Влюбленные антиподы (fb2)

- Влюбленные антиподы 1.15 Мб, 334с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Ольга Горышина

Настройки текста:



Глава 1 "Торт"

У подруг как обычно бывает: одна красивая, другая умная, но в этот раз Тася заставила меня почувствовать себя полной дурой.


— Ой…

Я даже не смогла произнести долбанное "извините"… Я даже не могла отвернуться. Так и пялилась на наш дачный диван, пока пятилась к двери, не в силах отвести глаз от крупных пальцев соседа, которые прижимали к своим чреслам голую задницу моей школьной подруги.

Я не специально выбрала слово "чресла" — их выдал мой закипевший мозг, а лучше бы заставил меня вовремя закрыть глаза, а не за дверью, после щелчка замка.

Я зажмурилась до боли и выдохнула. Они знакомы два часа. Два часа! По телу пробежала дрожь. Дрожь негодования! Хозяйка ушла на каких-то там полчаса за козьим молоком, а они…

Я шагнула в сторону кухни и рухнула на стул, ближайший к двери. А что мне оставалось? Это моя дача… Не оставлю же я этих двоих тут одних!

— Хочешь еще торта?

Да, почти забыла… Нас здесь четверо. Еще одна девушка. Кристина. Сокурсница моей бывшей одноклассницы. Я больше не могла называть Тасю подругой. Да трахайся с кем хочешь, только не в мой день рождения и не с моим другом детства. И главное — не на моей даче!

— Так хочешь или не хочешь?

— Не знаю! — заорала я в голос и прикусила язык.

Не хочу, потому что противно. И от торта тоже, ведь его купила Тася. Хороший подарок! Нет, подарок был другой. Она решила поиграть в фею-крестную и показать мне море, которого я никогда не видела. За свой счет, потому что на моем счету ничего не было. Вернее, не оставалось — скудная зарплата шла в общий котёл. Кормили семью бабушка и я. Сестра еще школьница, приблудному папе на наше существование плевать, а у мамы последнее время слишком много проблем со здоровьем, потому вся ее зарплата уходит на врачей, якобы в нашей стране бесплатных.

— Брат тащит меня в Хорватию, но зная его, не сомневаюсь, что Кузька бросит меня там одну, — заявила Тася месяц назад. — Поехали со мной? Всего десять дней. В твоём магазине должен же быть отпуск?

Должен. Только я брала уже пару недель, чтобы подтянуть хвосты по учебе. Зачем мне вообще отпуск? На даче сидеть? Мне деньги нужнее!

— У меня нет денег, — ответила я коротко и ясно.

— Я знаю.

Кто бы сомневался! Наверное, это и был залог нашей дружбы. Был. Сейчас есть Майя, сокурсница, ее поля ягодка. Обеспеченная всем и вся родителями.

Зачем Тася приволокла ее на мой день рождения?

И зачем вообще продолжает со мной общаться? Теперь списывать не надо.

И зачем потащила меня на дачу? Чтобы еще раз ткнуть носом в покосившееся крыльцо? Бабушке из-за сабантуя пришлось уехать в город, чтобы "не смущать молодежь"… Ее слова!

Такую молодежь ничем не смутишь! Ни один не вышел. Спокойно заканчивают свое дело… Как потом сесть на этот диван? Он не кожаный, не протрешь антибактериальными салфетками!

— Ну?

А? Что? Торт? Нет, не хочу…

— Ешь сама, если хочешь. Я не люблю манговый мусс.

Елы-палы, это мой любимый торт! И Тася это прекрасно знала. Она все про меня знает, а я, получается, ничего. Даже то, что родители подарили ей шикарную белую бээмвуху… День рождения у нее на две недели раньше моего. Мне родственники подарили два приличных купальника — подобным не хвастаются. А вот шикарной тачкой Тася обязана была похвастаться. До этого она рассекала на пежо. Может, ей все едино? Как мне — недосягаемо. Я и торт в Метрополе не покупаю. Хотя этот, кажется, откуда-то еще покруче будет… Не разглядеть этикетку… Хотя какая разница? Я туда сама не пойду.

— Классная машина, — сказал сосед Андрей, работавший, кстати, автослесарем. — Только сыпется жутко.

— Модель устаревает раньше, — усмехнулась хозяйка белоснежного, чуть запылившегося от раздолбанной дачной дороги, авто.

— А можно почувствовать ее на ощупь?

Андрей всегда был наглым. В детстве мог прийти и сожрать все шоколадные конфеты в вазочке! А я потом врала маме, что это мы вдвоем… Зачем? Не хотела, чтобы мои о нем плохо думали…

А как сейчас я должна о нем думать? Машину Тася ему не дала. Зато себя — пожалуйста!

— Блин, когда я еще такую машинку покатаю на трассе, а то только из бокса в бокс перегоняю, — не унимался в начале вынужденного знакомства Андрюха.

Вылез на дорогу, когда мы подъехали. Видимо, хотел узнать, с кем я… С кем я ему изменяю, ухажёр хренов!

— Значит, такая твоя судьба, — отрезала уже Кристина, кривя накаченные губки.

И тогда мне стало жаль Андрюху, и я пригласила его за стол, поймав недоуменные взгляды принцесс. Ну что делать, раз со свинопаской связались! Андрюху я знаю даже дольше Таси, еще до школы. И он чуть… Чуть не стал у меня первым. Хорошо, что бабушка в тот день перекормила меня ужином и пиво не подействовало… А на Тасю видимо подействовал Теннесси, который она притащила к торту. И на него тоже?

Что парням нужно для счастья — крутая тачка и… чтобы та самая часть тела стояла. Тачки у Андрюхи не было, а с этим делом, как понимаю, у него полный порядок.

— Ты пойдешь? — спросила вдруг Тасина подружка.

— Куда?

Я, кажется, только вернулась. С молоком! О чем она? Я даже повернулась в сторону стола, заставленного чашками и грязными блюдами. Если не пойму слов, то, может, хотя бы жесты разберу…

— Трахаться. Куда ж еще… Я уже. Так что теперь твоя очередь…

Как? Обе? И уже? Меня не было всего полчаса! Вашу мать… Что тут произошло? Нет, понятно, что у них было, но на какой скорости? Сверхзвуковой? Или баба сверху — это быстрее? Я не в курсе как бы…

— Можете по второму разу сходить, — бросила я и вышла во двор.

Е… Ох, сколько "ё" было в моем вздохе. Е-Е-Е… Говорят, после Битлов англичане добавили это слово в словарь. Сама не видела, но учителю поверила. А ё-ё-ё в любом словаре русского языка было, кажется, всегда. Ну как так… Это же мой день рождения! Пойду, что ли, молоком с горя напьюсь!

Глава 2 "Звонок"

В прихожей я чуть не споткнулась об эту чертову банку с молоком. Как вошла тогда, так сразу же услышала звонок — телефон стоял на зарядке в комнате, где они… Ну в общем, где они… А кто звонил, так и не узнала. Хотя легко можно догадаться — мама проверяет, все ли у нас хорошо. Надо перезвонить, чтобы дома не нервничали.

Краем глаза заметив обеих подружек за бывшим праздничным столом, я постучала три раза в закрытую дверь злополучной комнаты.

— Ты что стучишься-то? — громко хохотнула Тася.

Сомнений нет — дорогой подарочный коньяк допит без меня.

— Входи, Даш! — послышался из-за двери глухой голос Андрюхи, и я, так ничего и не ответив Таське, распахнула дверь. Чуть ли не ногой.

Все прибрано, вашу мать. Но вонища… Коньяк и… Презервативы, наверное.

— Открой окно! — скомандовала я, и Андрюха подскочил с дивана.

Но обернулся, так и не дойдя до окна.

— Даша, чего таким тоном?

— До тебя когда-нибудь, может, и дойдет, почему.

Он сжал губы, но даже не моргнул. Мое сердце подпрыгнуло к самому горлу и теперь рвалось наружу… Рыданиями.

— Ну прости… — Странно, что он руками для пущей важности не развёл! — Пришла б минут на десять позже…

— Открой окно! — уже визжала я на последнем издыхании.

Однако Андрюха по-прежнему не двигался с места.

— Даш, я не знал, что захотят обе.

Голос спокойный. Танки бы из таких людей делать!

— Какая разница… Обе или одна…

Мне действительно уже ничего не было важно… Только бы он ушел.

— Окно!

— Даш, они меня, как резиновый член использовали, ну честно… — продолжал бубнить этот идиот.

— Ты чё, глухой? — орала я уже во весь голос. — Окно открой, я сказала! И вон отсюда!

Придурок наконец дошёл до окна. Но вдруг развернулся и вытащил из кармана ключ от белого монстра.

Я ахнула: откуда? И сделала это, видимо, в голос…

— Спрячь от греха подальше.

Он бросил ключ, и я его поймала прямо на ладонь. И так же машинально сунула в карман джинсов.

— Покататься разрешили? — почти прошипела я. — По пьяни…

Андрюха хмыкнул:

— Нафиг надо. И я ж не пил. Я трезвый. Одна стопка…

Он замолчал. С чего, не знаю. Может, прочитал что-то нехорошее у меня на лице.

— Вдруг она вздумает уехать. Спрячь ключ. И можешь продолжать на меня… Ну, будто он у меня…

Я кивнула. Нервно. Очень.

— Можно свалить? — Голова тряслась, точно на пружине. — Так и вали! Вали отсюда!

Я орала. Как ненормальная. Хотела успокоиться и не могла.

— Убирайся! Пошел вон!

Могла даже ударить. Или убить… Взглядом.

Андрюха вскинул голову, сунул обе руки в карманы, расставил ноги… Будто принял решение обороняться.

— Злишься, что на тебя не хватило? Так я могу и с тобой…

У меня не хватило в груди воздуха, чтобы запустить в дебила каким-нибудь смачным словцом. А сделал бы хоть один шаг в мою сторону, не постеснялась бы — врезала между ног или по ногам, да под зад ногой. И пусть разгибается до утра под нашим крыльцом и ползет через дорогу к себе домой.

Но тут у меня за спиной распахнулась дверь — у девок, кажись, лопнули барабанные перепонки.

— Что ты орешь, идиотка?

В дверях стояла Кристина. Тася, видимо, стоять уже не могла. Я оказалась в тот момент у стены с розеткой, потому сумела одним рывком сорвать телефон с зарядке и, оттолкнув губошлепку плечом, вылететь в прихожую, а потом, перепрыгнув через банку с молоком, дальше на улицу.

Я включила телефон почти уже у забора и ахнула: четыре пропущенных звонка с незнакомого номера плюс эсэмэски. С них я и начала. Текст сообщений не особо отличался друг от друга. Отправитель подписался Кузьмой. Хотя и без подписи все было понятно: моя сестра с тобой? Непонятно было другое: моя машина еще цела? И — позвони мне.

Я сразу перезвонила.

— Президенту на горячую линию легче дозвониться! — то ли заорал, то ли зарычал брат Таси. — Вы где?

— У меня на даче, — пролепетала я, все еще чуть-чуть огретая его сообщением, точно обухом. — С машиной все в порядке.

До меня дошло, что машина не Таси. Впрочем, она и не называла ее своей. Это я так решила.

— А Таська как?

Я замялась и тут же получила сухой приказ:

— Забери у нее ключи.

— Уже забрала, — не дала я ему даже договорить.

Зачем так много слов, так много треска? Ты разве не брат ей, а я разве не… подруга. Больше, видимо, нет. Я обернулась на шум. Это Кристина шарахнула входной дверью.

— Скажи своему козлу, чтобы вернул ключи! — заорала она через весь огород. — Мы хотим уехать.

— Как? — ахнула я, не убирая телефона от уха. — Тася же пьяная, и ты…

— Я не пила! — заявила Кристина еще громче, будто у меня с памятью не то: при мне она точно выпила две рюмки.

— Даша, скинь адрес дачи! — заорал мне в ухо Кузьма.

Так громко, что я чуть телефон не выронила.

— Я тебе перезвоню…

Он слышал нашу перепалку с Кристиной, но она не могла слышать его, и я не хотела, чтобы кто-то из девчонок узнал, кто был у меня на телефоне.

— Разбирайтесь с ним сами!

Я стояла у калитки, потому просто выскочила на дорогу и заторопилась к повороту на речку, шумно загребая кедами гравий. Ну и сжимая в руке орущий телефон. Наконец, отойдя на безопасное расстояние, я перезвонила Кузьме. Получив исповедь, я принялась объяснять ему, как до нас добраться. Он сказал, что перезвонит мне из такси за полным инструктажем. Да как я буду объяснять дорогу…

— Как миленькая! — рявкнул Кузьма. — Это из-за тебя она взяла без спроса мою машину. У этой козы нет доверенности.

— Почему из-за меня? — перекрыла я вопросом его последнюю фразу.

— У подружки спроси! Все. Давай. За машину спрошу с тебя!

И Кузьма мгновенно отключился, поэтому не услышал в свой адрес ни козла, ни другого обращения — уже покрепче…

Я проверила карман: ключ на месте. Что, мне у речки теперь сидеть? Как Алёнушка на камушке. И ждать принца… без белого коня. Идти на дачу страшно.

Глава 3 "Обида"

Принцы для принцесс, а нам, смертным, достаются одни лишь идиоты… Которые нагло нас достают. Но и я умная дура — нашла, где прятаться. Впрочем, я не думала, что меня станут искать… Вернее, станет… Андрюха!

В нашем дачном посёлке все дороги ведут к речке, к лягушатнику и броду, где давным-давно во время войны переправлялись немецкие танки. Сейчас я была так же рада Андрюхе, как и наши деды гребаным фрицам! Мне его хотелось убить. Придушить голыми руками. И я сжала кулаки.

— Чего тебе надо?

Я вскочила с камня и приготовилась дать отпор на любое его слово. Конечно, потрахаться предложил не Андрюха, но он ведь не отказался, сволочь! В мой день, в мой день рождения… Прийти на пять минут позже… Я что, в его глазах настолько тупая, что ничего бы не заметила? Он так думает? Правда, что ли?

— Даш, ты чего убежала?

Боже, это не я, это он тупой! Совсем не понимает, как больно меня ударил… Ну, у меня в магазине продавщицы-птушницы не лучше, но у него, типа, колледж за плечами. Но, видимо, гайки в собственных мозгах Андрюха подкрутить не в силах.

— Я же сказала: когда-нибудь поймешь. Сейчас объяснять тебе что-либо бесполезно…

На удивление, голос мой прозвучал ровно. Абсолютно спокойно. Мне бы час продержаться. Потом я отдам Кузьме ключи от машины вместе с его сестрой и ее подружкой. Все… Мама давно советовала прекратить общаться с Тихоновыми. Вот и прекращу. Со всеми разом!

Легко говорить, да тяжело принять, что у меня больше нет подруги. Ее, наверное, давно уже не было, но я, разрываясь между учёбой и работой, этого не замечала. Или не хотела замечать. А сейчас судьба не оставила мне выбора. Факты. Жестокие факты надавали мне прилюдно пощечин.

Обидно… Как же обидно! Настоящая… Да даже просто подруга никогда бы не устроила подобное в день рождения. Или зачинщицей была Кристина? Впрочем, без разницы! Тася ведь согласилась… Не раздумывая. Думать им было некогда! И этому козлу тоже! А я… Я готова была разреветься от обиды. И потому сильно заморгала.

— Даша…

Андрюха сделал шаг. Коснулся моего плеча. И я вздрогнула. От отвращения: руки, небось, после этих дур не помыл… И взвизгнула:

— Убери от меня руки!

А потом еще злее:

— Уходи! Не хочу тебя видеть!

Я снова орала! В голос. Уже без визга. Но на повторной просьбе голос, увы, сорвался, губы задрожали и… Черт! Андрюха схватил меня за плечи. Сильно. Думала, встряхнет, как мокрое белье. Нет, притянул к груди… Хорошо, не к губам!

Я уперлась в него руками. Рывок — и свобода.

— Не понял меня?!

Да как этому дураку понять!

— Даш, ну не надо…

Не надо меня трогать! Не надо! Я почти колошматила его. Почти… Или все же ударила — иначе с чего вдруг он схватил меня за запястья.

— Забудь… Просто забудь, — затараторил он хриплым шепотом. — Веришь, что мне было противно? Ты не представляешь насколько… Я ведь просто хотел тебя позлить… И у меня получилось, верно? Ведь ты злишься не просто так, Даш?

И он не просто так сжал мне щеки, а чтобы поцеловать. Лучше бы держал за руки, а то я дала им волю. Толкнула его, а потом еще и саданула по щеке ногтем вместо звонкой пощечины — от моей ладони гад успел увернуться!

— Ну давай, бей! Сильнее! — он схватил меня за шею и снова впечатал в себя. — Давай!

Бить? Нет! Просто…

— Пусти!

Я уже почти бодала его — в живот. Аж изогнулась вся, но вырваться все никак не получалось.

— Дашка, хватит!

Андрей поставил мне подножку и повалил на траву. Я замерла… От неожиданности. И он тоже. К счастью!

— Прекрати, я тебе сказал!

Чего прекратить? Я не могла пошевелиться. Под ним. Виски похолодели. Мы у самой реки. С участков берег не просматривается: делай, что хочешь…

Его рука лежала у меня под грудью. А что если она поднимется вверх? А если поползет вниз? Это же уже было… Тогда он чуть не довёл дело до конца. И ему было семнадцать. Сейчас он куда сильнее…

— Пусти… — не узнавала я свой голос. Писк! — Пожалуйста…

Вторая рука тут же оказалась у меня на щеке. Большой палец скользнул к губам. Сейчас ладонь закроет мне рот и все… Сколько раз бабушка говорила — не ходи никуда с местными. Запугают так, что никому ничего не расскажешь… А сосед-то чем лучше? Тем, что в городе живёт? Он не пугал. Сама испугалась тогда и молчала. И сейчас онемела. Ни крика, ни вздоха.

— Даша, прости меня.

Палец вдавил мою кожу в стиснутые зубы. Неужели я даже не сумею пошевелиться?

— Я повел себя, как дурак, признаю… Хочешь знать, почему?

Я молчала. Я не владела ни одним мускулом своего тела… Какой там язык!

— Я подумал, а вдруг ты такая же… и тоже придёшь. Прости… Я дурак… Сказал же тебе…

Он отдернул от меня руку, точно обжегся. И я села. Не знаю, как… И принялась растирать локоть. Не знаю, зачем…

— Я все еще хочу тебя…

— Дурак! — не выкрикнула, но хотя бы буркнула я.

— Наверное…

Он усмехнулся и снова потянулся к моей груди, но я ударила его по руке. Звонко. Хотя ладонь у меня оказалась мокрой. Не от вечерней росы. От пережитого страха…

— Блин, Дашка, у тебя же никого нет!

— Есть! — почти уже кричала я.

— Врешь! Твоя мать давно бы рассказала моей…

— Что?

А чего… Они с тётей Тамарой действительно иногда перезваниваются.

— А то! — этот козел почти смеялся. — У тебя вообще кто-то был?

Я сжала влажные кулаки. Урод! Моральный! Он ведь и в городе меня доставал после дачной неудачи… Нес чушь… Не о любви, нет… Совсем не о ней… Говорил, что девкам в этом плане намного легче: позвони любому, тут же прибежит. А парням поди уломай бабу… Но тогда ему хотелось попробовать, а сейчас-то что ему от меня надо? После Таськи и губошлепки, к тому же?

— У меня есть парень! — прорычала я. — Оставь меня в покое!

— Зачем ты мне врешь? Нет у тебя никого. Иначе бы так не завелась… Боишься пробовать? А ты не бойся…

Он протянул руку, но промахнулся — я сумела завалиться на бок, а потом подтянуть ноги и вскочить.

— …

Кажется, придурок что-то сказал, но слова заглушила мелодия моего телефона.

— Ты где? — ответила я сразу, не заморачиваясь номером звонившего.

И не прогадала.

— Еще минут двадцать, — ответил Кузьма бодро и не зло. — Трасса пустая. Сможешь выйти на вашу главную дорогу?

— Могу подойти к мосту. Это сразу за поворотом. Там еще на столбе объявление про бетон или что-то в этом роде, — я смотрела в упор на Андрея, у которого уши превратились в локаторы, но Таськин брат говорил слишком тихо для подслушивания: — Там метров пятьсот будет узкая дорожка. Я встречу тебя сразу за мостом. Ты на какой машине?

— Яндекс-такси, не ошибешься. У тебя велик есть? Или там пешком можно? Тогда я машину на дороге отпущу…

— Ну… Тебе пешком всегда быстрее…

Я попыталась улыбнуться, но губы не слушались.

— Сейчас ползком, если только. Я полумарафон пробежал с утра. Давай лучше по телефону будешь руководить?

— Нет, Кузь, я тебя встречу…

Я замолчала. Он тоже. Кузь… Я его так никогда не называла. Последние два года я его вообще не видела. Откуда у него мой телефон? Хотя сейчас это не важно. Сейчас надо уйти… от реки.

— Хорошо, встречай… А я тебя узнаю?

Что бы такого ответить, чтобы Андрей не догадался о розыгрыше. Что?

Глава 4 "Букет"

— Я возьму с собой бутылку воды…

Господи, почему же мне пришлось так долго искать такой простой ответ?! Да, лучше бутылки может быть только газета "Правда" или журнал "Огонек", но их даже на чердаке не найдёшь с карманным фонариком! В кармане нынче лежит ключ и мятая сотня. Девяти еще нет. Так что успею до закрытия магазина… Если бегом. Для меня это будет не полу, а целый марафон… Только бы мёртвой не свалиться по дороге, под колеса или… к ногам!

— Спасибо за ключи, — обратилась я к Андрею, чтобы уйти с гордо поднятой головой после… После пережитого ужаса. — Кузя скажет тебе спасибо за спасенную машину.

Андрюха уже держал руки в карманах. Прятал кулаки? Плевать! Как же вовремя Кузьма позвонил! И вообще… приехал.

Сердце колотилось. Не столько от бега, а от всего того, от чего обычно еще и голова идет кругом. Но мне сейчас нужно успокоиться и… глотнуть воды. Денег как раз хватило на две бутылки, и одну я тут же, на ступеньках магазина, и выдула до последней капли.

Фу… Что-то сегодня совсем не мой день. Двадцать лет плюс один год, а мозгов нет, раз так вляпалась… Пусть этот день уже наконец закончится, и все уедут. И я тоже уеду, хоть и пообещала бабушке дождаться ее возвращения.

Да, замок на входной двери застревает, но воровать у нас все равно нечего… Да и некому сейчас, в июне. А одна тут я ночевать не стану. Андрей ведь никуда не собирается с дачи, а проверять, что у него на уме и в штанах, не очень хочется…

Поеду своим ходом. Просить Кузьму захватить меня в город не стану. Все — пошли они все куда подальше. Есть электричка на одиннадцать. Я даже успеваю в метро…

Бросив пустую пластиковую бутылку в урну, я тихим шагом двинулась по проселочной дороге. Пусть машины поднимают пыль — плевать. Мне все равно отмываться и отмываться от сегодняшнего дня, от моего дня рождения. Блин… Ну что этот козел делал на даче в четверг? В отпуске, что ли?

