не сомневаюсь, — вежливо согласился Аллейн. Габи набрала воздух в легкие, собираясь продолжить, но он ее опередил: — Если кто-то из вас может рассказать о каком-то факте, который, по вашему мнению, доказывает, что у мистера Беннингтона на уме было расправиться с собой, прошу вас. Это бы нам сильно помогло.

— Может быть, я?.. — услышала Мартина собственный голос, действующий, казалось, против ее воли.

Аллейн повернулся с ободряющей улыбкой:

— Извините, но я пока не знаю ваших фамилий. — Он глянул в программку, затем на Мартину. Габи хохотнула. Дарси тронул ее руку и что-то сказал.

— Это мисс Мартина Тарн, — пояснил Пул. — Она, несомненно, героиня сегодняшней премьеры. Мисс Гейнсфорд заболела, и мисс Тарн, ее дублерша, узнала об этом за полчаса до начала спектакля. И достойно сыграла. Мы все ею гордимся, и если бы не это несчастье…

Аллейн кивнул:

— Понимаю, понимаю, очень жаль. Так что вы хотели сказать?

— Мистер Беннингтон разговаривал со мной, когда вышел за кулисы в последнем акте.

— Это был его последний уход со сцены?

— Да.

— И что он сказал?

— Сейчас, попытаюсь вспомнить поточнее. — Мартина задумалась. — Я шла по коридору к гримерной мисс Гейнсфорд, и он меня догнал. Говорил быстро и бессвязно, не заканчивая предложений. Но кое-что я запомнила четко. Думаю, он обронил это в самом конце, чем сильно меня озадачил: «Я хочу сказать, что вам не нужно думать, что я собираюсь…» И тут подошел Джеко, мистер Доре, и велел мне идти в гримерную поправить прическу и грим, и мистеру Беннингтону тоже, кажется, что-то по поводу его грима.

— Я сказал ему, что он весь блестит от пота, — вмешался Джеко. — И он пошел к себе.

— Один?

— Я заглянул к нему, чтобы убедиться, что он меня послушался. Посоветовал припудриться и сразу отправился к этой малютке.

— Мисс Тарн, может, вы вспомните еще какие-нибудь слова мистера Беннингтона? — не отступал Аллейн.

— Боюсь, что нет, сэр. Я тогда была как в тумане. Кажется, мистер Беннингтон упомянул, что видел меня на сцене. Он, несомненно, был расстроен из-за того, что играла я, а не мисс Гейнсфорд, но никакой враждебности в его тоне я не почувствовала. Мне показалось, он намекнул, что против меня лично ничего не имеет.

Аллейн посмотрел на Джеко:

— А вы, мистер Доре, это слышали?

— Конечно. Я был коридоре, а он говорил довольно громко.

— И как по-вашему, что мистер Беннингтон имел в виду?

— Понимаете, я торопился заняться этой малюткой, чтобы она в достойном виде вышла на поклоны, и не сильно над этим задумывался. Тогда мне показалось, что устраивать сцену Бен не намерен. А он у нас был специалистом по устраиванию сцен. Это у них, кажется, семейное. В общем, он разговаривал с малюткой вполне спокойно.

— Он показался вам расстроенным?

— Ода.

— И сильно?

— «Со щек его сошел румянец? — прозвучал вопрос откуда-то сзади. — Глаза в слезах и голос слаб?»[‡‡‡‡‡‡]

Аллейн повернулся и увидел лежащего на диване доктора.

— «И облик весь поблек? — продолжил тот, садясь. — Вот так круговорот времен отмщением чреват»[§§§§§§]. Мне больше нечего добавить. — Он сунул в нос понюшку табака и снова принял лежачее положение.

Елена улыбнулась Аллейну:

— Пожалуйста, не обращайте на него внимания. Этот тщеславный джентльмен где-то прочитал, что среди умных принято цитировать классиков как попало.

— И мы поощряем это как можем, — хмуро добавил Джеко.

— И весьма к нему снисходительны, — сказал Пул.

— Нужно мне ваше снисхождение, — подал голос доктор Разерфорд.

Аллейн улыбнулся и Посмотрел на Джеко:

— И что же дальше, мистер Доре?

— Трудно сказать, — продолжил Джеко, — расстроен был он в тот момент или нет. Дело в том, что в последнее время бедный Бен был постоянно всем недоволен. Я согласен с мисс Гамильтон, возможно, он внезапно осознал происшедшую с ним катастрофу и не выдержал. При этом почему-то пожелал заверить Мартину, что его решение не связано с ее успехом и неудачей племянницы. Если так, то это очень мило с его стороны.

— Я думаю, слово «неудача» здесь неуместно, — заметил Дарси. — Габи просто не могла сегодня играть.

— Надеюсь, мисс Гейнсфорд, вам сейчас лучше? — осведомился Аллейн.

Габи театрально взмахнула руками.

— Разве это имеет значение, лучше или нет? Впрочем, да, мне лучше. — И, как будто копируя известный жест Елены Гамильтон, она протянула руку Дарси.

Он с волнением взял ее и нежно погладил.

«О Боже, да он в нее влюблен, — подумала Мартина. — Бедный Джей-Джи».

Аллейн задумчиво смотрел на них несколько секунд, затем повернулся к остальным:

— Я понял так, что случившееся никого из вас не удивило. Теперь позвольте подытожить сказанное вами.

