Белая чума (fb2)

- Белая чума (и.с. Англо-американская фантастика xx века) 1.82 Мб, 555с. (скачать fb2) - Фрэнк Патрик Герберт

Настройки текста:



Фрэнк Херберт Белая чума

Неду Брауну с благодарностью за годы его дружбы

Пролог

В ирландце та же жажда власти, что и в каждом человеке. Стремление попасть во Власть, откуда можно диктовать другим, как себя вести. Однако для ирландца это необычное состояние. Это происходит из-за утраты наших древних путей – простые законы, клан и семья в основе общества. Латинизированные формы правления нас ужасают. Они предполагают глубокое разделение общества на Правителей и Подданных. При этом последних намного больше. Временами это происходит с садистской утонченностью, как это было в Америке. Медленное аккумулирование власти, закон наслаивается на закон. Всем этим манипулирует элита, чьей монополией является понимание тайного языка несправедливости. Но не упрекайте власть предержащих. Подобное расслоение предполагает наличие покорных подданных. Можно вспомнить еще множество правительств, включая русских марксистов. Если посмотреть на Советы, то понимаешь, как велика сила социальной инерции. Они строят почти точную копию царского режима: та же паранойя, та же секретная полиция, та же неприкосновенная военщина и отряды убийц, сибирские лагеря смерти, подавление свободы творчества, депортация тех, кого нельзя убить или кто не может откупиться. Словно в глубинах нашего сознания сидит ужасная пластичная матрица, готовая мгновенно воссоздать себя по примитивным образцам, как только ее коснется жар. Я страшусь того, что может произойти от жара чумы О'Нейла. Я в самом деле страшусь, ибо жар этот велик.

Финтан Крейг Доэни

Да будет тебе плита адской печи вечной постелью!

Старинное ирландское проклятие

Это был обычный для Ирландии заурядный серый английский «форд». Спартанская экономичная модель с правым рулем. Джон Рой О'Нейл мог бы припомнить обтянутую коричневым свитером правую руку водителя, покоящуюся в окне машины в сочащемся сквозь облака свете дублинского дня. Кошмарная избирательность памяти. Она исключила из воспоминании все, что было вокруг, оставив лишь машину и эту руку.

Несколько выживших очевидцев заметили мятую прореху на левом переднем крыле «форда». Побитое место уже начало ржаветь.

Лежа на больничной койке, один из свидетелей рассказывал:

– У дыры были рваные края, и я боялся, что кто-нибудь может о них порезаться.

Двое припомнили, что видели, как машина выезжала с Даун-Лизон-стрит. Они немного знали водителя, но лишь по тем временам, когда тот носил форму почтальона. Это был Френсис Блей, вышедший в отставку и работавший сейчас на полставки сторожем на стройке в Дун Логайре. Каждую среду Блей пораньше уходил с работы, чтобы выполнить кое-какие поручения, а потом подбирал свою жену Тесси. В этот день Тесси проводила набег на магазины Кинг-стрит. Она имела обыкновение проводить остаток дня со своей вдовой-сестрой. Та жила в переделанной сторожке в стороне от объезда в Дун Логайр, «всего лишь в нескольких минутах от его обычного маршрута».

Была среда. Двадцатое мая. Блей ехал за женой.

Левую переднюю дверь «форда», хоть она и не выглядела пострадавшей в аварии, приходилось приматывать проволокой, чтобы она не открывалась. Дверь дребезжала на каждом ухабе.

– Я слышал ее дребезжание, когда она сворачивала на Сент-Стефенс Грин Саут, – говорил один очевидец. – Божьей милостью, меня не было на углу Графтон, когда это произошло. Блей повернул направо с Сент-Стефенс Грин Саут, что привело его на Сент-Стефенс Грин Вест. Он придерживался левой полосы, поскольку направлялся на Графтон-стрит. Были и лучшие маршруты, чтобы добраться до Тесси, но это был «его путь».

– Он любил быть вместе с людьми, – говорила Тесси. – Упокой его, Господи. Уволившись со службы, он больше всего скучал именно по людям.

Хрупкий и морщинистый Блей имел обычную среди многих престарелых кельтов с юга Ирландии внешность обтянутого кожей мертвеца. Он носил грязную коричневую шляпу и залатанный свитер того же цвета. Машину водил с терпеливой отрешенностью человека, часто ездящего своей дорогой. И если бы он знал правду, то предпочел бы застрять в дорожной пробке.

Большую часть весны было холодно и сыро. Хотя небо все еще было затянуто тучами, но облачный покров истончился. Было ощущение, что погода может радикально измениться. Лишь немногие пешеходы несли зонтики. На деревьях на Сент-Стефенс Грин справа от Блея было полно листвы.

Когда «форд» полз по запруженной машинами улице, наблюдавший за ним из окна на четвертом этаже здания «Ириш Филм Сошети» человек удовлетворенно кивнул. ТОЧНО В СРОК.

«Форд» Блея был выбран по причине пунктуальности его поездок по средам. Свою роль сыграл и тот факт, что Блей не ставил машину в гараж на Девитт Роуд, где жил с Тесси. «Форд» оставляли снаружи, рядом с густой живой изгородью из тиса. К нему можно было подойти с улицы по тропинке, под прикрытием запаркованного фургона. Предыдущей ночью там был фургон, припаркованный именно таким образом. Соседи его видели, но им и в голову не пришло над этим задуматься.

– Там часто оставляли машины, – сказал один из них. – Откуда нам было знать?

У наблюдателя в здании «Филм Сошети» было много имен, но данное ему при рождении было Джозеф Лео Херити. Это был маленький толстый мужчина с длинным тонким лицом и бледной, почти прозрачной кожей. Херити зачесывал свои светлые волосы назад, и они свисали почти до воротника. У него были глубоко посаженные светло-коричневые глаза и приплюснутый нос с вывернутыми ноздрями, из которых торчали волосы.

С этой удобной позиции на четвертом этаже перед Херити открывалась панорама всех декораций к той драме, что должна была разразиться. Прямо через дорогу от него высокие зеленеющие деревья образовали зеленую стену, отгораживая поток машин от пешеходов. Напротив окна стояла статуя Роберта Эммета, а слева от нее была черно-белая вывеска общественного туалета. «Форд» Блея остановился в пробке сразу слева от окна Херити. Над маленьким автомобилем навис белый туристический автобус с красно-синими полосами на боку. Даже на высоте четвертого этажа стоял густой запах выхлопных газов.

Херити для гарантии проверил регистрационный номер Блея. «Да – GIQ 5028. И вмятина на левом крыле».

Транспорт начал было ползти вперед, потом снова остановился. Херити взглянул налево, на угол Графтон-стрит. Он мог видеть вывески магазина «Мир игрушек» и «Ириш Пеманент Сошети» на первом этаже красного кирпичного здания, что скоро будет отдано Ольстерскому банку. Насчет этого были кое-какие протесты, один шумный марш с несколькими транспарантами, но все это быстро заглохло. У Ольстерского банка были влиятельные друзья в правительстве.

«Барни и его шайка, – подумал Херити. – Они думают, что мы не подозреваем об их заигрывании с ольстерскими мальчиками!»

«Форд» Блея снова пополз по направлению к углу и опять застрял в пробке.

Лысый мужчина в темно-синем костюме остановился прямо под окном Херити и рассматривал киноафишу. Двое парней, толкая велосипеды, пробирались мимо него.

Транспорт все еще стоял.

Херити посмотрел вниз на крышу машины Блея. Как он невинно выглядит, этот автомобиль.

Херити был одним из тех двоих, что вылезли из окутанного тисом фургона возле парковочного пятачка Блея прошлой ночью. В руках его был пластиковый брусок, который прикрепили в виде неправильной формы блюдца под днищем машины Блея. В середине бруска находился крохотный радиоприемник. Передатчик стоял на подоконнике перед Херити. Маленький черный металлический прямоугольник имел крохотную проволочную антенну и два утопленных в корпус двухпозиционных переключателя: один выкрашен в желтый, а другой в красный цвет. Желтый включал питание, красный – передачу.

Херити взглянул на часы и понял, что прошло уже пять минут после Часа Ноль. Блей не виноват. Проклятая пробка!

– Прибереги свои чертовы часы для Блея, – сказал руководитель их группы. – Старый ублюдок мог бы ехать и трамваем.

– Какие у него политические убеждения? – спросил Гривз.

– Кому какое дело до его убеждений? – возразил Херити. – Он нам идеально подходит и умрет ради великого дела.

– На улице будет много народу, – сказал Гривз. – И туристы там будут. Это так же верно, как и то, что в аду полно британцев.

– Мы предупреждали, чтобы они остановили ольстерских мальчиков, – рявкнул Херити. «Временами Гривз похож на болтливую бабу!» – Они знали, чего ожидать, когда не стали нас слушать.

Все уладилось. И теперь автомобиль Блея снова полз к углу Графтон-стрит в направлении массы пешеходов, среди которых наверняка было множество туристов.

Джона Роя О'Нейла, его жену Мери и их пятилетних двойняшек, Кевина и Мейрид, можно было бы классифицировать как туристов. Джон рассчитывал пробыть в Ирландии шесть месяцев до завершения исследования, результаты которого открывали новые горизонты.

«Обзор ирландских генетических исследований».

Он подумал, что-заголовок напыщенный, но это только прикрытие. Настоящее исследование состояло в восприятии новой генетики римско-католическим обществом; Нужно было выяснить, сможет ли справиться это общество со взрывоопасными возможностями молекулярной биологии.

В это утро проект занимал большую часть мыслей Джона. Оставшаяся малая часть была занята необходимыми приготовлениями. Нужно было перевести деньги из Америки в Союзный Ирландский банк. Мери хотела отправиться по магазинам за свитерами, «чтобы нашим дорогушам было тепло по вечерам».

– Пойтемм, – поддразнивал ее Джон, когда они вышли из отеля «Шелбурн», ступив в сутолоку туристов и бизнесменов. – Всего четыре дня в Ирландии, а говоришь уже как местная.

– А почему бы и нет? – возразила она. – К тому же обе мои бабушки из Лаймерика.

Мери засмеялась, обратив на себя несколько любопытных взглядов. Дети дергали ее, озабоченные тем, чтобы за покупками не ушли без них.

«Ирландия подходит Мери», – подумал Джон. У нее бледная чистая кожа и темно-голубые глаза. Черные как смоль волосы, «испанские волосы», как их называла ее семья – обрамляли довольно-таки круглое лицо. Привлекательное лицо. Ирландская кожа и ирландские черты. Он нагнулся и поцеловал ее перед уходом. Это вызвало на лице Мери румянец, но она была довольна таким проявлением привязанности и послала ему теплую улыбку при расставании. Джон быстро шагал, мурлыча себе под нос. Ему стало забавно, когда он узнал мотив: «Ах, что за прекрасное утро!»

В эту среду у Джона была назначена встреча для «перевода средств из-за рубежа». На два часа пополудни в Союзном Ирландском банке на углу Графтон и Чатэм. Прямо при входе в банк висело объявление, белыми буквами на черном: «Посетителям, не являющимся постоянными клиентами, – наверх». Охранник в форме проводил его вверх по лестнице в офис управляющего банком Чарльза Малрейна, маленького нервного человека с волосами цвета пакли и бледно-голубыми глазами за стеклами очков в золотой оправе. У Малрейна была привычка трогать уголки своего рта указательным пальцем, сначала слева, потом справа. Затем следовало быстрое прикосновение к галстуку. Он пошутил насчет того, что у него офис на первом этаже «то, что вы, американцы, называете вторым».

– Это сбивает с толку, пока не сообразишь, что к чему, – согласился Джон.

– Что ж! – Быстрое прикосновение к губам и галстуку. – Вы понимаете, что мы могли бы спокойно все проделать в главном офисе, но…

– Когда я позвонил, меня заверили, что это…

– По желанию клиента, – сказал Малрейн. Он взял со своего стола папку, заглянул в нее и кивнул. – Да, эта сумма… если вам будет здесь удобно, я только возьму соответствующие бланки и тотчас же вернусь.

Малрейн вышел, скупо улыбнувшись Джону в дверях.

Джон подошел к окну и отодвинул тяжелую кружевную портьеру, чтобы посмотреть вниз на Графтон-стрит. Тротуары были заполнены людьми. Транспорт в два ряда загромождал улицу и медленно продвигался в его сторону. Рабочий чистил ограждение на крыше торгового центра наискосок через улицу – одетая в белое фигура со щеткой на длинной ручке. Он стоял, вырисовываясь на фоне ряда из пяти колпаков на дымоходах.

Взглянув на закрытую дверь офиса управляющего, Джон удивился, почему его так долго нет. Проклятые здешние формальности. Джон посмотрел на свои часы. Мери придет с детьми через несколько минут. Они собирались выпить чаю, а потом Джон пошел бы по Графтон до Тринити Колледж и приступил бы к работе в библиотеке. Это было бы, собственно, началом его исследовательского проекта.

Лишь много позднее Джон сможет оглядываться назад, на эти несколько минут перед окном управляющего банком на «первом этаже» и размышлять о том, как без его ведома была приведена в движение иная последовательность событий. Нечто неизбежное, вроде кинофильма, где один кадр следует за другим, и нет никаких шансов на отклонение от этого пути. Все сконцентрировалось вокруг старого автомобиля Френсиса Блея и маленького передатчика в руках непреклонного человека, наблюдающего из открытого окна, выходящего в тот угол, где Графтон встречалась со Сент-Стефенс Грин.

Блей, терпеливый, как всегда, неспешно продвигался вперед в потоке транспорта. Херити, на своем удобном наблюдательном пункте в окне, дернул переключатель питания своего передатчика, удостоверившись, что провод антенны свисает через подоконник.

Когда Блей приблизился к углу Графтон, толпа пешеходов вынудила его остановиться, и он пропустил переключение светофора. Он услышал, как туристический автобус выбрался на свободное место справа от него и покатил, грохоча мощным дизелем. Слева от него на здании были сооружены заграждения, и над грубой конструкцией была поднята большая белая на красном вывеска: «Реконструкция здания будет производиться „Дж. Тоттенхем Сонс, Лтд“. Блей посмотрел направо и, заметив высокую бело-голубую вывеску кафетерия „Престиж“, ощутил легкий приступ голода. Пешеходный переход рядом с ним был запружен людьми, дожидающимися возможности пересечь Сент-Стефенс Грин. Другие прокладывали себе путь между остановившимися на Графтон машинами, блокируя дорогу Блею. Толпа пешеходов вокруг машины Блея была чрезвычайно плотной. Люди сновали и перед автомобилем и позади него. Женщина в коричневом твидовом пальто, зажав под правым локтем белый сверток и держа за руки двоих маленьких детей, стояла в нерешительности около правого переднего крыла автомобиля Блея, высматривая возможность протиснуться сквозь давку.

Джон Рой О'Нейл, стоя у окна управляющего банком, узнал Мери. Он увидел знакомое пальто и узнал ее манеру держать голову с шапкой блестящих смоляных волос. Джон улыбнулся. Спешащие взрослые загораживали от него двойняшек. Но он понял, по позе Мери, что она держит их за руки. Маленький просвет в толпе позволил Джону увидеть мельком макушку Кевина и старый «форд» с высунувшимся локтем водителя в коричневом свитере. «Где же этот проклятый управляющий? – Джон недоумевал. – Она с минуты на минуту будет здесь».

Он опустил плотную кружевную портьеру и еще раз взглянул на часы.

В открытом окне, выше и позади Блея, Херити еще раз кивнул сам себе. Он отступил от окна и дернул второй переключатель на своем передатчике.

Автомобиль Блея расцвел огненным шаром, разбрасывая вокруг мелкие куски. Бомба, взорвавшись почти под ногами Блея, выбросила вверх вместе со здоровым куском крыши автомобиля его смятое, разбитое тело. Изрядный кусок крыши машины понесся вверх по плавной дуге, чтобы обрушиться на здание «Ириш Пеманент Сошети», снося колпаки дымоходов и шифер.

Бомба не была достаточно мощной, чтобы натворить подобное, но была размещена со знанием дела. Старый автомобиль превратился в рваные клочки металла и стекла – оранжевый шар огня, сеющий смертельную шрапнель. Кусок капота машины обезглавил Мери О'Нейл. Двойняшки стали частью кровавого месива, брошенного взрывом на железное ограждение по другую сторону Сент-Стефенс Грин. Впоследствии их тела было проще опознать, потому что они были единственными детьми в этой толпе.

Херити не задержался, чтобы взглянуть на плоды своих трудов. Ему все рассказал звук взрыва. Он спрятал передатчик в маленький потертый зеленый военный ранец, запихнул поверх него старый желтый свитер, затянул ремешки чехла и перекинул ранец через плечо. Херити покинул здание через черный ход, окрыленный успехом и удовлетворенный. Барни и его группа получат это послание!

Джон О'Нейл поднял взгляд от своих часов как раз тогда, когда оранжевая вспышка взрыва поглотила Мери. От кусков разбитого оконного стекла его спасла плотная портьера, отклонившая все осколки, кроме одного. Один маленький осколок зацепил кожу на его черепе. Ударная волна сбила с ног, бросив назад на стол.

Джон упал на бок, потеряв на мгновение сознание. Но он поднялся на колени, когда в комнату ворвался управляющий банком, крича:

– Боже милостивый! Что это было?

Джон, шатаясь, поднялся на ноги, отвергая и вопрос, и ответ, грохотавший в его мозгу, словно отголосок взрыва. Он пробрался мимо управляющего и вышел из офиса. Джон все еще был в шоке, но те то само нашло дорогу вниз по лестнице. Внизу он оттолкнул плечом в сторону какую-то женщину и, пошатываясь, выбрался на улицу, где вклинился в толпу, спешащую к месту взрыва. В воздухе стоял запах горелого железа, звуки плача и воплей.

Лишь несколько секунд Джон был частью людской толчеи, теснимой назад полицией и непострадавшими гражданскими, привлеченными для оцепления. Джон локтями проложил себе путь вперед.

– Моя жена! – кричал он. – Я ее видел! Она была там! Моя жена и мои дети!

Полицейский схватил Джона за руки и развернул кругом, закрыв от него зрелище перемешанных тряпок и окровавленной плоти, разбросанных по другую сторону улицы.

Стоны раненых, мольбы о помощи и крики ужаса привели Джона в состояние бессмысленной ярости. «Мери нуждается во мне!» Он бешено сопротивлялся.

– Мери! Она была прямо перед…

– Сюда едет «Скорая помощь», сэр! Помощь близко. Вы должны успокоиться. Сейчас вам туда нельзя.

Женщина слева от Джона сказала:

– Пропустите меня. Я медсестра.

Джон перестал сопротивляться полицейскому.

Людям помогают. Там медсестра.

– Во всем разберутся до мельчайших подробностей, сэр, – сказал полицейский. Голос его был раздражающе спокоен. – Что за скверный порез у вас на голове. Давайте-ка я помогу вам перейти через улицу туда, куда приедет «Скорая помощь».

Джон позволил провести себя по проходу сквозь толпу, видя любопытные взгляды, слыша всхлипы и призывы к Богу «взглянуть туда» – внушающие страх голоса, рассказывающие ему о том, чего он не хотел видеть. Хотя он знал, что там. И позади помогавшего ему полицейского кое-что было видно мельком на свободном от людей пространстве у здания через улицу от газона.

– Ну вот, сэр, – сказал полицейский. – Здесь о вас позаботятся. – Потом еще кому-то: – Думаю, его зацепило случайным осколком. Кровотечение, кажется, остановилось.

Джон стоял, прислонившись спиной к посеченной кирпичной стене, с которой все еще осыпалась пыль от взрыва. Под ногами хрустело битое стекло. Сквозь просвет в толпе справа от себя он мог видеть часть кровавого месива на углу. Людей, передвигающихся и склоняющихся над разбитыми телами. Ему показалось, что он узнает пальто Мери позади коленопреклоненного священника. Где-то внутри его возникло ощущение понимания этой сцены. Однако сознание оставалось замороженным, бесстрастно запертое в окаменевших мыслях. Если Джон позволит себе думать свободно, тогда события потекут, время продолжится… время без Мери и детей. Это было так, словно крохотный драгоценный камешек сознания оставался незатронутым внутри его, понимая, ЗНАЯ… но больше ничему нельзя было позволить шевелиться.

Кто-то дотронулся до его руки.

Джона словно ударило током. У него вырвался вопль – агонизирующий, разносящийся эхом по улице, заставляющий людей оборачиваться, чтобы взглянуть на него. Вспышка фотографа ослепила его на время, оборвав вопль, но Джон все еще слышал его у себя в голове. Это было нечто большее, чем просто крик. Это зарождалось глубже, исходя из какого-то места в душе, о котором Джон не подозревал, и у него не было от этого защиты. Его ухватили двое одетых в белое санитаров «Скорой помощи». Он чувствовал, как с него стянули пальто, разорвали рубашку. Потом укол шприца в руку. Джона затолкали в машину, когда охватившая его дремота затопила сознание, отключив начисто память.

Долгое время он не сможет вспомнить эти так потрясшие его минуты. Джон сможет припомнить маленький автомобиль, локоть в коричневом свитере в его окне и больше ничего. Он знал, что видел то, что видел: взрыв, смерть. Рациональное мышление принимало факты. «Раз я стоял у окна, то должен был видеть взрыв». Но подробности были скрыты за завесой, сквозь которую он не мог проникнуть. Они лежали замороженные в глубине его, требуя действия, ибо, оттаяв, они бы его уничтожили.

1

Отчаяние и печаль больше подходят кельтскому уму, чем радость и победа. У кельта в каждой радости есть примесь печали. Каждая победа ведет к отчаянию.

Финтан Крейг Доэни

Стивен Броудер прочитал о взрыве на Графтон-стрит, сидя на газоне во дворе медицинского факультета колледжа в Корке. Студент третьего курса Броудер уже достаточно был знаком с учебной рутиной, чтобы предоставить себе долгий перерыв на ленч и возможность захлопнуть книжки и перевести дух между занятиями. Однако для ленча он выбрал именно это место, поскольку здесь ему частенько составляли компанию студентки-медсестры, среди которых он особенно выделял Кетлин О'Хара.

Был теплый день, и это многих привело во двор. Все они предпочли газон каменному готическому уродству здания факультета, напоминавшему скорее старую тюрьму, захватившую это место, чем современное медицинское учреждение. Выходящий в Корке «Экзаминер» в его руках предназначался всего лишь для подстилки, но его внимание привлекла фотография вопящего человека – «Американский турист лишается семьи», – и Стивен прочел историю, потрясшую его.

Увлечение Броудера Кетлин О'Хара не прошло незамеченным среди студенток-медсестер. Они теперь поддразнивали ее на этот счет.

– Вот он, Кети. Я одолжу тебе носовой платок, чтобы уронить перед ним.

Кети краснела, но не могла удержаться, чтобы не поглядывать через газон на Броудера. Он был тощим, глуповатым на вид юношей с песочного цвета волосами и широко расставленными голубыми глазами. Судя по его манерам, Стивен обещал стать одним из тех сутулых врачей общей практики, чья доброта пробуждает в пациентах великую веру. Ей нравилась его задумчивость. Робость непременно станет скромностью ученого и мрачной строгостью, что хорошо бы подошло к окончательно определившимся чертам его лица.

Броудер оторвался от своей газеты и встретился глазами с Кети. Он быстро отвел взгляд. Стивен уже две недели пытался набраться смелости и изыскать способ попросить ее прогуляться с ним куда-нибудь. Он теперь ругал себя за то, что не улыбнулся ей в ответ. Броудер не мог бы толком определить, чем привлекает его Кетлин. У нее была юная фигура, слегка крепковатая, но миловидная. Тонкие сосуды кожи придавали цвету лица розовый оттенок. Волосы у нее были ярко-рыжими, часть наследия викингов. Темно-коричневые глаза были довольно глубоко посажены под широкими бровями. Стивен знал, что Кетлин имеет репутацию хорошего работника, что она смышленая и веселая. Он слышал, как другая студентка говорила про нее:

– Она не красавица, но достаточно хороша, чтобы заполучить себе мужа.

«По-своему она прекрасна», – подумал он.

Броудер снова взглянул на нее, и их глаза встретились. Кетлин улыбнулась, и он заставил себя улыбнуться в ответ, прежде чем контакт оборвался. Сердце его сильно колотилось, и Стивен склонился над газетой, чтобы отвлечься. Вопящий мужчина на фотографии, казалось, уставился прямо на него, заставив Стивена похолодеть. Вся семья бедняги погибла в том взрыве – жена и двое детей. На мгновение у Броудера возникла фантастическая мысль о себе самом, женатом на Кети О'Хара, – ну, и дети, конечно. И они погибли бы. Все. Без всякого предупреждения. Все, что обусловило выбор профессии для Стивена Броудера, чувствовало себя оскорбленным этим взрывом.

Неужели что-то стоило того?

Даже воссоединение Ирландии, о котором он молился по праздникам, – могло ли оно оправдать этот акт?

Согласно статье в «Экзаминере», ответственность на себя взяла отколовшаяся группировка ИРА, так называемые «Непримиримые». У Броудера были друзья в Ирландской Республиканской Армии. Один из его товарищей по учебе делал для них взрывчатку. Понять симпатии студентов колледжа было нетрудно. Они хотели, чтобы британцы убирались.

ПРОКЛЯТЫЕ БРИТАНЦЫ!

Броудер чувствовал, что разрывается между своими симпатиями к республиканцам и потрясением от того, что эти люди натворили в Дублине. Тридцать одна смерть. Семьдесят шесть покалеченных и раненых. И все потому, что кое-кто в нижней палате парламента, по сообщениям, колебался, поговаривая о «компромиссе». С британцами не может быть никакого компромисса. Никогда!

Но решат ли бомбы хоть что-нибудь?

На его газету упала тень. Броудер поднял глаза и увидел Кети О'Хара, стоящую тут и смотрящую на него сверху вниз. Он поспешно вскочил, уронив с колен учебник по анатомии и упустив часть своей газеты. Стивен смотрел на Кети сверху, неожиданно сообразив, что намного выше ее, больше, чем на голову.

– Вы Стивен Броудер, не так ли? – спросила она.

– Да. Да, это я.

У нее восхитительно мягкий голос, подумал Стивен. И внезапно он понял, насколько это ценно для медсестры. Это был успокаивающий голос. Он придал ему храбрости.

– А вы Кети О'Хара, – умудрился выговорить Стивен.

Она кивнула.

– Я видела, вы читаете про этот взрыв. Тот, что в Дублине. Как это ужасно!

– Это так, – согласился Стивен. А потом, пока не растерял мужества: – Вы должны сейчас возвращаться на занятия?

– У меня только несколько минут.

– А когда вы заканчиваете? – он знал, что покраснел, задавая вопрос.

Кетлин потупила глаза. «Какие у нее длинные ресницы», – подумал Стивен. Они лежали на ее щеках, как перышки.

– Мне бы хотелось вас увидеть, – сказал он. И это была истинная правда. Стивен не мог оторвать от нее глаз.

– Меня ждут домой к половине пятого, – ответила Кетлин, глядя на него.

– Возможно, мы могли бы выпить чаю по дороге.

– Тогда встретимся здесь после занятий? – предложил, Стивен.

– Да. – Она улыбнулась и присоединилась к своим подружкам.

Одна из студенток-медсестер, наблюдавшая за этими двумя, шепнула приятельнице:

– Господи! Я так рада, что это наконец-то произошло.

2

Священная Ирландия была всего лишь именем, мифом, мечтой, не имевшей связи с какой бы то ни было реальностью. Это была наша традиция, часть нашей репутации, заодно с мифом о том, что у нас есть только честь, добытая в славной битве.

Отец Майкл Фланнери

Джон Рой О'Нейл, проснувшись, увидел находящегося рядом с ним священника и врача, стоявшего в изножье кровати. Он мог ощущать кровать под собой и запах антисептика. Значит, это больница. Доктор был высокий пожилой человек с сединой на висках. Он был одет в зеленый уличный жакет, в кармане его был стетоскоп.

– Почему я тут? – удивился Джон.

Он видел, что это была больничная палата. Здесь стояли другие кровати с лежащими на них фигурами. Это была совершенно безличная комната, место, умышленно оформленное так, чтобы сводить на нет личность обитателя. Словно некто постарался, сознательно и с огромной долей ненависти, сотворить место, не отражающее человеческого тепла. Если бы эту комнату охарактеризовать одним предложением, то получилось бы что-то наподобие «вы здесь надолго не задержитесь».

Джон попытался глотнуть. Горло его болело. Ему снилась Мери. Во сне она уплывала прочь от него в огромное синее водное пространство. Движения ее не сопровождались звуком, даже когда он видел, как плещется вода.

– Я иду за детьми, – сказала Мери. Джон слышал сказанное, но плавание ее было по-прежнему беззвучным.

Во сне сама собою пришла мысль: «Ну конечно. Она должна идти за детьми. Она будет им нужна».

Во сне он мог чувствовать сознание Мери, словно это было его собственное. Ее сознание казалось необычно прозрачным, словно вследствие лихорадки.

– Я не могу ощутить своего тела, – сказала она. – Бедный Джон. Я люблю тебя.

Потом он проснулся, глаза его горели от слез. А тут еще священник с врачом. Это было зеленое помещение с запахом карболки, сильно отличающееся от его воспоминаний об американских больницах. Вокруг суетились сестры в чепцах. Когда одна из них увидела, что Джон проснулся, то заторопилась прочь. Штора над единственным высоким окном слева от врача была поднята. Снаружи было темно. Значит, была ночь. Свет исходил от неприкрытых электрических ламп, свисавших с высокого потолка на длинных проводах. Доктор изучал термограмму, прикрепленную на шнурке в ногах кровати.

– Он проснулся, – сказал священник.

Врач позволил термограмме упасть и повиснуть на своем шнуре. Он посмотрел вдоль кровати на Джона.

– Мистер О'Нейл, с вами все будет в порядке. К утру станете как огурчик. – Врач повернулся и вышел.

Священник наклонился к Джону.

– Вы католик, сэр?

– Католик? – Вопрос показался безумным. – Я… я… приход святой Розы… – А зачем, собственно, ему рассказывать священнику, как называется его приход?

Тот положил мягкую руку на плечо Джона.

– Ну-ну. Я все прекрасно понимаю.

Джон закрыл глаза. Он услышал звук передвигаемого по полу стула. Когда открыл глаза, увидел, что священник сел, приблизив к нему свое лицо.

– Я отец Девин, – сказал священник. – Мы знаем, кто вы, мистер О'Нейл, из ваших вещей. Вы случайно не имеете отношения к О'Нейлам из Кулани?

– Что? – Джон попытался приподняться, но у него начала кружиться голова. – Я… нет. Я не знаю.

– Было бы хорошо, если бы вы были в кругу семьи в такое время. Тело вашей жены опознали – по ее кошельку. Я не буду вдаваться в подробности.

«Какие подробности?» – удивился Джон. Он припомнил окровавленную кучку твида, но не смог привязать ее ко времени и пространству.

– Скверные новости я вам принес, мистер О'Нейл, – сказал отец Девин.

– Наши дети, – Джон задыхался, цепляясь за надежду. – С ней были двойняшки.

– Ох, – сказал отец Девин, – ну что до этого, я не знаю. Прошло довольно много времени, и вся грязная работа была закончена, но… детишки были с ней, когда…

– Она держала их за руки.

– Тогда я бы не надеялся. Что за ужасное происшествие! Мы помолимся за души тех, кого вы так любили?

– Помолимся? – Джон отвернулся, задохнувшись. – Он слышал скрип стула и приближающиеся шаги. Женский голос сказал: «Отец…», потом еще что-то, чего Джон не смог разобрать.

Священник что-то тихо и невнятно пробормотал в ответ. Потом отчетливый женский голос: «Матерь милосердная! Сразу и жена, и двое малышей! Ох, бедняга».

Джон повернулся обратно как раз вовремя, чтобы увидеть уходящую медицинскую сестру с напряженно выпрямленной спиной. Священник стоял рядом с ним.

– Ваши жена и дети также были католиками? – спросил отец Девин.

Джон покачал головой. Он чувствовал головокружение и лихорадку. К чему эти вопросы?

– Смешанный брак, а? – голос отца Девлина, пришедшего к неверному заключению, звучал обличающе. – Ну что ж, тем не менее я не отвращаю вас от своего сердца. Останки забрали в морг. Вы можете утром принять решение, как поступить с ними.

«Останки? – подумал Джон. – Он говорит о Мери и двойняшках».

Вернулся врач и прошел с противоположной от священника стороны кровати. Джон повернулся к врачу и увидел, как рядом с ним, как по волшебству, возникла медсестра. На ней был белый передник поверх зеленого платья, а ее волосы были убраны под тугой чепец. Лицо ее было узким и властным. В правой руке она держала шприц.

– Кое-что, что поможет вам заснуть, – сказал врач.

Отец Девин произнес:

– Утром прибудут гвардейцы, чтобы поговорить с вами. Пошлите за мной, когда они уйдут.

– Мы сейчас погасим свет, – сказал врач.

– И самое время, – у медсестры был требовательный голос с изрядной долей резкости, покровительственный голос. Он цеплялся за эту мысль, когда его окутал сон.

Утро началось со звуков грохота суден на тележке. Проснувшись, Джон увидел на том месте, где сидел священник, полицейского офицера в форме.

– Мне сказали, что вы скоро проснетесь, – сказал офицер. У него был сочный тенор и квадратное лицо с набухшими венами. Свою фуражку он неловко зажал под левой рукой. Офицер вытянул из бокового кармана маленькую записную книжку и приготовился писать. – Я не буду вас слишком беспокоить, мистер О'Нейл, но я уверен, вы понимаете, что есть вещи, которые мы обязаны делать.

– Чего вы хотите? – голос Джона напоминал карканье. В голове у него все еще был туман.

– Не могли бы вы рассказать мне, чем вы занимались в Ирландской Республике, сэр?

Джон уставился на офицера. «Занимался?» Какое-то время вопрос бесцельно блуждал в его сознании. В голове у него было смутно, и соображал он с трудом. Джон выдавил из себя ответ.

– Я… грант от фонда… веду исследования.

– А какова природа этих исследований?

– Ген… генетика.

Офицер сделал запись в своем блокноте, затем:

– И это ваша профессия, исследователь?

– Я преподаю молекулярную биологию, биохимию… и… – он сделал глубокий дрожащий вдох. – Еще факультет фармакологии.

– И все в этом Хайленд Парк в штате Миннесота? Мы просмотрели ваши бумаги, вы понимаете?

– Рядом… неподалеку.

– Ваша семья была с вами здесь, в Ирландской Республике?

– Мы… собирались посмотреть…

– Понимаю. – Офицер занес это в свой блокнот.

Джон пытался преодолеть стеснение в груди. Немного погодя он услышал свой голос:

– Кто это сделал?

– Сэр?

– Бомба?

Лицо офицера окаменело.

– Говорят, это «Провос». Непримиримые.

Джона пронзило холодом. Твердая подушка у него под шеей показалась влажной и холодной. Патриоты? Убийцы – патриоты?

Позднее, оглядываясь назад, Джон сочтет этот момент началом той ярости, что завладела всей его жизнью. Это был момент, когда он пообещал:

– Вы заплатите. О, как вы заплатите! – И в мозгу его не было ни малейшего сомнения в том, каким образом он заставит их заплатить.

3

Вы понимаете, что один этот человек меняет политическую карту мира?

Генерал Люциус Горман, советник президента США по иностранным делам, в разговоре с министром обороны

В течение недели, предшествовавшей первой годовщине взрыва бомбы на Графтон-стрит, начали прибывать письма с предупреждениями. Первое было приурочено так, чтобы достичь Ирландии слишком поздно для того, чтобы предпринять встречные действия. Другие попали к мировым лидерам, где были расценены как бредовые или были переадресованы специалистам. На первых порах письма были многочисленны – на радио, и в отделы новостей телевидения, в газеты, премьерам и президентам, церковным лидерам. Впоследствии установили, что одно из первых писем было доставлено редактору газеты на О'Коннел-стрит Дублина.

Редактор, Алекс Колеман, был смуглым, энергичным мужчиной, скрывающим свою напористость под, как правило, мягкими манерами, даже будучи в бешенстве. Среди своего окружения он считался чудаком из-за убеждений трезвенника, но никто не сомневался в его проницательности и хватке на хорошую историю.

Колеман несколько раз перечитал письмо, время от времени поднимая от него глаза, чтобы взглянуть из своего окна на третьем этаже на улицу, где утреннее дублинское движение уже начало смерзаться в свой обычный, тщетно пытающийся ползти сгусток.

«Бредовое письмо?»

Оно отнюдь не вызывало такого ощущения. От предостережений и угроз у него поползли мурашки по коже. Возможно ли это? Слова несли на себя печать образованности и изощренности. Письмо было отпечатано на мелованной бумаге. Он потер бумагу между пальцами. Дорогой сорт. Оуни О'Мор, личный секретарь Колемана прицепил к письму записку: «Надеюсь, это бред. Не позвонить ли нам в полицию?»

Значит, оно встревожило Оуни.

Колеман еще раз перечитал письмо, выискивая какую-нибудь причину, чтобы проигнорировать его. Чуть позже он положил перед собой развернутое письмо и включил интерком, вызывая Оуни.

– Сэр? – в голосе Оуни всегда была военная резкость.

– Проверь-ка обстановку на острове Эчилл, Оуни, осиных гнезд не вороши, просто поищи, нет ли там какого-нибудь необычного шевеления.

– Сейчас.

Колеман снова обратил свое внимание на письмо. Оно было такое чертовски прямое, такое ясное и откровенное. Чувствовался могучий интеллект и… да, ужасающее намерение. Сначала была обычная угроза насчет публикации, «а не то», но потом… «Я собираюсь надлежащим образом отомстить всей Ирландии, Великобритании и Ливии».

Тревожное воспоминание зазвенело колокольчиком в памяти Колемана.

«Вы причинили мне зло, убив тех, кого я так любил. Я сам, лично, призываю вас к ответу. Вы убили мою Мери и наших детей, Кевина и Мейрид. Я поклялся тройной клятвой на их могиле. Я буду отомщен таким же способом».

Колеман снова включил интерком и попросил Оуни проверить эти имена.

– И пока ты тут, позвони в университетскую больницу. Узнай, можно ли мне связаться с Фином Доэни.

– Это, должно быть, Финтан Крейг Доэни, сэр?

– Верно.

Колеман еще раз перечитал письмо. Его прервали одновременно телефон и интерком. Голос Оуни произнес:

– Доктор Доэни на линии, сэр.

Колеман снял трубку.

– Фин?

– Что у тебя там стряслось, Алекс? Оуни О'Мор мечется словно ошпаренный.

– Я получил письмо с угрозами, Фин. И в нем кое-какая техническая чепуха. Можешь уделить мне минутку?

– Продолжай, – голос Доэни эхом отдавался в трубке, словно он находился где-то в глубокой пещере.

– С тобой кто-то есть? – спросил Колеман.

– Нет. Что тебя так испугало?

Колеман вздохнул и обратился к письму, выделяя технические подробности для Доэни.

– По этому трудно что-то определить, – сказал Доэни. – Но я не могу придраться к его ссылкам на процесс рекомбинации ДНК. Понимаешь, Алекс, таким путем можно получить новый вирус… но этот…

– Реальна ли эта угроза?

– Я бы сказал, что, несмотря на некоторые сомнительные места, да.

– Тогда я могу проигнорировать это дело?

– Я бы позвонил в полицию.

– Могу ли я сделать что-то еще?

– Мне нужно подумать.

– И еще одно, Фин! Ни слова об этом, пока я все не раскрутил.

– Ах ты, пронырливый газетчик!

Но Колеман почувствовал успокоившую его нотку смеха в голосе Доэни.»…некоторые сомнительные места, да». Значит, Доэни не слишком обеспокоен. Хотя это по-прежнему хороший сюжет, подумалось Колеману, когда он положил трубку на рычаг. Мщение жертвы взрыва бомбы. Медицинский эксперт говорит – это возможно.

В интеркоме раздался голос Оуни:

– Сэр, та бомба на Графтон и Сент-Стефенс Грин. Помните это?

– То кровавое событие?

– Трое жертв носят те имена, что в письме, сэр. Там погибли Мери О'Нейл со своими детьми, Кевином и Мейрид.

– Да, американцы. Я помню.

– Муж стоял у окна в банке на этой улице и видел, как все произошло. Его звали… – Оуни помолчал и выдохнул: – Доктор Джон Рой О'Нейл.

– Медик?

– Нет, какой-то профессор. Он был здесь с работой по одному из тех дел с грантами, которые они так любят, – изучение состояния дел в генетике или чего-то… да, то, о чем говорится в нашей истории. Генетические исследования.

– Генетика, – Колеман задумался.

– Хорошо согласуется с нашей историей, сэр. Этот О'Нейл был как-то связан с физической химией. Биофизик. И преподавал на каком-то фармацевтическом факультете в Штатах. Говорят, он еще владел там аптекой.

Колеман внезапно содрогнулся. Он чувствовал, что некое зло пробралось под поверхность его земли, нечто более ядовитое, нежели любая из проклятых святым Патриком змей. Та взорванная Ирландской Республиканской Армией бомба могла получить известность как наиболее ужасная ошибка за всю историю человечества.

– Есть ли какая-нибудь возможность попасть на Эчилл? – спросил Колеман.

– Линии забиты, сэр. Не послать ли нам самолет?

– Пока не надо. Свяжитесь с полицией. Если телефоны на Эчилле не работают, то им, должно быть, что-то об этом известно. Вы сняли копию с этого письма?

– Две копии, сэр.

– Им понадобится оригинал…

– Если они не получили такое же послание.

– Я думал об этом. Мне просто не хочется раскрывать карты. Мы можем быть здесь первыми. Во всяком случае, у нас есть шанс. – Колеман взглянул на письмо у себя на столе. – Как бы то ни было, не думаю, что мы сможем снять с него отпечатки пальцев.

– Мы продолжаем работать с этим сюжетом, сэр?

– Оуни, я почти боюсь не публиковать его. Есть в нем что-то. И такой выбор Эчилла… «демонстрация», как он говорит.

– Сэр, вы подумали о панике, что может…

– Просто свяжи меня с полицией.

– Сейчас, сэр!

Колеман поднял трубку и позвонил жене домой; говорил он повелительным тоном и сделал так, что разговор быстро закончился.

– Ожидаются неприятности из-за того сюжета, что мы собираемся публиковать, – объяснил он. – Я хочу, чтобы ты взяла мальчиков и уехала к своему брату в Мадрид.

Когда она начала протестовать, Колеман прервал ее:

– Будет скверно… я так думаю. Если вы будете здесь, я буду уязвим. Не теряй времени – просто уезжай. Позвони мне из Мадрида, и я тебе все объясню.

Он повесил трубку, чувствуя себя несколько глуповато, но ощущая облегчение. Паника? Если его опасения подтвердятся, тут будет кое-что похуже паники. Колеман уставился на письмо, сосредоточившись на подписи: «Безумец».

Колеман медленно покачал головой. Он припомнил историю ирландского гробовщика, который, делая надгробие над могилой своей жены на кладбище в Квебеке, дал обет: «На кресте, Мери, я клянусь отомстить за твою смерть».

Жену О'Нейла звали Мери. И теперь, если это был О'Нейл, он называл себя просто – Безумец.

4

Мои воспоминания, это пытка – прекрасная пытка.

Джозеф Херити

В Джоне Рое О'Нейле медленно накапливались изменения. Иногда его неожиданно бросало в дрожь, сердце колотилось, пот выступал по всему телу. В таких случаях он задумывался о старой вере в одержимость. Это было похоже на то, будто иная личность овладевала его телом и нервами.

Много позднее Джон достиг личной согласованности с этим Другим, ощущая даже близость и тождественность с ним. Он думал тогда об этом, как о частичном результате своих собственных усилий, частично как о чем-то, восставшем из первобытной тьмы, создании, специально предназначенном для мести. Конечно, его Старая Личность и не помышляла о подобном поступке. Доброжелательный учитель ни на мгновение не мог бы задуматься над подобным планом. Другой должен был стать первым.

По мере прогрессирования изменений он начал думать о себе как о воплощенной Немезиде. Эта Немезида была порождена кровавым прошлым Ирландии, предательствами и убийствами, и даже несла с собой воздаяние за уничтожение кельтами первых людей, обитавших в Ирландии до того, как туда хлынули волны захватчиков из Британии и с континента. Джон тогда рассматривал себя в качестве воплощения всех накопленных обид, пережитых кем бы то ни было в Ирландии. Это был глас Немезиды:

– Довольно! Хватит!

Но Другой спрашивал:

– А почему Ирландия одна должна отвечать за все?

Террористов, убивших Мери и двойняшек, обучили и вооружили в Ливии. И в общей грязи была и грязная рука Англии – восемь сотен лет циничного угнетения – «Ирландия, нечистая совесть английского правящего класса».

По мере того как эти изменения укреплялись в избранном им направлении, Джон замечал удивительные перемены своего внешнего облика. Прежний пухлый человек подтянулся, став стройным нервным мужчиной, избегавшим старых друзей, отказывающимся отвечать на телефонные звонки и пренебрегавшим встречами. Поначалу люди делали скидки: «Ужасный шок от такой трагедии…» Фонд, пославший его в Ирландию, предоставил ему непрошеную отсрочку проекта, спросив в вежливом письме, не желает ли он передать его другому исследователю. Факультет продлил его отпуск. Макс Дани, управлявший семейной аптекой, принял на себя побольше деловых обязанностей и сказал Джону, чтобы тот не беспокоился ни о чем, кроме приведения своей жизни в норму.

Джон едва отметил мимоходом все эти вещи. Внутреннее изменение превратилось для него в навязчивую идею. Потом одним субботним утром он посмотрел на себя в зеркало ванной комнаты и понял, что ему следует действовать. Мери с двойняшками уже четыре месяца как умерли и похоронены. Другой был теперь в нем силен – новое лицо, новая личность. Джон стоял в верхней ванной дома, купленного им и Мери, когда они впервые узнали про ее беременность. Через открытое окно до него доносились звуки старого университетского городка. В воздухе пахло дождем, но прогноз на следующие две недели предсказывал «более теплую, чем обычно» погоду. Джону было слышно, как на улице мистер Нери заводит свою мощную косилку. Мимо протренькал звонок велосипеда. Дети кричали по дороге в парк. Был уже сентябрь – Джон это знал. И он помнил, как Кевин и Мейрид кричали, играя во дворе.

Нери выключил свою косилку. Он был одним из самых настойчивых посетителей. «Бедняга, скоро от вас только кожа да кости останутся!» Но у мистера Нери была младшая сестра, незамужняя и жаждущая иметь семью. На круглом лице мистера Нери проступал облик свахи.

Джон наклонился ближе к зеркалу и внимательно посмотрел на себя. Изменения… не то чтобы совсем чужак, но чужой. «У них не будет ни одной фотографии этого лица», – подумал он. Но они сделают рисунки и распространят их повсюду. В этот момент, все еще держа эту мысль в голове, Джон знал, что собирается сделать это, знал, что способен на это и непременно сделает. Тот вопль на Сент-Стефенс Грин что-то привел в движение, словно медленное начало лавины. «Значит, пускай это произойдет», – подумал он.

Этим утром Джон выставил свой дом на продажу, и, поскольку собственность рядом с колледжем была нарасхват, он через две недели продал его «милому молодому ассистенту профессора», как назвала его женщина – агент по продаже недвижимости. Все эти люди для Джона словно персонажи из сна. Его мысли были заняты тем, что нужно было делать. «Милый молодой ассистент профессора» захотел узнать, когда доктор О'Нейл вернется на свой пост на факультете.

«Мы слышали о вашей трагедии, конечно, и мы понимаем, почему вы продаете дом – все это воспоминания».

«Ничего он не понимает», – подумал Джон.

Но сделка эта принесла ему сто восемьдесят восемь тысяч долларов чистой прибыли.

Женщина, агент по продаже недвижимости, постаралась рассказать Джону о его выгодном помещении капитала и потрудилась продать ему «намного лучшее капиталовложение чуть дальше отсюда, но на участке, что непременно разительно поднимется в цене в течение последующих десяти лет».

Он соврал ей, сказав, что его поверенные уже занимаются этой проблемой.

Содержимое дома, на удивление, принесло шестьдесят две тысячи долларов, но, кроме того, отец Мери оставил ей кое-какие ценные старые книги и две прекрасные картины. Ее фамильная мебель включала в себя несколько антикварных предметов, обстоятельство, о котором Джон ранее никогда не задумывался. Мебель всегда была лишь чем-то, заполняющим пространство в доме.

Фонд колледжа, куда они откладывали деньги для двойняшек, принес еще тридцать три тысячи долларов. От матери Джона была рента Мак-Карти, под которую банк ссудил ему пятьдесят шесть долларов. Их небольшой портфель акций принес двадцать восемь тысяч девятьсот долларов. Банковские счета, ради которых Мери так упорно трудилась, принесли тридцать одну тысячу четыреста пятьдесят два доллара. Почти тридцать тысяч осталось в гранте на ирландский проект, деньги, так и не переведенные им в Союзный Ирландский банк, хранящиеся в виде отдельного счета, одобренного фондом. Его жалованье, уменьшенное свободным от лекций годом, составило еще около шестнадцати тысяч.

Друзья и коллеги видели только поверхность этой деятельности, воспринимая ее как «добрый знак окончательного возвращения Джона в норму».

Наиболее деликатные моменты перемещений касались отношений с Внутренней таможенной службой и продажей аптеки, принадлежавшей семье его матери уже два поколения. Макс Данн сказал, что понимает возможное нежелание Джона афишировать продажу. «А кроме того, я бы хотел сохранить фамилию Мак-Карти над дверью». Данн выплатил из средств семьи семьдесят восемь тысяч и согласился на годичную отсрочку начала выплат на баланс – ни одну из них Джон и не намеревался собирать. Семьдесят восемь тысяч долларов – это было то, что он хотел. Наличными!

От ВТС он отделался символической выплатой в пять тысяч долларов и письмом от его поверенных, объясняющим, что в связи с трагедией и сопутствующими ей проблемами для улаживания дел налогоплательщика требуется время. Внутренняя таможенная служба, преисполненная сочувствия к Джону и опасаясь неблагоприятного впечатления, предоставила шестимесячную отсрочку.

На тот день, когда Джон покинул дом в своем многоместном автомобиле, у него было почти полмиллиона долларов, спрятанных в багажнике в несгораемом ящике, также содержавшем его завещание и документы на собственность. Остальное пространство автомобиля было полностью забито тщательно запакованными деталями его личной лаборатории, включая компьютер. Два чемодана с одеждой пришлось пристегнуть ремнями безопасности на переднем сиденье.

Друзьям была скормлена история о том, что он собирается поискать «какое-нибудь место подальше отсюда. Место без этих воспоминаний».

Поздно вечером Джон обедал в четырех сотнях миль от того места, которое он больше не называл домом, сидя в придорожном кафе, пропахшем прогорклым жиром. Он выбрал кабинку, откуда было видно припаркованную снаружи машину, отметив тонкий слой пыли, придававший ей запущенный вид. Это было хорошо. На решетке все еще виднелась неглубокая вмятина, оставленная Мери, когда она пыталась вырулить со стоянки у супермаркета. Джон ушел, не закончив есть, он даже не смог бы вспомнить, что заказывал.

Позднее он отыскал мотель с парковочной нишей рядом с его комнатой. Джон перенес несгораемый ящик под кровать, положил под подушку старый кольт тридцать восьмого калибра своего отца и улегся полностью одетый, не собираясь спать. Он мог чувствовать присутствие этого ящика под кроватью. Деньги являлись залогом того, что, Джон знал, он должен сделать. Каждый посторонний звук заставлял его вздрагивать. Свет фар, стегнувший по оконным занавескам, заставил его сердце заколотиться. По мере того как сгущались сумерки, активность снаружи затухала, и Джон сказал себе, что не мешало бы чуток вздремнуть. Чья-то выехавшая машина разбудила его. Он открыл глаза навстречу серому утреннему свету, просачивающемуся по краям занавесок.

И он был голоден.

5

Смерть тех двоих ребятишек не прибавила нам друзей.

Неужели нельзя было хоть немного подождать?

Кевин О'Доннелл

Мне, стоящему позади окна, они не были видны там внизу.

Джозеф Херити

За те месяцы, что прошли после их первой встречи во дворе, Стивен Броудер и Кети О'Хара медленно продвинулись от пробного знакомства к тому, что ее мать называла «пониманием».

– Она гуляет с этим молодым человеком, будущим врачом, – рассказывала мать Кети своей соседке по площадке.

– Ах, что за прекрасный улов, – сказала соседка.

– Ну что ж, моя Кети не слоняется где попало. К тому же она без пяти минут медсестра.

– Это будет прекрасно. Два медика в одной семье, – согласилась соседка.

В конце октября Стивен одолжил на пятницу машину у однокурсника, договорившись подобрать Кети на Блэкуотер Хиллтон к югу от Корка, чтобы пообедать, а после потанцевать. Он экономил целый месяц, чтобы позволить себе этот пикник, и это был отчаянный шаг. «БХ», как его звали в Корке, имел репутацию «быстрой закусочной», но их «Гиннесс» был самым лучшим, а их шеф-повар привлекал постоянных клиентов даже из самого Дублина.

Машина была «ситроеном» шести лет от роду. На ее наружном покрытии виднелись следы царапин от соприкосновения с опорой моста. Некогда она была серебристо-серой, но студент-владелец перекрасил ее в кричащий флюоресцентно-зеленый цвет.

Кети, испытывая серьезное чувство вины, сказала своей матери, что собирается с другими студентами на ярмарку в Маллоу. И что они предполагают остаться там, чтобы посмотреть на фейерверки, а потом пообедать и послушать музыку.

Ее мать, вспомнив подобные пикники своей юности, предостерегла ее:

– И вот еще что, Кети, не позволяй своему молодому человеку никаких вольностей.

– Стивен серьезный, мама.

– Что ж, я тоже.

– Мы вернемся к полуночи или чуть позже, мама.

– Это очень поздно, Кети. Что подумают соседи?

– Я не дам им никакого повода подумать что-либо, мама.

– Вы все время будете вместе с другими?

– Все время, – соврала Кети.

Стоило ей оказаться в машине со Стивеном, как чувство вины заставило ее рассердиться. Мишень была только одна. Небо было не затянуто тучами. Низко над горизонтом стояла огромная луна, почти полная, густо-оранжевая, обещавшая светлую ночь. Кети уставилась на луну, явственно осознавая присутствие Стивена рядом и уединение автомобиля с мурлыкающим двигателем и легким запахом разогретого масла. Стивен не был опытным водителем и поэтому ехал медленно и осторожно. Несколько машин с ревом пронеслись мимо, оттесняя его к обочине.

– Почему мы так медленно едем? – спросила Кети.

– У нас много времени, – ответил Стивен.

Его спокойный рассудительный тон взбесил ее.

– Нам не следовало этого делать, Стивен. И ты прекрасно это понимаешь!

Он отвел глаза от дороги, чтобы посмотреть на нее. Автомобиль, следуя за его взглядом, скатился с левого края мостовой на гравий. Стивен рванул руль, и они повернули обратно на дорогу.

– Но ты сказала мне, что хочешь… – начал он.

– Мало ли что я могла сказать! Все равно это неправильно!

– Кети, что случилось с…

– Я наврала маме. – По ее щекам скатились две слезинки. – Она будет там ждать, беспокоиться. Это для нее непросто, Стивен, с тех пор, как умер мой отец.

Стивен въехал на придорожную стоянку и остановил машину. Он повернулся и посмотрел ей в лицо.

– Кети, ты знаешь мои чувства к тебе. – Стивен потянулся к ее руке, но Кети ее резко отдернула. – Я не причиню тебе огорчений, – сказал он.

– Тогда давай на самом деле поедем на ярмарку. – Она посмотрела на Стивена. Ее глаза блестели. – Тогда это на самом деле не будет ложью.

– Если ты действительно этого хочешь, Кети.

– О да, да.

– Тогда мы так и сделаем.

– И это сбережет твои деньги, Стивен, – сказала она, взяв его за руку.

– Ты сможешь купить себе тот новый стетоскоп, который тебе так понравился.

Стивен поцеловал ее пальцы, сознавая, что им манипулировали. И это, похоже, был яркий образчик того, что будет много раз повторяться в их совместной жизни. Это его весьма позабавило. Стивен не сомневался, что они поженятся сразу после его окончания колледжа. И как это похоже на Кети: думать об экономии денег и выгоде для него самого. Стивен лишь однажды упомянул, что ему нужен новый стетоскоп. Кети снова убрала свою руку.

Фары приближающейся машины осветили ее короткой вспышкой, оставив ему впечатление от нее, сидящей прямо, стиснутые кулаки на коленях, глаза плотно закрыты.

– Я люблю тебя, Кети, – сказал он.

– Ох, Стивен, – вздохнула она. – Иногда мне больно от твоей любви. Это просто…

– Это ожидание.

– Мы едем в Меллоу? – спросила Кети.

Джон завел машину и вернулся обратно тем же путем, каким они приехали. Он размышлял, ведя автомобиль, о том, как удачно, что он нашел Кети.

– Поедем вокруг Корка, – сказала она. – Если кто-нибудь увидит нас… Ну, нам не следует появляться с этой стороны.

– Я знаю короткую дорогу на Меллоу Роуд.

Кети улыбнулась в темноте.

– Это там, куда ты возишь всех своих девушек?

– Кети!

– Не стоило мне тебя дразнить.

Они ехали в молчании, пока Стивен не свернул на узкий проезд с высокими рядами живой изгороди по обеим сторонам. Вскоре проезд привел их к Меллоу Роуд на восемнадцатом километре.

– Мы остановимся у Бридж Хаус на заправку, – сказал Стивен. – У них есть ресторан.

– На ярмарке будет еда, – заметила Кети.

– Ты не голодна?

– Вот теперь, когда я об этом подумала, сандвич бы не помешал.

«И дешевле», – подумал Стивен. Кети редко переставала быть практичной. Это была черта, восхищавшая его, Она будет хорошо вести домашние дела.

В Бридж Хаус он купил два сандвича с говядиной и две бутылки «Гиннесса», передав все это Кети, прежде чем заплатить за бензин.

– Этот мужчина говорит, что левая передняя шина износилась, – сказала она.

– Я взглянул на вашу запаску, – вмешался служащий, – не лучше ли вам ее заменить?

– Нет, – покачал головой Стивен. – Нам не далеко.

– Я бы ехал на ней помедленнее, – сказал служащий. Он взял у Стивена деньги и отсчитал сдачу. – Так, будто это тележка зеленщика или лошадь, годная только на живодерню.

Стивен заколебался, потом кивнул.

– Значит, медленно.

Он мягко вывел машину с подъездной дороги Бридж Хауса позади длинного грузовика. Тот быстро скрылся вдали, поскольку Стивен ехал со скоростью сорок километров в час. Вот теперь у них была причина двигаться медленно, и они направились в Меллоу. Кети обнаружила, что весьма довольна. Она пристроила голову на спинке сиденья и посмотрела на Стивена. Хорошо быть здесь рядом с ним. Она всю жизнь представляла как бесконечное повторение подобных эпизодов. Они начнут копить на машину, подумала Кети. Это будет очень долго, ведь машины такие дорогие. Она собиралась сказать Стивену об этом, когда левая передняя шина лопнула. Машина свернула на обочину, стукнулась о бордюр и развернулась боком на траве. Когда она, наконец, остановилась, то осветила фарами заросший травой уединенный проезд между двумя поваленными столбами ворот. Сами ворота лежали на боку у правого столба, оставляя проезд скрытым.

Стивен сделал несколько глубоких вдохов, потом выдавил:

– Кети, ты в порядке? – Руки, впившись в руль, болели от напряжения.

– Тряхнуло чуток, – отозвалась Кети. – Следовало ли нам съезжать с дороги?

Стивен сглотнул и осторожно направил машину вперед, в заросший травой проезд. Почти сразу же дорога повернула налево, и фары высветили выгоревшие руины коттеджа, сплошь обугленные балки которого обрушились в середину. Он выключил мотор, и они сидели так минуту, слушая насекомых и тихое бормотание ручья. Холмы позади разрушенного коттеджа были залиты лунным светом. Вокруг этого места витало ощущение покинутости.

– Что ж, пожалуй, мне надо сменить шину, – заметил Стивен.

– А я бы подкрепилась сандвичем, – отозвалась Кети.

Стивен согласился и отыскал в багажнике старое одеяло, расстелил его рядом с машиной, потом потушил фары. Луна светила ярко.

– Почти как днем, – сказала Кети, раскладывая еду на одеяле.

Они сидели лицом друг к другу, жевали в унисон, чокались своими бутылками, произнося тосты за лопнувшую шину, за луну, за семью, жившую здесь в те времена, когда это был счастливый дом.

Вскоре Стивен прикончил свой сандвич и допил пиво. Кети улыбнулась ему. Она не знала, пиво ли тому причиной или просто пребывание здесь вместе со Стивеном, но она испытывала необычайное чувство довольства. Это не помешало ей сказать, когда он встал:

– Ты перепачкаешь всю куртку. Сними ее и рубашку вместе с нею.

Она встала и помогла ему, аккуратно сложив одежду и пристроив ее на краю одеяла. Под рубашкой у него не было ничего надето. Вид его голой груди в лунном свете показался ей одним из самых прекрасных зрелищ во вселенной. Ее правая рука протянулась почти по собственной воле, и ласкающая ладонь ощутила тепло его тела.

Впоследствии Кети никак не могла полностью объяснить, как все это случилось, даже своей подруге и соученице Мегги Мак-Линн.

– Ох, Мегги, он был таким сильным. Я ничего не могла поделать. Да и не хотела. Это бесстыдство с моей стороны, я знаю, но это…

– Ну что ж, со вступлением в клуб, Кети, дорогая. Я полагаю, вы теперь поженитесь?

Они сидели вместе во дворе в следующий понедельник, устроив ранний ленч. Мегги вытянула из нее всю эту историю, заметив полную отстраненность Кети. Удалось это ей только при помощи напоминания об их детском обете «никогда не лгать друг другу о важных вещах».

Высокая, стройная, с волосами цвета старого золота, Мегги считалась одной из красавиц кампуса. Некоторые из будущих медсестер шептались, что Мегги выбрала себе Кети в подружки «чтобы подчеркнуть собственную внешность». Но истина состояла в том, что они были близкими подругами с детства, с их самых первых дней в начальной школе.

Мегги повторила свой вопрос, потом поинтересовалась:

– Неужели он даже не сделал предложения?

– Я не знаю, что мне говорить на исповеди, Мегги, – сказала Кети. – Боже, что же мне делать?

– Все, что тебе следует сказать, это «прости меня, святой отец, я приобрела сексуальный опыт». Расскажи ему, что это была просто выпивка и большая сила мужчины. Потом скажешь, что этого больше никогда не повторится.

– Но что, если это повторится? – стенала Кети.

– Я стараюсь ходить к разным священникам, – прозаически ответила Мегги.

– Это упрощает объяснения. – Она с минуту внимательно изучала Кети. – Я ведь хорошо тебя знаю. Вы теперь поженитесь?

– Не будь дурой! – разъярилась Кети, потом добавила: – Извини, Мегги. Но он твердил мне насчет этого всю обратную дорогу. И ты же знаешь, что мы не можем пожениться, пока он не закончит учебу. А может быть, и до тех пор, пока Стивен не обзаведется собственной практикой. Мы не богаты, ты знаешь.

– Тогда будь осторожна, девочка. Вы оба из тех, что женятся. И ничто так не ускоряет дело, как маленькая беременность.

– Ты думаешь, я этого не знаю?

6

Там был этот ирландский нейрохирург…

(Пауза для смеха.)

Избитая шутка британского мюзик-холла

К тому времени, как он приблизился к Сент-Луису, Миссури, на третий день пребывания в дороге, Джон выбрал себе имя, под которым он сначала замаскируется. Он понимал, что позднее потребуются другие перемены имени, но новое имя требовалось немедленно.

Это было вскоре после полудня. Лиственные деревья вдоль дороги уже окрасились в осенние цвета. Холмы были бурыми. В воздухе чувствовалось похолодание. Кукурузные поля щетинились срезанными и сломанными стеблями. Рекламные щиты прославляли «приспособления для зимы».

«Вскоре начнется всемирная охота на Джона Роя О'Нейла. От этого имени следует избавиться», – подумал он. Мак-Карти – это была фамилия его матери. Она казалась вполне удобной. Кто-нибудь мог бы обнаружить связь, но Джон избавится от этого имени впоследствии. Он чувствовал, что первое имя стоило бы сохранить. Слишком поздно откликаться на что-нибудь другое, кроме Джона. Джон Мак-Карти, значит, а чтобы придать имени соответствующий американо-ирландский привкус, Джон Лео Патрик Мак-Карти.

Он въехал в город и окунулся в его жизненный ритм, не слишком его замечая. Его мысли были нацелены на определенную задачу – жилье. Джон снял комнату в мотеле центрального района, и у него еще оставалось время, чтобы арендовать большой личный сейф в ближайшем банке. Деньги перекочевали в этот сейф, и он вздохнул с облегчением, выйдя на запруженную вечерним движением улицу.

Выезжая со стоянки, Джон взглянул на часы – 4:55 пополудни. Еще оставалась куча времени, чтобы сделать первые шаги по изменению личности. Частное объявление в газете привело его к сдающейся комнате в пригородном доме. Владелица комнаты, миссис Прадовски, напомнила ему миссис Нери. Та же тяжеловесность и оценивающая бдительность в манерах и глубине глаз. Джону Мак-Карти было еще рано появляться на свет. Следовало оставить несколько «отпечатков пальцев», чтобы у ищеек был след. Он показал миссис Прадовски свои водительские права на имя О'Нейла и сказал, что подыскивает место преподавателя.

Миссис Прадовски сказала, что он может получить комнату завтра утром. Она ничем не показала, что узнала его имя из репортажей в новостях, теперь уже многомесячной давности. Взрыв на Графтон-стрит, в конце концов, был до многих других трагедий и далеко от Сент-Луиса. Беседа с ней выявила лишь примитивную заинтересованность в получении платы за комнату вперед и невмешательстве в ее «вечера бинго».

Теперь выяснить, был ли выбор Сент-Луиса верным. Клиент аптеки предупредил его прошлой зимой:

– Они завели очередную фабрику по производству фальшивых документов. Нужно осматривать их, когда обналичиваешь чеки.

Установить контакт с «фабрикой» стоило ему шести дней и без счету бокалов пива в задрипанных барах. Через восемь дней Джон заплатил пять тысяч долларов и получил водительские права штата Мичиган и соответствующие членские и идентификационные карточки на имя Джона Лео Патрика Мак-Карти. Еще за тридцать пять сотен долларов он прошел интенсивное обучение подделке паспортов плюс получил инструменты для этого.

– У вас настоящий талант, – сказал его инструктор. – Только не открывайте дела на моей территории.

Следующей проблемой была машина. В «Подержанных автомобилях честного Эндрю» на Авто Роуд ему дали двадцать две сотни долларов наличными. Дилер вздохнул:

– Парень, эти здоровые машины не слишком-то быстро спихиваются за сколько-нибудь больше.

На следующее утро Джон поехал автобусом в Марион и купил подержанный «додж»-фургон. У миссис Прадовски был один из «вечеров бинго», и она отсутствовала, когда он вернулся. Джон остановился на подъездной дорожке, заляпав номерные знаки фургона грязью, и загрузил свое имущество. На кухонном столе осталась записка с пятьюдесятью долларами «за беспокойство», придавленная его ключом от дома. В записке говорилось, что его неожиданно вызвали в связи с семейными неприятностями.

Ночь Джон провел в удаленном мотеле. Утром забрал свои деньги из сейфа, и Джон Лео Патрик Мак-Карти отправился на запад.

Переход прошел гораздо проще, чем он ожидал. Оставалась незавершенной еще одна существенная деталь. В течение трех последующих дней Джон удалил волосы с головы. Был выбор – сбрить или воспользоваться каким-нибудь более радикальным способом. Он выбрал последнее, задача простая для биохимика, хотя это оказалось болезненным процессом и оставило после себя тонкую сетку розовых штрихов, крохотных вен, которые, он знал, со временем поблекнут.

Родинка на его левой щеке исчезла, сведенная жидким азотом. Она оставила после себя подсохшую ранку, которая со временем станет сморщенной ямкой.

Перемена заворожила Джона. Он тщательно исследовал ее при помощи зеркала в ванной мотеля в Спокане. Сверкающий неон соседней гамбургерной отбрасывал зловещие стробоскопические вспышки на его лицо. Он ухмыльнулся. Джон Рой О'Нейл, пухлый, с густой копной коричневых волос и характерной родинкой на щеке, превратился в лысого стройного мужчину с горящими энергией глазами.