Я в отпуск не пойду. В субботу скажу, что планы изменились. У меня-то точно. Я никуда с Тасей не поеду… Впрочем, она со мной, наверное, тоже уже не горит особым желанием ехать. Кристина явно промыла ей мозги. Ну так и пусть едут вместе. Потерять деньги за мой билет им не страшно. Это для меня подобная сумма равна двум зарплатам и жилью на голодном пайке!

А кто-то может позволить себе не работать в пятницу, вот и поднимают колесами столпы пыли. Ничего — это тоже какой-никакой загар! Другого мне не светит… в этой жизни. Во всяком случае до получения диплома. В магазин я его не понесу, это точно. Повышение до менеджера отдела мне не нужно!

Что-то я делаю в этой жизни не так… Явно не так… Помечтала о море и хватит. Хорошо, вещи не паковала. Не обидно будет разбирать чемодан.

— Привет!

Опознавательные знаки "Яндекса" я заметила сразу, а вот самого Кузьму — нет, тот прятался за огромным букетом роз.

— С днем рождения!

Я не нашлась что ответить. Да и язык снова перестал работать, не только мозги. Хорошо еще руки поднялись и пальцы довольно зашуршали целлофаном.

— Я не собирался к тебе. Так что без подарка. Прости.

Я кивнула. Идиотка, рот открой! Но тот лишь улыбался самой что ни на есть идиотский улыбкой. А что? Такого количества роз мне никто не дарил.

— Их ровно двадцать один.

Зачем Кузьма это сказал? Неужели мой взгляд пересчитывал бордовые бутоны? Ну да… я прятала его в цветах, чтобы не рассматривать дарителя. Тасин брат изменился, но не возмужал. Какая у нас разница? Три, четыре года?

Наверное, где-то так, потому что когда Кузьму уже интересовали девочки, я только научилась самостоятельно заплетать французскую косу, которую, кроме меня, в школе никто и не носил. Сейчас мои растрепанные волосы не вдохновили б даже скучающего стилиста!

— Красивые, — наконец выдала я, имея в виду розы.

— Обыкновенные, — буркнул даритель.

А я подумала, что обыкновенная это я, а чудеса обыкновенными не бывают. На букете, врученном на пыльной дороге, вся романтика для таких, как я, и заканчивается. Не будь у меня сегодня дня рождения, Кузьма просто так за машиной бы приехал. Без всякой благодарности. И я протянула ему вожделенный ключ.

— Спасибо.

Его рука задержалась на моей. В рукопожатии. Мужском. Крепком.

— Уже в курсе, что Тася своего пыжика на днях трахнула?

Я мотнула головой.

— В стоящую на поворот машину влепилась на красный. Я бы у этой дуры вообще права отобрал. Один раз с ней проехал, так она два раза чуть не смяла пешеходов на переходе. Смотрит направо, а едет прямо.

И я смотрела прямо. Прямо на него. Похожи они с сестрой. Оба темные, глаза яркие, брови густые. Только у него нос массивнее и длиннее. Можно было б малость подкоротить. Впрочем, Кузьма просто худой слишком. Или не спал? Ах, да, марафон пробежал…

— Лезь в машину!

С букетом мне не пролезть.

— Тут идти десять минут…

— Не хочу такси отпускать. Отправлю этих дур в город. Пусть мать разбирается. Она у нее ключ выкрала из сумки.

— Что, домой сестру не отвезешь? — ахнула я.

— Нет. Не отвезу, — ответил Кузьма спокойно. — Мне хватило скандала с родаками. Пусть сама отдувается… Чья идея была на дачу ехать? Твоя?

Я мотнула головой.

— А с каких пор ты с Крысой дружишь?

— С кем?

Кузьма усмехнулся и пояснил:

— С Кристиной.

— Я не ожидала увидеть ее в машине…

— А сестру мою ожидала?

Я чуть не впечаталась в букет, пытаясь скрыться от пронзительного взгляда Кузьмы.

— Ты о чем?

— Да ни о чем… Давай уже, лезь в машину.

Кузьма почти выхватил у меня из рук букет и распахнул заднюю дверь такси. Я села и тут же получила целлофаном по лицу. Не специально, конечно. Кузьма просто спешил доехать до места. Теперь только б не запутаться в дорожках. Вот от железнодорожной станции я бы его без проблем довела…

Глава 5 "Молоко"

Я осталась у калитки, закрывшись от внешнего мира букетом. Из дома не доносилось никаких криков, да и вообще каких-либо звуков. Кузьма, конечно, прикрыл за собой входную дверь, но Андрюха же открыл это чертово окно! Его самого я не видела. Однако успела заметить тень, мелькнувшую за кустами, отделявшими его дачу от дороги. Поэтому он увидел и Кузьму, и букет. И я надеялась, что расценил происходящее, как надо. Как надо мне!

Тихо-то как… Что там происходит? На меня по телефону Кузьма орал, как ненормальный. Но это ж на меня!

Я не двинулась с места, даже когда на крыльце появились девчонки.

— Дура! — выплюнула мне в лицо Тася, а Кристина прошла мимо меня молча.

Я дура? Почему это вдруг? Или они решили, что это я позвонила Кузьме? Но как, если у меня не было его телефона.

— Что ты им сказал? — спросила я зло, как только такси исчезло за поворотом.

Кузьма ходил вокруг машины, явно ища отсутствующие царапины. Тася вела машину очень аккуратно. Чего он на нее так наезжал?! Авария? Ну, бывает. Со всеми бывает.

— Ничего. Просто сказал, чтобы быстрее валили отсюда. А что?

Теперь он осматривал меня: с ног до головы. На предмет… чего? Царапин?

— А почему тогда я у них дура? — прорычала я с вызовом.

Довольно тихо, ведь Андрюха мог подслушивать.

Кузьма не хохотнул, но совсем как-то по-клоунски почесал за ухом.

— Ответить правду?

Я сжала губы. Вот так, да? Забыл, что я была первой, кого он решился поцеловать в свои двенадцать лет? Забыл? А я помнила. Вернее, вспомнила. Сейчас. Глядя на его губы. Поцелуй тот был коротким. Прикосновение. Не больше. Сам Кузьма, может, и видел в фильмах, как это делается, но я-то только училась плести косы…

— Потому что ты дура. Не обижайся, Даш. Но что есть, то есть…

Он сказал это тихо, перегнувшись через капот. Типа, между нами, да?

Я тоже перегнулась через капот, разложив руки на белом железе на манер его хозяина. В обе стороны от букета.

— Тогда тоже вали побыстрее отсюда, а то моя дурость заразна…

Мы буравили друг друга взглядом, но хоть бы сердце сжалось разок. Ничего. Как в детстве. Кузьма вдруг растерял всю важность, которая бросилась мне в глаза при нашей последней встрече. Может, виноват был костюм, а сейчас в джинсах и футболке, какой-то зачуханный, он вовсе не смотрелся владельцем крутого авто.

— У меня иммунитет на дур.

Я отпрянула. Зачем он меня оскорбляет? Еще и таким вкрадчивым тоном. Только его слова не звучали безобидной шуткой.

— Ты запомнил, как выезжать отсюда? — спросила я, поднимая с капота букет.

Запустить бы им в дарителя, да цветы жалко.

— Я беру с собой штурмана. Собирайся.

Я сильнее прижала цветы к груди и выдала с улыбкой:

— А я никуда не собираюсь сегодня. Я жду бабушку.

На самом деле жду, чтобы ты свалил. У меня скоро электричка!

— Не проблема, — Кузьма вдруг двинулся в обход машины… Ко мне. — Завтра так завтра.

— Не поняла…

А я действительно не поняла, что он сказал.

— Мне завтра не на работу. Поедем с утра. Только накорми меня чем-нибудь. Я с утра не жрал.

— А?

Надо было не рот открывать, а языком шевелить. Кузьма уже дошёл до середины дорожки. И на фоне нашего покосившегося домика выглядел по-идиотски даже в потертых джинсах. Наверное, они все же были новые, просто модного бренда.

— А у нас удобства на улице… — выдохнула я единственное спасение от его общества на эту ночь.

Теперь я чувствовала каждый удар сердца. В пятках!

Кузьма обернулся. С улыбкой.

— Мужиков этим не напугаешь…

А баб… Этим… И тем… Напугаешь? Я не хочу, чтобы он оставался. Как это вообще расценивать?

— А что я бабушке скажу утром, когда она найдет тебя тут?

Он тряхнул головой. Точно собака отряхивалась после купания.

— А что ты должна сказать? Правду. Что моя сестра дура. Что она взяла мою машину, мой коньяк… Набралась. И я отправил ее домой. Я что-то где-то перепутал?

— Твой коньяк?

— Мой. Мне его подарили, а я не пью крепкие напитки. Родителям его отдал. Ну, а моя алкоголичка-сестренка нашла повод нажраться. Ты же не пила. Или такая крепкая?

Я пожала плечами. Или передернула… От вечернего холода или… Страха. Но чего я боюсь? С Кузьмой не страшно.

— Не сильная. Просто не допила даже рюмки. Я ходила за молоком, пока они…

Я замялась. И вспыхнула. Явно вспыхнула. Аж почувствовала валивший от лица пар.

— Все допили…

— Давай мне молока. Деревенское? Сто лет не пил такого. Последний раз это было в Англии.

— Оно козье.

— Какая разница… Даш, я действительно голодный. Покорми меня, а?

— Не видел, торт остался?

— Не смотрел. Не до торта как-то было.

Я шагнула по дорожке. Не к нему. К дому. Вошла первой. Схватила банку с молоком. Все еще целую. Вымыла руки. Водопровод, пусть и с холодной водой, все же был в доме. Стряхнула руки, не найдя полотенца, и тут же наткнулась на него. Это Кузьма сорвал полотенце с крючка заранее, чтобы поймать в него мои руки. Зачем? Сжать с такой силой, чтобы заболели пальцы? Или просто поухаживал и не рассчитал силу? А какое еще объяснение может быть?

— У вас на даче все, как в кино…

Я вырвала руки. Ну, конечно, ты только в старом кино такие хоромы видел… Как и я — вашу квартиру и твою машину изнутри, только в современных сериалах.

— Я умоюсь? — перекрыл он вопросом мое вынужденное обиженное молчание. — Можно?

И меня как током шибануло. Волосы встали дыбом даже на руках. От злости.

— Рукомойник на улице! За сараем.

Кузьма нисколько не смутился. Не понял моего сарказма и махнул в сторону крана влажным после моих рук полотенцем.

— Да я тут. По-быстрому…

И отвернулся к окну. Мутному. С заклеенным лопнувшим стеклом. В нашем доме нет мужика. И нет денег на рабочего. Если сейчас Кузьма что-то ляпнет про ремонт, как его сестрёнка, я сумею схватить брошенное им полотенце и как следует отхлестать мажора, чтобы научился держать язык за зубами. Я смотрела на него и ждала… Чего? Злобных комментариев!

Только их не последовало. Кузьма пустил воду и, набрав пригоршню, плеснул себе на шею. Я смотрела на окно, на трещину, ловя краем глаза капли, стекающие по смуглой от лёгкого местного загара шее… Потому что в нашей семье давно не было мужика, и я просто никогда вживую не видела подобный обряд… омовения. Иначе чего мне на Кузьму пялиться?

— Что?

Чего он смотрит на меня так выжидающе? Вынести жгучий тёмный взгляд невозможно. Глаза сами опускаются вниз… А… Полотенце у меня в руках. Все измято. Когда же я схватила его? И зачем? Чтобы протянуть Кузьме?

И я протянула его.

— Доставай стаканы для молока…

Хорошо, что мне дали команду, а то стояла бы так, хлопала глазами, еще целую вечность.

— Есть чашки!

Они уже в моих руках и вот на столе, целые… Хотя руки почему-то тряслись. И явно не из-за лицезрения остатков несостоявшегося праздника.

Кузьма стащил с банки пластмассовую крышку. Наверное, тоже в первый раз такую видел, раз долго крутил ее в руках вместо того, чтобы положить на стол и наполнить чашки.

— За тебя! — он поднял чашку, точно хрустальный бокал. — С днем рождения, Даша.

Я кивнула. Зачем? Когда надо было просто чокнуться… А я уже чокнулась, раз оставила незнакомого парня у себя на ночь.

Глава 6 "Иглоукалывание"

— Даш, нам надо серьезно поговорить.

После молока? После молока надо бы для начала вытереть белые усы. Впрочем, через секунду Кузьма сделал это без напоминания, пока я кивала ему в знак согласия.

— В общем, я сказал сестре, что не беру ее в Хорватию.

Мог бы мне этого и не говорить. Я обо всем догадалась и без его щенячьих глаз. Не надо извинений. Перебьюсь как-нибудь без моря.

— Не переживай. Я отменю свой отпуск. Никаких проблем.

Мы сидели за столом. С локтями на столе. И сейчас Кузьма стукнул по нему сцепленными пальцами.

— Ничего не отменяй. Поедем вдвоем.

Мои руки остались под подбородком. И удержали челюсть на месте.

— Это как? Вдвоем?

Черт бы побрал мое воображение!

— Я с подругой вообще-то собиралась ехать, а не с тобой, — затараторила я в оправдание собственной растерянности. — Тебе есть кого взять и без меня, вот и бери, раз с сестрой поругался.

Кузьма откинулся на спинку стула и закачался на нем, глядя в потолок. Не на меня. Еще и тяжело вздохнул при этом.

— У тебя нет подруги, — он так и не отвел взгляда от горящей люстры. — Я скажу тебе правду про эту поездку, только пообещай не обижаться. На меня. Я тут как бы совсем не при делах.

Я кивнула, хотя Кузьма и не смотрел на меня. Да и к чему ему мое согласие? Раз решил сказать мне очередную гадость, то обязательно скажет.

— Я собирался ехать один. Слышишь? Один!

Я снова кивнула в пустоту.

— Я хочу в конце сентября принять участие в марафоне в Стоне. Время проверить трассу лично. Ну и решить для себя, стоит или нет заморачиваться. Сестру я брал с собой, чтобы дать матери отдохнуть от ее загулов. Ну и заодно показать Таське, что есть жизнь и без пяти звёзд и лонг-дринков на шезлонге. А сейчас мне вдруг стало реально похер, как она живет.

Кузьма снова ударился локтями о стол и замер, буравя меня взглядом.

— Крыса бы в эту дыру ни за что не поехала, и Тася вспомнила о тебе. Решила, типа, осчастливить. Ну, типа, для Дашки это даже больше пяти звезд. Сечешь, что у тебя за подружка?

Я осталась неподвижной. Но взгляд мой явно кивнул.

— Даш, билет на тебя уже куплен. Машину я по-любому бы снял. За дом мы не платим. Это дача маминой подружки из Загреба, с которой она в школе училась. А еда… Даш, это не проблема для меня, честно.

— Я не хочу ехать.

Он вскочил и отвернулся к окну. Потом снова взглянул на меня.

— Даш, ты едешь не со мной, а сама по себе. Ясно? Я еду бегать, плавать, прыгать и… спать. Один. Если тебя именно это смущает. В твоём распоряжении море. Больше в той деревне, судя по фоткам, ничего и нет. За то, что ты столько лет терпела мою сестру, это сущие копейки. Прими это как подарок на день рождения. За твой билет платил мой отец. Поверь, с меня не убудет оплатить общие счета в ресторане. Я хочу, чтобы ты поехала со мной. На зло моей сестре. Она не ценит людей, а я ценю. Поняла?

Я многое за его монолог поняла.

— Кузьма, я просто не хочу никуда ехать…

Он молча продолжил сверлить меня взглядом.

— Мои не поймут такого, — добавила я твердо.

— Тебе сколько лет, Даша? Я бы еще понял, что твой парень не поймет, но как вижу, ты одна сейчас?

Я взглянула на дверь. За ней дорожка к калитке, за калиткой дорожка, а там уже и участок Серовых. Ну что ж… Андрюха, ты напросился!

— Мы как раз сегодня из-за твоей сестры окончательно с ним поругались, так что мой парень больше для меня не проблема, — солгала я с ледяными щеками, не покраснев.

— Ну вот! Утрешь ему нос, если соврешь, что едешь с новым парнем. А маме с бабушкой скажи правду. Я, кажется, ничего такого не сделал, чтобы быть в их глазах плохим.

— Кузьма, ты же понимаешь…

Он хлопнул себя по потертым коленкам.

— Ну скажи и им, что я твой парень. Какая проблема, Даш? Тебе не три года. Ну не надо из-за дури моей сестры лишать себя моря. Даш, я терпеть не могу говорить про деньги, но ты ведь должна понимать, что тебе подобный отпуск не по карману. И ты не та, кто будет искать спонсора. Я просто находка для тебя…

— А для твоей девушки я тоже находка? — перебила я зло. — Ей ты скажешь, что едешь с сестрой? И она не узнает правду?

— А с чего ты решила, что у меня есть девушка?

Что смотрит? Ждет ответа?

— А то нет, — почти хохотнула я. Почти. Губы почему-то тряслись.

— Даш, у меня их несколько. И я ни одной ничего не обещал. И не брал обещаний с них. Так что никто из тебя куклу вуду не сделает и порчу не нашлет.

Я сжала губы, чтобы не тряслись так сильно.

— Я не хочу ехать, — повторила я твердо. Мне так казалось. Мне хотелось в это верить.

— Сказал же, что ты дура, сказал?

Кузьма уже вышел из-за стола. И стоял напротив, глядя на меня сбоку, и стол не скрывал от него моих подпрыгивающих коленок.

— Даш, а какого хрена ты тогда пустила меня в дом? Если я такой козел, то прямо сейчас воспользуюсь тобой, разве нет?

Я стиснула пальцами коленки. Они замерли. Как и мое дыхание.

— Ты не такой, — пробормотала я, глядя на свои пальцы и одинокое бабушкино золотое колечко с огромной жемчужиной на среднем пальце.

— Тогда почему ты не едешь со мной к хорватам?

Кузьма, возвышаясь надо мной, дышал мне в затылок, и шея медленно, но верно покрывалась испариной.

— Потому что я не хочу быть одна на пляже… — еле проговорила я.

— Я сниму для тебя велосипед. Будешь ехать рядом, пока я бегу. Только в этом проблема?

Я молчала.

— Даша, помнишь, как вы с Таськой делали мне иглоукалывание соломинками, вытащенными из маминой салфетки?

Я кивнула.

— Мне было больно, но я молчал. Сейчас мне больно от твоего недоверия, но я молчать не буду. Я говорю тебе это прямо. Мне больно, что ты швыряет мне в лицо мой подарок. Я тебе ничего плохого не сделал. Ну…

Что "ну"? Ну что "ну"? У меня аж слезы на глазах навернулись, и я зажмурилась.

— Хорошо, я поеду с тобой.

Он сразу сделал шаг от меня и вернулся на стул.

— Багаж у нас куплен, но чемодан не бери. Купим на месте и заполним бутылками, — Кузьма хохотнул. — У меня есть запасной походный рюкзак. Завтра заедем ко мне по дороге, и я его тебе отдам. Пять кило одежды. Больше нельзя. Кроссовки, сандалии, шорты, майка. Даже кофта не понадобится. Если только в самолет. Крем купим на месте. В общем, все по-простому. У нас даже билеты в экономе…

Он снова хохотнул и снова улыбнулся. Я же кивнула. Только бы потом не пожалеть об этом.

Глава 7 "Диван"

Кузьма спал на диване, а я не спала вовсе — все боялась проспать бабушку, которую следовало морально подготовить к встрече с гостем. Надо было отправить его спать наверх, но сестра могла устроить потом скандал за несанкционированное вторжение в ее вотчину. Вообще-то чердак был нашим общим, но последние годы я слишком редко появлялась на даче, чтобы заявлять права на жилплощадь.

И все же, спи Кузьма наверху, а не на том злополучном диване, я могла бы спокойно курсировать по дому, выбилась бы из сил и наконец уснула. А так я забывалась на короткий сон и потом снова лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к шорохам и запахам. А пахло противно — и дело было вовсе не в закрытом раньше времени окне, а в том, что смесь коньяка и клубники намертво засели у меня в подкорке. И даже схвати я сейчас незапланированный насморк, все равно буду зажимать нос от этой вони.

— Бабушка!

Я выскочила вон в футболке и джинсах, в которых спала поверх одеяла, укрывшись пледом. На скорость новобранца рассчитывать не приходилось, поэтому я не разделась. И не только поэтому, а и потому, что на всех дверях у нас отсутствовали крючки. А что если Кузьме что-то понадобится ночью, а стучать он не привык? Ну, вдруг…

— Бабуль, погоди…

Я сумела перехватить ее на крыльце. Она пробиралась в дом тихо, чтобы не разбудить спящих девчонок. Следовало незамедлительно сообщить, что в наличии имеется только мальчишка, дрыхнувший без задних ног на диване. Вернее, с ногами, на полу — я успела заметить его дурацкую позу краем глаза, сдавая стосантиметровку до входной двери.

— Бабуль, тут такое дело…

Какое счастье, что Кузьма оказался таким соней, и бабушка сейчас узрит его на диване и не станет задаваться вопросом, где гость спал этой ночью.

Пулеметной очередью я выдала заготовленную за ночь легенду, что Тася нынче без машины и на дачу нас привез ее брат. Потом он поругался с Кристиной, и Тася уехала вместе с подругой, а Кузьму я попросила остаться, потому что было страшно ночевать одной. Фу…

Патроны закончились. Осталось дождаться рикошета, но его не последовало. Бабушка мне поверила, а почему мне не верить — я ведь никогда не лгу. И сейчас я сказала правду. Ну, малость подшлифованную, но правду!

Мы попили вместе чаю. С бутербродами. И отчалили. На этот раз я сидела впереди. Расстояние между креслами было большим, но мне его не хватало, чтобы дышать спокойно. У меня дергалось веко, чесалась рука, дрожало под коленкой. Все мое тело будто сопротивлялось тому, что собрался сделать мой мозг — начать лгать.

— Первый шаг к отпуску сделан, — усмехнулся Кузьма, не поворачивая ко мне головы. — Я теперь в твоей семье не просто имя. Я — человек.

Не смешно. Сделан первый шаг к большой лжи, которую я собралась выдать маме и сестре. Я не скажу им про то, что еду с Кузьмой одна. Пусть они узнают это по факту, когда я буду уже в Хорватии. У богатых девчонок свои причуды — Таська по моей легенде просто не приедет в аэропорт. А если скажу сейчас правду — за три дня мне так вынесут мозг, что я никуда не поеду. Вернее, меня не отпустят. Хотя, ёшкин кот, я совсем не уверена, что мне надо куда-то ехать… с ним.