Вы, мисс Гамильтон, засвидетельствовали, что ваш супруг проявлял странный, почти болезненный интерес к трагическому случаю в театре «Юпитер». Вы также подозреваете, и мистер Доре с вами согласен, что ваш супруг решил покончить с собой, потому что с ужасом осознал степень своего падения. Мисс Гейнсфорд, насколько я понял, считает, что ее дядя был глубоко огорчен тем, что она не смогла сыграть в премьерном спектакле. Мисс Тарн весьма кстати вспомнила о короткой встрече с покойным в коридоре в конце последнего акта, где он попытался объяснить ей, что действия, какие он намерен предпринять, к ней никакого отношения не имеют. Мистер Доре это подтверждает. Пока у меня это единственное реальное свидетельство его намерений.

Пул поднял голову. Он был бледен, а упавшая на лоб прядь черных волос на мгновение сделала его в глазах Мартины похожим на «Адама» Микеланджело.

— Но, мистер Аллейн, надо учитывать также, что он свое намерение выполнил.

— Да, но следует учитывать также и тот факт, — осторожно заметил инспектор, — что после его встречи в коридоре с мисс Тарн и мистером Доре и моментом, когда его обнаружили в гримерке лежащим на полу, прошло восемь минут.

— Послушайте… — начал Перри Персиваль и замолк.

— Да пой же, Нарцисс, инспектор тебя не укусит, — подбодрил его доктор Разерфорд.

— Замолчите! — крикнул Перри и повернулся к актерам. — Мне не нравится, что вы так спокойно рассуждаете об этой трагедии. Доктор не в счет, он привык глумиться над людьми. Неужели в ваших сердцах нет жалости к этому несчастному человеку, отчаявшемуся настолько, чтобы наложить на себя руки?

Повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом карандаша молодого констебля.

Доктор Разерфорд с трудом поднялся на ноги и, тяжело ступая, двинулся к Перри.

— Вы все только что слышали, как этот, с позволения сказать, петух, вернее, некое насекомое, и «зовут его никак»[*******], впав в истерику, обвинил меня в глумлении над людьми. — Он взял Перри под локоть и обратился к присутствующим тоном лектора: — Прошу вашего внимания. Перед вами феномен, представляющий для науки определенный интерес. Это актер, которого всего час или два назад покойный публично сделал посмешищем. Над которым покойный глумился перед публикой, этими простофилями, которым только бы погоготать. И вот теперь, леди и джентльмены, он изображает главного претендента на приз Сердоболия. Я приглашаю вас…

— Довольно! — не выдержал Пул. — Я вас очень прошу, Джон. Хватит.

Перри понуро уселся на свой стул.

Пул повернулся к инспектору:

— Мистер Аллейн, вы не считаете, что наша дискуссия выходит из-под контроля? Если нет сомнений, что это самоубийство…

— А если есть? — Аллейн оглядел присутствующих. — Мы достигли момента, когда долг предписывает мне заявить, что я вовсе не убежден, что это самоубийство.

Мартина с удивлением наблюдала немую сцену. Присутствующие застыли в разных позах, не в силах осознать сказанное.

Первым пришел в себя Джеко.

— Возможно, я повторюсь, — громко произнес он, — но в этом нет ничего странного. Инспектор просто обязан рассмотреть все версии. В том числе и такую, в которую мы отказываемся верить. Мне трудно даже произнести это вслух. Убийство.

Дивертисмент


I

Актеры молчали, как будто осмысливая значение слова, произнесенного Джеко. Оно еще висело в воздухе.

Наконец заговорил Адам Пул:

— Мистер Аллейн, надо ли понимать, что вы вообще отвергаете возможность самоубийства?

— Ни в коем случае, — отозвался инспектор. — Напротив, я надеюсь, что кто-то из вас поможет нам завершить расследование, убедительно доказав самоубийство. С другой стороны, у меня есть основания полагать, что все могло быть иначе. Так что придется разбираться.

— И что это за основания? — поинтересовался доктор Разерфорд.

— Они пока не настолько твердые, чтобы их обсуждать, — вежливо ответил инспектор. — Но вполне определенные.

Доктор хмыкнул:

— Весьма элегантный ответ. Я восхищен.

— Но, мистер Аллейн, — воскликнула Елена, — как мы можем вам помочь! В десятый раз сказать, что искренне верим в самоубийство Бена? Потому что знаем, в каком он был состоянии?

— Нет, но мы должны четко представлять, что все вы делали и где находились те восемь минут, что прошли до обнаружения тела Беннингтона. Детектив Фокс допрашивает сейчас рабочих сцены. Вы должны все подробно рассказать мне.

— Понятно. — Елена изящно кивнула. — Вы хотите выяснить, у кого из нас была возможность убить Бена?

Габи и Перри начали шумно возмущаться. Елена подняла руку, и они затихли.

— Это так? — спросила она.

— Да, — признал Аллейн, — это действительно так. Но я действую не из прихоти, а по установленным правилам. Так что давайте не будем тянуть время и начнем. С вас, если вы не против.

Елена пожала плечами.

— Со мной все ясно, мистер Аллейн. Все это время я была на сцене. Там находились также мистер Дарси, Перри, Адам и Бен. Бен покидает сцену первым, за ним Дарси и Персиваль, а мы с Адамом заканчиваем спектакль.

Инспектор повернулся к Пулу:

— Значит, вы тоже все это время были на сцене?

— Нет, несколько минут меня не было. Так совпало, сейчас это кажется зловещим, но персонаж, которого играл Бен, в конце стреляется. Это происходит за кулисами. Услышав выстрел, я убегаю. Но вскоре возвращаюсь.

— Как долго вас не было?

— Давайте лучше мы вам покажем, — предложила Елена.

Она встала в центре сцены и, поднеся ко рту сомкнутые руки, мгновенно превратилась в другую женщину.

Пул, дождавшись когда Дарси, Персиваль и Клем Смит, который дол