– Привет, Джон Лео Патрик Мак-Карти, – прошептал он.

Четыре дня спустя, в первую пятницу октября, Джон въехал в меблированный дом в Балларде, пригороде Сиэтла, штат Вашингтон. У него был годичный договор о найме, переговоры он вел только с банком. Владельцы жили во Флориде.

Дом в Балларде полностью подходил его целям. Легкость, с какой Джон его нашел, показалась ему знамением. Владельцы выкрасили его в тускло-коричневый цвет. Отделка была белой. Это делало его неприметным в путаном ряду прочих, равно неприметных домов. Дома были построены на длинной низкой набережной. Несколько спортивных площадок, несколько зеленых лужаек. У большинства были глубокие подвалы и встроенные гаражи. Гараж Джона открывался в подвал с просторным помещением, чтобы можно было разгрузить фургон.

Мебель была скуплена на дешевых распродажах, кровать провисала. Застарелые кухонные запахи пропитали дом и сохранялись в портьерах. В ванной стоял запах древнего табака. Джон спустил воду в туалете и посмотрел на свое отражение в зеркале над раковиной.

Ничего из его прежней мягкости не уцелело. Из глубин сознания был извлечен ДРУГОЙ. Джон наклонился ближе к зеркалу и посмотрел на сморщенный шрам на месте удаленной родинки. При виде этого пустого углубления он ощутил окончательный разрыв со своим прошлым. Прошлым, связанным с Мери, называвшей его родинку «мушкой». Джон попытался воспроизвести в памяти ощущение от поцелуя в этом месте. Это воспоминание тоже исчезло. Изменения его воспоминаний, не поддающиеся проверке перемещения, заставили его содрогнуться. Он быстро отвернулся от зеркала. У него были еще дела.

В следующие несколько дней Джон произвел в доме существенные изменения: полупрозрачная пленка на окнах подвала и гаража для защиты от нескромных глаз, охранная сигнализация, значительный запас продуктов. Несгораемый ящик отправился в заложенный кирпичом тайник, устроенный им за печью. Только после этого Джон почувствовал себя свободным для того, чтобы начать составлять распорядок закупки специального оборудования, необходимого для его проекта.

Что больше всего удивило его в последующие недели, так это легкость, с какой он приобрел предметы весьма ограниченного употребления. Выяснилось, что для этого требуются только телефонные звонки и денежные чеки от кого-то, кто ставит перед своим именем приставку «доктор». Джон все послал на склад и производил закупки по мере необходимости, используя разные имена и всегда расплачиваясь наличными.

Пока он был занят, воспоминания оставались покорными и управляемыми. Хотя по ночам в постели калейдоскоп, вертящийся у него в голове, не давал спокойно уснуть. Это странно, думал он, и труднообъяснимо. Джон О'Нейл обнаружил, что невозможно вспомнить взрыв роковой бомбы. Джон Мак-Карти помнил его в деталях. Он помнил вырезки из газет. Искаженные звериным воплем черты лица О'Нейла на фотографии. Но та личность, что была изображена на фото, исчезла. Хотя Джон Мак-Карти мог бы ее вспомнить. Он мог бы припомнить допросы полиции, рассказы очевидцев, похожего на мертвеца отца Девина, который, наверное, до сих пор был уверен, что Джон попал под категорию «смешанного брака».

Джон Мак-Карти обнаружил, что мог бы свести все это воедино: сестер в больнице, врачей. Он смог вспомнить, как его прежнее «я» стояло у окна банка, оранжевую вспышку взрыва. Его память проиграла сцену в мельчайших подробностях – маленький автомобиль, тот коричневый локоть в окошке. Там была тянущая за собой двойняшек Мери, улыбающаяся. Она готовилась перейти улицу. Пакет, зажатый у нее под локтем. Готов держать пари, подумал Джон, что пакет так и не нашли. Очевидно, в нем были свитера для детей. Их стоимость была обозначена на кредитной карточке, которую украшала небрежная подпись Мери.

В целом инцидент на углу Графтон-стрит приобрел со временем характер кинофильма. Он был зафиксирован в последовательности, которую Джон мог вызывать в памяти по желанию – людская суета вокруг Мери и двойняшек, ее остановка рядом с тем старым «фордом»… и всегда оранжевый взрыв, сыплющий черными осколками.

Джон обнаружил, что в состоянии контролировать течение событий, сосредоточив внимание на отдельных лицах, поведении, жестах и проблесках индивидуальности в той мрачной толпе. И всегда оранжевый взрыв. Звук, ударивший его по черепу.

Он знал, что это были воспоминания Джона О'Нейла, почему-то далекие для Джона Мак-Карти. Изолированные. Это было так, словно в его мозгу разместился телевизионный экран с яркими картинками и громкими голосами.

– Господи! Что это было? – кричал управляющий банком.

Это были исторические хроники, точные, но не способные затронуть что-либо внутри Джона Мак-Карти. У того оставалась только яростная решимость ужасно покарать виновников агонии Джона О'Нейла.

Когда он свыкся с этой игрой памяти, он обнаружил, что может ею управлять. Бомба была взорвана во время их первого дня в Дублине после обязательного трехдневного периода адаптации в гостинице при аэропорте Шеннон. Эти три дня позволили освоиться их телам и головам с временным поясом Ирландии после полета из Соединенных Штатов Америки.

– Скоро мы станем настоящими ирландцами, – произнесла Мери, когда они зарегистрировались в отеле «Шелбурн» в Дублине.

Джон рано проснулся в то первое утро. У него не было и намека на дурные предчувствия. И даже напротив. Он начал день с неудержимым ощущением здоровья и счастья – все это лишь усилило последующую муку. «Трагедии такого масштаба должны предваряться знамениями, – говорил Джон себе позднее. – Должны быть предупреждения, чтобы успеть подготовиться».

Ничего этого не было.

Он проснулся рядом с Мери в одной из двух спален их люкса. Повернувшись к ней, Джон всем своим существом осознал ее очарование – рассыпавшиеся волосы, касающиеся щек ресницы, мягко колышущаяся грудь.

Мысль О'Нейла была ясной и простой: «Ах, что за удача этот брак!»

Краем сознания он чувствовал спящих в соседней спальне двойняшек, звуки утреннего движения снаружи на улице, запах свежевыпеченного хлеба в воздухе.

Жизнь, ты прекрасна!

Дедушка Мак-Карти мог бы гордиться.

– Мы однажды вернемся, парень, – частенько повторял старик. – Мы вернемся с шиком.

«Мы здесь с шиком, Грампа Джек. Ты не дожил до того, чтобы увидеть это, но я надеюсь, ты об этом знаешь».

Было грустно, что Грампа Джек так никогда и не возвратился на «старую землю». Хотя, наверное, «возвратился» было неверным словом, потому что он родился на корабле, идущем в Галифакс.

«И все это ради семи сотен винтовок!»

Это были сетования семьи Мак-Карти на протяжении «плохих времен». Джон никак не мог забыть голос Грампа Джека, сокрушающегося о бегстве из Ирландии. Эта история рассказывалась и пересказывалась до тех пор, пока Джон О'Нейл не выучил ее наизусть. Серебро Мак-Карти, спрятанное от пиратствующих английских сборщиков налогов, было вырыто, чтобы финансировать приобретение семи сотен винтовок для восстания. После поражения отец Грампа Джека, за голову которого была назначена награда, тайно вывез свою семью в Галифакс под вымышленным именем. Они вернули себе имя Мак-Карти, как только оказались в безопасности в Соединенных Штатах, «как можно дальше от ворюг-британцев».

В своем номере дублинского отеля Джон О'Нейл тихо сел в постели. Он почувствовал, как дыхание Мери изменилось, когда она начала просыпаться. Она прочистила горло, но глаза ее оставались закрытыми.

«Мери О'Хара из лаймерикских О'Хара».

Она любила Грампа Джека. «Что за милый старик. Более ирландец, чем коренные ирландцы».

Никто не смог бы спеть «The Wearing of Green» более взволнованным голосом.

– По линии отца, Джон Рой О'Нейл, ты происходишь от Уи Нейлов. Ард Ри, Верховные короли, они жили на Холме Тара.

Подобным образом дедушка каждый раз начинал генеалогическую литанию.

– А со стороны Мак-Карти, ну, тут, парень, мы тоже некогда были королями. Никогда об этом не забывай. Замок Мак-Карти был могущественным местом, строили его сильные люди.

Дедушка О'Нейл умер, когда Джону было два года. Отец Джона, Кевин Патрик О'Нейл, отвернувшийся от «ирландщины», насмехался над «мак-картиевскими историями» Грампа Джека. Но юная голова Джона была заполнена волнениями, восстаниями и стойкой ненавистью к британцам. Он особенно наслаждался историями мятежа Хью О'Нейла и бунта Оуэна Роя О'Нейла.

– Рой О'Нейл, это ведь часть моего имени, Грампа.

– Ну конечно! И ты достаточно осведомлен, чтобы прожить свою жизнь так, дабы не посрамить чести таких прославленных предков.

– Сжечь все британское, кроме их угля!

Как Грампа Джек смеялся над этим!

В постели в номере дублинского отеля Мери проговорила рядом с Джоном:

– Мы на самом деле здесь. – Потом: – Я все еще скучаю по Грампа Джеку.

7

Уверен, что это был Тацит, сказавший, что существует закон человеческой натуры, заставляющий нас больше всего ненавидеть тех, кого мы сами обидели.

Уильям Бекетт, доктор медицины

Почти сотня копий первого «Письма Безумца» была отправлена, а последующие послания были более многочисленными. Первые письма, отосланные из агентства в Лос-Анджелесе, пришли к правительственным чиновникам, газетчикам, редакторам и ведущим ученым. Послание их было предельно ясным: карантин зараженных зон. С этой целью некоторые из писем несли дополнительную страницу с призывом к получателям-ученым разъяснить серьезность ситуации своим политическим лидерам.

Доктор Уильям Рокерман, экс-президент Американской Ассоциации за Развитие Науки, получил одно из этих посланий с дополнительной страницей. Оно прибыло в его дом в Сан-Франциско с утренней почтой в понедельник, и он вскрыл его за завтраком. Доктор сразу сообразил, почему его выбрали в качестве одного из получателей – его собственные исследования по ДНК были широко известны в научных кругах. Это письмо было написано кем-то из тех, кто хорошо разбирался в нюансах проекта Рокермана.

Рокерман перечитал ссылки на «обратное считывание с белка», чтобы определить РНК, «отсюда к транскрипции ДНК». Это было довольно просто, но давалось понять, что использовался компьютер, «чтобы пересортировать вырезанные фрагменты».

В этом виделся глубокий профессионализм.

Что заставило Рокермана похолодеть, так это ссылка на использование стереоизомеров в трансляции последовательности РНК в белковые молекулы.

«Наложение для определения структур».

Это были слова Безумца.

Рокерман немедленно заподозрил, что этот человек использовал алкеновую полимеризацию для части своих серий разделений… да. Именно это он и подразумевал.

– Письмо демонстрирует полное понимание методов очистки и молекулярной композиции, – сказал доктор своей жене, читавшей через его плечо. – Он ЗНАЕТ.

Информации было достаточно, чтобы убедить образованного читателя, понял Рокерман. Это, само по себе, о многом поведало об авторе.

Рокерман знал, что это далеко не все. Безумец удержался от раскрытия ключевых данных. Но он наводил на них с леденящей точностью. Это, вместе с угрозами, принуждало Рокермана к действиям.

Он тщательно все продумал. Потом отправил свою жену собирать чемоданы. Рокерман последовал за нею в спальню, где заказал разговор с советником президента по науке доктором Джеймсом Райаном Сэддлером. Тут он вынужден был с огромным трудом пробиваться сквозь стальной заслон неумолимых секретарей.

– Скажите ему, что это Уилл Рокерман и что это очень важно.

– Не могли бы вы рассказать мне о содержании столь важного дела? – спросила секретарша со сладкой настойчивостью в голосе.

Рокерман сделал два глубоких вдоха, чтобы успокоиться, глядя на свое отражение в зеркале спальни. На его угловатом лице появились новые морщины, а волосы определенно начали седеть. Луиза посмотрела на него, но ничего не сказала.

– Слушайте, как вас там, – рявкнул Уилл. – Это ДОКТОР Рокерман, экс-президент Американской Ассоциации за Развитие Науки, близкий друг Джима Сэддлера. У меня есть важная информация, о которой следует знать Президенту Соединенных Штатов. Если появится необходимость в том, чтобы вы ее знали, вам о ней кто-нибудь непременно расскажет. А пока что соедините меня с Джимом.

– Могу я узнать ваш номер телефона, сэр?

Теперь она была сама деловитость. Рокерман дал ей номер и повесил трубку.

Луиза, прочитавшая письмо Безумца через плечо мужа, спросила:

– Ты думаешь, это реальная угроза?

– Думаю. – Он встал и пошел в ванную. Вернувшись, Уилл встал рядом с телефоном, барабаня пальцами по крышке туалетного столика. Дело возмутительно затягивалось. Хотя он знал, что они уже добрались до Сэддлера. Джим однажды со смехом объяснил это.

– Президентство в Соединенных Штатах держится на информации. Не на фактах, а на той штуке, которую мы называем сплетнями, являющейся разновидностью денежного эквивалента для обмена в высших кругах. Носители такой информации всегда знают ей цену. Ты бы удивился, узнав, сколько официальных докладов начинаются или включают в себя слова «У нас появилась информация, что…» Это не королевское, но бюрократическое «нас». Это означает, что кто-то другой может быть обвинен или разделит вину, если информация окажется недостоверной.

Рокерман знал, что он оказал достаточное давление, чтобы система связи Белого Дома, управляемая военными, отыскала Джима Сэддлера.

Телефон зазвонил. Мужчина-оператор проинформировал его, что Сэддлер в Кэмп-Дэвиде.

Голос советника по науке звучал слегка сонно.

– Уилл? Что там у тебя такого чертовски важного, чтобы…

– Я не стал бы тебя напрасно беспокоить, Джим. Я получил письмо…

– От некоего типа, который называет себя Безумцем?

– Верно. И я…

– Этим занимается ФБР, Уилл. Просто еще один псих.

– Джим… Не думаю, что мне следовало бы советовать тебе воспринимать это как письмо психа. Его приложение убедило меня, что…

– Что за приложение?

– Дополнительная страница, где он приводит некоторые детали насчет…

– В нашем письме не было приложения. Я пошлю агента походить вокруг и поискать его.

– Проклятье, Джим! Ты будешь меня слушать? Я уже частично продвинулся по тому пути, что описывает этот парень. Он не любитель. Так что воспринимай его угрозы как реальные. На твоем месте я посоветовал бы президенту предпринять по меньшей мере первые шаги к выполнению…

– А, ладно, Уилл! Ты хоть представляешь себе все политические последствия подобного шага? Ему нужен карантин! К тому же он хочет, чтобы мы выслали всех ливийцев из США в Ливию, всех ирландцев обратно в Ирландию, всех англичан обратно в Англию – всех, включая дипломатов. Мы не можем просто…

– Если мы не сделаем этого, он угрожает ввергнуть США в… – Рокерман сделал паузу, потом процитировал из письма: – «…сеть своей мести».

– Я читал все это и не верю ни на цент в…

– Ты не слушаешь, Джим! Я утверждаю, что то, чем угрожает этот парень, можно сделать.

– Ты серьезно?

– Я смертельно серьезен.

На линии воцарилось молчание, и Рокерман мог слышать тихие переговоры. Голоса были слишком приглушены, чтобы разобрать слова. Сэддлер снова вышел на связь:

– Уилл, если бы мне это рассказал кто-нибудь другой… я имею в виду про новые смертельные заболевания, против которых нет естественной сопротивляемости и… Как, во имя ада, он может их распространить?

– Даже не напрягаясь, я могу тебе перечислить дюжину весьма простых способов.

– Проклятье! Ты начинаешь меня пугать.

– Хорошо. Это письмо меня самого перепугало до полусмерти.

– Уилл, я должен увидеть это приложение, прежде чем…

– Ты не будешь действовать по моим рекомендациям?

– Как можно ожидать, что я полезу в…

– Джим… важно время. Президент должен быть извещен немедленно. Перечисленные в письме дипломаты должны быть наготове. Военные, полиция в крупных городах, санитарные врачи, гражданская оборона…

– Это может вызвать панику!

– У вас есть главная часть его письма. Он говорит, что уже выпустил эту штуку. Это означает карантин. Черт побери, он же достаточно прямо говорит: «Предоставьте делам идти своим чередом там, где я это выпустил. Помните, что я могу распространить это везде, где сочту нужным. Если вы попытаетесь стерилизовать зараженные зоны атомными бомбами, я предоставлю своей мести зеленую улицу во всех странах на этом шарике». Прочитай эту часть снова, Джим, и, в свете моего предостережения, ты мне скажешь, что тебе следует сделать прямо сейчас.

– Уилл, если ты ошибаешься, представляешь, какие последствия…

– А если не прав ТЫ?

– Ты требуешь от меня многое принять на веру.

– Проклятье, Джим, ты же ученый! Тебе следовало бы знать, что…

– Тогда скажи мне, Уилл, как можно сделать заболевание избирательным по половому признаку?

– Хорошо. На нынешней стадии моего собственного проекта, немного отстающей от этого Безумца, как я убедился… Ну, я уверен, что заболевания могут быть сцеплены со многими генетическими вариациями – с белой кожей, например, с предрасположенностью к серповидно-клеточной анемии…

– Но как мог бы один человек… Я имею в виду стоимость!

– Мелочь. Я составил калькуляцию на требуемое оборудование – меньше чем триста тысяч долларов, включая компьютер. Подвальная лаборатория где-нибудь… – Рокерман замолчал.

Немного погодя Сэддлер сказал:

– Мне понадобится этот список оборудования. Поставщики сумеют…

– Я тебе зачитаю его за минуту. Но думаю, что, даже если вы сумеете определить местонахождение его лаборатории, будет уже слишком поздно.

– Ты на самом деле думаешь…

– Я думаю, что он это сделал. Это письмо… он выкладывает суть. Здесь нет ошибок. Думаю, для Ирландии, Великобритании и Ливии… да и для всех остальных, наверное, наступят ужасные времена. Я не вижу, как мы вообще сможем сдержать подобную штуку. Но ради предосторожности нам следовало бы установить карантин в указанных зонах… Для нашей собственной безопасности, если уж не по другим причинам.

– По каким другим причинам?

– Этот Безумец все еще бродит где ему захочется. Мы же не хотим, чтобы он на нас разгневался.

– Уилл, он говорит, что ни одна человеческая самка не выживет в тех трех нациях. Я имею в виду на самом деле! Как можно…

– Я позднее представлю тебе полный анализ. А прямо сейчас я умоляю вас предпринять первые необходимые шаги. Президент мог бы связаться по красной линии с Москвой и другими крупными столицами. Ему следовало бы…

– Уилл, я уверен, что мне бы лучше послать за тобой самолет. Я не хочу сам преподносить это президенту. Если нам нужно убедить его, что ж, ему известна твоя репутация, и если ты…

– Луиза уже собрала мой чемодан. И еще, Джим, одно из того, что нужно сделать в первую очередь. Поместите как можно больше молодых женщин в то убежище в Денвере, которым так гордятся военные. Женщин, уловил? А мужчин не больше того, чтобы обеспечить техническое обслуживание плана выживания.

Рокерман позволил себе проникнуться этой идеей – много женщин, несколько мужчин. Полная противоположность тому, что может произойти снаружи подобного святилища. Он продолжил:

– Нужно посоветовать русским и другим проделать то же самое. Их очень долго придется убеждать в нашей искренности. Не нужно, чтобы русские считали, что это какой-то новый дьявольский план империалистов. Видит Бог, они и так в достаточной степени параноики.

– Думаю, следует оставить решение вопросов высокой дипломатии для специалистов, Уилл. Ты только притащи сюда свою задницу с вескими доказательствами, чтобы убедить меня в своей правоте.

Рокерман положил трубку и посмотрел через спальню на свою жену.

– Он будет тебя ждать, – сказала она.

Рокерман стукнул кулаком по крышке туалетного столика так, что подскочил телефон.

– Луиза, возьми машину. Упакуй только самое необходимое. Купи столько еды, сколько можно долго сохранить, и отправляйся в Глен Эллен. Прихвати ружья. Я с тобой свяжусь.

8

Я подчиняюсь Владыке Смерти…

Часть присяги ольстерского секретного общества

Остров Эчилл, к югу от Блэксод Бей в графстве Майо, вырисовывался на фоне штормового утра Атлантики. В это время ирландские селяне уже суетились, готовясь к первому наплыву туристов, разравнивая сено, срезая дерн и укладывая его на просушку. В общем, занимались своими повседневными насущными делами.

Остров был окрашен переливами многих оттенков зелени, среди которой прорезались пятна черных скал и белые крапинки в тех местах, где аборигены возвели свои здания. На Эчилле, отколотом от основного тела Ирландии последним отступавшим ледником, сохранилось мало деревьев. Крутые склоны его холмов были расчерчены дроком, растущим вдоль полос вырезанного дерна. Появились первые фиалки, состязаясь с ежевикой, камнеломкой и вездесущим вереском. Там и сям в скалах начал пробиваться щитолистник.

На вершине холма, там, где дорога из Малрени огибает его перед тем, как спуститься на мост через пролив на остров, лежат заросшие сорняками гранитные руины. Их стрельчатые арки и зубчатые стены, рухнув, сложились в невысокие курганы, покрытые немногими чахлыми побегами плюща и лишайником. На покрытой наростами поверхности камня не осталось и намека на окна, где защитники потерпели неудачу, отражая атаки Кромвеля.

Двое вежливых молодых солдат с эмблемой Ирландской Арфы на погонах стояли у заграждения, перекрывавшего мост на остров. Они уже развернули обратно два туристских авто, заехавших на остров до возведения барьера. Солдаты извинялись за причиняемое неудобство и предлагали туристам поехать в Балмулет – «прекрасное место, где еще можно увидеть старые обычаи». На все расспросы они отвечали:

– Мы не можем вам сказать, но это, без сомнения, только временно.

Утихомирить колонну из трех грузовиков с припасами для магазинов на острове было сложнее.

– Нам очень жаль, парни, но мы тут ни при чем. Я согласен, что вас должны были предупредить, но жаловаться бесполезно. Приказ есть приказ. Эта дорога закрыта.

Пока солдаты спорили с водителями грузовиков, около них остановились четыре бронированных машины под командой майора. Из них выскочили майор и сержант, причем сержант с автоматической винтовкой наготове. Майор, худой, с непроницаемыми глазами и густыми седыми волосами под фуражкой, ответил на приветствия двоих солдат, а затем повернулся к водителям грузовиков.

– Возвращайтесь, откуда приехали, парни. Никаких больше споров.

Один из водителей начал что-то говорить, но майор коротко оборвал его:

– Разворачивайте свои грузовики и убирайтесь отсюда, иначе один из моих людей заведет их в воду, а вас мы возьмем под стражу.

Водители, ворча, забрались в свои кабины, вывели грузовики задним ходом на стоянку рядом с мостом и направились вверх по дороге на Малрени. Майор подошел к своему радисту в одной из бронемашин и сказал:

– Предупреди Малрени, чтобы они заставили этих ребят двигаться дальше.

Вернувшись к солдатам у заграждения на мосту, он медленно повернулся, изучая окрестности, отметив высокий холм над Пуллрени и более высокую корону Коррауна за ним; рядом со стоянкой была «Элис Харбор Инн», заграждения на мосту, белые здания за мостом на острове. Группа мужчин, поглощенных разговором, стояла там, приблизив головы друг к другу.

Немного погодя майор вернулся к своему радисту и поинтересовался:

– Заняли ли патрульные катера позицию у Буллз Мауф и Эчилл-бег?

Радист, прыщавый юнец с нервными манерами, склонился над своим микрофоном и через минуту сказал:

– Они на месте, сэр, а один пришел от Буллз Мауф, чтобы собрать маленькие лодки островитян.

– Хорошо, – сказал майор. – Мы не хотим оставлять здесь какие-либо лодки, чтобы не вводить их в искушение удрать. – Он вздохнул. – Проклятая идиотская неразбериха. – Потом он побрел обратно к бронемашинам и сказал сержанту: – Разверни-ка ты лучше людей. Никто не въезжает и не выезжает, кроме медиков, конечно, и они будут прибывать вертолетом. – Затем майор пошел в «Элис» и мог услышать расспросы насчет того, есть ли кофе.

Где-то в двух километрах назад по дороге в Малрени три отделения солдат под командой лейтенанта заканчивали устанавливать ряд палаток с подветренной стороны холма, возвышающегося над узким проливом, отделяющим Эчилл от собственно Ирландии. На склоне выше палаток уже была устроена укрепленная мешками с песком огневая позиция с двумя пулеметами.

Когда палатки были натянуты, лейтенант проинструктировал капрала:

– Возьми свое отделение и извести местных, что им следует оставаться вблизи своих домов; не шляться по округе и не перебираться на остров. Скажи им, что это карантин, и ничего более.

На пятисотдвадцатишестиметровом пике Корраун Хиллз, примерно в четырех километрах к югу от этой позиции, другие солдаты укладывали мешки с песком на фрагментах развалин старого замка, образуя укрытие для двух двадцатимиллиметровых орудий и четырех минометов. Они развернули брезент над оружием, а потом съежились в своих плащах, пока полковник, стоявший чуть ниже их, рассматривал Эчилл в бинокль.

– Там повсюду много движения, – сказал полковник. – Я буду гораздо счастливее, когда у нас будут их лодки и вода нас разделит.

Один из солдат над ним отважился спросить:

– Полковник, а это скверная болезнь, что у них там?

– Так мне сказали, – ответил полковник. Он опустил свой бинокль, оглядел огневую позицию и остановил свой взгляд на высоком сержанте, стоявшем несколько в стороне. – Подготовьте какие-нибудь укрытия для людей, сержант. И смотрите в оба. Входить туда могут только медики, и никто не должен оттуда выходить.

– У нас и лисица не проскочит, сэр.

Отвернувшись, полковник размашисто зашагал вниз по склону к джипу, дожидающемуся на узкой тропе ниже огневой позиции.

Оставленные им за спиной солдаты, как один, смотрели на Эчилл, остров орлов, которых там больше не было. Это был пустынный дождливый пейзаж, крапинки белых скал и зданий на фоне зелени. Несколько дорог прорезались серыми уступами вокруг холмов. Ниже лежал океан еще более темного оттенка. Сливемор и Кроаган вонзались почти в облака по направлению к наружным утесам Эчилл Хед. Это было место, обращенное само на себя, и люди, смотрящие с берега на остров, могли бы почувствовать закипающее состояние духа этой земли. Там поколения мужчин и женщин страстно размышляли над обидами, нанесенными Ирландии. Ни один ирландец не мог бы утратить ощущение того, что тлело там, угрюмых надежд всех, погибших ради «Ирландской Мечты».

– Для священников это будет хлопотное время, – сказал сержант, добавив потом: – А теперь, мужики, вы слышали полковника. Почему бы нам не возвести какие-нибудь укрытия?

Много ниже этой позиции, на Эчиллском конце моста, там, где городская улица превращалась в ведущее в глубь острова шоссе, в пабе Малвени начала собираться толпа местных жителей и немногих туристов. Они сутулились под дождем, торопясь от машин и велосипедов в парную внутренность паба с его густым запахом мокрой шерсти и пива. Паб Малвени, двухэтажное побеленное здание с шиферной крышей и тремя массивными дымовыми трубами, был одним из пунктов, где происходили собрания жителей острова. Вскоре он был набит слишком громко разговаривающими людьми с сердитыми лицами. Жесты их были резкими и полными скрытого неистовства.

Снаружи остановилась маленькая машина гвардейского патруля, утихомирив разговоры, когда весть о ней разошлась по бару. Из машины появился Денис Флинн, местный гвардеец. Флинн, невысокий блондин со светло-голубыми глазами и мальчишеским лицом, выглядел бледным и дрожащим. Ему дали слово, когда он вошел в паб, протолкался сквозь толпу к западному концу и взобрался на стул.

В выжидательном молчании голос Флинна прозвучал тонким тенором, срывавшимся в неожиданных местах.

– Мы в карантине, – сказал он. – Сюда посланы команды врачей на вертолетах. Никто не может приезжать или покидать остров, кроме медицинских работников и чиновников.

Во внезапной невнятице выкрикиваемых вопросов Флинн повысил голос, требуя тишины, и продолжил:

– Нам просто нужно набраться терпения. Делается все, что можно.

Малвени, кроткий гигант с лысой головой, сияющей, как его полированная стойка, пробился сквозь толпу и остановился у ног Флинна. Ткнув большим пальцем себе через плечо, Малвени сказал:

– Там мою Молли выворачивает наизнанку, а доктор только один. Я хочу знать, что это такое.

– Я всего лишь гвардеец, – сказал Флинн. – Чтобы ответить тебе, нужен медик.

Малвени выглянул из окна позади Флинна, посмотрев в сторону Нокмора и деревни Дрега, которая лежала, спрятавшись за холмами в ложбине, защищавшей ее от самых страшных атлантических штормов. Еще и десяти минут не прошло с тех пор, как его брат Френсис позвонил оттуда, чтобы сообщить еще об одной смерти. Голос его, когда он говорил, был полон слез.

Обратив взгляд вверх на Флинна, Малвени сказал:

– Женщины твоей семьи живут в безопасности за Малрени. Ты можешь придерживаться официальной точки зрения. Но это моя невестка, Шейнин, умерла этим утром.

Сзади в людской давке закричал мужчина:

– И у моей Кети тошнота! Нам нужны ответы, Флинн, и они нужны нам сейчас!

– Я вам рассказал все, что знаю, – сказал Флинн. – Это все, что я могу сделать.

– А что это там насчет приезда чиновников? – вопросил Малвени.

– Из Санитарно-эпидемиологической службы в Дублине.

– А зачем солдаты перекрыли нашу дорогу? – спросил кто-то еще. – У них даже оружие наверху на Коррауне!

– Тут нет необходимости создавать панику, – сказал Флинн. – Но это дело серьезное.

– Тогда почему мы об этом не слышали по радио? – спросил Малвени.

– Разве я не сказал, что нам не нужна паника?

– Это чума, ведь так? – спросил Малвени.

В комнате воцарилась тишина. Невысокий смуглый мужчина с мелкими чертами лица, стоявший справа от Флинна, прочистил горло.

– Есть наши собственные лодки, – сказал он.

– Не будет ничего этого, Мартин! – отрезал Флинн, взглянув сверху вниз на говорившего. – Через несколько минут здесь будет флот, чтобы собрать ваши лодки. Мне приказано предотвратить ваш уход с Эчилла… используя то, к чему меня вынудит необходимость.

Охрипшим голосом Малвени спросил:

– Значит, все наши женщины умрут? Уже девятнадцать смертей со вчерашнего дня, и только женщины и девочки. Что это, Денис?

– Врачи найдут ответ, – сказал Флинн. Он спрыгнул со стула, опершись на Малвени, но не смотря мужчине в глаза. В голосе собственного начальника Флинна, суперинтенданта, звучал тот же самый страх, когда он меньше часа назад с вежливой настойчивостью разговаривал с ним по телефону.

– Было бы очень плохо, Денис, если бы все женщины там умерли. И поговаривают, что это сделано умышленно. Ты сейчас не должен говорить об этом!

– Умышленно? Ольстерцами или британцами?

– Я не буду обсуждать это, Денис. Я говорю только для того, чтобы внушить тебе, что у нас серьезная ситуация. Там, внутри карантина, ты какое-то время будешь в одиночку представлять власть. Мы от тебя зависим.

– Значит, помощи я не получу?

– Несколько солдат вызвались добровольцами, но они не выступят до второй половины дня.

– Я не вызывался, сэр.

– Но ты присягал выполнять свой долг, и это то, что я прошу от тебя сейчас!

Проталкиваясь наружу из бара Малвени и игнорируя вопросы, все еще выкрикиваемые ему, он припомнил этот телефонный разговор. Были и другие приказы и дела, подлежащие выполнению сейчас.

К тому времени, когда Флинн выбрался из паба, дождь превратился в легкую морось. Он забрался в свою машину, не глядя на сердитые лица, всматривающиеся в него от Малвени. Заведя двигатель, Флинн развернулся и медленно поехал к бетонной площадке, выходящей на пролив Эчилл и стоящие там на якоре рыболовецкие суда. Ему был виден быстрый патрульный катер, разгонявший широкую волну, несясь от Буллз Мауф. Похоже, он был не более, чем в пяти минутах отсюда, за что Флинн был ему благодарен. Он остановился на бетоне и вытащил свой дробовик из креплений, чувствуя себя странно с оружием в руках.

Суперинтендант в своих инструкциях был тверд.

– Я хочу, Денис, чтобы ты стоял с оружием на страже, пока они не соберут эти маленькие лодки. Я хочу, чтобы было понятно, что ты в случае необходимости применишь оружие.

Флинн уныло смотрел на приближающийся патрульный катер через разделяющую их воду. Над прибрежной полосой кружились и кричали морские птицы. Он вдохнул хорошо знакомый аромат соли, запах водорослей и резкий запах рыбы. Сколько раз смотрел он на эту сцену, никогда не считая ее странной? Флинн задумался. Хотя теперь… Различия заставили содрогнуться его худое тело. То, что ему хотелось сказать в ответ у Малвени, то, что наполнило кислым его горло, преобладало в его сознании.

Но его суперинтендант настоял на необходимости держать все в секрете.

– Огромное количество женщин несомненно умрет, возможно, все на острове. Мы рассчитываем, что ты будешь поддерживать мир, пока не прибудет помощь. Не должно быть никакой паники, никаких сборищ. Ты должен быть тверд в поддержании порядка.

– Мне следовало рассказать им, – пробормотал Флинн про себя. – Им следовало бы обратиться к священникам. Я уверен, что теперь им ничего больше не поможет.

Он уставился на пришвартованные рыбачьи суда, чувствуя глубокое одиночество и испытывая ощущение несоответствия.

– Господи, помоги нам теперь, в час нашей нужды, – прошептал Флинн.

9

С тех пор, как Черная Смерть поразила Ирландию зимой 1348 года, не было такой ужасной эпидемии.

Финтан Крейг Доэни

За день до введения карантина на острове Эчилл Стивен Броудер и Кети О'Хара отправились вместе в Лоуг Дрейг, собираясь позавтракать возле Киллалу, а потом отправиться в коттедж на озере Клунуна. Это были бы три украденных дня перед экзаменами и лихорадочным летним расписанием для Стивена, собиравшегося специализироваться по гипербарической медицине. Коттедж, перестроенный фермерский дом, принадлежал Адриану Пирду, выпустившегося за шесть лет до Стивена и уже известному солидному исследователю в области медицины и недомоганий ныряльщиков. Пирд, отпрыск зажиточной и знатной семьи из графства Корк, устроил в коттедже на озере базу для отпусков и уик-эндов, установив огромный стальной резервуар для работы при повышении и понижении давления в сарае позади дома.

Стивен несколько раз бывал в коттедже, зарабатывая деньги в качестве подопытной свинки в экспериментах Пирда.

Со времени их первого сексуального опыта, рядом с Меллоу Роуд, Кети ограничила их одной или двумя повторными попытками в месяц, и то только в наименее опасные для нее периоды. Она сопротивлялась поездке на этот пикник в первую очередь из-за того, что он совпадал с ее периодом наиболее вероятной беременности, но Стивен пообещал «быть осторожным». Кети, не будучи уверена, что это значит, предупредила: «Мы не должны заводить в нашей семье ублюдков, Стивен Броудер!»

Они заботливо подготовили этот пикник. Кети якобы была со своей подругой Мегги на каникулах в Дублине. Стивен, предположительно, катался с друзьями на лодке возле Кинсейла.

Пирд, догадавшийся о природе Стивеновых затруднений, сам предложил пользоваться его коттеджем в Лоуг Дрейг, когда это не будет мешать его расписанию. Он вручил им ключи, рассмеявшись и сопроводив это замечанием: «Оставьте там все в порядке и постарайтесь выкроить немного времени для занятий. Мне бы хотелось, чтобы ты однажды присоединился ко мне. У тебя талант к решению необычных проблем… вроде этой».

Как и ожидал Пирд, Стивен покраснел как от похвалы, так и из-за конспирации.

Одолженная ими машина была крохотным зеленым «фиатом». Право пользоваться им Стивен заработал натаскиванием его владельца в тонкостях функционирования почек – предмет, ставивший обладателя «фиата» в тупик, пока Стивен не придумал уловку с огромным чертежом с указателями на булавках, между которыми студенту требовалось маневрировать крошечным картонным автомобильчиком с этикеткой «инородное тело». Двигаясь на север, Стивен и Кети, развлекаясь, называли «фиат» «инородным телом».

За несколько минут до полудня, они пересекли старый, узкий каменный мост, ведущий в Киллалу. Напоминающая замок башня собора святого Фланнери выделялась на фоне одетого облаками горизонта, словно норманнский часовой. Однако небо над головой было синим, а озеро лежало, словно изумрудное зеркало в окружении холмов. Его поверхность рябила под легким ветерком от проплывающего мимо квартета лебедей.

Сразу к северу от Киллалу Стивен остановился у придорожной закусочной ради сандвичей, чипсов и пива, съеденных ими на лугу, где Брайан Бору воздвиг свой замок. Место их пикника выходило вниз на Болливол Фор, где Патрик Сарсфилд и шесть сотен его кавалеристов переправились через Шеннон в ночь на 10 августа 1690 года, во время осады Лаймерика.

Кети, увлекающаяся историей своей нации и испытывающая некоторое благоговение от пребывания «на этом самом месте» принялась потчевать Стивена рассказами о походе Сарсфилда, обнаружив, что ему неизвестны подробности. Стивен же, наблюдая, как она раскраснелась, рассказывая ему об этом «удивительном, тщетном походе» против осадного обоза Вильямитов, горящим взором смотрел на потаенную тень деревьев, скрывающих круглый фундамент замка Брайана Бору, размышляя, может ли Кети согласиться пойти с ним на время в ту укромную беседку. Но тут до него донеслись крики детей с озера, лежащего ниже луга. К тому же к месту их пикника слетелись мухи, привлеченные запахом обильной пищи. Они быстро проглотили свои продукты и бросились к машине, преследуемые мухами.

Сидя в укрытии, Кети оглянулась на луг и удивила Стивена, явив мистическую сторону своей натуры, о которой он никогда не подозревал.

– В этом месте творились ужасные вещи, Стивен. Я могу чувствовать это. Разве не могут быть эти мухи душами злодеев, творивших страшные преступления?

– Да ладно тебе, Кети, что за чепуху ты говоришь?

Они так по-настоящему и не ободрились, пока не свернули на посыпанную гравием дорожку к коттеджу, и Кети не увидела старые двойные колпаки дымоходов над деревьями. Когда они вошли в дом, она, в своем восторге, стала похожа на ребенка.

Стивен, научившийся понимать и наслаждаться большинством ее настроений, положительно получил удовольствие, показывая ей все вокруг. Кухня была переделана по сравнению с прежними сельскими временами. Со стороны озера было добавлено окно. Каждая часть кухонного оборудования была не только современной, но и удобной в использовании.

Глядя на все это, Кети приложила ладони к щекам.

– Ох, Стивен, если бы у нас был такой же уютный дом.

– Однажды он у нас будет, Кети.

Она повернулась и обняла его.

Снаружи был небольшой фруктовый сад и размеченный камнями участок под огород. Сарай расположился в дальнем конце сада. Это было каменное сооружение с новой кровлей из гофрированного металла. Оно было чуть ли не в полтора раза больше дома. Каменные стены сарая окружали высокие разросшиеся сорняки, но дорожка от дома через сад к маленькой боковой двери была чиста и аккуратно приведена в порядок по краям.

Стивен отомкнул навесной замок и открыл дверь для Кети. Когда она шагнула внутрь, он щелкнул выключателем рядом с дверью. Сверкающие лучи затопили огромную комнату, изливаясь из мощных ламп, подвешенных на трубах к стропилам. В центре возвышался большой резервуар. В нем было шесть метров длины, а диаметр составлял два с четвертью метра. В резервуаре было два маленьких, установленных на уровне глаз кварцевых иллюминатора, по одному с каждой стороны. Еще одно окошко находилось в уплотнительном люке воздушного шлюза в самом конце этого сооружения.

Кети, наслышанная от Стивена по поводу его пребывания в резервуаре, промурлыкала:

– Он такой маленький. Ты что, в самом деле однажды был вынужден здесь сидеть целых четыре дня?

– Он достаточно комфортабелен, – сказал Стивен. – Там есть санузел с двойным уплотнением, телефон. Единственным неудобством были датчики, которые Пирд заставлял меня носить.

Стивен провел Кети к дальнему концу, продемонстрировав длинный верстак с инструментами, кабели, идущие в резервуар, и, под конец, стеллажи и полки с принадлежностями аппарата для дыхания под водой. Этим приспособлением они пользовались, когда купались в озере. Затем Стивен продемонстрировал два французских компрессора с усовершенствованными воздушными фильтрами.

Кети посмотрела сквозь одно из окошек в резервуар.

– Мне было бы очень скучно сидеть там столько времени, – сказала она.

– Я брал с собой кое-какие книги. На самом деле, Кети, там очень спокойно. Большую часть времени я занимался и спал.

Кети отпрянула от холодного металла и отряхнула руками свою юбку.

– Я хочу приготовить в этой кухне прекрасный обед для нас, – сказала она. – Я еще никогда в жизни не видела такой великолепной кухни. Ты все захватил по моему списку?

– Все лежит в багажнике.

Пока Кети хлопотала на кухне, Стивен занес чемоданы, отдельный пакет со своими учебниками и таблицами насыщения крови для Пирда. Он оставил чемоданы на кровати, удостоверился, что Кети больше ничего не нужно, и устроился заниматься в крохотной гостиной. Ему было слышно, как Кети что-то мурлычет себе под нос и звенят кастрюли. Можно было представить себе их обоих, благополучно поженившихся и не торопясь устраивавших свой семейный уют.

Это состояние духа Стивен сохранил на протяжении всего обеда вплоть до того мгновения, когда в постели стал объяснять Кети, каким именно образом он собирается соблюдать осторожность. Стивен показал ей презерватив, купленный одним из его сокурсников в Англии.

Кети, с зардевшимся лицом, выхватила его из руки Стивена и швырнула через всю комнату.

– Стивен! То, что мы делаем, это уже достаточный грех, но такого я на свою душу не возьму!

Ему потребовалось около часа, чтобы ее успокоить. После этого Кети была особенна нежна, рыдая и смеясь на его плече. Когда они наконец заснули, ее голова покоилась на его груди. Стивен проснулся поздно и сразу услышал звуки, производимые хозяйничающей на кухне Кети.

Он раньше не подозревал о наличии такой домовитости в ее характере, и это наполнило его теплом удовлетворения. Она включила радио и напевала под музыку. Стивен взглянул на свои часы, лежащие на тумбочке возле кровати, и обнаружил, потрясенный, что уже почти одиннадцать часов утра. Тут он смутно осознал, что музыка по радио прекратилась и звучит мужской голос, рассказывая о чем-то со сдерживаемым волнением.

Приняв ванну, одевшись и выйдя на кухню, Стивен спросил:

– Что там за новости передавали по радио? Я ничего не смог разобрать.

– А, просто какие-то неприятности на Эчилле, – ответила Кети. – Тебе одно яйцо или два?

– Три, – сказал он, целуя ее в шею.

– Может, пойдем искупаемся в озере? – предложила Кети.

– Будет холодно, но мы можем вернуться и согреться.

Она покраснела. Стивен начал поворачивать ее к себе, но его прервал зазвеневший телефон.

Он не сразу нашел аппарат за грудой журналов на этажерке в гостиной. Это был Пирд.

– Ох, слава Богу, ты на месте, Стивен. Твоя подружка с тобой?

Стивен ответил после некоторого колебания:

– Да, но я не…

– Для щепетильности нет времени! Финтан Доэни вызвал меня на большое медицинское совещание. Предмет обсуждения касается и тебя.

– Доэни? САМ Доэни? Что могло…

– У меня не так много времени, Стивен. Безумец, разбирающийся в рекомбинантной ДНК, заразил новой чумой Эчилл. Там установили карантин, но никто не рассчитывает, что это так и останется. Теперь слушай внимательно. Кажется, эта чума убивает только женщин. На данный момент она стопроцентно смертельна. Так вот, мне пришло в голову, что ты и твоя подружка в коттедже, и у нас есть тот славный резервуар в сарае. Женщина в этом резервуаре с положительным давлением была бы в весьма эффективной изоляции. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Разумеется, я понимаю, но не вижу как…

– У меня нет времени на споры. Просто выполни мою просьбу.

Стивен бросил взгляд на Кети, стоявшую, глядя не него.

– Я не знаю, будет ли она… Я хочу сказать, ты просишь меня…

– Мне надо идти, Стивен. Сделай все возможное, чтобы посадить ее в этот резервуар. Если будет нужно, заберись туда вместе с ней. Подключи телефон. Я перезвоню позднее. Ты сделаешь это?

Стивен сделал глубокий вдох.

– Эта чума…

– Она уже убила многих женщин. Мы не знаем, где этот безумец мог еще распространить ее. Посади свою подружку в этот резервуар!

Пирд прервал связь.

10

Насилие, терпимое слишком долго, приводит к моральной анестезии. Оно разлагает даже религиозных лидеров. Общество разделено на жертвенных агнцев и тех, у кого в руках ножи. Кровавую действительность маскируют высокопарные ярлыки: фразы с такими словами, как «свобода» и «политическая автономия» и вроде того. Подобные слова мало значат в обществе, лишенном морали.

Отец Майкл Фланнери

Все письма О'Нейла, кроме двадцати, были сданы на почту прежде, чем агенты ФБР вошли в лос-анджелесский офис с ордером на обыск. Офис представлял собой крохотное служебное помещение в кирпичном здании на Фигуэра вблизи делового центра ЛА. Обслуживался он мисс Сильвией Тропер, костлявой женщиной, выглядевшей на все свои пятьдесят, с дико оранжевыми от хны волосами и густо нарумяненными щеками. Два молодых агента, похожих, словно близнецы, в своих аккуратных синих костюмах, резко раскрыли свои бумажники, чтобы дать ей возможность взглянуть на удостоверения. Потом, словно синхронизированные танцоры, вернули бумажники в свое карманы и потребовали рассказать им о письмах О'Нейла.

Что за переговоры были у нее с автором этих писем? Видела ли она содержимое каких-либо из этих писем? Ни единого письма? Какой адрес дал ей автор этих писем?

Они изучили ее записи и сняли копию с ее гроссбуха, оставив мисс Троттер в унынии и истерическом смятении.

Агенты, обученные и как бухгалтеры, и как юристы, были возмущены безалаберностью мисс Троттер. Она даже не сделала фотокопии чека от Генри О'Мелли, заключившего с ней это соглашение! О'Мелли, с фальшивым адресом в Топеке, штат Канзас, расплатился чеками на предъявителя банка Топеки. Еще до того, как навели справки, агенты догадались, что вытянули пустышку. В банке не нашлось никого, кто мог бы припомнить внешность этого О'Мелли. Те двадцать писем, что они забрали вместе с гроссбухом мисс Троттер, включали пять, предполагавших, что автор предвидел официальный визит следователей. Они были адресованы видным религиозным деятелям и начинались словами: «Предупреждение властям!»

В них объяснялось, что Безумец держит палец на «кнопке мертвеца», которая автоматически затопит мир другими, отличными от первой, разновидностями чумы, если «кто-нибудь покусится на меня».

Фотокопии всех писем Безумца были в числе первых данных, изученных в Денверском Инфекционном Центре группой, приобретшей известность как Команда. Первое собрание Команды состоялось через двадцать девять дней после эчиллской демонстрации. Задержка была вызвана политическими колебаниями в высших сферах. Нерешительность исчезла только после леденящего душу развития событий по всему миру.

Заболевание О'Нейла, именуемое теперь БЕЛОЙ ЧУМОЙ из-за бледности ее жертв и белых пятен, выступавших на конечностях, само собой разумеется, не было удержано в пределах Ирландии, Британии и Ливии. Первый, явно недостаточный карантин, сплошь и рядом обходился или игнорировался высшими чиновниками, богатыми, пытающимися вывезти своих любимых в безопасное место, финансовыми курьерами, преступниками, следователями и прочими. По всему миру сообщали о вспышках Белой Чумы. Очаг ее был в Бретани. В Соединенных Штатах она заразила коридор от Бостона почти до Веймута. Западные склоны Скалистых гор от точки далеко в глубь Британской Колумбии на юг, в глубь Калифорнии и до Тихого океана пришлось оградить жестким карантином. Список «горячих точек» Всемирной Организации Здравоохранения включал Сингапур, Австралию, Нью-Дели, Санта-Барбару, Сент-Луис, Хьюстон, Майами, Константинополь, Найроби, Вену… а это были только самые значительные города.

У Команды был текущий список «горячих точек» и письма О'Нейла, когда они собрались на свою первую встречу в ДИЦ. Они встретились в подземной комнате со стенами, отделанными панелями темного дерева. У них был выбор между холодным рассеянным освещением или теплым интимным светом, сфокусированным только над длинным столом, вокруг которого они собрались. Психоаналитик получил бы пищу для размышлений из того факта, что для своей первой встречи они выбрали проникающий в самые потаенные уголки рассеянный свет. Все шестеро членов Команды знали, что они здесь для того, чтобы изучить друг друга так же, как и проблему.

Отбор членов Команды стоил долгих часов испытующих вопросов в звукоизолированных комнатах, задаваемых людьми, повышающими голос только для выразительности. Шестеро были разделены по национальностям – по двое от Советского Союза, Франции и Соединенных Штатов. Позднее планировали потесниться и для других национальностей, но вмешались обстоятельства.

Уильям Бекетт из пары Соединенных Штатов, ставший номинальным председателем Команды, прибыл на первую встречу в чрезвычайном беспокойстве, вызванном опустошительной вспышкой чумы на западном побережье его страны. Был ли этот район заражен штаммами, вырвавшимися из ненадежной лаборатории? (Уже были подозрения, что Безумец оборудовал свою лабораторию в районе Сиэтла.) Прочие были слишком заняты оценкой друг друга, и он отложил свое дело на потом.

Для Рокермана, бывшего профессором Бекетта в Гарварде, не составило особого труда ввести своего лучшего ученика в Команду. Отборочный совет преисполнился благоговения перед талантами и образованностью Бекетта – консультант народного здравоохранения по бубонной чуме, шкипер мирового класса на гоночных яхтах, лицензия пилота коммерческого самолета, обучен летать и на реактивных (майор запаса ВВС), хобби – создание и решение «головоломных» шарад, консультант по военной кодовой системе «Дискремблер», пловец и всеми почитаемый игрок в гандбол.

– Как специалист в молекулярной биологии, он не уступит никому, – сказал Рокерман. – Человек Ренессанса.

Бекетт был песочноголовым потомком англо-шотландских религиозных беженцев.

Соответственно происхождению у него была розовая кожа и бледные глаза, но черты лица в будущем обещали стать еще более грубыми. В университете Бекетт был голкипером, пока не обнаружил, что постоянно раздражающие коллизии футбола могут одолеть предмет его особой гордости – ум, разрешающий большинство загадок, после схватки, куда более волнующей, чем любая из происходящих на футбольном поле.

За те минуты, что он провел с Франсуа Данзасом из французского контингента, Бекетт понял, что работать с французами будет нелегко. Данзас был высоким, стройным и смуглым уроженцем Перонна со следами кельтов, римлян, греков и викингов в своих генах. Его явно крашенные волосы были зачесаны назад двумя вороновыми крылами над лицом, зачастую выглядевшим слепым и пустым, за исключением больших карих глаз. Эти глаза пристально смотрели с постоянным скептицизмом на мир непостоянства, то вспыхивая, то скрываясь под густыми черными бровями. Когда же Данзас закрывал глаза, его лицо сразу пустело, оставался только длинный нос и узкий, почти безгубый, рот. Даже темные брови, казалось, выцветали. По британскому выражению, Данзас был словно старое седло. Закаленный долгим пользованием, потрепанный непогодой и принявший удобную форму, он теперь был очевидным вместилищем ценного опыта. Данзас был уверен в Данзасе. Он боялся опасности только когда путешествовал или употреблял иностранную пищу. Иностранцам, особенно англичанам и связанным с ними языком американцам, нельзя было доверять, так как они были в корне ненадежны, способны на отвратительные поступки и сотрудничали только под принуждением. Для Данзаса белая чума была только нынешним фактором принуждения. Несмотря на тот факт, что Данзас с презрением задирал свой длинный галльский нос перед американцами, у себя на родине он был известен как специалист по всем штучкам янки. Разве Данзас не вытерпел четыре бесконечных года в Чикаго по программе обмена исследованиями? Где же можно найти лучшее место для изучения янки, чем поросячья столица мира?

Данзас мог понять непостоянство жизни, когда это касалось его жизненного уклада, но не его лаборатории. В лаборатории Данзас всегда рассчитывал быть очевидцем девственного рождения, если уж не пришлось наблюдать сам процесс непорочного зачатия. На подобного очевидца всегда налагалась определенная ответственность. Двое свидетелей не могут предстать перед судом с разными версиями случившегося. А тридцать очевидцев обязательно породят такое же количество рассказов. Это было незыблемым правилом. На лучшее не мог рассчитывать и Римский Папа.

Во Франции шутили, что Данзас был включен в Команду для контраста со своим соотечественником Джостом Хаппом. Очки Джоста в роговой оправе, слегка увеличивающие глаза, юношеская безмятежность черт, все это в сумме, словно сговорившись, вызывало доверие у окружающих. Те, кто называл Хаппа романтиком, не могли сосредоточиться на скрытой силе мира его фантазии. Он пользовался романтикой, как Бекетт пользовался сокрытым гневом. Там, где муза Бекетта вела к яростным интеллектуальным усилиям, муза Хаппа вызывала любовь и способствовала всеобщему стремлению поделиться всем – успехами, неудачами, радостями, горем… всем. Одной из основных черт этой натуры была эльзасская стойкость, сформированная французскими и германскими предками. Частично это было наследием раннего влияния римско-католической церкви. Мефистофель был реален. Бог был реален. Белый Рыцарь был реален. Грааль оставался вечной целью.

В этой глубокой убежденности для Хаппа был образец. Без этого он был бы просто исследователем, человеком в белой одежде, а не в белых доспехах.

Бекетт решил, что с Хаппом все нормально. Слегка со странностями, но в порядке. Данзас, однако, был педантом от науки самого худшего сорта. Какая к черту может быть разница, где собирается Команда, до тех пор, пока условия приемлемы? Бекетта ужасно раздражало, что придется работать с этим педантом одному Богу известно сколько времени. Он достаточно умело скрывал свой праведный гнев, так что только Хапп что-то заподозрил.

Многие люди годами работали с Бекеттом, не сознавая, что тот подпитывается регулярными порциями злости. Он мог найти себе повод для раздражения где угодно и, зарядившись таким образом, очертя голову ринуться в стоящую перед ним проблему. Белая чума была словно подарком судьбы для него. Этот сукин-сын! Этот траханый Безумец! Какое право он имел разрушать мир, пусть и недостаточно совершенный, но все же постоянно меняющийся в соответствии со своими собственными законами?

Лишь малая часть этой злости прорывалась сквозь маску добродушия. Он редко разговаривал в резком тоне. Если уж на то пошло, Бекетт был даже более дружелюбен с Данзасом, выказывающим самую корректную и чопорно-пристойную французскую учтивость. Это был случай взаимного бешенства, что весьма забавляло Хаппа.

Другой член контингента США, как отметил Хапп, был настоящей шкатулкой с сюрпризами, особенно для двоих из Советского Союза, Сергея Александровича Лепикова и Дорены Годелинской. Они с трудом сдерживались, искоса поглядывая на коллегу Бекетта, Ариену Фосс.

При своих шести футах и шести дюймах роста и двухсот двадцати восьми фунтах веса Фосс без особого труда стала самой большой из присутствующих. Французское досье на Фосс полагало ее одной из пяти или шести лучших медицинских умов в Соединенных Штатах в области того, что ее дед, сельский врач, называл «женскими жалобами». И французы и советские подозревали ее в связях с ЦРУ. Было замечено, что она бегло говорит на пяти языках, включая французский и русский.

У Фосс были довольно мелкие, но правильные черты лица, обрамленные золотыми волосами, уложенными тугими естественными завитками. Несмотря на свою величину, она была прекрасно сложена.

В этот момент Лепиков и Данзас вели словесную войну за лидерство, воспользовавшись поводом для предъявления верительных грамот. Они вели себя, словно картежники, раскрывающие свои карты и осознающие, что противник приберег сильных козырей.

Лепиков, невысокий и коренастый, с густыми седыми волосами на плоском лице со слегка монголоидными глазами, на фоне аристократа Данзаса выглядел крестьянином. Факт, отмеченный каждым и сочтенный личным преимуществом.

Дорена Годелинская, второй представитель Советов, проявляла усиливающиеся признаки возбуждения в мужском окружении. Хрупкая седеющая женщина, постоянно прихрамывающая, она была награждена проклятьем, как она зачастую жаловалась близким друзьям, аристократического лица, «барьером для продвижения в советской иерархии, где более предпочтительны тяжелые крестьянские черты».

Внезапно Дорена прервала мужчин непристойным русским ругательством, добавив на английском:

– Мы здесь не для того, чтобы играть в детские игры!

Фосс хихикнула и перевела ругательство:

– Она просто назвала Сергея деревенским жеребцом-производителем. Что у нас тут – плохие парни и хорошие парни?

Лепиков сердито посмотрел на Фосс, потом выдавил из себя улыбку. Он прошел обязательный курс в советском посольстве в Вашингтоне, округ Колумбия, и понял намек Фосс.

– Хороший парень – это я, – заявил он. – Разве я не ведущий специалист-эпидемиолог в своей стране?

Фосс усмехнулась ему. В досье, собранном в Соединенных Штатах, говорилось, что Лепиков ненормально озабочен работой своей печени, что было парадоксально, учитывая количество водки, которое он, как известно, поглощал. Однако за этими алкогольными поблажками всегда следовали приступы отвращения к себе. Во время этих, приближающихся к патологическим мук он пользовал себя не только специальными препаратами, но и патентованными средствами и массированными дозами витаминов, тщательно упрятанными в бутылочки, маркированные более обычным содержимым.

Годелинская, заслышав хвастливые слова, пробормотала:

– Крестьянин!

Она произнесла это на английском, чем и привлекла внимание других.

Бекетт прочистил горло и подтянулся поближе к столу. Годелинская, гласило досье, была в Советском Союзе прославленным взломщиком кодов, равно как и медицинским исследователем в космической программе своей страны. Она считалась диагностом высокого класса, а методики ее лаборатории оценивались как «великолепные».

– Мы все представлены, – сказал Бекетт. – Мы все прочитали секретные служебные досье друг на друга. Вероятно, они содержат точную информацию. Кто знает? Я предполагаю, что в последующие дни мы узнаем друг о друге много нового.

– Хотел бы я посмотреть, какие материалы имеются в вашем досье на меня, – проворчал Лепиков.

– К сожалению, мне не позволили его сохранить, – ответил Бекетт.

Годелинская кивнула. Бекетт принял совершенно правильную линию поведения с Сергеем.

Шпионы были повсюду. Примите это к сведению и двигайтесь дальше. Значит, у Бекетта есть интуиция. Годелинская знала, что в этом была ее собственная сила. Она знала, что советские коллеги считали ее непредсказуемой, но этого не понимала. Для нее самой причины решений всегда были предельно ясными. Это были промежуточные шаги, не поддающиеся пониманию «грязных мозгов» вокруг, потому что их мозги не могли работать прыжками, плетясь вместо этого, словно престарелые рабочие клячи.

Лепиков перевел свой взор на огромные, хорошей формы, груди Фосс. Что за тело! Он питал тайное пристрастие к крупным женщинам и прикидывал, а что, если… возможно…

– Я бы оценила, если бы вы прекратили пялиться на мою грудь, – кротко произнесла Фосс.

Лепиков резко обратил свое внимание на добродушную улыбку Хаппа.

Однако Фосс еще не покончила с ним. Она тряхнула своими вьющимися локонами.

– Я сознаю, доктор Лепиков, что я самый большой пупсик во всем мироздании.

Лепиков вовсе отказался смотреть на нее.

Она сказала, не запуганная столь вопиющим невниманием:

– Не стоит позволять этому факту внушать вам какие-нибудь идеи, пожалуйста. Мой муж еще больше, чем я. Но это неважно, потому что я могу в любой момент его вывести.

Лепиков не понял идиому.

– Вывести его?

Фосс перешла на разговорный русский, отругав его за недостаточное понимание английского. Лепиков может знать про хороших и плохих парней, но этого мало. Потом она оказала ему любезность, красочно расписав, что сделает с его половыми органами, если он еще хоть раз посмотрит на нее в грубой манере.

Это вызвало взрыв смеха у. Годелинской.

Лепиков по-русски предостерег:

– Ведите себя соответственно вашему положению!

Годелинская покачала головой в беспомощном веселье, потом по-русски обратилась к Фосс:

– Это новая порода в Советском Союзе. Их вывели ради тупой и непоколебимой преданности власти и сексуальных достоинств.

– Тут кое-кто не знает русского, а работа не ждет, – вмешался Бекетт.

Все еще по-русски Годелинская добавила:

– Он прав. Вы двое, ведите себя прилично. Вы, Сергей! Я думаю, вам бы не хотелось, чтобы здесь обсуждали кое-какие факты из вашей биографии. Будьте осторожней. А вы, миссис Фосс! Такой красивой женщине и знать подобные выражения!

Фосс усмехнулась и пожала плечами.

Лепиков попытался сделать вид, что все это его забавляет.

– Это была всего лишь шутка.

Бекетт начал вытаскивать бумаги из своего портфеля, раскладывая их перед собой на столе. Все еще кипя от возмущения, Лепиков сообразил, что его здесь передвинули на вторую позицию. Он задумался, а не проделали ли это Фосс и Годелинская умышленно? Или, возможно, к этому приложил руку Данзас? А Хапп, он выглядел таким самодовольным!

Советское досье на Хаппа гласило, что тот не претендует на лидерство. Правда ли это? Хапп учился в университете Лос-Анджелеса, где его часто принимали за латиноамериканца. Он даже состоял в Латинском политическом клубе. Хапп был тонким, как жердь – тип, вызывавший у Лепикова инстинктивное отвращение. Эта смуглая кожа, эти мягкие карие глаза. Коровьи глаза!

«Он социалист, но поведение его аморально», – говорилось в советском досье.

Отчет гласил, что Хапп был практически неотразим для юных белокурых сокурсниц по ЛА, преисполненных фанатического побуждения трахаться во имя мира. Лепиков посмотрел на стареющую Годелинскую, потом на монументальную Фосс. Что за всем этим скрывалось? Бекетт взглянул на страницу перед собой и в этот момент завладел лидерством в Команде.

– Мне приказано сообщить вам, – сказал он, – что мы не основная исследовательская Команда.

– Но нам рассказывали… – нерешительно вмешалась Годелинская.

– Это почему? – яростно вопросила Фосс.

– По всему миру над этой проблемой работают сейчас пятьдесят восемь команд, – продолжил Бекетт. – Мы связаны телефаксом и закрытой сетью телесвязи через спутник. Ко второй половине завтрашнего дня у нас будет команда церковников и связистов из двадцати человек, плюс по меньшей мере тридцать лаборантов. Однако для связи будут два центральных терминала – один в Восточном Берлине, для всей Европы, другой в Вашингтоне, округ Колумбия.

– Политики! – рявкнула Фосс.

Бекетт проигнорировал эту вспышку.

– Вашей первой задачей будет взяться за психофизический профиль для нашего Безумца. Существуют убедительные доказательства того, что это Джон Рой О'Нейл.

– Какие доказательства? – вмешалась Годелинская.

Хапп поднял руку.

– Все подходит – имена его детей и жены, специфическая компетенция в молекулярной биологии.

– Мы не засекли его лабораторию, – сказал Бекетт, – но становится все более очевидным, что она располагалась вблизи Сиэтла.

– Не в Канзасе? – спросил Данзас.

– Таков был первоначальный доклад. Но он сейчас опровергнут.

– У вас есть новые биографические данные? – спросил Хапп.

Бекетт раздал остальным листы копий из стопки, лежащей перед ним.

– Заметьте, что его родители погибли в автомобильной катастрофе в тот год, когда он закончил среднюю школу. Его вырастили родители матери. Дед умер, пока О'Нейл учился в колледже. Бабушка дожила до того момента, когда он стал первым в выпуске. Она оставила ему небольшое наследство и семейный бизнес Мак-Карти.

– Сколько смертей, – пробормотал Лепиков, глядя на лежащую перед ним страницу.

– Невезучий клан, – согласился Бекетт. – Взять хотя бы тетку в аризонском приюте. Она до сих пор разговаривает со своим давно умершим мужем.

– Нас просят определить, насколько далеко мы можем зайти в противодействии этому Безумцу, не обратив его гнева на весь остальной мир.

Замечание было встречено молчанием.

– Вы знакомы с его угрозами, – прервал паузу Бекетт.

– «Кнопка мертвеца», – сказал Лепиков, – прибор или устройство, которое выпустит новую чуму на каждого, если Безумец будет схвачен или убит.

– Значит, руки у нас связаны? – спросила Годелинская.

– Разумеется, О'Нейл должен понимать, что мы не можем вовсе игнорировать того, что он натворил, – вмешался Хапп.

– Определенная степень свободы у нас есть, – ответил Бекетт. – Эта база – секретная и прекрасно оборудованная.

– Но он предупреждает, чтобы мы не делали именно того, чем мы здесь сейчас занимаемся, – сказал Лепиков. – Мы испытаем на себе его гнев, если не подчинимся.

– Вот поэтому мы и остаемся спрятанными здесь, – вкрадчивым тоном произнес Данзас.

– Мои коллеги в Советском Союзе уверены, что этот… этот ДИЦ был выбран из-за того, что он не в Европе, где наиболее вероятно распространение чумы.

Данзас развел своими большими руками и обратился к Бекетту:

– Я прибыл сюда в уверенности, что это идеальное место для тайной и скоординированной атаки на чуму. Мне сказали, что это будет центральный координационный пункт.

– Планы изменились, – сказал Бекетт. – Ничего не могу с этим поделать.

– Чертовы бюрократы! – воскликнула Фосс.

Выражение лица Бекетта оставалось вежливым и дружелюбным.

– ДИЦ очень просто может стать центром объединенных усилий медиков всего мира.

– Но сначала мы должны себя проявить, а? – усмехнулся Хапп.

– В первую очередь мы должны понять, что наш враг – человек, а не чума.

– Где было принято такое решение? – спросила Годелинская.

– На высшем уровне. Как мне сказали, большинство групп работают как в этом направлении, так и в изучении путей заражения чумой, придуманных О'Нейлом. Это имеет высший приоритет. Сможем ли мы его остановить? Если да, то получим возможность атаковать Безумца по всему фронту.

– Начнем ли мы завтра работать, шеф? – требовательно спросил Данзас. – Когда прибывают лаборанты?

– Вполне возможно.

– Вполне! – фыркнула Фосс.

– Я не получал подобных приказов, – заявил Лепиков.

– В вашей комнате есть телефон. Вы можете им воспользоваться.

– И который можно прослушать? – возопил Лепиков.

– И вашей, и нашей секретной полицией, – невозмутимо сказал Бекетт. – Кого это должно беспокоить? Звоните своему боссу и получайте свой паршивый приказ.

– Секретность – это наша единственная надежда, – заметила Годелинская.

– Если он сумасшедший, то мы не сможем предугадать его поступки.

– А кто сомневается в том, что он ненормальный? – воскликнула Фосс. – До этого состояния его довели психи всего мира! Включая политиков!

11

Разумеется, должно быть куда опаснее жить в неведении, чем жить, обладая знанием.

Филипп Хендлер

Без малейшего тщеславия, Джон считал свою лабораторию в подвале дома Баллардов чудом изобретательности. Центрифуга, сооруженная из приспособления для балансировки шин, обошлась ему меньше чем в тысячу долларов. Морозильная камера была банальным оборудованием для домашнего бара, перевернутым вверх ногами с добавленным калиброванным термостатом. Он был отрегулирован с точностью до одного градуса по стоградусной шкале. Из снаряжения для подводного плавания Джон смастерил перистальтический насос. Депиллятор был сделан из подержанного катерного сонара. Двухфазный электронный микроскоп с разрешением тридцать ангстрем, модели Ай-си-ай, стоил ему самых больших затрат времени и значительной суммы денег. Его украли уголовники Сан-Франциско и предоставили Джону, умеренно оценив свои труды в двадцать пять тысяч долларов.