Нет, Кузьма ничего не сделал, ничего не сказал, но это же как-то неправильно жить десять дней под одной крышей с посторонним человеком да еще и расхаживать перед ним в купальнике. Нет, я ничего не боюсь… Даже если…

Но "если" не будет. Судя по тому, как Кузьма швырнул мне в руки рюкзак, женщину во мне он не видел в упор.

Я почти присела — сколько же он весит…

— Ой, прости…

Нет, он не слепой! Выхватил рюкзак и вытряхнул к моим ногам две пары огромных ботинок.

— Боты для хайков. Забыл, что они там.

Теперь рюкзак стал значительно легче, и я покосилась на дверь.

— Ну, я пойду?

— Ты чего, я тебя отвезу…

Этого мне совсем не хотелось. Сидеть с ним в одной машине без утреннего душа было выше моих сил. Он, наверное, успел умыться, а я — нет, и сейчас к коньячному запаху в моей голове примешивался куда более противный. Но, может, он только в голове?

— Я своим ходом. Мне еще по делам надо, — попыталась отбрыкаться я от извозчичьих услуг Кузьмы.

— С рюкзаком? Давай я потом его тебе завезу?

— Все хорошо! Я сама!

Сама вляпалась, сама и вылезать буду.

В его квартире всего две комнаты. В одной телек на стене, велотренажер и беговая дорожка, а в другой… Просто дверь была открыта настежь. Я не подглядывать, а стояла ровненько перед кладовкой в ожидании выдачи рюкзака для багажа. Кровать в спальне отсутствовала. Матрас лежал прямо на полу со скомканным постельным бельём.

Это личное пространство Кузьмы — я его не нарушаю и свое мнение относительно кобелиной натуры Таськиного брата держу при себе. Если его девок все устраивает, остается только за него порадоваться. Впрочем, чего еще ждать от брата такой сестры… И меня снова передернуло.

Привет-пока, уходят в дальнюю даль маршрутки, а мы встретимся уже в аэропорту. Не надо меня забирать. Что, я рюкзак сама не донесу?

— Как знаешь… — бросил Кузьма и закрыл за мной дверь.

Да ничего я не знаю, ничего… Ни о себе, ни о тебе, ни о нашем совместном отпуске… И пусть мама ничего не узнает!

Я шла вперед, тяжело дыша, точно за плечами висел полный рюкзак. Да, он был полон сомнений, тяжёлых мыслей и страхов. Но чего я собственно боюсь? Что Кузьма потребует с меня плату за отдых на Адриатике? Пусть требует… Делов-то… Мне уже двадцать один год и один день. Я старая дева и принцев не существует. Есть только козлы Андрюхи, дешёвая рабочая сила и вечный недосып. Кузьма прав — он для меня просто находка. Пусть и всего на десять дней…

Глава 8 "Полуправда"

На кровати лежал скромный гардероб туристки, которой я никогда не была. Пришлось даже одолжить у сестры лишние шорты.

— Это и все? — спросила она, когда я вознамерилась запихнуть одежду в рюкзак.

— В тридцать градусов даже купальник лишний, — попыталась пошутить я и испугалась собственной шутке.

Две последние ночи я почти не спала, одолеваемая мыслями о Кузьме. Его образ не давал мне продыху. Да что же это такое? Я же раньше вообще о нем не думала, не спрашивала ни о чем Таську, даже не знала, что он закончил и кем работает. Знала только про его чокнутое увлечение бегом, но и этот факт не интересовал меня настолько, чтобы начинать расспросы. Что же случилось сейчас?

Да ничего… На его месте мог оказаться любой. Просто на горизонте замаячил парень, от которого не было противно и

который не принесет мне разочарования в виде разбитого сердца. Бросить меня Кузьма не бросит, потому что даже не начнёт никаких отношений, кроме… Ну да, если он предложит постель, я не откажусь. Неа…

— А у Таисии будет платье, вот увидишь! — безапелляционно заявила сестра, протягивая мне в полиэтиленовым мешке сандалии.

Сердце дрогнуло, но совсем чуть-чуть.

— Я взяла сарафан.

Мне достаточно купальников. Не буду я навязываться Кузьме и портить ему тренировки. Этого он мне не простит.

— Маша, дай мне поговорить с твоей сестрой наедине, — вдруг заглянула к нам мама, и ее взгляд меня как-то сразу насторожил.

Сестра мигом умотала на кухню, и я услышала, как звякнула посуда, так долго мама молчала, стоя передо мной навытяжку. А потом вдруг резко опустилась на разобранный Машкин диван.

— Не хочешь сама сказать мне правду?

Приехали… Какую правду? Но мне даже подумать не дали. И заодно испугаться.

— Мне позвонила мама Таси.

Все, конец… Я знала, что так будет. Вчера Таська какими только словами не называла меня… по телефону. Встретиться с ней в кофейне я отказалась.

— Ты понимаешь, чем это для тебя закончится?! — подытожила она свой монолог по поводу моей поездки с ее братом. Извиниться для начала за Андрея и коньяк она не подумала.

— Понимаю, но это касается только Кузьмы и меня, — ответила я ровно, хоть грудь и ходила ходуном, а ладонь, в которой лежал телефон, вспотела.

— Его это вообще не касается, — закричала Таська. — Ему похер, кого трахать.

— Я в курсе.

— Комарова, ты дура совсем, да? — голос Таси дрогнул. Или мне это только показалось. — Тебе так на море хочется или ты надеешься его заарканить? Уверяю тебя, не получится. Он тебе даже не позвонит. Ты на себя в зеркало-то смотрела? У него девки все модели, а на тебя даже твой сосед не смотрит!

Там было много слов, но суть укладывалась в эту пару предложений. Разве Тася сказала мне что-то новое? Нет… Однако многое открыла о себе. Да, Кузя меня пожалел. Да и черт бы с ним! Зато у меня будет отпуск. У меня, возможно, даже будет секс с парнем, к которому я бы в жизни не подошла. После этой поездки я, может, стану иначе смотреть на жизнь… Например, решусь на ничего не значащие отношения с кем-то попроще. С признаниями в настоящей любви ко мне же до сих пор никто не подвалил…

— И что? — я смотрела матери в глаза.

Не думаю, что Тихоновых заботило мое будущее. Таська просто хотела получить свое — вернее не дать получить "мое" брату.

— Я еду отдыхать с Кузьмой, потому что я с ним встречаюсь, — перерубила я одним ударом канат, который держал мою утлую лодочку у родного берега.

Мама нервно дернулась. Что-то сказала, но я не поняла… В ушах гудело.

— Мама, я не обязана была докладывать тебе про него. Мне двадцать один. И он не должен отчитываться своей матери, с кем спит. Не надо промывать мне мозги. Я знаю, что делаю. А Таська просто злится на то, что Кузя не хочет с ней ехать из-за ее косяков.

— Она твоя подруга, — едва слышно произнесла мама.

— Приоритеты с возрастом меняются. Сейчас Кузя мне важнее. Еще вопросы будут?

Грубила я специально, чтобы мама обиделась и не стала расспрашивать меня дальше. Я могла сболтнуть лишнее или нелогичное, ведь понятия не имела, что ей там сказала мать Кузьмы, Кузькина мать… Вернее, что ее попросила донести до моей матери дочь.

Таська за меня переживает… Ага, дважды! Не поверю! Я уж лучше поверю Кузьме и тому, как он представил мне ситуацию с нашим отпуском. Что и говорить, он не зря назвал меня дурой. Дура я и есть. Но только в отношениях с его сестрой. С ним-то все предельно ясно. Никаких иллюзий!

— Дашка, у тебя наконец-то парень появился? — ворвалась ко мне Машка.

Ну ё-моё, просила же маму молчать.

— Знаешь, ты так орала…

Может, Маша и права. Да и фиг с ним и с ней — с информацией. Главное, чтобы бабушке не сказали, а то будет нервничать. От нее же отлично скрывают, что у Машки в пятнадцать давно есть парень. Но я маленькая, я всегда останусь для них маленькой, пусть я и старшая из сестёр.

— Слушай, Маш, ничего серьезного… Просто…

Я, наверное, покраснела, потому что сестра расхохоталась:

— Ты просто наконец созрела до секса… Но как бы твой Кузька в чем-то все же прЫнц…

— В белом коне…

Мне самой было смешно от всего этого безобразия. А что будет завтра в аэропорту… Ух… Как бы мне не захлебнуться в правде.

Глава 9 "Аэропорт"

Я простилась с мамой холодно и сухо, но мне все же пожелали хорошо отдохнуть. Вернее, мама поддакнула Машке. Ладно, ничего страшного не произошло. Мама просто немного опоздала с осознанием того, что старшая дочь выросла. У нее будет десять дней, чтобы принять мое взросление как данность.

Температура встречи с Кузьмой оказалась не выше. Он выглядел каким-то помятым и уставшим. Странно, ведь мы встретились в аэропорту в восемь утра, и он мог спокойно спать до шести. Не конопатили же ему мозги этой поездкой, как мне! Он вообще, с мужской точки зрения, делал все правильно — ехал на море с бабой. Или…

Я сглотнула, желая заодно проглотить и неприятную мысль, комом вставшую в горле: а что если Кузьма успел пожалеть, что взял меня с собой? Если я такая как я есть, есть в его глазах, то буду мешать ему даже на пляже. Надо доказать бедняге, что я не мямля, ни рохля, ни дура и вообще… И вообще мне страшно, страшно оказаться с ним на необитаемом острове, а именно так я буду чувствовать себя на Адриатике все десять дней. Всего каких-то десять дней…

Кузьма поглядел на мой рюкзак и протянул руку, готовый, наверное, повесить его себе на второе плечо. Нет, я не нуждаюсь в его джентльменстве, не надорвусь от пяти кило. Девочка, которая таскает продукты из города на электричке, не такой уж и хиляк, как может казаться Его Высочеству!

— Я сама.

Кузьма не стал настаивать, лишь попросил отдать ему паспорт, чтобы вместе зарегистрироваться на полет, потому что я проходила по его бронированию. Я стояла рядом с ним и кляла себя за то, что заливаюсь краской, будто маленькая девочка, измазавшаяся в маминой помаде. Головой-то я понимала, что девушка за стойкой смотрит только на паспорт и не выносит никаких суждений относительно моего вида и факта путешествия вдвоем с парнем. Но тело отказывалось меня слушаться. Или проблема все-таки была в голове, из которой я часто гнала подобные мысли, когда воображение рисовало мне пару совсем не в тех позах, в которых парень с девушкой повстречались мне на улице. Я им завидовала, да! Я отдавала себе в этом отчёт. Как и сейчас…

Весь путь до паспортного контроля я не могла отвести взгляда от профиля Кузьмы. Даже нос как-то быстро перестал казаться таким уж большим. Большими теперь были губы, и мне вдруг стало безумно интересно, как он целуется. Я зажмурилась, вспоминая тот детский мимолетный поцелуй, и обрадовалась, что не накрасила глаза. Я бросила крохотную косметичку на самое дно рюкзака, хотя и не понимала, когда и как и, а главное, зачем ей воспользуюсь.

— Иди первой. Тебя вряд ли что-то спросят. Отдашь паспорт и все.

И все… А я все стояла и держала паспорт на весу, хотя Кузьма давно его отпустил.

— Ты чего? Боишься?

Он понизил голос до шепота, но я все равно расслышала смешок. Рука сразу упала вдоль тела, повисла плетью, а сердце сильнее ударило в ребра. Ну вот, срезалась на первом же этапе. Ага, смелая серьёзная девочка-туристка… Тьфу на меня! Самой противно… А как противно и смешно должно быть ему!

Я шагнула в будку паспортного контроля и с трудом оставила на стойке прилипший к вспотевшей ладони паспорт. Надо собраться, взять себя в руки и научиться не мигая смотреть в оценивающие тебя глаза.

Ну вот и первая печать в новеньком, моем первом, загранпаспорте.

— Здравствуйте и до свидания, — это все, что сказала я на контроле, а мне не сказали ничего.

И хорошо. Только бы не обернуться на Кузьму. Надо смотреть строго на зеленый сигнал и уходить. Я уже не в России, я уже вылетела, могу даже бумажку показать… Теперь бы не вылететь из мыслей Кузьмы полной дурой.

— Ну вот, а ты боялась…

— Ничего я не боялась…

Я повернулась к нему спиной так резко, что проехались по его плечу рюкзаком, но вовремя стиснула зубы, чтобы не извиниться. Сам виноват, мог отступить на шаг, а я… Я ведь просто не заметила, что задела его!

Кузьма, к счастью, не стал настаивать на извинениях. Сделал вид, что так и было… И я пошла вперед, будто каждый день летала на самолёте. Наверное, летай я часто — или хотя бы во второй раз — сердце так бы не колотилось при сканировании меня самой и почти что моего рюкзака. У меня нет в багаже ничего запрещённого, так почему же тело проверяет на стойкость перспирант? Жидкости с собой нет, и скоро ее не останется даже в организме…

— Куда ты летишь?

Ах, какой замечательный русский язык! Я никуда пока не летела, стояла как вкопанная на том месте, где Кузьма схватил меня за руку.

— Пошли по кофе и тортику возьмём. Нам час лететь, а кофе в самолёте говно. Даже не денег на него жалко, а свои вкусовые рецепторы.

Мне жалко было его денег. И себя, за то, что не взяла кредит на отпуск. Как-нибудь потом бы выкрутилась, а сейчас… Мама взяла и перевела мне на карту непонятно откуда взявшиеся деньги, не предупредив заранее. Типа, нельзя ехать без копейки, даже если…

А если "не если", то как не подавиться круассаном, стоимость которого равносильна моей зарплате за смену? И это только начало этих десяти дней… Как перестать переводить суммы в плоскость своих доходов? Как заставить смотреть на цены с колокольни Кузьмы — это не рубли, это копейки. Для него это сущие копейки. Как… сделать так, чтобы крошки не застревали в горле?

— Прости!

Кузьма шарахнул меня по спине довольно чувствительно, но это действительно помогло. Подзатыльник, наверное, привёл бы в порядок мозг, если у моей головы еще оставались хоть какие-то шансы на здравомыслие. Но вместо подзатыльника Кузьма протянул мне кофе. Горький, потому что я сразу не положила сахар, а потом испугалась, что обольюсь.

Чего я испугалась следующим пунктом? Взлёта? Вот и посадку объявили. Нет, наверное, все же я боялась окончательно стать в глазах Кузьмы дурой.

Глава 10 "Самолет"

Кузьма отдал мне место у окна, хотя буковка А значилась на его посадочном талоне.

— Скажи честно, немного страшно, да? — не унимался он, заглядывая через блестящие от его близости глаза прямо мне в душу, в которой он успел устроить ужасный беспорядок.

— Нет, — не лгала я.

Страх так и не появился, а волнение легко списывалось на чужое худи, которое касалось моего плеча, а потом Кузьма поступил и вовсе неосмотрительно, скомкав его на коленях, и теперь я, даже через плотную ткань кофты, чувствовала горячую кожу его предплечья.

Зачем он разделся и сидит так близко? Что он не видел в окне? Аэропорт "Пулково"? Отсесть мне было некуда — Кузьма упирался локтем в разделительный подлокотник. И ничего не скажешь — он ведь просто сидит вот так, без всякой задней мысли, и не замечает свою коленку на моем бедре, а у меня в животе круассан давно попал в водоворот из кофе, а нам еще только взлетать…

— Пожалуйста, поднимите до конца шторку иллюминатора, — попросила вдруг стюардесса, и я, бросившись исполнять просьбу, жутко больно шарахнула пальцами по пластику.

Шторка никак не поддавалась. Или трясущиеся пальцы совсем перестали меня слушаться. Кузьма пришёл на помощь, но и у него ничего не получилось.

— Она застряла, — оправдал он свои безуспешные попытки подготовить самолет к взлету.

— А вы покачайте шторку, — нисколько не смутившись, попросила стюардесса на прекрасном русском.

Ну да, если имя капитана корабля было чисто прибалтийским, то стюардессы носили чисто русские имена, хотя именно эта начала разговор с нами по-английски.

— Да сами качайте! — разозлился под конец Кузьма. — Она у вас застряла намертво.

Стюардесса махнула рукой и пошла по проходу дальше.

— Сколько бы они не лезли в Европу, советское наследие утянет вниз, — усмехнулся Кузьма, еще сильнее прижимаясь ко мне плечом. — Надо было лететь из Хельсинки финнами.

Он делает это специально, следя за моей реакцией? Или ему реально не хватает в эконом-классе места? Но он же до жути худой. Футболка складками лежит на животе…

Я не должна его рассматривать. Тем более живот… И потому уставилась в карту безопасности, найденную в кармашке кресла. Почему же сразу я не сообразила, что можно взять ее в руки и совершенно законно оттолкнуть соседа локтем? Но, сделав это, я тут же почувствовала безумное разочарование: Кузьма совершенно спокойно сдвинул колени и сместился к центру своего кресла.

— Даш, да не нервничай ты так. Все будет хорошо. Второй самолет ты даже не заметишь. Давай ты лучше почитаешь журнал? Как у тебя с английским?

— Как у всех. По переводу пять, а говорить не могу, — почти что не пошутила я.

— Ну вот, сиди и читай…

Но я смотрела в проход на стюардессу, демонстрирующую правила техники безопасности. Нет, не на нее — краем глаза я продолжала ловить кончик большого носа Кузьмы.

— Даш, ну хватит! — Кузьма вытащил журнал и чуть ли не дал мне им по сцепленным рукам. — Давай отвлекись уже на журнал. У меня слишком много планов на этот отпуск, чтобы разбиться, не начав его!

Самолет уже начал движение, и я стала смотреть в окно. Но вовсе не потому, что меня заинтересовала движущаяся картинка. Так можно было не смотреть на Кузьму, чьё дыхание я чувствовала у самого уха. Шея аж занемела, но я не смела повернуть голову в его сторону — ну почему он не может сидеть в своем кресле ровно!

— Кузьма, я не боюсь самолета. Я ничего не боюсь. Это ты меня накручиваешь зачем-то…

— Я? — он отпрянул, и я смогла повернуться от окна к нему. Он действительно выглядел растерянным. — Блин, я пытаюсь тебя поддержать…

— А я просила тебя об этом? — выдала я с неприкрытой злостью, зная, что лучшей защиты, чем нападение, пока не придумано.

— Как знаешь, — и он сам начал смотреть в окно, только в противоположное.

Я не боялась взлетать. Сердце колотилось от другого. От него. От его дурацкого внимания к моей персоне. Я не просила его брать надо мной шефство. Я не маленький ребенок! Что мне сделать, чтобы Кузьма перестал видеть во мне девочку, плетущую косички? Сейчас мои волосы были стянуты в хвост, конский, и не мешали мне откинуться на подголовник. Мешали мне кружившие голову мысли. Но чтобы хоть как-то заинтересовать Кузьму, надо выбить из его башки образ столетней давности! Но как, как это сделать?

Самолет разогнался и взлетел, но я не почувствовала отрыва от земли, зато взгляд прищуренных глаз оказался настолько чувствительным, что у меня зачесалась щека. Ища спасение в английском тексте, я погрузилась в журнал авиакомпании и тут же пожалела об этом. Какого фига расписывать королевские курорты для людей, летящих экономом, а те, кто предпочитает бизнес-класс заранее знают куда и зачем едут. Я тоже знаю, чего жду от отпуска: моря, солнца и… больше ничего.

Кузьма мною не заинтересован. Если только в качестве игрушки, на которой можно потренировать свои отцовские навыки. Хорошо еще за руку не взял при взлёте, но при посадке все же поймал мои руки, когда я присоединилась к аплодисментам, раздавшимся в салоне.

— Нормальные люди не хлопают лётчикам. Если только не верят, что сели удачно случайно. Хотя на этом дырявом ведре не рухнуть уже удача. Надеюсь, в Европу они посылают не такое старье…

Пока Кузьма жалился на самолетную жизнь, самолет остановился. Почти… Знак "пристегните ремни" еще не погас, но народ подорвался со своих мест и начал вытаскивать чемоданы. Наши рюкзаки лежали под креслами, места наверху им изначально не нашлось, и я начала недоуменно оглядываться.

— Целый самолет придурков, — сказал Кузьма по-русски, но в голос. — Как в жизни прямо. Картина маслом…

Я даже не расстегнула ремень, и Кузьма, щёлкнув для начала своим, принялся отстегивать меня. Снова без задней мысли, конечно, но его прикосновение заставило меня всю сжаться. Через секунду я уже смотрела на его профиль. Нет, нос не большой, он такой, как надо — римский, и сейчас Кузьма неподвижно, со спокойствием античной статуи, сидел в кресле, даже не подняв головы на нависших над нами людей с баулами.

Вышли мы из самолета последними и… места в автобусе для нас не нашлось. Не нашлось? Конечно, если очень хочется, можно впихнуться в вагон метро даже в час-пик…

Чего хочется? Да чтобы тебя держали крепкие мужские руки и ты чувствовала каждым изгибом своего тела каждый, даже спрятанный под толщей худи, мускул его тела. Мне не за что было держаться, лишь за Кузьму. Но я ухватилась только за концы лямок его рюкзака: а вот его одна рука замерла на моих сведенных лопатках, а другой он упирался в закрытые двери автобуса. Я смотрела в его глаза, а он — в мои. На его губах играла улыбка, и с них сорвался смешок, когда на крутом повороте наши носы соприкоснулись. Я не дернулась. Не смогла, потому что Кузьма слишком сильно прижимал меня к себе нырнувшей под мой рюкзак рукой.

Почему только аэродром в Риге такой крохотный?! Если бы, как в анекдоте про прибалтов, автобус долго бы крутился по кругу… И даже предупреди меня сейчас, что двери открываются, я б все равно выпала из автобуса в небытие. Но мы выпрыгнули из него вместе, и Кузьма крепко стиснул теперь уже мою руку.

— Чтобы девочка не потерялась.

Он, наверное, хотел добавить "маленькая", но я была совсем немногим его ниже.

Глава 11 "Мерседес"

Два с половиной часа в самолёте после четырёх часов в аэропорту Риги так и не подарили нам с Кузьмой общей темы для разговора, поэтому мы больше молчали и обменивались лишь короткими бытовыми фразами. Неужели так и пройдут все десять дней?

Похоже, что да… А чего я ждала? Он взял меня с собой не потому, что я его подруга, а потому что меня обидела его сестра, и он решил поиграть в рыцаря печального образа.

Кузьма действительно почти не улыбался, когда поднимал на меня глаза, а делал он это редко, предпочитая уткнуться в журнал, который не дочитал в первом самолёте. Я соглашалась, что журнал куда интереснее его вынужденной спутницы — мое внутреннее содержание рождало в рыцаре жалость, а в журнале он мог отыскать идеи для новых путешествий. Мы не одного поля ягоды, я не супермодель, так чего я от него хочу? Я и так получила сочувствие в виде участия в моей судьбе, а остальное, красотка, оставь при себе.