И так обстояли дела со всей лабораторией. Комнаты для исследований при отрицательном давлении Джон обшил фанерой и пластиковой пленкой. Шлюз запирался двумя люками от мини-подлодки, что вынуждало его входить и выходить из этих комнат ползком. Это было самое большое неудобство.

Пока лаборатория не была завершена, Джон работал со своим компьютером, строя полноцветные графики моделей молекул, на которых ему следовало сосредоточить свое внимание. В параллельные схемы компьютерной памяти он закладывал все, что мог разыскать по механизмам воздействия наркотиков. Особое внимание Джон обратил на известные данные по ферментам и специфическим рецепторам ДНК.

Он с удовлетворением обнаружил, что многие из наиболее важных сведений, потребных для его молекулярных карт, были доступны в «законсервированной форме» – на компьютерных дисках, которые можно было купить или украсть. Ко времени завершения лаборатории его компьютер уже был загружен основными строительными блоками проекта.

В кресле перед дисплеем Джон наблюдал, как двойные завитки основной спирали изгибаются и закручиваются согласно командам. В этом было гипнотическое очарование. Красные, зеленые, лиловые, желтые линии жили своей собственной жизнью. Его сознание и дисплей образовывали что-то вроде объединенного пространства, где трудно было различить, что происходит в его мозгу, а что на экране. Временами казалось, что руки на панели управления создают образы в его мозгу, а временами, что образ, родившийся в его голове, чудесным образом возникает на экране. Были моменты, когда Джон думал, что действительно говорит на языке генетического кода, РАЗГОВАРИВАЯ с отдельными участками молекул ДНК.

На протяжении этого периода истинное течение времени ускользало от его сознания. Однажды Джон выполз из люка шлюза, пошатываясь, поднялся на ноги и обнаружил, что снаружи уже совсем рассвело. Расследование показало, что он непрерывно работал в течение тридцати семи часов, подкрепляясь лишь глотком, воды от случая к случаю. Джон был зверски голоден, а его трясущиеся руки не в состоянии были справиться с твердой пищей, пока он не выпил почти целую кварту молока.

Однако необходимые ему структуры медленно проявлялись и на экране, и на получаемых под присмотром компьютера продуктах его лаборатории. Джон знал, что подбор соответствующего молекулярного ключа к биологическому замку – лишь вопрос времени. Ответы были здесь, в лаборатории и его голове. Ему просто надо было претворить их в реальность. Генетическая информация по каждой биологической функции была закодирована последовательностью нуклеотидов в ДНК. Это была проблема расшифровки кода.

Без компьютера ему бы это не удалось. На каждый момент тот мог обрабатывать от четырех до двадцати тысяч генов. Закартированное их расположение и ДНК-коды могли отобразиться в миллионах комбинаций. Впрочем, столько не было нужно – только ключевые, закодированные в особых последовательностях нуклеотидов.

Депиляцией, ферментативным разделением и температурно-контролируемым синтезом с применением коллиматоров и центрифуг Джон выискивал те обрывки, наличие которых подсказали ему умственно-компьютерные образы.

Вскоре он формировал рибосомные и информационные РНК по своим собственным ДНК-шаблонам, отбирая и отбрасывая, разыскивая управляющие участки геномов. Они и регулярные белки были его первыми целями.

Где-то через два месяца со времени начала проекта Джон понял, что ему понадобится специальный источник природной ДНК для полимеризационного цикла. ДНК должна быть биологически активной и содержать необходимые шаблоны. К тому же материал ДНК переносится в парах, где каждый компонент есть зеркальное отражение соответствующего номера.

У Джона уже болела голова от обдумывания этой проблемы, но другого пути не было. Хотя он грозил разоблачением. Это было опасно… но Джон не видел альтернативы. Некоторое время, проведенное с набором для подделки документов, дало ему сносное удостоверение на имя Джона Висенти, доктора медицины, служба Народного Здравоохранения. Ранее, заготавливая оборудование для своего проекта, Джон приобрел небольшой ручной печатный станок. Теперь тот произвел ему кое-какие вполне отвечающие требованиям бланки. На них Джон отпечатал рекомендательные письма, нацарапав под ними небрежные подписи чиновников. Он купил темный парик, выкрасил кожу в оливковый цвет и начал просматривать газеты, чтобы узнать сроки школьных прививок. Оно появилось на неделе, объявление о программе прививок в Неполной Средней Школе Западного Сиэтла в следующий понедельник. Облачившись в белую куртку, со стетоскопом, торчащим из бокового кармана, и именной биркой на лацкане, удостоверяющей его как Джона Висенти, он пораньше объявился в школе. Было холодное зимнее утро. Коридоры были забиты студентами, упакованными в теплые куртки. Джон двигался сквозь кричащую, тараторящую сутолоку, вызывая не более, чем случайные замечания. В левой руке он нес заботливо снаряженную деревянную коробку с инструментами, в которой расположились штативы с предметными и покровными стеклами и аккуратно подобранный комплект приспособлений для взятия крови. В правой руке у него был портфель с документами.

Джон решительно поспешил в кабинет школьной медсестры, отметив ее имя на двери: «Дженетт Бланк».

– Привет, – сказал он, сама невинность. – Я доктор Висенти. Где мне пристроиться?

– Пристроиться? – Сестра Бланк была стройной молодой блондинкой с выражением перманентной спешки на лице. Она стояла позади длинного стола с разложенными на нем четкими рядами инструментов для прививок. На дальнем конце стола громоздились две кипы анкет. На стене висел календарь и две совершенно пристойные анатомические таблицы, одна подписанная «мужчина», другая – «женщина».

– Для взятия крови, – сказал Джон. Он поставил свою деревянную коробку и портфель на стол и предъявил ей свое удостоверение и рекомендации. Сестра Бланк просто взглянула на них.

Выражение спешки на ее лице стало еще сильнее.

– Взятие крови, – пробормотала она.

– Нам предложили взять образцы крови прямо во время вашей программы прививок, чтобы свести к минимуму нарушение школьного распорядка, – объяснил Джон.

– Мне предложили на сегодня в помощь двух лаборантов из клиники, – поморщилась сестра. – Один из них только что позвонил и сказал, что болен, второй срочно понадобился в «Добрых Самаритянах». Теперь еще вы взялись на мою голову. Только этого мне и недоставало! Зачем вам эти образцы?

– Мы проводим генетическую перепись в масштабе всей страны, чтобы посмотреть, нельзя ли установить корреляцию с некоторыми определенными заболеваниями и иммунитетами. Мне предложено воспользоваться вашими идентификационными номерами, а не именами. Все, что мне нужно знать, так это только у мужчины или женщины взяты образцы.

– Доктор Висенти, меня никто ни о чем не предупреждал. – Ее голос звучал устало. Сестра кивнула в сторону стола. – Мне предложили обработать сегодня двести шестнадцать студентов и еще большее количество завтра.

Джон скрипнул зубами.

– Проклятье! Это у них уже второй прокол за неделю! Кое-кого в этой конторе следовало бы повесить!

Сестра Бланк сочувственно покачала головой.

– Ну, что ж, чем я могу вам помочь? Нельзя ли поручить всю работу с бумагами студенту? – предложил Джон.

– Я уже попросила одного, – ответила сестра. Затем посмотрела на стол перед собой. – Не могли бы вы расположиться здесь рядом со мной? Что за образцы вы будете брать?

Джон открыл свою коробку, продемонстрировав стоящие ровными рядами предметные стекла, тампоны, банки со спиртом, ланцеты – все очень аккуратное.

– А, – протянула сестра. – Ну это у нас много времени не займет. Думаю, что мы сможем договориться, как это побыстрее устроить.

Когда «доктор Висенти» вернулся в дом Баллардов в этот вечер, у него было двести восемь образцов крови, каждый с ловко включенным фрагментом клеток кожи.

«Там будут специфические различия, – думал он, удаляя свою маскировку в ванной комнате, по-прежнему благоухающей застарелым табачным дымом. – Генетическая информация для каждой биологической функции – включая тот факт, мужчина это или женщина. Здесь есть матрица, куда я могу заключить вирулентного разрушителя».

Положительный эффект взаимоформирования двойных спиральных цепочек, где каждая сторона способна воспроизводить противоположную, – вот ключ к успеху. Можно попробовать также и пептидные связи.

Джон забрал образцы в свою лабораторию. Он уверил себя, что в них заключены ответы. Они были в структуре ДНК. Должны быть. Когда вирус инфицирует бактерию, то именно вирусная ДНК, а не белок, проникает в клетку. Здесь был носитель информации, который разнесет месть О'Нейла по всему миру.

Методика проверки результатов была уже разработана. Она выглядела в высшей степени элегантной. Ему потребуются короткоживущие вирусоподобные бактериальные формы, способные произвести определенный эффект в нужной популяции. Эффекты должны быть распознаваемы и видимы. Не смертельными, но достаточно серьезными, чтобы вызвать комментарии. Проверочная бацилла должна быть короткоживущей. И ни в коем случае не распространяться самостоятельно.

Эти требования, способные обескуражить крупный исследовательский центр, не вызвали никакой задержки в его работе. Джон чувствовал свою непобедимость. Это был только маленький шаг в развитии его проекта. Когда он подберет ключ к этому замку и удостоверится в его истинности, тогда начнется формирование более вирулентной формы.

И ТОГДА послание будет отправлено!

12

Это не мой стол. ЭТО НАСТОЯЩАЯ, ВСЕ В СЕБЯ ВКЛЮЧАЮЩАЯ ЗАПАДНАЯ МАНТРА. И ПОХОЖЕ, ЧТО ОНА ЗАПОЛУЧИЛА НАС.

Финтан Крейг Доэни

Вновь собравшись после ленча в тот первый день, Команда уже имела точно выраженную структуру – Бекетт за старшего, кипящий от возмущения Лепиков, Годелинская, интуитивно плетущая лабиринт своих вопросов, Данзас, берегущий силы и настороженный, Хапп, мечущийся, как терьер, вокруг каждой новой идеи, Фосс, восседающая, словно надменная богиня.

Хаппа позабавило то, собравшись вновь, они выбрали для комнаты более интимное освещение. Оно сфокусировалось только на длинном столе, оставляя остальное пространство комнаты в укромной тени.

Команда свободно столпилась у одного конца стола, разложив вокруг свои заметки и портфели.

Перепалка между Данзасом и Лепиковым стала более утонченной – поднятая бровь, вежливое покашливание в определенный момент. Данзас взял за правило рыться в своих бумагах, когда говорил Лепиков. Лепиковская злость к Фосс превратилась в детские обиженные взгляды, избегавшие ее обширных грудей. Годелинская явно приняла продиктованное «женской солидарностью» решение взять сторону Фосс, что уязвляло гордость Сергея, но он вернулся на собрание, сказав, что получил приказ подчиняться руководству Бекетта.

Приготовившись рассказать об этом со всеми подробностями, Лепиков откинулся назад в своем кресле справа от Бекетта и пристально посмотрел через стол на Данзаса, с громким шорохом перелистывающего свои заметки. Быстрый взгляд на Годелинскую показал, что та смотрит на сидящую в стороне Фосс, отделенную от Хаппа пустым креслом. Однако прежде чем Сергей смог заговорить, Годелинская спросила Бекетта:

– Зачем запирать конюшню, если лошадь уже увели? – Она протянула руку и постучала по листу желтой бумаги, который лежал перед Бекеттом.

Хапп был очень возбужден этим вопросом.

– Да, – сказал он.

– Зачем теперь вводить жесткий карантин?

– Мы должны делать то, что говорит Безумец, – вмешался Лепиков.

– Действительно, это неразбериха, – кивнул Бекетт.

– Безумец упрочняет свое положение! – воскликнул Данзас.

– Перед тем, как сюда прийти, я немного посовещался с нашими людьми из Службы Безопасности, – сказал Бекетт. – Мы уже ничего не можем сделать с Северной Африкой от Атлантики до Суэца. Южная Африка под вопросом. Они сказали, что есть сообщение, будто курьер мафии заразил Йоханнесбург. Во Франции есть земли, вызывающие беспокойство. Южнее Рима вспышка эпидемии.

– А как насчет Англии и Ирландии? – спросил Данзас.

Бекетт покачал головой.

– Англия все еще пытается создать районы безопасности для своих женщин. Ирландия, очевидно, от этого отказалась. Сейчас там идет сражение между армией и ИРА. Белфаст… они пытались установить перемирие, но его уже прозвали «кровавой амнистией». Я просто не понимаю этих ирландцев.

– Расскажите им про Швейцарию, – предложила Фосс.

– Швейцарцы отрезали себя от мира, взорвали мосты и тоннели, закрыли свои аэропорты. Они установили военный кордон вокруг страны и, по сообщениям, убивают и сжигают из огнеметов всякого, кто попытается пройти.

– Столько убийств, – пробормотала Годелинская.

– Я слышал насчет Бретани, – сказал Лепиков. – Это и есть те неприятности, о которых вы упомянули в связи с Францией?

– Даже более того, – вмешался Данзас. – Отдельные префектуры изолировали себя на манер Швейцарии. Войска не подчиняются центральному командованию и удерживают… уффф…

– Полный распад, – прокомментировал Хапп.

– Вашингтон, округ Колумбия, сделал то же самое, его примеру последовал Нью-Йорк, – продолжил Бекетт. – Это жестоко, но, кажется, эффективно. – Он посмотрел на Лепикова. – А что произошло в Советском Союзе?

– Нас не информируют, – ответил Сергей. – Они просят, чтобы мы ускорили поиски Безумца.

– А что мы будем делать, когда его найдем? – спросила Годелинская.

– Я уверен, Сергей имеет в виду установление личности Безумца, – вмешался Хапп, стараясь придать своим словам новый тон близкого знакомства.

– Мы должны узнать его, как самих себя, – заявил Лепиков.

– Надеюсь, что даже получше, – добавила Фосс. Ее грудь заколыхалась, словно она захихикала.

Лепиков, забывшись, зачарованно уставился на ее груди. «Великолепная великанша!»

– Сергей Александрович, – обратилась по-русски Фосс, – вы пробуждаете во мне материнские инстинкты.

Годелинская чихнула, чтобы скрыть смех.

Бекетт, ощутивший возвращение враждебности между Фосс и Лепиковым, сказал:

– Сбавь обороты, Ари. У нас есть работа. Я хочу, чтоб мы изучили упоминания о террористах в письмах Безумца. Если это О'Нейл, то там должны быть наиболее резкие высказывания.

– Мы с коллегой выделили эти упоминания, – заявил Хапп. – Билл прав. Эти пассажи примечательны.

– Давай заслушаем их, Джо, – сказал Бекетт.

Хапп улыбнулся. Это был именно тот тон, который был ему нужен. Билл и Джо. За ними последуют Ари, Сергей и Дорена. Он взглянул на Годелинскую. «Возможно Дори?» Нет, Годелинская не была Дори, кроме, разве что, в постели. – Данзас вытянул из груды бумаг синюю папку.

– Вот самое существенное.

Лепиков поднял бровь при виде толщины папки и пробормотал:

– Самое существенное?

Данзас его проигнорировал.

– Мы берем оригинальные слова из контекста в целях нашего анализа.

Он прочистил горло, водрузил очки на нос и, наклонившись вперед, стал читать ясным голосом со следами британского акцента, выдававшего страну, где он изучал английский.

– «Их трусость скрывается ложью и вероломством», – Данзас поднял голову. – Это из второго письма. Для сопоставления пассаж из его третьего письма, где он говорит, – Данзас снова перенес свое внимание на страницу.

– «Они соблазняют людей верой в насилие, а потом предоставляют их всем репрессиям, которые могут повлечь за собой подобные слепые и совершенные наобум поступки».

– Акцент делается на трусости, – сказал Хапп. – Интересно. Думает ли Безумец, что его собственная месть труслива? Может, он просто вероломно нам лжет? А не рассматривает ли он даже себя самого как террориста?

– Я припоминаю ряд мест, где он упоминает о трусости, – добавила Фосс.

– Не может ли быть так, что с нами разговаривает его совесть?

– Вот еще одна цитата, – продолжил Данзас. – «Они совершают только такие преступления, которые не требуют истинной храбрости. Террористы подобны пилотам бомбардировщиков, которым не приходилось непосредственно смотреть в лица людей, своих жертв, расплачивающихся в муках. Террористы сродни помещикам, взимающим чрезмерно высокую ренту, которые…»

– Это еще что? – прервала его Годелинская. – Что такое помещики, взимающие чрезмерно высокую ренту?

– Интересный кусочек ирландской истории, – пояснил Хапп. – Это из времен английского господства. Самые плодородные земли были переданы английским помещикам, назначенным надзирать за выжиманием как можно большей арендной платы из крестьян. Взимание чрезмерно высокой ренты.

– Понятно, – кивнула Годелинская. – Простите, что перебила.

– А этот Безумец хорошо знает ирландскую историю, – хмыкнул Бекетт.

Данзас снова склонился над страницами.

«…помещикам, которые не хотели даже посмотреть в глаза голодающим крестьянам».

– Он демонстрирует безоговорочное сочувствие жертвам насилия, – заявила Фосс. – Мы можем использовать эту его слабость в своих интересах.

– Точно! – согласился Хапп.

Данзас добавил:

– Там в одном месте Безумец еще характеризует террористов, как обладающих «вероломством Пилата».

– Это не там, где он называет террористов «адреналиновыми наркоманами»?

– спросил Бекетт.

– Вы правильно помните, – согласился Данзас. – Это его слова: «Они творят агонию, а потом умывают свои руки фальшивым патриотизмом. Истинным их стремлением является личная власть и вечный балдеж от адреналина в крови. Они адреналиновые наркоманы».

– А ОН ощущает этот балдеж?

– Диатриба, обличительная речь, – заявила Фосс. – Это ярость О'Нейла против убийц его семьи.

– Узаконенное использование насилия, – пробормотала Годелинская.

Лепиков бросил на нее пораженный взгляд.

– Что?

– Я цитирую товарища Ленина, – гордо заявила Годелинская. – Он одобрял «узаконенное использование насилия».

– Мы здесь не для того, чтобы разводить дебаты по идеологии, – отрезал Лепиков.

– Именно для этого, – вмешался Хапп. – Идеология Безумца будет занимать каждую секунду нашего бодрствования.

– Вы полагаете, что Ленин был сумасшедшим? – окрысился Лепиков.

– Это не предмет обсуждения, – сказал Хапп. – Но понимание одного безумца помогает понять всех остальных. В этой лаборатории нет священных коров.

– Я не буду следовать за капиталистической селедкой, – прорычал Лепиков.

– В оригинале это выражение, Сергей, звучало как «красная селедка», – усмехнулся Хапп.

– Цвет рыбы не делает ее менее рыбной, – заявил Лепиков. – Надеюсь, вы правильно поняли мою мысль. – В тоне Лепикова не было и следа фамильярности.

Хапп предпочел наслаждаться остротой, рассмеявшись, потом сказал:

– Вы правы, Сергей. Абсолютно правы.

– Вопрос в том, что этот Безумец думает о себе; – пробормотал Бекетт.

Фосс согласилась:

– Действует ли он честно и мужественно? Кажется, он помешан на этих понятиях.

– Там есть стоящий внимания пассаж, – сказал Данзас. Он пролистал бумаги, кивнул, найдя что-то, потом зачитал: – «Террористы всегда нападают на честь, достоинство и самоуважение. Их собственная честь должна умереть первой. Вам следует знать, что „Провос“ из ИРА отбросили в сторону честь ирландца. По старому закону вы могли убить своего врага только в открытом сражении. Вы должны были драться с ним равным оружием. Такой мужчина заслуживал всеобщего уважения. Воин был благороден и справедлив. Какое благородство и справедливость были в бомбе, убившей невинных на Графтон-стрит?»

– Графтон-стрит – это там, где погибли жена и дети О'Нейла, – вздохнула Годелинская. – Это либо О'Нейл, либо очень умная маска.

– Возможно, – согласился Данзас. Он снова склонился над своими заметками и зачитал: – «Эти убийцы из временной ИРА напоминают мне лакеев-лизоблюдов, лизавших задницу Дублинскому замку в худшие времена деградации Ирландии. Методы их не различаются. Англия правила пытками и смертоносным насилием. Псевдопатриотичные трусы из „Провос“ хорошо выучили этот урок. Выучив его, они отказались изучать что-либо еще. Поэтому я преподам им урок, какого никогда никто не забудет!»

– Эти из временной ИРА или «Провос». Это они взорвали бомбу на Графтон-стрит? – спросила Фосс.

– Наш Безумец их выделяет, но не делает большого различия между террористами, – ответил Хапп. – Обратите внимание, что он считает в равной степени виновными Великобританию и Ливию и предупреждает Советский Союз, приписывая ему сотрудничество с Ливией.

– Ложь! – заявил Лепиков.

– Франсуа, – промурлыкала Фосс, наклонившись вперед, чтобы посмотреть прямо на Данзаса. А сама подумала: «Он называет меня по имени. А как он воспримет подобную фамильярность по отношению к самому себе?»

Данзас не выглядел оскорбленным.

– Да?

– Видите ли вы в этом нечто большее, чем просто шизоидную диатрибу?

– Это слова оскорбления, вырвавшиеся из агонизирующего существа. Уверен, это О'Нейл. Перед нами вопрос – как он видит себя? – вмешался Хапп.

– Здесь есть его собственные слова, – сказал Данзас, возвращаясь к своим заметкам. – «Каждый тиран в истории отмечен равнодушием к страданию. Это четкое определение тирании. Так вот, я тиран. Вы должны иметь дело со мной. Вы должны ответить мне. И мне безразличны ваши страдания. По причине этого безразличия я прошу вас учитывать последствия ваших собственных насильственных действий и насильственного бездействия».

– Но действительно ли он безразличен? – спросил Бекетт.

– Думаю, что да, – ответил Хапп. – В противном случае он просто не смог бы этого сделать. Видите систему? Настоящее надругательство, происходящее из агонизирующей чувствительности, а потом безразличие.

– Но он называет себя Безумцем, – пробормотала Годелинская.

– Точно подметили, Дорена. Это его защита. Он говорит: «Я безумен». Это лежит в двойственном ощущении гнева и сумасшествия; Оправдание и объяснение.

– Билл, – спросила Годелинская. – Какие еще агентства выслеживают этого О'Нейла?

Бекетт покачал головой. Вопрос встревожил его. Для ошибок не было места. Вопрос Годелинской ударил по больному месту.

– Я не знаю.

– Но вы сказали, что другие разыскивают его, – настаивала она.

– Да. Рассчитываю на это.

– Надеюсь, что они работают с предельной деликатностью.

– Вы начинаете видеть его моими глазами, – сказал Хапп.

– И как же вы его видите? – спросила Фосс.

Хапп откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Это придало ему детский облик, испорченный только очками с толстыми стеклами.

– О'Нейл. Потомок ирландцев. Получил в Штатах хорошее образование. Наверное, нужно уточнить – великолепное образование. Хорошее знание ирландской истории. Вероятно, приобретенное в семье. Он завершил огромный проект по молекулярной биологии, а обстоятельства ему, несомненно, не благоприятствовали. Небольшая лаборатория, можете быть уверены.

– Почему мы можем быть в этом уверены? – спросила Фосс.

– Если это О'Нейл, – сказал Бекетт, – то, по оценкам ФБР, он скрылся, имея около полумиллиона долларов.

Лепиков даже подпрыгнул.

– Так много? Как может обычный гражданин приобрести такое богатство?

– Не обычный гражданин, – уточнил Бекетт.

– Это точно, – отстраненно сказал Данзас. – Доктор Хапп и я сошлись в оценке экстраординарности ситуации этого Безумца.

При упоминании своей фамилии Хапп открыл глаза, но к формальности Данзаса отнесся равнодушно. Он заявил:

– Франсуа сформулировал это в двух словах. Наш Безумец – это незаурядное человеческое существо, претерпевшее великие муки, потерявшее душу. С тех пор он фанатично пытается заставить других разделить с собой эту муку. Согласитесь, он добился успеха. Ни одна женщина не выжила на острове Эчилл и… вы все видели доклады из Ирландии и Великобритании. Последние донесения из Северной Африки… – Хапп смолк.

Бекетт подвел итог.

– С некоторыми оговорками все согласились, что О'Нейл и Безумец – это одно и то же лицо. Он шизоид особенного толка.

– Не расщепленный в общепринятом смысле, – вставил Хапп. – Расколотый, но осознающий раскол. Осознающий. Вот так.

– Никто не ответил на мой вопрос об этом человеке, – вмешался Лепиков.

– Что значит незауряден? Кто это может принести ему пятьсот тысяч долларов?

– Он унаследовал часть с семейным бизнесом, – пояснил Бекетт. – У него была хорошая работа, он сделал удачные вложения.

– Не считая наследства его жены, – добавила Фосс.

Лепиков хрюкнул, потом сказал:

– Он был капиталистом, теперь я это понимаю. Видите, к чему это привело. Если мы сделаем хотя бы одно неверное движение, то он обрушит на наши головы новые болезни, а может, и похуже.

– Сергей прав, – вздохнул Хапп. – Учитывая способности О'Нейла, можно предсказать, что он в состоянии вывести новый вирус, убивающий, скажем, только людей азиатского происхождения. – Хапп посмотрел на слегка раскосые глаза Лепикова.

– Он должен быть остановлен! – воскликнул Лепиков.

– Теперь ясно, почему понять его было нашей первоочередной задачей, – заметила Фосс. – Мы не можем позволить себе ни единой ошибки. Он слишком опасный противник.

– Дорогая леди, – произнес Лепиков, глядя на Фосс. – Сознание этого Безумца может оказаться слишком изощренным для нашего понимания.

– В любом случае мы должны это сделать, – сказал Бекетт, с трудом скрывая раздражение от подобного пораженческого разговора.

– В Советском Союзе такого просто не могло случиться, – заявил Лепиков.

У Годелинской вырвался короткий неприятный смешок.

– Разумеется нет, Сергей. В Советском Союзе нет несправедливости.

Лепиков погрозил ей пальцем.

– Это опасные речи, Дорена. – И добавил по-русски:

– Ты прекрасно знаешь, что у нас контролируются все эксперименты.

– Он говорит, что в России не разрешают ставить опасные эксперименты, – перевела Фосс.

Годелинская покачала головой.

– Сергей прав в том, что у нас хорошо работает КГБ, но, тем не менее, он не прав. Он забывает, что эту штуку сделал один человек, в уединении собственного дома. Даже в Советском Союзе мы не можем проконтролировать поведение человека дома.

В тот первый вечер Бекетт обедал с Фосс и Хаппом. Прочие увильнули, сказав, что предпочитают обедать в собственных апартаментах. Данзас, прочитав меню, пожал плечами.

– Цветная капуста с сыром «чеддер»? Это что, новая американская отрава? Даже вина нет.

Фосс на протяжении всего обеда была мрачной. Она пристально рассматривала антисептическую столовую. Это было огороженное белыми стенами пространство снаружи более просторного кухонного блока ДИЦ, где обедал технический персонал, преимущественно женщины. Бекетт представил свою компанию персоналу, когда они проходили через меньшую комнату. Техники ответили взглядами, где смешались благоговение и что-то похожее на циничное опасение.

«Наверное, вот что заставило ее помрачнеть, – подумал Бекетт. – Это и проклятый Лепиков!»

Фосс подтвердила это, уже сидя за столом:

– Сергей прав. Мы должны в совершенстве понять этого человека. Как мы можем это сделать?

– Я не знаю, как устроен электрон, – сказал Хапп. – Но прекрасно пользуюсь электричеством.

– Ну разве наука не удивительна! – воскликнула Фосс.

После обеда Бекетт вернулся в свою берлогу, небольшую стерильную комнату с примыкающей ванной. К бетонной стене на кронштейнах была прикреплена кровать. В комнате был единственный стул с прямой спинкой и письменный стол, но рядом в стене был сейф, комбинация которого была известна только Службе Безопасности и самому Бекетту. Его задачей было каждый вечер исследовать сейф и проверять все новые материалы, оставленные для него.

Бекетт вздохнул, увидев толстую пачку бумаг, аккуратно покоящуюся в открытом сейфе. Он сел к столу и стал их перелистывать, размышляя над тем, какую же все-таки систему отбора использует Служба Безопасности. Были ли ее приоритеты определены на высшем уровне? Вполне возможно. На верхнем документе стояла печать президента. На сопроводительной странице стояли два красных штемпеля, один помеченный «Связь Пентагона» и неподписанный. На другом вырисовывался гриф НСБ – Национальной Службы Безопасности. Он был подписан неразборчивой закорючкой, но Бекетт решил, что это может быть ЧЕМ-ТО вроде «Турквуд».

Он внимательно прочитал приложение, все более озадачиваясь. Здесь было стенографическое изложение радиопередачи, перехваченной военным постом, предположительно из Ирландии. Оно было подписано «Брайан Маккрей». Бекетт воспринял его как худшую разновидность религиозной чепухи, явную болтовню психа. Маккрей призывал мир вернуться к культу деревьев, называя рябину «наиболее священным свидетелем святости». Его передача содержала призыв к племяннику, Гренмору Маккрею, в Соединенных Штатах: «Возьми самолет и лети ко мне. Я сделаю тебя верховным жрецом рябины».

Передача Маккрея утверждала: «Рябина защищает моих женщин».

В конце последней страницы отчета были неподписанные каракули. Бекетт решил, что это может быть написано самим президентом. Он-прочел: «Определите местонахождение этого Гренмора Маккрея. Неужели Брайан Маккрей сохранил часть женской популяции в Ирландии?»

Следующим в пачке был еще один стенографический отчет, на этот раз официального сеанса связи с Белым Домом из «Убежища Киллалу» в Ирландии. Отправитель представлялся как «доктор Адриан Пирд». В отчете был список «оборудования, заявленного для отправки с высшим приоритетом».

Бекетт внимательно просмотрел список. Там было все необходимое для хорошего центра по исследованию ДНК. Внизу списка теми же безымянными каракулями был написан лаконичный комментарий: «Отправьте это». Затем – «Бекетт, что-нибудь может им еще понадобиться?»

Бекетт написал прямо под вопросом: «Хороший источник стереоизомеров».

Сообщение от доктора Пирда завершалось информацией о том, что доктор Финтан Крейг Доэни назначен главой секции исследования чумы.

Автор каракулей спрашивал: «Кто такой этот Доэни?»

Бекетт написал под каракулями: «Мне не известен». Он подписал это своим полным именем и званием.

Под этой страницей была еще одна, с президентской печатью. Она была адресована Бекетту, и на ней стоял только штамп НСБ в конце текста, без имени. Она гласила: «Попытайтесь выяснить у Годелинской или Лепикова, почему Советский Союз закрыл отдельные районы за Уралом. Этому есть спутниковое подтверждение. Москва на наши вопросы отвечать отказывается».

Под этой была еще одна подобная страница с кратким вопросом: «Где может скрываться О'Нейл?»

«Значит, они убедились, что это О'Нейл», – подумал Бекетт.

Последняя страница, тоже проштампованная неподписанной рамкой НСБ, спрашивала просто: «Как насчет искусственного оплодотворения?»

«И как, черт возьми, прикажете это понимать?» – недоумевал Бекетт.

У него не было сомнений, что власти спрятали другие женские популяции. Он знал по меньшей мере еще об одной, в Карлсбаде. Рассматривает ли правительство возможности восстановления популяции? Сколько женщин умерло там снаружи, в Соединенных Штатах?

Чем больше Бекетт об этом размышлял, тем злее становился. Он нацарапал поперек последней страницы: «Что означает этот вопрос? Что делается там, снаружи?»

Лишь после этого Бекетт попытался заснуть, зная, что сон будет краток и что через час придется вставать.

На самом деле поспал он всего лишь двадцать пять минут, вскочив с кровати, чтобы записать серию памяток к таинственным вопросам НСБ. Первая памятка предлагала им попросить этого Пирда выследить религиозного чудака Маккрея, напомнив ирландцу, что им понадобятся женщины, чтобы проверить все, что произведет их лаборатория.

По вопросу Доэни Бекетт написал: «Ради Бога, спросите ирландцев». В ответе на этот вопрос он мог выместить свою злость.

По советскому вопросу Бекетт ответил просто: «Сделаю».

На вопрос о том, где может прятаться О'Нейл, он написал: «Запросите Ирландию или Англию. Он захочет увидеть эффект своей мести. Сомнительно, чтобы он говорил по-арабски. Ливия маловероятна. Или же он может влиться в какую-нибудь городскую популяцию здесь, изображая отщепенца. Обсужу это с полной Командой».

На вопрос об искусственном оплодотворении Бекетт спросил: «Что имеется в виду? Что мы должны рассмотреть?»

Под конец Бекетт написал: «Есть ли что-нибудь новое о том, как О'Нейл распространяет свое заболевание? Если нет, то в ближайшее время я обсужу это со своей Командой».

Заканчивая, Бекетт перечитал свои памятки, раздумывая над вопросами. В них чувствовалась паника, беспорядочный поиск.

«Нам нужна организация, – подумал он. – И очень быстро».

Как это зачастую происходило в мозгу Бекетта, когда его мысли сфокусировались на подобной настоятельной необходимости, его посетила внезапная вспышка интуиции относительно Данзаса: «Организованный человек».

Данзас был человеком, рожденным не то чтобы не в свое время, но не в том месте. По всем правилам ему нужно было родиться в северном Нью-Хемпшире или в штате Мэн. Под маской француза скрывался толстолобый американец – сварливый, подозрительный, держащий язык за зубами, использующий свой акцент скорее как щит, чем как подмогу в общении. Или, можно было возразить, Данзас родился как раз там, где положено, а сходство с твердолобым американцем было продуктом социального совпадения. Бекетт слыхал, что Бретань была отмечена теми же характеристиками – изолированное место с натуральным хозяйством, не доверяющее чужакам, где местные держатся дружной кучкой. Акцент, манеры, склад ума проявляются в присущих только этому региону колкостях и шутках, зачастую вращающихся вокруг запутывания и смущения туристов.

Интуиция подсказала Бекетту, как наилучшим образом работать с Данзасом. Как следует искать сильные стороны этого человека и как их использовать.

Меньше пустопорожней болтовни. Разделять его предрассудки. Поставить его ответственным за организацию ключевых элементов нашего проекта.

«Придется выяснять его кулинарные привязанности», – подумал Бекетт.

Не сосредоточиваясь на этом сознательно, Бекетт привел себя в порядок. Ему было нужно превратить команду в работающую структуру, чтобы выжать максимум возможного из отдельных ее членов. Тот случай, когда целое больше, чем арифметическая сумма его составляющих.

13

Слава! Слава дерзким фениям!

Баллада Педара Керни

За две недели до демонстрации на Эчилле Джон был готов покинуть свое убежище в Балларде. Он знал, что ему следует тщательно замести следы. Розыски его будут массовыми и международными. Широкий размах поисков предполагал, что его местоположение будет установлено достаточно быстро. Оказание давления на любого, кто был с ним в контакте, даже на его инструктора до фальшивкам в Сент-Луисе, гарантировало, что ни один секрет не продержится достаточно долго. У него не было иллюзий насчет повиновения правительств его приказам.

Новый паспорт был изготовлен с особой тщательностью. Джон сделал его из паспорта Мери, взяв документ из футляра, где были также документы Джона О'Нейла и отдельные паспорта для двойняшек. Он не смог бы объяснить, почему выбрал именно паспорт Мери, но тщательно спрятал неиспользованные документы за подкладку чемодана.

Работая над фальшивкой, Джон вспомнил слова Мери о том, что обладание собственными паспортами заставит двойняшек почувствовать себя более значительными.

Воспоминания были странно перемешаны. Он чувствовал себя соглядатаем, всматривающимся в тайные радости ближнего и без разрешения сующим нос в чужие личные дела. Но Джон мог вспомнить радость двойняшек, сравнивающих свои фотографии, демонстрирующих свое умение читать и писать, важно выводящих свои подписи на соответствующих линиях.

Завершив химическую подчистку паспорта Мери, Джон почувствовал, что теперь окончательно вычеркнул ее из этого мира. Он полез в секретное отделение чемодана и посмотрел на три книжечки в синих обложках с золотым тиснением на них. Паспорта были реальны. Но сколько содержится в них от реальной личности? Если он очистит их, сделает ли это их бывших обладателей еще более нереальными? Джон пристально всмотрелся в кодированную перфорацию на паспорте Мери. Смех и счастье от получения этих документов были частью той кинопленки, что прокручивалась в его черепе. Он мог видеть Мери, вручающую паспорта каждому из-детей, сначала Кевину, потом Мейрид.

«Они личности, теперь у них есть документы, чтобы это подтвердить», – сказала она.

КАК ОНА МУДРА.

Джон спрятал три неиспользованных паспорта в тайник и вернулся к подделке. Его так лихорадило, что он испугался – не подхватил ли что-нибудь во время работы в лаборатории. Нет. Относительно своего собственного здоровья Джон был очень осторожен. Это было частью его общей цели.

Похоже было, что только эта цель заставляет его жить. Все прочее потеряло свое значение в метаниях планов и странной кинопамяти. Была лишь вызвавшая лихорадку безотлагательность. Джон мог почувствовать давление времени. Роковые письма уже готовились к отправке. Он включил свет на узкой лестнице рядом с кухней и забрал подчищенный паспорт Мери вниз в лабораторию. Лестница скрипела, пока Джон спускался, и он задумался, а сколько сейчас времени. Снаружи темно. Не имеет значения. На перилах лестницы повисла паутина.

«Сколько раз я проходил этим путем?»

Ему казалось, что он всегда жил здесь, всегда ходил по этой скрипящей лестнице. Это было вообще единственное место, где жил Джон Мак-Карти, а подвальная лаборатория возвращала ему ощущение жизни. Это стало основной частью его существования – выкрашенный белым лабораторный стол с тремя газовыми горелками, самодельная центрифуга в углу, автоклав, сооруженный из кастрюли скороварки, термошкаф с точным термостатом для создания контролируемой среды, электронный микроскоп, чашки Петри, хранящиеся в стерилизаторах… Был слышен звук окрасочного насоса, встроенного в основную вакуумную систему, связанного с насосом от аппарата для дыхания под водой.

Джон осторожно склонился над подделкой, работая деликатно, соблюдая точность в каждом мельчайшем движении. Мастер подделки был прав. В этом он действительно хорош. И вот оно – новое удостоверение личности. Лишь боль в спине подсказала Джону, что прошло довольно много времени. Он посмотрел на свое запястье и вспомнил, что оставил часы рядом с кухонной раковиной. Это уже не имело никакого значения. Лихорадочное ощущение срочности прошло. Только что родился Джон Гаррет О'Дей. Вот он на фальшивом паспорте – лысый мужчина со щеточкой усов и темными глазами, пристально глядящими наружу из квадратика фотографии. Джон взглянул на свое новое я. Джон Гаррет О'Дей. Он уже вжился в роль. Со стороны О'Нейлов в роду были О'Дей. И вот он на фотографии. Джону казалось, что он пятится все дальше назад по родословной, все дальше от Джона Роя О'Нейла, безжалостно уничтожая этого человека.

О'Нейла будут разыскивать, и, возможно, количество сыщиков увеличится после того, что сделал Джон Мак-Карти. Но О'Нейл и Мак-Карти исчезли. Остался только О'Дей, и скоро он будет далеко отсюда.

Его желудок сотрясло голодным спазмом. Джон повернулся к шлюзу, выполз наружу и запер лабораторию. Снаружи было светло. Его часы, лежащие на мойке, показывали девять тридцать шесть, и он понял, что это, должно быть, утро. Когда Джон входил в лабораторию, было уже темно. Да, субботнее утро. Всего через две недели Эчилл встретит свой судный день. Потом начнут прибывать письма с объяснениями и предупреждениями. Его воинство двигалось к месту битвы. Вот как он думал о том, что послал в Ирландию, Британию и Ливию.

Воинство.

Непоправимое свершилось. Возврата назад быть не может.

Джон услышал крики детей на аллее и внезапно подумал о соседях. Придут ли его войска и сюда? Вопрос этот возник в его сознании в силу безразличного любопытства и исчез так же быстро, как и появился.

«Пора уходить».

Тут Джон почувствовал что-то странное при мысли о доме. Не забыл ли он что-нибудь сделать внизу? Джон застегнул ремешок часов и заторопился обратно вниз в лабораторию, прополз в люк шлюза, оставив его открытым. Больше нет никакой необходимости в таких предосторожностях. Можно отбросить в сторону дотошные привычки Джона Мак-Карти. Когда он встал во весь рост, то посмотрел на боковой стол с привинченной к нему кухонной машинкой для горячего запечатывания. Джон подумал, что это простое приспособление для консервации пищи олицетворяет стиль всей его лаборатории. Следователи могут изумляться здесь его вдохновенным переделкам, машинам и приспособлениям, переделанным для целей, для каких они никогда не предназначались.

Тут Джон вспомнил, что забыл сделать, и это заставило его поспешить обратно в лабораторию. Термитные бомбы! Разумеется. Он осторожно двинулся вокруг лаборатории, устанавливая таймеры, потом наружу в подвал, где было еще больше мин.

Потом обратно наверх в кухню: съесть чашку сухой каши. От еды его потянуло в сон, и Джон начал было готовить кофе, но решил сначала прикорнуть у кухонного стола, положив голову на руки. Уехать ему было нужно до ночи.

Когда Джон проснулся, было двенадцать одиннадцать и все еще светло. Он чувствовал себя отдохнувшим, но спина ныла от того, что он спал, навалившись на стол. Все еще были слышны голоса детей, играющих на аллее.

«Все правильно. Это суббота».

Джон сполоснул лицо холодной водой у кухонной раковины, вытерся посудным полотенцем, потом пошел в спальню и закончил упаковывать вещи. Он снес свои чемоданы в фургон и начал подниматься по лестнице обратно на кухню, намереваясь приготовить кофе. На площадке Джон остановился, заледенев в шоке от громкого звука чего-то, разбившегося на кухне.

«Вор!»

Это был постоянный страх Джона Мак-Карти на протяжении всего проекта.

Его охватила ярость. Как они посмели? Джон преодолел последний лестничный пролет, ведущий на кухню, и чуть не споткнулся о футбольный мяч. В раковине была мешанина из битого стекла. В раме над раковиной осталось только несколько осколков.

До него донесся голос женщины, кричавшей в аллее позади его дома:

– Джимми-и-и! Джимми-и-и! Немедленно иди сюда!

Джон облегченно вытер пот.

– Джимми-и-и! Я знаю, что ты там!

На него накатило непонятное веселье. Джон подобрал футбольный мяч и вышел на заднюю веранду. Молодая женщина в синем домашнем платье вошла через его калитку и остановилась на заднем дворе. Она держала за ухо мальчишку лет десяти. Мальчишка с перекошенным от боли и страха ртом, вывернув шею, чтобы как-то компенсировать мертвую хватку своей матери, канючил:

– Ма, пожалуйста! Пожалуйста, ма!

Женщина посмотрела на Джона и отпустила ухо мальчишки. Она взглянула на разбитое окно и снова перевела взгляд на Джона, потом на мяч в его руке. Мальчик спрятался за ее спину.

– Мне очень жаль, – сказала женщина. – Мы вставим вам новое стекло, разумеется. Я его несколько раз предупреждала, но он все забывает. Мой муж купит стекло по дороге домой. Он хорошо управляется с такими работами.

Джон вымученно улыбнулся.

– Нет необходимости, мэм. Полагаю, что с моих детских лет за мной осталось еще много разбитых стекол. – Он бросил мяч во двор. – Иди, Джимми. Почему бы вам, ребята, не играть на том пустом участке в конце квартала? Это безопаснее, чем на улице или на аллее.

Джимми метнулся из-за матери и схватил мяч. Он держал его, прижав к груди и глядя снизу вверх на Джона, словно не мог поверить в свою удачу.

Женщина облегченно улыбнулась.

– Как это мило с вашей стороны, – сказала она. – Меня зовут Пачен, Гледис Пачен. Мы живем прямо через аллею от вас в шестьдесят пятом. Мы будем рады заплатить за окно. Это не было бы…

– Нет необходимости, – повторил Джон, с трудом сохраняя добрососедский вид. Вторжение соседей – это последнее, в чем он нуждался. Он спокойно произнес: – Будем надеяться, что Джимми заплатит за разбитое другим юнцом окно, когда доживет до моих лет. Мы, мужчины, всегда должны оплачивать стоимость разбитых стекол.

Гледис Пачен рассмеялась.

– Должна сказать, что это мило, очень мило с вашей стороны. Я никогда… Я имею в виду… мы не… – Она смущенно смолкла.

– Полагаю, что за эти месяцы я показал себя очень таинственным типом. – Джон с трудом сдерживал улыбка – Я изобретатель, миссис Пачен; Я весьма упорно работал над… ну, полагаю, пока не стоит об этом слишком распространяться. Меня зовут… – Он заколебался, сообразив, что чуть не заговорил о себе, как о Джоне Гаррете О'Дее. Потом застенчиво пожал плечами и сказал: – Джон Мак-Карти. Думаю, вы еще услышите это имя. Мои друзья зовут меня Джек.

«Хорошо проделано», – подумал Джон. Правдоподобное объяснение. Улыбка. Нет никакого вреда в том, чтобы выдать это имя.

– Джордж будет очень рад, – заявила Гледис. – Он тоже пропадает в гараже. У него там маленькая барахолка. Я… знаете, вы должны прийти к нам на обед. Не принимаю никаких отговорок.

– Замечательно звучит. А то мне уже надоело самому готовить. – Джон посмотрел на мальчика. – Осмотри тот участок, Джимми. Он выглядит как хорошая площадка для бейсбола.

Джимми дважды быстро кивнул, но ничего не сказал.

– Что ж, Гледис, ничего страшного не произошло, – хмыкнул Джон. – Во всяком случае, ничего по-настоящему страшного. Для меня это хорошая возможность лишний раз не мыть окно над раковиной. А теперь нужно возвращаться к работе. Я тут придумал кое-что.

Он небрежно махнул рукой и попятился в кухню. Спектакль, подумал Джон, забивая оконный проем куском пластика. Нет необходимости менять стекло. Все равно все это сгорит сегодня вечером.

Гледис Пачен вернулась на собственную кухню, куда пригласила соседку Хелен Эвери на кофе.

– Я видела, как ты с ним разговаривала, – сказала Хелен, пока Гледис наливала кофе. – Ну и как он? Я думала, что умру, когда увидела, как мяч Джимми врезался в это окно.

– Он довольно милый, – ответила Гледис. – Думаю, он очень стеснительный и… одинокий. – Она налила кофе себе. – Он изобретатель.

– Так вот чем он занимается в своем подвале! Билл и я удивлялись, что там круглосуточно горит свет.

– Он был так добр с Джимми, – вздохнула Гледис, присаживаясь к столу. – Он не позволил мне заплатить за окно, сказав, что задолжал с детства несколько разбитых стекол.

– Что он изобретает? Ничего не рассказывал?

– Нет. Но держу пари – это что-то важное.

14

Никогда не было большего антиирландского фанатика, чем Шекспир. Он был законченным елизаветинским фатом, совершенным отражением британского фанатизма. Они искали оправдания в религии. Реформация! Вот где истоки их политики геноцида. Задним умом мы усвоили горькую истину: любые враги Англии – наши друзья.

Джозеф Херитц

– Нам надо узнать, как он распространяет свои вирусы, – объявил Бекетт.

– Эта проблема все еще не решена.

Это был третий день Команды. Они перенесли свои заседания в небольшую столовую неподалеку от главного кафетерия ДИЦ. Она была ближе к лабораториям, здесь были более яркие стены и освещение, более маленький стол. Из кухни через переход со скользящей панелью можно было получить кофе или чай. Несмотря на возражения Службы Безопасности и звякающую посуду, обстановка столовой всех вполне устраивала.

– Кто-то спрашивал, действует ли Безумец в одиночку? – заявил Хапп. Он слегка отодвинулся в сторону, пока официантки в белом убирали со стола.

– Конспирация? – спросил Лепиков. Он смотрел на удаляющуюся официантку.

– Эти дамы служат в вашей армии, Билл?

Ответила Фосс:

– Это наша самая страшная тайна, Сергей. Два года такой службы, и они гарантировано становятся маньяками-убийцами.

Даже Лепиков присоединился к кислому хихиканью над остроумием Фосс.

– Инфицированные птицы, – задумчиво протянул Данзас. – У нас есть прецедент попугайной лихорадки. Может быть, это модифицированный пситтакоз?

– Мне кажется, что это на него не похоже, – заметил Хапп. – Он не пойдет таким простым путем, нет. – Он посмотрел на синюю папку перед собой, медленно открыл ее, перелистывая сколотые страницы. – Это из его второго письма: «Я знаю, что существуют связи между ИРА и федаинами, японскими террористами, тупамару и Бог знает с кем еще. У меня было искушение распространить свою месть на эти страны, давшие приют подобным трусам. Я предупредил их: не искушайте меня снова, ибо я высвободил лишь малую часть своего арсенала». – Хапп закрыл папку и взглянул на Лепикова, сидевшего напротив. – Мы должны допустить, что это не простая угроза. Не думаю, что он блефует. В свете всего этого мы должны предположить, что у него есть еще несколько путей распространения своих вирусов. Потому что если мы поймем, как он это проделывает сейчас, то сможем перекрыть каналы.

– А сможем ли? – спросил Бекетт.

Лепиков кивнул в знак согласия, разделяя это сомнение.

Годелинская наклонилась вперед, отхлебнула свой чай, потом сказала:

– Он заражает отдельные районы. Факт распространения чумы означает только то, что здесь задействованы носители-люди.

– Это почему? – спросил Данзас.

– Насекомые не дали бы такого эффекта, – ответила Дорена. Она потерла лоб и нахмурилась. Лепиков сказал ей что-то, понизив голос, по-русски. Фосс уловила лишь часть сказанного, но повернулась, чтобы внимательно посмотреть на Годелинскую.

– Что-то не так? – спросил Хапп.

– Всего лишь головная боль, – ответила Дорена. – Думаю, что от перемены воды. Можно мне еще чаю?

Бекетт повернулся к панели, открыл ее и оказался лицом к лицу с низко наклонившимся с другой стороны вежливо улыбающимся блондином с белыми зубами.

– Кому-нибудь нужно еще что-то из кухни? – спросил мужчина.

– Мужланы! – проворчал Лепиков.

– У них просто не было времени установить в этой комнате микрофоны, – хмыкнула Фосс. – Завтра это будет менее навязчиво. Я возьму черный кофе.

Бекетт оглядел стол. Остальные колебались. Он снова обратил свое внимание на вежливое лицо в окошке.

– Вы слышали?

– Ладно, док.

Панель скользнула на место.

Бекетт повернулся к столу.

Хапп поднял с пола портфель, смахнул с него листок салата и извлек маленький блокнот и карандаши.

– Это будет самое простое.

Панель позади Бекетта скользнула в сторону, открыв окошко.

– Один чай, один черный кофе. – Это было Вежливое Лицо. Он вытолкнул две дымящиеся чашки на внутренний край окна и закрыл панель.

Не поднимаясь, Бекетт взял обе чашки и послал их по столу. Когда Годелинская брала свою, он заметил белое пятнышко на тыльной стороне ее левой кисти. Оно было небольшим, но вполне заметным для его тренированного глаза. Прежде, чем Бекетт это прокомментировал, Лепиков заявил:

– Думаю, что чума была распространена с помощью какого-то дьявольского американского приспособления. Баллончик с лаком для волос, например.

Хапп что-то писал в своем блокноте.

– Это есть в моем списке, но у меня большие сомнения. Это, опять-таки, слишком очевидная вещь для нашего Безумца.

Годелинская шумно отхлебнула из своей чашки, потом сказала:

– Согласна с Джо. Это не в стиле О'Нейла.

– А в чем ЕЕ стиль? – спросила Фосс.

Хапп улыбнулся.

– Как я уже говорил, думаю, что это будет что-то удивительно простое. Нечто, о чем мы скажем: «Ох, Боже мой! Разумеется!»

– Что именно? – подсказал Бекетт.

Хапп высоко вздернул плечи и развел руками.

– Я затрагиваю лишь вопрос стиля, а не отдельных методов.

– Нам не известен инкубационный период, – заметила Годелинская. – Оно не может сидеть в организме месяцами.

– Зараженные подарки? – спросила Фосс.

– Что-то вроде, – сказал Хапп. – Игрушка, которую мать подержит в руках, прежде чем передать ребенку. Мы не должны забывать, что жена и дети О'Нейла были убиты. Он говорит о соответствующей мести.

– Дьявольщина, – проворчал Данзас.

– Ненормальный, – добавил Лепиков.

– Конечно, – согласился Хапп. – В его методе есть то безумие, которое откроет к нему двери.

Годелинская осушила свою чашку, поставила ее и посмотрела вдоль стола на Фосс.

– Скажите мне, Ари, если вы – эта БЕЗУМИЦА, как вы это проделаете?

– Наверное, использую какой-нибудь пищевой продукт, – ответила Фосс.

– Картошка? – хмыкнул Лепиков. – Это смешно!

Хапп увещевающе поднял палец.

– Она коснулась сути. Это должна быть ОБЫЧНАЯ вещь, нечто, что используют в Ирландии, Британии и Ливии. И это должно быть что-то, что подвергает заражению максимальное количество женщин.

– Почему женщин? – спросил Бекетт. – Почему мужчина не может быть носителем?

Данзас, следуя своей обычной схеме не вносить вклада в обмен мнениями в Команде, пока дело как следует не продвинется, сказал:

– Есть еще одно качество, обусловленное ограничениями, наложенными на нашего Безумца.

Все внимание обратилось к нему.

– Как он получает доступ к распределительной системе? – спросил Данзас.

– Я согласен, что это должно быть что-то простое и доступное для всех трех регионов, но это должно быть доступно и для Безумца и, по возможности, без трудоемких приготовлений или сложного заговора.

– Он одиночка, – заявил Бекетт.

– Изощренный ум, – сказал Лепиков. – Научные способности, продемонстрированные им в лаборатории, будут, я уверен, приложены к его методу распространения.

– Изощренный, да, – вздохнул Хапп. – Но не обязательно научно сложный. Его стиль… более вероятно, что он заражает что-то обычное, что-то такое, что есть у каждого из нас на данный момент.

Предположение Хаппа было встречено молчанием.

Бекетт кивнул, скорее себе, чем Хаппу. Это было похоже на истину. Стиль О'Нейла. Простота, лежащая в основе всего.

– Почему это не может быть заговором? – спросил Лепиков.

Годелинская покачала головой.

– Насекомые? – спросила Фосс.

– Насекомые как разносчик чумы, – протянул Лепиков. – Это не подходит под ваше описание, Джо?

– Но как он их распространяет? – спросил Хапп.

– Яйца или личинки? – спросила Фосс.

– И снова вопрос распространения, – добавил Хапп.

– Воздушные путешествия делают подобную концепцию Немезидой для всего мира, – заявил Лепиков.

– А как насчет заражения водных систем в районах цели? – спросил Данзас.

– Насекомые в воде? – предположил Лепиков.

– Или сам вирус, – мрачно сказал Данзас.

Хапп мягко стукнул кулаком по столу.

– Распространение. Как?

– Минутку, – вмешалась Фосс. – Насекомые в воде – это неплохая идея. Китобойцы распространили личинок москита по всему южному Тихому океану в отместку тем, кто их обидел.

– Возможно, служащий авиалинии или пилот, – заявил Лепиков. – Этот О'Нейл случайно не пилот?

– Отрицательно, – покачал головой Бекетт.

– Но привлечение в качестве идеи авиарейсов, это так привлекательно, – вздохнул Лепиков.

– Гавайи благодаря воздушному сообщению приобретают пятьдесят новых видов насекомых в год, – прокомментировал Бекетт.

– Что повсеместно перевозится подобными самолетами? – спросил Лепиков.

– Багаж, грузы, – ответил Бекетт. – Сами туристы, но… – Он покачал головой. – Это не учитывает того факта, что он конкретно указал свои цели – Ирландия, Британия и Ливия.

– И никаких гарантий, что прочие этого избегнут, – добавила Фосс.

– Мы не можем быть уверены в том, что он использует только один метод. Инкубационный период – вот что самое существенное для наших обсуждений. – Годелинская потерла лоб.

– Почта, – предположил Хапп.

– Что вы предполагаете? – спросил Бекетт.

– Я в самом деле не знаю, – смутился Хапп. – Я только пытаюсь играть роль О'Нейла в этом спектакле. Что мы знаем о нем?

– Он был в Ирландии, – вспомнил Бекетт.

– Точно! – воскликнул Хапп. – И в Ирландии он претерпел великую агонию, подвигнувшую его на такое ужасное дело. Но у него остались об Ирландии и другие впечатления. Что он мог там узнать?

– Не улавливаю, что вы имеете в виду, – сказал Лепиков.

– Он узнал, как люди в Ирландии проводят свой досуг.

– А также и в Британии, и в Ливии? – иронично спросил Лепиков.

Хапп покачал головой.

– Наверное, но давайте сначала сосредоточимся на Ирландии. Если мы сможем получить ответы, представив его действия там, то получим ответы и на все остальное.

– Вперед, – сказал Бекетт, испытывая странное чувство от того, что Хапп на верном пути. «Продолжай!» – подумал он.

– О'Нейл – не житель Ирландии. Таким образом, он должен был где-то остановиться. Отель? Этот факт нам известен. Что он делает в этом отеле? Спит. Он пользуется различными возможностями отеля и населенного пункта.

– Я не вижу никаких ответов, – заявил Лепиков. – Только еще больше вопросов. А что, если он вызывает обслуживание в номер?

– Для этого он пользуется телефоном. У него есть доступ к телефонной книге.

– И у него есть туристические путеводители, – сказал Лепиков. – Ну и что?

– Пусть продолжает, – вмешался Бекетт.

Лепиков пожал плечами и отвернулся.

– Поездки и туристические путеводители, да! Это может быть важным. Цветные брошюры, лавочки и рестораны, бары, общественные и частные средства передвижения. Он арендует машину или берет такси?

– Он первым делом купил машину, – сказал Бекетт. – Дешевый подержанный «фиат». Мы как раз получили подтверждение. Оно там, в том листе, что я раздал вам сегодня утром.

– Я еще не прочитал его, – извинился Хапп. – Но теперь мы знаем, что он был мобилен.

– А что стало с машиной? – спросил Лепиков.

– Она была продана от его имени тем человеком, что продал ее ему, – ответил Бекетт.

– Но он мобилен, – повторил Хапп. – Куда он ездит? Он посещает спортивные мероприятия? Лекции? Театр? Я обращаю ваше внимание на обыденные, каждодневные поступки. Он покупает книги. Он отравляет письмо. Консьерж принимает у него заказ на места в ресторане.

Данзас содрогнулся и пробормотал:

– Ирландские рестораны…

– Но О'Нейл начинал становиться активной частицей ирландского общества до того, как на него обрушилась эта трагедия. Он там, и он думает… по-ТАМОШНЕМУ.

– И каким образом это приближает нас к его методам распространения? – спросил Лепиков.

– Прежде, чем применить подобные средства, он должен был знать, как это сработает в районах его целей.

Лепиков пожал плечами.

– Ну и?

– Что он видит вокруг себя такого, что дает ему эти знания? Каким образом он уверен, что его метод или методы сработают?

– А что, если он мог заразить бумагу? – предположила Фосс.

Бекетт беззвучно зашевелил губами, проговаривая невысказанное слово. Он повторил его вслух:

– Деньги! – Бекетт поднял голову и обнаружил себя в фокусе внимания пяти пар пристально глядящих глаз.

Хапп издал долгое «аххх».

– По почте? – спросил Данзас.

– Но разве это не заразит всякого, кто возьмет в руки подобную почту? – поинтересовался Лепиков.

– Нет, если он запечатал ее в стерильную упаковку внутри конверта, – пояснил Бекетт.

– В пластик, – уточнил Хапп.

– У меня на кухне есть приспособление, – сказал Фосс. – Оно называется «машинка для горячего запечатывания». Для нее продают пластиковые пакеты. Вы кладете остатки пищи в пакеты, термически запечатываете их и можете отправлять в морозильную камеру. Позднее вы вынимаете их оттуда, оттаиваете и разогреваете – быстрый обед.

– Разве это не слишком просто? – возразил Лепиков, но его тон указывал, что он испытывает благоговение перед нарисованной здесь картиной.

– Это именно тот уровень простоты, какой нам нужен, – заявил Хапп. – Это соответствует его стилю.

– Он отправил их в благотворительные учреждения, – возбужденно произнесла Фосс.

– Или кому-то, собирающему пожертвования для ИРА, – добавил Хапп. – Лунное безумие, привлекательное для нашего Безумца.

– Ирлано-американец, – сказала Годелинская. – Кому лучше известно, где принимают пожертвования для ИРА?

– Он мог послать деньги по почте кому угодно в Ирландии, – уточнил Бекетт.

Все посмотрели на него.

– Сами посмотрите, – продолжил Бекетт. – Вы владелец магазина. Вы получаете заказ (деньги прилагаются) отправить товар в США. Или вы просто обычный гражданин, имя взято наугад из телефонного справочника. Вы получаете письмо из Штатов. В нем деньги и простое письмо с объяснениями. Вы отошлете деньги назад? А что, если там нет обратного адреса?

– Но… – Лепиков покачал головой. – Деньги в пластике внутри конверта, разве это не вызовет подозрений у получателя?

– Это еще почему? – спросил Хапп.

– Не понимаю, как это можно объяснить случайному получателю, – ответил Лепиков.

– К чему беспокоиться об объяснениях? – вмешалась Фосс. – Просто послать деньги, в местной валюте. Получатель решит, что ему наконец улыбнулось счастье.

Лепиков ошарашенно уставился на нее.

– В пластиковых пакетах даже нет особой необходимости, – сказала Годелинская. – Если у чумы латентный период, то для посредников не будет опасности. Мы ведь не знаем ее инкубационного периода.

– Если вскрытие внешнего конверта нарушит целостность внутренней упаковки, то это должно сработать, – уточнил Бекетт.

Лепиков, все еще глядя на Фосс, прокашлялся.

– Значит, кто угодно может зайти в американский магазин и купить это приспособление для термического запечатывания пластиковых пакетов?

– Единственное, что при этом нужно, – деньги, – объяснила Фосс.

– Оно дорогое?

– То, что у меня на кухне; стоит меньше тридцати долларов. На сезонной распродаже можно купить его еще дешевле.

– Думаю, это именно то, что мы ищем, – заявил Бекетт.

– И это удовлетворяет всем требованиям, – добавил Хапп. – Все, что ему нужно, это валюта выбранной страны.

– Он идет в любую контору по обмену и говорит, что ему нужно пятьсот долларов в британских фунтах, – сказала Фосс.

– Но разве они не требуют, чтобы он показал паспорт или другой документ, удостоверяющий личность? – спросил Лепиков.

Фосс просто пожала плечами.

– Мне это нравится, но я не могу быть пока уверен, – подвел итоги Бекетт.

– Мы должно отправить сообщение, чтобы начали необходимое расследование по этому поводу, – заявил Данзас.

– Я не удовлетворен, – сказал Лепиков. – Итак, он посылает деньги благотворительным организациям. Это я понимаю. Но с прочими…

– Я слыхала, что католические благотворительные учреждения в Ирландии никогда не слыли особенно богатыми, – прервала его Фосс. – Наличность быстро пойдет в оборот.

– Он мог послать деньги в спортивный клуб, – задумчиво произнес Бекетт.

– Театральной труппе. По всей Ирландии есть небольшие театральные труппы и спортивные команды.

– Деньги – так дьявольски просто, – вздохнула Фосс.

– А как он применяет эту схему к Ливии? – спросил Лепиков. – Мы предполагаем, что он не знает арабского языка.

Хапп поднял руку, напоминая студента, который тщетно пытается привлечь внимание преподавателей. Лепиков насмешливо посмотрел на него.

– Визит в ливийское консульство, посольство, – сказал Хапп. – В ООН. Что ему нужно знать? Адреса благотворительных организаций в Триполи и Бенгази, наверное? Всю эту информацию не трудно приобрести. Есть люди, просто жаждущие ею поделиться. Это их работа.

– Некоторые подобные организации торгуют списками своих адресов, – вспомнил Бекетт. – Или меняют – свой список на ваш.

– Когда я был в ЮКЛА, – сказал Хапп, – политический активист мог получить практически любой список, какой хотел. Я знаю одного специалиста по компьютерам, прошедшего школу воровства подобных списков из банков памяти и затем продававшего их.

Данзас повернулся и посмотрел поверх своего длинного носа на Хаппа.

– Ты был связан с политическими активистами?

– Здесь это называлось житейским опытом, – буркнул Хапп.

– Мы описываем мир анархии и безумия, – ворчливо заявил Лепиков.

– В который Советский Союз внес значительный вклад, – добавила Годелинская.

Лепиков обратился к ней по-русски:

– Подобные ремарки не пройдут незамеченными.

Годелинская ответила по-английски:

– Это меня совершенно не волнует. – Она отодвинула свой стул от стола и перегнулась, свесив голову до пола.

– Вам дурно? – спросил Бекетт.

Он поднялся и обошел вокруг стола, чтобы стать рядом с ней.

Ему было видно белое пятно на пыльной стороне ее кисти. Оно было весьма отчетливым. Ранее Бекетт предпочитал считать его пятнышком лабораторной краски, размазанной косметики или комком зубной пасты. Теперь… он почувствовал холод в животе.

Голос Годелинской звучал слабо и словно издалека:

– Да, я чувствую дурноту. – Она кашлянула. – Странное ощущение. Одновременно и дурнота, и возбуждение.

– Думаю, нам обеим лучше вернуться в госпиталь, – сказала Фосс.

Бекетт повернулся, чтобы посмотреть на нее.

– И вы тоже?

– Великий папа всех головных болей, – слабо усмехнулась Фосс.

Годелинская выпрямилась, вид у нее был бледный.

– Удивлюсь…

– Это просто невозможно! – воскликнул Лепиков.

– Как Безумец мог узнать об этом месте и о том, чем мы занимаемся? – спросил Данзас.

Хапп встал и обошел вокруг стола, чтобы стать рядом с Бекеттом. Они оба смотрели на Годелинскую. Бекетт поднял ее левое запястье и пощупал пульс.

– Сто десять, – сказал он.

– Значит, все наши умозаключения были бесполезны? – спросил Данзас. – Не является ли один из нас Безумцем?

Хапп выглядел испуганным.

– Один из нас?

– Нет-нет; – сказал Данзас. – Но кто-то из тех, с Кем мы общаемся.

– Давайте отправим этих женщин в госпиталь, – приказал Бекетт и ощутил приступ страха за свою собственную семью.

Он подумал, что они надежно изолированы в семейном рыбацком лагере в северном Мичигане.

15

Старик: «Что ты знаешь о моем горе? Ты, юнец, никогда не имевший женщины?»

Юноша: «Ты, хнычущий старый ублюдок. Ты и тебе подобные убили все надежды моей жизни. Ты думаешь, мне не ведомо горе от потери того, чего я никогда не имел?»

Отрывок из ирландской пьесы «Время чумы»

Летя в Париж, Джон усиление размышлял о том, что уже сделал (и делает), чтобы скрыть свои следы. Самолет «Боинг-767», где авиалиния ввела «усовершенствования» – гладкую кожаную обивку в первом классе, служащих в салоне, прекрасный выбор вин и еды, – быстро двигался вперед. Соседом Джона был толстый израильский бизнесмен, похвалявшийся, что заказал кошерное. Джон не отвечал, просто глядел в иллюминатор на облачный покров над Атлантикой. Израильтянин пожал плечами и достал портфель, из которого извлек пачку бумаг, чтобы поработать над ними.

Джон взглянул на часы, подсчитывая разницу во времени с Сиэтлом. Вот сейчас следователи просеивают пепел дома в Балларде. Разумеется, они сразу же заподозрят поджог.

Всепоглощающая вспышка – множество термитных зарядов, фосфор, рассыпающийся из влагозащитной оболочки, взрывающиеся бутылки со смесью эфира и гидроксида аммония. Следователи, естественно, будут искать человеческие останки, но в жаре этого огня не смогут уцелеть даже кости. Будет не удивительно, если они решат, что «Джон Мак-Карти, изобретатель» погиб во время случайного пожара в своей лаборатории.

Сильного жара может быть достаточно.

Следователи будут с трудом добывать улики, которые им понадобятся. Слишком поздно – пепел будет безнадежно перемешан.

У Джона зудело запястье под часами. Он снял часы и почесался, взглянув на обратную сторону корпуса. Там вилась профессионально сделанная гравировка «Дж. Г.О'Д.». Джон Гаррет О'Дей или Джон Гарреч О'Доннел. Паспорт О'Дея уютно устроился в кармане его пальто, рядом с сердцем. Паспорт О'Доннела лежал вместе с запасными в секретном отделении сумки под сиденьем впереди него. Джон застегнул ремешок часов. Гравировка была маленьким, но вполне удачным штрихом.

В его бумажнике содержались соответствующие подтверждения личности О'Дея. Самой простой подделкой из всех была карточка социального страхования. Прежде чем стать куском сплавленного металла в подвале в Балларде, маленький печатный станок произвел набор соответствующих карточек и бланков. Чековая книжка у него была настоящая из Первого Национального Банка Сиэтла, домашним адресом был указан адрес одного из его офисов. Денег на ней немного, но достаточно для доказательства действительности счета. В сумке, стоящей у его ног, лежали письма от выдуманных друзей и деловых партнеров, все адресованные на соответствующий офис, с погашенными марками. Все согласовано с его паспортом. Джон Гаррет О'Дей устоит перед любым случайным расследованием. Не то, чтобы он ожидал подобного случая, но все же.

В сумке вместе с запасными паспортами был его набор для подделки документов и двести тридцать восемь тысяч долларов в валюте Соединенных Штатов. В кожаном кошельке у него на талии было двадцать тысяч долларов в дорожных чеках, приобретенных блоками по пять тысяч долларов. В бумажнике – две тысячи долларов США и две тысячи сто французских франков, аккуратными хрустящими купюрами из меняльной конторы в аэропорту Ситак. Джон думал об этих деньгах как о «резервном топливе» для завершения мести О'Нейла.

В аэропорту Шарля де Голля он поднялся по изрядно устаревшим пластиковым трубам в багажное отделение. Джон получил еще одну свою сумку и вышел под вывеской «для не имеющих к предъявлению» в туманный день. Под бетонным навесом, укрывавшим такси и маршрутные автобусы, стоял густой запах дизельного топлива. Грохот работающих двигателей был громким и нестройным. Мрачная женщина романского типа с тяжелыми чертами лица и толстыми губами стояла прямо впереди него, в очереди на такси, окруженная сумками с покупками и потрепанным багажом, крича по-итальянски на двух девочек-подростков, явно не желавших томиться в ожидании. Ее голос раздражал Джона. Он чувствовал тяжесть в голове. Мысли его еле ворочались. Джон приписал это резкой смене часовых поясов. Его биологические ритмы были нарушены.

Джон почувствовал огромное облегчение, когда итальянка со своими детьми забралась в такси и уехала. Это было даже лучше, войти в свое собственное такси и откинуться назад на прохладную обивку. Машина была ярко-голубым дизельным «мерседесом». За рулем сидел худой мужчина с острыми чертами лица, одетый в черную нейлоновую куртку с прорехой на правом плече, из которой выглядывала белая подкладка.

– Отель «Нормандия», – сказал Джон и закрыл глаза.

Болел желудок, и он подумал: «Я голоден». В отеле должно быть обслуживание в номерах. И кровать. Поспать, вот что сейчас ему нужно.

В такси подремать не удалось, хотя Джон и держал свои глаза закрытыми большую часть пути. У него осталось общее впечатление быстрого движения вдоль автострады. Случайный звук тяжелого грузовика потревожил Джона. Водитель изрыгнул несколько изощренных проклятий. Один раз раздался пронзительный визг сирены. По смене ритма Джон понял, что они съехали с кольцевой на улицы Парижа. Они стали чаще останавливаться и дергаться с места. Было уже темно, когда они добрались до отеля. Слегка моросило – начинался дождь. Джон расплатился с водителем, подкинув тому щедрые чаевые, удостоенные ворчливого «мерси, месье». Привратника не было видно. Джон подобрал свои сумки и протиснулся между двух качающихся стеклянных дверей навстречу спешащему пожилому мужчине в бежевой форме.

Тот взял сумки Джона и приветствовал его на английском.

– Добро пожаловать, сэр. Добро пожаловать.

Вестибюль благоухал едким инсектицидом.

Оказавшись в своей комнате, Джон выложил смену одежды на утро и пощупал свой живот. Больно. И ощущается некоторая припухлость.

«У меня нет времени болеть».

Воздух в комнате был угнетающим, слишком теплым и с затхлым запахом. Джон задернул шторы на двух высоких окнах, выходивших на авеню Сент-Оноре, и повернулся, чтобы обозреть свое жилище. Скучные зеленые с серым цветочные узоры на обоях. Ему было слышно, как неподалеку скрипит и лязгает устаревший лифт. Комната не была точно квадратной, она имела форму трапеции – с кроватью, стоящей у широкого конца. Дверь в крохотную ванную комнату открывалась в одном из углов узкого конца. Ко входу можно было добраться, обогнув тяжелый комод. Что до шкафа, то это было гигантское мебельное чудовище из темного дерева – с выдвижными ящиками в центре и отделениями для вешалок по обе стороны за скрипучими дверьми. Нижний ящик, выдвинувшись, открыл под собой узкое пространство. Джон положил туда свой бумажник, паспорт и дорожные чеки. Потом задвинул ящик на место.

«Я закажу в номер какой-нибудь суп».

При этой мысли Джон почувствовал, что съеденное ранее поднимается из желудка. Он едва успел добраться до ванной, где его вырвало в туалет. Он вцепился одной рукой в умывальник, желудок его содрогался и содрогался.

«Проклятье! Проклятье! Проклятье!»

Джон подсознательно испытывал страх, что подхватил в своей лаборатории «Бродягу», случайное ответвление его безупречно сработанной чумы. Нечто, не замеченное в погоне за успехом.

Немного погодя он с трудом поднялся на ноги, ополоснул лицо над умывальником и спустил воду. Ноги его дрожали от слабости. Джон пошатываясь вышел из ванной комнаты и бросился вниз лицом на постель. Она пахла каустическим мылом, в нос ударило рвотной вонью.

«Не вызвать ли мне врача? В Американском госпитале должны быть весьма компетентные врачи».

Но, вероятно, врач сможет его запомнить. И пропишет антибиотики. Джон задумался над тем фактом, что сам придал своей чуме способность питаться антибиотиками.

«Что если это „Бродяга“ из лаборатории?»

Джон с трудом, чисто волевым усилием, поднялся на ноги, положил свою драгоценную сумку на дно платяного шкафа и закрыл скрипучую дверь. Он на мгновение прислонился к прохладному дереву, пытаясь восстановить силы. Оттолкнувшись от шкафа, Джон упал спиной на кровать и расслабленно натянул на себя одеяло. Рядом с изголовьем был выключатель. С третьей попытки Джон смог до него дотянуться. Темнота поглотила комнату.

«Не сейчас, – подумал он. – Пока нет».

Джон не заметил, когда заснул, но когда открыл глаза, по краям оконных занавесей пробивался дневной свет. Он попытался сесть, но мышцы отказались подчиняться. Его охватила паника. Тело было холодным и насквозь промокшим от пота.

Медленно, сконцентрировав силу воли, Джон выпростал одну руку и ощупью отыскал телефон.

Оператор, думая, что ему требуется прибрать в комнате, послал горничную-испанку. Это была крепкая пожилая женщина с крашеными волосами и толстыми руками, мускулы которых были обтянуты тугими рукавами.

Воспользовавшись своим собственным ключом, она влетела в комнату, поморщила нос от густого запаха рвоты, углядела обессиленное лицо Джона под смятым покрывалом и сказала на английском с изрядным акцентом:

– Вы желать доктор, сеньор?

Задыхаясь после каждого слова, Джон ухитрился произнести:

– Они… слишком… дорого… стоящие…

– Все есть дорогостоящий, – согласилась горничная, подойдя и встав рядом с кроватью. Она положила прохладную ладонь ему на лоб. – У вас лихьорадка, сеньор. Это есть ужьасные французские соусы. Они плохие для жьелудок. Вам следует держаться подальше от жьирных пищ. Я прьинису вам чего-нибудь. Мы смотреть, как поживаете вы скоро, а? – Женщина похлопала его по плечу. – А я не так дорогостоящий, как доктора.

Джон не заметил ее ухода, но вскоре она снова оказалась рядом с ним с дымящейся чашкой чего-то горячего в руке. Он унюхал куриный суп.

– Немного бульона для жьелудок, – сказала женщина, помогая ему сесть.

Бульон обжег Джону язык, но вызвал чувство успокоения в желудке. Он выпил большую его часть, прежде чем снова опустился спиной на подушки, взбитые для него горничной-испанкой.

– Я Консуэла, – сказала она. – Я приду обрьатно, когда закончу другие комнаты. Вам есть лучше теперь, а?

Консуэла вернулась еще с одной порцией бульона, разбудила Джона и помогла ему спустить ноги с кровати Ей пришлось поддержать его.

– Вы пить. – Горничная придерживала его руку с чашкой, принуждая выпить весь бульон.

– Вы лучше, – сказала она, но Джон не чувствовал себя лучше.

– Сколько времени? – спросил он.

– Время сделать постель и одьеть вас в ночную одежду.

Горничная принесла снаружи кресло и втиснула его рядом с изголовьем кровати. Она подняла Джона и усадила в это кресло, где он сидел, пока она расправляла постель и сворачивала покрывало.

«Господи, какая она сильная», – подумал Джон.

– Вы скрьомный мужчина, – заявила женщина, стоя перед ним подбоченясь.

– Мы раздеваем только до нижнего белья, а? – Она хихикнула. – Не надо крьасного лица, сеньор. Я похьронила двоих мужей. – Горничная перекрестилась.

Не способный к сопротивлению, едва отдающий себе отчет в происходящем, Джон был пассивен, пока Консуэла раздевала его и водворяла в постель. Простыни холодили его тело.

Она оставила занавески закрытыми, но Джон все же ясно различал дневной свет.

– Сколько времени? – выдавил он.

– Время Консуэле делать множество дрьугой работы. Я приду назад и принесу еще бульон. Вы прогольодались?

– Нет. – Джон слабо покачал головой.

Широкая усмешка осветила ее лицо.

– Вы счьастливчик для Консуэлы, а? Я говьорю на хорьошем англьийском, нет?

Он ухитрился кивнуть.

– Это счастливая вещь. В Мадриде я есть горничная для американцев. Мой первый муж есть мексиканец из Чикаго в США. Он учить меня.

– Спасибо, – это было все, что Джон был способен сказать.

– Трасиос э Диас, – прожурчала горничная и соизволила удалиться из комнаты.

Джон уснул. Во сне ему досаждали кошмары о Мери и двойняшках.

– Пожалуйста, не надо больше снов О'Нейла, – бормотал он. Джон ворочался в постели, неспособный избежать воспоминаний О'Нейла – двойняшки, играющие на заднем дворе их дома. Мери, радостно смеющаяся над рождественским подарком.

– Она была так счастлива, – прошептал Джон.

– Кто счастльивый? – Это была стоящая рядом с ним Консуэла. Из-под занавесок на окнах просачивалась темнота.

Джон учуял куриный бульон.

Под его спину просунулась мускулистая рука и поставила его в вертикальное положение.

Другая рука держала бульон, чтобы Джон мог пить. Бульон был только слегка теплым и на вкус получше, чем в первый раз. Джон услышал, как чашка звякнула, когда Консуэла поставила ее на тумбочку рядом с телефоном.

– Эскузадо, – сказала она и щелкнула пальцами. – Ванная! Вы желать идти в ванная?

Джон кивнул.

Консуэла втащила его в ванную комнату и оставила, прислонив к умывальнику.

– Я жду сньаружи, – сообщила она. – Вы зовете, а?

Когда она уложила его обратно в свежезастеленную кровать, Джон спросил:

– Какой… день?

– Этот день? Этот день после, как вы прибыть, сеньор О'Дей. Это день, когда О'Дей лучше, а? – Горничная усмехнулась своей шутке.

Он не смог ей ответить, беспомощно подергав губами.

– Вы не жьелаете дорьогой доктор, сеньор?

Джон качнул головой из стороны в сторону.

– Мы смотрим завьтра, – заявила горничная. Она вышла, задержавшись, чтобы выдать ему веселое «Аста маньяна!», прежде чем закрыть дверь.

Утро можно было определить по возвращению Консуэлы. На этот раз она принесла маленькую чашку с вареным яйцом в дополнение к бульону. Горничная подперла его подушками и накормила яйцом с ложечки, вытерев подбородок словно младенцу, прежде чем дать бульон.

Джону показалось, что сил прибавилось, но в мозгах все еще была путаница и сводящая с ума неспособность определить, какой сейчас день или час. Консуэла расстраивала Джона, увертываясь от его вопросов.

– Это день, когда О'Дей есть двьа яйца утром.

– Это день, когда О'Дей имеет мьясо и хлеб для обеда.

– Это день, когда О'Дей имеет морьоженое с его комида.

– …день, когда О'Дей… день, когда О'Дей… – Веселое лицо Консуэлы стало приметой неисчислимых дней, но Джон чувствовал, как к нему возвращаются силы. В одно прекрасное утро Джон принял ванну. Он больше не нуждался в помощи, чтобы добраться до ванной комнаты.

Когда Консуэла унесла тарелки из-под его завтрака, Джон поднял трубку телефона и попросил управляющего. Оператор ответила, что НЕМЕДЛЕННО соединит его с месье Депла. И меньше, чем через две минуты, Депла был на линии, разговаривая с ярко выраженным британским акцентом.

– А, мистер О'Дей. Я как раз собирался вам позвонить по поводу вашего счета. Обычно мы требуем еженедельной оплаты, а уже девять дней… но в таких обстоятельствах… – Он откашлялся.

– Если вы пришлете кого-нибудь, я подпишу необходимые дорожные чеки, – сказал Джон.

– Сейчас, сэр. Я сам принесу счет.

Джон извлек пакет дорожных чеков из-под ящика шкафа и теперь ждал в постели, пока придет Депла.

– Жерар Депла к вашим услугам, сэр. – Управляющий был высоким седовласым мужчиной с приятными правильными чертами лица и широким ртом с крупными зубами. Он предъявил счет на маленьком черном подносе, сбоку аккуратно помещался карандаш.

Джон подписал десять чеков и попросил, чтобы ему принесли сдачу.

– Для Консуэлы, – пояснил он.

– Драгоценность из драгоценностей, – улыбнулся Депла. – Я на вашем месте посоветовался бы с врачом, но все хорошо, что хорошо кончается. Должен сказать, что вы выглядите значительно лучше, сэр.

– Значит вы заглядывали ко мне? – спросил Джон.

– В данных обстоятельствах, сэр. – Депла поднял поднос и подписанные чеки. – Но Консуэла зачастую оказывается права насчет болезней гостей. Она уже давно у нас работает.

– Если я обзаведусь собственным хозяйством во Франции, то непременно у вас ее украду, – хмыкнул Джон.

Депла хихикнул.

– Постоянный риск в нашем деле, сэр. Можно ли мне поинтересоваться, какие дела привели вас в Париж?

– Я консультант по инвестициям, – солгал Джон. Он изобразил перед Депла озабоченного бизнесмена. – И я опаздываю на важную встречу по поводу одного проекта. Я вот думаю, не может ли отель предоставить мне напрокат машину с шофером, разговаривающим по-английски?

– С какого дня, сэр?

Джон проверил свои внутренние резервы – маловато. Но всего через четыре дня… Остров Эчилл… письма. Необходимо было еще кое-что сделать, прежде чем предпринять последующие шаги. Он чувствовал, что времени осталось мало. Придется изменить планы.

Джон глубоко вздохнул.

– Завтра?

– Разумно ли это, сэр? Вы выглядите намного лучше, благодаря отличной заботе Консуэлы, но даже так…

– Это необходимо, – сказал Джон.

Депла выразительно пожал плечами.

– Могу ли я спросить, куда вы направляетесь, сэр?

– В Люксембург. А потом, наверное, обратно в Орли. Я не уверен. Машина будет мне нужна на несколько дней.

– Машиной? – Депла явно был поражен. – Орли? Вы куда-то летите?

– Я собирался, когда было чуть сильнее…

– Поговаривают об еще одной забастовке авиадиспетчеров, – сказал Депла.

– Тогда я могу воспользоваться машиной, чтобы добраться до Англии.

– Так далеко! – По тону Депла было понятно, что он считает своего постояльца расточительным.

Как и весь остальной штат отеля, особенно Консуэла.

– Эти амьериканцы! Он не будет платить доктору. Сльишком дорого. Но он наньимает машину и водьителя, говорящего по-англьийски для подьобного путешествия. Мои амьериканцы в Мадриде проявльяли такьие же признаки безьумия. Они вопят на песетес, и потом они покьупают тельевизор, такой большой, что его нельзя двьигать, кромье как с брьигадой грьузчиков.

16

Я думаю, мужчины всегда были по большей части тупой и бесчувственной массой. Их эмоции покрыты рубиновой тканью.

Они противятся чувствительности и завершенности, исходящим от женщин – цементу, скрепляющему все воедино. Когда наши сторожа оставляют переговорник открытым, я слышу, как снаружи Падрейк бормочет о том, какого мужчину он возьмет в свой Круг Дружбы, мучаясь над именами, то это имя, то другое. Круг Дружбы! Все они ищут что-нибудь, что снова соберет нас вместе, что-нибудь, что поддержит их и пронесет сквозь эти ужасные времена.

Дневник Кети О'Хара

Не раздеваясь, Бекетт вытянувшись лежал на своей спартанской раскладушке в крохотной комнате ДИЦ. Он заложил руки за голову, чувствуя костяшками пальцев комковатую подушку. Единственным источником света в комнате были часы с подсветкой на столе возле его головы. Полтретьего ночи. Глаза Бекетта были открыты. В горле у него застрял комок, который он никак не мог проглотить.

«Слава Богу, моя семья пока в безопасности», – думал Бекетт.

Вся эта зона северного Мичигана была оцеплена войсками.

«Мы идем по пути Франции и Швейцарии».

«Распались».

Он знал, что стоит только закрыть глаза, как сознание заполонят воспоминания об умирающей Ариене Фосс.

– Я замерзаю! – не переставала она жаловаться.

Впрочем, между жалобами Фосс снабжала их клинической картиной своих симптомов, как они виделись изнутри сознанию, окончательно настроившемуся на медицинские детали.

В палате госпиталя были светло-зеленые стены и твердый пластиковый пол, покрытый пятнами засохшего антисептика. Окон не было. Лишь картина с горным пейзажем висела на стене, создавая иллюзию пространства за стенами стерильной комнаты. Линии проводов в сером изоляционном покрытии выходили из-под ложа Фосс, прячась в коробке электронной системы, наблюдавшей за ее жизненными показателями. Лишь одна прозрачная трубочка сбегала из капельницы в ее правую руку: раствор Рингера.

Со своего кресла возле ее кровати Бекетт мог держать в поле своего зрения и монитор, и пациентку. Губы Фосс шевелились. Звука не было, глаза закрыты. Губы шевельнулись снова, потом послышалось:

– Был наплыв той странной разновидности дезориентации, – прошептала она. – Вы уловили это?

– Да, Ари.

– И с Дореной тоже? Что она говорит?

Бекетт подвинул лампу ближе к тетради на своих коленях и сделал пометку.

– У нас скоро будет доклад от Джо, – сказал он.

– Скоро, – прошептала Фосс. – Что это означает?

– Через час или около того.

– Через час или около того меня уже здесь может не быть. Эта штука быстрая, Билл. Я это чувствую.

– Я хочу, чтобы вы мысленно вернулись назад, – сказал Бекетт. – Какой первый симптом заставил вас заподозрить, что это чума?

– На моей правой стопе этим утром появилось белое пятно.

«Белые пятна на конечностях», – записал Бекетт.

– А раньше ничего? – спросил он.

Фосс открыла глаза. Зрачки были остекленевшими, веки – опухшими. Ее кожа была бледной и бескровной, как у мертвеца. Почти такого же цвета, как и подушка под головой. Кукольные черты обрюзгли, вьющиеся волосы спутались и были влажными от пота.

– Вспоминайте, – приказал Бекетт.

Фосс закрыла глаза, потом прошептала:

– Ах, нет.

– Что? – Он склонился к ее голове.

– Это не могло быть симптомом, – прошептала она.

– Что?

– Позавчера я проснулась с мозолями, как у черта.

Бекетт быстро начал записывать.

– Вы это тоже протоколируете? – шепотом спросила Фосс.

– Вообще все, что может оказаться важным. Что еще?

– Я приняла ванну и… Иисусе! У меня болит кишечник.

Бекетт сделал пометку, потом сказал:

– Вы приняли ванну.

– Это было странно. Казалось, что вода никак не нагреется как следует. Я думала, что это проклятые сантехники, но была туча пара, и кожа у меня покраснела. Хотя мне было холодно.

«Сенсорное искажение», – записал Бекетт, потом:

– Вы не обливались холодной водой?

– Нет. – Фосс медленно качнула головой из стороны в сторону. – И я была голодна. Я съела два завтрака. Я думала, это просто весь этот беспорядок и… вы знаете.

– Вы не щупали себе пульс?

– Не думаю. Я не помню. Господи, меня это обеспокоило, так много есть. Меня всегда тревожит набираемый вес. Куда вы поместили Дорену?

– Чуть дальше по коридору. Мы поставили ультрафиолетовые излучатели и антисептические распылители в проходе между комнатами. Мы решили, что это хорошая идея… просто на всякий случай.

– На случай, если одна из нас получила порцию чумы, а вторая нет. Хорошая мысль. Что это за дрянь в капельнице?

– Просто раствор Рингера. Мы собираемся попробовать немного новой крови. Вам нужна лейкоцитарная стимуляция.

– Значит, она уже добралась до костного мозга.

– Мы в этом не уверены.

– Как только я увидела то белое пятно у себя на лодыжке, Билл, думаю, что уже тогда все поняла. У меня кишки стали, словно комок льда. Но мне не хотелось об этом думать. Вы заметили пятно у Дорены на руке?

– Да.

– Сделайте основательное вскрытие, – сказала Фосс. – Отыщите все, что сможете. – Она закрыла глаза, потом снова открыла.

– Я долго была без сознания?

– Секунду.

– Нет! Когда вы принесли меня сюда?

– Около часа.

– Это обрушилось, словно тонна кирпича, – сказала Фосс. – Я помню, как вы сажаете меня на край кровати, чтобы помочь надеть халат, а потом – ап!

– У вас упало давление.

– Я так и думала. А что с другими женщинами в ДИЦ? Это распространяется?

– Боюсь, что так.

– Дерьмо! – Она помолчала мгновение, потом: – Билл, не думаю, что от вашей антисептической обработки будет много толку. Я думаю, что носителями являются мужчины.

– Боюсь, что вы правы, – Бекетт откашлялся.

– Какая температура?

– Сначала был жар, а сейчас снижается – девяносто девять и семь десятых. – Бекетт посмотрел на монитор. – Сердцебиение сто сорок.

– Собираетесь попробовать наперстянку?

– Я заказал немного ланоксина, но мы еще обсуждаем это. На Дорену он не слишком подействовал.

– Вскрытие, – прошептала Фосс. – Ищите фибробласты.

Он кивнул.

– Боже, – сказала она. – В печени ощущения, как в использованном футбольном мяче.

Бекетт сделал пометку.

– Вы пробовали интерферон… Дорене? – прошептала Фосс.

– Да.

– И что?

– С тем же успехом можно было применять дистиллированную воду.

– Я заметила, что моя сиделка – мужчина. Насколько плохо обстоят дела с другими женщинами?

– Плохо.

– Что вы делаете?

– Мы перекрыли все помещения. Нам повезло, что этот комплекс строился так, чтобы противостоять радиоактивному заражению.

– Думаете, любая из них может подхватить чуму?

– Слишком рано что-то говорить.

– Есть ли какие-то идеи насчет того, как это сюда попало?

– Любой из нас мог занести это. Лепиков думает, что это он. Он говорит, что никак не может связаться со своей семьей в Советском Союзе.

– Данзас из Бретани, – прошептала Фосс.

– Но он уже давно там не был.

– Лепиков, – сказала она. – Он получил все виды инструктажа, прежде чем был послан сюда. Годелинская на это жаловалась. Специалисты, эмиссары… Лепиков уверен, что у него ослабленная форма.

– У вас есть какие-нибудь симптомы? – спросила она.

– Небольшой насморк и легкая лихорадка, но это было еще пять дней назад.

– Пять дней, – прошептала Фосс. – А я уже умираю.

– Мы предполагаем, что инкубационный период не больше трех или четырех дней, – пояснил Бекетт. – Может быть, даже меньше. Мужчине может потребоваться пара дней, чтобы стать активным носителем.

– Легкая форма для мужчин, смертельная – для женщин, – прошептала Фосс, потом громче: – Этот Безумец – грязный сукин сын! Они все еще думают на О'Нейла?

– Никто в этом больше не сомневается.

– Думаете, он тоже носитель?

Бекетт пожал плечами. Не было смысла рассказывать ей про Сиэтл и Такому. С нее и так достаточно.

– Я бы хотел свести воедино ваши симптомы.

– Может быть, на это времени у нас больше не будет, так что давайте сейчас.

– Не сдавайтесь, Ари!

– Вам легко говорить, – она молчала почти целую минуту, потом сказала:

– Расстройство желудка в то утро, когда я чувствовала себя возбужденной. Потом жажда. У Дорены было то же самое?

– Идентично.

– Головная боль. Боже, временами это просто невозможно терпеть. Сейчас еще сносно. Вы даете мне какое-то обезболивающее через капельницу?

– Пока нет.

– У меня болят соски, – сказала Фосс. – Я вас уже просила, чтобы вы сделали лучшее чертово вскрытие в своей жизни?

– Я помню.

Тихонько зашел Данзас и шепнул Бекетту:

– Дорена Только что умерла.

– Я слышала, – сказала Фосс. – Вот еще одно, Билл. Обостренный слух. Все так чертовски громко! Вы можете привести мне рабби?

– Мы пытаемся, – начал Данзас.

– Прекрасное время для меня вернуться к… Проклятье! Мой трахнутый желудок в огне! – Она посмотрела мимо Бекетта на Данзаса. – Этот Безумец просто грязный садист. Он должен знать, в какой муке умирают его жертвы.

Бекетт раздумывал, не стоит ли ей рассказать о том, что большинство женщин впадали в кому и умирали, не просыпаясь. В конце концов он решил об этом умолчать. Не было смысла демонстрировать, что попытка сохранить Ариене жизнь лишь продлевала ее боль.

– О'Нейл, – прошептала она. – Интересно, чувствовала ли его жена какую-нибудь… – Фосс закрыла глаза и замолчала.

Бекетт приложил ладонь к артерии на ее шее. Он наклонился к монитору: кровяное давление шестьдесят на тридцать. Пульс падает.

– Каждый антибиотик, опробованный нами на Дорене, только ухудшал ее состояние, – пояснил Данзас. Но, возможно, мы могли бы попробовать какие-нибудь хемо-препараты…

– Нет! – Это была Фосс, голос ее был неожиданно громким и резким. Она повернулась и пристально посмотрела на Бекетта. – Ничего не рассказывайте моему мужу про боль.

Бекетт проглотил комок в горле.

– Я не буду.

– Скажите ему, что это было очень легко… очень спокойно.

– Может быть, немного морфина? – предложил Бекетт.

– С морфином я не смогу думать. А если я не смогу думать, то не смогу и рассказывать вам, что со мной происходит.

В комнату вошел санитар в белой куртке поверх армейской формы. Это был молодой мужчина с мелкими невыразительными чертами лица. Его именная бирка гласила: «Диггинс». Он перепуганно уставился на неподвижную фигуру Фосс.

Бекетт мрачно посмотрел на него.

– Вы ищете подходящий тип крови с ослабленной инфекцией?

– Да, сэр. У донора подтвержденная инфекция мочевого пузыря. Он уже на кушетке.

– Количество лейкоцитов? – спросил Бекетт.

– Доктор Хапп сказал, что достаточно высокое. Точных цифр у меня нет.

– Тогда давай его сюда. Он просто вызвался сдавать кровь.

Диггинс остался стоять на том же месте.

– Это правда, сэр, что мы все переносчики этой штуки? Все мужчины здесь?

– Вероятно, – буркнул Бекетт. – Тот донор, Диггинс.

– Простите, сэр, но снаружи задается масса вопросов… закрытые двери и все такое.

– Нам придется это просто выдержать, Диггинс! Вы собираетесь доставить сюда донора?

Диггинс немного поколебался, потом сказал:

– Я посмотрю, что я могу сделать, сэр.

Он повернулся и поспешил прочь из комнаты.

– Дисциплина катится к черту, – улыбнулась Фосс.

Бекетт посмотрел на монитор – пульс восемьдесят три, кровяное давление пятьдесят на двадцать пять.

– Какое у меня давление? – спросила Фосс.

Бекетт сказал ей.

– Так я и думала. Я испытываю некоторые затруднения с дыханием. Мне холодно. Дрожат ли у меня ноги?

Бекетт приложил руку к ее правой ступне.

– Нет.

– А ощущение именно такое. Знаете, Билл, я кое-что поняла. Я не боюсь смерти. Умирание освободило меня от всего дерьма. – Фосс замолчала, потом добавила слабым голосом: – Не забудьте, дружок – лучшее чертово вскрытие…

Не услышав продолжения, Бекетт взглянул на монитор. Он мог почувствовать, как ее пульс угасает под его рукой. Монитор показывал десять ударов в минуту, и частота продолжала снижаться. Кровяное давление резко упало. Как раз пока Бекетт смотрел на приборы, он почувствовал, как пульс замер под его пальцами. Монитор издал резкий и продолжительный электронный визг.

Данзас обошел вокруг кровати и отключил приборы.

В наступившей внезапно тишине Бекетт снял свою руку с шеи Фосс. По его щекам катились слезы.

– Будь он проклят! Будь он проклят! – бормотал он.

– Мы договорились, что будем проводить вскрытие в операционной, – сказал Данзас.

– Отвяжись, ты, кровожадный французский зануда! – заорал Бекетт.

17

Я всегда испытывал определенный ужас перед политическими экономистами. Это началось с тех пор, как я однажды услышал заявление одного из них о том, что он боится, если голод 1848 года в Ирландии убьет не больше миллиона человек. А этого, мол, едва ли хватит для улучшения дел.

Бенджамин Джоуэтт, хозяин Баллиойля, Оксфорд

– Конечно, мистер президент, – заявил генеральный секретарь, – можно найти какой-нибудь способ, чтобы спасти то, что осталось от вашей Команды в ДИЦ. Кажется, они там прекрасно сработались.

Генеральный секретарь. Халс Андерс Берген, был норвежцем, получившим образование в Англии. С мужчиной на том конце телефонной линии он сыграл множество партий в гольф, во время которых они были друг для друга Хабом и Адамом. Но сегодня Адам Прескотт твердо уселся в своем кабинете президента Соединенных Штатов. В его голосе уже не осталось и следа дружеской теплоты.

«Что его так тревожит, помимо очевидного?» – размышлял Берген. Было что-то, о чем Прескотт не желал говорить без сложных предварительных переговоров. Президент выглядел весьма рассеянным. Зачем ему беседовать о процедурах стерилизации зараженных районов в то время, когда обсуждается трагедия в Денвере? Эти процедуры были выработаны и приняты всеми участниками. Не может ли быть чего-нибудь нового в издержках?

– Я согласен, сэр, что экономические реалии имеют первостепенную важность, – сказал Берген. Потом он просто слушал, пока Прескотт разыгрывал свой гамбит. Расходы, которые в тысячи раз превышали затраты на ликвидацию любого другого бедствия в истории человечества, явно были лишь частью непосредственных забот президента.

«Уж не думает ли он о стерилизации Денверского комплекса?» – размышлял Берген.

От этой мысли его рука с телефонной трубкой дрогнула.

Берген, мужчина, способный разговаривать прямо, когда это от него требовалось, задал вопрос без обиняков.

– Помещения, не людей, – ответил Прескотт.

Берген облегченно вздохнул. Слишком уж много смертей произошло. Это означало, однако, что колорадская чумная резервация была не просто слухами, а жестокой реальностью. Там должны были изолировать зараженных мужчин. Почему тогда нельзя отправить туда Команду ДИЦ?

– Может ли Команда эффективно работать без лабораторий ДИЦ? – спросил Берген.

Прескотт так не думал.

Берген обдумал этот факт. Очевидно, Прескотт и его советники испытывают нужду в военном аспекте использования ДИЦ. Комплекс ДИЦ можно стерилизовать и разместить там военных.

Но что с Командой?

– Они сэкономили нам массу времени с той поры, как разразилась чума, – сказал Берген. – А теперь, когда выяснилось, что Безумец – это О'Нейл, четверо мужчин…

Президент прервал его. Он не хотел изолировать столь блестящие умы. Но что с ними делать, когда ДИЦ будет ввергнут в огонь стерилизации? В колорадской резервации просто нет подходящих помещений.

По внезапному наитию Берген спросил:

– А нельзя ли их отправить в тот новый центр в Англии?

Президент немедленно и неискренне рассыпался в похвалах такому блестящему предложению. Мол, только гений мог до такого додуматься.

Берген отвел красную телефонную трубку от своего уха и уставился на нее, потом вернул на место. Из нее все еще изливался елей. Берген посмотрел через кабинет на обшитую панелями стену, дверь темного дерева. Его рабочее кресло было лучшим из того, что могла поставить Дания, и он откинулся на его спинку, по-прежнему держа трубку около уха. Выдвинуть предложение отправить этих людей в Англию мог бы и ребенок, но Берген начинал понимать политические проблемы президента.

Если бы четверо зараженных мужчин из команды ДИЦ были на самолете, то они могли бы потерпеть аварию в незараженном районе. Место катастрофы будет нуждаться в «Паническом Огне».

Берген поставил этот вопрос перед Прескоттом, вслушиваясь в неуловимые намеки ответа президента.

Да, это очень плохо, что пресса и публика не восприняли официального названия «Новый Огонь». Слова ПАНИКА и ОГОНЬ имеют особенно вредный подтекст, когда используются в подобном сочетании. Впрочем, когда появляется одно, то моментально возникает и другое. Даже если этот опломбированный самолет не разобьется, любые новые вспышки чумы по маршруту полета могли бы возбудить сильные подозрения, что инфекцию распространили вновь прибывшие. Что она каким-то образом вышла из-под контроля и поразила новые невинные жертвы. У демагогов будет знаменательный день, и лучшего не придумаешь, чтобы снабдить оголтелое движение крайних фанатиков дополнительными аргументами.

– Думаю, у Франции возникнет желание предоставить эскорт истребителей, – хмыкнул Берген.

Он смотрел на дверь в приемную, пока Прескотт изливал на его голову очередную порцию елея. Французский посол был в числе терпеливо дожидающихся и хотел с ним позавтракать.

«Возможно, словечко-другое на ушко?»

– Вы можете набрать добровольцев для экипажа самолета?

Генеральный секретарь снова слушал. Как удачно, что доктор Бекетт из Команды был пилотом – офицером запаса ВВС и тому подобное! И Прескотту прекрасно об этом известно. Как хорошо его информировали! И можно подготовить самолет дальнего радиуса действия. Четверо мужчин приедут в аэропорт сами. Они взлетят, встретятся с эскортом – а их машина и все, с чем они соприкасались, искупается в «Паническом Огне».

Ах, да, еще одно. Не может ли генеральный секретарь договориться, чтобы этим четверым присвоили статус «особо важные агенты» в Англии?

«Особо важные агенты», – размышлял Берген.

Он решился закинуть небольшую наживку.

– Самый ли это мудрый выбор, отправить их в Англию? Та лаборатория в Киллалу в Ирландии оборудована впечатляюще, особенно учитывая, какое оборудование мы туда поставили.

– Но вы же сами предложили Англию, – возразил Прескотт. – Я, естественно, предположил, что Британия – наиболее оптимальный вариант.

– По-видимому, да, – согласился Берген.

Теперь все было совершенно ясно. Если что-нибудь пойдет не так, то это была идея генерального секретаря ООН. В конце концов, это Берген внес необходимые предложения, чтобы протолкнуть этот проект.

Однако красный телефон выдал еще не все пикантные новости. У Прескотта было кое-что новенькое относительно О'Нейла. Слушая его, Берген посматривал на часы. Голодные спазмы тревожили его желудок. Внезапно он изумленно вскинулся.

– Они думают, что О'Нейл в Англии? – спросил генеральный секретарь. – Почему они так думают?

В объяснении Прескотта была ужасающая логика. Жертвы, если они разоблачат его, могут побояться предъявить Безумцу обвинения из опасения новой, более страшной болезни, которую он может на них наслать. В конце концов, О'Нейл грозил этим в одном из своих писем. Не имея точной информации, никто не позволит себе допустить, что он блефует.

– Почему не Ирландия? – спросил Берген.

Ах, да, некоторым людям в Ирландии знакомо лицо О'Нейла, и даже если он замаскировался… ну, ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ПУБЛИКА считает ирландцев более склонными к необдуманной мести. Безусловно, О'Нейл должен это учесть. Было бы логичным, если бы он захотел укрыться в англоязычной стране, где О'Нейл мало известен и может уйти в подполье. И вот Англия – «определенное количество хаоса и разрушений». И Англия была одной из его целей, место, где Безумец запретил тем, с другой стороны, применять атомную стерилизацию.

Это звучит ужасно, но более того: если быть точным, это изобличает работу ума, способного разрубить проблему подобно удару меча. Берген в определенном смысле признавал это качество и за собой. Сложности должны быть упрощены до поддающихся управлению формы и размера, даже если это подразумевает выбор лишь тех сложностей, которыми можно управлять. О'Нейл, может быть, и безумен, но он еще и гений – истинный гений.

– И насколько они в этом уверены? – спросил Берген.

Ах, да – ПРОФИЛЬ. Это еще один результат деятельности Команды. Прескотт и прочие уверены, что Команда «проникла в сознание Безумца, научившись думать, как он».

Берген молча согласился. Возможно, они так и делали. Разумеется, кто-то должен это делать.

– Я займусь предварительной подготовкой к полету в Англию, – сказал Берген. – Кто-нибудь из моего офиса позвонит вашим людям, чтобы проработать детали.

Добившись своего, но не проявив этого никоим образом, президент охотно позволил генеральному секретарю отправиться на ленч. Он даже высказал предположение, что вскоре они сразятся в гольф, а потом, под конец, последовало более интимное замечание.

– Да, ужасные времена, – согласился Берген. – Это, несомненно, ужасные времена, сэр.

18

Вы заметите, что ольстерцы больше не поют «О Господи, наша помощь в тяжкую годину».

Джозеф Херити

Положив трубку телефона на место, президент Прескотт задумался над содержанием беседы с Бергеном. Вполне удовлетворительно. Да, отлично проделано с обеих сторон. Разумеется, Берген будет ему еще звонить. Когда-нибудь будет услуга за услугу. Что ж, это тоже, Берген был слишком хорошим политиком, чтобы просить то, чего не сможет получить.

Чарльз Турквуд, личный помощник и доверенное лицо президента, стоял по другую сторону стола как раз напротив места президента. В Овальном кабинете было очень тихо, не доносилось даже, звука печатной машинки из какой-нибудь приемной. Не так уж много осталось машинисток. К тому же большинство дел решалось прямыми телефонными переговорами, как только что с Бергеном.

Турквуд был невысоким мрачным мужчиной с коротко подстриженными черными волосами. Над коротеньким носом выделялись широко посаженные, холодные черные глаза. Губы были толстыми, подбородок широким и притупленным. Сам себя он считал уродливым, но думал, что это компенсируется физической силой. Турквуд зачастую думал о себе, как о полной противоположности высокому седовласому достоинству Прескотта. У того была внешность добренького и благодушного дедушки из мыльной оперы. Общался он при помощи мягкого баритона.

– Он на это пошел, а? – спросил Турквуд, расшифровав слышанную им половину телефонного разговора.

Прескотт не ответил. Он склонился над столом, читая копию одного из писем Безумца.

Турквуд, в совершенстве владевший чтением кверху ногами, взглянул на то, что привлекло внимание президента. Ах, да – атомные предостережения О'Нейла:

«Вы подумаете об атомной стерилизации мишеней моей мести. Не делайте этого. Иначе я повернусь против вас. Чума должна идти своим путем в Ирландию, Великобританию и Ливию. Я хочу, чтобы мужчины выжили и знали, что это сделал я. Вам будет разрешено подвергнуть их карантину, не более того. Отошлите их соплеменников домой – всех из них. Пусть они варятся там. Если вы не сумеете изгнать их всех, вплоть до младенцев, принадлежащих этим странам по крови и месту рождения, вы ощутите на себе мой гнев».

«О'Нейл высказался достаточно прямо», – подумал Турквуд.

Президент закончил читать, но по-прежнему молчал, глядя в окно на Мемориал Вашингтона. Это была одна из наиболее обескураживающих привычек президента – хранить длительное молчание в ответ на высказывания или вопрос подчиненного. Предполагалось, что в этот момент президент думает, что он зачастую и делал. Но чрезмерно затянувшееся молчание давало нижестоящему значительное время, чтобы строить предположения, о ЧЕМ может думать президент. В подобных обстоятельствах даже людям, лишенным воображения, могут прийти в голову самые черные мысли.

Из всех его близких сотрудников лишь Чарли Турквуд догадывался, что это было нарочитой манерностью, предназначенной для достижения именно такого эффекта.

– Он на это пошел, – прервал молчание Прескотт, повернувшись к Чарли. – Вам теперь надо внимательно наблюдать. Это целиком дело ООН, а мы просто прокатимся заодно.

– А что ему надо будет взамен? – спросил Турквуд.

– В свое время, – сказал Прескотт. – Все в свое время, Чарли.

– Сэр, генеральный секретарь не пытался поднять вопрос о том, кому будет принадлежать контроль над карантинщиками?

– Ни слова. Берген прекрасно понимает, что если у нас есть возможность, мы стараемся держать в руках не больше одной горячей картошки.

– Карантинщики – это опасная основа власти, сэр. Я даже не могу в достаточной степени подчеркнуть, как…

– Успокойся, Чарли. В данный момент у них одна и только одна задача – поддерживать карантин в зараженных районах Ирландии, Великобритании и Ливии. Если они попытаются выйти за рамки своих полномочий, у нас останется время, чтобы с ними разобраться. Нам надо поддерживать порядок, Чарли. Это наша главная задача – поддерживать порядок.

19

Пока он развевает дикую гриву моря, Во мне нет страха, что воины викингов Придут ко мне по воде.

«Шторм-хранитель», гэльская поэма восемнадцатого века

Легкий крейсер карантинной службы запросил маленькую шлюпку из Крмакшерри Бей, пока она была в пределах досягаемости от Олд Хед в Кинсейле. Парусная шлюпка, идущая в крутой бейдевинд в тусклом сером свете раннего утра, обнаружила, что неистовствовавший ветер отрезан воздвигшимся перед ней металлическим бортом легкого крейсера. Военный корабль, построенный на верфях Клайда для южноафриканцев в дни, предшествовавшие изоляции апартеида, нес на своем гюйс-штоке флаг ООН. Он держал маленькое суденышко на экране радара, пока оно приближалось и обменивалось сигналами со штабом адмирала Френсиса Делакура, канадца, возглавлявшего карантинщиков со своей базы в Исландии.

– Предупреди его, – приказала карантинная служба. – Послана каблограмма, чтобы помогли его выдворить.

– Наверное, пресса, – произнес один из помощников Делакура. – Тупые ублюдки.

Крейсер зашел с наветренной стороны и развернулся. Он тяжеловесно покачивался над парусником, пока рейтин с громкоговорителем не показался над бортом. Усилитель донес его голос с механическими интонациями до Джона, сидящего у руля шлюпки.

– Вы в запретных водах! Уходите и держите курс на юг!

Джон смотрел на исполосованные ржавчиной борта корабля. Он обратил внимание на развевающийся флаг ООН. Лишенная ветра, шлюпка опасно раскачивалась. Джону было слышно, как вода плещет в днище под его ногами.

Эта восьмиметровая посудина обошлась ему в шестьдесят тысяч долларов – сорок тысяч за судно и еще двадцать тысяч на взятки. Поместив сто сорок тысяч долларов на номерной счет в Люксембурге, Джон считал, что этого хватит для воплощения в жизнь заключительного плана его мести. Но судно забрало изрядную толику этих резервов, к тому же у него были и другие расходы и трудности. Главной среди них был пятнадцатидневный рецидив, перенесенный в брестском госпитале. Как ему тогда не хватало мускулистой помощи Консуэлы! К тому времени, когда Джон почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы ходить, мир вступил в первую стадию агонии Белой Чумы, и цены на все возросли до астрономических величин. Это не способствовало переговорам насчет шлюпки, и французы заломили цену, заметив его нетерпение. Чем больше Джон суетился, тем медленнее передвигались французы и быстрее возрастали цены.

Был уже сорок девятый день Белой Чумы, прежде чем Джон достиг отметки пятьдесят градусов северной широты, чтобы повернуть на север, в Ирландское море. Ни погода, ни упрямый радиопеленгатор не благоприятствовали этому путешествию. Шлюпка была изготовлена из расчета на плавание в прибрежных водах, а не для открытого океана или Ирландского моря. Пеленгатор выработал какое-то свое собственное расписание работ, по которому периодически уменьшал время своей безупречной работы. После того, как он стал работать не больше минуты, Джону пришлось его вскрыть и проверить батареи и контакты.

Он не был уверен в своем местонахождении, пока в ранние утренние часы не поймал свет маяка Фастнет Рок. Рассвет показал холмы Ирландии, поднимающиеся из прибрежной дымки. В пределах видимости не было видно никаких других судов, и Джон решил, что сможет спокойно высадиться на берег.

Но здесь оказался проклятый сторожевик карантинной службы, загородивший ему дорогу. Ярость переполняла Джона, пока он слушал приказы рейтина.

– Убирайтесь, или мы вынуждены будем вас потопить!

Джон поднял небольшой громкоговоритель, приготовленный в тот момент, когда он увидел легкий крейсер. Он нажал большим пальцем переключатель и направил раструб на рейтина, который игрушечной фигуркой маячил в проеме люка. Со своим лучшим ирландским акцентом Джон спросил:

– Вы отправите меня обратно к ТОЛПАМ?

Это даст ему небольшую передышку. Истории о ТОЛПАХ, нападающих на ирландцев и британцев, в Европе были широко известны, благодаря программам радионовостей. Ливийцам, более многочисленным, было ничуть не лучше.

Рейтин повернулся и спросил что-то у позади стоящего. Потом он снова обратился к Джону через громкоговоритель.

– Назовите себя!

Поднять свой собственный громкоговоритель стоило Джону некоторого усилия. Он все еще не оправился после поразившей его болезни, чем бы она ни была. Долгое, почти бессонное плавание из Бреста привело к тому, что Джон ослаб и легко терял самообладание. Он позволил гневу прорваться в своем голосе.

– Я Джон Гарреч О'Доннел из графства Корк, ты, кровожадный дурак! Я плыву домой!

Очевидно, отвечая кому-то позади себя, рейтин проорал:

– Эти воды закрыты!

– И то же самое во всем остальном мире, ты, английская задница! – крикнул Джон. – Куда еще податься ирландцу, как не в родную Ирландию!

Он опустил свой громкоговоритель и уставился в открытый люк. Беспорядочные наклоны и подскоки его судна вызывали тошноту, но Джон старался не обращать на это внимания. Нет времени на болезни. Есть что-то нелепое в этой стычке – новый Лилипут. Ему был слышен рокот двигателей крейсера, удерживающегося против ветра. Волны, расходящиеся вокруг носа и кормы корабля, раскачивали шлюпку на тошнотворной поперечной зыби.

Рейтин снова повернулся спиной к Джону. Там, наверху, явно происходило какое-то совещание. Вскоре из громкоговорителя рейтина, торчащего словно странный механический цветок изо рта мужчины, прозвучало:

– Я уполномочен сказать тебе, что мы – южноафриканцы, ты, ирландский болотный рысак! Тебе приказывается спустить паруса!

Джон поднял свой громкоговоритель.

– Мой двигатель не совсем в порядке, ты, подержанный англичанин!

Он оперся ногами в противоположную сторону кокпита, сосредоточив все свое внимание на рейтине. Ветер гнал рябь мимо носа корабля, подхватывая и раздувая паруса судна. Джон уперся животом в румпель и снова заплыл под защиту легкого крейсера. Когда он снова смог уделить внимание сторожевику, рейтина в пределах видимости уже не было.

Джон чувствовал, что у них там, наверху, выбор не особенно велик. Акцент его был достаточно приемлем, чтобы при таких обстоятельствах убедить даже коренного ирландца. Кто еще, кроме гонимого чумой ирландца, будет так глуп, чтобы отправиться в путешествие на такой утлой скорлупке? Отправить его обратно в Европу значило передать его в руки толп для расправы. Лишь ярко выраженный американский акцент сохранил ему достаточную свободу действий в Бресте. Это достаточно хорошо срабатывало, пока у Джона были доллары, чтобы свободно их тратить, но он ощутил, что оказываемое ему гостеприимство скоро будет равняться нулю, поглощенное потоком плохих новостей и растущими подозрениями.

У него было ирландское имя.

«Честная игра никогда не была сильной стороной французов, – подумал Джон. – Но, может быть, понятия чести еще остались у англоязычных мореплавателей. Должно же хоть что-то сохраниться от древнего морского братства! Особенно при таких обстоятельствах – романтическое восхищение моряка со стального корабля моряком парусного судна. Вырвавшиеся у Джона ругательства можно было списать на скверный ирландский характер и пережитую им, в этом они наверняка были убеждены, личную трагедию.

Что же касается этих людей из карантинной службы, то положение Джона формулировалось просто – «в ад или в Ирландию». И они не могли полностью игнорировать этот факт.

Неписаный морской закон должен был сохраниться у них, хотя бы подсознательно.

«В шторм любой порт хорош».

А когда еще был подобный ШТОРМ, как эта чума, сотрясающая их мир в эту самую минуту?

Снова появился рейтин, направив громкоговоритель на Джона.

– Какой ваш порт отбытия?

Вопрос уверил Джона в его победе.

– Джерси, – солгал он.

– У вас были контакты с чумой?

– Откуда я, черт побери, могу об этом знать?

Джон опустил свой громкоговоритель и подождал. Ему был виден рейтин, который склонил голову, прислушиваясь к сзади стоящему, потом:

– Приготовьтесь! Мы отбуксируем вас в Кинсейл.

Джон облегченно вздохнул и расслабился. Он чувствовал себя выжатым словно лимон. Джон положил громкоговоритель в его гнездо под своим сиденьем.

Вскоре из люка выползла стрела подъемника. Она несла моторный баркас того же тускло-серого цвета, что и не покрытые ржавчиной участки борта корабля. Баркас сильно раскачивался, потом его уравновесили баграми. Стрела вытянулась до предела. Джон слышал едва доносящийся рокот и стон лебедки, когда стрела пошла вниз и остановилась прямо над гребнями волн. На палубе баркаса появились люди. Они целенаправленно двинулись к крючьям тросов. Внезапно баркас погрузился в толчею волн. Вокруг него заплескалась вода, а спусковые тали освободились. Суденышко заскользило по волнам от борта легкого крейсера в широкой дуге кильватерного следа. Джон наблюдал за рулевым на румпеле. Мужчина прикрыл глаза от брызг, когда развернул баркас в положение примерно тридцать метров с наветренной стороны и сбросил обороты.

Баркас был низким судном с вместительным трюмом. Его борта поблескивали окантованными латунью портами. Из трюма появился лейтенант и направил свой громкоговоритель на Джона. Мужчины на носу приготовили небольшую реактивную установку с линем.

– Мы выстрелим линь к вам на борт, – окликнул Джона лейтенант. – Сохраняйте дистанцию. Ваш двигатель вообще-то работает?

Джон поднял свой собственный громкоговоритель.

– Временами.

– В заливе мы вас освободим, – прокричал лейтенант. – Если ваш двигатель заведется, следуйте к пирсу у южной оконечности. Причаливайте к пирсу и немедленно покидайте вашу лодку. Мы затопим ее, когда будем возвращаться. Если ваш двигатель не будет работать, то вам придется поплавать.

Джон снова взял громкоговоритель и направил его на лейтенанта.

– Да, да!

– Когда будете идти на буксире, спустите паруса, – прокричал лейтенант.

– Если вы перевернетесь, то мы вас вытаскивать не будем. Важно, чтобы вы это поняли.

– Утвердительно.

Моряк, скорчившийся под защитой кабины баркаса, закрепился, поднял пусковую установку, прицелился и выстрелил линь точно Джону под опорный брус. Джон обвязал свой румпель и унес линь вперед, где закрепил его за кнехт. Он дождался, пока буксирный канат развернет его лодку, спустил паруса и подвязал их, прежде чем вернуться к кокпиту.

В лицо ему ударил холодный ветер, когда они вывернули из-под прикрытия легкого крейсера. Несмотря на холод, Джон вспотел. Ветер вызвал у него дрожь. Они не прошли и мили, как качка и рывки буксирного троса привели его желудок в полнейшее расстройство. Джон кашлял от вони выхлопов баркаса. Там был виден лишь рулевой, который стоял на корме и держал руль левой рукой.

Начинало темнеть, когда они миновали Олд Хед в Кинсейле. Джон отметил, что в поселке и вдоль побережья не было света. Впрочем, легкий крейсер, идущий наравне с ними дальше от берега, сверкал огнями, и Джону была видна решетка радара, вращающаяся круг за кругом. Джон втиснулся в угол кокпита, размышляя, как его встретят на берегу. У него был документ только на имя О'Доннела. Он лежал в небольшой заплечной сумке здесь, внутри каюты, приютившись там вместе с купленными в Бресте бельгийским автоматом, спартанским запасом обезвоженной пищи, сменой белья и аварийным медицинским комплектом, приобретенным на черном рынке.

К северу Джон видел сияние других кораблей. Их огни ярко выделялись на фоне спускающейся серой темноты. Когда они обогнули Олд Хед, в поле зрения попал шестисекундный блинкер в Балмане. На кабине баркаса включили прожектор, и Джону были видны вспышки его сигналов в зареве, заливавшем нос лодки. С Хэнгмен Пойнт замигал ответный сигнал. Баркас принял влево, прямо в горловину Кинсейлской гавани, и увеличил скорость, поскольку шел с наступающим приливом.

По правому борту Джон увидел маркерный огонь ниже развалин Форта Чарльза, один из тех причальных огней, что он хорошо запомнил. Сейчас было уже совсем темно, но серебряная луна давала достаточно света, чтобы выявить скользящую мимо береговую линию. Он ощутил поворот, когда они свернули к южной оконечности залива. На городском причале был свет.

Джон встал, держась за опорный брус. Буксирный канат резко ослаб, чуть не выбросив Джона за борт. Огни баркаса проплыли мимо него налево, и судно заняло позицию позади Джона. Внезапно вдоль пирса вспыхнул длинный ряд ослепительных огней.

Громкоговоритель баркаса проревел:

– Выберите буксирный конец, прежде чем запускать двигатель.

Джон пробрался вперед, свернул влажный трос и оставил этот спутанный клубок на фордеке. Промокший и замерзший, он прополз обратно к кокпиту и расчехлил двигатель, работая в тусклом свете единственной шестивольтовой лампочки в отсеке. Ему была видна приливная волна, несущая его к причалу. Прежний владелец шлюпки однажды продемонстрировал ему двигатель в работе. Джон заправил бак, установил регулятор и дроссельную заслонку, потом потянул за пусковой шнур.

Ничего.

Он потянул снова. Двигатель несколько раз чихнул и наконец завелся. По кокпиту поплыли клубы выхлопных газов.

Громкоговоритель позади него заорал:

– Причаливайте к парому ниже пирса. Побыстрее!

Джон осторожно выжал сцепление, и маленький двигатель начал работать, разворачивая нос шлюпки. По сравнению с баркасом это было очень медленно, но паром был совсем рядом. Он сообразил, что вдоль причала стоят вооруженные люди, другие солдаты столпились на пароме. Они выловили шлюпку, когда она стукнулась о причал.

– Оставьте двигатель включенным, – приказал один из людей с оружием.

– Слушаюсь.

Джон прихватил из кабины свой рюкзак и спрыгнул на паром. Один из стоящих там мужчин ухватил его за руку, чтобы поддержать, но дружелюбия в этом жесте Джон не почувствовал. Потом, словно они это уже проделывали много раз, мужчины закрепили трос на корме шлюпки и стали поворачивать ее нос до тех пор, пока она не развернулась в сторону открытого моря. Один из них прыгнул на борт и привязал румпель. Белая вода заволновалась, перехлестывая через паром мелкой волной, когда мужчина прыгнул обратно. Причальный канат перерубили топором, и шлюпка поплыла навстречу поджидавшему ее флотскому баркасу.

Внезапно от баркаса к шлюпке протянулась огненная дуга. Нос парусника исчез в ревущем пламени. Мачта упала, корма приподнялась. В свете с пирса был хорошо виден бешено вращающийся винт. Потом двигатель резко умолк, и парусник скользнул под черную воду. Баркас заложил крутой вираж вокруг места, где шлюпка нашла последнее успокоение, нацелив туда прожектора. Потом баркас затормозил и развернулся кормой к парому. Снова заревел громкоговоритель:

– Это один из ваших вернулся домой, мальчики. Увидимся на следующей неделе.

– Значит, это один из наших, так? – спросил пронзительный тенор с такими интонациями, что у Джона похолодело внутри.

Джон повернулся к причалу, чтобы взглянуть на говорившего, и обнаружил упершийся ему в грудь пистолет-пулемет. Оружие держал высокий тощий мужчина в джинсовых брюках, объемистой зеленой куртке и широкополой шляпе с завернутой наверх в австралийском стиле левой стороной полей. Он стоял у подножия трапа, ведущего вверх на причал, его фигура четко выделялась на фоне ярких фонарей. Тень, отбрасываемая широкополой шляпой, скрывала от Джона его лицо.

– Меня зовут Джон Гарреч О'Доннел, – сказал Джон, не прибегая в этой компании к ирландскому акценту.

– Он говорит, как янки, Кевин, – хмыкнул мужчина позади. – Даже если его и зовут О'Доннел, не следует ли нам скормить его рыбам?

– Решения здесь принимаю я, – заявил Австралийская Шляпа. Он старался на упускать янки из поля зрения. – И что же такого привело вас в прекрасную Ирландию, Джон Гарреч О'Доннел?

– Мой талант нужен сейчас здесь, – ответил Джон и задумался об угрозе, которой было пропитано все окружающее.

– Значит, вы вернулись на землю своих предков, – сказал Австралийская Шляпа. – Из какого же города в земле янки вы сейчас явились?

– Бостон, – солгал Джон.

Австралийская Шляпа кивнул.

– Ах, да. По радио говорили, что в Бостоне очень плохо с чумой. Как вы оттуда выбрались?

– Я был в Европе, – ответил Джон. – В Бостон теперь я не могу вернуться. Они его полностью сожгли.

– Так говорят, – согласился Австралийская Шляпа. – У вас в Бостоне осталась семья?

Джон пожал плечами.

– Значит, в Ирландии? – продолжал уточнять Австралийская Шляпа.

– Я не знаю, – сказал Джон.

– Значит, Ирландия – единственное место, куда вы можете податься?

– Вы же слышали про толпы во Франции и Испании, – буркнул Джон.

– В ад или в Ирландию, – усмехнулся Австралийская Шляпа. – Вы об этом подумали?

Джон проглотил комок в горле. Этот мужчина в австралийской шляпе – Кевин – голос у него режет как нож. Смерть или жизнь здесь зависят от его прихотей.

– Именно сейчас Ирландии нужен мой талант, – повторил Джон.

– И что же это может быть? – спросил Кевин. Манеры его не смягчились. Дуло пистолета-пулемета оставалось направленным в грудь Джона.

– Я молекулярный биолог. – Он пристально смотрел на затененное лицо, отыскивая признаки того, что его заявление произвело впечатление.

Ничего.

– Вы молекулярный бихихолог? – спросил кто-то сзади.

– Для того, чтобы найти средство от чумы, нужны люди моей специальности, – сказал Джон.

– Ну, конечно, Кевин, – хмыкнул мужчина сзади. – Он прибыл спасти нас от чумы! Ну разве это не замечательно?

Кое-кто из мужчин рассмеялся. В звуках этого смеха не было ни капли юмора.

Внезапно жестокий толчок сзади заставил Джона сделать несколько спотыкающихся шагов навстречу пистолету-пулемету. С обеих сторон его сгребли чьи-то руки, держа мертвой хваткой.

– Посмотрите, что у него в сумке, – приказал Австралийская Шляпа.

Сумку вырвали из руки Джона и передали куда-то за его спину.

– Кто вы такие? – спросил Джон.

– Мы Финн Садал, – ответил Австралийская Шляпа. – Нас называют Пляжными Мальчиками.

– Ты только взгляни на это, Кевин! – Один из мужчин вышел из-за спины Джона, неся небольшой контейнер, в котором были деньги и бельгийский автомат.

Австралийская Шляпа взял контейнер и заглянул в него, твердо держа пистолет-пулемет одной рукой.

– Как много денег, – усмехнулся он. – Вы БЫЛИ богатым человеком, Джон Гарреч О'Доннел. Что вы собирались делать с таким богатством?

– Помогать Ирландии, – солгал Джон.

Во рту у него пересохло. Повсюду вокруг ощущалась ярость, нечто, едва удерживаемое под контролем, что могло обрушиться на него в любой момент.

– И маленький пистолет? – спросил Австралийская Шляпа. – Что вы на это скажете?

– Если бы за мной пришла толпа, я заставил бы ее дорого заплатить, – ответил Джон.

Австралийская Шляпа сунул контейнер с автоматом и деньгами в боковой карман своей куртки.

– У него есть какие-нибудь документы?

Цепкие руки обшарили карманы Джона. Он почувствовал, как вытащили его перочинный нож.

Наручные часы сняли. Его бумажник и поддельное удостоверение личности передали Австралийской Шляпе, который баюкал в одной руке пистолет, просматривая их. Он извлек из бумажника деньги, сунул их в карман куртки и швырнул бумажник в залив.

Следующим ему был вручен поддельный паспорт.

Он изучил его и небрежно отправил вслед за бумажником, сказав:

– О'Доннел, вполне достаточно.

Австралийская Шляпа наклонился к Джону, загородив сияние фонарей над ним. Тот мог теперь разобрать затененные черты – узкое лицо, две впадины глаз, острый подбородок. Ярость грозила заставить Джона сопротивляться державшим его мужчинам.

Австралийская Шляпа, казалось, увидел это, и между ними проскочила вспышка безумия, ярость против ярости, сумасшествие против сумасшествия. Это пришло и ушло так быстро, что Джон даже не понял, было ли это на самом деле. Он почувствовал, как что-то коснулось его, и видимого, и скрытого. И Джон отразился в другом человеке, словно в темном зеркале, в другой половине себя.

Оба мужчины отпрянули от этого.

Джон снова стоял в сверкании фонарей на причале. Лицо Австралийской Шляпы снова пряталось в тени.

Немного погодя Австралийская Шляпа сказал:

– Я склонен слегка изменить правила игры, мальчики.

Кто-то позади Джона спросил:

– Потому что он О'Доннел, как и ты сам?

– А у тебя, может быть, есть какая-то другая причина, Муирис? – Пистолет-пулемет поднялся и нацелился мимо Джона на мужчину, задавшего вопрос.

Тут Джон сообразил, что этот человек способен убить своего товарища, что Австралийская Шляпа правит убийственной яростью. Что он, возможно, убивал неоднократно, чтобы завоевать и удержать свое положение властителя.

«Не это ли они увидели друг в друге?»

– Ну что ты, Кевин, – жалобно простонал Муирис.

– Следующего, кто усомнится в моей власти, я убью, или я не Кевин О'Доннел, – рявкнул Австралийская Шляпа.

– Разумеется, Кевин, – сказал Муирис, в голосе его слышалось облегчение.

– Его раздеть догола и вывезти на грузовике в обычное место, – приказал Кевин О'Доннел. – Может быть, он выберется, а может быть, и нет. Таково мое решение. Кто-нибудь что-то имеет против?

Мужчины вокруг не осмелились даже пискнуть.

Кевин О'Доннел снова обратил свое внимание на Джона.

– Побережье принадлежит Финн Садал. Не выходи обратно к берегу, иначе будешь убит, как только попадешься на глаза. Ты теперь в Ирландии, и здесь ты и останешься, живой или мертвый.

20

Поскольку О'Нейлом для распространения его чумы были использованы зараженные деньги, то спасение шведов примечательно. Это показывает, что шведы, в сущности, черепахи. При первых же признаках опасности они прячут свои мягкие части, оставляя для обозрения лишь твердый панцирь. Я готов поставить на все, что у меня есть, что они выжгли очаги заразы в своих границах. Это надо учесть на будущее. Если люди поверят, что Швеция осталась по сути незатронутой, вокруг разойдется изрядная доля полезной зависти.

Адам Прескотт

Енос Ладлоу, председатель Тактического Консультативного Комитета, осторожно положил тонкую папку на стол президента Прескотта и отступил на шаг. Он перевел свое внимание на окна позади президента, где была видна команда садовников, которая перекладывала извлеченные из грунта растения в поддоны, чтобы перевезти их в арендованные Белым Домом сады в Бетесде. Это была регулярная послеполуденная процедура, этакая безумная попытка сохранить свое окружение живым и прекрасным в сердцевине смерти.

Президент с отвращением уставился на папку, плоскую желтую штуковину, проштампованную Карантинной Службой. Он посмотрел на Ладлоу, толстого, с цветущим лицом мужчину с холодными голубыми глазами и редеющими светлыми волосами.

– Русские согласны? – спросил Прескотт.

– Да, сэр. – У Ладлоу был мягкий, почти приторный голос, который жутко не нравился президенту. – Русские – прагматики, если не больше. Спутники подтвердили, что они потеряли Кострому и…

– Кострому? – Прескотт выглядел испуганным, хотя его проинформировали об этом ранее, как о «возможности». – Разве это не рядом с Москвой?

– Да, сэр. И они потеряли весь коридор от Магнитогорска до Тюмени. Возможно, что и Свердловск.

– Какие-нибудь признаки огня?

– Все еще дымится.

– Проклятые средства массовой информации по-прежнему называют это Паническим Огнем, – хмыкнул Прескотт.

– Подходяще, но прискорбно, – вздохнул Ладлоу.

Президент взглянул на нераскрытую папку, потом снова на своего председателя ТКК.

– Ваша семья была в Бостоне, не так ли?

– Брат, его жена и трое детей, сэр. – Голос Ладлоу утратил свою приторность и звучал натянуто.

– У нас не было выбора. Мы делали то же, что и Швеция… – Прескотт взглянул на папку, – …и Россия.

– Я знаю.

Президент развернул свое кресло и посмотрел в окно на удаляющихся садовников. Он кивнул в их сторону.

– Обычно я слышу, как они работают. Сегодня они вели себя очень тихо.

– Каждый чувствует себя виноватым, сэр.

– Джим говорит, что телевидение до сих пор показывает пожары лишь на расстоянии, – сказал Прескотт.

– Это может быть ошибкой, сэр. Это оставляет свободу воображению создать свои собственные картины того, что случилось в Бостоне и других городах.

Президент уставился в окно:

– Ничего не может быть хуже действительности, Енос. Ничего. – Он снова развернул свое кресло к столу. – Мы стерилизовали деньги и перевезли их туда, где начинаем снимать карантин с банков.

– Вы уверены, что он заразил только деньги, сэр?

– До поры до времени. Он сущий дьявол. Послал зараженные деньги благотворительным учреждениям, частным лицам, комитетам, на склады и магазины. «Хэрродс» в Лондоне подтверждает, что они выполнили почти все семьдесят заказов от него на «подарочные упаковки» людям в Ирландии. А ведь зараженные деньги быстро вернулись в оборот.

– Будет сопротивление использованию бумажных денег, сэр.

– Я знаю. Я планирую сделать радиопередачу по этому вопросу. У нас нет достаточного количества монет для обеспечения торговли.

– Каждый ждет, когда свалится и вторая туфля, сэр.

– И будут продолжать ждать, пока О'Нейл остается на свободе. Вы правы в том, что надо быть осторожным, Енос. Мы знаем лишь ОДИН способ, примененный им. Наши команды представили список почти двухсот способов, какими может быть распространена чума.

Губы Ладлоу искривились.

– Две сотни?

– Зараженные птицы, например, – пояснил Прескотт. – А птицы не регистрируются на границе для обеззараживания. Потом есть метеозонды, патентованные средства… Боже, этот О'Нейл был еще и аптекарем!

Президент раскрыл лежащую на его столе папку и посмотрел на первую страницу. Немного погодя он вздернул подбородок и сказал:

– Какое хрупкое вместилище человеческой жизни, эта планета. Все наши яйца в одной корзине.