Таську ведь тоже не интересовали мои рассказы про рабочие будни, Машкины несделанные домашки, проказы нашей кошки, здоровье мамы… Я нужна была ей в качестве слушательницы. Возможно, она в свою очередь оказалась с Кристиной на вторых ролях, и общение со мной позволяло Таське почесать "чувство собственной важности". Собственно, и происшествие с Андреем не стоит принимать на свой счет, они просто развлеклись, не желая меня обидеть. Это я зачем-то обиделась, зачем-то послала Таську, зачем-то полетела за тридевять земель с ее братом… И что вообще полный нонсенс — строю на чужого парня какие-то планы… Пусть и временные.

— Ваш обратный билет? Где вы останавливаетесь? Какие ваши планы?

Офицер пограничной службы говорил по-английски медленно и четко. Я понимала каждое его слово и то, что ему что-то в нас не понравилось. Сердце колотилось, как у зайца. К счастью, хорват смотрел на Кузьму, а тот отвечал на вопросы совершенно спокойно, не обращая внимания на пролистывание его паспорта, в котором, кажется, не осталось ни одной чистой страницы… У меня была хорватская виза, у него — Шенгенская. Но я являлась в глазах пограничника дополнением Кузьмы, и дополнительных вопросов ко мне он не имел. К счастью, а то я бы просто молча моргала.

В багаж мы ничего не сдавали, поэтому, с рюкзаками за плечами, сразу пошли к выходу.

— Что за херня?! — Кузьма неожиданно встал, как вкопанный. — А где Сикст?

— Кто? — спросила я просто так, а не потому что могла ответить на его вопрос.

Может, это имя? Здесь же живут друзья его мамы, если он не наврал мне про бесплатную дачу, чтобы я согласилась на поездку за его счет.

— Компания, где я снял машину, — Кузьма ткнул пальцем в информационный щит с какими-то, ничего мне не говорящими, названиями. — Ладно, пойдем у этих узнаем.

И он взял меня за руку. Не глядя. Зачем? Да просто так! Он все делает просто так. Надо уже понять это и смириться, что я его не заинтересую даже ночью в тёмной комнате! Но я сжала пальцы, будто действительно боялась его потерять. Но как можно потерять то, чего не имеешь?

Мы вышли под палящее солнце, в жуткое пекло, и я на секунду даже задержала дыхание от удивления. Почему-то на трапе мне не было так жарко. Наверное, внутренняя дрожь дарила прохладу.

Кузьма вдруг выругался. На меня? Что я сделала не так? В качестве самозащиты я попыталась вырвать руку, но у меня не получилось. Кузьма поднял наши переплетенные пальцы и ткнул ими куда-то вдаль.

— Вон они! Деньги, что ли, сэкономили на вывеске, уроды… У меня нервов не вагон и маленькая тележка!

Мы перешли дорогу к небольшим ларечкам, возле которых стояли машины и толпились люди, затем двинулись к оранжевой вывеске, по-прежнему держась за руки. Так и зашли вдвоем в будочку к улыбающейся женщине в оранжевой жилетке. Потом Кузьме все же пришлось отпустить меня, чтобы достать паспорт, права и телефон с письмом бронирования. Пока женщина заполняла бумаги, она не закрывала рта: после навязывания всяческих страховок, от которых Кузьма отказывался, она перешла на простой треп.

Первый раз в Хорватии? Надолго? Где собрались жить? В Слано замечательно, только подальше отойдите от пристани, там пляж лучше. Да, выезжаете на дорогу, она у нас одна, едите в сторону Дубровника и дальше по побережью, никуда не сворачивая, прямо до Слано.

— А если планируете пользоваться паромом…

— Не планируем, — отрезал Кузьма уже довольно грубо.

— И еще, так как у вас машина премиум-класса, вам нельзя покидать территорию Хорватии. Если вы вдруг решили ехать в пещеры в Боснию и Герцеговину, то надо поменять машину на эконом.

— Почему?

— Такие правила. Вот, в договоре перечислены страны, куда вам нельзя ехать, — женщина ткнула пальцем в печатный текст договора, вышедшего из принтера.

— А почему? — не унимался Кузьма, и женщина снова ответила, что такие правила, а потом выдала шепотом, хотя кроме нас в будочке никого не было:

— У нас самих еще остались сумасшедшие, которые царапают машины с сербскими номерами. Сейчас это редкость, а после войны туристы, взявшие машину в Белграде, находили ее в Дубровнике со спущенными колесами и расписанную гвоздём в выражениях не очень цензурных. Но дорогую машину не поэтому нельзя за границу, а потому что просто нельзя. Но страховку на царапины я бы рекомендовала взять. Вы просто не знаете наши парковки…

— Спасибо за заботу. Я буду осторожен.

— Хорошего вам отдыха. Отдайте эти документы моему коллеге на улице.

Кузьма выдохнул, лишь мы повернулась к женщине спиной. С мужиком на улице все пошло быстрее.

— Вот ваша машина.

Мы обернулись и уткнулись носом в чёрную машинку со знаком… Мерседеса, если я ничего не путаю.

— Простите, но я брал Биэмдаблю, — выдохнул Кузьма, чуть раздув щеки.

— Биэмдаблю или эквивалент. Автоматическая коробка. Пять мест, два чемодана. Все верно, — ответил бородатый мужик абсолютно спокойно.

— Я просто не переношу Мерседесы…

— Очень сожалею. Заменить ее мы можем только экономом или ЭсЮВи с доплатой.

— Никаких вариантов?

— Никаких. Вы зря не любите Мерседес. Хорошая машина.

Кузьма нервно кивнул и протянул руку за ключами, но мужик просто открыл для нас багажник и предложил осмотреть авто на предмет царапин. Я осталась на месте, пока Кузьма не сорвал с моего плеча рюкзак и не швырнул его в багажник. Именно швырнул. Я даже побоялась спросить, что именно так расстроило владельца БМВ… Машина как машина. Да, значительно меньше его белого коня, но он должен был знать, что снимает. В конце концов, ну какая разница… Четыре колеса и в Африке четыре колеса. Но лицо Кузьмы пылало, и явно не от жары, хотя у меня футболка намокла на груди и, опустив глаза, я заметила в ложбинке крупные капли пота.

— Садись! — бросил Кузьма намного грубее, чем разговаривал с представителями фирмы.

Таким тоном он говаривал со мной по телефону, когда трясся за жизнь своего белого друга. Может, это и есть его истинное лицо? А остальное было напускной вежливостью? И мне с ним десять дней жить…

Глава 12 "Серпантин"

— Урри, узнай, где у него кнопка! — хрипел Кузьма, и я с трудом начала догадываться, что это цитата или вольное переложение… — Шеф, у него нет кнопки! У всех есть кнопка…

Да, из "Электроника". Ай, это была моя рука! Я почему-то не убрала ее с середины машины после того, как пристегнула ремень безопасности, и сейчас Кузьма со всей дури ударил ладонью мне по пальцам и даже этого не заметил! Куда там мой крик — от его мата можно было оглохнуть…

— Зачем эти уроды ставят рычаг под руль! Как на этой хрене ездить вообще можно! Он должен быть здесь, понятно?

Теперь он заметил мою руку, стиснул пальцы и принялся втирать их в пластик, разделявший наши сиденья.

— Нет, б… они коврик для мышки тут сделали! Скажи, что я не прав!

Я промолчала и удержалась от желания растереть пальцы, когда Кузьма наконец отпустил мою руку и раскрыл подлокотник, спихнув для этого мой локоть, чтобы вытащить шнур и подключить свой айфон.

— Даш, скажи, что это последний сюрприз в отпуске. Скажи!

Я сказала то, что он хотел от меня услышать, и… ткнулась носом ему в грудь — его рука передавила мне шею, но я не ойкнула, потому что замерла от поцелуя: секундного или миллисекундного. Хотя не уверена, что его губы вообще коснулись моих волос… И вот он уже оттолкнул меня. Так же яростно, как до того притянул к себе.

— Дашка, молись, чтобы я не переключился на реверс, вместо поворотника, — хохотнул он и наконец пристегнулся. — Фу… Через час мы на месте. Надеюсь до той поры остаться на драйве…

Я стиснула губы, почти прикусила, вдруг почувствовав в груди неприятное жжение. Неужели мне хотелось, чтобы он поцеловал меня по-настоящему? Не может этого быть — такой он мне не нравился. Таким он напоминал Андрея. Впрочем, с какой такой стати он должен быть интеллигентом? Чужие деньги, пусть даже папины, детям особого ума никогда не приносили… И истерить из-за машины — это вообще какой-то детский сад!

— Как я могу вам помочь?

Боже, это спросила Кузьму не я! Вопрос был задан на чистейшем английском языке, и я нервно обернулась к окну.

— Заткнись, сука, и не мешай мне вести машину! — Кузьма ответил по-русски еще до того, как я поняла, что это заговорил бортовой компьютер.

Если уши мои уже сворачивались в трубочку от забористой брани Кузьмы, то глаза расширились от узкого туннеля, оставленного машинами для проезда. Я почти выкрикнула имя Кузьмы, когда зеркало с моей стороны прошло вровень с зеркалом другой машины. Наконец, он включил поворотник, и я выдохнула.

На дороге, с одной полосой туда и с одной обратно, не было ни одной машины, и Кузьма притормозить лишь для вида. Машины мы догнали только на светофоре, который тут же переключился на зелёный свет. Кузьма молчал, напряженно глядя вперед. О чем он думал, не хотелось даже гадать. И я смолчала, даже когда духота в черном салоне сменилась ледяным холодом кондиционера. Или я холодела от дороги, которая петляла туда-сюда, скрывая за крутыми поворотами впереди идущие машины, а потом вовсе испугалась, когда закончились дома, и с одной стороны выросли скалы, а с другой появился обрыв, под которым плескалось аквамариновое море.

— Смотри на море! — неожиданно заговорил Кузьма, и я повернула к нему голову так быстро, точно он схватил меня словами за подбородок. — Больше ты его не увидишь…

Что? Что это такое…

— Слано в заливе, как и все остальные деревни.

Я выдохнула… Хотя чего я собственно испугалась? Просто нервы обнажены, просто дорога вымотала, просто мне не нравится этот парень. Вот не нравится и все тут! Впрочем, он брат своей сестры, чего я хотела?!

— Красиво! — кивнула я и отвернулась к… скале, потом уставилась перед собой, но стало как-то страшно, и я снова взглянула на море… и… на мост.

Белый, чем-то напоминающий наш вантовый, только меньше… или мне так только показалось, потому что я обрадовалась появившемуся ограничению скорости в шестьдесят километров в час. Но радоваться было рано — за мостом нас ждали крутые виражи, и я металась взглядом от знаков на дороге к красному кружку, загоравшемуся на приборной доске под рулем. Экран навигатора показывал ландшафт.

— Что за жопа у них здесь со знаками! — Кузьма ударил по тормозам, и я впервые с ним согласилась. — Новые поставили, старые не убрали?

И то верно, я же собственными глазами видела только что две циферки в красном кружке: семь и нолик, а за поворотом нас ждали пятьдесят и…

— Не знаю, может эта дебильная машина и права, но я никакие девяносто здесь не поеду…

— Какие девяносто?! — чуть ли не подпрыгнула я в кресле.

Те самые, которые высветились на приборной доске рядом с семидесятью девятью, которые ехал Кузьма. У нас сидели на хвосте несколько машин, нас обгоняли по встречке на такой скорости, что у меня сердце падало в пятки. Дорога узкая — мне все казалось, что мы скребем правым зеркалом скалу.

— Наверное, у них девяносто максимально разрешённая скорость, а эти участки без ограничений, вот эта коза и предлагает мне гнать… Но это же камикадзе, блин…

— Не езжай быстро, пожалуйста…

Я чуть ли не молила его, сложив под грудью руки. Мне было страшно и абсолютно плевать на голубые воды Адриатики… Господи, зачем он взял машину! Ехали бы на автобусе. Хотя вот он, автобус, не совсем вписался в поворот и загреб задним колесом чужую линию…

— Фу… пусть матерят теперь автобус. Я поеду на его скорости…

Но, увы, автобус ушел на развилке в сторону, и Кузьма снова погнал, и снова его обгоняли по встречке и…

— О, господи…

Кузьма испугался сильнее меня, раз позабыл русский мат. На повороте на нас со встречки вылетела полицейская машина, и Кузьма еле успел вжаться в скалу. А полицейский, все на тех же, кажется, ста километрах, помчался дальше.

— Здесь кто-нибудь башкой думает…

Только Мерседес, который то и дело автоматически притормаживал!

— Да задолбало! Как эту херню отключить?!

— Не надо ничего отключать! — говорила я на автомате, совсем не понимая, что происходит с машиной.

— Я держу линию. Я не лезу на встречку. У нее же должна быть погрешность дороги. Убил бы того, кто писал ей программу…

— Нам еще далеко?

Как бы мне хотелось услышать, что близко.

— Понятия не имею.

— Но ты же куда-то едешь…

Мое сердце, кажется, так и не вылезет из пяток.

— В Слано. Знаки говорят, еще двадцать километров, а там… Лучше тебе не знать. Расслабься. Ты же пассажир. А пассажир должен доверять водителю.

Да? Доверять ему? А с какой стати?

Глава 13 "Дом"

Добро пожаловать в Слано — я выхватила знак на скорости и уже через секунду не могла сказать, на каком языке прочитала надпись.

Кузьма озадачил меня новым условием к старой задачке — как в новом месте найти новый дом, которому хорватское государство еще не присвоило имя и не отвело на карте законное место.

— Поворот в центр города, вот он. Скоро будет развилке справа, — говорил Кузьма, напряженно сжимая руль и поглядывая в зеркало заднего вида на хвост из машин. — Потом крутой поворот и широкая обочина справа, куда нам надо съехать, а напротив должен быть рекламный щит…

Я почти перестала дышать и глотала ругательства, которым Кузьма успел меня научить. Поскорей бы доехать, поскорей бы… Он точно сумасшедший. Точно!

Мы ехали не меньше шестидесяти, раздражая других участников движения включённым правым поворотником. И вдруг Кузьма вдарил по тормозам и крутанул руль вправо.

— Просил же следить за дорогой! — тут же заорал он на меня.

— Прости, — прошептала я под скрежет гравия под колесами Мерседеса.

Кузьма смотрел не на меня, а на экран с картинкой с задней камеры. За нами мелькали машины одна за другой, и Кузьма ждал, когда поток наконец иссякнет и можно будет сдать назад, чтобы встать мордой в сторону дома, черепичная крыша которого виднелась над кустарниками. Перед нами лежала узенькая дорожка из крупного серого гравия.

— Твою ж мать… — протянул Кузьма, и я кивнула в знак согласия.

Камни скрипели под колесами, которые вертелись еле-еле. Машина двигалась не быстрее пяти километров в час, и все равно камни стучали по днищу. Огромный по моим скромным понятиям двухэтажный дом одиноко белел на фоне гор. Море осталось у нас за спиной, и в его наличие верилось теперь как-то уж с очень большим трудом.

Кузьма затормозил перед белой калиткой и щелкнул кнопкой на конце рычага — раз, и машина смолкла, перед этим недовольно фыркнув. Или это фыркнул уже сам Кузьма…

— Спасибо, — выдохнула я.

— За что?

Кузьма уже отстегнулся и потому повернулся ко мне всем корпусом. В машине с выключенным кондиционером вдруг, так быстро, сделалось нечем дышать. Блииин…

— Ну… — меня совершенно не устраивал скрип, звучащий в голосе, но я ничего не могла с ним поделать. — Спасибо, что довез…

— За это скажешь спасибо, когда вернёмся в Питер.

— А сейчас за что тогда его надо говорить?

Но Кузьма ничего не ответил и открыл дверь, бросив короткое "пошли".

Я с трудом разогнула ноги. Колени дрожали, видимо, от пережитого на горном серпантине страха. Под тяжёлой поступью Кузьмы камни скрипели еще громче, чем под колесами машины. Я, впрочем, тоже не порхала, как бабочка. Мы обогнули заборчик и вошли во двор со стороны лестницы, спускавшейся вниз, наверное, к гаражу. Над головой с деревянной решётки свешивался виноград, мелкий, и скорее всего пока зелёный не только по цвету. Двор уходил вниз, и у каменной стены были сложены из камня скамьи, на которых лежали подушки. Кузьма приподнял третью по счету и взял связку ключей. Во как просто у них все в Хорватии!

Перебрав все ключи, Кузьма нашел подходящий и предложил мне войти в дом первой. Светлый пол, белые стены и двери, белые шкафчики на кухне, и мы совершенно не белые, хоть и без загара.

— Забыл телефон в машине. Я сейчас…

Он ушел, а я сразу разулась и аккуратно поставила кроссовки за дверь к пылесосу. Затем огляделась: в углу под телевизором стояла разобранная гладильная доска. А на деревянном столе на чеканном подносе высились бокалы с рюмками, охранявшими два закупоренных фанфурика — если мыслить логически, наверное, с домашней выпивкой.

Кузьма вернулся и прямо в кроссовках уселся за стол, чтобы поменять в телефоне сим-карты. Я не стала его отвлекать. Просто подсела к краю стола и уставилась в закрытое серыми плотными шторами окно. Осматривать самостоятельно чужой дом показалось мне наглостью. Хотя самую маленькую комнату посетить очень хотелось. Однако Кузьма набрал какой-то номер и приготовился говорить.

— Дуня, здравствуйте. Это Кузьма, — заговорил он по-русски. — Легко нашли, не переживайте. Все хорошо. Конечно, позвоню, если что. Да разберусь, без вопросов. А как часто поливать? Да еще, мама передала вам подарок. Я понял, что должен отдать его кому-то в Дубровнике. Нет, я еще не знаю, когда мы туда поедем. Нет, конечно, буду знать заранее. Дня за два вам обязательно сообщу. Спасибо еще раз. Да? Поищу, конечно. Пришлите мне в Вацап пароль, так быстрее будет. Спасибо, Дуня, вам огромное, что приютили. Ну да… У нас с сестрой все отлично. От нее привет. Нет, вышла осмотреться…

Опаньки… Вот она, ложь в чьё-то спасение. Видимо, не в мое…

— Чего смотришь?

Кажется, это он смотрел на меня. Зло.

— Ничего, — и я снова уставилась в портьеру.

— А что ты хочешь? Мы изначально не говорили про тебя хозяйке. А сейчас я тем более не хочу лишних разговоров про нас с тобой. Уже наслушался от своих. Сыт по горло. Мне в итоге пообещали не портить тренировки и не говорить Дуне, что я притащил к ней в дом бабу.

Я выпрямилась. Вернее, проглотила кислый ком, превратившийся в палку.

— А ты, значит, притащил бабу, да?

Он резко отодвинул стул и вскочил, выругавшись.

— Ты же знаешь, что нет! Но я не считаю нужным доказывать что-то людям, которые изначально мне не верят. Да и не плевать ли тебе, что думают мои родственнички?

Интересно, на что я должна была наплевать? На мнение его мамы и сестры или на то, что Кузьма все же ждет от меня платы за отпуск?

Он резко задвинул стул и остался со спинкой в руках, а сиденье упало на пол. От неожиданности я тоже подскочила со стула.

— Осторожно там! — выдал Кузьма после словесного всплеска возмущения.

Я осторожно, точно хрустальный, задвинула свой стул под стол. Кузьма же принялся собирать развалившийся, точно конструктор. Потом поднял его и отнес в угол, чтобы, видимо, больше на него не садиться.

— Хочешь выпить?

Вместо меня, он смотрел на поднос.

— Нет. На голодный желудок лучше не пить.

Он поднял маленькую бутылочку, но я твердо решила не пить. Но Кузьма лишь покрутил ее в руках и поставил на место:

— Ореховица. А тут у нас что? — он поднял к глазам вторую, чуть побольше размером. — А тут размыто… Придется гадать.

Кузьма вытащил пробку, замотанную в кальку и поднес ко… Нет, не ко рту, а к носу.

— Иди сюда.

Я сделала шаг в его сторону и принюхалась в свой черед.

— Слива, да?

— Похоже. Попробуем?

Я сжала губы на его наглый прищуренный взгляд.

— Кузьма, мы ничего не ели.

— Ты права.

Он поставил выпивку на место и огляделся, потом шагнул к гладильной доске и взял с нее какую-то фигульку с зарядкой и шагнул к розетке.

— Даш, дай свой телефон. Я тебя к вайфаю подключу. Маме позвонишь.

— Он у меня в рюкзаке.

— Сейчас принесу. А ты… Слушай, может, вместо душа, перед ужином устроим вечернее купание? На море ведь приехали.

— А где здесь море?

— Где-то в десяти минутах ходьбы. Будем искать. Дом-то как-то нашли.

— Ты нашел, — ответила я честно, даже с долей восхищения.

Кузьма пожал плечами.

— Ну, значит, пришло время отдавать долги…

О, какой же у него противный взгляд!

— Дорогу к морю ищешь ты, Даш…

Глава 14 "Ключ"

Однако ж первым делом я нашла туалет и выяснила, как он закрывается — на ключ. Как-то раз Таська привела меня в одно питерское кафе с таким же странным замком, но тогда я приняла ключ за модную фишку. И да, там ключ не вынимался. А сейчас я закрыла туалетную дверь и осталась стоять с ключом в руке, недоуменно хлопая ресницами. Потрогала дверь — заперта. Вставила ключ — она открылась. Что за детские игры! Пришлось положить его на стиральную машину, примостившуюся в углу напротив душевой кабинки.

Впрочем, рассматривать антураж самой маленькой комнаты в доме было некогда. Кузьма мог вот-вот вернуться — он решил отнести свой рюкзак наверх. Мы поделили дом, как и планировали: ему вершки, мне корешки. На второй этаж вела лестница снаружи дома, так что это было почти что два дома. Ладно, скажем так, два отдельных гостиничных номера без сообщающихся дверей.

Я вышла в столовую, по совместительству гостиную и кухню, но Кузьмы за столом не обнаружила. Там лежал мой Самсунг, которым я до сей минуты жутко гордилась. Купленный за шесть тысяч рублей, он полностью удовлетворял моему эстетическому вкусу и мобильным потребностям. Но в руках Кузьмы показался мне до обидного дешевой игрушкой — ну да, кто к чему привык. Таська все порывалась отдать мне сначала свой шестой, а потом и восьмой айфон, но я хотела чувствовать себя хоть в чем-то независимой от финансовых возможностей ее родителей.

Я снова взяла свой телефон в руки и проверила сообщения от мамы. После уже прочитанного "Отдыхай!" ничего нового не появилось. Меня вот так игнорят или действительно не хотят мешать?