– Сэр?

Президент расправил плечи и вонзил в председателя ТКК непреклонный взгляд.

– Енос, удостоверься, что это всеобщая миссия. Я хочу, чтобы в каждом из планов участвовали китайские, японские, французские, советские и германские команды, взамен тех подразделений, что посылаем мы. Когда бомбы начнут падать на Рим, спасти положение сможет только чудо!

– Ответственность будет разделена полностью и поровну, сэр. Они на это не соглашаются. Петр почти в истерике. Он постоянно кричит: «Мы теряем время! Эта штука распространяется, даже когда мы разговариваем! Не теряйте времени!»

– Был спор?

– Франция хотела остаться в стороне. Католицизм там еще имеет сильное влияние. К Испании мы даже не рискнули и подступиться.

– Папа проинформирован?

– Да, сэр. Радио Ватикана транслирует общее отпущение грехов голосом самого Папы. И они просят слушателей не выключать приемников, чтобы не пропустить важное сообщение.

– Достаточно ли у нас добровольцев для операции очистки?

– Да, сэр. После они будут изолированы на Кипре. Там вообще не осталось ни одной живой женщины.

– Огонь – это самое надежное, – сказал Прескотт. – Огнеметы… – Приступ дрожи сотряс его тело.

– Объединенное командование говорит, что атомные бомбы оставят кольцо СОМНИТЕЛЬНЫХ районов, особенно русские бомбы. – Президент внезапно стукнул кулаком по столу. – Боже! Будь проклят тот день, когда я вошел в этот кабинет!

– Кто-то должен принимать эти решения, сэр. В этом никто не сомневается.

Прескотт оскалился на эту банальность и спросил:

– Как насчет Индии?

– Пока ни слова, сэр. Но мы послали совместное коммюнике. Если они не ответят через тысячу девятьсот часов, они знают, чего ожидать.

– Больше нет такой вещи, как исключительный суверенитет, Енос. Если у них есть горячие точки и они не могут доложить о них, мы стерилизуем весь траханый субконтинент!

– После Рима, сэр. Я уверен, что они поймут.

– Лучше бы им понять! Есть какие-нибудь хорошие новости?

– Шри-Ланка чистая, сэр. Ряд островов Полинезии избежал чумы. Даже Кауаи из Гавайского архипелага это сейчас подтвердили. И Аляска – лишь Анкоридж подхватил ее, и там завершено обеззараживание.

– Обеззараживание, – вздохнул Прескотт. – Для каждого преступления свой собственный эвфемизм, Енос.

– Да, сэр.

Прескотт закрыл лежащую на столе папку.

Ладлоу указал на нее.

– Сэр, есть кое-что, о чем вы должны узнать, прежде чем войдет Объединенное Командование. Китайцы грозятся достать Индию по-своему. Очевидно, был обмен нотами – отнюдь не дружескими.

– Русские знают?

– Они нас и проинформировали. Они посоветовали не соваться, но говорят, что поймут, если мы вмешаемся.

– Поймут? Какого черта это означает?

– Они бы предпочли, чтобы руки марали мы, сэр.

– А как, черт возьми, мы могли бы вмешаться?

– Можно послать дипломатическую миссию в…

– Миссию, вот дерьмо!

– Я подумал, что вам следует знать, сэр.

– А это не может подождать?

– Боюсь, что нет, сэр. Саудовцы закрыли свои границы.

– Нефть?

– Нефтепроводы остаются открытыми, но паломники в Мекку…

– О, Христос!

– Они заражены, сэр. Это точно. Большие контингента из Северной Африки и…

– Я считал, что мы установили карантин…

– Не вовремя, сэр. Саудовцам нужна помощь.

– А что делает Израиль?

– Их границы по-прежнему закрыты и усиленно патрулируются. Они говорят, что у них все прекрасно.

– Вы им верите?

– Нет.

– Они знают насчет положения дел в Саудовской Аравии?

– Мы допускаем, что да.

– Окажите саудовцам любую помощь, какая им только нужна.

– Сэр, это не совсем то…

– Я понимаю все сложности! Но мы потеряем Японию, если они не получат нефть, и наши собственные нужды… – Прескотт покачал головой.

– Еще одна вещь, сэр.

– Разве уже не достаточно?

– Сэр, вам лучше знать об этом. Кардиналы проголосовали на телефонном конклаве. Джеймс, кардинал Макинтайр, будет новым Папой, когда… Я хочу сказать, когда Рим…

– Макинтайр? Эта задница? Вот все-все, что мне требовалось!

– Это был компромисс, сэр. Мои информаторы…

– Вы знаете, как Макинтайра называют в Филадельфии? Баптист!

– Я слыхал, сэр.

– Он – это бедствие! Церковь его не переживет. – Прескотт вздохнул. – Убирайся, Енос. По дороге скажи Сэму, чтобы подождал две минуты, прежде чем впускать сюда Объединенное Командование.

– Сэр, но кто-то должен приносить вам плохие новости.

– На сегодня вы мне их принесли более чем достаточно, Енос. Убирайтесь! И две минуты, имейте в виду!

– Да, сэр.

Когда председатель ТКК соизволил удалиться, Прескотт снова раскрыл папку и посмотрел на первую страницу.

– Такое хрупкое, – пробормотал президент.

21

Если ты и привел обратно сынов Морны и Семь Армий Фианны, ты не развеешь этой печали.

Отец Майкл Фланнери

Отлет Команды ДИЦ был назначен на десять часов утра по времени Денвера, но случилась получасовая задержка, пока танки с огнеметами передислоцировались из-за смены направления ветра. Бекетт и трое его товарищей сидели в самолете, слыша гул танков, двигавшихся вдоль периметра аэропорта. Самолет пропах реактивным топливом.

Принадлежности для полета обеспечил полковник ВВС, проинструктировав Бекетта по радиотелефону.

– Предполагаю кое-какие изменения и неясности, – предупредил он. Полковник подчеркнуто обращается к Бекетту «майор». Лепиков, услышав ненароком одну из таких бесед, спросил:

– Скажите мне, Билл, как это врач оказался еще и пилотом ВВС?

– Мне нужна была вторая специальность на тот случай, если у меня скальпель соскользнет, – ответил Бекетт.

Это не вызвало у Лепикова ни малейшей улыбки.

– Думаю, что вы нечто большее, чем кажетесь на первый взгляд.

– А разве все мы не такие?

Самолет был модифицированным «Лир» с топливными баками на конце крыла и дополнительными емкостями внутри, что превращало кабину в тесную нору, ограниченную новыми фиберглассовыми стенами. Во время движения самолета было слышно, как плещется горючее в дополнительных баках.

«Лир» был выбором Бекетта. У него было за плечами двадцать часов полетов на этом типе самолета. Кроме того, он мог управлять еще тремя видами реактивных истребителей, включая старые «Фантомы», которыми Бекетт восторгался, словно подросток гоночными автомобилями. Однажды он пилотировал даже «Мираж» египетских ВВС и говорил, что может показать класс сопровождающему их эскорту французских ВВС.

Лишние полчаса дали Бекетту время на тщательный осмотр кабины пилота. Он методично обошел ее всю в той манере, которую бы узнала каждая медсестра, видевшая его поведение в операционной.

Все карты полета на месте.

Информация о погоде поступает.

Он заметил, что начальная высота полета будет тридцать пять с половиной тысяч футов, и выругался вполголоса. Бекетт просил для страховки хотя бы пятьдесят.

Маршрут полета был проложен, по возможности, над слабо заселенными районами, но поворачивал мимо Кливленда и южнее Буффало, потом над Бостоном. Оттуда путь проходил южнее Гренландии и Исландии в Соединенное Королевство. Сопровождающие карантинной службы встретят их у границы Исландии.

Бекетта предупредили, что эскорт проинструктирован расстрелять «Лир», если тот выйдет за пределы пятимильного коридора.

Полетное время было оценено примерно в тринадцать часов, что позволит им прибыть в Манчестер около полседьмого утра по местному времени. Намечалось выпустить по «Лиру» ракеты карантинной службы через шесть минут после того, как Бекетт поставит его в конце взлетной полосы в Манчестере. Перед приземлением он, согласно инструкциям, должен слить излишек горючего, используя аварийный клапан, автоматически передающий подтверждающий сигнал карантинщикам.

– В противном случае вас разнесут в клочья, даже если внутри или рядом с самолетом останутся люди, – предупредил полковник-инструктор.

Они хотели, чтобы не оставалось ни одного шанса на то, что кто-то захватит самолет и попытается покинуть Англию.

Когда Бекетт заканчивал осмотр кабины, вперед пролез Хапп и скользнул в правое сиденье.

– Вы не возражаете, Билл?

– Только ничего не трогайте.

Бекетт осмотрел приборы. Он с радостью увидел на панели экран спутниковой навигационной системы. Там была записка от монтажников, содержащая перечень критических отклонений. На более тонкую настройку прибора не было времени.

Пока тягач с водителем, одетым в скафандр и дышащим воздухом из закрепленных на машине баллонов, занимал исходную позицию, Бекетт автоматически выполнял предполетные процедуры, прокручивая в уме стадии полета: четыре часа тридцать три минуты от Колорадо-Спрингс до Бостона, тринадцать часов пятьдесят семь минут полетного времени до Манчестера – двадцать девять минут сверх первоначального графика. Встречный ветер над Атлантикой. Они будут над Бостоном в полшестого вечера. И им следовало иметь двух пилотов в кабине! Бекетт оценивающе взглянул на сидящего рядом Хаппа и отказался от мысли препоручить ему часть взлетных процедур. Тот откровенно нервничал.

Бекетт вернулся обратно к своим приборам, заверяя себя, что этот самолет ДОЛЖЕН быть летающей моделью «Лир». Это была машина, сложная в управлении и чувствительная к возникающим по вине пилота боковым колебаниям. Ему придется быть начеку каждую минуту взлета и посадки, чтобы избежать «голландского шага», небольшой неприятности, способной заставить их врезаться в землю. Ну что ж, в конце концов, Бекетту уже приходилось пилотировать такие самолеты.

В наушниках раздалось:

– Выруливайте на полосу тридцать пять, мистер Бекетт. Ваш взлетный вес двенадцать с половиной тысяч футов.

Бекетт взял это на заметку и ответил:

– До свидания, аэродром Петерсон Филд.

– Счастливого полета, майор.

Бекетт узнал прозвучавший сверху из башни голос инструктировавшего его полковника.

Странно, что у этого человека так и не было имени. Масса чудных вещей в этом новом мире.

– Подключите ваш специальный передатчик, – приказал полковник.

Бекетт щелкнул красным переключателем на своей панели.

– Что это? – спросил Хапп.

– Наш колокольчик прокаженного, – Бекетт взглянул налево, потом направо. – А теперь заткнись, пока я не выведу нас на нужный курс и высоту.

Когда «Лир» покатился по полосе, набирая скорость, Бекетт увидел огнеметные танки, уже спешившие на место стоянки. Их машине, оставленной на рулежной дорожке, достанется первой, потом вся зона будет омыта пламенем. Бекетт подумал, что огонь несет ощущение очистительной окончательности. Сожженные вещи не имеют привычки воспроизводиться.

Перед тем, как он достиг Пересечения Турмана на окраине Денвера, к нему присоединился эскорт «Миражей-111». Бекетт покачал крыльями, приветствуя летящих по бокам пилотов. Те показали ему большие пальцы, прежде чем отвалить назад. Один занял позицию прямо позади. Бекетт кивнул сам себе. Он увидел ракеты под распростертыми крыльями. Эти ракеты были основной реальностью в полете. Они настоятельно требовали от Билла Бекетта точной навигации. Его мысли прервало радио с метеосводкой. Встречный ветер над Атлантикой утих, но радоваться этому не стоило.

Бекетт прослушал сводку и включил микрофон интеркома, сказав:

– Держите свои пристежные ремни застегнутыми, если только вы не в туалете. Никаких передвижений без особой необходимости. За побережьем нас ожидает весьма подозрительная погода, и мне всю дорогу придется нянчиться с этой птичкой. Нам понадобится каждая унция горючего.

На высоте тридцать пять тысяч футов он выровнял самолет и сбалансировал его. Затем сообщил свое положение и повернулся к Хаппу.

– Когда мы туда доберемся, у нас не останется горючего даже для того, чтобы заполнить ночной горшок.

– Я верю в вас, Билл. Расскажите мне, что это за колокольчик прокаженного?

– Мы непрерывно передаем особый опознавательный сигнал. Если он смолкнет – буммм! – Бекетт взглянул наружу на «Мираж-111», занимавший позицию справа. – Ваши приятели там, снаружи, настроены очень серьезно.

– Я вижу ракеты. Они готовы к применению.

– Вам лучше поверить в это, Джо.

– Ничего, если я посижу тут, рядом с вами?

– Я рад компании, если не занят. Просто держите ноги подальше от этих педалей и не трогайте штурвал.

– Слушаюсь и повинуюсь, мой капитан.

– Очень хорошо, – усмехнулся Бекетт и расслабился впервые с тех пор, как забрался в самолет.

– Если вы имеете в виду иностранный Легион, то вспомните, как КАПИТАН наказывает за неповиновение.

– Укладывает под жарким солнцем, как подарок для варваров, – улыбнулся Хапп. – А вокруг дожидаются стервятники. Все это я видел в кино.

Бекетт переключил свой микрофон для сверки местоположения с наземными станциями.

– Вы задумывались, сколько стоит это маленькое путешествие? Думаю, что этот самолет со всеми модификациями и прочим обошелся миллионов в десять. Один рейс – и бам! Это может стать самым дорогостоящим трансатлантическим перелетом в истории.

– Но зато первого класса. Если, конечно, не считать того, что сзади. Вам слышно, как переливается горючее в тех резервуарах?

– Это вас беспокоит?

– Не люблю пожары.

– А вы ничего не почувствуете. Кто-то когда-то сказал, что аэроплан – один из самых лучших способов уйти. Он вас убьет, но не причинит боли.

Хапп содрогнулся.

– Я однажды управлял самолетом друга, возле Лиона. Мне это ужасно не понравилось.

– Кому-то нравится, кому-то нет. О чем это вы с Сергеем и Франсуа жужжали там, сзади, прежде чем мы взлетели?

Вместо ответа Хапп спросил:

– У вас есть дети, Билл?

– А? Да. У нас с Марджи две дочери. – Бекетт скрестил пальцы. – И слава Богу, они пока в безопасности. Что это должно сделать с…

– У меня два мальчика. Они с моей семьей возле Бержерака в Дордони.

– Уходите от темы, Джо?

– Не совсем. Мне нравится район Бержерака.

– Родной город Сирано, – вспомнил Бекетт, решив следовать этому странному повороту беседы. – Как это вы не обзавелись большим носом?

– Когда я был ребенком, меня никогда не заставляли вынюхивать трюфели.

Бекетт издал лающий смех, чувствуя, как он снимает его напряжение. Не было ли это желанием Хаппа разрядить обстановку?

– Мы хорошая команда, – заявил Хапп.

– Одна адская команда! Даже этот старина Сергей там, сзади.

– Ах, бедный Сергей! Он убедил себя в том, что они с Ариеной пережили бы величайшую страсть. Смерть оборвала величайшую историю любви нашей эпохи.

– Об этом вы и разговаривали?

– Лишь между прочим. Странное дело с нашей группой. Мы подходим друг другу самым примечательным образом – словно судьба свела нас, чтобы мы работали вместе над этой задачей.

– Мы с ней справимся, Джо.

– Согласен. Те две трагические смерти подстегнули нас весьма действенно. А информация от вскрытий – у меня от нее голова кругом. Если печень…

– На что похожа Дордонь? – перебил его Бекетт.

Хапп взглянул на него, припомнив другого Бекетта, под жарким светом рефлектора, искусные и точные движения его скальпеля. Да, этот человек, здесь, в самолете, был тем же, кто проклинал Франсуа.

– Каждую осень в Дордони мы собираем грибы, – вздохнул Хапп. Он прикоснулся кончиками пальцев к губам и послал воздушный поцелуй. – Билл, когда мы одержим победу над чумой, вы должны привезти свою семью. Мы устроим вечеринку – грибы и земляника – маленькие fraises des bois.

– По рукам.

Бекетт отвлекся, чтобы провести коррекцию курса. Земля под ним была лоскутным одеялом из прямоугольничков ферм, проглядывающих сквозь неплотный облачный покров. «Лир» шел ровно и устойчиво.

– Мы в Дордони очень старомодны, – продолжал Хапп. – Во Франции нас все считают деревенщиной. Мой брак с Ивон был сговорен. Мы знали друг друга с самого детства, разумеется.

– Никаких шуры-муры до того как?

– Вопреки россказням, мы, французы, не спешим обсуждать каждый поцелуй. На моих устах печать.

– Сговоренный брак? Я думал, это ушло вместе с жестяными панталонами и турнирными жакетами.

Хапп выглядел озадаченным.

– Жестяные панталоны и… А, вы имеете в виду латы. – Он пожал плечами.

– Сколько лет вашим дочерям, Билл?

– Восемь и одиннадцать. А что? Вы думаете и им устроить браки?

– Моим сыновьям четырнадцать и двенадцать. Неплохая разница в возрасте.

Бекетт уставился на него.

– Вы это серьезно?

– Билл, вы никогда не задумывались, в какой мир мы вступим, когда побьем чуму?

– Немножко, да.

– Нехорошо, что нашей команде приходится общаться с другими исследователями через политических лидеров наших стран.

– Они все ищут преимущества.

– То же самое говорит и Сергей. Но положение дел меняется. Я серьезно говорил насчет наших детей, Билл. Почему бы интеллигенту не выдать своих дочерей за сыновей интеллигента?

– Вы же знаете, что это не сработает должным образом, Джо. Потомство не обязательно будет…

– Я хорошо изучил законы генетики, Билл. Отклонение к среднему. Наши внуки, скорее всего, не будут обладать столь же острым умом, как их родители… возможно.

– Что у вас на уме, Джо?

– Наши дети унаследуют весьма отличный от нашего мир. Структура его уже проявляется.

Маленькие государства-крепости с надежными границами. Швейцария повсюду. Подозрительность к чужакам.

– И вполне обоснованная!

– Допустим, но примите во внимание последствия исчезновения крупных держав.

– Вы действительно думаете, что они уже на пути в забвение?

– Это очевидно. Какой прок от крупного государства, когда разрушить его может один-единственный человек? Странам придется стать достаточно малыми, чтобы вы знали каждого своего соседа.

– Господи Боже! – Бекетт сделал глубокий дрожащий вдох.

– Мы можем добиться единой всемирной валюты, – продолжал Хапп. – Может быть, электронной. Я думаю, что какая-то торговля должна остаться. Но кто отважиться нападать на соседа, если один выживший сможет уничтожить агрессора?

– Да, но если мы сможем исцелить…

– Разновидностей чумы нескончаемое множество, Билл. Это же очевидно.

– Но армия пока еще есть, – цинично буркнул Бекетт.

– Кто же осмелится сохранять военные силы, если такое обладание непременно накличет беду, подвергая все население постоянной опасности?

– Что вы хотите этим сказать?

– Ваши вооруженные силы не смогут направить оружие против своих соседей. Прежнее оружие устарело.

Бекетт оторвался от прокладки курса «Лир» и уставился на Хаппа.

– Иисусе Христе! – прошептал он.

– Мы открыли ящик Пандоры, – сказал Хапп. – Боюсь, эта чума – лишь начало. Задумайтесь над этим хоть раз, Билл, разновидности этой чумы…

– И натворил это один человек, в одиночку, – кивнул Бекетт. Он взглянул наружу на «Мираж-111», потом снова на Хаппа. – Полицейское государство могло бы…

– Сергей считает, что нет. Он очень много думал об этой проблеме. Он даже подозревает, что у его хозяев есть план поубивать кое-каких ученых…

– А что, если они кого-нибудь пропустят?

– Да. Что, если еще одна чума, мутация? И у них не будет ресурсов, чтобы встретить эту угрозу? Или что ваши соседи сделают со СВОИМИ учеными? О нет! У этого тигра длинный хвост.

Бекетт включил автопилот и сообщил об этом эскорту. Он откинулся назад и сцепил руки за головой.

– Самолет летит сам? – спросил Хапп с ноткой страха в голосе.

– Да.

– В моем родном языке нет точных слов. По-английски можно выразиться лучше – мы сами сотворили этого Безумца. Мы все это сделали сами. Мы и действующее лицо, и объект воздействия.

– Вы, видать, думали об этом немало времени, – сказал Бекетт.

– Думаю, что я знаю, какой именно мир унаследуют наши дети.

– Я лишь надеюсь, что они унаследуют хоть какой-нибудь мир.

– Да, это в первую очередь.

Бекетт искоса взглянул на Хаппа.

– Вы всерьез говорили насчет брака ваших сыновей и моих дочерей?

– Всерьез. Мы еще обнаружим потребность в устройстве браков через новые границы. Идея экзогамии не нова, Билл.

– Да, мы должны поддерживать разнообразие генетического фонда.

– Или пережить генетическую деградацию.

Бекетт опустил руки и осмотрел приборы. Он провел коррекцию курса. Немного погодя Бекетт заявил:

– Нам нужно не только средство от чумы. Нам нужна медицинская техника, чтобы справляться с общими проблемами.

– Медицинская? – спросил Хапп. – Только ли медицинская?

– Я понимаю, что вы имеете в виду, Джо. У медицины всегда были свои политические барьеры, но это…

– Мы думаем, по всему миру следует стратегически разместить центры. Компактные линии связи, полный компьютерный взаимообмен, невзирая на политические границы, голосом и видео, никакой цензуры. Ученым следует объединить усилия, не обращая внимания на национальность друг друга.

– Мечтаете, Джо.

– Наверное.

– Наши семьи – залог нашего хорошего поведения, черт побери!

– А весь остальной наш мир – залог своего хорошего поведения.

– А что, если какое-нибудь исследовательское учреждение в Советском Союзе решит эту задачу раньше, чем мы?

– Разница невелика, пока многие из нас знают решение.

– Христос! Вы говорите о конспиративном союзе ученых!

– Точно. И любой исследователь, продумавший этот вопрос до конца, придет к такому же выводу.

– Вы действительно так думаете, почему?

– Потому что в этом огромная власть… а все остальное есть хаос.

– Сергей с этим согласен?

– У Сергея тонкое понимание личной власти. И у него друзья в стратегических пунктах Советского Союза.

– Он согласен плести заговор против своих боссов?

– Он предположил это называть промеж себя «Заговор Фосс – Годелинской».

– Хапп откашлялся. – Ваш друг Рокерман…

– Он в Вашингтоне, а я здесь.

– Но если представится возможность?

– Я подумаю об этом.

– Думайте долго и тщательно, Билл. Думайте обо всех тех полезных делах, что мы могли бы совершить с этим знанием. Подумайте о цене этого знания.

Бекетт пристально посмотрел на него.

– Вы меня удивляете, Джо.

– Я сам себя удивляю, но я думаю, что это логический ответ, чтобы дать нашим детям такой мир, который они захотят получить в наследство.

– А Франсуа, что он об этом говорит?

– Вас интересует его мнение?

– В таком деле – да.

– Между прочим, вы похожи. Вы и Франсуа. Оба консерваторы. Это то, что убедило Франсуа. Он желал бы сохранить определенные ценности нашего мира.

– Ну, политики провалили это дело, уверен на все сто.

– Франсуа сказал что-то подобное, но он не в восторге от политиков со времен де Голля.

– Еще один генерал, – буркнул Бекетт.

– Как Эйзенхауэр?

– Туше.

– Значит, вы об этом подумаете?

– Да.

– Хорошо. Где результаты вскрытия? Я видел их у вас, прежде чем мы покинули ДИЦ.

– Они в планшете прямо за моей спиной, – Бекетт указал локтем. Проделывая это, он взглянул назад, в самолет.

– Сергей и Франсуа спят, – сказал Бекетт.

Хапп выпрямился и расправил бумаги у себя на коленях.

– Лучшее из того, что они могли сделать, – продолжил Бекетт. Он вытащил карту и определил положение самолета по радиопеленгу.

– Где мы? – спросил Хапп. Он смотрел вниз, разглядывая сверкающий в солнечном свете облачный покров.

– Мы совсем скоро минуем Мэнсфилд в Огайо. Здесь мы должны направиться на север, чтобы оставить в стороне Питтсбург.

Хапп посмотрел на рапорт о результатах вскрытия, который лежал у него на коленях.

– Это правда, Билл, – спросил он, – что ты плакал, когда умерла Ариена?

– Это сказал Франсуа?

– Он сказал, что ты обругал его, и ты плакал, и он сказал, что у тебя это выглядело достойным восхищения. Уход друга не должен проходить незамеченным.

– Эта дама обладала железным характером, – пробормотал Бекетт.

22

Если я не постою за себя, то кто? А если я стою за себя один, то кто же я?

Гиллель

Халс Андерс Берген выключил все лампы в своем кабинете и подошел к окну, легко ориентируясь даже в темноте. Уличные огни Нью-Йорка, где-то далеко внизу, на площади перед зданием ООН, наполняли ночной туман слабым сиянием, светящимся серебристым движением, клубящимся и таинственным. И хотя он знал, что температура в кабинете не изменилась, он неожиданно почувствовал холод.

Уже больше часа он раз за разом прокручивал в памяти сегодняшнюю пресс-конференцию. У него не выходило из головы известное изречение Киссинджера: «Ошибочно полагать, что все, что говорится на пресс-конференциях, тщательно обдумано».

Но все его сотрудники соглашались с тем, что хоть что-нибудь должно быть сказано репортерам. Халс выбрал для этого общий брифинг, нечто, на что они впоследствии смогут ссылаться как на «высокое должностное лицо в Организации Объединенных Наций».

Слишком много неясного, покрытого мраком, было на мировой сцене. Слишком много секретности. Он решил слегка приподнять завесу.

У них был предварительный рапорт археологов, вызванных для просеивания пепла сгоревшего дома в Сиэтле. «Это решение было мастерским ходом», – подумал Халс. Археологи! Смелые люди. Они знали, что не смогут вернуться к своим семьям.

Туманная завеса за окном слегка поредела, и далеко внизу он заметил караул, движущийся к оконечности острова. Это, наверное, их военная охрана сменяет посты. Сейчас, когда заблокированы туннели и опущены мосты, Манхэттен считается довольно безопасной крепостью. В городе до сих пор были выгоревшие участки, и ночью на улицах двигались только служебные машины, но уже образовался какой-то новый порядок, который некоторые называли «безопасным». «Это кажущаяся безопасность», – думал Берген. Военный кордон образовал вокруг города ломаную линию, врезающуюся в штат Нью-Джерси от окрестности Ред Бенк и далее к западу до Браунд Брук, поворачивающую на север вдоль гор Вотчин Маунтинс к Паттерсону; затем, становясь все более изломанной, она извивалась вдоль границы штатов Нью-Йорк и Нью-Джерси по низменности Байт Плейнс к Лонг-Айленд-Саунду, севернее Порт-Честера.

«Огненная стена» – называли ее люди, черпая чувство безопасности из образа широкой обугленной полосы за этой границей, места, где пепел носился над холмами руин и непогребенными телами тех, кто погиб на этой земле.

Берген не любил думать о человеческих смертях, которые были связаны с огненной стеной, о тех, кто был убит при ее создании, и тех, кто погиб, пытаясь пересечь ее, чтобы попасть в безопасную зону Нью-Йорка. «Барьеры», – думал он. Все что угодно было барьером в этом новом мире. Идентификационные карточки и барьеры. Вас могут расстрелять на месте, если у вас нет действующей идентификационной карточки.

Такой порядок установили Заградительные Силы.

В уверенности этого названия было нечто, что резало Бергену уши. Он представлял себе морскую блокаду вокруг Ирландии и Великобритании, комбинированную морскую и сухопутную блокаду вокруг Северной Африки. «Массированная» – только так ее и можно назвать.

Светящийся циферблат наручных часов Бергена сообщил ему, что еще только 8:53 вечера, прошло менее трех часов с тех пор, как он проверял реакцию на свою пресс-конференцию по вечерним новостям телевидения. Диктор, как попугай, повторял слова «высокого должностного лица».

– В сущности, мы игнорировали критический момент в технологии и научных исследованиях. Мы не смогли заметить, что этот фактор оказывает основное воздействие на все международные дела. Насколько мне известно, ни одно из высокопоставленных лиц ни в одном правительстве не уделяло серьезного внимания тому, что один индивидуум может в одиночку создать такой хаос, какой создал этот человек, О'Нейл.

Следующий вопрос был предугадан, а ответ – тщательно подготовлен.

– Все улики указывают на то, что это был Джон Рой О'Нейл и что он действовал в одиночку.

Они не ожидали, что он честно и открыто заговорит о находках в Сиэтле.

– Существуют достаточные косвенные улики, что именно в подвале здания в Болларде он состряпал свою дьявольскую похлебку.

– Сэр! Похлебку? В одиночку?

Это был лысеющий репортер из газеты «Пост».

– Мы не можем быть абсолютно уверены, – сказал Берген.

Затем конференция перешла в область, которой не хотел касаться Берген вопреки мнению президента Соединенных Штатов и полдюжины премьер-министров.

Северная Африка и, наконец, Саудовская Аравия.

– По наущению советской делегации, – сказал он репортерам, – оказывается давление в сторону коренных изменений тактики в Северной Африке и прилегающих регионах.

После всех этих лет тщательной цензуры собственных высказываний, Берген почувствовал удовлетворение, когда произносил эти слова, выражаясь правдиво и без дипломатических прикрас.

«Пусть попробуют меня забаллотировать», – думал он.

Кампания Роммеля ясно продемонстрировала, что патрули в пустыне можно обойти. Англичанам удавалось перемещаться внутрь и наружу роммелевских линий. А теперь саудовская проблема по-новому встала в свете этих знаний.

Насколько сильно заражение местности?

Израиль угрожал атомной стерилизацией своих «границ», отчетливый талмудистский кулак махал в сторону Саудовской Аравии.

Единственное, что их сдерживало, – это угроза Безумца. Будет ли эта атомная стерилизация считаться актом, направленным против мишеней мести О'Нейла? Среди пилигримов Мекки было бессчетное количество ливанцев.

И что же с источником заражения – Северной Африкой?

Русские требовали установить «огненное кольцо», еще один Огненный Барьер. Так они называли свой план создания внешних постов по периметру суши: огнеметы, радары, дневные и ночные патрули, колючая проволока… «К черту расходы! – кричали они. – Мы говорим о выживании!» Суть же вопроса была в том, как они проведут свой периметр. Аудовская проблема придавала этому вопросу новые очертания. У Израиля были свои подозрения о том, где Советский Союз захочет установить свое «огненное кольцо».

«Истерия как заразная болезнь», – думал Берген.

Соединенные Штаты хотели создать вокруг зоны «резиновую дорогу» из кобальтовой пыли, радиоактивного покрытия, после пересечения которой ни одна форма жизни не может выжить. Отсюда Берген, между прочим, сделал вывод, что Соединенные Штаты припрятали огромный запас такой пыли. Он возражал, что радиоактивное заражение всего средиземноморского бассейна будет иметь неизгладимые последствия. Израиль был в ярости.

– Какой выбор у них остается? – спрашивали Соединенные Штаты. Какие еще решения имеют смысл теперь, когда Турция, Ливан, Сирия и Северная Италия практически списаны за борт? Только Израиль оставался хрупким островком незараженной земли внутри загрязненного региона.

И насколько они чисты? Для расследования не допускались никакие внешние наблюдатели.

Как сказал французский посол во время их утренней встречи: «Потери неизбежны. Чем раньше мы смиримся с ними, тем лучше».

Он ссылался на Бретань, Кипр и Грецию как поддерживающие его точку зрения аргументы.

Все это Берген сообщил прессе, выражаясь просто и без обычных иносказаний. Он не упомянул только жаркий спор между французами и Израилем. Ругань не была чем-то новым в стенах ООН, но этот спор превзошел все предыдущие представления об этом.

– Вы – антисемитские твари! – кричали представители Израиля.

Странно, что французы ответили на это лишь следующее: «Франция также является средиземноморской нацией. Все, что мы делаем в этом регионе, отразится и на нас».

Израильские делегаты не могли этого принять: «Не думайте, что обманете нас! У Франции давняя традиция антисемитизма!»

«Понятно, что нервы не выдерживают», – думал Берген. Дипломатия должна каким-то образом пережить эту атмосферу. Они не смеют пойти раздельными путями.

Можно ли перенести Израиль в центральную часть Бразилии, как предлагалось?

А новая диаспора? «До этого может дойти», – думал Берген, хотя Бразилия сказала, что она может принять не более половины населения Израиля, и множество трудностей было связано с этим предложением. Бразилия, конечно, засматривалась на «атомные возможности» Израиля. Берген подумал об израильтянах, сидящих в сердце своего пустынного оазиса, с атомными бомбами, завернутыми в свитки Талмуда. «Легковозбудимые люди», – думал он. Трудно сказать, какова будет их реакция на такое внутреннее решение проблемы. А Бразилия, задумывалась ли она действительно над тем, кого может пустить в свои границы? Мнение Бергена было таково, что Бразилия станет новым Израилем, что не будет возможности как-то сдержать таких изобретательных людей.

К тому же столько было неизвестного, тщательно скрываемого. Что в действительности происходит в израильских границах? Им придется пустить к себе внешних наблюдателей, и причем скоро.

Он отложил бразильское предложение, хотя оно вызвало возбуждение среди средств массовой информации. Оно, может быть, интересно и привлекает внимание, однако масштаб такого шага вызывал у Бергена дрожь.

Как он и ожидал, загорелась красная лампочка телефона и раздался звонок. Берген вернулся в свое кресло и поднял телефонную трубку.

Прескотт сразу же удивил его.

– Это был чертовски хитрый ход, так вот появиться на публике, Хаб!

Фамильярность! Что-то заварилось, как любят говорить американцы.

– Я рад, что ты так думаешь, Адам. Должен признаться, я был слегка не уверен в твоей реакции.

Президент издал мягкий смешок.

– Моя матушка любила говаривать, что когда варево начинает прилипать ко дну горшка, нужно быстро помешать в горшке.

Заварилось, в самом деле, подумал Берген.

– Нечто подобное я и имел в виду, – сказал он.

– Я сразу догадался. Я сказал Чарли, что именно это ты и делаешь. Слушай, Хаб, а что ты думаешь по поводу адмирала Френсиса Делакура?

По тону вопроса Берген понял, что Прескотт перешел к главному. Командир Заградительных Сил был очевидным знаком вопроса. Такая сила, и сидит без присмотра в Исландии. Генеральный секретарь не завидовал Делакуру, особенно теперь, когда Прескотт, по-видимому, копает под него.

– Мне кажется, он достаточно хорошо справляется с работой, Адам.

– Достаточно хорошо?

– Тебя что-то беспокоит, Адам?

«Все-таки есть свои преимущества в фамильярности отношений, – подумал Берген. Можно задать больной вопрос без всяких дипломатических тонкостей».

– Он француз по происхождению, не так ли? – спросил Прескотт.

– Да, его семья происходит из Квебека.

– Я слышал, что он историк. – Берген вспомнил фразу Делакура, произнесенную при вступлении в должность командира Заградительных Сил. В ней слышалась педантическая нотка: «Это та же проблема, что и у римлян, но с современными орудиями».

– По моим сведениям, он достаточно уважаемый историк, Адам, – согласился Берген.

– Паттон тоже был историком, – сказал Прескотт.

Паттон? Ах да, командир танковых войск во время Второй мировой войны. В то время ходил слух о том, что Паттон восхищался древними римлянами.

– У многих военачальников было такое же увлечение, – сказал Берген.

– Меня беспокоит, – сказал Прескотт, – не появится ли и у него тоже мания величия?

Тоже? Берген удивился. Такого мнения Прескотт был о Паттоне?

– Я не заметил никаких следов этого, – сказал Берген.

– Я думаю, мы должны присматривать за ним, – сказал Прескотт, а затем перешел к главному: – Русские только что разговаривали с нами о нем. Он их тоже беспокоит. Кстати, Хаб, мне было чертовски тяжело их утихомирить. Они страшно расстроены твоим сегодняшним неформальным брифингом.

– Хорошо, что ты на моей стороне, Адам.

– Можешь на меня рассчитывать, Хаб. И хватит об этом. Почему бы тебе не взять приказы адмирала и не взглянуть на них еще разок?

– Я займусь этим, Адам. Ты хочешь, чтобы я на что-нибудь обратил особое внимание?

– Проклятье! Иногда ты выражаешься совсем как американец, – сказал Прескотт.

– Ничего особенного я сейчас не имею в виду. Я просто хочу быть уверен, что мы будем видеть его на ход вперед, а не он нас.

– Я буду считать своим долгом обращать особое внимание на выполнение им своих обязанностей, – сказал Берген.

– Постарайся, Хаб. И, кстати, ты можешь проверить слух, что ребята Делакура потопили несколько плавучих гробов со всеми, кто был на борту.

– Да? Я не слышал этого, Адам. Это что-то новое?

– Это только что выплыло наружу. Ну что ж, приятно было поговорить с тобой, Хаб. Если все будет чисто, мы еще вернемся к той партии в гольф.

Они прервали соединение.

Берген достал свою собственную копию приказов Делакура, дважды перечитал их. Они были достаточно прямолинейными.

«Если вы войдете в физический контакт с лицом из Запретной зоны, ваши собственные люди убьют вас или высадят на побережье, где местное население сделает эту же работу за нас».

Вот этот параграф, например. Смысл его трудно понять неправильно.

Берген сидел и думал о Делакуре. Совершенно ясно, что адмирал рассматривает свою проблему, как охоту на оленей среди бухт и фьордов этого скалистого побережья.

Игра?

Если это так, то смерть – расплата за проигрыш.

«…та же проблема, что и у римлян, но с современными орудиями».

Орудия? Делакур считает крейсеры и все остальное орудиями? Всю эту огневую мощь? Что ж, может быть, он и прав. Наверное, Цезарь рассуждал так же.

А что общего имеют плавучие гробы с обеспокоенностью Прескотта?

Бергену не хотелось думать о плавучих гробах, но избежать этого сейчас было нельзя. Имеет ли какое-либо значение в глобальном смысле, если люди Делакура потопили несколько таких судов с их пассажирами? В моральном плане, да, имеет значение, но… сами эти суда были необходимостью. Один Бог знает, что еще придумает Безумец. Ему требуется подчинение. Ирландцы должны все вернуться в Ирландию, ливанцы – в Ливию, а англичане – на свой маленький остров.

Это было полным безумием.

От поступающих докладов Бергену делалось плохо. Толпы, преследующее бедных изгнанников, – французские толпы, мексиканские толпы, японские толпы… Даже в Китае и Австралии и, наверное, повсюду в других местах. Боль и страх были такими ужасными, что трудно обвинить в этом кого-либо.

Телевизионные передачи о принудительных погрузках на корабли вызывали слезы у Бергена. Он знал, что по всему миру были распространены случаи героического неповиновения: младенцев, женщин и детей прятали… но истерия и дикость – самоубийства, убийства, линчевание – были доминирующими.

А мы-то считали себя цивилизованными.

Плавучие гробы – каждую женщину на борту посылали домой на верную смерть. И потом были истории – изнасилования, пытки… Плавающие тюрьмы пришлось поставить на якорь вдали от берега, куда они направлялись; пассажиров перевозили на берег в маленьких лодках под огнем орудий.

Генеральный секретарь содрогнулся.

Такое большое число самоубийств понятно.

Может быть, потопить эти суда было бы милосердием.

Вздохнув, Берген включил низенькую настольную лампу, стоящую на краю стола, и отрегулировал ее свет так, чтобы он падал на рабочий блокнот. Действуя методично, он придвинул блокнот и написал краткие указания своему помощнику. Необходимо тщательно рассмотреть поведение Делакура.

Закончив писать указания, он положил ладони на блокнот и заставил себя думать о приоритетах. Саудовская Аравия и Израиль – номер первый. Огненное кольцо или кобальтовая пыль? Он боялся, что в этом случае вытаскивания кроликов из шляп не будет. Что бы они ни сделали, результатом будет монументальная неразбериха. Другое изречение Киссинджера само пришло на ум Бергену:

«Трудности на Ближнем Востоке возникли не потому, что стороны не понимали друг друга, а потому, что, в некоторых отношениях, они понимали друг друга слишком хорошо».

Кобальтовая радиоактивность наверняка распространится дальше. Американские эксперты допускали это. Если при этом станет невозможным использование саудовской нефти, то заполнят ли Советы образовавшийся вакуум, как они намекнули?

У Бергена возникло желание истерически засмеяться и сказать: «Настройтесь на нашу волну завтра в это же время».

Ни одна самая пресная американская мыльная опера не могла придумать такой глобальной катастрофы.

Его охватила дрожь ярости. Почему Генеральный секретарь должен нести ответственность за такие ужасные решения? Это слишком много! И здесь ему пришлось допустить, положа руку на сердце, что не он один несет ответственность. Система принятия решений работала в нынешние времена иначе.

Внезапно он повернулся к красному телефонному аппарату, достал его из открытого ящика и поставил на стол, одновременно включив сложное шифровальное оборудование.

При первом же звонке отозвался офицер связи Военно-Морских сил США. Он представился как лейтенант Эвери.

– Могу я поговорить с президентом? – спросил Берген.

– Один момент, сэр. Он в Кемп-Девиде.

Голос президента звучал настороженно и заинтересованно.

– Что-нибудь новое, Хаб?

Все еще фамильярный тон. Хорошо.

– Адам, я забыл спросить, обсуждали ли вы с русскими ваше кобальтовое предложение, когда они звонили.

– О, я рад, что ты поднял этот вопрос. – Голос Прескотта вовсе не звучал радостно. – По этому вопросу у них возникли большие разногласия с Китаем. Китайцы поддерживают наше предложение.

– Адам, если мы решимся на кобальт, можем ли мы объявить, что весь воздушный транспорт мира готов к организованной перевозке израильского населения в Бразилию?

– Это огромный кусок работы, Хаб.

– Но мы сможем его выполнить?

– Мы можем объявить, но это может оказаться неправдой.

– Мы должны сделать все возможное. Евреи слишком пострадали. Мы не можем их бросить.

– Так, как мы поступили с греками, киприотами и некоторыми другими народами.

– У этих других народов не было атомного оружия.

– Это звучит слишком расчетливо, – сказал Прескотт.

– Я не это имел в виду. Мы должны заниматься неотложными делами по приоритетной системе, которую мы оба понимаем очень хорошо. Ты выполнишь свою часть этой работы, Адам?

– Коллективная ответственность, – сказал Прескотт.

– Именно это я и имею в виду, Адам.

– Я сделаю все, что смогу, Хаб.

Когда президент отложил телефонную трубку в комнате своего домика в Кемп-Девиде, то взглянул на Чарли Турквуда, который стоял у камина, спиной к огню.

– Этот сукин сын Берген только что нанес ответный удар, – сказал Прескотт. – И чертовски болезненный.

23

Прошлое мертво.

Арабская пословица

Металлический кузов грузовика холодил кожу Джона. Он съежился, охватил руками грудь, но движение грузовика бросало его из стороны в сторону, а холодный ветер продувал брезентовое покрытие кузова. Они раздели его догола на пароме в Кинсейле, поделив между собой одежду и содержимое его рюкзака, ругаясь из-за шести плиток французского шоколада.

Кевин О'Доннел остался равнодушным ко всему этому, однако он оставил себе деньги и бельгийский пистолет.

– Почему вы так поступаете? – спросил Джон.

– Потому что мы добрые люди, – сказал Кевин О'Доннел. – Мы убиваем всех, кого схватим в пределах пятисот метров от берега.

– Даже если они подошли со стороны моря?

– Ну, ты ведь разочаровал меня и ребят, американец. Мы ожидали, что будут люди с другого плавучего гроба, может быть, пара хороших бабенок.

Один из тех, кто раздевал Джона, сказал:

– Теперь немногие женщины могут пережить путешествие.

Они закончили с ним, забрав даже ботинки и носки. Он стоял, обхватив себя руками и дрожа на холодном пароме.

– Будь доволен, что мы оставляем тебе жизнь, американец, – сказал Кевин О'Доннел. – Ну, запрыгивай, янки. Давайте его в грузовик, ребята. И на этот раз принеси с собой что-нибудь получше.

Трое охранников сели в грузовик сзади вместе с Джоном. Он запомнил имя только одного из них, Мюриса Кона, маленького человечка с лицом, которое казалось сплюснутым сверху и снизу; близко посаженные глаза его находились слишком близко к носу, нос – слишком близко ко рту, а подбородок почти касался нижней губы.

Хотя трое охранников заняли скамью только с одной стороны, они заставили Джона улечься на холодное дно кузова. Когда он пожаловался на холод. Кон грубо ткнул его тяжелым ботинком и сказал:

– Эй, ты слышал, что сказал Кевин! Ты жив, и это больше, чем ты заслуживаешь.

Для Джона само путешествие стало бесконечной холодной пыткой, которую он переносил, обещая себе, что он будет жить и, если в его историю поверят, постарается проникнуть туда, где ирландцы работают над разрешением проблемы чумы. И здесь он будет саботировать их усилия.

Сначала грузовик поднялся на пологий холм, при этом Джон скатился к заднему борту. Охранники опять подтащили его вперед, втиснув его у своих ног.

– Какой дорогой мы едем? – спросил один из них.

– Я слышал, как они говорили, что дорога через Белгули самая безопасная, – сказал Кон.

– Значит, они восстановили мост у пятой мили, – сказал спрашивавший. Некоторое время он молчал, затем снова спросил: – Надолго мы остановимся в Корке?

– Слушай, Гилли, – сказал Кон, – ты столько раз ездил по этой дороге и все еще задаешь такой вопрос!

– У меня такая жажда, что ее не сможет залить даже Ривер-Ли во время весеннего разлива, – сказал спрашивавший.

– Тебе придется подождать, пока мы не избавимся от этого дерьма, – сказал Кон и пнул Джона в плечо. – Мы зальемся в дымину на обратном пути. Или будет так, или сам объясняйся с Кевином, а я этого делать не собираюсь. Сам видишь, в каком он бешеном настроении.

Джон, чувствуя слабое тепло от ног своих охранников, подвинулся ближе, однако Кон, почувствовав это движение в темноте, насмехаясь, отпихнул его ногой:

– Держи свою вонючую… подальше от нас, американец. Мне придется теперь неделю отмываться, только чтобы смыть с ног твой запах.

Джон оказался прижатым к металлической подпорке от скамейки на своей стороне кузова. Острый край подпорки впивался ему в спину, но эта боль отличалась от холода. Он сосредоточился на этой новой боли, стараясь найти в ней облегчение. Темнота, холод, боль начали действовать на него. Он думал, что О'Нейл глубоко похоронен внутри него, смазан и спрятан навсегда. Однако нагота, тьма и холодное дно кузова – разве мог он когда-либо представить себе такое. Он чувствовал, что в нем вот-вот начнется внутренняя борьба. И он услышал первый сумасшедший звук этого внутреннего голоса, голоса Джона Роя О'Нейла, требующего своей мести.

– Ты получишь ее, – пробормотал он.

Звук его голоса был почти заглушен скрежещущим ревом грузовика, поднимающегося на холм. Но Кон его услышал и спросил:

– Ты что-то сказал, американец?

Так как Джон не ответил, Кон пнул его.

– Не слышу твоего ответа, прокляни твою грязную душу!

– Холодно, – сказал Джон.

– То-то, – сказал Кон. – Мы не хотим, чтобы ты вошел в наш мир со всеми удобствами.

Компаньоны Кона засмеялись.

– Так мы все появляемся в Ирландии, дружище, – сказал Кон. – Голые, как ощипанные цыплята, и готовые угодить в горшок. Посмотрим, как тебе понравится горшок, в который ты угодил сейчас, американский ублюдок.

Они замолчали, и Джон вернулся на арену своей внутренней борьбы. Он чувствовал присутствие О'Нейла. Это было, как луч света, исходящий из его головы. Никакого тепла в нем. Холодный… холодный… холодный, как металл, на котором лежало его тело.

Грузовик грохотал по деревянному мосту, и стук покрышек по брусьям барабанным боем отзывался в голове Джона. Он чувствовал, что О'Нейл пытается выйти наружу, и это привело его в ужас. О'Нейл не должен здесь появиться. О'Нейл будет кричать, и это доставит радость трем охранникам.

Свет!

Он почувствовал свет, проникающий через открытую заднюю стенку грузовика, и это помогло ему немного прийти в себя. Он осознал, что его глаза плотно закрыты, и медленно приоткрыл их. О'Нейл снова погрузился во тьму.

Огни находились по обеим сторонам грузовика – это была хорошо освещенная улица города. Он слышал крики людей, это были пьяные голоса. Раздался звук выстрела, затем – пронзительный смех. Он попытался сесть, но Кон столкнул его ногой назад на дно.

– Размалеваны, как шлюхи, – сказал один из охранников.

Джон был поражен. Неужели некоторые женщины выжили? Этот высокий пронзительный смех. Неужели чума проиграла?

– Если бы они были шлюхами, – сказал Кон. – Я был бы рад даже старухе Белле Коэн и Монто, если бы эти дорогуши поманили нас поднятыми юбками.

– Это все равно было бы лучше, – сказал другой охранник. – Мужчины с мужчинами! Это против Божьих заповедей, Мюрис!

– Это все, что они имеют, Гилли, – сказал Кон. – У них нет такой возможности заполучить в постель тепленькую женщину, как у нас.

– Что мне не нравится, так это хоронить их потом, – сказал другой охранник. – Почему убежища не могут защитить их, Мюрис?

– О, эта ужасная, заразная штука, эта чума. Жизнь коротка. Будем лучше веселы, как сказал один поэт.

– Я никогда не лягу с мужчиной! – сказал Гилли.

– Скажешь это, когда не будут больше приходить плавучие гробы, Гилли. – Кон протиснулся к заднему борту вдоль скамьи мимо Джона и выглянул из грузовика. – Какой стыд, что прекрасный город Корк дошел до такого. – Он вернулся к остальным.

– Ты слышал, что умерла английская королева? – спросил Гилли.

– Туда ей и дорога! Пусть сдохнет хоть вся виндзорская семейка!

Грузовик сделал медленный, крутой поворот налево, и водитель переключил передачу перед подъемом на холм. Охранники замолкли.

Джон лежал с открытыми глазами, наблюдая за тенями на брезентовой крыше. Грузовик набрал скорость на гладком участке дороги.

– Эн-двадцать пять сейчас в основном чистая, – сказал Кон. – Скоро мы будем в Югале. А потом – снова к ярким огням, да, Гилли?

– Я думаю, что дьявол поцеловал твою мать, – ответил Гилли.

Кон засмеялся.

– А может, он и еще кое-что сделал, да?

– У тебя есть раздвоенное копыто, Мюрис?

– Я знаю, как можно выжить в эти времена, Гилли. Ты лучше этого не забывай. Кевин и я, мы знаем способы, которые сейчас требуются.

Гилли не ответил.

Несмотря на боль и холод, Джон почувствовал дремоту. Сначала долгие, утомительные часы за рулем парусной шлюпки, затем жестокий прием, который он встретил. Его глаза закрылись. Он быстро открыл их, желая держать открытыми, несмотря на усталость. Он не хотел, чтобы вернулся О'Нейл.

Время от времени им попадалась встречная машина, и в свете фар, проникающем сквозь брезентовый верх, он заметил, что глаза охранников закрыты. Один раз на большой скорости их обогнала машина, свет ее фар мелькнул сзади грузовика, затем – снова тьма.

– Из Дублина, – сказал Кон. – Я видел флажок на капоте.

– Он выжимал почти двести, – сказал Гилли.

– Всегда так, – сказал Кон. – Они ездят очень быстро, наши начальнички.

Три раза грузовик замедлял движение и медленно переползал через ухабы, потом снова возвращался на ровную дорогу. Когда он притормозил в четвертый раз, Кон произнес одно слово: «Югал».

– Как я буду рад, когда мы погрузимся и повернем назад, – сообщил Гилли.

– И избавимся от этого багажа, – сказал Кон, толкая Джона ногой.

Джон почувствовал, что они повернули налево, а потом ехали около пяти минут на низкой передаче. Затем резкая остановка, и кто-то впереди крикнул:

– Давайте его наружу!

Кон выпрыгнул через борт, послышался звук его ног на гравии. Наконец Кон сказал:

– Хорошо. Давайте взглянем на него.

Двум охранникам, которые остались с Джоном, пришлось помочь ему подняться на ноги. Голосом, в котором слышалось сочувствие, Гилли сказал:

– Прыгай наружу, американец. И осторожно, там внизу гравий.

Джон скользнул через борт, с трудом двигая закоченевшими конечностями, мышцы его свело от холода и неподвижности. Кон сжал его левую руку выше локтя и быстро повел вокруг грузовика в свет фар. Хромая и спотыкаясь на гравии и обломках асфальтового покрытия, Джон был рад, когда они, наконец, остановились. Лучи света от фар грузовика вырезали два туннеля, наполненных поблескивающими тучами мошкары; по обе стороны дороги виднелась поросшая кустами насыпь. Где-то в отдалении, справа, слышался звук реки.

Кон показал рукой в направлении света фар.

– В эту сторону ты пойдешь, янки. Не возвращайся по этой дороге. Здесь, внизу, река Блекуотер. Держи ее справа, пока не перейдешь мост. Примерно за километр к верховью реки есть каменная хижина. Священники держат там запас одежды для тех, кто доберется так далеко. Может быть, найдешь там что-нибудь, что окажется подходящим для твоей безобразной плоти. И еще одно, американец. Если кто-нибудь спросит, то это был Кевин О'Доннел из О'Доннелов Клогена, кто сохранил твою глупую жизнь. Насколько я знаю Кевина, он просто не хотел тратить хорошую пулю и отягощать по этому поводу свою совесть. Лично я надеюсь, что еще увижу твое мертвое тело, плывущее вниз по Блекуотеру.

Дрожа от холода, Джон пробормотал:

– К… куда м… мне идти?

– Хоть к черту на кулички! А теперь пошевеливайся.

Болезненно спотыкаясь на разбитой поверхности, Джон побрел по дороге. Он слышал, как сзади него развернулся грузовик, свет фар быстро исчез, звук мотора слышался лишь немногим дольше. Он был один в темноте на дороге, скудно освещенной изломанным серпом луны, время от времени проглядывающим среди облаков. Высокие деревья с тяжелой листвой склонялись над дорогой в течение большей части пути. Дорога медленно повернула влево, затем вправо. Джон чувствовал себя нелепым, злым и бессильным.

– Чего я ожидал? – задавал он себе вопрос. – Во всяком случае, не этого.

Дорога начала подниматься вверх, облака рассеялись, он вышел из-под склоненных деревьев и обнаружил прямо впереди мост через реку, а за ним – развилку. Левый поворот был завален поваленными деревьями, и чувствовался запах чего-то гниющего.

Джон осторожно перебрался через мост и, приблизившись к завалу на дороге, увидел голый труп, висящий в гуще ветвей. Труп был вздувшийся, с отваливающимися кусками плоти. Он торопливо прошел мимо, попав на пологий подъем с расположенными справа и слева от дороги холмами. Холодный свет луны открывал обнаженные деревья, опутанные плющом, с «ведьминым помелом» наверху.

Обе ступни уже кровоточили, но он заставил себя не обращать внимания на боль, стараясь двигаться как можно тише.

– Что убило этого человека позади? – Джон чувствовал, что труп был оставлен в качестве предостережения.

– Они не думают, что я проживу очень долго. – На вершине холма он вышел на открытое пространство; во впадине справа стояла каменная хижина, трава вокруг которой была выжжена. Свет луны показывал сложенное из камней строение с плоской крышей, к которому сзади примыкал сарай. Напротив, прямо через дорогу, виднелись обгорелые развалины дома.

– Куда мне идти?

Он подумал, что если войдет в хижину, то может встретить обитателя, который убьет его в тот же момент. Однако Кон сказал что-то о священниках.

– Эй, в доме, – сказал Джон.

Ответа не было.

Узкая тропинка, ведущая к хижине между обгорелыми кустами, была вымощена камнями.

– Мне нужна одежда и обувь.

Он осторожно похромал по мощеной тропке к темной двери, положил руку на засов, но не успел поднять его, как дверь со скрипом отворилась. В свете свечи он увидел темнолицего мужчину в черной рясе. Держа свечу высоко, мужчина молча смотрел на Джона.

Джон с трудом выдавил из себя.

– Мне сказали… я… какая-нибудь одежда?

Человек в рясе отошел в сторону, кивком головы пригласив Джона внутрь. Темная фигура закрыла скрипучую дверь, поставила свечу на полку у стены и прошла через низкий проем в сарай в задней части хижины. Вскоре он вернулся с узлом одежды в руках. Джон принял одежду, отметив отсутствие выражения в глазах своего благодетеля.

«Слепой?»

Нет, человек в рясе двигался слишком целенаправленно, и он знал, как подать одежду Джону в руки. Джон осмотрелся и обнаружил низкий стул слева под свечой. Он положил на стул одежду и начал одеваться. Нижнее белье было представлено кальсонами, белыми и мягкими. Натянув их на свое продрогшее тело, он сразу же почувствовал себя лучше. Кроме того, здесь была пара черно-серых твидовых штанов, грубая темно-зеленая шерстяная рубашка и желтый шерстяной пуловер.

Одеваясь, Джон присматривался к своему компаньону.

– Вы монах? – спросил Джон.

Не говоря ни слова, мужчина утвердительно склонил голову.

– Вы приняли обет молчания? – спросил Джон.

Голова вновь склонилась.

Джон взглянул вниз на свои исцарапанные и кровоточащие ступни. Монах тоже посмотрел вниз.

– У вас есть обувь? – спросил Джон.

Мужчина в рясе снова вышел в заднюю пристройку, скрывшись в тени. «Он движется, как призрак», – подумал Джон. Из пристройки раздался стук, затем скрип. Наконец монах вынырнул, держа грубые башмаки и пару толстых носков из зеленой шерсти. Джон принял их с благодарностью. Он присел на низкий стульчик и осторожно натянул носки на израненные ноги. Башмаки оказались подходящими по размеру, но слишком широкими. Немного помогло то, что он потуже затянул шнурки.

Все это время монах молча ждал, склонившись над ним.

Джон встал.

– Я прибыл из Соединенных Штатов, чтобы помочь, чем смогу, – сказал он.

– Я занимаюсь молекулярной биологией. Есть здесь где-нибудь что-нибудь вроде исследовательского центра…

Монах поднял руку, требуя тишины. Одна рука исчезла под рясой и вынырнула с небольшим блокнотом и карандашом, привязанным к нему короткой веревочкой. Монах нацарапал что-то в блокноте и передал его Джону.

Приблизив блокнот к свечке, Джон прочитал: «Идите по дороге на Каппокин. Там есть указатели. Поверните на Кагир. Спросите там».

Монах взял блокнот из рук Джона, вырвал использованную страницу, поджег ее на пламени свечи и положил на подсвечник. Когда бумага догорела, он подошел к двери и открыл ее. Выведя Джона наружу, он указал на дорогу, ведущую за вершину холма. Джон заметил, что там дорога входит в полосу высоких изгородей, пересекающих заросли, темнеющие в свете луны.

– Каппокин, – сказал Джон.

Монах кивнул, и рука его снова исчезла под рясой.

Ожидая, что снова появится блокнот, Джон чуть не пропустил длинный нож, выпрыгнувший на него из-под рясы. Джон отшатнулся, нож едва не зацепил его горло. Атаковавший его монах замер, держа нож неподвижно после взмаха.

Ни на секунду не выпуская монаха из виду, Джон неуклюже попятился по мощеной тропинке к дороге.

Все это время фигура в рясе стояла неподвижно, подобно статуе смерти.

Очутившись на дороге, Джон повернулся и побежал к огороженному участку. Дорога нырнула вниз, затем снова поднялась вверх. Джон бежал, задыхаясь и непрерывно оглядываясь, и остановился, только выйдя за ограду на вершину соседнего холма, где дорога поворачивала влево вдоль склона. Он сел на каменную стену, чтобы отдышаться и держать под наблюдением дорогу, по которой он только что прошел. Звука преследования не было слышно.

Был ли это действительно монах? Может быть, сумасшедший монах?

И вдруг он понял:

– Кон знал! Он ожидал, что меня убьют.

На вершине холма было тихо, слышался только легкий шорох ветра в зарослях можжевельника. Он чувствовал благодарность за теплую одежду. Неожиданное нападение около хижины вывело его из себя. Вещи здесь не были тем, чем казались.

Отдышавшись, Джон пошел медленнее.

– Но я добрался сюда, – думал он.

Одежда на его теле издавала запах недавней стирки и сушки на солнце. Она вызывала теплое, но незнакомое чувство. Неожиданно ему пришло в голову, что у него нет ни клочка документов. В этом Кон был прав. Джон только что родился в Ирландии.

Лучшее укрытие в мире. Джон Рой О'Нейл может наблюдать, как работает здесь его месть, и никто не догадается об этом.

О'Нейл в его голове не отозвался, и за это Джон был благодарен.

Свет нового дня обнаружил его в долине другой реки. Он остановился у ржавых ворот, когда-то выкрашенных белой краской. По обе стороны стояли кирпичные пьедесталы, с которых неправильными кусками облетала цементная облицовка. По ту сторону ворот заросшая травой тропинка исчезала в густой посадке среди кленов и сосен. Крапива и мальвы отмечали края тропинки. Джон заметил каменные формы, проглядывающие из зарослей слева, и понял, что он видит перед собой кладбище. Он чувствовал себя слабым от голода, горло его пересохло.

«Каппокин?» – подумал он. Не опасно ли идти туда, куда направил его человек в рясе?

Кого я смогу спросить?

Любой встреченный здесь человек может представлять опасность. Этот урок преподал ему человек в рясе. Может быть, это он и хотел сделать.

Его манила река, текущая внизу. Холодная вода сможет утолить его жажду.

«Выпью глоток воды, – думал он. – Потом решу, что же делать дальше».

24

Нет ничего более пристрастного, чем скрытый интерес под маской интеллектуальной убежденности.

Шон О'Кейси

Джозеф Херити стоял перед длинным столом, свободно опустив руки вдоль тела и глядя вдаль сквозь троих важных людей, которые сидели лицом к нему по другую сторону. Было слишком раннее утро, почти рассвет, а Кевин О'Доннел, человек, сидевший в центре, прямо напротив Херити, пользовался уже подтвердившейся здесь репутацией страшного болтуна.

Внимательно слушая, Херити пытался понять, отчего же у него пошли мурашки по коже, когда он вошел в эту комнату. В воздухе здесь витал страх. Для Херити это было как запах свежей крови для хищника. Кто же здесь вызывает страх, и кого же он боится? Может быть, все трое? Казалось, они слегка нервничают.

Кроме стола и трех стульев, другой мебели в комнате не было. Комната была небольшой, около четырех метров в длину и трех в ширину. По правую руку от Херити находилось высокое, узкое окно без штор, в котором, как в раме картины, были видны облака, окрашенные в светло-розовый цвет встающим из-за горизонта где-то сзади солнцем. Источником света служили две двухрожковые лампы за спиной сидящих. Лампы придавали желтоватый оттенок кремово-коричневым стенам.

– Мы берегли тебя именно для такого момента, как сейчас, – сказал О'Доннел. – Ты должен ценить это, Джозеф. Тонкое дело для человека с твоими талантами, о которых, кстати, мы все хорошо осведомлены.

О'Доннел взглянул влево и вправо на своих компаньонов, и Херити еще раз почувствовал ту же самую вспышку паники. Что это? Что это? Он испытующе посмотрел на компаньонов О'Доннела за столом.

Алекс Колеман, сидевший слева от О'Доннела, не был слишком известен среди своих старых коллег-газетчиков в дочумном Дублине. С тех пор как его жена и дети погибли от рук разъяренной испанской толпы, Колеман превратился в кипящий котел ярости. Его руки часто дрожали от ярости, а также от пьянства, в которое он впал подобно тому, как человек возвращается в лоно церкви, подгоняемый кнутом собственных грехов. Тонкие черты Колемана, все еще хранившие смуглость потерпевшего кораблекрушение матроса Великой Армады, приобрели испытующее, едкое выражение, он приобрел вид человека, что-то высматривающего украдкой, как у хищника, выслеживающего добычу. Наиболее резким изменением в его внешности было исчезновение волос с его головы. Густые и черные когда-то, лежавшие плавной волной на макушке, теперь они были сбриты до тонкой щетины.

«В Колемане есть ярость и, может быть, что-то еще», – думал Херити, перенеся взгляд на человека, находящегося по другую сторону О'Доннела. Теперь он сосредоточился, потому что это был самый важный член тройки – Финтан Крейг Доэни. Никто из них троих не сознался бы в этой важности, Колеман, – так как ему было все равно, О'Доннел – из гордости, а Доэни потому, что не в его привычках было высовываться.

Херити специально постарался узнать что-нибудь о Доэни, когда этот человек был назначен секретарем по исследованию чумы в новом Всеирландском правительстве. Доэни родился в атлонской семье, которая произвела на свет много священников и медицинских сестер, но совсем не дала врачей, «пока не появился Фин». В данный момент он выглядел, как безбородый, но тем не менее веселый Дед Мороз в штатском. Его лицо, круглое и добродушное, было обрамлено веющимся пухом светлых волос. Широко посаженные голубые глаза смотрели на мир, как бы находя его забавным.

«Это маска», – решил Херити. У Доэни были плоские губы с морщинками от улыбки в уголках и короткий узкий нос с раздувающимися ноздрями, выражение которого два поколения студентов-медиков и медсестер в Дублинском колледже научились безошибочно угадывать для собственного выживания. Несмотря на вид добряка, Фин Доэни пользовался репутацией человека, беспощадного к лентяям, и раздувание его ноздрей было безошибочным сигналом бешенства, близкого к взрыву.

«Страх исходит от него», – понял Херити. А также от О'Доннела. Что же это?

Эти трое составляли Региональный комитет Юго-Восточного побережья, созданный ad hoc[1] из временной рабочей группы, которая впоследствии была формально признана, так как обладала силой и знала, как ее применить. Кевин О'Доннел занял пост председателя на ранней стадии их работы, с учетом того, что он имел «вооруженную силу» – и это соответствовало действительности, так как силу нового правительства составляли «Пляжные Мальчики» и регулярная армия. Херити знал, что это положение устраивало Доэни. Оно позволяло ему держаться в тени и «переставлять фигуры».

Алексу Колеману было все равно, кто возглавляет комитет, пока предпринимаются акции, которые в перспективе могут уничтожить убийц его семьи. Находились такие, кто утверждал, что Колеман может попытаться выбраться из Ирландии и «уничтожить всех без исключения проклятых выродков, все еще живущих в Испании».

«Все трое чего-то боятся», – почувствовал Херити, но было ли это тем же, чего и он боялся?

Кевин О'Доннел, оглядев своих компаньонов в поисках согласия со своими словами и считая их молчание знаком согласия, созерцал Херити с покровительственной улыбкой хищника, держащего в когтях жертву и получающего от этого садистское удовольствие.

Херити узнал этот взгляд, так как уже страдал от него в предыдущих случаях. С тех пор как он взорвал бомбу на углу Графтон-стрит, Херити вел кроличье существование, обвиняемый теми, кто знал об его участии в этом деле, за то, что он «вызывал Божий гнев на головы всех нас». С начала эпидемии он жил в постоянном страхе из-за того, что его роль может стать общеизвестной.

С теми, кому он доверял, Херити протестовал: «Откуда я мог знать?» О'Доннел, который был территориальным командиром группы Херити, отказался принять его оправдания. Избрав Херити специальной мишенью, О'Доннел использовал любую возможность для терзания своей жертвы. Херити подозревал, что сейчас наступит нечто похуже, чем предыдущие наказания. Он попытался замкнуться в себе, сохраняя энергию для удобного для бегства случая. Это придавало ему более твердый, более собранный вид. Херити был одним из тех, кого называли «ладно скроенным», хотя Бог, сшивая субстанцию Херити, явно пользовался парой длинных игл наподобие ремесленника.

Неправильно поняв позу Херити, Кевин О'Доннел думал: «Этот Херити! Он держится так, как будто ему принадлежит любое место, где бы он ни находился».

– Мы собрались здесь не для того, чтобы отмечать канун пасхальной недели! – сказал Кевин О'Доннел. Взглядом, полным презрения, он смерил Херити с головы до ног и снова взглянул ему в лицо.

– Некоторые из нас пройдут через это, – сказал Алекс Колеман, как будто он вел внутри себя какую-то частную беседу и только теперь почувствовал, что эта часть ее должна быть объявлена во всеуслышание.

Кевин О'Доннел взглянул на Колемана.