Кузьма, похоже, тоже решил оставить меня в полном покое. Конечно, спасибо ему, что подарил мне личное время — терпеть не могу туалеты за тонкой стенкой. Но где же он сейчас? Впрочем, я могу как бы между делом выйти во двор проверить виноград или… Я видела у дома, кажется, оливковые деревья. Мне даже очень интересно проверить догадку.

— Даш, иди сюда!

Я еще не успела прикрыть входную дверь и задрала голову: Кузьма стоял наверху, опершись локтями на перила.

— Оттуда море видно? — догадалась я.

Кузьма усмехнулся и повторил просьбу подняться, а когда я одолела последнюю выложенную терракотовой плиткой ступеньку, протянул мне ключи.

— Открой. Вдруг у тебя получится.

Он все это время возился с замком? О май гад! Рюкзак до сих пор валялся рядом с дверью. Я вставила в замок указанный ключ. Повернула один раз и другой раз. В одну сторону и в другую. Дверь не поддавалась ни так, ни сяк.

— Что за фигня такая?! — уже разозлилась я.

— Чё, не получается?

Он забрал у меня ключи, вставил в замочную скважину и вытащил свой, последней модели, айфон. Вызвал какой-то номер. Оказалось — хозяйки. После нескольких "ага", сопровождаемых поворотом ключа и нажатием ручки, дверь спокойно открылась. Кузьма поблагодарил Дуню и хотел взять рюкзак, но я уже внесла его внутрь дома.

На этаже имелась крохотная кухонька, обеденный стол со стульями, ванная комнатка и дверь в спальню, в которой уместились две односпальные кровати — на ближнюю я и опустила рюкзак. И только тогда увидела еще и двуспальную за тонкой деревянной перегородкой.

— Хочешь поменяться со мной этажом? Мне плевать, где спать.

— Да нет…

Кузьма стоял на пороге спальни, а я у самой кровати. Воздух между нами, да и на всем этаже, накалился, как в бане при ста градусах.

— Тогда иди вниз. Там кондиционер работает. А здесь я включу, когда вернёмся с моря. Я тоже переоденусь и спущусь за тобой.

Я кивнула и поспешила вон. Мухи отдельно, котлеты отдельно. Нам с ним вообще на одной плоскости лучше не пересекаться. Мне и с кондиционером тяжело дышать под его взглядом: он явно думает больше, чем говорит мне. Этот Кузьма — вулкан замедленного действия. Он очень странный тип, но хорошо притворяется хорошим.

Я проверила замок на двери одной нижней спальни и второй тоже — ключей не было и задвижек тоже. Пришлось бежать с купальником в туалет. Так, на всякий случай. Но оделась я раньше, чем пришел Кузьма. Он был занят важным делом — проверял сад и вернулся с помидором. Огромным и видимо сочным.

— Апперитивчик "Кровавая Мэри", — сказал он со смехом, протягивая мне помидор. — Я полил огород, чтобы в темноте ничего не потоптать. Пробуй, чего ждешь?

Наверное, чтобы он отвернулся. Без ножа красиво откусить от огромного помидора не получится. Но он продолжал смотреть на меня в упор. Точно ждал, когда по подбородку у меня потечет сок, ведь слишком проворно поймал пальцем красную каплю.

— Знаешь, о чем я сейчас думаю? — протянул Кузьма, не убирая от моего лица горячей руки. — Была бы с нами Таська, она бы меня давно пробила, а ты терпишь…

— Что я терплю?

Я смотрела ему прямо в прищуренные глаза, на которые падала тень от застрявших на лбу спортивных солнцезащитных очков с зеркальными желтоватыми стёклами.

— Меня и мою дурь с этим домом.

— Нормальный дом, — сказала я, игнорируя часть про дурь.

— Это даже не трехзвездочный отель…

— Но это лучше моей дачи. И это Хорватия. И тут есть море. И вкусные помидоры…

Я отвернулась, спасаясь от его руки, надеясь доесть помидор без помощи Кузьмы. Пришлось все же нагнуться вперед, чтобы не закапать помидорным соком майку, которую я надела поверх купальника.

— На, — Кузьма протянул мне бумажное полотенце, взятое на кухне. — Хрюша…

Я вытерлась и бросила его в мусорное ведро. Кузьма продолжал изучать мое лицо, потом спустился взглядом ниже, и я почувствовала, как задрожали не скрытые юбкой колени.

— Даш, ты каким-нибудь спортом занимаешься?

Ну вот, мне почти что прямым текстом заявили, что я толстая. Ну да, не модель в сорок килограммов. Но у меня просто кость широкая.

— Спортивной ходьбой. Я почти не пользуюсь наземным транспортом, — выдала я как можно спокойнее. Пусть не думает, что обидел меня.

— У тебя ноги выглядят сильными. Хочешь со мной побегать?

— Я не смогу, — малость прибалдела я от неожиданного предложения.

— Почему это сразу не сможешь? Или велосипед, как договаривались, взять?

— Я думала, ты оставляешь меня на пляже…

— Я вообще-то собираюсь быть на пляже с тобой. Днем. Бегать я буду утром, пока нет пекла. А вечером надеюсь плавать. Чего так смотришь? Таське я бы не предложил присоединиться к моим тренировкам. Она хиляк. А с тобой можно договориться.

— Я тоже хиляк. Просто привыкла на работе по десять часов на ногах стоять.

— А кем ты работаешь?

— А ты разве не знаешь?

— Даш, я ничего о тебе не знаю. Я сестру не расспрашивал. Но можешь не отвечать, если не хочешь.

Если тебе стыдно, да? Ты так хотел сказать изначально?

— А что скрывать? Продавец-консультант в отделе посуды.

Я не стала добавлять — и постельного белья. Еще подумает лишнее.

— Ну, пойдем, что ли? Я нашел наверху пляжные полотенца. Бросил их на улице в кресло. Где твои очки?

— Солнце почти зашло.

— Ты права, — Кузьма бросил свои очки на стол. — Нацепил по-привычке. Пошли, а то будем искать море в темноте на ощупь.

Мы уже увидели море сверху. Оно через дорогу. Не заблудимся.

Глава 15 "Пробежка"

— Даш, сейчас я научу тебя переходить дорогу между двумя слепыми поворотами, — выдал Кузьма, схватив меня за руку.

Мы стояли на том самом месте горного серпантина, где всего час назад благополучно съехали к дому Дуни. Внутри все похолодело от прикосновения горячей руки, хотя плечи до этого уже успели задымиться от знойного воздуха. Сколько там на градуснике? По меньшей мере градусов тридцать… Ни дуновения с моря, а уже вечер. Восемь часов почти. Или это я просто ничего не чувствую подле Кузьмы, кроме… страха? Нет, чего-то другого, но тоже холодящего душу…

Что же в нем такого притягательного? На нем сейчас мятая футболка и шорты по колено. Красные! Ну какой нормальный парень купит себе красные шорты? Тот, кто хочет, чтобы на него обратили внимание… Нормальные парни и машины белого цвета не покупают. Только выпендрежники! Как… как Кузьма Тихонов! Но руки я все равно не вырвала.

Вокруг горы, уже посиневшие до почти черного цвета.

О близости моря ничего не говорит. Абсолютно ничего. Убери шум дороги и вообще почувствуешь себя Робинзоном Крузо на безлюдном острове. Но дорога шумит. Всего две полосы, только скорость машин я прекрасно помню. Это ужас! Пока она пустая, но шум все нарастает и нарастает, как гул в ракушке, приложенной к уху.

— На старт, внимание, марш!

Кузьма с такой силой дернул меня за руку, что, кажется, оторвал от земли обе ноги. Не могла же я сама побежать через дорогу!

— Вот и все! — с той же дурацкой улыбкой, что и отдавал приказ, выдал Кузьма, пока я растирала ногу, поцарапанную колючей травой, росшей на обочине.

За спиной пронеслись машины. Одна за другой. Еще секунда, и от нас бы ничего не осталось.

— Ты что, дурак? — задрала я с вызовом голову, чтобы еще лучше рассмотреть лучезарную улыбку Кузьмы.

— Даш, я слушал эхо. Машины были далеко. Мы могли перейти дорогу нога за ногу. Но так ведь веселее, верно?

— Ты дурак? — повторила я, чувствуя предательскую резь в глазах.

— Эй, ты чего? — Кузьма стиснул мне плечи. — Испугалась, дуреха? Ну прости меня, дурака, у меня и в мыслях не было тебя пугать. Просто вдруг захотелось… Ну, подурачиться, что ли… Даш, ну блин, не будь букой! Не будь моей сестрой!

Он отпустил мои плечи и довольно чувствительно шлепнул меня по правому. Я и не сестра тебе. И не подруга. Откуда такая наглая фамильярность?

— Давай закончим этот дурацкий день на позитиве! — не унимался Кузьма.

Отличное предложение, только как совместить его с реальностью! Сколько Кузьме лет? Не за горами ведь рубеж в четверть века, а ведёт себя так, будто ему все еще двенадцать. Нет, не так… Сейчас я ему уже не интересна. Как, впрочем, и он мне. Да, да, я приехала на море. Купаться! А не… Да, да, не за этим! Он не последний парень на Земле! По-хорошему, для этого надо найти хорвата, чтобы потом никакими судьбами с ним не пересечься. Вот именно! Отправлю завтра Кузьму бегать и займусь устройством личной жизни.

— Хочешь, будем считать шаги до моря. Хочешь?

Я смотрела на Кузьму уже с неприкрытой ненавистью!

— Знаешь, чего я действительно хочу?

Он замер, явно ища в своем мозгу и в моих глазах варианты ответов на такой простой вопрос.

— Я хочу есть!

Можно было самому догадаться после кофе с круассаном, помноженных на два, съеденных за целый день в пути. И селёдка под шубой, и оливье в Риге оказались не съедобными, заветренными и просто не лучшего качества даже для изголодавшихся туристов. Ой, забыла! Была еще шоколадка Милка с вафельками и ягодами. Да, да, да… Помидор! Как же я про него забыла-то…

— Тогда давай, прибавь шагу. Искупаемся и пойдем есть. Я тоже голодный, если ты этого не понимаешь.

Он снова злился. Ну и пусть! Это как в танце — нефиг злиться, что партнёрша истоптала тебе ноги, коль вести в танце не умеешь! Это не я выбирала полеты, не я снимала дом у черта на ногах, ни я ставила дурацкие замки в дурацкие двери! И вообще… Зачем я только приехала сюда?!

Он шел впереди, а я догоняла. Он шел, а я бежала. Да что же это такое! Я схватила его за руку, и он застыл на месте.

— Я не собираюсь бегать за тобой! — закричала я, хотя мы уже вышли из лесочка и оказались в деревеньке. Прямо наши дачи, домики и садик вокруг. Только дорога асфальтированная и на нее свисают ветки смоковниц с мелким, еще зеленым, инжиром. Нет, вон под ногу Кузьме попал фиолетовый плод, и он пнул его, точно камушек.

— Тогда беги со мной!

И он вывернул руку, чтобы схватить меня за пальцы, крепко сжать и потащить за собой. Ёлы-палы, я в сандалиях, и сейчас пересчитаю носом и коленками все выбоины на асфальте. Вдруг дорога сузилась, дома лишились сада и стали многоквартирными, пусть и остались двухэтажными. Затем мы свернули в еще более узкий переулок, и я почувствовала тошнотворный запах пережженной рыбы. Живот скрутило аж до рвотных позывов, и я вырвалась вперед, чтобы быстрее вдохнуть свежего воздуха. Да так резво, что чуть не кувыркнулась через прислоненный к стене велосипед.

— Дашка, осторожней! — поддержал меня двумя руками Кузьма, и я рванула от него быстрее, чем от запаха рыбы, чувствуя на спине два глубоких ожога.

— А я все равно первый!

Кузьма подрезал меня и затормозил у железной скамейки, примостившейся под раскидистым деревом.

— Давай кидай сюда всю одежду и с разбегу в воду!

Я замерла, глядя на пляж в мелкой белой гальке. Полоса метров в сто, не больше. Какой-то мужик затаскивал в кусты последний сложенный шезлонг. А так больше никого. Ни на пляже, ни в воде. Залив казался озером, заключённым в кольцо темных гор. Уже зажгли фонари, и те отражались в воде, точно елочная гирлянда…

— Даш, чего ты ждешь?!

Я обернулась к ресторану, у которого стояла скамейка, и замерла. Свет фонаря отражался от гладкой груди Кузьмы, а ниже я не смотрела, судорожно стягивая с себя футболку. А лучше бы вообще смотрела на себя, тогда бы Кузьме не пришлось поправлять на мне съехавший лифчик. Теперь я смотрела ему в глаза. Кузьма нервно откинул со лба чёлку теми самыми пальцами, которыми только что касался моей голой груди.

— Извини, — пробормотал он и отвернулся к заливу. — Можешь не спешить.

А куда теперь спешить… Я чувствовала, как горят уши, да и все остальное тело. Какая же у них жара летом!

— Я готова, — проговорила я, точно приглашала его взглянуть на себя одетую хотя бы в купальник.

Но Кузьма не обернулся, а прямо двинулся к воде, и я с облегчением выдохнула. Поскорей бы этот чертов отпуск закончился!

Глава 16 "Купание"

Кузьма зашёл в воду не совсем с разбегу, и через секунду, доковыляв по колким камушкам до воды, я поняла причину промедления. Среди мелкой каменной крошки, устилавшей дно, попадались довольно большие камни, идти по которым оказалось делом не слишком приятным.

— Дашка, забирай в сторону! — крикнул Кузьма издалека. — Тут водоросли!

Хрен редьки не слаще — а вот вода на удивление оказалась тёплой. Ну не такой, конечно, чтобы броситься в омут с головой, но была всяко теплее озерной.

Я ушла в сторону, все еще оставаясь в воде по колено. Кузьма отвернулся и поднырнул под волну. Нет, вру… Волн не было, как и ощущения моря. Я стояла по колено в этом озере и не шла дальше: смотрела, как Кузьма, отряхнув с волос брызги, поплыл дальше, как заправский пловец. Потом сделала еще шаг. Вода совсем перестала казаться холодной и уже коснулась купальника. Быстрее, пока Кузьма не обернулся, мне нужно наконец начать плыть. Прошлым летом я всего только пару раз была на озере и всякий раз мне казалось, что я разучилась плавать.

Нет, я плыла, только не сообразила закрыть рот и хватанула воды —

жутко солёной. И снова порадовалась, что Кузьма поплыл до буйков и не видит, как я отплевываюсь. Более того, мне жутко хотелось вытащить изо рта язык и потрясти им в воздухом, чтобы избавиться наконец от солёного налёта. Это как солонку лизнуть, честное слово! Как только Кузьма ныряет! Да и заплывает так далеко.

Я не проплыла еще и трети его дистанции, как почувствовала, что сдыхаю. Попыталась нащупать ногой дно и не смогла. Развернулась и решила поплыть быстрее. Невидимая волна нагнала меня, и я снова поморщилась от соли. В довершение всего, еще и глаза нещадно защипало. Я потерла их одной рукой и только усилила солёный эффект. Нога до сих пор не доставала до дна. Мне действительно хотелось плакать. До берега рукой подать, а дна все нет и нет. И как так получается, ведь я чуть ли не половину пути прошла ногами.

Через секунду я сообразила, что плыву на одном месте, и ударила по воде ногами, пытаясь вырваться из солёного плена.

— Ну как ты?

Кузьма вынырнул из ниоткуда, и я бессознательно, все еще жмурясь, протянула к нему руки. Самой мне было б не дотянуться до него — он должен был сам нырнуть в кольцо моих рук, чтобы я повисла на его шее.

— Моргай, так пройдет быстрее, — пробормотал он, прижимая меня одной рукой к своей груди.

Я почти ткнулась в него носом — в воде разницы в росте не было совсем. Я перестала моргать. На миг, а потом снова зажмурилась, до слез. И перестала дышать. Да и вообще двигаться, а Кузьма наоборот оттолкнулся от воды и рванул вместе со мной то ли назад, то ли в сторону, то ли вперед — не поймешь!

— Теперь можешь встать.

И он отпустил меня, но не отступил. Я все еще не могла прийти в себя. Нет, не от испуга — он слишком быстро подплыл ко мне, не дав времени испугаться, а от того, как крепко я держалась за его шею. И как не хотела, чтобы он меня отпускал. Да что же это такое…

— Спасибо! — сказала я единственное, что пришло на ум, а он в ответ просто улыбнулся.

— Хорошо, что здесь залив. В открытом море с волнами мне бы страшно было оставить тебя даже на минуту…

Он смеется надо мной или пытается подбодрить? Два в одном, кажется. Но в этот раз мне совершенно не сделалось обидно. У меня не получилось рассердиться, как не получилось отвести взгляда от его мокрого лица с прилизанными морем завитушками, спустившимися почти до самых глаз.

— Ладно, боевое крещение ты прошла. Можно и выходить. Или… — Кузьма прищурился еще сильнее. — Может сплаваем вдвоем до буйков?

Я замотала головой:

— Нет, нет, я не поплыву. Я не умею плавать так далеко.

— Разве это далеко? — Кузьма слишком искренне удивился и неожиданно схватил меня за локоть. — Ну давай, попробуй, я же буду рядом…

— Нет… — едва слышно отказалась я от предложенного заплыва.

И еще хотелось сказать: не отпускай мою руку… Но так нельзя было говорить и так нельзя было дольше стоять — просто так, одним во вселенной, посреди пустого, раскрашенного береговыми огнями, залива…

— Тогда пошли жрать…

Вот так, одним грубым словом легко смыть разлившуюся вокруг нас романтику. Хотя о чем я думаю и что делаю… Ну какая у нас может быть романтика! Между нами не пробежала черная кошка, но и белая пушистая не уселась между нами отдыхать…

А моему телу, в особенности моей голове, нужен был отдых. И чем быстрее, тем лучше, чтобы мысли, одна страшнее другой, не сменялись со скоростью света. Никаких звуков я не издавала. Даже вода плескалась вокруг наших мокрых тел бесшумно. Лишь с террасы ресторана доносилась весёлая музыка, очень напоминающая ритмы юности наших родителей.

Я вышла на берег первой, хотя мне и не хотелось, чтобы Кузьма шел следом и рассматривал меня со спины. Мне вообще не хотелось, чтобы он на меня смотрел и сравнивал со своими девушками, которым, если верить Таське — а чего той врать! — я в подметки не годилась. И вот я уже сверкала пятками, а Кузьма до сих пор оставался в воде, а потом вдруг резво подскочил ко мне и раскрыл ладонь, на которой лежали три крохотных ракушки, витых и без единого скола.

— Из таких делают бусы, — выдал он с дурацкой улыбкой. — Если залив завтра будет ко мне так же благосклонен, как и сегодня, то я насобираю тебе на целую нитку…

— Зачем? — зачем-то спросила я.

— Потому что это прикольно, вот почему! — выдал Кузьма вдруг достаточно грубо. — Потому что никто до меня не нырял для тебя за ракушками, а ты тут нос воротишь!

Мне вдруг сделалось неловко. Вот могла же промолчать, могла!

— У тебя карманы в юбке есть?

Я отрицательно мотнула головой.

— Вот так всегда!

Мы дошли до скамейки, и вытаскивая для меня полотенце из-под груды нашей одежды, Кузьма чуть не сбросил наземь айфон.

— Ты оставил его здесь?! — чуть ли не взвизгнула я от удивления.

— Нет, я должен был с ним плавать! — усмехнулся он, накидывая мне на голову красное полотенце.

Лучше бы оставил его себе. Подошло бы под шорты! Красные! В карман которых он спрятал собранные для бус ракушки.

— Даш, если постоянно думать, что у тебя что-то сопрут, то ведь обязательно сопрут. Так что просто не покупай вещи, которые тебе жалко потерять…

Он уже откинул синим полотенцем волосы со лба и снова стал выглядеть совсем незнакомо. Да и откуда мне его знать… Хотя да, я теперь знаю, что телефоном он не дорожит — купит новый. Что его любимый цвет красный — и шорты, и плавки говорят за себя. Да, он еще терпеть не может машины марки Мерседес-Бенц. И… об остальном я узнаю в ближайшее время. Пренепременно узнаю!

Я нацепила, вслед за Кузьмой, одежду поверх мокрого купальника и пошла следом к лестнице, ведущей на террасу ресторана. Совсем рядом официант — должно быть, наш ровесник — застилал столик белой скатертью. Он вскинул голову, бросил скатерть и подскочил к нам, с ходу поняв, что с нами следует говорить по-английски.

— К нам в мокрой одежде нельзя. Сожалею, — и парень указал на вывеску, гласившую об этом незыблемом правиле.

С нас не текло. Во всяком случае, я не чувствовала холода. Хотя да, на груди Кузьмы футболка пошла темными разводами.

— Мы не мокрые, — нагло заявил Кузьма.

Парень снова виновато улыбнулся.

— Я сам видел, как вы плавали. Сходите домой переодеться. Мы открыты до полуночи. Можете сделать заказ сейчас, я вынесу вам меню…

Ну да, терять клиента ему все же не хотелось.

— Если мы вернёмся домой, то уже не вернемся к вам. Пойдем к вашим соседям, — и Кузьма кивнул в сторону ресторана, находящегося с другой стороны пляжа.

Парень заулыбался совсем, как Пьеро.

— У них мест точно нет. Там на вечер надо бронировать столики с утра.

— А до центра далеко?

— Километр, наверное. Но это напротив гостиницы, там точно не будет мест.

Кузьма снова открыл рот, но парень опередил его:

— Если хотите, закажите по пицце, и мы отдадим ее вам домой на тарелках. Завтра вернёте. Завтраки у нас с восьми утра.

— По рукам.

Кузьма протянул руку, но официант просто махнул в сторону скамейки, на которой мы раздевались.

— Присаживайтесь, я вам сейчас меню принесу. У нас семь пицц на выбор.

Отлично… Этот день и не мог завершиться нормально!

Глава 17 "Ореховица"

— Даш, вот теперь я точно рад, что рядом нет Таськи! — расхохотался в голос Кузьма, опуская обе тарелки на обеденный стол в доме Дуни. — Потому что она не жрёт пиццы.

До этого всю дорогу он ухмылялся, поглядывая на мой серьёзный профиль, не догадываясь, что держать лицо мне намного труднее, чем ему. Потому что я сдерживала не смех, а боль — тарелки жгли ладони даже через полотенце, но я терпела и нагоняла Кузьму, который вышагивал впереди заправским солдатом. Я и не заметила, что к морю мы спускались, зато теперь ногами ощутила, что назад приходится карабкаться в приличную горку, да в придачу балансировать с горячей тарелкой. Кузьма хотел взять на себя обе, но я решила не рисковать ужином — опыта работы официантом у него явно не было, да я вообще все еще не знала, кем он работает. Может, и не работает вовсе или просто делает вид, что помогает отцу. Почему бы и нет?

Мы заказали одну гавайскую пиццу с ананасами, а другую — фирменную с острой ветчиной, и остались на скамеечке болтать ногами почти что не фигурально. Заняться нам действительно было абсолютно нечем все двадцать минут ожидания. Только лишь потягивать из бутылочек швепс, который хорваты обозвали в меню "горьким лимоном".

Тогда Кузьма тоже заговорил про Таську, и я вдруг поняла, что он чувствует себя виноватым перед сестрой за скандал из-за машины. Ну взяла она ключи, ну напилась его коньяком, но она же не сделала того, что не дозволено делать сестре.

Она же ему не посторонняя, как я. А получилось, что в припадке мальчишеского гнева, он поставил постороннюю девку выше сестры. А потом ему стало не с руки и не с ноги идти на попятную. Мне бы вовремя одуматься и отказаться от поездки. Брат с сестрой уж как-нибудь договорились бы между собой. А я все им испортила, все… И теперь Кузьма каждую свободную минуту пытается убедить себя в том, что все сделал правильно. Но это ведь не так… Он не должен был менять сестру на меня.

— Ну чего стоишь-то? Мой руки и за стол. Кушать подано. Жрать пожалуйста. Или "пожалуйте" там было? Что-то не помню…

Я взглянула на шутника исподлобья молча, решив не напрягать память относительно советских "Джентльменов удачи", и пошла вымыть руки, как и было велено. Из зеркала смотрела на меня кикимора и заявляла, что не на кого меня не променяли. Меня использовали, чтобы насолить сестре. Именно насолить. Ну чего он мог доказать Таське, не взяв ее в Хорватию? Ничего!

— Даш, пить-то будем? — спросил Кузьма с невинным выражением на лице. — Тут у них и пиво в холодильнике, и вино. Ну, помимо ореховицы.

— А вода есть?

— И вода есть, — уже не скрывая улыбки, выдал Кузьма.

Чего это он таким весёлым вдруг стал?

Кран был прямо в холодильнике, и потому вода пробрала до самых костей, как и взгляд Кузьмы. Или виноват все же был мокрый купальник. Кузьма не пошел переодеваться, и мне как-то неловко было закрываться в комнате при нем. И вдруг он сам заговорил про это.

— Тебе не холодно?

Купальник до сих пор оставался влажным, но за час я как-то уже свыклась с ним, поэтому и отказалась переодеться.

— Все равно скоро спать…

— Угу, — Кузьма почти перебил меня. — Завтрак в восемь, а утром я еще хотел побегать.

— Тогда ешь…

И мы стали есть, и я не могла поверить своим глазам, что справилась с целой пиццей самостоятельно. Мы поделились пиццами по-братски — взяли от каждой по половинке. Впрочем, это была вся еда за день, чему тут удивляться?

Во рту щипало от острого мяса, и я налила себе второй стакан воды.

— Даш, давай все же попробуем ореховицу? Ну… хотя бы по пятьдесят грамм.

— Тебе выпить хочется? Так тут виски есть…

Я обнаружила целую бутылку за холодильником. Да не одну, но не сумела прочитать других названий.

— Даш, я по-русски с тобой говорю. Я хочу попробовать ореховицу. Я не пью, если ты забыла.

— Наливай.

Я вернулась за стол со стаканом воды и смотрела теперь, как Кузьма до миллилитра выверяет количество ореховицы, которую налил в рюмочки на тонюсеньких ножках.

— За наш отпуск! — Кузьма протянул мне ту, что оказалась ближе ко мне. — Чтобы он не преподнес нам больше никаких неприятных сюрпризов.

Вкус грецкого ореха заполнил весь рот. Ореховица напоминала тягучий сироп из армянского варенья, и градус я почувствовала лишь тогда, когда опустила пустую рюмку на стол.

— Ну как?

В глазах Кузьмы светилось неподдельное любопытство. Или это мне только казалось?

— Крепкая… — выдала я, не сводя с него глаз.

— Но не виски. Пить можно. Допьем?

И не дожидаясь моего согласия, Кузьма налил нам еще по одной. В общем, это было и все — на стенках мензурки остался лишь тёмный след осадка.

— С тебя тост!

Теперь в голосе Кузьмы слышалось коварство. Поймал в капкан, да? Глаза в глаза. И чего он ждет?

— За твой марафон?

В моем голосе прозвучало сомнение, но над ним ли в действительности смеялся Кузьма, было не понять. Он даже раскачался на стуле, но потом вспомнил о хлипкий природе мебели в этом доме и замер.

— Если я буду есть вечерами пиццу и пить ореховицу, то марафон мне не светит…

Под моим взглядом Кузьма замолчал, но я не стала заполнять паузу новым тостом, а просто допила все, что было в рюмке, и отставила ее в сторону.

— То есть ты во мне ни капельки не сомневаешься? — подался он ко мне так резко, что стул проехался по полу, жалобно крякнув.

Я откинулась на спинку, чтобы оставаться с ним на прежнем расстоянии.

— А мне собственно без разницы будешь ты бегать или нет.

— Вот значит как… Такова твоя благодарность?

Он продолжал упираться локтями в стол и смотреть на меня исподлобья. Мне сделалось не по себе. Грудь жгло уже не от выпивки.

— А какой благодарности ты от меня ждешь? — проговорила я не своим голосом.

Кузьма резко встал — как-то в бок, чтобы не двигать стул, наверное, и шагнул к двери.

— Я пошел спать, — проигнорировал он мой вопрос, и я вся сжалась под его взглядом. Таким… Я не могла подыскать ему верное определение. Но от него покоробило. Особенно, когда Кузьма добавил:

— Приберись тут для начала.

Он хлопнул дверью как-то очень сильно, но через пару секунд вернулся. Я даже со стула встать не успела. И потому приготовилась к чему-нибудь нехорошему. Еще не знала, к чему именно…

— Ключ забыл, — объяснил Кузьма свое возвращение и схватил со стола связку. — Я тебя закрою. Тут засова на двери нет. Утром, если решишь выйти до меня, воспользуйся второй дверью, — и он махнул в сторону портьер.

Я кивнула.

— Спокойной ночи, — буркнул Кузьма и прикрыл дверь уже тихо.

Правда, возился с замком с полминуты, и я потом подошла к двери проверить, закрыл ли он меня в итоге или нет. Потом отдернула портьеру и проверила наличие в замке ключа. Затем вытряхнула на кровать содержимое рюкзака и нашла майку и трусы.

Захотелось все же перед сном пойти в душ, смыть с себя и море, и взгляд Кузьмы. Запираться я не стала. Зачем? Дверь и так спокойно держалась в закрытом положении, а заперта была наружная.

О мытье головы я не размышляла и секунды — такая жара, даже под кондиционером, что волосы вмиг высохнут. Я лишь промокнула их полотенцем и повесила его сушиться. Теперь можно одеться и лечь спать. Прощай ужасный день!

Я толкнула дверь и замерла: Кузьма сидел у стола с закрытыми глазами и барабанил костяшками пальцев по его поверхности. Благо я успела вымыть ресторанные тарелки.

— Даш, ты одета? Я могу открыть глаза?

Я, как полная дура, кивнула, а потом сообщила, что одета. Почти. Плевать. На мне тряпочек всяко больше, чем было на пляже.

— Я не могу открыть замок, — проговорил он, скривив губы в усмешке.

Я надеялась, что Кузьма смеется над собой, а не над моим видом — смотрел-то он мне в глаза, которые, я снова надеялась, не были по полтиннику.

— Помочь?

— Даш, я реально все варианты попробовал. Надо снова звонить маминой подруге, но сейчас уже поздно для звонка. Ты ведь не выгонишь меня на улицу, правда?

Теперь усмехнулась я:

— Которую из комнат берешь?

— Ту, которую ты оставила свободной.

Я махнула рукой в сторону той, что была ближе к двери, в которой сейчас с внутренней стороны болтался ключ.

— Иди спать, — теперь Кузьма смотрел чуть ниже моих глаз. — Я пойду в душ. И с учётом того, что все мои вещи заперты наверху, зрелище это будет не из приятных.

Я вскинула голову и попыталась не улыбнуться. Сделать это оказалось легко. Шутка-то вышла у Кузьмы абсолютно дурацкой.

Я шагнула в сторону, прямо в свою спальню и потянулась, чтобы закрыть, вернее, прикрыть, дверь. Но Кузьма вдруг выскочил из-за стола и толкнул ко мне стул.

— Лучше стул поставь, — в его голосе чувствовался искренний смех. — Тогда ночью, когда я об него споткнусь, ты успеешь проснуться.

Я выдержала взгляд и не двинулась с места, хотя и поймала стул.

— Даш, ты что? — голос Кузьмы неприятно сел, и у меня по спине пробежал холодок. — Ты не читала у Васильева "Не стреляйте в белых лебедей"?

Я мотнула головой. Отрицательно.

— Ты многое потеряла. Почитай. Это, наверное, самый классный роман о любви, который я читал… В школе.

— Я в школе читала "Войну и мир" и "Преступление и наказание" выдала я на автомате.

— Говорю ж, ты многое потеряла. А я читал про войну… У Васильева. И про мир… тоже у Васильева. И еще у Бондарева. И Некрасова. Я вообще, Даша, много читал.

— Зачем ты мне это сейчас говоришь? — спросила я уже точно чужим голосом, чувствуя, что еще секунду и мне потребуется новый душ или, по крайней мере, сухая майка.

— Чтобы ты не думала, что я быдло. Не надо от меня запираться, — Кузьма вновь усмехнулся. — Но стул поставь…

Я схватила стул и демонстративно задвинула его под стол. Затем схватила от входной двери кроссовки и подперла ими дверь своей спальни, чтобы та не закрылась.

— Спокойной ночи, — буркнула я, оставаясь к Кузьме спиной, и шмыгнув в темноту спальни, нырнула под одеяло.

Ну почему он так надо мной издевается? И почему не идет в душ? О, наконец пошел и даже включил воду. Как бы мне теперь выключить свое воображение?

Глава 18 "Кошка"

— Даша, ты долго будешь дрыхнуть?

Я подскочила в кровати, как ужаленная. Голос Кузьмы прозвучал надо мной гонгом, а оказалось, что он стоит в дверях. Одетый и совсем не во вчерашнее. Я видела за его спиной стул, на который он повесил вчера плавки. Их тоже там не было.

— Уже девятый час, — ответил он раньше, чем я спросила про время.

Вот про замок я сумела сформулировать вопрос, и Кузьма принялся рассказывать, как открывается дверь наверху, но я не стала утруждать себя запоминанием лишнего.

— Короче, я перенёс вещи вниз на всякий случай и не буду больше закрывать верх, — выдал он с улыбкой. — Один раз открыл дверь и хватит.

Я продолжала сидеть на кровати, взбивая ногами белую простыню.

— Ты так рано позвонил хозяйке?

— Нет, сам нашел комбинацию. Я с шести утра не сплю. Мне снился замок, и я вспомнил, как с ним бороться, — Кузьма улыбался до ушей. — Даш, вставай уже. Спать будешь в Питере. Я пойду пока полью машину из шланга. Она жутко запылилась.

— Ты уже бегал? — непонятно зачем продолжала я держать Кузьму в дверях своими совершенно дурацкими вопросами.

— Ага, туда и обратно по лестнице, — он улыбался и был совсем не такой, как вчера. — Кажется, набегал аппетит для завтрака. Так что вставай. У нас сегодня день расслабона, но не до такой же степени. Займёмся спортивной ходьбой. Я проверил, там до монастыря полтора километра от ресторана, а на обратном пути можно будет уже поплавать.

— А зачем нам в монастырь? — я не сводила с него глаз. Он даже побрился уже, и чёлка у него, оказывается, самую малость вьется.

— А тебя местные достопримечательности совсем не интересуют, что ли? Или ты за меня переживаешь? Так я люблю ходить по церквям…

— Я сейчас встану, — огрызнулась я, и он сразу перестал казаться мне милым.

С ним общаться, как с кактусом обниматься, вот точно! Но у меня пока только минус один день из отпуска. Остается еще восемь с половиной. Я раздеру себя в кровь, пытаясь найти с ним общий язык!

Даже найти купальник в ворохе наспех запиханной обратно в рюкзак одежды оказалось для меня проблематично, но я победила беспорядок. Только в ванной комнате столкнулась с новой проблемой — в замке не оказалось ключа! Да что же это такое?! Я огляделась, перерыла стопку полотенец на стиральной машине, заглянула в корзину с бытовой химией. Осталось только встать на колени! Но я решила выйти во двор и спросить Кузьму, куда тот дел ключ из замка.

К машине быстрее было пройти через дверь, ведущую во двор. Я повернула ключ, затем ручку и еле поймала дверь, рухнувшую прямо на меня. Черт… Я чуть дара речи не лишилась — наши двери на проветривание открываются совсем чуть-чуть, а эта чуть ли не полностью вывалилась из рамы. Я надавила на нее грудью и повернула ручку в другую сторону, тогда дверь открылась нормально, и, дунув себе на лоб, я вышла наконец во двор.

— Что случилось?

Кузьма действительно держал в руках шланг, а я… Я держала руки на бедрах, чтобы вытянуть майку до длины юбки. Я так распсиховалась из-за ключа, что забыла, во что одета!

— Я не нашла ключ от ванной. Где он? — спросила я то, зачем шла, надеясь сместить акцент со своего внешнего вида.

— Я его убрал, — ответил Кузьма просто. — Остаться без ванны или намертво запереться в душе — это последнее, чего мне хочется в данном отпуске. Даш, ну что ты так смотришь? У нас тут семеро по лавкам? Я знаю, когда ты в душе, а я буду мыться наверху, если тебя это напрягает.

— Я просто спросила, — буркнула я и поспешила обратно в дом.

Все ведь вывернет так, как ему нравится! Все!

Я не пошла в душ: просто оделась и почистила зубы.

— Готова?

Да, я была готова. Только непонятно, к чему. Кузьма вытащил из большого рюкзака маленький и запихнул в него полотенца и солнцезащитный крем.

— Пойдем, что ли?

И мы пошли. Старой дорогой. Но на этот раз она показалась мне короткой. Или я отдохнула за ночь, хотя вечером казалось, что не усну. Я спала без сновидений. Мне даже ключ не снился, как Кузьме.

В ресторане не оказалось ни души. Странно, а где они тогда едят? А вот на пляже уже загорала парочка человек, и Кузьма сбегал купить нам шезлонги и зонтик, пока мы ждали завтрак. Выбор оказался небольшим: омлет или сэндвичи. Мы выбрали первый вариант и капучино, а пока ждали заказ, рассматривали море. Потому что рассматривать друг друга было как-то не комильфо.

Сидели на увитой зеленью террасе и смотрели на глубокий ультрамарин моря и зелень гор по другую сторону залива. Ветра почти не чувствовалось. Было жарко даже в майке, и мне не хотелось знать прогноз погоды. Жара от такого знания только усилится.

— Ну что тебе надо? — спросил Кузьма каким-то слишком мягким голосом.

— Ничего, — ответила я, вздрогнув, и перевела взгляд на вопрошающего.

Теперь Кузьма смеялся.

— Я говорю с другой кошкой.

И правда у его стула крутился… котёнок или очень уж миниатюрная серая в черную полоску кошечка. Тощая до жалости, но с достаточно внушительным хвостом и огромными ушами. Кузьма нагнулся и взял кошечку на колени.

— Не боишься, что поцарапает? — спросила я, когда та принялась тереться мордочкой о его руку.

— Неа, не боюсь. Меня кошки любят, — К счастью, он не смотрел в этот момент на меня. — У одной моей знакомой девушки их семь штук и все они спят на ее кровати.

Спасибо за подробности, заскрежетала я зубами и мыслями. Чему тут удивляться — тебе, как коту, они уступили на время свое законное место рядом с хозяйкой.

— Ты не смотри, что она тощая, — вдруг послышался над нами голос вчерашнего официанта. — Ее целый день здесь подкармливают.

Он принес кофе и попросил подождать еще пару минут: омлет почти готов. Кузьма взял на ложечку сливки со своего кофе и протянул кошке: та с радостью приняла лакомство.

— А почему сам кошку не заведешь? — завела я, казалось бы, непринужденный разговор, под стать погоде.

— Боюсь ответственности, — поднял он на меня серьёзные глаза. — Это же каждый день надо будет приходить домой.

— Ну да, я как-то об этом и не подумала…

Мне надо раз семь подумать, а потом только рот раскрывать. Иначе ему надоест, и он меня открыто на смех поднимет. Сейчас он смеётся молча, лишь кривя губы. Хотя ведь умеет быть мягким — с кошкой, и я протянула ему свою ложку со сливками, хотя и понимала, что своей кошке никогда бы не дала подобного.

— Спасибо, — это Кузьма сказал не мне, а официанту, который, пожелав нам приятного аппетита, бесшумно удалился.

Кузьма тут же бросил ложку и отломил вилкой кусочек омлета, чтобы покормить развалившуюся у него на коленях кошку.

— Не надо этого делать, — попыталась остановить я его, но было уже поздно. Кошка схватила кусок. — Ей плохо будет. Вот если бы сыр, тогда другое дело…

— Завтра закажем сэндвичи.

— Ради кошки?

— А ради кого еще?

Он смотрел на меня прищуренно, явно вызывая на словесный бой, но я предпочла взять с посыпанного черным перцем листика салата разрезанную на четвертинки помидорку. Зачем он это делает? Зачем притащил меня сюда, раз я его так раздражаю?

Глава 19 "Бутылки"

— Нет, ну нафига мы сюда зашли?

Кузьма так глянул на меня, будто это я силком затащила его в пекарню, а не он сам учуял запах сдобной выпечки. Да, я поучаствовала в выборе шоколадно-кокосового кекса и яблочного пирога, но изначальная идея, вместо монастыря, закончить прогулку на сладкой ноте была не моя.

— Можно будет не ужинать, — озвучила я очевидную глупость, потому что и любая умность была сейчас так же неуместна.

— Как скажешь, — усмехнулся Кузьма. — Будем пить натощак…

Это снова была не я, это он на смеси французского с нижегородским, то бишь английского с русским, который в искаженном варианте достаточно верно передавал звучание хорватских слов, попросил продавщицу пекарни подобрать ему энное количество вина, которое было выставлено там рядком на полочке.

— Они все хороши! А вас какие интересуют?

Мы даже поняли вопрос, заданный Кузьме по-хорватски, и он кивнул — черно, черно… И у меня действительно потемнело в глазах от количества купленного им алкоголя. Бутылки едва поместились в рюкзак. И если лямки ещё могут выдержать такой вес, то мой организм такое вряд ли.

— Я думала, ты с собой купил, — сказала я до противного тихо.

Я не пью, в таких количествах уж точно! Да ещё и в обществе не пойми кого. Нет, я как раз прекрасно понимала, с кем имела дело… Вернее, с кем не хочу иметь никаких дел!

— Ну да, с собой, — Кузьма передернул плечами, и рюкзак нагло звякнул. Ещё наглее, чем его хозяин мне улыбнулся. — Пить на улице мы не будем… Даш, ну блин, здесь бутылка выходит дешевле одного бокала в том кабаке. Реально, не понравится, выкинем, откроем следующую… Ты чего так на меня смотришь?

А как я смотрю? Или как должна смотреть, когда меня открыто попрекнули деньгами, которые я даже не тратила. Вчера он не предлагал взять к пицце алкоголь, но на цены, видать, взглянул.

— Знаешь, я как бы не алкоголичка, могу и без выпивки обойтись, — почти что выплюнула я ему в лицо.

Однако ж он продолжал улыбаться.

— А вот я не могу, — и даже задорно поднял брови прямо к зеркальным очкам, которые держались на лбу.

Моих глаз он, к счастью, не мог видеть. По всей видимости, меня выдал крепко сжатый рот.

— Даш, жратва, она вообще-то неотъемлемая часть отдыха и чужой культуры, которую тебе на отдыхе как раз и хочется постичь.

— А тебе лучше меня, как погляжу, известно, чего мне на отдыхе хочется больше всего! — почти что закричала я и даже почувствовала на глазах слезы.

Мы стояли на улице. Пусть маленькой и пустой — мимо нас за все время проехала всего одна машина, но это не отменяло самого факта скандала на людях, но я уже не могла остановиться.

— Ты может и разбираешься в девушках лучше, чем я в парнях, но со мной ты ошибся. Я не та, к кому ты привык!

Кузьма привалился к каменной стене дома, или же его притянул к ней неподъемный рюкзак. Да плевать! Пусть хоть шлепнется здесь. Его никто не просил набирать столько вина!

— Дарья, ты вообще о чем сейчас?

Да если б я сама знала! Меня колотило. Точно зимой без пуховика, а на улице была парилка.

— Я не прошу тебя ничего мне покупать! — выпалила я от полной безысходности.

Пусть не думает, что он впечатлил меня своими деньгами! Да, вино дешевое. По пять евро. Самое дорогое стоило где-то десятку. Или он так решил показать, что на такую, как я, не станет особо тратиться. Птица не того полёта! Эту можно и на "Ладе", типа, покатать! Все равно ничего лучше Дашечка не видела!

— Да я тебе ничего и не покупаю! — Кузьма будто выплюнул слова мне под ноги. — Я купил вино для себя. И будешь ты пить со мной или не будешь, меня вообще не колышет. Поняла?

Воцарилось молчание. Ну, такое, какое возможно днём на улице в курортном городке. Мимо прошла шумная компания из мамаш и детей, две тетки вышли из пекарни, проехала ещё одна машина, что-то кто-то кому-то крикнул за углом дома, но мы молчали и тупо смотрели друг на друга. Кузьма, не пряча глаз и явно видя мои даже сквозь темные стекла.

— Даш, блин, скажи уже прямым текстом, что я делаю не так. Молчишь? Когда мы только собирались сюда, я сказал про чемодан, который забью на обратный полет вином. Сказал?

Я кивнула. А что? Он ведь так и говорил.

— Вот я попробую разное местное вино и выберу лучшее. Или, по-твоему, это неразумно? Надо брать самое дорогое и все?

Мне хотелось отвернуться, но я не могла. Мне хотелось уйти, но мы оба стояли на месте.

— Я тебя не знаю, — выдала я и вспыхнула. Ну что я такое несу?! — Откуда ж мне знать, что для тебя правильно…

Я даже пожала плечами и сразу прочувствовала, до какой степени у меня мокрые подмышки.

— Даш, ответь… Только честно…

У меня аж коленки затряслись.

— Моя сестра что-то нехорошее тебе про меня сказала?

Я молчала.

— Даш, иначе я не могу понять, что ты так огрызаешься на любое мое действие. Я, кажется, ничего не сделал и ничего не сказал из того, на что бы ты могла реально обидеться. Даш, ну давай уже начистоту, а? Даш, ты за себя боишься, когда рядом со мной? Нет?

Он даже затряс головой и чуть не потерял очки.