– Что ты говоришь, Алекс?

– Если хотя бы один из нас проберется, – сказал Колеман, – он сможет распространить чуму среди них, даст им почувствовать вкус этой Белой Смерти! – Он плюнул на пол рядом и осмотрелся, надеясь найти поблизости бутылку, чтобы утолить свою неожиданную жажду.

– Ах да, – сказал Кевин О'Доннел, думая, что иногда Колеман разговаривает как слегка чокнутый. Снова обращаясь к Херити, О'Доннел сказал: – Я все еще озабочен твоими прошлыми ошибками, Джозеф. – И тихим и печальным голосом О'Доннел добавил: – Они должны быть смыты, полностью забыты, как будто их и не было.

– У нас нет прошлого, ни у кого из нас, – сказал Колеман.

– Алекс говорит правду, – сказал Кевин О'Доннел. – Нас здесь только четверо, и мы пока еще ирландцы.

Фин Доэни прочистил горло.

– Бог знает, куда этот человек уже мог добраться, Кевин.

Херити весь обратился во внимание. Да, здесь-таки есть страх. Он как-то связан со всем этим материалом о Джоне Рое О'Нейле, который они заставили его заучить перед этой встречей – эта биография из Америки, история, а потом рапорт Финна Садала о ком-то по имени Джон Гарреч О'Доннел.

– Джозеф, ты изучил все те материалы, которые мы дали тебе? – спросил Кевин О'Доннел.

«Вот здесь страх, именно теперь!» – подумал Херити. Что-то в этом деле вызывает у них ужас.

Херити кивнул.

– Этот американец, который называет себя О'Доннелом, уже провел на нашей земле много дней, с тех пор как мы пропустили его через Кинсейл, – сказал Кевин О'Доннел. – Пока мы уверены в нем, с ним ничего не может случиться.

Раздувая ноздри, но сохраняя спокойный голос, Доэни наклонился вперед.

– Ты видел его описание. Оно наводит на определенные мысли в свете американских данных об О'Нейле.

– Досадно, что ты не поделился этим описанием с Финном Садалом, – сказал Кевин О'Доннел, и в его тоне была горькая злоба.

– Мы просили тебя особо следить за любым человеком, который назовется молекулярным биологом, – сказал Доэни. В его голосе послышались резкие нотки, которые узнал бы любой из его студентов.

– Мы думали, что этот янки только хвастается, – сказал Кевин О'Доннел.

– Он прибыл в Ирландию из добрых побуждений!

– И где он сейчас? – задал вопрос Колеман.

– Бродит по холмам над Югалом, – сказал Кевин О'Доннел. – Я думал, что если он О'Доннел, как и я, то должен иметь свой шанс. Его нетрудно найти.

– Но он жив? – спросил Колеман.

– Что касается этого, то может быть Джозеф сможет выяснить.

– Но ты утверждаешь, что его видели, – сказал Доэни.

Херити, поняв причину страха членов комитета, сказал:

– Вы действительно думаете, что этот Джон О'Доннел…

– Не твое дело спрашивать, что мы думаем! – отрезал Кевин О'Доннел. – Ты здесь для того, чтобы выполнять приказы!

– Так же, как я выполнял твои приказы в прошлом, – сказал Херити.

– А также переходя их границы при случае! – в тоне голоса Кевина О'Доннела слышалось, что он не собирается разделять ответственность за бомбовое фиаско на Графтон-стрит.

– Однако ты полагаешь, что этот янки может оказаться Безумцем, – настаивал Херити.

– И при этом он бродит где-то, где его могут убить, – сказал Доэни.

– Это не из-за меня, – возразил Херити. Теперь он ясно увидел: страх… да, паника. Безумец здесь, в Ирландии. И что он здесь делает? Принес ли он с собой еще более ужасную чуму, чтобы истребить оставшихся в живых? Джозефу Херити им это не надо растолковывать! Если этот блуждающий американец – Безумец, он мог замыслить что-нибудь еще более опустошительное, чем его чума.

– Я не пропустил его, как праздного туриста, – сказал Херити.

– Придержи свой штатский язык! – вспыхнул Кевин О'Доннел. – Ты всего лишь солдат! – Волчья улыбка появилась на его лице.

Херити хмуро поглядел на улыбающегося О'Донелла, потом перевел взгляд в окно на покрытое облаками небо: уже совсем рассвело. Собирался дождь. Эта грязная сволочь, Кевин О'Доннел! Все О'Доннелы сволочи!

Доэни нарушил напряженное молчание тихим, успокаивающим голосом.

– Джозеф, мы хотим, чтобы ты отправился туда и нашел его. Проследи, чтобы с этим человеком ничего не случилось. Ты должен не дать ему догадаться о наших подозрениях. Только следи за ним и докладывай. Является ли он О'Нейлом?

– И как я узнаю это? – Херити смотрел на полный страха огонек в глазах Доэни.

– Заставь его раскрыться.

– Очень жаль, что его нельзя допросить, – сказал Колеман. Он дрожал и глядел в сторону, раздумывая, будут ли они возражать, если он покинет их на минутку, чтобы найти выпивку.

– Бог знает, какие еще неприятности он может иметь в рюкзаке, – сказал Доэни.

– У него нет никакого рюкзака, – сказал Кевин О'Доннел. – Мы раздели его догола.

– И выбросили его бумаги! – сказал Доэни, раздувая ноздри.

– Мы что, должны хранить каждый клочок бумаги, который приносят с собой эти люди с плавучих гробов? – спросил Кевин О'Доннел.

– Ты разделил его еду и оставил себе его деньги, я в этом уверен, – сказал Доэни. – Нам дьявольски повезло, что ты не разнес среди нас еще одну чуму.

– Держу пари, что это просто еще один бродяга-американец, – сказал О'Доннел, однако теперь в его голосе слышались нотки страха и оправдывающийся тон.

– Фуу! – Доэни взмахнул рукой, как будто разгоняя дым в воздухе. – Если это О'Нейл, то в его духе будет установить предохранитель на всякий случай. У такого всегда есть штучка на случай смерти. Как только мы разозлим его, штучка замкнется, и готово, мы в кипящем масле.

– Имей это в виду, Джозеф, – сказал Кевин О'Доннел. – Это самый опасный человек. Мы посылаем тебя пасти кобру.

Доэни помотал головой.

– Однако если это О'Нейл, то он – самый ценный человек в нашем мире, просто из-за того, что у него в голове.

– А что, если он не Безумец? – спросил Херити.

Кевин О'Доннел пожал плечами.

– Тогда ты просто совершишь прогулку по холмам и долинам нашей прекрасной земли. И вдруг случатся вечера с откровенной беседой у костра. Ты должен подружиться с ним, понимаешь?

– И как долго я должен продолжать это маленькое путешествие?

– Всю зиму, если это будет нужно, – сказал Кевин О'Доннел. – На самых высших уровнях приняли решение не переворачивать эту тележку с яблоками.

– Может быть, американцы могут достать нам зубоврачебную карточку О'Нейла или его отпечатки пальцев, – сказал Доэни. – Но ты должен держать его там, и живым, пока мы не установим его личность наверняка.

– То есть мы не смеем выпустить его из рук и не смеем пустить его сюда, пока не будем уверены, – сказал Херити. – Но будет ли разумно давать знать американцам, что О'Нейл может быть здесь, у нас? Что они могут сделать, если это узнают?

– Мы думаем, что они боятся О'Нейла больше, чем мы, – сказал Доэни.

– Тем более, что он, может быть, поставил ловушку у себя в стране, – сказал Кевин О'Доннел. – Еще одну чуму, которая будет косить всех: и мужчин, и женщин.

Алекс Колеман мрачно смотрел на Херити.

– И не делай больше ошибок, понятно?

– Ты должен присосаться к нему, как пиявка, – сказал Кевин О'Доннел. – Ни одно слово, которое он скажет, ни одно дерьмо, которое он наложит, не должно пройти незамеченным тобой. И все это должно вернуться к нам.

– Мы устроили так, что тебя будут встречать по дороге, – сказал Доэни.

– Курьеры и письменные рапорты.

Херити скривился. В этой компании не было секретов. Все они знали, что он установил бомбу на Графтон-стрит.

– Вы повесили на меня этот грязный мешок из-за той бомбы, – сказал он.

– Ты тот, кто взорвал жену и wains О'Нейла, – сказал Кевин О'Доннел. – В этом есть определенная поэзия, в том, что именно ты идешь выяснять, он ли это. У тебя есть особый интерес.

– Мне сообщили, что ты знаешь эти края над Югалом, – сказал Доэни.

– Там опасно, – сказал Херити. – В вашем рапорте написано, что сумасшедший монах чуть не пырнул его ножом.

Кевин О'Доннел улыбнулся.

– Двое из моих ребят ночевали в развалинах через дорогу. Они видели, как американец выскочил оттуда. Им это показалось забавным.

– От одной только мысли об этом меня бросает в дрожь, – сказал Доэни.

– Может быть, это и не Безумец, – сказал Кевин О'Доннел. – Бродят и другие подозрительные типы. Англичане очень внимательно следят за двумя такими. Язычники в Ливии ничего не сообщают, но это вряд ли подходящее место, чтобы прятаться. Этот Джон Гарреч О'Доннел может оказаться находкой.

Алекс Колеман взглянул на Херити с тревогой.

– Будь осторожен с ним, Херити! Если О'Нейл окажется мертвым, и эти, по ту сторону, узнают об этом, то они могут нам устроить просто быструю дозу атомной стерилизации. – Колеман состроил гримасу, скривив губы.

У Херити во рту неожиданно пересохло.

– Возможные варианты обсуждались уже некоторое время, Джозеф, – сказал Кевин О'Доннел. – Полагают, что определенные силы вне нашей страны, найдя лекарство от этой чертовой чумы, могут сохранить это в секрете. Потом, узнав местонахождение Безумца, они дадут нам понюхать атомную бомбу, убивая всех птичек одним ударом, как Алекс нам любезно напомнил.

Херити мог только моргать при мысли о проблеме, которую они взвалили на него.

– Кого там мы подозреваем? – спросил Херити. – Будут это янки или русские, если смогут?

Доэни помотал головой. «Не все ли равно муравью, чья нога его раздавит?»

25

Когда все туристы днем уходили, мы, бывало, мочились на Бларнейский камень. У нас появлялось странное чувство превосходства, когда мы видели, как туристы целуют то самое место, в которое стекала наша собственная моча, такая прекрасная и желтая.

Стивен Броудер

Это была картина из доисторических времен: озеро, совершенно нетронутое ветром, черное и плоское под покровом утреннего тумана, который парил примерно в метре над его поверхностью. Зеленеющая гора, самая вершина которой была позолочена лучами солнца, была связующим фоном для озера и пелены тумана.

Джон съежился, прислушиваясь, среди кучки шотландских сосен у западного берега. Он слышал доносящийся откуда-то из тумана слабый плеск, ритмичный и зловещий. Дрожа от холода, он потер рукава грубого желтого свитера. Шесть недель он не видел ни одного человека, хотя ему казалось, что он ощущает, как люди наблюдают за ним из каждой тени, издали, а ночью подбираются ближе, чтобы убить его.

Что означал этот ритмичный всплеск?

Он провел три недели в небольшой хижине, сложенной из хорошо пригнанных камней, раздумывая в нерешительности, пока не вышел весь хранившийся здесь запас еды. Хижина гнездилась в долине к западу от озера, никакого другого жилья поблизости не было видно. На двери была приколочена доска с обращением:

«Это помещение, которое когда-то видело жизнь и любовь, покинуто. В кладовой есть еда, постельное белье на постели, скатерть в шкафу, а посуда в кухне. Я оставил все чистым и аккуратным. Пожалуйста, сделайте точно так же. Может быть, когда-нибудь здесь снова будет любовь».

Подписи не было.

Джон нашел хижину в конце узкой, заросшей травой тропинки. Ее крытая тростником крыша была загорожена густой стеной хвойных деревьев. Он был поражен, видя хижину нетронутой, после всего этого пути, усеянного пепелищами и руинами. Тростник на крыше недавно подправляли, и хижина, аккуратно стоящая на поляне, покрытой папоротником и травой и расцвеченной розовыми цветочками, являла собой картину спокойствия. Рядом с тропинкой встречалась спелая куманика на стелющихся ростках. Измученный голодом и жаждой, он собирал и ел ягоды, пока его пальцы и губы не окрасились соком.

Приблизившись ко входу в хижину, он остановился перед посланием – потускневшей доской с аккуратно выжженными буквами. Он перечитал слова несколько раз, почувствовав какую-то необъяснимую тревогу. Шевеление дремлющего внутри О'Нейла вывело его из равновесия, и его чуть не поглотила злоба. Его захватило желание сорвать доску с двери. Он даже протянул руку, однако его пальцы остановились, не дойдя до нее, схватив вместо этого задвижку. Задвижка щелкнула под его рукой, и дверь со скрипом отворилась.

Внутри пахнуло плесенью, запахами потухшего очага и табака, смешанных с запахом давней стряпни. Эти запахи пропитали небольшую гостиную с овальном, вязаным крючком ковриком на кафельном полу между двумя креслами-качалками, стоящими лицом к небольшому камину. По одну сторону очага находились сложенные стопкой брикеты торфа и миска со спичками. Он заметил шерстяные покрывала на спинках кресел: связано крючком. Рядом с одним из кресел стояла корзинка с вязаньем, из которой выглядывала зеленая грудка вязаной ткани, по-видимому, незаконченной, а две длинные красные спицы торчали из работы, как маркеры места, к которому кто-то вернется и продолжит позвякивающее продвижение нити.

Джон закрыл дверь. Есть ли здесь кто-нибудь? Наверняка они появятся, чтобы посмотреть, почему скрипнула дверь.

Он обогнул кресла-качалки и сквозь узкий дверной проем прошел в маленькую кухоньку с побелевшей сушильной доской вокруг миниатюрной раковины. Кухонька напоминала кукольный домик: чистые тарелки были аккуратно сложены стопкой рядом с раковиной. Где-то жужжали мухи. За одной из дверец шкафа аккуратными рядами лежали консервы. В открытой банке муки он обнаружил плесень.

В хижине тянуло сыростью. Может ли он развести огонь? А вдруг кто-нибудь появится, увидев дым?

В спальне, по другую сторону гостиной, стояла кровать с отогнутым покрывалом, приглашающим незнакомца погрузиться в нее и уснуть. Простыни оказались на ощупь холодными и влажными. Он стащил шерстяные одеяла с постели и развесил их на креслах в гостиной, а затем нагнулся, чтобы развести огонь.

«Рискну», – решил Джон. Это место было предназначено для того, чтобы смущенный путник привел себя в порядок. Ирландия оказалась совсем не тем, что он ожидал.

Чего же он ожидал?

Он знал, что к этому вопросу будет возвращаться много раз, и сомневался, что сможет найти ответ на него. Этот вопрос не был обдуман в подробностях.

Покидая хижину три недели спустя, он взял с собой последние четыре банки рыбных консервов и закрыл за собой дверь, оставив за собой порядок, а послание – все еще на двери.

Ритмичный плеск на озере становился все громче.

Он смотрел в направлении, откуда доносился звук. Здесь, в тумане, виднелось что-то темное.

Из туманного покрова вынырнула лодка, длинная двухвесельная посудина с одним лишь гребцом, откидывающимся назад при каждом взмахе весел. Судно скользило сквозь странно неподвижный туман, весла слабо поскрипывали, легкий ритмичный всплеск сопровождал каждый удар весел. Под носом образовывалась концентрическая рябь, расходящаяся под острым углом, пока лодка приближалась к берегу ниже кучки шотландских сосен.

Джон замер, ошеломленный ощущением вечности, присутствующим в этой сцене. Лодка выглядела неким разрезающим гладь вод черным предметом, который, казалось, всегда здесь присутствовал.

Он разглядел в судне три фигуры – одна сидела, согнувшись на носу, и еще одна – на корме. Гребец был одет в черное, даже шляпа его была черной.

Джон раздумывал, может, ему выскочить из своего укрытия и убежать. Какую опасность сулила ему черная лодка? Он осмотрел человека, сидевшего на веслах. Руки, лежавшие на веслах, выглядели бледными на фоне всего черного. Некоторое время его внимание приковывало движение плеч: мускулистые колебания лопаток при каждом взмахе человека перед новым гребком.

Когда лодка приблизилась к берегу озера вблизи Джона, он увидел, что голубой объект на корме и крупное темно-зеленое пятно на носу также принимают человеческие формы. Из-под голубого пятна выглядывали одетые в серое ноги, рука придерживала капюшон куртки над головой для защиты от холодного тумана. Из-под голубого капюшона неожиданно появилась белокурая голова мальчика. Светло-золотистые глаза фавна взглянули прямо на Джона, стоящего среди сосен.

Убежать? Джон колебался. Он не понимал, что удерживает его.

Мальчик, сидящий на корме лодки, несомненно, видел его, однако ничего не сказал.

Лодка скользнула глубоко в полосу камыша у берега. Зеленое возвышение на носу поднялось, превратившись в мужчину без шляпы, с длинными космами светлых волос, узким, почти женственным лицом с курносым носом и острым подбородком, лицом, на котором резко выделялись светло-карие глаза. Взгляд карих глаз, когда он остановился на Джоне, ощущался как физический толчок. Джон замер на своем месте среди сосен. Не отрывая взгляда от Джона, человек извлек наверх зеленую шляпу и натянул ее поверх волос. Затем поднял потертый зеленый рюкзак, который он закинул на левое плечо одной лямкой.

Гребец встал и, достав весло из уключины, начал, отталкиваясь им как шестом от дна, прогонять лодку сквозь заросли камыша. Лодка выползла дном почти на полкорпуса на болотистый торф, который образовывал полосу между тростником и соснами, затем со скрежетом остановилась. Но знаку мужчины на носу, юноша с кормы встал, перешагнул через борт и стал рывками подтаскивать лодку к полосе гальки.

Теперь гребец повернулся, и перед Джоном очутилось мертвенно-бледное лицо под черной фетровой шляпой. Из-под шляпы выглядывали пряди тронутых сединой черных волос. Электрически-голубые глаза над носом, похожим на нос корабля, тонкий, почти безгубый рот и тонкий стилет подбородка с едва заметным углублением над сплошным ошейником воротника.

«Священник!» – подумал Джон и вспомнил человека с ножом в хижине, где он получил одежду. Священник восстановил равновесие, упершись в скамейку, взглянул на Джона и спросил:

– И кто же это вы будете?

– Голос священника звучал разумно, но разумным казалось и поведение обезьяноподобной фигуры в рясе в той хижине с одеждой.

– Меня зовут Джон О'Доннел, – сказал Джон.

Человек на носу кивнул, как будто в этих словах содержалась важная информация. Священник просто поджал губы. Он сказал:

– Ты говоришь, как янки.

Джон оставил это замечание без комментариев.

Юноша вперевалку прошел к носу лодки и безуспешно дернул за него.

– Хватит, парень, – сказал священник.

– Кто вы? – спросил Джон.

Священник взглянул на своих спутников в лодке.

– Это – Джозеф Херити, бродяга, как и я сам. Этот парень… я не знаю его имени. Он не разговаривает. Те, кто дали его мне, сказали, что он дал обет молчания, пока не воссоединится со своей матерью.

Священник снова перевел взгляд на Джона.

– Что касается меня, то я отец Майкл Фланнери из Мейнута.

– Снимите вашу шляпу, отец Майкл, и покажите ему доказательство, – сказал Херити.

– Тихо, – произнес отец Фланнери. В голосе его послышался страх.

– Сделайте это! – приказал Херити.

Священник медленно снял свою шляпу, обнажив частично заживший шрам в виде обведенного кругом креста на своем лбу.

– Некоторые винят Церковь в наших несчастьях, – сказал Херити. – Они клеймят слуг Господа, тех, кого оставляют жить – крест в круге для католиков и простой крест для протестантов. Чтобы их различать, вы понимаете?

– Жестокие времена настали, – сказал отец Фланнери. – Но наш Спаситель страдал больше. – Он надел шляпу, поднял со дна лодки объемистый голубой рюкзак и шагнул в тростники. Взяв мальчика за руку, он добрел до берега через чавкающую болотистую почву и остановился всего в нескольких шагах от Джона.

Не оборачиваясь, священник спросил:

– Вы пойдете с нами, мистер Херити?

– Почему бы мне не пойти с вами? – спросил Херити. – Такая прекрасная компания. – Он вышел из лодки, прошлепал через болотистую почву и прошагал мимо священника с мальчиком. Остановившись прямо перед Джоном в тени сосен, Херити смерил Джона взглядом с головы до ног. Наконец, глядя прямо в глаза Джона, он спросил:

– Что же янки может поделывать здесь?

– Я пришел, чтобы помочь, – сказал Джон.

– Значит, у вас есть лекарство от чумы? – спросил Херити.

– Нет, но я молекулярный биолог. Должно же быть где-то в Ирландии место, где я смогу применить свои знания для помощи.

– Это Лаборатория в Киллале, – сказал Херити.

– Далеко отсюда? – спросил Джон.

– Долгий путь вам нужно пройти, чтобы попасть в Лабораторию, – сказал Херити.

Отец Фланнери встал рядом с Херити.

– Разговор окончен, мистер Херити! Этот человек уединился здесь из добрых побуждений. Неужели вы не можете оценить это?

– Оценить это, он просит меня оценить это! – хихикнул Херити.

Джон подумал, что это был неприятный звук. У этого Херити был вид и манеры хитрого, опасного человека.

Священник почти отвернулся от Джона. Указывая рукой в черном рукаве на север вдоль озера, сложив пальцы вместе по старой ирландской привычке, он сказал:

– Лаборатория довольно далеко в ту сторону, мистер О'Доннел.

– Почему бы нам не пойти с ним, чтобы показать доброту наших сердец и то, как мы ценим его добрые побуждения? – спросил Херити. – Наверняка ему нужна наша помощь, иначе он заблудится. – Херити скорбно потряс головой. – Мы должны быть уверены, что он не заколдован.

Отец Фланнери взглянул на сосны, затем на дорогу, бегущую по краю озера за деревьями, затем снова на озеро.

– Сейчас миром правят силы повыше наших, – сказал Херити с насмешливой серьезностью в голосе. – Вы сами сказали это, отец Майкл, прошлой ночью, когда мы нашли святилище. – Он взглянул на лодку. – Может быть, это волшебное святилище привело нас сюда, чтобы мы помогли американцу.

Джон слышал в голосе Херити интонации дедушки Мак-Карти, но в нем слышался и скрытый злорадный тон.

– Не беспокойтесь, – сказал Джон. – Я найду дорогу сам.

– Ага, но это опасно, быть здесь одному, – сказал Херити. – Вчетвером безопасней. Что вы скажете, отец Майкл? Разве не должны мы поступить как джентльмены-христиане и проводить этого янки безопасной дорогой до Лаборатории?

– Он сам должен знать, что это нелегкое путешествие, – сказал отец Майкл. – Скорей всего, займет месяцы. И все пешком, если я не ошибаюсь.

– Конечно-конечно, отец, на это уйдет время, и множество времени. Мы будем идти пешком через всю страну, наблюдая жалкие картины нашей бедной Ирландии. Да и американцу сейчас нужны дружелюбные местные проводники.

Джон чувствовал дух противоречия между этими двумя мужчинами, легкий оттенок мстительности в голосе Херити. Мальчик все это время стоял, опустив голову, равнодушный ко всему.

Когда отец Майкл не ответил, Херити сказал:

– Хорошо, тогда я сам проведу американца, если добрый пастырь неспособен выполнить свой христианский долг. – Херити повернулся слегка влево в направлении тропки, которая вела между деревьев на узкую дорогу, идущую вдоль озера. – Ну, идем, янки.

– Мое имя О'Доннел, Джон Гарреч О'Доннел, – сказал Джон.

С деланной учтивостью Херити сказал:

– Ах, ну вот, я не хотел вас обидеть, мистер О'Доннел. Конечно, и О'Доннел – великолепное имя. Я знал многих О'Доннелов, и, дай-то Бог, чтобы некоторые из них никогда не перерезали мне горло темной ночью. А янки – это просто такое выражение.

– Может, хватит уже, мистер Херити? – спросил отец Майкл.

– Да я просто объясняю мистеру О'Доннелу, – сказал Херити. – Мы не хотим обидеть его, правда ведь? – Он снова повернулся к Джону. – Мне говорили, что у нас есть и другие янки; есть французы и канадцы, пара-другая англичан и даже мексиканский контингент, они застряли, когда появились военные корабли. Но никто, я думаю, не был настолько глупым, чтобы приехать сюда после этого. Как вы пробрались мимо военных кораблей, мистер О'Доннел?

– Что они могут сделать, кроме как убить меня? – спросил Джон.

– Вот именно, – сказал Херити. – Вы подверглись большому риску.

– В Америке есть такие, которые хотят помочь, – сказал Джон. Этот Херити его удивлял. Чем этот человек занимается? Слишком многое оставалось здесь недосказанным.

– Помочь, – буркнул Херити. – Вернуть всех этих прекрасных дамочек к жизни. Ага, ну-ну.

– Если бы мы только могли, – сказал Джон. – И всех женщин и детей, убитых бомбами террористов тоже.

Выражение черной ярости появилось на лице Херити и исчезло. Он весело сказал:

– Что же вы можете знать об этих бомбах, мистер О'Доннел?

– То, что я читал в газетах, – солгал Джон.

– Газеты! – сказал Херити. – Это не то же самое, что побывать рядом с настоящей бомбой.

– Разговоры не помогут мистеру О'Доннелу попасть в Лабораторию, – сказал отец Майкл. – Может быть, мы уже тронемся в путь?

– Мы! – сказал Херити. – Добрый святой отец идет с нами! Как это будет благородно, мистер О'Доннел, идти пешком под охраной Божьего милосердия!

Не отвечая, отец Майкл обошел вокруг Джона и зашагал по узкой тропинке по направлению к дороге. Мальчик, придерживая спереди полы своей голубой куртки, бегом догнал священника и зашагал следом за ним в ногу.

– Идемте, мистер О'Доннел, – позвал отец Майкл, не оборачиваясь.

Джон повернулся спиной к Херити и последовал за священником. Он слышал, как Херити шагает следом сзади, настолько близко, что ему было не по себе. Однако священник пойдет к Лаборатории. В этом Джон был уверен. Его приведут прямо в сердце ирландской битвы с чумой!

Со своей стороны Херити чувствовал огромную неудовлетворенность обменом репликами между собой и этим О'Доннелом. Этот человек может быть тем, кем он представился. И что тогда? Лысый простофиля, к которому совершенно не подходило описание О'Нейла.

Отдуваясь, Херити шепотом выругался.

Это задание раздражало его, и самое худшее в нем было сознание того, что Кевин именно и намеревался уязвить его гордость. А то, что он взвалил ему на плечи в последнюю минуту отца Майкла! А потом священник отказался бросить этого слабоумного мальчишку! Бесполезный маленький дохляк! В этой миссии все было гнусным. Ну что ж, раньше начали, раньше кончим.

Херити, следуя за О'Доннелом, приблизился к тому вплотную, наблюдая за его движениями, перекатыванием плеч под толстым шерстяным свитером.

«Я расправлюсь с ним, как с луковицей», – думал Херити. Если он действительно О'Нейл… Херити начал созерцать план в несколько улучшившемся настроении – устно снимая защитные слои с О'Доннела, сдирая с луковицы сухую шкурку, чтобы найти под ней сладкую дрожащую плоть.

Отец Майкл дошел до дороги и помог мальчику перебраться через каменную изгородь. Они остановились и наблюдали, как О'Доннел и Херити поднимаются к ним.

«Этот Херити – плохой человек, – думал отец Майкл. – Каждую секунду на грани богохульства. Всегда выискивает слабые места в каждом, находящемся рядом. Что-то злобное в Херити радуется чужой боли. Янки не будет в безопасности наедине с Херити. Власти в Дублине поступили мудро, составив их команду таким вот образом».

О'Доннел достиг дороги, задыхаясь после подъема. Херити, прямо следом за ним, замешкался по другую сторону каменной изгороди, глядя назад на путь, который они прошли.

«Он всегда смотрит на свой след, этот Херити! – думал отец Майкл. – Дурные вещи оставляет он позади».

Отец Майкл слегка повернулся и встретился взглядом с О'Доннелом, в затуманившихся глазах которого застыло оценивающее выражение. Может ли этот человек действительно быть Безумцем? В нем есть что-то странное, несомненно. Ну что ж, начальство в Дублине ясно дало понять, что на этот вопрос должен ответить Херити. Они сказали, что отец Майкл должен только смотреть за тем, чтобы Херити не причинил вреда О'Доннелу. Отец Майкл не спросил: «Почему я?» Он знал ответ.

Потому что Херити спас мне жить. Мы связаны друг с другом, Херити и я, узами стыда. Начальство в Дублине знало, что произошло в Мейнуте.

Забросив свой рюкзак за спину, отец Майкл пустился по дороге на север. Ему было слышно, как Херити и О'Доннел следуют сзади. Рядом с отцом Майклом мальчик прибавил шаг и пошел вплотную со священником, как будто ища у того защиты.

«Это твоя жизнь, парень, – думал отец Майкл. – И желаю, чтобы она была у тебя радостной. И еще я желаю, чтобы ты заговорил».

Некоторое время спустя Херити начал петь «Зеленые одежды». Слова эхом отдавались в долине озера.

«У Херити красивый голос, – думал отец Майкл, – но песня, которую он выбрал для такого случая…»

Отец Майкл в унынии потряс головой.

26

Я боюсь, на земле нет такой истины, которая была бы известна.

Томас Джефферсон

Финтан Крейг Доэни уже более пяти минут вел частную беседу с Кевином О'Доннелом, когда обнаружил, что его собственная жизнь висит на волоске. Доэни всегда знал, что Кевин – убийца, однако он думал, что необходимость в его профессиональных услугах является достаточной защитой.

По-видимому, нет.

По требованию Кевина они вместе зашли в одну из новых камер-кабинетов в тюрьме Килмейнхем. Доэни не любил Килмейнхем. Финн Садал выбрал ее в качестве центрального пункта управления для дублинской команды из «исторических соображений». Это место вызывало у Доэни отвращение. Каждый раз, проходя через внутренний двор с его отгороженной проволокой окружной дорожкой и огромным застекленным куполом над головой, он думал о тех людях, которые жили – или умерли – в миниатюрных камерах, кольцом окружавших эту площадку: Роберт Эммет, Патрик Маканн, Чарльз Парнелл…

Однако Килмейнхемский замок и Королевская больница находились менее чем в квартале отсюда, и Доэни был вынужден признать, что условия в больнице были великолепными.

Совещание началось в довольно холодном тоне, когда они вошли в камеру-кабинет вскоре после завтрака. Кевин получил открытый циркуляр о лаборатории в Киллалу. Когда они оба уселись за небольшой стол с лампой между ними, Кевин сказал:

– Они сами утверждают, что наша единственная надежда – это лаборатория.

– Если мы самостоятельно первыми найдем вакцину, то весь мир должен будет прийти к нам, – сказал Доэни.

– Лаборатория – это все-таки не слишком большая надежда после того, как прошло столько времени, – сказал Кевин.

– У нас такие же шансы, как и у всех остальных.

Казалось, Кевин не слышал.

– Однако мы в Ирландии привыкли к разочарованиям. Мы уже даже ожидаем их. – Он откинулся назад и пристально смотрел на Доэни. – Все, кроме этого, является по-настоящему неожиданным.

– Это пораженческие разговоры, Кевин. Уверяю тебя, Адриан Пирд – это самая светлая голова из всех, которые я когда-либо встречал.

Кевин выдвинул ящик своего стола, достал маленький бельгийский пистолет и положил его на стол рядом со своей правой рукой.

– Я часто думаю об этом молодом студенте-медике и его женщине в той барокамере, – сказал Кевин. – Как они держат друг друга в объятиях ночью, пока остальные ложатся спать в одиночестве.

Доэни посмотрел на пистолет, ощущая чувство холода в желудке. Что здесь происходит? И что означает эта двуличная фраза о молодом Броудере и Кети? Все знают, что Пляжные Мальчики делают с каждой из выживших женщин с плавучих гробов. И то, что люди Кевина часто убивают пришельцев, которых пригоняют к берегу из-за опасности заражения чумой. Охота на таких «прибрежных пташек» считалась у Финна Садала спортом. Потом они сжигали бедолаг старым кельтским способом – в плетеных корзинах над огнем! Этот Кевин О'Доннел – жестокий человек, и пистолет на столе мог быть и не пустым жестом.

– Что ты затеял, Кевин? – спросил Доэни.

– Я думаю, кто же будет последним человеком в Ирландии? – спросил Кевин. – Некоторые думают, что это будет тот крошечный младенец в Атлоне, которого нашли живым около мертвой матери. На кого мне поставить, Фин?

– Не имею ни малейшего понятия. На твоем месте я вообще не бился бы об заклад. Несколько женщин в окрестностях еще имеется.

– А некоторые считают, что это будет тот мальчишка, которого воспитывают монахи в Бантри, – сказал Кевин. – И еще «цыганенок из Моерна»

– хотя ему уже восемь лет, но он из семьи, в которой многие прожили больше ста лет. Может, ты его предпочтешь, Фин?

– Меня не волнует ничего, кроме чумы, – сказал Доэни. – Впереди у нас нет ничего, кроме отчаянного поиска лекарства. И люди Адриана Пирда…

– Значит, ты не считаешь, что там с Херити и священником находится О'Нейл собственной персоной?

– У меня есть сомнения. И даже если это он, как мы заставим его помочь нам найти решение?

– Ну, есть способы, Фин. Есть способы.

– О'Нейл был в районе Сиэтл-Такома, – сказал Доэни. – И после того как поисковая бригада покинула его дом, они разожгли Панический Огонь во всем районе. Нет даже числа жертв, и никакой возможности идентифицировать тела.

– Фин, я говорю тебе, что весь этот прекрасный остров – это большой плавучий гроб. И я видел доказательство этого.

Доэни наполнила такая злость, какой он никогда не ощущал прежде. Он едва смог спросить:

– Какое доказательство?

– Всему свое время, Фин, всему свое время.

Доэни сделал движение, будто пытаясь встать, но Кевин положил руку на пистолет.

– Все эти смерти, – сказал Доэни. – Ни один настоящий ирландец не захочет, чтобы они были впустую!

– Какие смерти? – спросил Кевин, не снимая руки с пистолета. – Те, кого убили англичане и ольстерцы?

– Да, они тоже. – Доэни, глядя на руку, застывшую на пистолете, неожиданно понял: он собирается убить меня. Почему?

– Значит, они тоже? – спросил Кевин тоном недоверчивости. С безумным огоньком в глазах он глядел через стол на Доэни.

«Он сумасшедший, – думал Доэни. – Он действительно сумасшедший».

– Ни одна смерть во имя Ирландии не может быть забыта нами, – сказал Доэни. – Именно поэтому Пирд, и я, и все наши люди работаем так упорно, чтобы…

– Эта болтовня ничего не объясняет, Фин! Я знаю, почему это проклятье пало на нас. Это потому, что мы не простили Дайрмат ту женщину, которую он украл у Тернана О'Рорка.

– Боже мой, опомнись! – Доэни потряс головой. – Это было больше восьмисот лет назад!

– А они все еще бродят по Ирландии, Фин. Проклятие Брефни. Они не найдут себе места и не соединятся, пока хоть один ирландец не простит их. Это те двое в камере в Киллале, ожившие Дайрмат и Деводжилла! Мы должны просить их, Фин.

Доэни сделал два глубоких вдоха.

– Конечно, если ты так говоришь, Кевин.

– Разве я не говорил это только что? – Кевин положил пистолет на колени, поглаживая его одной рукой. – Каждый наш брат, убитый англичанами, должен быть отомщен, но Дайрмат и его женщина должны наконец обрести покой.

– Без той работы, которую делаем мы с Пирдом, у Ирландии нет будущего, – сказал Доэни.

– Ты слышал, Фин, о толпе безголовых женщин в Вейл-оф-Авоке? Некоторые говорят, что они слышат их плач по ночам.

– Ты веришь этому? – спросил Доэни.

– Чепуха! Как они могут плакать, если у них нет голов?

«Я должен развеселить его, – думал Доэни. С сумасшедшим нельзя разговаривать разумно».

Когда Доэни не ответил, Кевин сказал:

– Сейчас есть новый вид американских поминок для тех, кого посылают умирать назад в Ирландию. Ты слышал, Фин?

Пистолет снова на столе, но рука Кевина остается на нем.

– Я не слышал.

– Они раздают яд тем, кто не хочет садиться на корабли.

Доэни просто помотал головой.

– Мы прослушивали твои телефонные разговоры с Англией, Фин, – сказал Кевин. Он поднял пистолет и навел его на грудь Доэни.

У Доэни пересохло во рту и в горле.

Кевин сказал:

– Ты забыл, Фин, что мы не можем доверять галлам. Никогда.

– Хаддерсфилдский центр помогает нам, – сказал Доэни с ноткой отчаяния в голосе.

– Теперь уже помогает? И этот отличный парень, доктор Дадли Викомб-Финч, он уже и не англичанин?

– Ты знаешь, что он англичанин, но у него одно из лучших исследовательских учреждений в мире. И они только что получили новые материалы из Америки.

– О, как это благородно, – сказал Кевин. – У нас есть магнитофонные записи твоих разговоров. Фин. Ты будешь отрицать, что совершил измену?

Палец Кевина начал сжиматься на пусковом крючке.

В отчаянии Доэни сказал:

– Ты простил Дайрмата и его женщину, а не хочешь выслушать мои объяснения?

– Я слушаю, – сказал Кевин.

– Все, что сообщил нам Викомб-Финч, было проверено в нашей лаборатории. Каждый кусок информации оказался правдивым. Он не лгал нам.

– Я провел много часов, слушая эти ленты, – сказал Кевин. – Этот акцент из британской публичной школы, я много раз слышал его раньше у таких же, как этот твой британский друг.

– Но никогда в таких условиях, – сказал Доэни. – Они сейчас попали в тот же навоз, что и мы!

– Тщательно культивированный звук сладкого благоразумия в их голосах, – сказал Кевин, – даже когда они выставляют самые неблагоразумные требования.

– Ты можешь не верить мне на слово о том, что он дал нам, – сказал Доэни. – Спроси Пирда.

– О, я спросил. Проблема с этим акцентом, Фин, в том, что они склонны верить самому акценту и не слишком задумываться над словами, которые при этом говорятся.

– Что сказал Пирд?

– То же самое, что и ты, Фин. И он очень сожалел, если разочаровал нас. Он не хотел никого обидеть.

– Ты… ты не нанес ему вреда?

– О нет! Он все еще здесь, в Киллалу, работает в поте лица над своими маленькими пробирками. Все это достаточно безвредно. – Кевин с сожалением покивал головой. – Но ты, ты. Фин. Ты ведь общался с галлом. Ты, а не Пирд. – Кевин поднимал пистолет до тех пор, пока Доэни не стал глядеть прямо в ствол.

– Когда ты убьешь меня, что ты собираешься делать с Пирдом и остальными людьми в лаборатории? – спросил Доэни.

– Я оставлю их живыми и здоровыми до того дня, когда я захочу эту женщину в барокамере, – сказал Кевин.

Доэни кивнул, решившись на отчаянную ложь.

– Мы так и думали, – сказал он. – Поэтому мы приготовились к тому, чтоб распространить известие об этом по всей Ирландии.

– Известие о чем? – задал вопрос Кевин.

– Известие об этой женщине и твоих видах на нее, – сказал Доэни. – Ты увидишь, как толпы бросятся, чтобы вырвать у тебя сердце голыми руками. У тебя не хватит пуль, чтобы остановить их всех.

– Ты этого не сделал! – Однако пистолет слегка опустился.

– Мы это сделали, Кевин. И никаким способом в этом мире ты не можешь остановить это.

Кевин вернул пистолет на колени. Некоторое время он пристально изучал Доэни.

– Что ж, хорошая штучка!

– Давай, застрели меня, если хочешь, – сказал Доэни. – И потом можешь всадить следующую пулю себе в голову.

– Тебе бы это понравилось, Фин?

– Ты умрешь медленно или быстро, так или иначе.

– Больше не будет телефонных разговоров с англичанами, Фин.

Разозленный выше всякой способности оценить последствия Доэни сказал:

– Будут, черт тебя побери! И я позвоню американцам, или русским, или китайцам! Пусть найдется кто угодно, кто может помочь нам, и я позвоню ему! – Доэни вытер губы рукой. – А ты можешь слушать каждое слово, которое я скажу!

Кевин поднял пистолет, потом опустил его.

– Держись подальше от того, что ты не понимаешь, Кевин О'Доннел! – сказал Доэни. – Если ты хочешь, чтобы мы нашли средство от чумы!

– Какие высокие слова, Фин! – голос Кевина звучал обиженно. – Тогда найди это средство, если можешь. Это твоя работа, и я желаю тебе успеха. Но когда ты найдешь лекарство, это будет уже моя работа, так же как и твоя. Ты понимаешь? – Кевин положил пистолет назад в боковой карман.

Доэни смотрел на него, неожиданно понимая, что Кевин рассматривает чуму просто как еще одно оружие. Имея лекарство, он захочет использовать ее против всех вне Ирландии. Он будет играть в Безумца, и весь мир будет его мишенью!

– Ты будешь распространять это безумие? – прошептал Доэни.

– В Ирландии снова появятся короли, – сказал Кевин. – А теперь отправляйся в свою лабораторию и благодари Кевина О'Доннела за то, что он сохранил тебе жизнь.

Доэни, пошатываясь, поднялся на ноги и покинул камеру, покачнувшись на пороге и с каждым шагом ожидая пулю в спину. Он не верил, что остался в живых, пока не попал во внутренний двор и охранник не открыл ему ворота. Улица Инчикор-роуд выглядела до безумия повседневно, даже поток машин на ней. Доэни повернул направо и, выйдя из поля зрения ворот, прислонился к старой килмейнхемской стене. В ногах его было такое ощущение, будто с них содрали все мускулы, оставив только кости и слабую плоть.

Что можно поделать с Кевином О'Доннелом? Этот человек такой же сумасшедший, как и бедный О'Нейл. Доэни чувствовал, главным образом, жалость к Кевину, однако что-то же должно быть сделано. Избежать этого было нельзя. Доэни взглянул сквозь покрытое листвой дерево на небо с рваными пятнами голубизны.

– Ирландия, Ирландия, – прошептал он. – До чего дошли твои сыны!

Он хорошо понимал Кевина – вся эта борьба и смерть с тобой рядом. Это зажигало огонь в каждом ирландце. Это длится так долго, столько поколений это пережило, что тягостное, неугасимое пламя стало непременным спутником ирландской души. Оно укрепилось там связью притеснений и голода и поддерживается в каждом новом поколении при помощи историй, рассказываемых ночью у очага – о жестокости тиранов и агонии предков. Вызывающая содрогание действительность о тяжелом труде в Ирландии никогда не была дальше от ирландца, чем рассказы о его собственной семье.

Доэни взглянул налево, где из Килмейнхема появилась группа вооруженных боевиков Финна Садала. Они не обращали внимания на человека, прислонившегося к стене.

«Вот идет огонь грядущий», – думал Доэни.

Ирландское прошлое – это угрюмые тлеющие угли, всегда готовые разгореться. Уныние приходит сразу, как только исчезает ярость. Эта ненависть к английскому; именно она являлась осью их жизни. Каждый новый ирландец требовал, чтобы тысячи лет жестокости были отомщены. Это было то, чего так жаждала ирландская душа.

«Это источник нашей страсти, мрачный подтекст каждой шутки. А объект нашей ненависти никогда не был дальше от нас, чем шестьдесят миль через Ирландское море».

«О, Кевина легко понять, но труднее остановить».

Доэни оттолкнулся от холодной стены Килмейнхемской тюрьмы. Пот холодил его кожу. Он повернулся и пошел в направлении Королевской больницы.

Я должен немедленно позвонить Адриану».

27

Первородный грех? Ах, отец Майкл, какой это прекрасный вопрос для меня, человека, который так хорошо знаком с ним! Первородный грех – это означает родиться ирландцем. И это достаточный грех для любого Бога!

Джозеф Херити

Кети О'Хара сидела за маленьким, вделанным в стену столиком в своем новом помещении, записывая в дневник слова, которые она не могла сказать Стивену. Она знала, что уже больше 10:30 вечера, так как только что слышала, как Мун Колам и Хью Стайлс заступили на пост во дворе замка, который, думала она, уже должен быть полностью заложен кирпичом и накрыт крышей. Дневной свет померк и стал значительно тусклее, чем тогда, когда они переместились сюда.

Она записывала в дневнике:

«Мне не нравится Адриан Пирд. Он слишком любит чувствовать себя в роли начальника».

По справедливости сказать, она знала, почему Стивен так восхищался этим человеком. Нельзя отрицать, что Пирд великолепно владеет делом, однако он требует, чтобы это признавали на каждом шагу. «В нем чего-то не хватает, – думала она. – От Пирда не исходит солидная надежность, как от Стивена. Я веду себя неблагодарно».

Все сделанное здесь было частью проекта по удержанию чумы за порогом всего лишь для одной женщины – ее самой. Все было предусмотрено до мелочей, так они уверяли ее, чтобы она была довольна в этом затянувшемся заключении. Всего лишь через одиннадцать дней после того, как Стивен почти силой затолкал ее в герметичную цистерну, явилась огромная толпа людей с грузовиком, и кранами, и большими механизмами. К ночи они уже были готовы перевезти цистерну с ней и Стивеном внутри, как с двумя бобами в горшке. Все вокруг было оцеплено солдатами – бронированные машины, мотоциклы и винтовки. Воздушные насосы и большой дизельный генератор перевозились на грузовике вместе с цистерной. Их шум, раздававшийся так близко, встревожил ее, и она прижалась к Стивену.

– А что, если цистерна сломается?

– Она стальная и очень прочная, дорогая. – Прижав ухо к его груди, она слышала, как гулко отдается здесь его голос и равномерно и сильно стучит сердце. И этот звук больше самих слов успокоил ее.

В какой-то момент она поглядела через иллюминаторы и увидела огни города, сияющие в ночи вдалеке за полями. Когда они спустились в долину, на отдаленном холме появились огни, а однажды стрельба остановила конвой у моста, где поблизости в текущей воде отражались звезды. Она свернулась в клубок, прижавшись к Стивену, пока грузовик снова не начал двигаться.

Наконец они прибыли на этот двор, освещенный яркими прожекторами, установленными на высоких наружных стенах. Через иллюминаторы Кети увидела вокруг лежащие грудами камни и кирпичи, штабеля цемента в мешках. Во дворе потрескивали голубоватые огни сварки, люди работали над большими стальными листами.

– Они строят нам жилье побольше, дорогая, – объяснил Стивен. – Шлюз камеры будет подогнан ко входу в другое помещение.

– Это безопасно?

Источник ее страха был понятен. Рассказы об умирающих женщинах (по радио и от других людей) наполняли ее ужасом.

– Адриан стерилизует это место и все внутри него, – успокоил ее Стивен.

Все равно ей не хотелось выползать через шлюз в соседние комнаты, когда рабочие закончили их. Стивен сообщил, что в этой новой камере есть телевизор, отдельный туалет и даже ванная.

Для Кети туалет был самой неприятной частью жизни в маленькой цистерне. И это несмотря на ее опыт работы медсестрой и понимание физических отправлений тела. Маленькая барокамера имела вместо туалета герметичную емкость, которая к тому же находилась на открытом месте напротив окна. Фекалии поступали по трубе в стерильный контейнер, специально сконструированный таким образом, чтобы можно было получать образцы для медицинского исследования. Она заставляла Стивена отворачиваться, когда пользовалась этими «удобствами», однако любой, кто пожелает, мог заглянуть снаружи… хотя она должна была признать, что никогда не видела ничьего лица в окошке, пока сидела на этом проклятом унитазе.

И еще запах. За один день это замкнутое помещение насквозь пропиталось вонью отхожего места.

Другой ее жалобой были консервы.

«Холодные консервы!»

Эти два слова, произносимые с отвращением, раздражающе действовали на Стивена. Она знала это, но не могла заставить себя не произносить их.

А вода в стерильных бутылках! Она была совершенно безвкусной.

Новое помещение имело вертикальные стены и плоский стальной потолок. На полу даже был линолеум с бело-коричневым узором, а на скамье рядом с небольшой герметичной раковиной стояла двойная электроплитка. Ничего такого грандиозного, как кухня в коттедже у Пирда, но еду можно разогревать. Еда продолжала поступать в виде консервов, тем не менее. И вода, безвкусная вода в стерильных бутылках! Хотя теперь им иногда перепадала бутылка гиннессовского пива, если оно было произведено до чумы.

Они все еще спали в старой барокамере, однако уже на стерильном матрасе, который им оставили в новом помещении. Несмотря на то, что он покоился на большом листе фанеры, подпертом посредине деревянными брусьями, матрас немного прогибался к середине из-за того, что цистерна имела круглую форму. У этих брусьев была тенденция подпрыгивать и барабанить по стенке, когда они со Стивеном занимались любовью.

– Мы, как животные, в зоопарке! – жаловалась она, думая о том, как мужчины снаружи слышат этот шум.

– Зато ты жива, Кети!

Она не могла объяснить, почему это приводило ее в ужас, вместо того чтобы успокаивать.

«Я жива».

Однако страшные новости, поступающие снаружи, а некоторые из них теперь можно было даже увидеть по телевизору, делали ее продолжающееся существование более тревожным. Она чувствовала себя хрупкой вещью, подверженной ужасным ударам зловредной судьбы.

В своем дневнике она нарисовала грубую карту и отмечала на ней неумолимое распространение чумы – Бретань, Северная Африка, Сицилия, «носок сапога» Италии, затем и сам Рим, цитадель ее веры. Она закрашивала чернилами на своей карте каждое новое зачумленное место и чувствовала, что будто вычеркивает эти регионы из своего мира. Эти чумные пятна были похожи на места, отмеченные на античных картах, – терра инкогнита. Их надо будет заново открывать… если кто-нибудь выживет.

Она знала, что она не единственная женщина, оставшаяся в живых в Ирландии. Ей были слышны разговоры снаружи, и они отвечали на ее вопросы, когда она спрашивала. Были изолированные женщины в старых шахтах около Маунтмелика и около Кестлблейни. Говорили, что другая группа женщин живет в большом доме на своей собственной земле около Клонмеля с сумасшедшим по имени Маккрей. Слухи и толки говорили о маленьких группах там и тут по всей стране, каждая из них под защитой отчаянных мужчин.

Ее собственное положение, тем не менее, было уникальным.

В своей хладнокровной манере Пирд позволил ей подслушать, когда он обсуждал ситуацию со Стивеном.

– Большинство других женщин наверняка пропадет, когда их мужчины заразятся при поисках пищи.

Она стояла у окна, глядя на Пирда, пока он говорил со Стивеном по телефону. Пирд был маленьким человечком с унылым лицом, не более полутора метров в высоту, с холодными голубыми глазами и тонкогубым ртом, на котором Кети никогда не видела улыбки. У него были соломенного цвета волосы, которые он стриг очень коротко или полностью сбривал, как и многие мужчины, которых она видела в иллюминаторы. Кожа Пирда была покрыта загаром, а брови изогнуты хмурыми морщинами.

– Мы можем сделать что-нибудь для этих женщин? – спросил Стивен.

– Мы доставляем стерилизованные продукты, но все мужчины относятся к нам с подозрением и не принимают ни наши медицинские советы, ни что-то другое. Мы думали о том, чтобы захватить некоторых из них силой, но это было бы смертельно для женщин. Пусть все идет само собой, и будем надеяться на лучшее.

– А что с женщинами, которых выслали из-за границы? – спросил Стивен.

– Немногие из них добираются сюда живыми. А те, кому это удается… – лицо Пирда приобрело сердитый и задумчивый взгляд. – …что ж, мы пытались изолировать некоторых из них, но безуспешно. И еще Пляжные Мальчики контролируют все побережье. Они не хотят сотрудничать с нами. Нам приходится мириться с этим, или пойти на риск гражданской войны… что нам может еще и придется сделать, хотя Фин говорит… – Пирд молча помотал головой, не сообщая, что же сказал Фин.

Она знала, что Фин – это Финтан Доэни, могущественный человек в верхних эшелонах власти.

– Что слышно в Англии? – голос Стивена звучал сломленно, безнадежно.

– Хуже чем здесь, как нам сообщили. По каким-то причинам она распространяется там быстрей. Валлийцы говорят, что у них есть несколько женщин в угольных копях, однако проблемы с едой чудовищные. И вода… Какие-то шотландцы держат в изоляции тридцать две женщины в замке Стирлинг, но в Эдинбурге разгул насилия и на улицах толпы. Последнее, что мы слышали, – это что люди в замке голодают, а какой-то религиозный безумец стоит с толпой фанатиков у ворот.

– Но мы, конечно, решим проблему с чумой до того, как все женщины умрут, – запротестовал Стивен.

– Мы работаем над этим. Можешь быть спокоен.

Слова Пирда, произнесенные в его холодной и бесстрастной манере, вовсе не придали ей уверенности.

Она начала плакать, глубоко и мучительно всхлипывая. Ее бедная мать умерла! И не было даже похорон и священника, чтобы помолиться за нее. Все женщины Корка умерли, кроме нее. И что же она такое в этой стальной комнате? Морская свинка! Она слышала это в голосе Пирда, видела это в его манерах. Он думал о ней, как о находящемся под рукой объекте для опытов!

Она скучала по Мэгги, подруге, которая могла бы понять ее и поговорить с ней простым языком об их заботах. Но Мэгги ушла вместе с остальными.

Слыша ее всхлипывания, Стивен прервал разговор с Пирдом. Его объятия помогли немного, однако рыдания затихли только тогда, когда она настолько устала и погрузилась в отчаяние, что не могла уже продолжать их.

– Я хочу, чтобы мы поженились, – наконец прошептала она.

– Я знаю, любовь моя. Я попросил их найти священника. Они стараются.

Сидя за столиком у холодной стальной стены, Кети писала в своем дневнике: «Когда же они приведут священника? Уже прошло пятнадцать дней с тех пор, как Стивен попросил об этом».

Она слышала, как Мун Колам и Хью Стайлс спорят за стеной. Причуда акустики сделала стол фокусом для подслушивания слов, которые произносят эти двое снаружи. Она часто сидела здесь, слушая их. Ей нравился старый Мун, несмотря на его богохульное отношение к церкви. Однако он и Хью продолжали спор о религии, который начал утомлять ее. «Опять они взялись за свое», – заметила она.

– Система рождения и смерти уже разрушена, так-то, – сказал Мун.

Она услышала сзади шелест переворачиваемой страницы и шепот Стивена:

– Мун снова завелся.

Значит, ему их тоже слышно. Она скрестила руки на столе и положила голову на руки, желая, чтобы эти двое убрались со своим спором куда-нибудь в другое место.

Однако Мун проповедовал своим характерным дребезжащим хныкающим тоном, который Кети научилась определять, как сердитый:

– Это завершает процесс, начатый католической церковью!

– Да ты рехнулся, – сказал Хью. – Рождение, смерть – как такая вещь может быть разрушена?

– Ты согласен со мной, Хью, что работа по вынашиванию детей была когда-то частью круга, частью бесконечного возвращения?

– Ты говоришь, как какой-то из этих, индейцев-язычников, – запротестовал Хью. – Ты еще потом скажешь, что ты – это дух самого Моисея, который вернулся на…

– Я просто говорю о круге рождения и смерти, ты, старый идиот!

Стивен подошел к Кети сзади и положил руку на ее плечо.

– Они знают там, что ты беременна.

Не поднимая головы, она сказала:

– Заставь их привести священника.

– Я спрошу еще раз. – Он погладил ее волосы. – Не подстригай свои волосы, Кети. Так красиво, когда они такие длинные.

Услышав снаружи суматоху и движение, Кети подняла голову, сбросив его руку. Она услышала голос Пирда, который велел кому-то подготовить малый шлюз.

Стивен подошел к коммутатору и включил его.

– Что случилось, Адриан?

– Я собираюсь передать внутрь пистолет, Стивен. Как раз сейчас мы его стерилизуем.

– Пистолет? Ради Бога, почему?

– Фин велел мне сделать это на случай, если кто-нибудь попытается вломиться сюда.

– Кто это может быть?

– Мы им не позволим! – Это был голос Муна Колама.

– Это просто предосторожность, Стивен, – сказал Пирд. – Но все равно, держи его под рукой.

«Он лжет», – подумал Стивен. Но он знал, что если он продолжит расспросы, то это расстроит Кети. Теперь она смотрела на него, и в ее глазах был страх.

– Ну хорошо, если Фин так сказал, я согласен, – сказал Стивен, – но я думаю, что это чертовски глупо, когда такие люди, как Мун и Хью, охраняют нас снаружи.

На губах Кети появился немой вопрос.

Стивен кивнул.

– Когда ты собираешься привести нам священника? – спросил он.

– Мы делаем все возможное. Их так много было убито в Мейнуте, и теперь… ну, нам надо найти такого, который бы согласился прийти сюда, и к тому же такого, которому мы можем доверять.

– Что ты имеешь в виду – доверять? – задала вопрос Кети.

– В нашем мире происходят какие-то странные вещи, Кети, – сказал Пирд.

– Но не забивай этим свою прекрасную головку. Мы найдем тебе священника.

Она ненавидела, когда Пирд называл ее Кети. Так чертовски снисходительно! Однако она чувствовала себя здесь такой беспомощной, такой зависимой от доброжелательности каждого, кто находится снаружи. И происходят такие ужасные вещи.

– Спасибо, – сказала она.

Потом Стивен и Пирд начали разговаривать о ней, как о пациенте. Пирд сказал, что он приведет акушера, чтобы проинструктировать Стивена. Кети отключила сознание от их разговора. Она не любила, когда ее обсуждали, будто она была просто куском мяса. Хотя она знала, что Стивен хотел этой консультации. В этом выражалась его любящая забота о ней, и она была благодарна за это, по меньшей мере.

Когда они закончили, Пирд ушел, но оставил выключенным селектор, и она могла слышать через динамик Хью и Муна. Они говорили об усилиях, которые предпринимались для поддержания видимости нормального существования в стране.

– Говорят о восстановлении каналов, – сказал Хью. – Зачем? Что по ним будет плавать? Откуда и куда?

Мун согласился с ним.

– У них нет будущего, Хью.

Кети заткнула уши руками.

«Нет будущего!»

Ни дня не проходило без того, чтоб кто-нибудь не сказал этих ужасных слов так вот просто. Нет будущего.

Она опустила руки на живот, ощущая, что он начал раздуваться новой жизнью, пытаясь почувствовать там присутствие живого существа.

– У нас должно быть будущее, – прошептала она.

А Стивен снова погрузился в свои медицинские книги и не слышал ее.

28

Страны несчастней нашей
Еще не видел свет —
Здесь могут вас повесить
За зеленый цвет.
Английский цвет кровавый
Носить принуждены,
Кровь пролитую помнят
Ирландии сыны.
Дион Бочикол, «Зеленые одежды»

Через час после встречи на озере дорога, по которой шагал Джон со своими новыми спутниками, начала подниматься к перевалу в конце ущелья. Воздух на дороге был горячим и неподвижным, солнечный свет отражался от листвы у дороги, бросал блики от минералов на скалистых стенах по обе стороны.

Херити смотрел на три спины идущих впереди него людей, думая о том, как легко было бы избавиться от них – одна короткая очередь из автомата, который лежит в его рюкзаке. Хотя, наверное, кто-нибудь услышит. И кроме того, останутся тела, которые могут найти люди Кевина. Грязный сукин сын, этот Кевин. Из всех типов ирландцев Кевин был теперь, наверное, самым опасным: ползучий гад. Никогда не известно, что такой сделает в следующий раз. А эти трое впереди: прирожденные бродяги – даже этот янки. Нигде надолго не задерживаются. Они не похожи на этих сонных мух, которые ждут смерти с минуты на минуту. Янки к тому же умеет и ненавидеть. В его глазах есть сталь. И священник тоже легко может почувствовать вкус к смерти, слюнтяй. К счастью, мальчик не разговаривает. Наверняка он будет маленьким победителем. Спаси нас Бог от жалобщиков, и псалмопевцев, и профессиональных патриотов!

Джон, оглядываясь на Херити, думал о том, какую странную молчащую группу они составляют: мальчик, который не может говорить, священник, принимающий решения, не обсуждая их, и этот Херити сзади – опасный человек, погруженный в угрюмое одиночество, из которого только его мрачные глаза испытующе выглядывают на окружающий ландшафт. Что-то в Херити беспокоило О'Нейла-Который-Внутри, досаждая Джону нежелательными вспышками чуждых воспоминаний, картинами, которые лучше не вспоминать, чтобы они не вызвали воплей. Чтобы отвлечься, он взглянул на священника и обнаружил у того дикий взгляд в неподвижных глазах. Джон первым отводил глаза, заглушая в себе всплеск ярости на этого священника, этого Фланнери. Узнать этот тип священника было легко – человек, который рано в своей жизни открыл неистовство и власть в абсолютно надменной вере. Да, это был Фланнери. Он завернулся в свою веру, как в плащ, надел ее, как броню… и теперь… теперь его броня пробита.

Джон снова взглянул на священника и обнаружил, что тот смотрит назад на Херити.

Здесь помощи не получить, священник!

Легко было догадаться, что делал Фланнери: он был занят отчаянным ремонтом своей брони. Жизнь его вытекала через пробоины, и он цеплялся за старую самоуверенность, пытаясь приставить обломки на старое место, стараясь восстановить броню, за которой он может стоять, не соприкасаясь с внешним миром, пока остальные приплясывают под его стоны. Он был, как девственница, идущая на компромисс, и в нем было нечто тайное и грязное.

Джон взглянул вниз на мальчика. Где его мать? Наверное, мертва. Мертва так же, как Мери и близнецы.

Отец Майкл, видя, как Джон смотрит на мальчика, спросил: «Как вы попали в Ирландию, мистер О'Доннел?»

Имя как будто привело его в чувство, установив в нем сердечный тон, который, как он знал, сработает в данной ситуации лучше всего. «Называйте меня Джоном».

– Это хорошее имя, Джон, – сказал отец Майкл.

Джон услышал, как Херити ускоряет шаги, догоняя их.

– Я попал в Ирландию… – сказал Джон, – ну что ж, это долгая история.

– У нас уйма времени, – сказал Херити справа от Джона. Они шли теперь все четверо шеренгой по поднимающейся дороге.

Джон подумал, потом начал свою историю с того момента, когда катер с военного корабля высадил его в заливе вблизи Кинсейла.

– Они раздели вас догола и бросили умирать на дороге? – спросил отец Майкл. – Да, эти Пляжные Мальчики – жестокие люди и полны гнева. Никакого понятия о человеческой доброте.

– Они оставили его в живых, – сказал Херити.

– Они извлекают выгоду из наших печалей, – сказал отец Майкл.

Этот отвлеченный елейный тон вызвал у Джона раздражение.

Он спросил:

– Люди с военных кораблей появляются в Кинсейле регулярно?

– Они присылают продукты и боеприпасы на управляемых лодках, которые они потом топят. Пляжные Мальчики за это охраняют наше побережье, не позволяя никому покинуть страну.

– А что еще они могут сделать? – спросил Херити. – Вы хотите отправить это безумие в другие страны? Вы, человек, принявший духовный сан!

– Я не это имел в виду, Джозеф Херити, и ты знаешь это!

– Значит, вы думаете, что наше побережье не надо патрулировать?

– Они это делают, но я не нахожу в этом ничего приятного. И я бы предоставил таким, как мистер О'Доннел, более сердечный прием, чем тот, который он описывает. – Отец Майкл с сожалением покивал головой. – Это все из-за ИРА.

– О чем вы говорите? – спросил Джон. Он чувствовал, что у него сильнее забилось сердце. Ему казалось, что к его лицу прилила кровь и бросило в жар.

Отец Майкл сказал:

– Финн Садал, наши Пляжные Мальчики, все они в основном из ИРА. Они так легко приспособились к ситуации, что я думаю, не всегда ли они пользовались нашим горем?

– Некоторые бы убили вас и за менее обидные слова, – сказал Херити.

– И вы тоже, мистер Херити? – спросил отец Майкл. Он испытующе взглянул на Херити.

– Ну вот, святой отец, – сказал Херити ровным успокаивающим тоном. – Я просто предупредил вас. Следите за своим языком, приятель.

Мальчик, который смотрел с одного говорящего на другого во время этого обмена репликами с бесстрастным лицом, вдруг отскочил к обочине дороги. Здесь он поднял камень и швырнул его вниз в деревья у конца озера. Когда камень исчез в листве, с деревьев поднялась туча грачей. Воздух наполнился резкими криками птиц, которые взвились черной спиралью и вытянулись в линию, направляясь на юг через озеро.

– Вот вам Ирландия, – сказал отец Майкл. – Крики и вопли, когда нас побеспокоят, потом мы снимаемся и идем в другое место ждать новых неприятностей.

– Значит, у вас нет правительства? – спросил Джон.

– О, все это есть, – сказал отец Майкл. – Но реальная сила у армии, а это означает власть штыков.

Мальчик вернулся к отцу Майклу, где он снова занял свою позицию, шагая сбоку, как будто никуда и не уходил. Его лицо было безмятежно. Джон подумал, что, может быть, мальчик глухой… но нет. Он выполнял устные приказы.

– Боюсь, что здесь всегда была власть штыков, – сказал отец Майкл. – Ничего не изменилось.

– А Пляжные Мальчики являются частью правительства? – спросил Джон. Он чувствовал, как О'Нейл-Внутри ждет ответа.

– У них есть винтовки, – сказал отец Майкл. – И у них есть свои люди в высших эшелонах власти.

Херити сказал:

– Нет, некоторые вещи изменились, священник. Некоторые вещи изменились очень сильно.

– Да, это факт, я согласен, – сказал отец Майкл. – Мы вернулись к феодальным временам. А также к тщетности существования, если вы понимаете, что я имею в виду.

– Ага, священник оказывается еще и поэт! – сказал Херити.

Джон взглянул на небо, так как свет вокруг них неожиданно померк. Он увидел, что с запада нагнало туч, их темная линия несла в себе предвестие дождя.

– Демократии нет, – сказал отец Майкл. – Может быть, ее никогда и не было, это слишком драгоценное сокровище, которое люди крадут, если его оставить без охраны.

– Но ведь у нас есть в Дублине единое для всей Ирландии правительство, – сказал Херити. – Скажите, отец Майкл, разве это не то, к чему мы всегда стремились? – с лукавой улыбкой он повернулся к священнику.

– Свары и подозрения остались прежними, – сказал отец Майкл. – Мы все так же разобщены.

– Не слушайте его, мистер О'Доннел, – сказал Херити. – Он всего лишь старый, выживший из ума священник.

Мальчик бросил на Херити мрачный взгляд, но заметил это только Джон.

– Это наш очень древний обычай, – сказал отец Майкл, – часть подлинного гэльского безумия. Мы разделяемся, чтобы другие могли завоевать нас. Для викингов мы были легкой добычей, потому что были слишком заняты борьбой друг с другом. Если бы мы когда-нибудь объединились против норвежцев, будь они белыми или черными, мы бы скинули их в море. – Он взглянул на Херити.

– И белокурые ирландцы вообще бы не существовали!

Херити смотрел на него, понимая намек на свое происхождение.

– Норвежцы смешали свою кровь с нашей, – сказал отец Майкл, глядя на пучки светлых волос, выглядывающих из-под зеленой шапки Херити. – Это одно из величайших бедствий истории, смешение берсеркеров с ирландцами! Мы стали великими самоубийцами – готовыми броситься на смерть во имя любой цели.

Джон посмотрел на Херити и был поражен дикой яростью, отражавшейся у того на лице. Руки Херити сжимались и разжимались, как будто он страстно желал задушить священника.

Отец Майкл, казалось, не замечал этого.

– Это была дурная смесь во всех отношениях, – сказал он. – Она сгноила общинные корни ирландцев и выродила то, что было лучшими чертами в норвежцах – их чувство товарищества.

– Замолчи, ты, безумный поп! – проскрежетал Херити.

Отец Майкл только улыбнулся.

– Обратите внимание, мистер О'Доннел, что у этой смешанной породы осталась только жадная преданность себе и развязность в использовании любых преимуществ для собственной славы.

– Вы закончили, святой отец? – задал вопрос Херити, едва владея своим голосом.

– Нет, я не закончил. Я собирался высказать мысль о том, что существовали древние связи между нами и жителями Нортамбрии, которые жили прямо в сердце этих проклятых бриттов на другом берегу. Викинги разорвали и эту связь. И если взглянуть на вещи глубже, мистер Херити, мы сделали это с собой сами, отказавшись объединиться и позволив викингам завоевать нас!