— Даш, ну я бы водку тогда купил… Ну улыбнись ты… Я как бы могу и по трезвому получить бабу, которую хочу. Слушай, если Таська сказала, что у меня на тебя виды, наплюй и забудь. Она про тебя тоже довольно наговорила, но я-то знаю, что это все неправда. Даш, блин, ну как мы с тобой девять дней проживём при таком раскладе?

Это вопрос или тяжелый вздох? Чего он от меня ждет? Я сейчас только губу могу прикусить. Ну ещё, может, прокусить до крови. Хотя у меня и так уже кисло во рту. До тошноты!

— Ты в порядке?

Теперь каменную стену — шершавую и отчего-то холодную — подпирала я. Жилка под коленкой тряслась. Да и вся я тряслась. И майка, точно только что из стирки, полностью прилипла к спине.

— Можешь стоять?

Я бессознательно ухватилась за его руки и теперь не могла разжать пальцев на его запястьях, точно темные волоски с них проникли ко мне под кожу.

— Даш, мне надо за водой сходить. Хотя бы в пекарню. Ты в состоянии стоять? Или пойдём вместе?

Я молчала и трясла головой, не решив ещё, правда, какой именно знак хочу ему подать.

— Эй! Хватит меня уже пугать! — Кузьма сорвал с меня очки. — Ну, что с тобой делать? Кричать караул? Или все же я могу оставить тебя на пять минут и сбегать за водой?

Я кивнула. Меня устраивали в тот момент оба варианта.

— Давай, садись на поребрик.

Я посмотрела сначала себе под ноги, а потом уже на него.

— Даша, ну хватит! Мы в деревне и тебе плохо. Садись, я сказал!

Я плюхнулась прямо на асфальт, судорожно пытаясь натянуть юбку на колени, прекрасно понимая, что сделать это невозможно. Кузьма сбросил подле меня рюкзак с таким грохотом, что я даже проверила его на целостность бутылок — он оказался не мокрым, к счастью. А вот я оставалась мокрой, как мышь, и кое-как сумела обтереть рукой лоб и немного шею. Мимо прошла пара и пару раз обернулась. Я не нашла ничего лучше, как помахать им рукой, и те сразу, точно испугавшись, прибавили шагу.

— На, снежная королева, пей, покуда совсем не растаяла.

Я припала к горлышку бутылки и стала с доселе неизвестной мне жадностью пить воду, которая впервые, кажется, имела вкус — божественный. На половине бутылки я остановилась. С большим трудом!

— Еще будешь?

Я мотнула головой, и Кузьма, забрав бутылку, сам начал пить из неё с не меньшей жадностью, а я, не отдавая себе отчёта, так же жадно следила за ним влажными глазами, понимая, что сама бы после него пить не стала — слишком уж это личное, а мы с ним даже не друзья…

— Ещё хочешь?

Я неистово замотала головой, проклиная себя за такое откровенное разглядывание ходящего ходуном кадыка.

— Просто думаю, как дойду обратно этот километр по такому жуткому солнцепеку.

— А тебе не надо идти этот килОметр прямо сейчас, — Кузьма нарочно сделал ударение на второй слог, чтобы получилось на хорватский манер. — Мы идём в монастырь, как и планировали. Там как раз прохладно будет. Придёшь в себя и домой.

Я смотрела на него снизу вверх и с открытым ртом:

— В монастырь с вином?

— А что? — Кузьма действительно находил это забавным. — Освятим вино заодно. Ну чего ты в самом деле? Релакс. Мы не в России. Здесь все проще.

Кому как! Мне здесь все сложнее!

Глава 20 "Иконки"

— Позвольте поинтересоваться, что туристка из Санкт-Петербурга думает по поводу современной хорватской школы иконописи?

Кузьма скрутил бумажный пакетик из-под съеденной в монастырской оливковой роще булки на манер микрофона и сунул мне под нос, когда я с выпученными глазами сидела на скамье перед алтарем. Иконы в нем походили больше на картины итальянского Возрождения, виденные мною в "Эрмитаже", чем на лики святых, к которым люди приходят со своими горестями и печалями. В музей церковь превращали еще и идеально выбеленные стены, и лепные ниши для обрамленных в золотые рамы картин. Они напоминавшие портики античных храмов. И, в довершение всего, во всю длину шел подоконник, чтобы вазочку с "цветуечками" для Бога на него поставить.

Я совсем не была готова найти подобное в здании из серого кирпича, с одинокой колокольней, остроконечной крышей напоминавшей башню сказочного замка, а шпилем — флюгер, на котором крест очень хотелось заменить фигуркой хотя бы золотого петушка.

Внутри, кроме солнечного света, не было никого, и я ходила вдоль стен, точно по музею — и здесь было на что смотреть! Или чему удивиться и начать искать хоть какие-то объяснения увиденному. Только пояснений спросить-то было не у кого! Остаться один на один с картинами церковной тематики и новоиспеченным в местной пекарне репортером оказалось для меня задачей непосильной:

— Отстань, а? — сказала я, отводя от носа пакет-микрофон.

Церковь и так превратили в музей, но будет еще большим грехом, если ее превратит в цирк своими дурацкими шуточками скучающий в деревне и в моем обществе богатый мальчик.

Кузька убрал руку, но не себя — себя он поставил передо мной, вернее, развернул на скамейке к себе. И взглянул в глаза так внимательно, точно решил поиграть со мной в гляделки.

— Мы что, даже картины обсудить не можем?

Могли бы, если бы его глаза в тот момент не горели как лампа на допросе у следователя. Я аж зажмурилась и снова почувствовала слабость. Голова не кружилась, просто меня бросало то в жар, то в холод.

Обсуждать что-то? С ним? Чтобы собственноручно расписаться каким-нибудь суждением в своей полной глупости? Может, он подобное видел и не раз. Это я всю жизнь фланировала между позолотой Никольского Собора и деревянными стенами деревенской часовенки около дачи! Да и то в пору экзаменов, хотя учить конспект тоже пробовала.

— Послушай, Кузь, я не знаю, что тут обсуждать, — сказала я тихо, хотя говорить тихо в церкви со сводчатыми потолками, конечно же, нереально. Хорошо, что мы были одни, и хорошо, что мы говорили по-русски.

— Я как бы вопрос задал, нет?

— И что? — я вдруг почувствовала, как от внутреннего напряжения под коленкой у меня задрожала жилка. — Я ничего не думаю про хорватскую школу живописи. Я про нее ничего не знаю. Ты знаешь? Так я тебя послушаю с превеликим удовольствием!

Попыталась увильнуть я от прямого ответа, хотя радоваться заранее не стала: овцы целы и волки сыты — это, кажется, не про нас с Тихоновым!

— Я тоже ничего о ней не знаю и, признаться, не хочу знать. Я вообще к искусству отношусь так же, как и к вину — нравится, не нравится, и мне плевать, что плетут там искусствоведы или сомелье. Я потребитель — не больше и не меньше. Я хочу получать эмоции. Положительные. Отрицательные и так меня найдут. И я иду в церковь за спокойствием, помедитировать, можно сказать, а тут, блин, я вижу то, что заставляет меня думать не о своём внутреннем мире, а о внешнем. Я начинаю задавать себе посторонние вопросы, на кой-они эту хрень сюда повесили? Ну?

— Мне тоже такое убранство церкви не нравится.

— Ну?

— Что? — действительно не поняла я, что ещё ему от меня надо.

— Блин, Дашка, у тебя что, с оперативной памятью проблемы? Я спросил, какого черта они сюда эту фигню повесили?

Я пожала плечами. Он явно знает ответ и просто тянет время, чтобы продемонстрировать своё превосходство. Отлично. Я что, против? Да мне плевать!

— Не знаю, — пожала я плечами и улыбнулась так, как заканчивают умные разговоры глупые красивые девочки.

Я не настолько глупа и не настолько красива, чтобы одним взмахом ресниц подействовать на самодовольного мажора, поэтому я добавила:

— А сам-то ты как думаешь?

Подействовало безотказно. Он закусил губу, изобразив на лице эмоции роденовского мыслителя! Наверное, я все-таки что-то в парнях да смыслю!

— Как тебе сказать… — и он ближе придвинулся ко мне. — Напомню, что мне это не нравится, — и даже защёлкал пальцами перед моим лицом, смазав с него улыбку. — Но я допускаю, что ничерта не понимаю ни в искусстве как таковом, ни, уж тем более, в современной церкви. Может, это такая вот попытка — не греческие фрески восстанавливать или пытаться научиться писать лики, как в старину писали в Византии, а сказать новое слово в… Ну, скажем, в иконописи. Это же как у Энди Вархола. Ведь правда?

Я смотрела на него, не мигая, вжавшись мокрой спиной в деревянную спинку скамьи.

— Ты не знаешь, кто такой Вархол?

Да, я не знала. Пришлось ему мне объяснить, что этот чувак продвинул искусство в народ, когда американская молодежь категорически отказалась от музеев.

— Если гора не идет к Магомету, — улыбался Кузьма, видимо, очень и очень наслаждаясь своим превосходством. — Что молодежь делает? Покупает всякую хрень, так сделаем для этой хрени красивые с точки зрения искусства оболочки-упаковки. Новое поколение слушает музыку дома — значит, надо продать им эту музыку в красивой упаковке… А тут ведь тоже самое — ну, смотри…

И Кузьма обвел церковь руками, чуть не снеся заодно и меня. Даже не заметил свою неуклюжесть, увлекшись своим ораторством! А я совершенно не понимала, на что должна смотреть — на него, что ли?

— Мы не будем сравнивать церковь с музеем… Хотя, — Кузьма выдержал многозначительную паузу. — Сравнение это не так уж и плохо: мы имеем скульптуры, картины… В общем, что мы имеем?

Я ведь не должна была отвечать, нет ведь?

— Деревню, в которой ходить совершенно некуда…

Кто меня сюда притащил? Ты!

— Кроме, как сама понимаешь, церкви. Здесь встречается вся община, потому что хорваты в своей массе довольно набожны. На этих самых скамьях сидят от мала до велика, и это, несмотря на общий знаменатель в виде Иисуса Христа, — Кузьма махнул в сторону огромного распятия, висевшего под потолком в алтарной арке, — абсолютно разные поколения. У них разные вкусы, и пусть Библию веками не переписывали, зато интерпретировали, кто во что горазд. Или не так…

Неужели потерял нить повествования?

— Если мы возьмем старые церкви, то их росписи служили визуальным отображением Библии, потому что население было безграмотным. В церковь ходили с малолетства, а ребенка картинами Рафаэля, — Кузьма махнул в сторону приличных алтарных картин, — можно только напугать. С детьми следует говорить доступным им языком…

Это он меня ребенком считает? Типа, я тупая и ничего не знаю, и он мне сейчас Филькину грамоту на пальцах разъяснит? Но я молчала и терпеливо слушала продолжение лекции. Я ведь пока еще студентка, я привыкла к лекциям маразматичных профессоров и аспирантских выскочек!

— Поэтому на нижнем ярусе росписи были более графичными, простыми, как первые детские рисунки… А потом маленький человечек рос, рос и вырастал до более продвинутого второго яруса, а потом смотрел уже под купол, где парили ангелы и давили его божественной мощью… Вот чем мне и нравятся францисканские монастыри, — вдруг оборвал он свою пафосную речь, — так это своей простотой…

Ты бы сам тоже мог бы быть попроще, между прочим… Передо мной выпендриваться лишнее.

— Белые стены призывают к чистоте помыслов, а не подавляют твою волю богатством — типа ты никто, едва на свечку наскрести можешь, а вот меня тут крест стопудовый по брюху в пост бьет! Но я не о том, — вдруг смутился Кузьма. — Ты же сама заметила, какие лица у фигур красивые… А они не красивые на самом деле, они просто человечные. Они такие, как мы с тобой, только из дерева или из воска, из чего они там сделаны, фиг поймешь. Вот тут точно не хватает музейных этикеток. И вообще, о чем они говорят, эти статуи? Монах держит на руках ребенка, Иоанн Креститель или епископ, кто там у них есть, он благословляет или крестит детей в тазу — это запечатлено не доминирование, а забота о пастве, о будущем поколении, о будущем самой церкви, которая без прихожан мертва. Так вот, современные картины как раз и показывают, что церковь не застряла в прошлых веках, что она развивается — меняются каноны церковной живописи, можно уже не постигать годами искусство ушедших веков. Вообще можно… — Кузьма махнул рукой в сторону картин, что висели у самой двери, — двумя мазками лицо святого нарисовать… Можно было бы еще повесить детский рисунок: палка, палка, огуречик… Типа лозунг — каждый может написать себе икону и помолиться ей. И каждого бог ждет. Даже без гроша в кармане, даже с бутылками вина в рюкзаке! Я так это вижу, а ты?

Как я это вижу? А вот так: я без гроша, ты — с вином. Спасибо, что напомнил! Но мне лучше молчать. Шарики за ролики у кого-то зашли от этой жары!

— А я хочу уже пойти купаться, — сказала я и поднялась. — Пока я чувствую себя хорошо.

Физически! Морально ты меня растоптал!

— Ну пошли, — поднялся следом Кузьма и махнул рукой: типа проходи первой.

Уж явно не пойду с тобой по проходу рука об руку.

— Ты чего?

Я остановилась у двери, а он — напротив фигурки Богоматери, по одежде которой можно было изучать исторический костюм. Правда, краска кое-где облупилась, но оставалась такой же яркой, как красные цветы в вазе.

— Ничего, — Кузьма улыбнулся и поднял айфон, чтобы сделать фотографию, а потом принялся набирать текст.

— Ты что, постишь это куда-то?

— Не боись, не в Инстаграмм. Просто ВКонтакт, у меня есть в друзьях любители подобного. Кстати, хорошие фотки вышли. Я тебя тагнул, потом посмотришь.

Я кивнула и толкнула дверь, чтобы выйти из прохлады рая в жаровню ада.

— Даша, стой!

Я обернулась, но лишь в профиль, вдруг испугавшись, то он и меня сфоткает и запостит для своих друзей — поржать. Но Кузьма всего лишь указывал рукой на указатель.

— Там музей, говорят. Дом ректора. Ты же студентка, тебя ректор должен интересовать, — усмехнулся он, и я поняла, что краснею.

Ну, долго взрослость показывать свою будешь? Долго?

— Меня море больше интересует, — процедила я сквозь зубы.

— Да ладно, Даш. Это же совсем рядом. Раз уже пришли… У меня вон тяжеленный рюкзак, но я ж не плачу…

— А я, значит, плачу?!

— Ты ноешь… Нельзя упускать в жизни ни одну возможность, даже если дорога к ней кажется тебе невыносимо тяжелой…

Да что ты о труде знаешь?! Папенькин сыночек!

— Тебе это действительно интересно? — спросила я с неприкрытым сарказмом, и он его понял и ответил так же язвительно:

— Представь себе, да. Я вообще любил и люблю учиться. У меня не было дружка, который бы делал за меня всю домашку. Это только Таське так повезло с подружкой. Пошли, подружка, а то тебе действительно приплохеет и будешь купаться прямо тут, — он махнул рукой в сторону причала, у которого разгружали рыболовецкое судно, — вместе с рыбами…

Я кивнула, и мы пошли туда, куда указывала стрелка. Только я вовсе не была уверена, что иду верной дорогой с Кузьмой Тихоновым, который нагло схватил меня за руку — типа, чтобы не отставала.

Глава 21 "Нехочуха"

— Знаешь, все-таки полезно иногда лохануться… — сказал вдруг Кузьма, глядя туда, где в окружении зеленых холмов заманчиво маячило голубое море.

Я же смотрела с балкона вниз на узкую дорогу в окружении невысокого каменного заборчика, которая увела нас от моря и церкви через выжженную солнцем траву и сочные фруктовые сады к дому ректора, где ректор оказался никаким не ректором, а просто-напросто "мэром".

Поначалу я позлорадствовала над самонадеянным Кузьмой, но почти сразу он сразил меня наповал своим смехом. А вот я с постной рожей проходила всю экскурсию. Пусть и десятиминутную, но для меня абсолютно неинформативную. По жаре в моем головном процессоре отключился диск, хранивший английские слова. И девушка-хорватка, предложившая к билетам и себя в качестве экскурсовода, пусть и говорила потрясающе хорошо, но я понимала лишь каждое пятое, если не десятое слово. И скрывала свое жуткое недопонимание за таким же жутким недомоганием: закатывала глаза и цедила из бутылки последние капли воды.

— … В такие моменты перестаешь чувствовать себя всезнайкой. Да у тебя, чувак, мыслишки еще короче, чем у свежевыструганного буратино…

Я молчала и продолжала страдать, прижимая руки к нагретому камню балюстрады, но Кузьме нравилось стоять на балкончике ректорского дворца — во всяком случае он выглядел сейчас не таким напряженным, как во время экскурсии. Ну, может, дело было в тяжелом рюкзаке, который он таскал с собой по лестницам, а сейчас прислонил к основанию флагштока. Другого объяснения такому промедлению я не находила — ветра с моря не было, и не то что волосы, даже хорватский флаг не трепетал в воздухе, а тряпочкой висел у меня за спиной.

Сам же музей показался мне пустой тратой денег и уж точно времени. Каменный дом, обнесенный стеной на манер миниатюрного замка c башенкой и бойницами, из-за недавнего ремонта растерял весь свой дух старины. Каменный мешок, пустые каменные переходы с деревянными потолочными балками — вот и все ректорские апартаменты. А на втором этаже вообще, кроме антикварной мебели девятнадцатого века и старых фотографий, развешанных по стенам, да карты республики Дубровник не осталось ничего музейного — зал предназначался для собраний и прочих городских мероприятий. Так что же, скажите, здесь до сих пор делаем мы?

Но задать вопрос я не успела: Кузьма опередил меня со своими умозаключениями.

— Раз весь залив восемь килОметров, — он в который раз нарочно поставил ударение на второй слог. — То от нашего пляжа до открытого моря выходит километра три, не более. Надо будет прогуляться…

Ах, это мы здесь прогулку, оказывается, выбираем… Нет уж, спасибо!

— Плюс эти полтора километра. Знаешь, я пас… — отрезала я, стукнув пальцами по камню, точно по клавише "Ввод" или лучше сразу шарашить со всей дури по "Delete", чтобы уж наверняка… — Кузь, ты гуляй и ходи, куда угодно. Не надо только употреблять местоимение "мы"…

И когда он медленно повернул ко мне голову и уставился в лицо прежним злым взглядом, я, сглотнув, добавила:

— Ты же видишь, что я тебе не пара…

Его взгляд сделался еще тяжелее. Боже, что я несу… У меня, кажись, диск с русским языком тоже полетел… Сейчас, сейчас я выпутаюсь… Как-нибудь!

— Ты должен был взять с собой приятеля…

Да, да, да, да… Мы уйдем от дурацкой "пары", заменив няшное слово на "друга"… Да, на друга… Точно не подругу!

— С парнем можно ходить, лазить, прыгать, бегать… Он не падает в обморок…

А ведь именно это я почти что сделала в шаге от пекарни!

— Даш, заткнись, а?

И я заткнулась. Правда, рот закрыть не смогла от удивления.

— Вот и умница. Со вчерашнего вечера бы так! Я здесь с тобой, ясно? На совместном дружеском отдыхе, это тоже понятно? Поэтому все, что мы тут делаем, мы будем делать вместе.

— И бегать по стене? — перебила я Кузьму, пока еще у меня хватало во рту слюней, чтобы язык мог в нем плавать. В бутылке не осталось ни капли. Да и она сама болталась в сетчатом кармашке чужого рюкзака.

— По стене ты можешь ходить, кстати. Всего каких-то четыре километра ступеней. И именно этим мы займемся завтра в… В семь утра. Думаю, доедем за полчаса и полчаса возьмем прозапас. В восемь мы обязаны быть на стене, потому что иначе сдохнем от жары.

— Я уже дохну… Не надо меня брать с собой. Я тебе только обуза, — пошла я на видимое примирение.

Кузьма облокотился на балюстраду двумя локтями и вальяжно выпятил отсутствующее пузо.

— Я чё с тобой по-хорватски разговариваю, что ты меня не понимаешь? Мы все делаем вместе, ясно? Я не оставлю тебя одну непонятно где…

Я держала теперь руки по швам, хотя швов на юбке не было, были только мокрые ноги.

— Понятно где! На пляже!

Я кричала, да? Какое же счастье, что тут, как и в церкви, снова никого!

— Да ты трех слов по-английски связать не можешь… У тебя на роже было написано, что ты нихрена не поняла на экскурсии… Чего ты мне тут заливаешь?

— Я не стану собачкой ходить за тобой!

— И не надо! Я буду тебя, как собачку, тащить за собой… Блин, Даша, ты конкретно достала уже, большая нехочуха…

Я сжала губы, хотя и не собиралась говорить никаких гадостей. Я и так наговорила лишнего. Он прав в одном и только в одном — я без него здесь никуда, но и с ним я никуда не хочу. Как напомнить ему вежливо, что с его сестрой я собиралась провести все десять дней на пляже? Разве мне нужна культурная программа? Нет, не нужна. Нет здесь культурной программы. Ку-ку и здрасьте!

— Кузя, — я говорила тихо, хотя внутри у меня все орало. — Ты прав…

Он аж просиял. Блин, начищенный медный таз на голове Дон Кихота!

— Мой английский плох, у меня не было практики… Но на шезлонге можно лежать молча. Так же молча можно читать книгу… Или… Я буду купаться, Кузя! Я за этим сюда приехала…

— Ты плавать не умеешь, — оборвал он меня грубо. — Я взял на себя ответственность вернуть тебя маме и бабушке в целости и сохранности. И я это выполню. И хватит смотреть на меня коровьими глазами, хватит! Я не оставлю тебя одну и точка. Не пойдешь со мной, я брошу нахер этот марафон и стану пасти тебя на пляже. Ну, твой выбор? Хочешь испортить мне отпуск, порть… Я ж не против! — почти расхохотался он.

А мне хотелось плакать. Вот точно. Как? Как можно было поехать к черту на рога с незнакомым человеком? С деньгами на карте, без денег — у меня все равно с ним нет никаких прав! И я еще думала — ах, какой парень, как мне повезло… Дура!

— Ну что стоишь? Ждешь следующего солнечного удара? У меня воды больше нет. До супера не пять минут бежать. Буду вином отпаивать, если что, учти…

Шутишь, да? Ну, шути, шути… Кто ж тебе запретит шутить-то!

— Даш, ну ты хоть что-то поняла из экскурсии? — спросил Кузьма каким-то уж очень нежным, прямо-таки супер-братским тоном, когда мы вышли за каменную ограду музея.

— Про дорогу я не поняла, — решила я не тянуть кота за ненужное место и избежать очередной лекции. На сей раз по истории.