Херити больше не мог сдерживаться. Он выпрыгнул вперед, развернулся и нанес сокрушительный удар в висок отца Майкла. Священник упал на мальчика, и оба они рухнули на дорогу.

Мальчик со сжатыми кулаками попытался вскочить на ноги и, очевидно, атаковал бы Херити, но отец Майкл удержал его.

– Спокойно, парень, спокойно. Насилие не даст нам ничего хорошего.

Злость мальчика медленно унялась.

Отец Майкл тяжело поднялся на ноги, отряхнул дорожную пыль со своей черной одежды и улыбнулся Джону, не обращая внимания на Херити, который стоял со сжатыми кулаками, с пустым и вопросительным выражением на лице, как будто ожидая нападения с любой стороны.

– А это наглядный урок того, о чем я говорил, мистер О'Доннел, – сказал отец Майкл. Он обернулся и помог встать мальчику, затем посмотрел на Херити. – Теперь, когда вы показали нам всю свою силу, мистер Херити, может быть, мы пойдем дальше?

Ведя мальчика за руку, отец Майкл обошел Херити и направился дальше по дороге, которая теперь поворачивала влево через хвойные заросли и становилась более пологой.

Джон и Херити пошли следом за ним, при этом Херити свирепо глядел на спину священника. У Джона было ощущение, что Херити чувствовал себя побежденным.

– Теперь, что касается англичан, – сказал отец Майкл, как будто не было никакого перерыва, – по радио нам говорят, мистер О'Доннел, что у них там два парламента – один в Данди для шотландцев, а другой в Лидсе для галлов с юга.

– Сознание того, что у бриттов тоже чума, – пробормотал Херити, – и что они разделились на север и юг, – одна из немногих радостей, которые у нас остались.

– А что слышно из Лондона? – спросил Джон.

– Боже мой! – сказал Херити повеселевшим голосом. – В Лондоне до сих пор правит толпа, как говорят. Точно так же было бы и в Белфасте, и Дублине, если бы армия позволила этому произойти.

– Значит, в Англии нет армии?

– Что касается этого, – сказал Херити, – говорят, что они допустили анархию в Лондоне, потому что никто не хочет идти и расчищать его. Это совсем в духе бриттов, да?

– А из Ливии ничего не слышно? – спросил Джон. Он обнаружил, что ему доставляет удовольствие чувствовать, как священник и Херити соперничают за первенство.

– Кому есть дело до язычников? – спросил Херити.

– Богу есть дело, – сказал отец Майкл.

– Богу есть дело! – фыркнул Херити. – Вы знаете, мистер О'Доннел, первое, что произошло в Ирландии – это ввод ограничивающих законов. Лицензионные участки, согласие взрослых, ограничение скорости, кодекс об одежде, воскресные запреты и все такое прочее. А новый закон прост: если тебе нравится что-то, делай это.

Отец Майкл обернулся к Херити и раздраженно заметил:

– Люди все также должны заботиться о своих бессмертных душах, и не забывай это, Джозеф Херити!

– Для тебя, священник, мистер Джозеф Херити! И, может быть, ты покажешь мне теперь свою бессмертную душу? Ну-ка, покажи ее мне, папистская свинья! Покажи ее!

– Я не буду слушать такие богохульства, – сказал отец Майкл, но голос его был тихим и упавшим.

– Отец Майкл выполнял свои пастырские обязанности в Мейнуте в графстве Килдар, – сказал Херити веселым голосом. – Расскажи мистеру О'Доннелу, что случилось в Мейнуте, священник.

Джон взглянул на отца Майкла, однако священник отвернулся и шел, опустив голову, читая тихим, бормочущим голосом молитву, из которой можно было разобрать только отдельные слова: «Отче… молитва… даждь…» Потом, громче: «Господи, помоги нам обрести наше братство!»

– Братство отчаявшихся, – сказал Херити. – Это единственное братство, которое у нас сейчас есть. Некоторые ищут утешения в пьянстве, некоторые – в чем-то другом. Это все одно и то же.

Они уже почти добрались до перевала у конца долины, каменные стены изгороди были покрыты куманикой, листья которой были испещрены жучками. С левой стороны, за стенами, виднелись низкие постройки, обгорелые руины фермерского дома, инвентарь во дворе был ржавый и разбитый, столб электропередач наклонился под неестественным углом над помятой металлической крышей пристройки. Все указывало на безумство разрушения, которое Джон видел с самого первого дня своего появления здесь.

Он остановился и оглянулся в направлении, откуда они пришли. Сквозь низкие хвойные заросли он увидел кусочек озера и врезающуюся в склон линию другой дороги на противоположном берегу. Когда он посмотрел на Херити, который тоже изучал оставшуюся сзади дорогу, у Джона возникло чувство, что Херити и священник соперничают из-за него, что он, Джон Гарреч О'Доннел – это добыча, за которой охотится каждый из этих двоих.

Священник с мальчиком не остановились. Херити тронул руку Джона.

– Поспешим дальше. – В его голосе слышался испуг.

Джон пошел быстрым шагом за Херити, взглянув мимоходом на гонимые ветром облака. В воздухе чувствовался запах мокрого пепла. Дорога повернула направо, и стало холоднее, деревья по эту сторону перевала были значительно выше. Херити не замедлял шаг, пока они не поравнялись с отцом Майклом и мальчиком, вновь шагая рядом.

Дорога повернула налево вдоль выхода скальной породы, затем последовал небольшой подъем и снова спуск. Здесь находились ворота, двое с каждой стороны дороги, их побелка давно смыта дождями, сами проходы забаррикадированы высокими штабелями поваленных деревьев. За второй баррикадой справа Джону была видна заросшая колея от повозок, бегущая через поле ржи, из которого выглядывали высокие сорняки. На стойке ворот болталась побитая вывеска, некоторые буквы которой еще были видны. Проходя мимо, Джон попытался прочесть их:

– «ДЖ… ПА… официально благословленный… Преп. …М… ПО…ЕР».

– Что это за место? – спросил Джон, кивнув головой.

– Кого это интересует? – спросил Херити. – Оно умерло и исчезло.

Над дорогой здесь нависали деревья с опадающей листвой, и четверо путников, вынырнув из их тени, обнаружили дома вблизи дороги с каждой стороны. Тот, что справа, представлял из себя разбитые и обгорелые руины, однако левый выглядел нетронутым, только немного моха было на шиферной крыше, и дым не выходил из его двух труб. Даже дверь была распахнута, и внутри висел плащ, как будто хозяин только что вернулся с поля.

Джон, чувствуя приближение дождя, спросил:

– Может быть, мы укроемся здесь? – Он остановился, и остальные остановились вместе с ним.

– Вы сошли с ума? – спросил отец Майкл тихим голосом. – Разве вы не чувствуете? Это дом смерти.

Джон принюхался и почувствовал легкий запах гниения. Он посмотрел на Херити.

– Но ведь это крыша над головой, святой отец, а приближается дождь, – сказал Херити. Он вел себя так, как будто не войдет внутрь без одобрения отца Майкла.

– Здесь вокруг непогребенные тела, – сказал отец Майкл. – Возможно… самоубийцы. – Он взглянул на дорогу впереди него, затем вниз, на желтое пятно травы под стеной дома. – Впереди город, и там будет кров.

– Города стали не такими уж безопасными в наши дни, – сказал Херити. – Я собирался пойти по верхней дороге и обойти город стороной.

Джон услышал короткие резкие крики грачей за деревьями, теперь, когда они остановились, воздух казался неприятно холодным.

– Лучше идем дальше, – сказал отец Майкл. – Мне не нравится это место.

– Здесь наверняка побывали злые духи, – сказал Херити. Он обошел священника, поправляя лямки своего рюкзака. Отец Майкл и мальчик поспешили догнать его. Джон присоединился к ним, размышляя о странном характере этого обмена репликами. Еще один скрытый разговор между этими двумя. В один момент они дерутся, в следующий – приходят к какому-то секретному соглашению.

На вершине следующего холма, справа, на расчищенном месте стояли еще одни обгорелые развалины с нетронутой вывеской у въезда.

«Гостиница Шемрок».

Херити быстрым шагом подошел к въезду и заглянул за развалины.

– Задние строения все еще целы, – крикнул он. Он достал из-под куртки пистолет, зашел за руины и, вернувшись через мгновение, объявил: – Никого нет дома. Хотя воняет мочой, если вы не имеете ничего против, отец Майкл.

Когда Джон, священник и мальчик подошли к Херити, как раз начался дождь. Херити пошел вперед по грязной дорожке, гордо показывая на низкое строение без окон, появившееся перед ними с другой стороны.

– Баня и туалеты остаются! – сказал Херити. – Символы нашей цивилизации выживают. Понюхайте, отец Майкл. Пахнет мочой, но и еще кое-чем.

Отец Майкл вошел в открытую дверь обветренного строения, остальные последовали за ним. Дождь уже усилился и громко барабанил по металлической крыше над ними. Отец Майкл принюхался.

– Он чувствует это! – сказал Херити, насмешливо поглядывая на отца Майкла. – Он, как и его драгоценные викинги, мой святой отец, по запаху сена находит поселение, которое можно разграбить. Он учуял запах пивоварни и теперь думает, как было бы прекрасно ощутить этот вкус на своем языке.

Отец Майкл бросил обиженный и умоляющий взгляд на Херити, который только хихикнул.

Джон понюхал воздух. Он чувствовал запах мочи из расположенных рядом туалетов, но Херити был прав: в этой комнате чувствовался аромат пива, как будто его годами разливали на пол, оставляя впитываться. Джон огляделся. По-видимому, здесь была баня и прачечная, но теперь остались только раковины, и те кто-то почти полностью оторвал от стены. Беспорядочная куча разбитого зеленого стекла и бумаги была отодвинута в угол. В остальном пол выглядел подметенным, и только несколько занесенных ветром листьев валялись здесь и там.

Херити скинул свой рюкзак на цементный пол у двери и куда-то нырнул. Вскоре он вернулся, держа в руках, вымазанных черной влажной глиной, пять бутылок гиннессовского пива.

– Были закопаны, слава Богу! – сказал он. – Но я знаю все их штучки, когда они что-то прячут. И в этой яме еще много, достаточно, чтобы утопить все наши печали. Держите, отец Майкл! – Херити бросил темно-зеленую бутылку священнику, который поймал ее трясущейся рукой. – А вот и для мистера О'Доннела!

Джон взял бутылку, чувствуя ее холод. Он стряхнул грязь с горлышка.

– А теперь вот это! – сказал Херити, доставая из рюкзака консервный нож. – Не смущайте драгоценный напиток.

Когда Херити открыл бутылку Джона и вернул ее, Джон услышал, как О'Нейл-Внутри вопит: «Не надо! Не надо!»

«Один глоток», – подумал он. Только чтобы прочистить горло. Над перевернутой бутылкой он встретился взглядом с Херити. В глазах этого человека было оценивающее, выжидающее выражение, и он не пил, хотя отец Майкл уже успел опорожнить свою бутылку.

Джон опустил бутылку и снова встретился взглядом с Херити, улыбаясь.

– Вы не пьете, мистер Херити.

Джон вытер свои губы рукавом желтого свитера.

– Я наслаждался вашим видом и тем удовольствием, которое вам доставила гордость Ирландии, – сказал Херити. Он передал открытую бутылку отцу Майклу. – Я принесу еще. – Он совершил три ходки, выставив ряд бутылок вдоль стены – всего двадцать, со стеклом, проблескивающим между пятнами коричневой глины. – И там есть еще, – сказал Херити, вытирая бутыль и открывая ее для себя.

Джон цедил свое пиво. Оно было горьковатым и хорошо утоляло жажду. Он почувствовал поднимающееся тепло и вспомнил о рыбных консервах у себя в кармане. Он достал их наружу.

– Мы будем здесь готовить?

– То-то я удивлялся, что там выпирает, – сказал Херити. Он сделал из своей бутылки большой глоток. – Мы можем поесть позже. Сейчас наступил редкий момент для серьезной выпивки.

«Он хочет напоить меня», – подумал Джон. Отставив полупустую бутылку, он выглянул за дверь, ощущая раздраженное бормотанье О'Нейла-Внутри, его вопли, висящие где-то на краю сознания. «Почему я действую по команде О'Нейла-Внутри?» – удивленно подумал он. О'Нейл всегда был рядом, всегда наблюдал, всегда знал, что говорилось и делалось вокруг, всегда особенно внимательно следил за муками тех, кого видел. Джон при этом чувствовал, что этот О'Нейл-Внутри двигает О'Доннелом, как будто О'Нейл был кукловодом, играющим другой личностью на какой-то особой сцене. «И уж Херити-то обрадуется, когда обнаружит этого кукловода!»

– Вы пьете, как воробей, – сказал Херити, открывая другую бутылку. – В той яме на улице, наверное, целая сотня бутылок. – Он передал открытую бутылку отцу Майклу, который взял ее твердой рукой и выпил, не отрываясь от горлышка. Мальчик отполз в угол рядом с разбитой раковиной и сидел там, глядя на мужчин с угрюмым выражением ни лице.

– Я засыпаю, если выпью на пустой желудок, – сказал Джон. Он взглянул на мальчика. – И парень тоже проголодался. Вы согласны, отец Майкл?

– Оставьте священника в покое! – выкрикнул Херити. – Разве вы не видите, что он пьяница, наш отец Майкл!

Отец Майкл принял еще одну откупоренную бутылку от Херити. Взгляд священника был остекленевшим. Нетвердо держа бутылку, он содрогнулся, как будто от холода. Он посмотрел на бутылку, затем на мальчика, очевидно, пытаясь сделать выбор. Неожиданно рука его разжалась, и бутылка разбилась об пол.

– Ну и посмотрите, что вы наделали, – упрекнул его Херити.

– Хватит, – пробормотал отец Майкл.

– Это говорит не тот отец Майкл, которого я знал!

– Принеси-ка консервный нож, мальчик, – сказал отец Майкл.

Мальчик встал и извлек из кармана небольшой консервный нож с острым, как бритва, лезвием. Он передал его отцу Майклу, который взял у Джона банку консервов, открыл ее с деланной твердостью, а затем передал мальчику вместе с ножом.

Хриплым голосом отец Майкл спросил:

– У вас много таких? – он ткнул пальцем в банку в руках мальчика.

– По одной на брата.

– Мне не надо, – сказал Херити. – По крайней мере, в этой компании будет хоть один настоящий пьяница. – Он уселся рядом с неоткупоренными бутылками и положил руку на свой зеленый рюкзак. – Я – единственный человек среди вас, который может оценить исключительность такого случая. – И он начал глушить одну бутылку за другой.

Джон сел, прислонившись к стене, выбрав место так, чтобы он мог наблюдать за своими компаньонами. Мальчик взял у него еще две банки и открыл их, передав одну отцу Майклу, а вторую Джону, прежде чем вернуться в свой угол. Дождь продолжал барабанить по металлической крыше. Становилось все темнее и прохладнее.

«Мальчика что-то сильно волнует, – думал Джон. – В нем есть какой-то глубинный заряд, давление, которое вот-вот дойдет до такого предела, что взорвет его». В первый раз с тех пор, как он увидел мальчика в лодке, Джон ощутил в нем личность, туманное нечто, сотканное из обид и страхов.

Мальчик снова посмотрел на священника. Джон, последовав за его взглядом, увидел, что отец Майкл свернулся клубком в углу и заснул. С его стороны слышалось ровное сопение.

– Вы видите этого маленького сорванца? – спросил Херити тихим голосом. Джон вздрогнул и обернулся, обнаружив, что Херити наблюдал за ним и заметил его интерес к мальчику.

– Так вот, как же его могут звать? – спросил Херити. – Есть у него имя?

– Херити прикончил бутылку и откупорил новую. – Может быть, у этого грязнули и не было родителей? Может быть, его создали феи?

Мальчик смотрел на Херити неподвижным взглядом, уткнув подбородок в колени.

Казалось, что выпитое не подействовало на Херити. Он осушил новую бутылку и открыл еще одну, не спуская глаз с мальчика.

– А может, нам надо носить куртки вывернутыми наизнанку? – спросил Херити. – Если так сделать, то никакая фея не сможет идти за нами. У меня есть мысль вытряхнуть из него его имя. Какое он имеет право скрывать его от нас вот так вот?

«Голос Херити немного охрип», – заметил Джон. Тем не менее, он сидел устойчиво, голова его держалась прямо, в руках не было заметно дрожи.

– Я могу вернуть ему речь очень быстро, – сказал Херити. Он осушил очередную бутылку и аккуратно поставил ее в ряд пустых бутылок слева от себя. Оперев руку о свой рюкзак и положив на нее голову, он продолжал пристально смотреть на мальчика.

«К чему все эти разговоры о феях?» – молча удивлялся Джон. Херити, казалось, обладал своим собственным чувством реальности, своими собственными святыми и дьяволами. Трезвый Херити был человеком, суждения которого сформировались очень давно и никогда не менялись. Однако пьяный Херити, а в этот момент выпитое должно уже было подействовать на него, – это совсем другое дело. Он выглядел злым любителем поспорить, но теперь молчал… и Джон чувствовал в нем глубокую внутреннюю боль. Были ли это воспоминания? Херити, наверное, был одним из тех, кто не может утопить свои чувства в спиртном. Пиво, по-видимому, вызвало в нем жгучие воспоминания и даже сознание вины. За что же Херити чувствовал себя виновным? За то, что ударил священника?

Херити закрыл глаза. Вскоре только глубокое дыхание колыхало его тело.

Мальчик встал и, перейдя комнату на цыпочках, остановился над Херити. В правой руке он что-то держал, но в наступающих сумерках Джон не мог различить что именно.

Неожиданно, без всякого предупреждения, мальчик прыгнул на Херити, размахивая предметом, зажатым в руке, и теперь Джон увидел, что это консервный нож. Он попытался перерезать Херити горло, но ему помешал воротник куртки.

Херити, проснувшись от толчка, поймал руку с ножом и зажал ее. Они боролись молча, дикая сила юного тела, обнажившаяся в мечущейся, неудержимой ярости, ужасала своим напором.

– Ну, хватит! Я тебя отпускаю! – в голосе Херити слышались истерические нотки. Он поймал другую руку и держал обе руки мальчика, который пытался вырваться.

– Хватит, парень! Я тебе ничего не сделаю.

Отец Майкл уселся и спросил:

– В чем дело?

Голос священника, казалось, подействовал на мальчика. Он медленно затих, и хотя глаза его продолжали с ненавистью глядеть на Херити, оружие выпало из его руки, а Херити оттолкнул его в сторону, отпустив руки. Мальчик встал и попятился.

Странным образом протрезвевший Херити поднял оружие. Он осмотрел его так, как будто никогда не видел подобную вещь прежде, и потрогал свой воротник в том месте, куда пришелся удар. Затем он взглянул на мальчика и тоном искреннего раскаяния сказал:

– Прости, парень. У меня не было права вторгаться в твое горе.

– Что произошло? – спросил отец Майкл.

Херити бросил ему консервный нож, а отец Майкл поднял его к самым глазам, чтобы разглядеть.

– Держите это у себя, священник, – сказал Херити. – Ваш маленький сорванец пытался испробовать его на моем горле. – Херити начал смеяться. – Он больше мужчина, чем вы, святой отец, хотя он едва достает вам до пояса подбородком. Но если он попытается сделать это еще раз, я сломаю его, как лучину для растопки.

Мальчик подошел к отцу Майклу и сел рядом с ним, продолжая опасливо наблюдать за Херити.

– Разве я не говорил тебе, что насилием ничего не добьешься? – спросил отец Майкл. – Посмотри на Джозефа, он человек насилия, и спроси себя, хочешь ли ты стать похожим на него?

Мальчик подтянул колени и уткнулся в них лицом. Его плечи вздрагивали, хотя никакого звука не было слышно.

Наблюдая за всеми остальными, Джон почувствовал прилив необъяснимой злобы. Что за неудачники эти люди! Мальчик не смог даже убить как надо. У него были все возможности для этого, и он упустил их.

Отец Майкл положил руку на плечо мальчика.

– Страшно холодно, – сказал он. – Мы будем разводить огонь?

– Не пытайтесь быть большим глупцом, чем вы есть на самом деле, – сказал Херити. – Прижмитесь друг к другу со своим сорванцом и держите его подальше от неприятностей. Мы остаемся здесь на ночь.

29

Ирландцы – это безобидный народ, который всегда был так дружелюбен к англичанам.

Преподобный Беде

Адриан Пирд стоял у окна кабинета Доэни в Королевской больнице. Был ранний вечер холодного и пасмурного дня, и серое небо сливалось с бастионами Килмейнхема, видневшимися справа. Окно выходило на Инчикор-роуд, за которой виднелся ручей Камек-крик и обгорелые развалины заправочной станции. Он слышал, как Доэни пошевелился в кресле у стола, но не обернулся.

– Почему они послали тебя? – спросил Доэни. В его голосе слышалось напряжение.

– Потому что они знали, что ты меня выслушаешь.

– Он собирался убить меня, говорю тебе! У него на столе лежал пистолет, и он поигрывал им, как он это обычно делает. Ты это видел.

– Никто из нас не сомневается в твоих словах. Фин. Дело не в этом.

– Так в чем же?

– Никто не может так хорошо держать под контролем Пляжных Мальчиков, как Кевин.

– Значит, мы будем просто тупо сидеть и смотреть, как он угрожает нашим ученым и убивает любого, кого ему только…

– Нет, Фин! Это вовсе не так.

Пирд повернулся спиной к окну. Картина там вызывала уныние, развалины заправочной станции напоминали о массовых волнениях, которые прокатились здесь, пока армия и Финн Садал не установили снова подобие порядка.

Доэни сидел, положив локти на стол, сжав кулаки и уперев в них подбородок. Он выглядел близким к взрыву.

– Ты должен перестать угрожать Кевину О'Доннелу, – сказал Пирд. – Это указание, которое мне велели передать. Армия не хочет, чтобы у нас были внутренние распри. Что касается Кевина, то они убрали его и предупредили, чтобы он оставил лабораторию в покое. Она вне его компетенции.

– Если в его безумную голову не придет мысль убить нас всех, пока мы спим!

– Ему сказали, что армия расстреляет его, если он не подчинится.

– То же самое касается и меня?

– Мне очень жаль, Фин.

– Он не будет пытаться помешать нашим контактам с хаддерсфилдскими людьми?

– Его предупредили не делать этого.

– Но они, конечно, будут продолжать подслушивать.

– Конечно.

– И передавать все это Кевину?

– У него есть друзья в армии.

– Похоже на то.

– Ну что ж, это все, Фин. Ты подчинишься?

– Конечно, я же не молодой идиот!

– Хорошо.

Доэни опустил руки и разжал кулаки.

– Как дела у Кети и Броудера?

– Все идет как ожидалось. Она все плачет и требует священника, чтобы он обвенчал их.

– Ну так достань ей священника.

– Это не так просто, как кажется. Фин.

– Да… да, я знаю, – Доэни покивал головой. – Это было нехорошее дело, этот Мейнут.

– Один человек, про которого я знал наверняка, что он священник, отрицал это, глядя мне в глаза, – сказал Пирд. – Двое, которые все еще носят воротнички, отказались, когда я сказал им, что мы хотим от них. Они не доверяют никому из правительства, Фин.

– Нам суждено пекло, как они говорят.

– Я пытался найти отца Майкла Фланнери, – сказал Пирд. – Мне сказали, что он может…

– Фланнери занят, и с ним нет контакта.

– Ты знаешь, где он?

– В некотором смысле, знаю.

– Ты не можешь передать ему сообщение и спросить…

– Я сделаю, что смогу, однако ты продолжай искать.

Пирд вздохнул.

– Я лучше спущусь на перекресток. Полагают, что конвой в Киллалу отбудет вовремя.

– Это никогда не случается.

– Именно теперь я не могу винить их за задержки. Чем темнее, тем лучше, я бы сказал.

– Мне сообщили, что дорога Н-семь безопасна, – сказал Доэни.

Пирд пожал плечами.

– Я все равно считаю, что мы должны перевезти барокамеру и этих двоих в Дублин.

– Никогда, если Кевин О'Доннел будет за углом.

– Ну что ж, в том, что ты говоришь, что-то есть. Фин.

– Ты передал пистолет Броудеру, как я тебе сказал?

– Да, но ему это не понравилось, и, я думаю, Кети устроит из-за этого сцену.

– Он довольно маленький.

– Военные предостерегли его, Фин. Можешь положиться на это.

– Там, где сумасшедший, нельзя положиться ни на что, кроме неожиданностей. – Доэни отодвинул кресло и встал. – Лично я собираюсь ходить только вооруженным и с охраной. Советую тебе сделать то же самое, Адриан.

– Он не приедет в Киллалу. Они обещали.

– Конечно, они обещали также, что найдут всех незараженных женщин и защитят их! Ты ведь слышал это, не так ли? В шахте Маунтмеллик мертвы все до единой!

– Что случилось?

– Один заразный мужчина. Они его, конечно, убили, но было уже слишком поздно.

– Я возвращаюсь в Лабораторию, – сказал Пирд. – Как там дела?

– Пока еще просвета нет, но этого можно ожидать. Ты получишь данные наших последних результатов, когда вернешься в Киллалу. Дай мне знать свое мнение о них.

– Обязательно. Проклятье! Как бы я хотел, чтобы можно было ездить в Хаддерсфилд и обратно!

– Заградительный Отряд не позволит этого. Я спрашивал.

– Я знаю, но это выглядит преступно. Кого мы можем заразить? У них полно чумы, как и у нас.

– Даже больше.

– Открытое исследование – это единственная надежда, которая есть у мира, – сказал Пирд.

– Единственная надежда, которая осталась у Ирландии, – сказал Доэни. – Не забывай это. Но если янки или русские найдут решение первыми, то они все равно могут стереть нас с лица земли. Все во имя стерилизации, ты понимаешь?

– В Хаддерсфилде мирятся с этим?

– А почему же мы так откровенны друг с другом, Адриан? Они ведь все еще остаются англичанами.

– А мы остаемся ирландцами, – сказал Пирд.

Его хрупкая фигура стала сотрясаться от визгливого смеха. Доэни подумал, что это особенно неприятный смех.

30

Право на свободу слова и печати включает в себя не только право выражать мнение устно или письменно, но и право распространять, право получать, право читать… и свободу исследования, свободу мысли, и свободу учить…

Верховный Суд Соединенных Штатов (дело «Гризволд против штата Коннектикут»)

Доктор Дадли Викомб-Финч знал, что думали его сотрудники о кабинете, который он себе выбрал, слишком маленький для директора самого важного Английского Исследовательского Центра, слишком тесный и находится слишком далеко от центра событий, происходящих здесь, в Хаддерсфилде.

В те дни, когда Хаддерсфилд был занят физическими науками, это был кабинет ассистента, находящийся на первом этаже. Здание располагалось у периметра окруженной оградой территории. Оно представляло собой трехэтажное бетонное строение, не обвитое плющом и мало чем примечательное. У Викомб-Финча был и другой кабинет для «официальных случаев» в административном здании. Это было просторное, облицованное дубом помещение с толстыми коврами и барьером из секретарей в расположенных рядом приемных, однако эта маленькая комнатушка с примыкающей к ней лабораторией была тем местом, где его можно было застать большую часть времени – именно здесь, в замкнутом помещении без окон, со стенами, покрытыми книжными полками, и единственной дверью, ведущей в лабораторию. Стол был таким маленьким, что он легко мог достать до дальнего угла любой рукой. Единственное кресло было вращающимся и удобным, с высокой спинкой. Здесь же он держал свой радиоприемник, а также аппаратуру и электронное оборудование.

Он откинулся на спинку кресла и, попыхивая трубкой с длинным, тонким черенком, ожидал утреннего звонка от Доэни. Они встречались с Доэни несколько раз на международных конференциях, и Викомб-Финч мог хорошо представить себе своего ирландского коллегу, когда они разговаривали по телефону, – невысокий, скорее тучный мужчина с шумными манерами. Викомб-Финч, напротив, обладал высокой, худощавой, одетой в серое фигурой. Как-то один американский коллега, увидев его рядом с Доэни, назвал их «Матт и Джефф», что Викомб-Финч находил оскорбительным.

Капля горького никотина вспузырилась из черенка трубки, обжигая его язык. Викомб-Финч вытер нарушившую порядок частицу белым льняным платочком, который, как он запоздало заметил, был со дна ящика, то есть одним из тех, которые его жена Хелен постирала перед тем, как… Он переключил свои мысли на другую волну.

Он знал, что за стенами маленького кабинета утро было наполнено холодной туманной серостью, и все удаленные предметы терялись в текучей размытости. «Утро Озерной Страны», как называли его местные жители.

Телефон перед ним стоял, как пресс-папье, на разбросанных бумагах – рапортах, докладах. Он смотрел на бумаги, покуривая, и ждал. Телефонная связь между Ирландией и Англией была не слишком удовлетворительной даже при самых хороших условиях, и он научился быть терпеливым, регулярно обмениваясь информацией с Доэни.

Телефон зазвонил.

Он приложил трубку к уху, отложив курительную трубку в пепельницу.

– Викомб-Финч слушает.

Отчетливый тенор Доэни был узнаваем, даже несмотря на плохую связь, дающую сильный шум и отчетливые щелчки. «Много слушателей», – подумал Викомб-Финч.

– А, это ты, Уай. Проклятая телефонная связь сегодня утром даже хуже, чем обычно.

Викомб-Финч улыбнулся. Последний раз он встречался с Доэни на лондонской конференции по межотраслевому сотрудничеству. Веселый парень с широко поставленными голубыми глазами обладал первоклассным научным умом. Но только во время этих регулярных телефонных разговоров им удалось сформировать то, что Викомб-Финч мог назвать деловой дружбой.

– Дое и Уай.

Они перешли на эти фамильярные обращения после третьего сеанса связи.

– Я убежден, что телефон был создан для того, чтобы научить нас терпению, Дое, – сказал Викомб-Финч.

– Сожми губы, и все такое прочее, да? – сказал Доэни. – Ну ладно, что нового, Уай?

– У нас тут сегодня утром прибывает новый правительственный консультант для проверки наших успехов, – сказал Викомб-Финч. – Я знаю этого парня – это Руперт Стоунер. В науке не слишком хорошо разбирается, но зато прекрасно знает, когда ему хотят втереть очки.

– Стоунер, – сказал Доэни. – Я слышал о нем. Политик.

– Да, до мозга костей.

– Что ты можешь сказать ему?

– Чертовски мало. Подчищаем хвосты, вот что мы делаем. Упорное корпение, которое со временем принесет плоды, но пока никаких больших прорывов, которые нужны Стоунеру и его людям.

– А что эти четверо новичков, которых у тебя прибавилось? Этот американец, Бекетт, – я слышал, это он додумался, как Безумец распространил свою заразу.

– Блестящий парень, несомненно. Я оставил их всех четырех в одной команде. В том, как они работают вместе, что-то есть. Я бы, может, и не назвал этот способ революционным, однако это одна из тех счастливых групп, которые зачастую делают большие открытия.

– Расскажи это Стоунеру.

– Он уже знает. Я надеялся, что, может быть, ты дашь мне какой-нибудь лакомый кусочек, которым мы сможем поделиться с ним, Дое.

Помолчав мгновение, Доэни сказал:

– Мы ведь не скрываем от тебя слишком многого, правда, Уай?

Викомб-Финч распознал это начало, часть тонкого кода, который он с Доэни выработал между строк. Он означал, что у Доэни что-то есть, нечто «горячее», но его начальству может не понравиться, если он расскажет это, но это не имело бы значения, если Викомб-Финч даст понять, что уже знает это.

– Я надеюсь, ты даже и пытаться не будешь, – сказал Викомб-Финч, подхватывая свою роль. – Видит Бог, я не люблю пользоваться шпионами, и уверяю тебя, Дое, что мы с тобой совершенно откровенны.

Смех Доэни затрещал в телефонной трубке. Викомб-Финч мягко улыбнулся. Что же там, черт возьми, есть у Доэни?

– Ну что ж, – сказал Доэни, – это правда. У нас, может быть, появится сам О'Нейл.

Викомб-Финч воспользовался длинным всплеском шумов на линии и резко переспросил:

– Что? Я не слышал этого.

– Безумец. Он может оказаться у нас, здесь.

– Вы задержали этого парня, проводите допросы и всякое прочее?

– Ради Бога, конечно, нет! Я отправил его длинной дорогой в наш центр в Киллалу. Он пользуется именем Джон Гарреч О'Доннел. Называет себя молекулярным биологом.

– Насколько вы уверены? – Викомб-Финч почувствовал, как у него забилось сердце. Неизвестно, кто может подслушивать этот разговор. Очень опасно. Доэни должен ответить на этот вопрос очень правильно.

– Мы не уверены полностью, Уай. Но должен сказать тебе, у меня от него волосы встают дыбом. Мы повесили на него одного из наших лучших людей и, кроме того, священника на случай, если он захочет исповедоваться, а также бедного, потерявшего всех близких мальчика, чтобы он постоянно имел перед глазами результат того, что он совершил.

Викомб-Финч медленно покачал головой.

– Дое, ты ужасный человек. Ты все это подстроил.

– Я воспользовался ситуацией, в которой мы оказались.

– Все равно, это было с твоей стороны чертовски умно, Дое. Совесть – это подходящий ключ к этому парню, если мы можем верить описанию, которое передали американцы. Боже мой! Это все надо обдумать. Признаюсь, я сомневался, когда наши мальчики от «плаща и кинжала» сказали мне об этом.

– Мы не слишком надеемся, но это кое-что для твоего Стоунера.

– Он, наверное, уже знает. Я советую тебе быть очень осторожным, Дое. У О'Нейла могут быть в запасе какие-нибудь новые неприятности… то есть, если это Безумец.

– Белые перчатки, мы так и подходим к этому.

– Чертовски мутная вода, Дое.

Это было напоминание о шутке, которой они обменялись на конференции: мутная вода – самая плодородная для нового урожая.

Доэни немедленно подхватил шутку.

– В самом деле, прямо кипит. Я дам тебе знать, если она станет еще более мутной.

– Американцы, безусловно, оказывают помощь?

– Мы не сообщили им ничего из очевидных соображений, Уай. Перед этим они переслали нам кое-какие материалы… на всякий случай, но они сильно урезаны. Нет отпечатков пальцев, зубной карты. Они сваливают все на Панический Огонь, и, может быть, это правда.

– А если этот… О'Доннел, ты говоришь? Если он действительно тот, за кого себя выдает?

– Мы собираемся устроить ему моральную пытку: третья степень, и все будет сводиться к одному – он должен дать нам новый блестящий подход для исследований.

– Тройной подход? А, ты имеешь в виду случай, если он действительно О'Нейл, и ты не сможешь доказать это.

– Вот именно. Он может дать нам настоящий ключ, попытаться искусственно увести в сторону или совершить диверсию.

– Или прямой саботаж.

– Все верно, как на духу. – В разговор вторгся взрыв шумов, болезненно громкий. Когда он утих, было слышно, что Доэни говорит: – …делает группа Бекетта.

Викомб-Финч посчитал это вопросом.

– Я думаю, парень, на которого стоило бы посмотреть – это тот лягушонок, Хапп. Совершенно запутанная голова. Он скармливает идеи Бекетту, как будто даже играет Бекеттом, использует его вместо персонального компьютера.

– Чтоб мне провалиться! Как говорите вы, бритты.

– Ничего мы такого не говорим, ты, ирландский картофелеед.

Они усмехнулись. Это слабоватые оскорбления, подумал Викомб-Финч, недостаточные, чтобы обмануть слушателей, но это стало у них теперь почти ритуалом, который означал, что они подошли к концу разговора.

– Если мы когда-нибудь снова встретимся лицом к лицу, я расплющу тебе уши своей тростью – если смогу найти подходящую, – сказал Доэни.

По левой щеке Викомб-Финча скатилась слеза. Стереотипы появляются, чтобы над ними смеяться, но можно ли их игнорировать? Может, они играли в эту игру, чтобы не забывать ошибки прошлого – зонтик против трости, нелепость против нелепости. Викомб-Финч вздохнул, и ему показалось, что он услышал эхо этого вздоха от Доэни.

– Я нарисую перед Стоунером картины сахарных фей из Ирландии, – сказал Викомб-Финч, – но этот твой О'Доннел, по-видимому, просто тот, кем он себя называет.

– Молекулярный биолог – это молекулярный биолог, – сказал Доэни. – Мы бы воспользовались услугами даже самого Иисуса, Марии и святого Иосифа, если бы они у нас появились.

– У О'Доннела есть какие-нибудь документы? – спросил Викомб-Финч, как только эта мысль пришла ему в голову.

– Тот дубиноголовый, который командовал отрядом, встретившим его, выбросил его паспорт.

– Выбросил?

– Через плечо в море. Теперь исследовать нечего, чтобы определить, подделка ли это.

– Дое, я думаю, иногда мы становимся жертвами зловредной судьбы.

– Будем надеяться, что для равновесия существует и доброжелательная судьба. Может быть, это группа Бекетта.

– Кстати, Дое, Бекетт и его люди думают, что теория замка-молнии, наверное, путает нас, заводит на боковую тропинку в саду, так сказать.

– Интересно. Я передам это.

– Жаль, что у нас нет ничего более существенного для тебя.

– Уай, мне только что пришла в голову мысль. Почему бы тебе не свести Стоунера с Бекеттом? Блестящий американец, объясняющий тонкости удивительного научного исследования неинформированному политику.

– Это может быть интересным, – согласился Викомб-Финч.

– Это может даже зажечь какие-нибудь новые идеи у Бекетта, – сказал Доэни. – Это иногда происходит, когда объясняешь что-нибудь несведущим людям.

– Я подумаю над этим. Бекетт, если разойдется, бывает довольно красноречивым.

– Я бы хотел сам поговорить с Бекеттом. Не мог бы он присоединиться к нам во время одного из таких разговоров?

– Я устрою это. Хаппа тоже?

– Нет… только Бекетта. Может быть, Хаппа позднее. И пожалуйста, подготовь его к тому, что это будет глубокий допрос, Уай.

– Как я сказал, он вполне красноречив, Дое.

Некоторое время между ними была тишина, заполненная шумами, потом Викомб-Финч сказал:

– Я составлю рапорт об их идеях, связанных с теорией замка-молнии. Мы сразу же пошлем его тебе по факсу. В этом может что-то быть, хотя я особенно не надеюсь.

– Бекетту нужно, чтоб ему возражали, да?

– Это хорошо настраивает его. Не забудь это, когда будешь разговаривать.

– Его можно разозлить?

– Никогда не подает виду, но немного есть.

– Отлично! Отлично! Я покажу ему, на что я способен в травле американцев. А что касается этого вероятного Безумца, я дам тебе знать, если вода станет еще мутнее.

Викомб-Финч кивнул. Совершенно мутная вода будет, конечно, означать, что они убедились в том, что этот человек – О'Нейл. Он сказал:

– Еще один момент, Дое. Может оказаться, что Стоунер прибывает с тем, чтобы уволить меня.

– Если он это сделает, то передай ему, что он может обрезать телефонные провода.

– Ну вот, Дое. Ты не должен сжигать мосты.

– Я говорю серьезно! Мы, ирландцы, не относимся к вам, бриттам, как к обычным людям. Я не собираюсь тратить время, чтобы наладить еще один контакт в Хаддерсфилде. Так и скажи им.

– У нас ушла всего неделя на то, чтобы перейти к делу.

– В наши дни неделя – это целая вечность. Политики это еще просто не поняли. Это они нуждаются в нас, нам они не нужны.

– О, я думаю, что нужны, Дое.

– Мы останемся вместе, Уай, или все это проклятое сооружение рухнет. Передай Стоунеру, что я так сказал. Ну, до следующего раза?

– Как скажешь, Дое.

Викомб-Финч услышал щелчок прерванного соединения. Шум прекратился. Он положил трубку на место и глядел на свою холодную трубку рядом с телефоном. Что ж, слушатели получили сообщение.

«Доэни, конечно, на свой лад прав. Ученые заварили эту ужасную кашу. Во всяком случае, сделали свой вклад, этого нельзя отрицать. Плохая связь, плохое взаимопонимание с правительствами, невозможность воспользоваться той силой, которая у нас была, и даже разглядеть действительный характер силы. Когда мы делали ход, мы играли в те же самые старые политические игры».

Он взглянул на стену, заполненную книгами, не видя их. Что, если там в Ирландии действительно Безумец О'Нейл? Если можно будет придумать способ использовать его, то Доэни достаточно хитер, чтобы найти этот способ. Но спаси нас Бог, если не те, кому надо, узнают об этом «по ту сторону».

Викомб-Финч помотал головой. Хорошо, что этот человек в руках у Доэни. Он поднял трубку и снова зажег ее, думая об этом. До этого момента он не замечал, насколько сильно он стал верить в хитрые методы Доэни.

31

Если существует принцип, который был бы понятней прочих, то он заключается в следующем: в любом занятии, правительственном, или просто торговле, кому-то надо доверять.

Вудро Вильсон

«Все это время с проклятым янки, и никакой зацепки!» – думал Херити.

Был полдень, и они тяжелым шагом поднимались из следующей неглубокой долины, мальчик и священник шли несколько впереди. После драки в бане мальчик стал еще более замкнутым, его молчание еще углубилось. Отец Майкл смотрел неодобрительно. Все это было виной Херити.

– Все это вина этого проклятого янки!

– А священник ничуть не помогает.

– Янки устроил это нам – сделал из Ирландии гетто.

Херити никогда не считал себя сверхпатриотом – только типичным ирландцем, переживающим за столетия английской тирании. Он чувствовал племенную лояльность к своим людям и своей земле, родство душ. «В ирландской земле есть какая-то притягательная сила», – думал он. Это была память, которая жила в самой почве. Она помнила, и так было всегда. Даже если здесь не останется больше людей, все равно здесь что-то будет, сущность, которая расскажет, как когда-то по этой дороге прошли гэлы.

Отец Майкл беседовал с янки, не пытаясь его прощупать и не делая всего возможного, чтобы выяснить, не маска ли это, которую носит этот человек, скрывающая самого Безумца. Затаив черные мысли, Херити слушал.

– Теперь встречается больше развалин, – сказал отец Майкл. – Вы заметили?

– Разрушение, как видно, – сказал Джон. – Однако много еды.

– Больше таких, которые сами разваливаются. Мы утратили живописность, которую иногда действительно имеют крупные руины. Теперь… это просто гора мусора.

Они замолчали, проходя мимо еще одного сгоревшего дома, стены которого одиноко стояли напротив дороги. Пустые окна выставляли напоказ обгорелые лохмотья занавесок, похожие на израненные веки.

«Кто-нибудь ответит за это», – думал Херити.

Он ощущал древнюю память Ирландии, острую, как стрела. Оскорби ее, и однажды ты почувствуешь удар и увидишь, как из раны брызнет твоя жизнь.

Потом они поднялись на вершину холма и остановились отдышаться, глядя вперед на длинный изгиб следующей долины, уходящий в туман у подъема, где с черных скал каскадом изливался поток, который оставлял в воздухе след в виде влажной занавеси, скрывавшей дальние холмы. Где-то поблизости прокудахтала курица.

Херити повернул голову, заслышав шум воды; здесь был ручей или родник.

– Я слышу звук воды, – сказал Джон.

– Мы могли бы немного отдохнуть и перекусить, – сказал отец Майкл.

Он подошел к обочине, где высокая трава покрывала длинный склон, спускающийся к деревьям. Найдя в каменной стене удобное место, он перебрался на другую сторону и сделал несколько шагов по траве. Мальчик перепрыгнул через стену и присоединился к священнику.

Джон бросил взгляд на небо. Облака прибывали, заполняя западную сторону горизонта. Он посмотрел на Херити, который махнул ему рукой, приглашая присоединиться к священнику с мальчиком. Джон взобрался на стену, перед тем, как спрыгнуть вниз, остановился и посмотрел в открывшееся перед ним поле. В ландшафте бросались в глаза серые каменные изгороди среди зеленых прямоугольников с редкими домиками, черными и без крыш. Он услышал, как Херити перебрался через стену и встал рядом с ним.

– В этом еще осталась какая-то красота, – сказал Херити.

Джон посмотрел на него, затем снова обратил взгляд на раскинувшийся вид. Редкий туман превращал предметы, находящиеся на недалеком расстоянии, в приглушенные пастельные картины: чередующиеся луга, среди которых извивалась река, на дальнем берегу которой стояли высокие деревья и более темная растительность.

– Вас не мучит жажда, мистер О'Доннел? – спросил Херити. При этом, однако, он глядел на отца Майкла.

– Я бы не отказался глотнуть холодной родниковой воды, – согласился Джон.

– Я думаю, что вы не знаете, что такое жажда, – сказал Херити. – Стаканчик холодного «Гиннесса» со стекающей через край пеной, белой, как трусики девственницы. Вот вид, способный вызвать жажду у мужчины!

Отец Майкл и мальчик зашагали к деревьям, виднеющимся за лугом.

– Я слышал, как вы со священником рассуждали о развалинах, – сказал Херити. – Это даже не развалины. Полный упадок! Вот вам подходящее слово. Надежда, наконец, умерла.

Священник с мальчиком остановились, не дойдя до деревьев, у выхода гранитных пород. Глядя им вслед, Херити сказал:

– Прекрасный человек, священник. Вы согласны, мистер О'Доннел?

На этот неожиданный вопрос Джон почувствовал, как в нем начал подыматься внутренний О'Нейл. Его охватила паника, затем она перешла в приступ гнева.

– Остальные страдали так же, как и вы, Херити! Не вы один!

От прилива крови лицо Херити потемнело. Губы его сжались в тонкую линию, а его правая рука двинулась к пистолету под курткой, но, поколебавшись, он вместо этого поднял ее и поскреб щетину на подбородке.

– Теперь ты нас выслушаешь? – спросил он. – Мы как двое близнецов в…

Он оборвал фразу, остановленный громким звуком выстрела, раздавшимся внизу. Одним движением Херити сбил Джона с ног и повалил в траву, потом откатился в сторону, засунув руку в рюкзак, и, еще не перестав катиться, уже держал в руках небольшой автомат и заползал под укрытие гранитных валунов. Здесь он остановился, наблюдая за деревьями внизу. У него за спиной Джон прислонился к холодному камню.

Джон выглянул со своей стороны валуна, ища глазами священника и мальчика. Ранены ли они? Кто стрелял и в кого? Внизу под ними хрустнула ветвь, и из-под кустов показалось голова отца Майкла с бледным лицом и без шляпы. Лицо его выглядело белой кляксой с выпученными глазами на коричнево-зеленом фоне, и на бледной коже его лба ясно виднелся шрам-метка. Священник в упор глядел на Джона.

– Спрячь голову! – сказал Херити. Он втащил Джона назад под защиту камня.

– Я видел отца Майкла. Кажется, у него все в порядке.

– А мальчишка?

– Его я не видел.

– Запасемся терпением, – сказал Херити. – Это был выстрел винтовки. – Он прижал автомат к груди и откинулся назад, осматривая каменную стену над ними, отделяющую их от дороги.

Джон посмотрел на оружие в руках Херити.

Заметив интерес Джона, Херити сказал:

– Отличные автоматы делают евреи, не так ли? – Внизу, под ними, раздалось шуршание травы, и он резко обернулся.

Джон поднял глаза и увидел отца Майкла, который смотрел на них сверху вниз. Черная фетровая шляпа снова прикрывала его меченый лоб.

Херити поднялся на ноги и посмотрел на деревья за спиной священника.

– Где мальчишка?

– В безопасности за камнями, там, среди деревьев.

– Только один винтовочный выстрел, – сказал Херити.

– Наверное, кто-то застрелил корову или свинью.

– Или застрелился сам, что более распространено в наши дни.

– Вы человек, полный зла, – сказал отец Майкл. Он указал на автомат. – Где вы взяли это ужасное оружие?

– Это отличный автомат «узи», который сделан умными евреями. Я снял его с мертвого человека, отец Майкл. Разве не так мы достаем большую часть вещей в наше время?

– И что вы собираетесь с ним делать? – спросил отец Майкл.

– Воспользоваться, если возникнет необходимость. Где именно вы оставили мальчика?

Отец Майкл повернулся и указал на серое пятно, проглядывающее между деревьями и гранитными валунами, частично закрытыми наступающими кустами можжевельника.

– Мы спустимся туда по одному, – сказал Херити. – Я пойду первым, затем мистер О'Доннел, затем вы, святой отец. Оставайтесь здесь, пока я не крикну.

Низко пригнувшись, Херити выскочил из-за камней и, петляя, побежал вниз по склону к зарослям. Они видели, как он нырнул в следующую группу валунов, а затем он крикнул:

– Делайте точно, как я!

Джон выскочил из-за валуна и помчался вниз по склону, чувствуя себя открытым и незащищенным, – налево, направо, налево и в просвет между камнями, где он заметил пригнувшегося мальчика, съежившегося в голубой куртке. Херити не было и следа. Мальчишка смотрел на Джона безучастным взглядом.

Снова раздался звук шагов, и к ним присоединился отец Майкл, который обнял мальчика рукой, как бы защищая его.

Потом снова появился Херити, вышедший быстрым шагом из глубины деревьев. Тяжело дыша, он присоединился к ним в укрытии, держа наготове автомат, прижатый к груди.

– Вы трое останетесь здесь, пока я осмотрю территорию ниже нас, – сказал Херити. – Это было глупо, святой отец, то, что вы сделали – прогуливаться по открытому месту после такого выстрела.

– Если Бог хочет, чтобы я ушел сейчас, он заберет меня тотчас же, – сказал отец Майкл.

– Или вы на это надеялись, – сказал Херити. – Это грех, отец. Помните это. Если вы заигрываете со смертью, то чем же это отличается от намеренного самоубийства?

Отец Майкл съежился.

Херити двинулся, собираясь идти, но Джон придержал его за руку.

– Джозеф.

Херити бросил удивленный взгляд на Джона.

– Я благодарю вас за заботу, – сказал Джон. – Я хочу, чтобы вы называли меня Джоном, но я не откажусь ни от одного слова из того, что я сказал там, наверху. – Он указал подбородком наверх, на холм, где Херити сбил его с ног, чтобы защитить. – Я готов повторить каждое слово.

Херити улыбнулся.

– Конечно, янки!

Сказав это, он вынырнул из-за скального укрытия и побежал, пригнувшись, вниз, в заросли. Они услышали треск ветки, потом настала тишина.

– Странный человек, – сказал отец Майкл.

Мальчик отделился от священника и выглянул из-за валунов.

– Эй! Сиди внизу! – сказал отец Майкл. Он втащил мальчика назад.

– Херити действует, как солдат, – сказал Джон.

– Да.

– Где вы с ним встретились?

Отец Майкл отвернулся, стараясь спрятать лицо от Джона, но сделал это недостаточно быстро, и Джон увидел на его лице почти паническое выражение. Что связывало этих двоих – священника и жесткого человека действия?

Отец Майкл сказал прерывающимся голосом:

– Можно сказать, что Бог соединил нас с Джозефом. Причину этого я сказать не могу. – Он опять повернулся к Джону, и выражение лица его опять было собранным.

– А что с мальчиком? – спросил Джон. – Почему он с вами?

– Его дала мне банда бродяг, – сказал отец Майкл. – Их называют цыганами, но они вообще-то не цыгане. Они обращались с ним хорошо. Это они сказали мне о его обете молчания.

– Значит, он может говорить?

– Я слышал, как он кричал во сне.

Мальчик закрыл глаза и уткнул лицо в голубую куртку.

– У него есть имя? – спросил Джон.

– Только он сам может сказать его, а он не говорит.

– Вы не пытались найти его…

– Тихо! – Отец Майкл пристально смотрел на Джона. – Некоторые раны лучше не трогать.

Джон резко отвернулся в сторону, пытаясь справиться с судорожной улыбкой. В его груди возникла боль. Он чувствовал, как О'Нейл подбирается все ближе и ближе к поверхности. Джон закрыл лицо руками, стараясь утихомирить опасное второе «я». Хруст гальки заставил его оторвать руки от лица.

В укрытие нырнул Херити. По лицу его стекал пот, колючки и репейники покрывали нижнюю часть его зеленых штанов. Израильский автомат он прижимал к груди. Он отдышался и сказал:

– За следующей грядой находятся два домика, из обоих идет дым. У них радио, они слушают новости и обсуждают их.

Отец Майкл прокашлялся.

– А какие-нибудь следы… следы…

– Никаких следов женщин, – сказал Херити. – На веревке сушится только мужская одежда. Но аккуратная, оба домика тоже чистые и ухоженные. Я думаю, там только мужчины, которые были хорошо выдрессированы своими женщинами.

– Могилы? – спросил отец Майкл.

– Четыре могилы на лужайке за домиками.

– Тогда, может быть, эти люди приютят нас, – сказал отец Майкл.

– Не так быстро! – сказал Херити. Он бросил взгляд на Джона. – Как думаешь, Джон, ты сможешь пользоваться этим оружием?

Джон посмотрел на автомат, ощущая исходящую от него силу. Он согнул пальцы.

– Пользоваться для чего?

– Я собираюсь пойти к этим домикам в открытую и дружелюбно, – сказал Херити. – А ты будешь прикрывать меня сверху. Там, на гребне, камни и отличная позиция.

Джон посмотрел на священника.

– Я не благословляю это, – сказал отец Майкл. – Церковь достаточно нагрешила, взывая к Господу, чтобы благословлять убийство.

– Я не собираюсь там никого убивать, – сказал Херити.

– Вы хотите провести военную операцию, – сказал отец Майкл.

– А, вот оно что, – сказал Херити. – Я просто еще не готов совершить самоубийство, святой отец. – Он посмотрел на Джона. – Ну так как, Джон?

Джон протянул руки к автомату.

– Покажи мне, как он работает.

– Очень просто, – сказал Херити. Он встал рядом с Джоном, держа автомат. – Это предохранитель. Когда он вот так… – он щелкнул предохранителем, – …все, что тебе нужно сделать – это прицелиться и потянуть за спуск. Он устойчивый, как Кашельская скала. – Херити вернул предохранитель на место и передал автомат Джону.

Джон взвесил оружие на руке. Оно было теплым на ощупь от прикосновения Херити. Вещь, значительно более прямая, чем чума. Может быть, сейчас поднимется О'Нейл-Внутри и начнет убивать с шумной стремительностью? Джон поднял голову и увидел, что Херити испытующе смотрит на него.

– Ты можешь это сделать? – спросил Херити.

Джон кивнул.

– Тогда иди за мной, тихо, как мышь в перине. Священник, вы с мальчишкой оставайтесь здесь, пока мы не позовем.

– Храни вас Господь, – сказал отец Майкл.

– Ну вот! – насмешливо сказал Херити, ухмыляясь. – Он благословил нас в конце концов!

Затем он, нагнувшись, быстро пошел, показывая дорогу. Они спустились в полосу деревьев и последовали по протоптанной в опавшей хвое тропинке, перейдя через тонкий ручеек, бегущий среди черных обломков скалы.

Джон остановился, чувствуя жажду, посмотрел сначала на воду, а затем на Херити.

– Я бы не стал ее пить, – прошептал Херити. – Там, выше, лежит труп. – Он показал вверх против течения ручья. – Он мертв уже, по меньшей мере, неделю и портит воду. – Херити улыбнулся. – У него побывали кабаны.

Джон содрогнулся.

Херити отвернулся. Джон следовал за ним по противоположному склону, медленно продвигаясь сквозь колючий можжевельник. Хвоя под ногами приглушала их шаги. Добравшись до гребня, Херити знаком приказал Джону пригнуться, потом указал вдоль гребня налево, где среди бурых стволов виднелась опора, сложенная из серого камня.

– Оттуда, – прошептал Херити, – у тебя будет отличный вид вниз на их двор. Я подожду, пока не увижу, что ты на месте, потом пойду посвистывая, дружелюбный и открытый, без оружия на виду. Ты понял?

Джон кивнул. Он нагнулся и начал продираться вперед между деревьями, приближаясь к камням снизу. Когда он переполз через вершину, то обнаружил, что может поскользнуться на камнях. Они пахли скальной породой и были еще теплыми от солнца. Он глянул вверх. Скоро стемнеет, а тучи несли дождь. Он медленно выполз на мелкую впадину в камнях, пока его глазам не открылся вид внизу.

Он обнаружил, что смотрит вниз вдоль пологого склона длиной не более ста ярдов на огороженный двор за аккуратным домиком – побеленные стены, две трубы, и из обоих идет дым… во дворе копаются цыплята. Крыша второго домика, несмотря на склон, выглядывала из-за первого, дым шел только из одной из его труб. В отдалении слева виднелся врытый прямо в склон холма коровий хлев. От него исходил запах навоза. Дальше в долине виднелись разбросанные здесь и там обгорелые домики и разрушенные хозяйственные постройки, без всяких признаков жизни. Он снова сконцентрировал внимание на ближайшем домике. От угла здания и до столба на огороженном каменным забором дворе была натянута бельевая веревка. На ней на ветру колыхалась одежда – штаны, рубашки, кальсоны… Доносился слабый звук радио и кудахтанье цыплят.

Вдруг Джон замер, услышав голоса почти прямо под ним, за выходом породы, где трудно было что-то рассмотреть.

– Они нас здесь не увидят, – это был голос мальчика.

– Сколько там в бутылке? – Еще один юный голос.

– Почти целая чашка. – Это снова был первый.

– Ты действительно думаешь, что все из-за этого? – Раздался скребущий звук, потом бульканье, за которым последовал припадок кашля.

– Уфф! Ну и дрянь!

– Она сказала, что это выпивка, Берг, и теперь она умерла.

– Это все глупые штуки взрослых!

Что-то потерлось о камни ниже Джона. Он затаил дыхание.

– Взрослые никогда не знают, чего хотят!

Тут внизу наступила долгая тишина, во время которой Джону казалось, что его сердце бьется слишком громко. Он не смел двинуться. Он мог зацепиться за камень и напугать ребят, а они предупредят взрослых в домиках. Он двигал только глазами, стараясь обнаружить Херити и удивляясь, где тот может быть.

– Я рад, что ты со своим папой пришли и поселились во втором доме, Берг. – Это был первый ребенок.

– В городе было плохо.

– Много стреляли?

– Да.

– Здесь тоже. Мы прятались в пещере.

Они снова замолчали.

«Почему Херити задерживается?» – удивлялся Джон. Его грудь болела при дыхании.

– Ты помнишь, что случилось с твоей мамой?

Это был первый ребенок.

– Да.

– Я скучаю по своей. Иногда я думаю, что лучше бы я пошел на небо и был с ней. Мой папа теперь невеселый.

– Мой пьет эту дрянь.

– Я знаю.

– Ну, как тебе эта выпивка?

– Я думаю, мне от нее станет плохо.

– Нет, ты не выпил ее слишком много.

– Тес!

Под укрытием Джона наступила тишина.

Тогда он услышал: Херити пел о своей Черной Розалин, красивый тенор приближался к домикам внизу.

– Кто-то идет! – Это был первый ребенок, произнесший фразу хриплым шепотом.

– Чужой. Я его вижу.

Мужской голос позвал из ближайшего домика:

– Берг-Терри!

– Мы будем откликаться? – Это был второй ребенок.

– Нет! Стой здесь. Если это неприятности, то здесь нам будет безопаснее.

– Чужой один.

Херити громко крикнул снизу:

– Эй, в домиках! Есть кто нибудь дома?

Мужской голос ответил:

– А кто спрашивает?

– Я Джозеф Херити из Дублина. Со мной священник и мальчишка, а также американец, который считает себя спасителем Ирландии. У вас найдется еда и кров для усталых путников?

Мужчина в доме закричал:

– Подойди поближе и дай взглянуть на тебя.

Херити шагом приблизился на расстояние нескольких метров к задней двери ближайшего домика. Он поднял руки и повернулся кругом, показывая, что он не вооружен. Джон заметил движение ствола в открытом окне дома, но выстрел не последовал.

– Ты сказал, что с тобой священник? – спросил мужчина в доме.

– Да. Это отец Майкл Фланнери из Мейнута, лучший священник из всех, кто когда-либо носил сутану. А я вижу над вашей дверью крест, который говорит мне, что здесь нет тех, кто ненавидит священников.

– У нас есть могилы, которые нуждаются в благословении, – сказал мужчина в доме, понизив голос.

– Конечно, и отец Майкл будет счастлив сделать это, – сказал Херити. – Могу я крикнуть, чтобы он присоединился к нам?

– Да… и добро пожаловать.

Херити обернулся и крикнул, сложив руки рупором:

– Отец Майкл! Вы все можете выходить. Передайте американцу.

Джон начал подниматься, но, услышав последние слова, замешкался. Что-то не в порядке, там, внизу? Ведь Херити знает, что Джон его и так слышит.

С широкой улыбкой на лице Херити подошел к двери домика, которую открыли изнутри. Он протянул руку.

– Джозеф Херити хотел бы узнать ваше имя, сэр.

– Терренс Гэннон, – сказал мужчина в доме. Он протянул Херити толстую руку.

Херити ухватил эту руку и выдернул Гэннона из дома, отбив ствол ружья в сторону, бросил мужчину на землю и отнял у него оружие. Гэннон растянулся во весь рост на дворе, пистолет Херити был нацелен на его голову.

– Все в порядке! – крикнул Херити в открытую дверь. – Одно ваше движение, и я отстрелю бедному Терри Гэннону голову. А на случай, если вы захотите пожертвовать им, мой друг американец сидит на гребне холма с пулеметом.

Из домика, подняв руки, вышел худой пожилой мужчина с седыми волосами, одетый в нижнюю рубаху и коричневые шерстяные штаны на зеленых подтяжках.

– Хорошо, – сказал Херити. – Вы двое будете лежать здесь вниз лицом. – Он поднял ружье и перебросил его через ограду.

Когда мужчины растянулись на земле перед дверью, Херити поднял голову к наблюдательному пункту Джона.

– Ты слышал, как он кричал, янки! Здесь есть еще люди.

– Только два маленьких мальчика, – сказал Гэннон приглушенным голосом.

– Они на камне прямо подо мной, – крикнул Джон, – и здесь они останутся.

– Великолепно! – крикнул Херити. Повернув пистолет наизготовку, Херити вошел в дом. Вскоре он вышел и, обойдя кругом, прошагал к другому дому. Раздался звук пинком открываемой двери, и через мгновение Херити появился снова, толкая перед собой подростка, лицо которого было бледной маской ужаса, обрамленной неряшливо висящими черными волосами.

– Это все! – крикнул Херити. – Этот сидел внутри и играл со своими руками! Какой стыд! – Херити громко засмеялся.

Джон встал, видя, что отец Майкл с мальчиком выходят из-за деревьев справа в отдалении и идут по узкой дороге. Отец Майкл радостно помахал рукой, потом остановился, увидев Херити, поднимающего винтовку с земли, и двух мужчин, все еще лежащих у двери.

– Эй, что ты наделал, Джозеф Херити? – задал вопрос отец Майкл.

– Я просто убедился, что мы не войдем прямо в осиное гнездо, отец. – Он посмотрел на мужчин, лежащих на земле. – Вы и ваш друг можете теперь встать, мистер Гэннон. И я умоляю вас простить мою подозрительность.

Гэннон поднялся на ноги и отряхнулся, затем помог встать второму мужчине. Гэннон был плотным мужчиной с длинными черными волосами. У него был широкий подбородок и большой рот с толстыми губами. В его глазах, когда он смотрел на Джона, казалось, отражалось безнадежное крушение надежд.

Джон перегнулся через край скалы и заглянул во впадину под ней.

– Вы, ребята, выходите. Никто не сделает вам ничего плохого.

«Это правда», – думал Джон. О'Нейл-Внутри ушел в какое-то тихое место, довольствуясь наблюдением и наслаждаясь плодами своей мести.

Два светловолосых мальчика – один лет десяти, а другой немного моложе – вышли из-под скалы и глазели на Джона.

– Кто из вас Берг? – спросил Джон.

Младший поднял руку.

– Ну что ж, Берг, – сказал Джон, – если в этой бутылке что-нибудь осталось, то я буду благодарен, если ты отнесешь ее в дом.

32

Человеческие общества редко бывают приспособлены к планированию на длительный срок вперед и не хотят думать в масштабе целых поколений. Нерожденные, незачатые не имеют права голоса в текущих делах. Мы приспосабливаем наши исследования к ближайшим убеждениям, наши проекты – к безотлагательным желаниям. Где же голос тех, кто еще только будет? Без этого голоса их не будет никогда.

Финтан Крейг Доэни

После ленча прошло полчаса, до ужина было еще слишком долго. Стивен Броудер шагал взад и вперед по комнате со стальными стенами, в которой они с Кети были заключены, видя, как она сидит в углу и читает, и понимая, что она знает о его беспокойстве.

Ее живот заметно увеличился – свидетельство формирующегося там ребенка. А Пирд все еще не нашел священника!

Броудер знал, что произошло в Мейнуте, но ведь должен же во всей Ирландии быть хоть один достойный доверия священник. Настоящий священник. Он знал, что в округе было достаточно фальшивых и что Пирду и его людям приходится быть осторожными, но где-то просто должен найтись священник, который поженит двух узников чумы.

Он остановился у маленького стола, где разложил некоторые свои книги и стопку рапортов о продвижении исследований чумы. Может, ему начать расчищать этот беспорядок и готовить стол к ужину? Нет. Слишком рано.

Пирд и его коллеги переслали внутрь небольшой факс-аппарат, полагая, что это ослабит напряжение в камере. Он регулярно выдавал копии рапортов, которые поступали из различных исследовательских центров. Из этих рапортов Броудер составил картину работы во всем мире. Он представлял себе бесчисленные фигуры в белых халатах, тщательно разделяющие поколения культуры, инкубационные камеры, строго отрегулированные на температуру тридцать семь градусов по Цельсию, нетерпеливое ожидание в течение обязательных двух дней инкубации каждой пробы.

– А я заперт здесь. Приборов нет. Только эти проклятые книги и эти глупые, раздражающие доклады. Что я могу сделать для того, чтобы помочь?

Неужели Пирд намеренно придерживает священника, как обвиняет его Кети?

Броудер лениво поднял верхний рапорт со стола – сложенный вдвое лист факс-принтера. Это была копия последних материалов из Хаддерсфилда. Какая в этом польза? Какие-то люди в Англии думают, что теория «замка-молнии» неправильна!

Он позволил себе проиграть в уме эту теорию, зная, что японцы считают ее правильной – две нити спирали, соединенные друг с другом химическими связями, воспроизводят друг друга подобно закрыванию «молнии». Что же здесь неверно? Русским это нравилось. Сам Доэни сказал, что это «полезная концепция». Почему какие-то люди в Хаддерсфилде начали сомневаться в ней?

Он бросил листок обратно на стол.

Чума вторгается в систему ферментации тела. Этот факт ясно прослеживался по всему миру. Очень мало аммиака в бактериальных культурах. Аминокислоты используются как для постройки структуры, так и для получения энергии… однако энергия связана в структурах, которые населяют ферментативные системы. Без ферментов наступает смерть. Которые же системы? Где-то, по-видимому, останавливается функция построения структуры. Ингибируется. Агглютинины не формируются в присутствии антибиотиков.

Структура! Они должны знать структуру!

Чума ингибирует кислородно-углекислый цикл.

Методом простой дедукции они поняли, что строение ДНК у женщин должно где-то явно отличаться от строения у мужчин. Смертельные случаи и тяжелые болезни у гермафродитов только подтверждали этот факт.

Может быть, ключ к этому находится в гормональном аппарате, как утверждают канадцы? Чуме необходима связанная линия передачи «вирус – бактерия». Должна быть необходима. Какова же форма бактериофагоцитного вектора? Существует патоген, способный сопротивляться антибиотикам. Американцы убеждены, что О'Нейл создал разновидность свободной ДНК, которая находит какое-то место в спирали и встраивается в нее.

– Быстро распространяется в среде культуры, – утверждали американцы.

Если они в самом деле ищут патоген чумы, то такой быстрый рост сам по себе вызывает тревогу. Другие, созданные искусственно рекомбинанты, так себя не ведут.

Форма… структура… что же это такое?

Он думал о двойной молекуле, одна цепочка которой обвивается вокруг другой в виде спирали, каждое звено элегантно стыкуется с противоположным, аденин, гуанин, цитозин и тимин, каждый из них задает звено на противоположной цепочке.

«Это похоже на изящный майский шест, – думал Броудер. – Майский шест без центральной стойки, а ленточки удерживаются их перекрестной связью в…»

Броудер замер, представив себе эту картину.

– Что-то не так, дорогой? – спросила Кети.

Он посмотрел на нее безумным взглядом.

– Они правы, – сказал он. – Это не «молния».

Он представил, как спираль взбирается сама по себе, ленточка на ленточку – цепочка из цепочек, замыкающаяся в форму по мере того, как она скручивается.

Броудер начал копаться в бумагах на столе, разыскивая определенную страницу. Он нашел ее и разгладил, изучая.

«Эта вещь похожа на винтовую лестницу, состоящую всего лишь из четырех структурных единиц».

Это были слова кого-то по имени Хапп в Хаддерсфилде, он явно пытался упростить вид ДНК, пытаясь получить исходный пункт для понимания того, что сделал О'Нейл.

«Переносчик РНК и результирующая ДНК могут иметь и другие взаимосвязи. Может быть, это то, что имеет в виду Безумец, когда упоминает о совмещении? Один напротив другого – так тоже можно представить эту взаимосвязь».

Броудер поднял глаза, задумавшись, чувствуя, как Кети наблюдает за ним с беспокойством на лице.

«Майский шест, – думал он. – Скрученный, свернутый спиралью майский шест!»

Точно закодированные команды всего с четырьмя буквами в коде, но группа из четырех букв в любой комбинации дает субструктурную кодовую серию… затем еще одну… еще одну…

«Майский шест! Комбинации!»

Кети отложила книгу в сторону и встала.

– Стивен! Что случилось?

– Я должен поговорить с людьми из Хаддерсфилда, – сказал он. – Где Адриан?

– Он снова уехал в Дублин. Ты разве не помнишь?

– А… да. Ну что ж, могут они подключить меня к линии с нашим телефоном? Кто там, снаружи?

– Только Мун, я думаю. Там у них грипп, и им не хватает людей.

– Мун может это сделать! Он разбирается в электронике. Ты слышала, как он установил подслушивающие устройства в штабе Параса?

Броудер подошел к телефону, стоящему на полке рядом со столом.

– Мун! Эй, там, снаружи! У меня для тебя работа, Мун, и ты единственный во всей Ирландии человек, который может ее сделать!

33

История английского правления, особенно в Ирландии – это история стравливания одного предрассудка с другим.

Разделяй и властвуй! Британский правящий класс сделал это своим жизненным кредо. А вы, янки, научились этому, когда они нянчили вас на своих коленях!

Джозеф Херити

– Прохвессор философий! – сказал Херити с преувеличенным деревенским акцентом.

Терренс Гэннон только что, после чая из диких трав, вновь подтвердил, что прежде он был преподавателем в Дублинском Тринити-колледже.

Они сидели на жесткой мебели в официальной передней гостиной комнаты верхнего домика. На улице совсем стемнело, погода была облачной, казалось, что вот-вот пойдет дождь, комната освещалась тремя свечами, стоящими на блюдцах. Они придавали традиционной гостиной, с ее фотографиями в рамках и тяжелой деревянной мебелью, призрачный вид.

Разведенный на торфяных брикетах огонь шипел в узком камине, давая мало тепла, но извергая при каждом порыве ветра в трубе клубы едкого дыма. От гэнноновского самогона Херити проявлял некоторые признаки опьянения, тем не менее, когда они вышли наружу, чтобы собрать спрятанное оружие, то оставили кувшин на кухонном столе, а не перенесли спиртное в гостиную. Оружие, ружье и пистолет лежали разряженными на полу у ног Херити.

Голос Херити с той минуты, когда он вошел в гостиную, приобрел напряженность, как у человека, разговаривающего в доме с привидениями. Тем не менее, проверяя, хорошо ли устроились гости, он двигался по-прежнему сохраняя точность движений.

– Когда в Дублине стало невозможно оставаться дальше, мы сбежали сюда, в старое поместье моей семьи, – объяснял он. – Мой шурин приехал из Корка, так как сейчас не то время, когда дети могут оставаться в городе.

Шурин, Вик Мерфи, привез с собой двух уцелевших сыновей, Терри и Кеннета. Две его дочери и домработница умерли перед отъездом. Его жена, старшая сестра Гэннона, умерла при рождении Терри. Семейная история изливалась из узкого рта Мерфи с облегчением, когда он обнаружил, что отряд Херити всего лишь проявил осторожность и не является «одной из этих ужасных банд, которые рыщут в округе».

Джон выбрал низкий стульчик и разместился, прислонившись спиной к одной из стенок камина. Запах торфа был здесь сильнее, но зато кафельные плитки за его спиной излучали тепло.

Отец Майкл с детьми взял фонарь и ушел навестить могилы, расположенные на небольшой, огороженной камнем площадке, ниже по склону.

Мерфи, несколько более пьяный, чем Херити, сидел на кресле-качалке, которое поскрипывало при каждом его движении. У него был довольный вид человека, хорошо поевшего и выпившего, жизнь которого оказалась сегодня не хуже, чем в предыдущий день.

Херити сидел в одиночестве на кушетке в гостиной с автоматом на груди, свисающим с шеи на тонком кожаном ремешке. Он, казалось, был доволен этим мужским хозяйством и полон похвал кулинарному мастерству Гэннона.

У Гэннона не было видно обиды на жесткое вторжение Херити, но в глазах его застыло выражение человека, который никогда не станет больше играть в игру, зная, что наверняка проиграет. Когда Херити забрал у него ружье, оно стояло на предохранителе.

«Этот человек, только и ждет смерти», – думал Джон.

На ужин была свежая свинина и мозги с овощами из кухонного огородика, сваренные с яйцами. Пока Гэннон готовил ужин, Херити с Джоном обошли окрестности домиков и осмотрели хлев.

– Этот взгляд Гэннона, мы называем его «взгляд самоубийцы», – сказал Херити.

– Как случилось, что эти домики уцелели? – спросил Джон, посмотрев на желтый свет в окне кухни Гэннона. Пожар и разрушение, казалось, остановились не меньше чем за милю отсюда. В сумраке пасмурного вечера во всей долине не было видно ни огонька.

– В суматохе наших дней это просто чудо, – сказал Херити тихим голосом.

– Но я не думаю, что это чудо религиозного характера. Может быть, это из-за того, что в доме Гэннона никогда ничего не было сломано. Феи это любят. В этой стране есть странные вещи, что бы об этом ни говорили.

– Мне не нравится этот шурин, – сказал Джон, наблюдая за реакцией Херити на эти слова.

– Мерфи, да! Он хочет выжить любой ценой. Я много раз видел людей такого сорта. Они продадут душу, чтобы подышать воздухом лишние десять минут. Они продадут друзей и украдут корку хлеба у голодного. Да, ты прав, Джон. За этим Мерфи нужен глаз да глаз.

Джон кивнул.

Херити похлопал по израильскому автомату, висящему на ремешке у него на груди.

– Ему понравится мой автомат, этому Мерфи. – Херити снова взглянул на хлев, где в соломе под крышей он спрятал ружье без патронов.

– Они сказали, кто здесь похоронен? – спросил Джон, глядя на площадку с могилами.

– Мать этого маленького Берга, две соседки, укрывавшиеся у Гэннона, и еще здесь была дочь одной из них. Гэннон здесь уже давно. Ты обратил внимание на сад? Он посажен уже давно.

Джон посмотрел на гребень холма, думая о ручье, за которым Херити нашел труп.

– Они знают, кто этот мертвец, там?

– Чужак, они говорят. Но он был убит винтовочным выстрелом.

– И они не могут объяснить тот выстрел, что мы слышали, – сказал Джон.

– Ну не чудеса ли это! – воскликнул Херити. – Их свинья была застрелена из винтовки, а винтовки нет.

– Ты уверен, что свинья была убита именно из винтовки?

– Я внимательно осмотрел ее, когда был в хлеву. Да, ты знаешь, Джон, что мы, ирландцы, научились многим хитрым способам прятать оружие во время английского господства. Я прямо предвкушаю, когда обнаружу и это.

– А оно не может быть в одном из домов?

– Уверяю тебя, что нет, а я – самый лучший специалист по обыскам, которого когда-либо воспитал мой отец. Нет, Джон, оно под хлевом, завернутое в промасленную тряпку и надежно покрытое смазкой. Ты видел, как Мерфи наблюдал за нами из окна, когда мы направились сюда! А с винтовкой будет и пистолет. Мерфи – это человек, которому понравился бы пистолет. Гэннон? Ну что ж, он когда-то был охотником, если я не ошибаюсь.

Херити покачался на каблуках, принюхиваясь, – из открытой двери домика доносились запахи доброй стряпни.

Джон взглянул на автомат на груди Херити, вспоминая ощущение его тяжести в руке и исходящую от него силу.

– Любопытно, как тебе достался этот автомат, – заметил Джон.

– Любопытство! Это то, что сгубило кошку.

– С мертвого человека, ты сказал.

– Это прекрасное оружие было собственностью одного политика из команды Параса в Ольстере, – сообщил Херити. – Каким изысканным джентльменом он был, с маленькими усиками и голубыми шелковыми глазками! Мы знали о нем все, это правда. Он был одним из этих деятелей английских публичных школ, эвакуация которых причинила их прекрасному правительству так много чудесных неприятностей. Этого они бросили, когда пришла чума. Я нашел его, когда он прятался в одном старом амбаре вблизи Россли. Он сделал ошибку, оставив свое оружие, когда вышел накачать воды из колонки. И тогда я проскользнул в амбар, прежде чем он меня заметил.

– Ты сказал отцу Майклу, что он был мертвым?

– Да, сказал. Он же кинулся на меня с садовым резаком! Что мне оставалось делать? – Херити ухмыльнулся Джону и похлопал по автомату. – У него еще был и целый рюкзак патронов к нему.

За ужином Джон наблюдал за Мерфи и Гэнноном, отмечая точность характеристик Херити.

«Как Херити оценивает меня?» – спрашивал себя Джон.

Эта мысль беспокоила его. Он взглянул на Херити, который сидел напротив и деловито уписывал тушеные мозги.

«Он доверил мне автомат».

Джон решил, что это была проверка. По реакции Херити Джон догадался, что проверку он выдержал. Однако все равно с этим человеком нельзя терять бдительность.

Они сидели за длинным столом в кухне – клетчатая красная скатерть, массивные тарелки, вода в высоких стаканах с толстой кромкой. Свинина была сварена с листьями какой-то дикорастущей зелени, что придавало ей терпкий, пожалуй, приятный привкус и заглушало вкус жира. У Гэннона были кулинарные способности человека, который когда-то готовил для удовольствия и не потерял навык.

– Когда-нибудь из вас выйдет отличная жена, – шутил Херити.

Гэннон не реагировал на остроты. Мерфи хмуро глядел на Гэннона, его лицо было стянуто в строгую гримасу, которая становилась улыбкой, когда на него смотрел Херити.

– Ты заметил, Джон, – спросил Херити, жестикулируя своим столовым ножом, – как сгорел пыл ирландца? Я думаю, что сам Безумец мог бы войти прямо в нашу компанию без всякой опасности, покрытый кровью всех этих миллионов людей. Мы только потеснимся за столом и спросим, что он пожелает выпить?

– Это не апатия, – возразил Гэннон. Это было его первое замечание с тех пор, как он подал еду на стол.

Отец Майкл поднял глаза на Гэннона, удивленный резкостью в его голосе.

– Мистер Гэннон собирается почтить нас своим грандиозным мнением, – сказал Херити.

– Слушайте, когда говорит профессор! – отрезал Мерфи.

Именно тогда Гэннон впервые и открыл свою связь с Тринити-колледжем.

– Я знал, что где-то вас видел, – сказал отец Майкл.

– Мы уже перешли за грань апатии, – продолжил Гэннон.

Херити, улыбаясь, откинулся на спинку стула.

– Тогда, может быть, вы объясните нам, прохвессор, что же там, за гранью апатии?

– Женщины ушли навсегда, – сказал Гэннон утомленным голосом. – Женщины ушли, и ничто… ничто (!) не вернет их назад. Ирландская диаспора кончилась. Мы все вернулись домой умирать.

– Должны же где-то быть женщины. – Это сказал старший мальчик, который сидел рядом с отцом.

– И умные люди, такие вот, как мистер О'Доннел, найдут лекарство от чумы, – добавил Мерфи. – Все образуется, профессор. Будьте в этом уверены.

– Когда мы все еще жили в Корке, – сказал Кеннет, – я слышал, что в старом замке Лакен есть женщины – в безопасности и под защитой пушек.

Во время всего этого разговора Гэннон молча смотрел в свою тарелку.

– Много таких рассказов ходит, – согласился Херити. – Я верю в то, что вижу.

– Вы умный человек, мистер Херити, – сказал Гэннон, подняв на него глаза. – Вы видите правду и принимаете ее такой как есть.

– И в чем же заключается правда? – спросил Херити.

– В том, что мы неумолимо движемся к краю, за которым уйдем в небытие. Что за гранью апатии? Та вещь, о которой некоторые из вас думают, что это жизнь, – на самом деле уже смерть.

– Добро пожаловать в Ирландию, янки! – воскликнул Херити. – Есть Ирландия, которую прохвессор только что описал нам. И есть еще Ирландия литературных фантазий. Вы думали, что найдете именно ее, мистер О'Доннел?

Джон почувствовал в груди смятение. Он снова вернулся к легенде, которая до сих пор помогала ему защищаться:

– Я приехал, чтобы помочь.

– Я все время забываю, – сказал Херити. – Что ж, это Ирландия, мистер О'Доннел, то, что вы видите сейчас вокруг вас. Может быть, это единственная Ирландия, которая всегда только и существовала, и она страдает в тысячелетней агонии. Я приглашаю вас посетить ее.

И Херити снова склонился и начал есть.

Гэннон встал, подошел к буфету и вернулся с полным кувшином чистого самогона. Когда он снял крышку, над столом поплыл острый запах алкоголя. Джон уже успел попробовать это пойло из бутылки, которую ребята принесли вниз со склона холма. Он отрицательно помахал рукой, показывая, чтобы Гэннон не наливал в его стакан.

– Ну вот, Джон, – сказал Херити. – Ты откажешься от самогона так же, как и от «Гиннесса»? Не хочешь же ты, чтобы мы пили одни!

– Здесь достаточно людей, чтобы выпить с вами, – сказал отец Майкл.

– И вы среди них? – спросил Херити.

Отец Майкл взглянул на другой конец стола, где неразговаривающий мальчик смотрел на него с тревогой. – Нет… мне не надо, благодарю вас, мистер Херити.

– Вы стали аскетом, святой отец? – спросил Херити. – Вера! Какие ужасные вещи происходят. – Он принял стакан самогона от Гэннона и отхлебнул из него, причмокнув губами в притворном восхищении. – Ах, это, действительно, молочко маленького народца!

Гэннон подвинул сосуд вдоль стола по направлению к Мерфи, который жадно схватил его и налил себе большой стакан.

Снова усевшись за стол, Гэннон посмотрел на отца Майкла.

– У вас есть родственники в этих местах, отец?

Отец Майкл отрицательно помотал головой.

Херити сделал большой глоток самогона, поставил стакан и вытер рот тыльной стороной ладони.

– Семья? У нашего отца Майкла? Разве вы не знаете, что все священники происходят из выдающихся и больших семей?

Отец Майкл бросил на Гэннона затравленный взгляд.

– У меня есть два живых брата.

– Живых! – воскликнул Херити. – Вы слышали, что сказал прохвессор? Это не жизнь. – Он поднял стакан. – Тост. Дайте мистеру О'Доннелу стакан. Он выпьет с нами.

Гэннон плеснул немного самогона в стакан и подвинул его Джону.

– За проклятую Ирландию! – сказал Херити, высоко поднимая стакан. – Пусть она восстанет из мертвых и поразит дьявола, который причинил нам это зло. И пусть он переживет тысячу смертей за каждую, которую вызвал.

Херити опорожнил стакан и выставил его на стол, чтобы наполнить снова.

– Я пью за это! – сказал Мерфи и выпил свой стакан, затем поднял кувшин со стола и снова наполнил стаканы себе и Херити.

Кеннет, возраст которого Джон оценивал в четырнадцать лет, мрачно посмотрел на отца, с шумом отодвинул стул и встал.

– Я выйду на улицу.

– Сиди здесь, – сказал Херити. Он указал стаканом на стул.

Кеннет посмотрел на отца, который кивнул головой.

Помрачнев, Кеннет снова сел на стул, но не придвинул его к столу.

– Куда ты собирался, Кеннет? – спросил Херити.

– На улицу.

– В хлев, полный мягкой соломы? Мечтать о том, как хорошо было бы поваляться на этой соломе с молодой женщиной, которую сам выберешь?

– Оставьте его в покое, – примирительно сказал Мерфи.

Херити перевел на него взгляд.

– Конечно, мистер Мерфи. Но на улице почти ночь, и мы не нашли ни винтовку прохвессора, ни ваш пистолет, поэтому я хочу держать всех перед глазами. – Херити сделал большой глоток самогона, переводя глаза над краем стакана с Мерфи на Гэннона.

Отец Майкл вмешался:

– Джозеф! Вы плохой гость. Эти люди не желают нам зла.

– Я тоже не желаю им зла, – сказал Херити. – Ни в коем случае, это просто предосторожность против того зла, которого можно избежать, если быть осмотрительным с оружием.

И он снова сделал большой глоток самогона.

Мерфи попытался улыбнуться ему, но смог только скривить губы. Его взгляд был прикован к автомату на груди Херити. Гэннон просто уставился в свою тарелку.

– Мистер Гэннон? – спросил Херити.

Не поднимая глаз, Гэннон сказал:

– Мы достанем остальное оружие после новостей.

– После новостей?

– Сейчас время новостей, – пояснил Гэннон. – У меня есть приемник. Он сзади, в буфете возле раковины. – Он поднялся.

Херити повернулся на стуле, наблюдая, как Гэннон подходит к буфету и возвращается с переносным приемником, который он поставил посреди стола.

– У нас есть запас батареек, – сообщил Мерфи. – Терренс все хорошо продумал, когда приехал сюда.

Гэннон повернул ручку, и в неожиданно затихшей кухне раздался громкий щелчок. Все смотрели на приемник.

Он издавал шум помех, который сменился мягким гудением, затем раздался мужской голос:

– Добрый вечер. Вы слушаете континентальную станцию Би-би-си с нашим специальным выпуском для Великобритании, Ирландии и Ливии. – В голосе диктора слышался итонский акцент. – По нашему обычаю, мы начинаем передачу с молчаливой молитвы, – сказал диктор. – Мы молимся за быстрое окончание этого несчастья, чтобы мир получил новые силы и долгий покой.

Шум радио казался Джону громким, он наполнял пространство вокруг них напоминанием о других людях и иных местах, о многих мыслях, сосредоточенных в молитве. Он почувствовал горечь в горле и окинул взглядом сидящих за столом. Все склонили головы, кроме него и Херити. Последний, встретившись глазами с Джоном, подмигнул.

– Ты заметил последовательность? – спросил Херити. – Великобритания, Ирландия и Ливия. Они могут называть ее первой, но Британия больше не великая.

– Это Би-би-си, – сказал Гэннон.

– А передачу ведут из Франции, – продолжил Херити. – Ни одного англичанина в редакции, хотя я уверен: все они говорят, как преподаватели из Оксфорда. Американцы, французы и пакистанцы, как мне сказали.

– Какое это имеет значение? – спросил Гэннон.

– Это имеет значение, потому что это факт, который не может отрицать ни один разумный человек! Этим янки, и «пакки», и лягушатникам сделали промывание мозгов. В первую очередь Англия, потом уже Ирландия, а потом язычники.

– Да получат наши молитвы скорый ответ, – сказал диктор. – Аминь. – Бодрым голосом он продолжил: – А теперь новости.

Джон слушал с увлечением. Стамбул был охвачен Паническим Огнем. Обнаружены новые «горячие» места. В Африке был назван тридцать один город, Найроби и Киншаса среди них. Йоханнесбург оставался радиоактивными руинами. Во Франции подтверждалась потеря Нима. Толпа в Дижоне линчевала двух священников по подозрению в ирландском происхождении. В Соединенных Штатах все еще пытались спасти «большую часть Нью-Орлеана». Швейцария скрылась за чем-то, что они называли «Лозаннским Барьером», объявив, что оставшаяся часть их страны не заражена.

– Что за великая и славная картина! – воскликнул Херити. – Весь мир становится Швейцарией! Антисептический мир с перинами, мягкими, как юная грудь, да, Кеннет? – Херити смотрел на мальчика, лицо которого густо покраснело.

Джон чувствовал только удивление от размеров пространства, которое было приведено в движение. Последствия были гораздо более внушительными, чем он ожидал, хотя Джон и не мог сказать, каковы были ожидания. Когда он думал об этом, то чувствовал шевеление О'Нейла-Внутри. Он все равно испытывал не раскаяние, а только благоговейный страх перед тем, что Немезида может принять вид национальных катастроф.

Перечень мест, в которые ударила чума, казался бесконечным. Джон понял, что это наиболее важная часть новостей – места, которых надо избегать. «Как близко она подобралась?» Он знал об ограничениях на путешествия – чтобы пересечь большинство границ, требовались специальные паспорта, утвержденные Барьерной командой Объединенных Наций… и границы эти больше не были всего лишь границами стран.

Советский Союз не объявил о новых «горячих» точках, однако данные спутниковых наблюдений, предоставленные Соединенными Штатами, говорили о новых вспышках Панического Огня в юго-восточном регионе, от Омска и почти до Семипалатинска – «во многих городах и деревнях явно видны пожары, однако Омск выглядит нетронутым».

– Так много новых эвфемизмов насилия, – пробормотал Гэннон. Он обвел взглядом стол, будто ища что-то или кого-то, кто здесь не присутствовал. – Неужели Безумец думает, что принесет мир и конец насилия?

Джон опустил взгляд на свои руки. «Стремление к миру никогда не было частью этого», – думал он. Было только страстное желание О'Нейла отомстить. Кто может отказать в этом человеку, потерявшему близких? Джон чувствовал себя как психиатр О'Нейла, понимая его, а не обвиняя и не оправдывая.

В маленькой записной книжке, где делались краткие заметки для рапорта в Дублин, Херити написал этой ночью: «Если О'Доннел – Безумец, то он, по-видимому, ошеломлен размахом несчастья. Знает ли он, как далеко распространится чума? Волнует ли его это? Никаких признаков раскаяния. Никаких указаний на нечистую совесть. Как может он не реагировать, если он О'Нейл?»

В середине передачи было телефонное интервью с доктором Дадли Викомб-Финчем, директором Хаддерсфилдского исследовательского центра в Англии. Викомб-Финч сообщал, что «нет никаких заметных продвижений в поисках вакцины», хотя имеются «многообещающие направления, о которых я надеюсь сообщить позже».

Когда диктор попросил его сравнить эту чуму с «аналогичными историческими катастрофами», Викомб-Финч сказал, что, по его мнению, подобные сравнения бесцельны, добавив:

– Такого массового уничтожения людей не было очень долгое время. Это уничтожение в совершенно новых масштабах, и влияние его на наших потомков – если нам достаточно повезет, и мы будем их иметь – не поддается полной оценке. В простых финансовых терминах – прецедента нет, нет ничего, с чем можно было бы сделать обоснованное сравнение. Что касается людей…

Здесь он просто разрыдался.

Би-би-си позволило этому некоторое время продолжаться, используя ситуацию для эффекта, затем диктор сказал:

– Спасибо, доктор. Мы полностью понимаем вашу реакцию и молим Бога, чтобы ваша глубокая и очевидная эмоциональная позиция лишь усилила вашу решимость в Хаддерсфилдском центре.

– Усилила вашу решимость! – фыркнул Херити голосом, хриплым от самогона. – Английские слезы помогут покончить с засухой.

– Как они только могут думать о финансовых расходах? – задал вопрос Гэннон.

Это была первая искра, близкая к гневу, которую Джон видел у этого человека.

– Игра между Богом и Маммоной была прекращена из-за того, что половина игроков покинула поле, – сказал Херити.

Джон взглянул на отца Майкла и заметил слезы, бегущие по его щекам. В свете лампы его клейменый лоб казался размытой красной полосой.

Диктор Би-би-си закончил передачу еще одной молитвой:

– Простим в сердцах наших все прошлые несправедливости и создадим мир, в котором человечество обретет подлинное братство и милосердие, к которому призывает нас каждая религия.

Эта молитва была передана благодаря любезности Буддийской Заморской миссии из Сан-Рафаэля, штат Калифорния.

Гэннон повернул ручку. Раздался щелчок, и радио замолчало.

– Мы должны экономить батарейки, – сказал он.

– Для чего? – спросил шурин, который говорил невнятно после выпитого. – Слушать эти дрянные новости? Зачем? В этом нет будущего!

34

Пришли чужие и стали учить нас своим манерам.

Они презирали нас за то, что мы такие, какие есть.

«Залив Галвэй», ирландская баллада

Меньше часа оставалось до делового обеда в малом зале при столовой Белого Дома, и президент Адам Прескотт знал, что у него нет ни малейшего намека на новый подход к их проблемам. Тем не менее, он должен был выглядеть уверенным и целеустремленным. Лидер должен вести за собой.

Он в одиночестве сидел в Овальном кабинете, и история этого места пронизывала все пространство вокруг него. Здесь принимались исторические решения, и что-то от этого, казалось, пропитало эти стены. Стол, находившийся перед ним, был подарен Резерфорду Б.Хейзу королевой Викторией. Картина над камином напротив, кисти Доминика Сера, изображала битву между «Благородным Ричардом» и «Сераписом». Джон Ф.Кеннеди любовался ею с того же самого места. Столик в простенке за ним был заказан и использовался Джеймсом Монро. Кресло под Прескоттом было частью того же заказа.

Прескотт чувствовал себя в кресле, как в тюрьме, его спина болела, несмотря на изысканную форму спинки, найденную Пьером-Антуаном Беланже.

На оправленной в зеленую кожу папке перед ним лежала стопка докладов, их ярлычки были раздвинуты так, чтобы он мог их прочесть и достать нужный документ. Он прочел их все, и они только увеличили его смятение.

«Информация, – думал он. – Какая от нее польза?»

Прескотт считал, что все это несло на себе оттенок напыщенности, автоматически считаясь важным. Если что-то предназначено для глаз Президента, то это должно быть не просто важным, а очень важным. Президентов нельзя беспокоить тривиальными делами.

Информация. Не факты, не данные, не правда. Она была собрана из человеческих наблюдений. Люди что-то видели, или слышали, или почувствовали, и переваренная версия всего этого находила дорогу на этот стол, которым восхищался Резерфорд Б.Хейз.

Прескотт взглянул на ярлычки, выглядывающие из папок с докладами. «Прорывы». Новые районы чумы в средствах массовой информации назывались «горячими точками». Вопрос об эвакуации людей больше не возникал. Куда они пойдут? Чужаки были опасны. Люди, которые долго отсутствовали дома, были опасны. Хорошие друзья, вернувшиеся издалека, больше не были хорошими друзьями. Железнодорожные пути сорваны. Аэропорты засыпаны обломками, чтобы заблокировать взлетно-посадочные полосы. Дороги перекрыты и охраняются вооруженными людьми. Мосты взорваны.

В докладе, лежавшем перед Прескоттом, было сказано, что каждый поворот путепровода и переезды на А-11 из Парижа были обрушены на шоссе мастерски установленными зарядами взрывчатки, а отсутствие транспорта создавало зоны голода. «Маки» вспомнили, чему они научились в прошлую войну, но они забыли, что продукты тоже путешествуют по шоссе.

Во многих местах Соединенных Штатов было не лучше. Люди не смели выбираться на поиски продовольствия, и еда была серьезной проблемой в городах и даже в сельских районах. Нью-Йорк довольствовался тем, что выращивалось вдоль Огненного Барьера, благодаря снижению численности населения и складам, забитым консервами. У Вашингтона, округ Колумбия, по оценкам, было еще два года до затягивания пояса. Они обходились стратегическими запасами, хранившимися на случай атомной атаки, плюс огороды, посаженные на его лужайках и открытых пространствах.

Вашингтон и его кольцо «спальных общин» оставались незараженными благодаря главным образом тому, что генерал Уильям Д.Кеффрон, действуя по своему разумению, установил вокруг города огнеметный кордон, поддерживаемый танками и пехотой с приказом стрелять и жечь нарушителей. После этого он послал отряды смертников против всех зараженных районов, которые он только мог разыскать своим безжалостным методом. Во всех точках въезда были установлены карантинные посты, все они обслуживались женщинами-добровольцами, привезенными по воздуху из региональных тюрем и находившимися под постоянным наблюдением телекамер.

Прескотт вытащил из стопки на столе доклад с ярлычком «Дань» и открыл его.

Странно, что было только одно слово для этого.

Несомненно, это было следствием политики «пустых лодок» Барьерной Команды, которые посылали припасы ирландскому Финну Садалу и английским Пограничным Загонщикам. В то время «пустые лодки» казались хорошей идеей – небольшие самоходные радиоуправляемые катера направлялись Барьерной Командой в Кинсейл, Ноут, Ливерпуль и другие портовые пункты с грузом газет, продовольствия, спиртного, небольшого оружия, боеприпасов, одежды… Простой радиосигнал уничтожал катер, когда он завершал свою миссию.

Финн Садал.

Пограничные Загонщики.

Прескотт содрогнулся, вспомнив некоторые вещи, которые он слышал о методах Финна Садала. Но все же… дань?

Дублин угрожал отозвать Финна Садала с его охранных постов вдоль побережья и предпринять активную попытку заразить другие регионы вне своих границ, если не будут выполнены их требования.

Прескотт просмотрел лежащую перед ним страницу. Ирландия требовала вернуть добычу викингов. Все эти бесценные сокровища из музеев Дании, Норвегии и Швеции должны были быть возвращены и пересланы на управляемых катерах.

«Все богатства, украденные у нас варварами, будут погребены в Армаге», – сказали ирландцы.

Погребены?

Они говорили о планируемой большой церемонии, полной языческих оттенков.

Норвегия и Швеция немедленно дали согласие, однако датчане проявляли нежелание.

«Сейчас они просят это, а что потребуют потом?»

Проклятые жадные датчане!

Прескотт нацарапал пометку на полях страницы: «Сказать датчанам, что они проиграли голосование. Либо они подчинятся, либо мы добьемся этого жестким способом». Он расписался.

Указание должно бы, конечно, быть выражено более дипломатично, но датчане все равно хорошо понимали железные намерения за дипломатическими иносказаниями. Маленькие народы научились распознавать это очень рано.

Требования Англии, на первый взгляд, были даже еще более странными. Хотя поступили они после выступления Ирландии, и в более цивилизованной форме, они были подкреплены аналогичной угрозой.

Библиотеки.

«Когда это время станет всего лишь горьким воспоминанием, мы хотим быть нацией опубликованных сокровищ – книг, манускриптов, карт и религиозных документов, набросков и картин художников. Мы хотим оригиналы, где бы они ни находились. Вам будет позволено сделать подходящие копии».

Его аналитики назвали это «практичным подходом». Цивилизованные нации сначала хорошо подумают, прежде чем жечь такие сокровища… если до этого дойдет. Неприятность была в том, что этот мир не был больше цивилизованным.

Прескотт вернулся к разделу доклада, касающемуся требований Англии, и написал наверху одно слово: «Согласиться». И поставил свои инициалы.

Ливия не присоединилась к этой новой игре, хотя оставался вопрос, есть ли в Ливии вообще централизованное правительство. Спутниковые наблюдения говорили, что страна лежит в развалинах, численность населения резко сократилась… а каким оно было? Три миллиона? Вся Северная Африка представляла собой бойню. Стерилизационные отряды, их называли «новыми СС», подожгли каждый населенный пункт вблизи ливийской границы и по всей земле от Суэца до Касабланки, двигаясь впереди кобальтового барьера, который теперь охватывал обреченную землю.

А что с Израилем?

Прескотт отложил папку с пометкой «Бразилия» в сторону, решив взять ее с собой на обеденное совещание. Северная Африка оставалась главной заботой. Уцелевшие люди скапливались в Чаде и Судане, намерения их были очевидны. Вот-вот начнется новый «джихад».

«Нейтронные бомбы! – думал Прескотт. – Это единственное решение».

Этот регион не входил в область, объявленную О'Нейлом вне закона. И какая в этом разница теперь, запретил ли О'Нейл атомное оружие в Ливии? Эта нация больше не существовала.

Диктор в последних новостях предыдущей ночью не обладал спутниковой информацией, но, конечно, слышал о ней.

«Из этой страны мы получаем только ужасающую тишину».

Прескотт отложил папку о дани в сторону и хмуро смотрел на раздвинутые ярлычки – слова на бумаге. Может ли что-нибудь из всего этого действительно показать размах катастрофы?

У Китая, по-видимому, назрела проблема с Индией, но оставался еще и резкий раскол между Китаем и Советами. Это должно быть ключевым вопросом во время сегодняшнего рабочего совещания. Он посмотрел на часы: еще полчаса. Война на Дальнем Востоке была бы окончательной катастрофой – беженцы, потеря централизованного руководства, никакой возможности установить строгую систему наблюдения и карантина при перемещении больших групп населения.

Президента охватило чувство хрупкости человеческих условий. В груди его что-то сжалось, дыхание стало коротким и быстрым. Ярлыки на докладах зажили собственной жизнью, буквы стали большими и пылающими. Каждый ярлычок вызывал к жизни новый потенциал истребления.

«Денвер… Улан-Батор… Перон… Омск… Тсемпо… Уганда…»

Тугой комок в груди постепенно исчез. Он подумал, не вызвать ли ему врача, но очередной взгляд на часы сказал ему, что времени до начала обеденного совещания не осталось. По-видимому, проблема с сахаром в крови.

Его глаза уперлись в папку: «Вопрос успеха».

Да, это одна из самых серьезных забот. Какую гарантию они имеют, что Ирландия или Англия поделятся каким-либо открытием? Что, если они найдут вакцину и будут шантажировать остальной мир? А если этот Безумец О'Нейл действительно скрывается в Англии или Ирландии…

Этот вопрос необходимо поднять за обедом. И агентов, которых они смогли внедрить в эти страны, явно недостаточно. Должны быть найдены другие средства наблюдения.

Прозвучал сигнал под столом: два настойчивых звонка. Они, наверное, уже стоят снаружи и ждут.

Опершись обеими руками о стол, он тяжело поднялся на ноги. Уже стоя, он почувствовал, как лента мучительной боли опоясывает его грудь. Комната заколыхалась, как подводная сцена, вихрем кружась вокруг него все быстрее и быстрее. Он услышал отдаленный шипящий звонок, который заполнил его сознание. Ощущения падения не было, только прилив благословенного забвения, который унес с собой страх и боль, и еще вид маленького столика рядом с его столом, рифленая, оправленная в бронзу деревянная ножка с глубокой царапиной в том месте, где одна из шпор Эндрью Джексона зацепилась за красное дерево.

35

Насилие и благочестие несовместимы. Они из разного теста. Ничто их не связывает: ни радость, ни страдание, ни даже живая смерть, которую некоторые ошибочно принимают за покой. Одно исходит из преисподней, а другое – с небес. В благочестии есть изящество; в насилии вы всегда будете непривлекательны.

Проповедь отца Майкла

В эту ночь Джон засыпал в верхней спальне домика Гэннона со странным чувством, что он находится в каком-то другом месте. Чистые простыни и взбитый матрас. У него был огарок свечи, чтобы посветить в комнате, которая пахла мылом и какими-то цветочными духами. Здесь стоял простой деревянный стул, низкий комод и шкаф для одежды, которые напомнили ему одну гостиницу в Нормандии.

О'Нейл-Внутри ушел вглубь, стал молчаливым, более отдаленным и… Джон это чувствовал: удовлетворенным.

Он видел то, что видел.

Подготавливая постель, Джон думал о попойке за ужином. Она продолжилась в кухне, после того, как в гостиной был выпит цветочный чай – Херити и Мерфи сидели друг напротив друга, пили стакан за стаканом и смотрели друг на друга со странным упорством.

Отец Майкл отправил неразговаривающего мальчика в постель и занял позицию в конце длинного стола, как можно дальше от пьющих, однако глаза его смотрели не на мужчин, а на стаканы с самогоном. Гэннон послал остальных детей спать и занялся мытьем посуды у раковины.

Джон принес свою чашку из гостиной, подал ее Гэннону и уселся рядом со священником. Глядя на меченый лоб, он задумался о семье священника.

– Где ваши братья, отец Майкл?

Отец Майкл поднял на Джона затравленный взгляд.

– Вы сказали, что у вас два брата.

– Я не слышал о Мэттью со времени начала чумы, но он жил в Клуне, а это довольно далеко. Тимоти… Маленький Тим построил хижину рядом с могилой своей жены в Глезневине и спит теперь там.

Мерфи прокашлялся, упершись взглядом в пустой кувшин, который Гэннон доставал из раковины.

– Мы найдем решение, ей-Богу, найдем! Я знаю это! – он окинул стол мутным, взглядом. – Где мой Кеннет?

– Ушел спать, – сказал Гэннон.

– Я еще буду качать своего внука на колене, – сказал Мерфи.

– Каждый привязывается к какой-нибудь мечте, такой как эта, – сказал Гэннон, склоняясь над сушилкой для посуды. – Пока что-нибудь не погубит ее. Это мечта о личном выживании – победе над Временем. Некоторые уходят в религию, или совершают смелые наскоки на «тайны вселенной», или живут в надежде на счастливый случай. Это все одно и то же.

Джон представил себе Гэннона, стоящего перед классом и изрекающего эти зловещие фразы, причем таким же сухим тоном. Гэннон говорил то же самое много раз и теми же словами.

Мерфи с восхищением посмотрел на своего шурина.

– Какая мудрость в этом человеке!

Херити усмехнулся.

– Вы знаете, как янки называют счастливый случай вашего прохвессора? Они называют его… они называют его «блондинкой в кадиллаке»! – Его рука затряслась при смехе, расплескав немного самогона из стакана.

– Бывают и другие варианты, – сказал Гэннон. – Магическое число, счастливый билет на скачках, клад, на который натыкаешься на своем собственном заднем дворе.

– Такие вещи случаются, – сказал Мерфи.

Гэннон грустно улыбнулся.

– Я, наверное, спущусь к могилам. Где ты оставил фонарь, Вик?

– На заднем крыльце.

– Вы не хотите составить мне компанию, отец Майкл? – спросил Гэннон.

– Я подожду утра и тогда освящу их, – ответил отец Майкл.

– Он не любит навещать могилы ночью, наш отец Майкл, – сказал Херити. – Привидения! Они летают над всей страной в эти страшные времена.

– Нет никаких привидений, – сказал отец Майкл. – Существуют духи…

– Ну и, конечно, мы все знаем, что существуют ведьмы, не так ли, отец Майкл? – Херити глядел на священника веселым совиным взглядом. – А феи? Что же с феями?

– Мечтайте, о чем вам заблагорассудится, – ответил отец Майкл. – Я иду спать.

– Первая комната направо, вверх по лестнице, отец, – сказал Гэннон. – Спокойной ночи, и благослови вас Бог.

Гэннон повернулся и вышел через кухонную дверь.

Повинуясь какому-то импульсу, Джон последовал за ним, догнав его на улице, когда тот-зажигал фонарь кухонными спичками. Небо было покрыто облаками, и в воздухе ощущался туман.

– Скажите мне, мистер О'Доннел, вы сопровождаете меня, потому что боитесь, что у меня здесь спрятано еще оружие?

– Я не боюсь, – сказал Джон. – И не обращайте внимания на Херити. Он живет своими подозрениями.

– Он солдат, этот человек, – сказал Гэннон. – «Прово», если я не ошибаюсь. (Прово – название боевиков Ирландской Республиканской Армии). Я знаю этот тип людей.

Джон внезапно почувствовал пустоту в желудке. Херити… один из членов ИРА. В словах Гэннона был отзвук правды. Херити был одним из тех террористов, которые делали бомбы и убивали невинных людей, таких как Кевин, и Мейрид, и Мэри О'Нейл.

– Я открою сердце мое и буду молиться так, как никогда раньше, чтобы вы добрались благополучно до Киллалы и нашли там лекарство от чумы, – сказал Гэннон.

Проснувшись утром наверху, в холодной комнате, Джон подошел к окну и посмотрел вниз на каменную изгородь вокруг могил, которые выглядывали из-за угла дома.

Предыдущей ночью каменная ограда казалась призрачным фортом в желтом свете фонаря Гэннона, тишина над ней давила тяжелым грузом. Мимо пролетела сова, но Гэннон даже не взглянул наверх, молча читая молитву.

Когда они вернулись в дом, за столом оставался один Херити. Он сидел, потягивая самогон из полупустого стакана. Джону пришло тогда в голову, что Херити является одним из тех ирландских феноменов, которые могут поглотить губительное количество алкоголя с минимальными последствиями. Знать это было полезно. Джон понял, что после того, что о нем сказал Гэннон, он видит Херити в новом свете – «прово», в этом нет сомнения.

– Вот уж рад я, что вы вернулись благополучно из призрачной ночи, – сказал Херити. – Там рыщут дикие звери, знаете ли.

– Несколько одичавших свиней, – сказал Гэннон.

– Я говорил о двуногой разновидности, – сказал Херити. Он опустошил свой стакан. Поднимаясь на ноги деланно медленно, Херити сказал: – В кровать, в кровать, сном мертвых вам спать. А завтра рассвет, за вечерний привет и свинцовую пульку встречать. – Он похлопал по автомату на груди.

Стоя на рассвете у окна, Джон услышал, как кто-то идет через нижнюю лужайку и останавливается у могил. Прошло некоторое время, прежде чем Джон узнал Херити по автомату, который стало видно, когда он обошел каменные стены и взглянул на дом. На Херити было надето зеленое пончо.

«Еще одна вещь из его рюкзака», – подумал Джон.

Он торопливо оделся, слыша, как внизу двигаются люди, и чувствуя запах топленого жира на сковородке. Аромат цветочного чая мешался с дымком жареной свинины.

Завтрак прошел в молчании – вареные яйца и хлеб на соде. Мерфи появился с ясными глазами, не показывая никаких последствий ночного пьянства. При виде еды, которую Гэннон поставил перед ним, он восторженно прикрыл глаза.

После завтрака они последовали за отцом Майклом вниз, к могилам, для обещанного благословения. Воздух все еще был холодным и туманным, серый свет пробивался сквозь тяжелую пелену облаков. Джон замыкал шествие, шагая сразу за неразговаривающим мальчиком, сжимающим голубой капюшон на подбородке.

Джон обнаружил, что ему интересна реакция мальчика на этот ритуал. Здесь похоронены женщины. Присутствовал ли мальчик на похоронах своей матери? Мысль об этом не вызывала у Джона никаких эмоций. Когда прошлой ночью он почувствовал, что О'Нейл сдает позиции, в нем появилась холодность. О'Нейл нанес удар тем, кто сделал ему зло, он нанес его через своих преемников.

«Через меня», – думал Джон.

Представлял ли себе О'Нейл сцену, подобную этой?

Память не сохранила ничего, никакой внутренней записи, которую бы можно было просмотреть заново. «Холоден был я, когда совершал это. Холоден и кровожаден – меня не интересовало, кому я принесу вред».

Ничто не имело значения, кроме ответного удара.

Отец Майкл закончил погребальную службу. Глядя на Гэннона, он сказал:

– Я буду молиться за вас и ваших дорогих усопших.

Гэннон вяло поднял руку и опустил, как плеть.

Он повернулся и побрел к домикам, двигаясь так, как будто каждый шаг причинял ему боль.

– Идемте, отец Майкл, – сказал Херити. – Мистер Гэннон обещал нам дать провизию на дорогу. Мы должны доставить мистера О'Доннела в Киллалу, а это долгая прогулка через холмы.

Отец Майкл положил руку на плечо мальчика и последовал за Гэнноном. Мерфи и остальные трое ребят пошли следом за ними.

– Мистер Мерфи, как насчет того, чтобы мы взяли с собой в дорогу кусочек той свиньи? – спросил Херити.

Когда Мерфи остановился и повернулся, Херити быстрым шагом пошел вверх по склону. Они свернули к хлеву вдвоем.

Джон последовал за остальными в дом. Что делает Херити? Не могло же его неожиданно охватить желание поесть свинины. За этим крылось что-то другое.

Когда Джон вошел, Гэннон уже хлопотал в кухне, а отец Майкл помогал ему. После уличного холода в доме чувствовалось тепло. На кухонном столе лежал длинный военный бинокль.

– Я отдал отцу Майклу свой бинокль, – сказал Гэннон. – Вик привез с собой из Керка еще один, а два бинокля нам ни к чему.

Отец Майкл вздохнул.

– Это грустная правда, Джон, но чем дальше вперед мы видим, тем безопасней наш путь.

Гэннон нашел маленький желто-голубой рюкзачок с одной латаной лямкой. Вложив несколько кусков содового хлеба по краям, он упаковал в полученное гнездо свежие яйца.

– Здесь горшочек со сладким желе и кусок топленого жира, – сказал он. – Сверху я оставил место, куда войдет свинина, когда Вик принесет ее.

– Вы добрый человек, мистер Гэннон, – сказал отец Майкл.

Гэннон кивнул и обернулся к Джону.

– Мистер О'Доннел, я снова и снова буду молиться, чтобы вы благополучно добрались до Киллалы и чтобы ваши руки помогли нам там. В это тяжелое время, когда нам необходима помощь, вы пересекли океан. Я хочу, чтобы вы знали, как мы благодарны вам за то, что вы прибыли сюда.

Отец Майкл начал укладывать в рюкзак провизию, не глядя на Гэннона и Джона.

– Я разговаривал утром с мистером Херити, – сказал Гэннон, – и я теперь лучше понимаю цель вашей группы. Он рассказал мне о достойном сожаления приеме, который оказали вам Пляжные Мальчики. Я думаю, что солдаты сожалеют о том, как вас встретили, Ирландии в эти дни нужна такая мудрость, как у вас. Я думаю, поэтому Херити и пошел с вами, чтобы проводить в Киллалу. Он жесткий человек, но бывают времена, когда нужны именно такие люди.

Джон потер щетину на подбородке, не зная, как и ответить на эту внезапную педантичную реплику.

В этот момент вошли Херити и Мерфи. Херити уже закинул на левое плечо свой рюкзак, держа автомат правой рукой на сгибе локтя.

– Свинья уже портится, – сообщил Мерфи.

– В это время года нужен лед, – добавил Херити.

Джон посмотрел на эту пару, ощущая какое-то чуть заметное изменение в их поведении по отношению друг к другу. Между ними возникло нечто вроде взаимопонимания.

– Это дальняя дорога, – сказал Херити. – Нам пора отправляться. – Он взглянул на отца Майкла, который заталкивал желто-голубой рюкзачок в свой большой рюкзак, готовясь закинуть его на плечи. – Позовите мальчика, отец, и отправляемся.

– Он может остаться здесь, – сказал Гэннон. – Если вы…

Отец Майкл отрицательно покачал головой.

– Нет, лучше он пойдет с нами.

– Святой отец очень привязался к мальчику, – сказал Херити. Произнеся слова с ухмылкой, он заставил их звучать, как грязный намек.

Нахмурившись, отец Майкл взял рюкзак и протиснулся мимо Херити в дверь. Они услышали, как он зовет мальчика. Джон последовал за ним, чувствуя себя странно выведенным из равновесия манерами Херити.

«Какое мне дело до того, как он ведет себя со священником?» – думал Джон.

Он размышлял таким образом, когда они попрощались и пошли вверх по склону холма к тропинке, выходящей на сельскую дорогу.

Когда они зашли за деревья и больше не видели домиков, Херити объявил остановку. Небо уже посветлело, над головой виднелись даже просветы голубизны. Джон посмотрел назад, откуда они пришли, потом на Херити, который рылся в своем зеленом рюкзаке. Наконец, Херити извлек небольшой револьвер с коротким стволом и коробку патронов. Револьвер блестел от смазки.

– Это подарок от мистера Мерфи, – сказал Херити. – Это всего лишь пятизарядный «смит-вессон», но он как раз поместится в твоем кармане, Джон. В наши дни лучше быть вооруженным.

Джон принял револьвер, чувствуя его промасленный холодок.

– В задний карман, и натяни сверху свитер, – сказал Херити. – Сейчас, вот так.

– Тебе это дал Мерфи? – спросил Джон.

Херити подал ему коробочку с патронами.

– Да. Положи это в свой боковой карман. Там было два, и Гэннон о них не знал. Второй был огромный, как монстр, кольт, ты не захотел бы носить его. Он тяжелый, как ванна со свинцом, и не такой удобный. – Херити вернул свой рюкзак на плечо и начал поворачиваться, но остановился, так как сзади прозвучал выстрел.

Отец Майкл резко развернулся и хотел бежать назад к домам, но Херити остановил его, твердо ухватив за руку. Священник попытался разжать пальцы Херити.

– Им может быть нужна наша помощь, Джозеф!

– Сначала хорошенько подумайте, отец. Каковы возможные варианты?

– Что вы…

– Еще одна свинья? – спросил Херити. – Я вернул им все их оружие и патроны. Если это свиная, отлично! Вечером у них будет прекрасный ужин, и мистер Гэннон приготовит его. Если это чужаки, то наши друзья хорошо вооружены. И напоминаю вам, что это был пистолетный выстрел.

Отец Майкл опасливо осмотрелся, прислушиваясь. В окружающем лесу было тихо, не слышно даже птиц, а долина внизу, все еще покрытая утренним туманом, была погружена в первозданное молчание.

– Если это Гэннон покончил со своими несчастьями, вы все равно не будете молиться за него, – сказал Херити.

– Вы жестокий человек, Джозеф.

– Это было замечено и лучшими, чем вы, людьми. – Херити отвернулся и пошел к дороге. – А теперь идем.

Неразговаривающий мальчик придвинулся к отцу Майклу, потянул его за руку и посмотрел вслед Херити.

Точно зачарованный, Джон наблюдал, как нерешительность в отце Майкле становится покорностью. Священник позволил мальчику вести себя по тропинке вслед за Херити.

Джон пристроился сзади, ощущая в заднем кармане тяжесть пистолета. Почему Херити дал ему оружие? Было ли это доверием? Правильно ли Гэннон оценил ситуацию? Действительно ли Херити был назначен, чтобы эскортировать Джона до лаборатории в Киллале? Тогда почему он не сказал этого? И зачем с ними шли священник и мальчик?

Херити остановился на дороге, ожидая их. Он посмотрел налево, где дорога шла вровень с дном долины, поворачивая к следующему, поросшему деревьями перевалу у верхнего конца.

Джон остановился рядом с Херити и почувствовал, что захвачен этой размытой перспективой, форма ландшафта сама управляла движениями его глаз – заплаты обработанной земли и рощи на средней дистанции, ручей с поросшими ивняком берегами, потом более отдаленные поля, и так до тонкой ленты дороги, ведущей на следующий перевал. Облака на востоке окаймляли сцену розоватым цветом.

Херити сказал:

– Эта земля держит нашу историю на своей ладони. – Он указал рукой. – Этот перевал – через него прошло жалкое отступление армии О'Салливэна.

Нечто в тоне Херити захватило Джона, заставляя его видеть эту землю глазами Херити – место, где армии маршировали взад и вперед и где, не так давно, люди, за которыми охотились «черно-рыжие», бежали во тьме, чтоб найти укрытие в домиках бедняков. Дедушка Джек Мак-Карти рассказывал эту историю много раз, всегда заканчивая ее так: «Это судьба ирландца, быть гонимым от одного несчастья к другому».

Отец Майкл обошел Херити и резво направился по дороге. Мальчик время от времени делал пробежку, иногда подпрыгивая, чтобы сорвать лист с нависающей ветви.

Херити ждал до тех пор, пока они не ушли вперед почти на сто метров, затем кивнул Джону и последовал за ними.

– Безопасней будет сохранять некоторую дистанцию между нами, – сказал он. Он махнул автоматом в направлении вырвавшейся вперед пары. – Посмотри на этого сумасшедшего священника. Ты знаешь, что он хочет сделать из парня еще одного черносутанника? А парень, он хочет только, чтобы его покойная мать вернулась к нему, как Лазарь из могилы.

Наблюдая краем глаза за Джоном, Херити ожидал, какой будет эффект от этих слов. Ничего не было. Ну что ж, когда-нибудь совсем скоро, перчатки должны быть сняты. Он подумал о сообщении, которое он оставил у Вика Мерфи, чтобы тот передал его конной почтой Финна Садала для пересылки в Дублин.

«Я убедил его, что ему полностью доверяют. Теперь мы проведем его мимо дома Маккрея и посмотрим, как это на него подействует. Попытается ли он распространить чуму? Передайте весточку Лиаму и предупредите его быть начеку, когда он будет проходить мимо нас».

Пусть Кевин О'Доннел думает о хитрости этого плана!

– Почему ты все время называешь отца Майкла сумасшедшим? – спросил Джон, вспоминая покрытую рясой фигуру в хижине, где он получил одежду. Неужели сейчас все священники сошли с ума?

– Потому что он безумен, как шляпник! – сказал Херити. – У меня есть друг, Лиам Каллен, так он называет их всех «Лакенами Литургии», а он человек, который любит щегольнуть любопытной фразой.

– Лакены Литургии? – спросил Джон. – И что это… – он запнулся, споткнувшись о камень, затем снова поймал равновесие.

– Ты не слышал о «монстре Лакене»? Том, который приказал начать атаку Кавалерийской Бригаде? Его не надо путать с Патриком Сарсфилдом, графом Лакена, который защищал Лимерик после Бойна. Когда он увел свою Ирландскую Бригаду к королю Луи во Францию, они разгромили Колдстримскую Гвардию в битве у Фонтене.

– «Дикие Гуси», – сказал Джон.

– А-а, так ты знаешь о Бригаде. Но Лиам имеет в виду другого Лакена, того, который согнал сорок тысяч ирландских фермеров с их земли – большинство из них на верную смерть. И что же увековечила английская история? Шестьсот английских мерзавцев, причем глупых настолько, чтобы выполнять приказы такого ужасного человека!

– Ну и что же здесь общего со священниками?

– Разве ты не слышал, как они цитируют священное писание в ответ на наше отчаяние и разрушения? Покорность! «В долину смерти», – он говорит. Туда мы и идем! «Оставьте землю свою», – говорит тот зверь. И мы убираемся! Они все ведут нас к самоубийству и не станут даже молиться за нас. Как тупые овцы, мы говорим им: «Дайте нам место, чтобы выкопать себе могилы». Лиам прав: Лакены Литургии.

Джон посмотрел на низкую поросль слева, каменная стена здесь была покрыта лишайником. Как внимательно Херити следит за ним. Что Херити ищет?

– Только те, кто дают отпор, заслужили наши слезы, – сказал Херити. – У тебя есть воля, чтобы давать отпор, Джон?

Джон с трудом проглотил ком в горле, затем ответил:

– Ты видишь, я здесь. Я не обязан был ехать.

«А все-таки был обязан», – думал он.

Удивительно, но Херити, казалось, был тронут ответом Джона. Он похлопал Джона по плечу.

– Это правда. Ты здесь, с нами.

«А почему ты здесь?»

Херити потряс головой, зная, что он должен исходить из предположения, что это О'Нейл, сам Безумец. И если бы он сам был О'Нейлом… Херити заставил себя взглянуть правде в глаза.

«Бомба, которую мы сделали, убила его жену и близнецов. Он дал сдачи, прокляни Господи его душу!»

Некоторое время спустя Херити начал мурлыкать мелодию, потом запел:

Моя чернушка Розалин, Не плачь и не грусти!

Ушли монахи в океан, Теперь они в пути!

Он прервал песню и бросил испытующий взгляд на Джона, эту лысую голову, обрисованную на фоне тумана, худое, заросшее лицо, выражение которого совершенно не изменилось.

Вздохнув, Херити некоторое время шел молча, потом прибавил шагу, вынуждая Джона ускорить шаг, чтобы держаться рядом.

– Монахи ходят везде, – сказал Херити, кивнув в направлении одетой в черное фигуры впереди. – И в их мешках совсем не вино папы римского. Хотя сейчас я не отказался бы и от испанского пива, чтобы оно дало мне надежду и развеселило сердце.

36

Теперь вы знаете, что вызвало мой гнев.

И не сомневайтесь! Вспоминайте чаще о непроходимом невежестве ирландцев и англичан, их массовом стремлении причинять друг другу страдания. Вспоминайте кровавую руку Ливии с ее тренировочными лагерями для террористов и доступным оружием. Как могу я терпеть существование таких глупцов?

Джон Рой О'Нейл, письмо второе

Большая часть хаддерсфилдской администрации и исследователей собиралась в зал заседаний административного корпуса на утреннюю встречу с Рупертом Стоунером. Люди двигались по тротуарам с опасно наклоненными вперед зонтиками, стараясь, где это возможно, держаться в укрытии, чтобы скрыться от легкого дождя, начавшегося где-то на рассвете.

Стоунер появился на сорок минут раньше и заставил Викомб-Финча предварительно позвонить своим заместителям и Бекетту, а потом мчаться бегом из своего рабочего кабинета. Он явился, запыхавшись, его твидовый пиджак темнел от дождя, попавшего под зонт. К счастью, его секретари приготовили кофе со сладкими булочками, и у них со Стоунером наступил короткий антракт, во время которого они вспоминали старые школьные времена: Уай и Стоуни.

Викомб-Финч думал, что Стоунер не изменился к лучшему со времени их учебы в старших классах, когда они готовились стать привилегированными носителями бремени цивилизации. Стоунер тогда был коренастым румяным юношей с всклокоченными волосами цвета, приближавшегося к темно-песочному. У него было, скорее, каменное лицо с бледно-голубыми, холодными наблюдательными глазами. Стоунер сохранил румянец, волосы его все еще были всклокочены, хотя теперь это было больше похоже на рассчитанный эффект. Глаза его были еще более холодными. Детское прозвище Стоунера подходило к нему теперь еще больше: камень затвердел.

– Мы собираем людей в зале, Стоуни, – сказал Викомб-Финч. – Они уже, наверное, там. Я поговорил с Биллом Бекеттом, он тоже должен там быть.

– Этот американский парень? – Стоунер разговаривал глубоким баритоном, в котором слышались признаки специальной тренировки.

– Действительно, примечательный тип, – сказал Викомб-Финч. – Он хорош, когда надо сделать нашу работу понятной другим.

– Он может сообщить что-нибудь конкретное?

«Вот оно!» – подумал Викомб-Финч.

Он почувствовал неожиданную тишину заместителей у стола с кофе и булочками, затем сказал:

– Я оставлю это ему.

– Когда я приехал, то ожидал, что найду тебя здесь, в кабинете, – сказал Стоунер.

– У меня есть рабочий кабинет в одном из лабораторных корпусов, – пояснил Викомб-Финч. – Утро – прекрасное время, чтобы внести и мой личный вклад.

– И каков же этот твой личный вклад? – спросил Стоунер.

– Я боюсь, сегодняшнее утро было занято телефонной конференцией с моим партнером в Ирландии.

– Доэни? Не доверяй этому сукину сыну!

– Ну что ж, он дал кое-какую интересную информацию сегодня утром. – Викомб-Финч продолжил, повторяя сообщение Доэни о подозреваемом Джоне Рое О'Нейле.

– И ты считаешь эту историю достойной доверия? – задал вопрос Стоунер.

– Ученый всегда ждет доказательств, – сказал Викомб-Финч. – Кстати, я думаю, мои люди уже все собрались. Может быть, пройдем в зал?

Викомб-Финч кивнул заместителю, который возглавил шествие, открывая двойные двери перед администраторами.

Зал представлял собой мягкое скромное помещение, выдержанное в стиле курительной комнаты лондонского клуба, только обширнее. Темная деревянная обшивка, стены над которой были покрыты тканью с каштановым рисунком, шла по периметру, нарушаясь только в местах четырех окон, закрытых теперь подходящими по цвету шторами, и большого мраморного камина, в котором мерцал настоящий огонь. С одной стороны камина стояли глубокие кожаные кресла красно-коричневого оттенка, длинный, как в трапезной монастыря, стол из блестящего красного дерева и напольные пепельницы на тяжелых бронзовых подставках. Свет исходил из четырех канделябров, которые, как шутил персонал, были сделаны по подобию космического корабля в «Близких встречах», и из установленных по периметру направленных стенных светильников, сфокусированных на стол, за которым уселся Бекетт с тремя папками бумаг. Большая часть остального персонала уже расселась на стульях подальше от стола, явно стараясь не попасть в центр внимания.

«Вести распространяются», – подумал Викомб-Финч.

Когда процессия из официального кабинета вошла, Бекетт живо поднялся со стула. В комнате раздался приглушенный шум. Несколько человек прокашлялись.

«Этим утром Бекетт был похож на розоволицего школьника», – думал Викомб-Финч. Очень обманчивая внешность. Было мало времени, чтобы ввести его в курс дела, но Викомб-Финч считал, что Бекетт понял всю деликатность ситуации.

Викомб-Финч представил присутствующих. Стоунер и Бекетт коротко пожали руки через стол. Кресла для Стоунера и директора были ненавязчиво принесены заместителями, которые потом ушли в отдаленную часть помещения.

Тридцать один человек собрался здесь, отметил Викомб-Финч, молча пересчитав присутствующих. Он не собирался делать вступлений. Может быть, позже. Этим утром здесь собрались не просто любопытные, чтоб встретиться с начальством. Усаживаясь в кресло рядом со Стоунером, он занялся прикуриванием трубки с длинным черенком. Как по волшебству, появилась пепельница, выдвинутая рукой кого-то сзади. Викомб-Финч взмахом руки отослал заместителя, с намеренной серьезностью прислонил свою золотую зажигалку к пепельнице, затем сказал:

– Ну что ж, Стоуни, я не знаю, насколько хорошо ты разбираешься в нашей…

– Уай, давай оставим этот научно-таинственный подход, а? – прервал Стоунер.

Бекетт наклонил голову, голос его прозвучал обманчиво холодно.

– Слова директора были данью вежливости и вполне уместны.

«Ага, – подумал Викомб-Финч. – У Бекетта появился объект для раздражения. Это должно быть интересным, по меньшей мере».

– В самом деле? – слова Стоунера падали, как куски льда.

– Я бы не сказал этого, если бы так не было в самом деле, – сказал Бекетт. – Не зная, насколько хорошо вы понимаете суть нашей работы, мы не можем ввести вас в курс дела. В самом начале я бы хотел сказать, что нет ничего зазорного в том, чтобы быть неосведомленным в нашей работе. Виноваты только те, кто остается неосведомленным, когда у него есть возможность поучиться.

«Отлично сказано, старик!» – подумал Викомб-Финч.

Стоунер откинулся в своем кресле с непроницаемым лицом, только легкое подрагивание какого-то мускула на шее выдавало его эмоции.

– Я всегда слышал, что янки – бесцеремонные и импульсивные люди, – сказал он. – Продолжайте же исправлять мою неосведомленность.

Бекетт выпрямился.

«Догматический подход – это то, что нужно этому сукиному сыну, – подумал он. – Выведи его из равновесия и держи в этом состоянии. Викомб-Финч сказал, что он слаб в естественных науках, силен только в математике. У Стоунера будет чувство неполноценности». Бекетт намеренно медленно открыл папки и разложил бумаги перед собой.

– В настоящее время мы сконцентрировали внимание на энзимо-ингибиторных характеристиках болезни, – сказал Бекетт. – Вы, несомненно, слышали о работе канадской группы. Мы особенно ей заинтересованы, потому что отсутствие какого-либо энзима может привести к отсутствию соответствующей кислоты, а изменение в одной аминокислоте из трехсот существующих может вызвать фатальные последствия. Мы уверены, что О'Нейл заблокировал определенные аминокислоты, связав структуры, которые их вырабатывают.

– Я читал канадский отчет, – сказал Стоунер.

«Понял ли ты его?» – задал себе вопрос Бекетт. Вслух он сказал:

– Хорошо. Значит, как вы понимаете, мы исходили из того, что эта болезнь вызывает нечто вроде преждевременного старения, настолько быстрого, что не остается даже времени для многих обычных побочных проявлений. Обращаю ваше внимание на белые пятна на конечностях. Весьма примечательно.

– Гены, управляющие старением? – спросил Стоунер голосом, в котором неожиданно появилось напряженное любопытство.

– Действие гена связано с формированием особенного энзима, протеина, – сказал Бекетт. – Гены управляют составлением определенных протеинов из аминокислот. Возникновение ситуации, когда какие-то комбинации ДНК не могут производить соответствующие аминокислоты, будет смертельной болезнью.

– Я слышал также упоминание о РНК, – сказал Стоунер.

– РНК и ДНК относятся друг к другу как шаблон и конечный продукт, – пояснил Бекетт. – Как литейная форма и выходящая из нее отливка. Зараженный хозяин производит протеин под диктовку РНК. Когда бактериальные вирусы заражают бактерию, формируется РНК, похожая на ДНК вируса, а не ДНК хозяина. Последовательность нуклеотидов в новой молекуле РНК дополняет РНК вируса.

– Он передал эту вещь при помощи вируса? – спросил Стоунер.

– Он сформировал новую бактерию с новым вирусом. Очень тонкие перестановки в очень тонких структурах. Это было великолепное достижение.

– У меня не вызывают радости похвалы этому человеку, – сказал Стоунер бесцветным голосом.

Бекетт пожал плечами. Если человек не понимает, то он не понимает. Он продолжил:

– О'Нейл создал субклеточные организмы, плазмоиды с заданными характеристиками связывания, подвязав их к ключевым местам рекомбинационного процесса. Если бы дела не приняли такой оборот, его работа принесла бы ему Нобелевскую премию. Чистый гений, но движимый темной стороной человеческой мотивации.

Стоунер пропустил эти слова без комментариев. Он сказал:

– Вы упомянули нуклеотиды.

– Нуклеиновые кислоты – это молекулы, в которых записан код. Они управляют производством протеинов и содержат ключ к наследственности. Как и протеины, нуклеиновые кислоты являются сложными полимерами.

– До меня дошел слух, что вы нашли ошибку в чем-то, что называют «теорией молнии», – сказал Стоунер.

Викомб-Финч бросил на Стоунера жесткий взгляд. Так значит, у него все-таки есть шпионы в Хаддерсфилдском центре! Или на телефонной станции.

– ДНК – это двойная молекула, у которой одна цепочка свернута вокруг другой в форме спирали, – пояснил Бекетт. – Это искривленная структура, которая изгибается сама вокруг себя специальным образом. Мы думаем, что эта кривизна крайне важна.

– Каким образом?

– Сцепленные участки соединяются в соответствии с их внутренним строением. Кривизна – это ключ к этому строению.

– Разумно, – согласился Стоунер.

– Мы полагаем, что связи в этой структуре похожи скорее на непромокаемый плащ, – сказал Бекетт. – Сначала одна группа связей, а затем вторая, перекрывающая группа.

– Что убивает эту чуму? – спросил Стоунер. – Кроме огня, разумеется.

– Сильная концентрация озона, по-видимому, ингибирует ее. Однако рост ее имеет взрывной характер, как у мужчин, так и у женщин. Сказать, что она биологически активна – это недооценить положение дел.

Стоунер потянул себя за нижнюю губу.

– Какие необходимые вещества она блокирует?

– Мы думаем, что, среди прочих, вазопрессин.

– Это существенно для жизни, да?

Бекетт кивнул.

– Это правда, что чума убивает гермафродитов? – Стоунер произнес слово «гермафродит» так, как будто это была особенно грязная вещь.

– Да, настоящих гермафродитов, – подтвердил Бекетт. – Это наводит на определенные мысли, не так ли?

– Я думал, что получающееся в результате общество может состоять из ярко выраженных мужских и женских особей, а гермафродиты большей частью вымрут. – Он прокашлялся. – Все это очень интересно, но я не услышал ничего действительно нового, ничего, указывающего на яркий прорыв.

– Мы все еще собираем данные, – сказал Бекетт. – Например, мы проводим параллельную линию исследований некоторых симптомов чумы, аналогичных симптомам при нейропении.

– Нейро… что? – переспросил Стоунер.

Викомб-Финч пристально посмотрел на Бекетта. Это было что-то новое!

– Нейропения, – сказал Бекетт, замечая, что веки Стоунера опустились в раздумье. – Нейрофилы – это гранулярные лейкоциты с ядром, имеющим от трех до пяти углублений, связанных с хроматином. Цитоплазма нейрофилов содержит очень мелкие гранулы. Они являются частью первой линии защиты тела от бактериального вторжения. Эта болезнь может иметь генетическое происхождение.

«Для Стоуни он слишком вдается в технические детали», – подумал Викомб-Финч, однако эта новость была захватывающей. Он сказал:

– Ты получил эти данные из вскрытия Фосс?

Бекетт некоторое время молчал, глядя вниз на лежащие перед ним бумаги, но не видя их. Затем он продолжил:

– Ариена дала нам перед смертью огромный объем сведений.

– Это была доктор Ариена