— Ну, дорога, по которой мы ехали, была построена в конце шестидесятых, так что еще во времена бабушки этой девчонки добраться до Дубровника, например, на прием к врачу, можно было только на корабле, а с учетом того, что он заходил в каждую деревню, то дорога занимала полдня, а с учетом обратного пути… Так что не понимаю, какого фига ты стонешь по поводу пяти километров пешком…

Кто о чем, а Кузя обо мне… Ну ясно ж! Теперь из-за своей ошибки, будет изводить меня!

— Короче, Даш. Не можешь идти, пошли за великами, — зарычал он, как на балконе.

— И ты с бутылками на велике…

— Вот только обо мне не надо переживать… Я не сахарный…

В глазах такая наглость!

— Я о бутылках переживаю, — отрезала я. — Не о тебе…

Кузьма усмехнулся. Гадко!

— Вот уж о них надо переживать в последнюю очередь. Куплю новые.

— Отлично! Бери велики!

В этом весь ты! Зачем беречь вещи, если можно заменить их на новые? Зачем мириться с сестрой, когда можно взять с собой другую дуру. Понятно, почему Таська терпеть не может куда-то с тобой ездить! И ведь даже не написала мне, зараза, чтобы спросить, как я… Ей не интересно, совсем…

Глава 22 "Лимон"

— В следующий раз ты идешь за мороженым, — заявил Кузьма твердым голосом и таким же уверенным движением сунул мне в руку хрустящую вафельную трубочку, увенчанную ледяным шариком мороженого. — Попрактикуешься в своем английском и выберешь нормальный вкус. Иначе до конца отпуска будешь жрать только шоколадное.

А какой ответ он ждал, задавая неправильный вопрос только что вылезшей из воды девушке — какое мороженое тебе взять? Ну явно уж не ванильное… Конечно, можно было предположить, что в ресторане найдется кофейное, но его сейчас уж точно не хотелось.

Усаживаясь на соседний шезлонг, Кузьма покрутил своим мороженым у меня перед самым носом.

— Манго? — решила угадать я вкус по цвету шарика.

— Лимон… Махнемся не глядя? Или сначала лизнешь?

Да иди ты! Я еще от своего шарика не откусила, а шоколадное молоко уже потекло по моим пальцам, и как решиться облизать их под таким внимательным взглядом?

— Ты же выбрал для себя, — попыталась я отстраниться от ледяного лакомства, которое так и лезло мне в рот. — Я не люблю лимон… — врала я.

— Но ты не любишь и шоколад, — не унимался Кузьма и даже переместился на железный остов лежака, чтобы лимонное мороженое наконец встретилось с моими губами.

Пришлось лизнуть, и когда шарик не исчез — даже откусить маленький кусочек. Кислинка совсем небольшая, а сахар вообще не чувствуется — божественно, но это не мое мороженое. Если он не брезгует есть после меня, пусть сам его ест!

— Ну?

Врать? Зачем…

— Довольно вкусно.

— Тогда ешь лимон!

И я не поняла, как оказалась с двумя трубочками.

— Но ты не любишь шоколадное. Ты сам сказал. Ты выбрал для себя другое…

Я могла бы продолжать этот ряд бесконечно, если бы Кузьма не вырвал из моего кулака шоколадную трубочку и за раз не откусил половину шарика, сделав дальнейший обмен невозможным. Проглотив мороженый кляп, он выдал в свою защиту:

— Там не так уж и много сортов, а здесь слишком много градусов — мы попробуем у них все, так что не переживай за меня. И признайся, ты бы никогда не заказала лимон, считая, что лимон кислый, да?

Я кивнула.

— А лимон может оказаться совсем не кислым, но ты заранее не даешь ему шанса, потому что уверена, что все сорта лимона вырви-глаз, а есть те, которые спокойно можно есть даже без сахара…

А это у нас о чем теперь лекция: о ботанике или о кулинарии? Но мне не нужна от него ни одна, ни вторая.

— Есть люди, которые любой лимон будут есть без сахара и пить грейпфрутовый сок, не морщась, — перебила я. — Так что это не аргумент…

— А я ничего и не аргументирую, — откинулся на шезлонг Кузьма и поймал ртом намокший кончик вафельной трубочки.

И от лицезрения такого простого действия мне вдруг сделалось не по себе. Не по себе до дрожи.

— Я констатирую факт, — продолжал он, держа вафельную трубочку во рту на манер трубки Шерлока Холмса. — Из-за своей природной упертости ты лишаешь себя новых впечатлений…

— А чего ты делаешь? — нервно дернула я плечами и поднялась якобы для того, чтобы почесать спину, а на самом деле мне просто необходимо было поправить съехавший лифчик. Жаль нельзя было почесать грудь, которая, прямо как по другому Козьме, по Пруткову, чесалась так, что ее нельзя было не почесать, но я крепилась… Правда, уже из последних сил.

— Я всегда ищу новые ощущения…

Вот же черт! Я сделала вид, что стряхиваю с груди крошки от вафельки… Кузьма не смотрел в мою сторону — нашел что-то интересное на море — но я побоялась подбираться пальцами прямо к соску — вдруг Цербер все же скосит на меня пытливое око. Но он преспокойно жевал трубочку, думая, наверное, о грядущих ощущениях… От бега по стене! А меня от них заранее колотило!

— Зачем ты грызешь трубочку с низа, когда мороженое капает сверху? — не выдержала я тишины и задала дурацкий вопрос.

Хотя что в нем такого уж дурацкого! Кузьма же весь уделался в мороженом — всю грудь заляпал!

— А кто сказал, что мороженое надо начинать есть с шарика? — Кузьма не повернул головы, только скосил глаза. — Так, кстати, вкуснее. В следующий раз обязательно попробуй начать с вафли.

— Но ты весь измазался!

— Да я бы в любом случае измазался, — улыбнулся коричневатыми молочными усами Кузьма. — Мороженое слишком быстро растаяло. И какая разница, когда рядом душ… Или море… Да, море… — он вдруг нагло прищурился. — Ты отказалась плыть со мной до буйков, а за буйки поплывешь?

— Издеваешься? — спросила я без злобы, потому что злиться на перемазанное шоколадным мороженым чучело было невозможно! — Хотя я могу и до Африки. Все равно не доплыву!

— Я тебе вплавь и не предлагаю. Дурак, что ли! Катамаран вон с горкой возьмем и проверим открытое море. Идет?

— Четыре километра крутить на воде педали?

— Даш, ты, блин, инвалид, что ли?! Да четыре, да покрутишь! Давай, намажься хорошо кремом, а я пойду заплачу за лодку.

Он так резво вскочил, что чуть шезлонг не перевернул. Я тоже подскочила и машинально схватила его за руку, чтобы удержать.

— У тебя усы… — прошептала я, вдруг потеряв под его взглядом голос.

— Я утром брился, — усмехнулся Кузьма, высвободил из моей ослабевшей хватки руку и вытер ладонью рот. — Так лучше?

Я кивнула, потому что ответить ничего не смогла. Во рту стало сухо, в груди тяжело, а купальник после первого заплыва все еще не высох! Я вытащила из рюкзака распылитель с солнцезащитным молочком с такой яростью, что потянула за собой весь рюкзак, и бутылки звонким стройным хором напомнили мне о своем существовании. Молоко белыми пятнами ложилось на грудь и нивкакую не желало втираться в кожу — белело на мне, как растаявшее мороженое. А другой ледяной шлепок приземлился мне на спину.

— Еще не мазалась здесь?

Ответить? Как? Только головой замотать — яростно, чтобы все тупые мысли из ушей вылетели. Кузьма просто взял брошенную мной бутылочку и решил помочь. По-быстрому. Такими движениями только стены шпаклюют! Он же мне сейчас лопатки, как курице оторвет!

— Ноги сделала?

Да с удовольствием — только отсюда, от тебя!

— Я сама! — я вырвала из его рук бутылочку. — Ты себя давай мажь. Надо быстро. А то время съема уже пошло, да?

— Да ты все равно раньше часа сдохнешь! — рассмеялся Кузьма.

Да, да, сдохну прямо сейчас… Вон коленка уже нервно дергается под моими пальцами, точно под молоточком невропатолога. Или увязну в водорослях, которыми кишмя кишела вода вокруг лодки — мерзость, которую невозможно описать словами, точно водяной холодными пальцами тянется к тебе из глубины — водоросли сделали прозрачную воду темной, и у меня сработал внутренний стопор: я не могла сделать новый шаг, а пальцы глубинных чудищ продолжали пробовать на ощупь мои ноги.

— Даш, ну чего ты там встала? — крикнул Кузьма уже от лодки.

Чего? Как я скажу вслух такое, не расписавшись в диагнозе?

— Я сейчас… — тут я, конечно же, врала. — Просто водоросли… Они такие противные…

Кузьма бросил веревку, которая удерживала лодку у буйка и пошел обратно. Ко мне. Зачем?

— Что ты делаешь?

Понятно, что он делал — тащил меня к лодке на руках.

— Экономлю нам время!

Он опустил меня на корму, но пластик оказался настолько скользким, что я ощутимо грохнулась на колени и чуть не съехала по накренившейся лодке обратно в воду и в водоросли — лишь в самый последний момент сумела ухватиться за железный поручень. Кузьма, к счастью, уже переключился на отвязывание лодки и не посмеялся над моими злоключениями.

— Ну что сидишь?

Кузьма уперся руками в заднюю часть лодки, чтобы вытолкнуть ее с отмели, и от его веса она накренилась еще больше, но я уже крепко держалась за нагретые на солнце железные поручни, наплевав на неприятные ощущения: на руках Кузьмы мне тоже было не очень хорошо. Мог бы поднять меня аккуратнее, не сжимая пальцы там, где сжимать их не следовало…

— Перелезай к педалям. Иначе я не сдвину с места эту чертову лодку.

— Мне надо их крутить? — спросила я зло и подумала: или достаточно избавить корму от своего веса, а?

— Покрути, если прокрутишь…

Типа, я с такой тяжелой задачей не справлюсь?

— Покручу!

Заодно пальцем у виска.

Я его достала? Так он меня — не меньше! Да меня в жизни никто так не раздражал, как он. Даже эта Крыса-Кристина со своими цветными татуировками и таким же раздутым самомнением, как ее губы… Как у Таськи еще ума хватило не сделать себе того же!

Она, наверное, как-то сама до этого дошла — не могли же это на нее подействовать мои просьбы не уродовать свое тело? Кто на нее влияет, так это Кристина. И еще мать, наверное… Хотя, блин, не может же она не знать про блядки своей дочери… Но я-то не знала до Андрюхи, Таська хорошо маскировалась… Да и братец ее не казался таким, таким…

Подходящего словца я не успела подобрать, потому что Кузьма плюхнулся на соседнее сиденье и завладел второй парой педалей, врезав мне по ноге моей собственной — черт, они крутились вместе… Я смолчала, даже не скосила на него глаза и просто поймала педаль. Сама ж прошляпила момент. Он-то думал, что я ему помогаю…

— Ну что? Держим путь в открытое море!

Теперь я повернула голову и, перехватив довольную улыбку, спросила:

— Это из Врунгеля?

— Чего это? А… Это! Это констатация того, что мы сейчас делаем. Вот, за той горкой, как я понимаю, море! — и Кузьма ленинским жестом указал верную дорогу.

— Это далеко, — буркнула я, уже чувствуя в ногах неприятное напряжение, хотя мы только-только вырулили за буйки и двинулись вдоль пришвартованных частных парусных и моторных лодочек.

И это с учетом того, что я почти не работала ногами — педали крутились сами. Кузьма отпустил круглый руль и переместил руку мне на ляжку. Что он делает? С его пальцев я с трудом подняла глаза на его лицо… В тот самый момент, когда эти самые пальцы до боли сжали мою кожу.

— Я ошибся в твоих ногах, — Кузьма вернул руку на руль и покрутил его на себя, поворачивая пошедшую по кругу лодку обратно к горе. — Их тренировать и тренировать. Этим мы сейчас и будем заниматься.

— Они уже болят, — заскрежетала я зубами.

Но он только усмехнулся:

— Охотно верю. Поболят и перестанут. Ты же не кляча, как Кристина… Или Таська, — добавил он быстро. — Их бы я на катамаран не посадил.

Кристина… Не слишком ли часто он упоминает ее имя? Похоже, третьей тут должна была быть она. А Таська так, для прикрытия… Кристина кляча? Ага, сейчас! Она постоянно постит в свой Инстаграм фотки из фитнес-клуба. Ну, ну… Теперь понятно, чего ты так бесишься. Не на сестру, нет, а на то, что на моем месте не Кристина! Сказать тебе, что и на твоем месте был не ты, а Андрей? Сказать? Ясно же, как божий день, что Кристина тебя послала…

Глава 23 "Буйки"

— Дашка, ты будешь жалеть об этом всю жизнь! — кричал Кузьма из воды. — Если ты сейчас же не прыгнешь ко мне, я больше не сниму эту лодку!

До моря мы не доехали — он пожалел то ли меня, то ли себя, то ли просто захотел, как маленький ребенок попрыгать с горки, вместо того, чтобы искать новые горизонты и высокие волны.

— Даш, я сейчас абсолютно серьезно. Это классно!

Нисколько не сомневаюсь. Вода теплая — я касалась ее рукой и ногой, свесившись с лодки. И даже не дрожала, когда Кузьма, ныряя, обдавал меня столпом брызг.

— Ну чего ты боишься? Я рядом, лодка рядом, чего тебе еще надо? Спасательный круг?

Немного смелости. Да, мне не хватает всего лишь горсточки смелости, потому что я сама безумно хочу скатиться с горки прямо в аквамариновую воду. Да, сначала я говорила нет, твёрдое нет, уверенная — я и в море да никогда! Но потом, наблюдая за Кузьмой, вдруг поняла, как это классно прыгать с катамарана в чистейшую воду, нереального цвета. Пусть даже никто и не увидит это в Инсте, где у меня все равно нет аккаунта…

Это офигенный экспириенс, Кузьма прав. И я бы с радостью погрузилась в него с головой, если бы только… Если бы только не пришлось нырять с головой. Этого я боялась больше всего, потому что прекрасно помнила, как щипало глаза у берега и как Кузьма тащил меня на отмель, а тут — куда он будет меня тащить?

— Даша, это первый раз страшно… Ну давай… Это же кайф! — плескался он в режущей глаза зеленоватой синеве. — Ну же… Давай…

— Я не хочу с головой, — это я говорила, уже почти забравшись на горку. — Я боюсь.

— Да не будет с головой! — крикнул Кузьма уверенно. — Горка почти совсем не скользит. Ну давай же… Ну хоть каракатицей доползи до низа и бултых… Ну что ты, как маленькая?!

А я действительно по его совету держалась за края и просто двигала задом, миллиметр за миллиметром преодолевая расстояние, которое отделяло меня от едва колышущейся морской глади.

— Ну же, ну… — нудил Кузьма.

И раз — я отпустила руки. Два — ушла под воду с открытыми глазами, хотя в последнюю секунду, уже чувствуя в ушах бульканье воды, хотела хотя бы зажмуриться. Куда там! Я барахталась в воде, как щенок, пытаясь выплыть на поверхность. И, встретившись с ярким небом, опять же, как щенок, начала фыркать и тереть лицо, пытаясь избавиться от воды…

— Даш, сюда!

В первую секунду я не сообразила, откуда идёт звук. Потом все же, когда увидела перед собой лишь гору, до которой мы не доплыли, догадалась развернуться. Кузьма уже подплывал ко мне, но я махнула рукой и поплыла от него в сторону. Мне не нужна помощь — я в полном порядке. Почти, глаза все же немного пощипывало.

— Ну как? — Кузьма поплыл рядом. — Здорово?

Из голоса исчезла прежняя уверенность. Впрочем, его уверенность была всего лишь самоуверенностью. Да и откуда ему знать страхи неныряльщиков, когда он что рыба в воде, Ихтиандр в волнах.

— Здорово…

Ну да, здорово… Плавать один на один с природой. Но ещё раз с горки — нет, никогда!

— Ещё раз?

— Нет!

И мы поплыли догонять лодку, которую откинуло от нас морской рябью на приличное расстояние.

— Доплывешь сама?

Я кивнула. И даже сумела подтянуться на перилах и животом вползти на лодку.

— Скажи, что круто?

С его волос лилось на спину, а с плавательных бриджей, которыми он сегодня заменил плавки, лилось прямо на меня — надо было у педалей прятаться!

— Не знаю… — прошептала я, отжимая волосы.

— Чего ты не знаешь? — с наигранным неудовольствием повернулся ко мне Кузьма, склоняясь к рулю, чтобы развернуть лодку к берегу. — Хоть раз в жизни скажи, что тебе понравилось.

— Раз в жизни? — не выдержала я откровенной наглости. — Моя жизнь началась не вчера, не с этого отпуска.

— Да? — Кузьма залез на сиденье и начал крутить педали. — Лето, говорят, это маленькая жизнь. А отпуск тогда совсем микроскопическая, но все равно жизнь. И такая маленькая деталь — эта жизнь у нас общая. Вот за нашу совместную жизнь я еще ни разу не услышал от тебя ничего хорошего.

— Чего именно?

Но Кузьма отвернулся без всякого ответа. Ну и ладно. Опять ждет благодарностей за отпуск. Не дождется!

— Спасибо, что заставил меня прыгнуть, — сказала я, вдруг почувствовав себя малость виноватой.

— Знаешь, — сказал он, так и не обернувшись, вместо "пожалуйста". — Я в прошлом году был в друзьями в Мексике. Там есть такие подземные озера-колодцы. Сеноты называются. На улице жара, хуже этой. С тебя течет. А в сеноте вода ледяная. И вот тебе и хочется, и колется в нее сигануть. Лучше, конечно, нырять с мостков — там глубина под пятнадцать метров: ахнешь и все, ты уже там. Но девчонки обычно просто скатываются в воду. Ну чтобы не с головой…

Вот сейчас он обернулся, да еще подмигнул. Жаль, я была босиком, а так бы с превеликим удовольствием швырнула в него сандалей!

— Одна дура…

Зачем он мне рассказывает про своих баб, вот зачем? Если бы педали не свистели, точно крякающие утки, то Кузьма услышал бы скрежет моих зубов!

— … ни в какую не шла в воду. Заявила, что будет ждать нас на берегу. Ей холодно, страшно и прочее, прочее, прочее. Один из наших проводников, индеец племени Майя, упрашивал ее, упрашивал, упрашивал. Минут десять точно — типа, ну как же это, приехать в Мексику и не искупаться в сенотах и что она пожалеет, что упустила такую возможность. Что купание входит в стоимость тура по джунглям и он все равно отработает свои деньги. Сказав это, индеец просто схватил ее за руку и швырнул к себе в сенот. Точка. Она поплыла от безысходности, а потом мы ее вынуть оттуда не могли. Блин, ребята, так классно… Ну вот что прикажешь с вами, бабами, делать?

Я, конечно же, молчала.

— Даш, я был на грани того, чтобы схватить тебя за ногу и швырнуть в море.

Я сжала губы. Он улыбнулся.

— Но я рад, что ты сделала это сама. Это действительно круто. Преодолеть страх. Круто. Ты — молодец.

— Спасибо, — выплюнула я в его сторону, а он мотнул головой, точно уворачивался от моего плевка.

— Даш, я не шучу. Я серьезно. Я знаю, о чем говорю. Я много в жизни делал в первый раз. И я знаю, что такое страх и отсутствие веры в себя. И я рад, что рядом была поддержка — Кузь, не ссы, все будет путем… И оно было… Путем. Не сразу, но было…

Я буркнула "угу" и решила пробраться к своим педалям — он, конечно, все равно почти что сам крутит, но это все ж свинство: я ж не на прогулочном катере.

— Даш!

Кузьма схватил меня за ногу, когда я уже закинула вторую в углубление с педалями, и пришлось стоять в раскоряку — не вырывать же ногу, действительно.

— Завтра ты уже получишь от этого удовольствие. Обещаю.

Он отпустил меня, и я еле успела схватиться за спинку сиденья, чтобы не сесть на руль. Сумев наконец усесться к педалям, я с опозданием среагировала на его слова.

— Завтра же мы едем в Стон…

— И что? Думаешь, я смогу бегать по этой жаре до самого вечера? — он усмехнулся. — Днем будем на пляже и… Ну, прикольно же плавать в море. Всяко лучше, чем толкаться у берега.

— Да на пляже никого!

Двадцать человек от силы.

— Даша… — он оставил очки на пляже и теперь щурился на солнце. — Я хочу, чтобы ты нырнула и вынырнула с улыбкой. И я этого добьюсь.

— Как? — резко выкрикнула я.

— Заставляя тебя это делать раз за разом. Не завтра, так послезавтра. Не послезавтра, так послепослезавтра, но ты это сделаешь. У нас есть целая неделя с катамараном.

— Ты снял его на неделю? — испугалась я.

Велосипеды он тоже хотел взять на семь дней — еле отговорила.

— На час. Который почти истек, наверное…

Телефон и остальное осталось на пляже.

— Даш, никаких отмазок не принимаю. Обещаю, что ножки к концу отпуска будут болеть, но боль эта будет сладкой, потому что ты будешь собой гордиться.

У меня аж нервно дернулись плечи от такого предвкушения.

— А зачем ты бегаешь? — спросила я и тут же сама ответила: — Чтобы доказать себе… — Хотела сказать "другим", но в последний момент передумала, и правильно сделала! — Что ты крут.

— Да, именно…

Понятно… Только мне ничего доказывать не хотелось… Особенно господину "водяному", когда Кузьма, спрыгнув в его владения, пристегнул лодку к буйку и сказал идти на берег. Он нашел какую-то песчаную тропу среди зарослей, но я ее в упор не видела!

— Ну что? — обернулся он ко мне, продолжавшей сидеть на корме.

Что что? Я жалась, не в силах даже просто опустить в воду мизинец… Во-до-ро-сли… росли прямо у меня на глазах, а в глазах росла паника. Паника? Да, когда Кузьма вдруг повернулся ко мне спиной, бросив короткое "Залезай!"

— Что?

Он не обернулся, просто проворковал:

— Садись, Айболит, верхом, мы живо тебя довезем…

Ну так фиг же с ним! Вчера вечером я уже висела у него на шее посреди моря-океЯна… И я задрала ногу, но не смогла дотянуться ему до плеча, а он даже не подумал присесть хоть самую малость. Думает, что я акробатка, блин? Нет… Дура…

— Не на шею, а на спину! — схватил он меня за ногу, и я еле успела ухватиться за его шею, чтобы не поскользнуться. — Полегче ты… Задушишь, придется тебе по воде, как Спаситель, ходить…

И Кузьма ухватил меня под вторую коленку.

— Только не бегом!

Ай, ну зачем я это сказала…

Глава 24 "Коша"

— Ну, теперь предлагаю прокатиться до моря, — выдал Кузьма, швырнув полотенце, которым только что сушил волосы, на шезлонг. — Кажется, велосипедные педали ты крутишь нормально.

— Четыре километра? — я схватила мокрое полотенце и расправила его по подголовнику.

— Даш, опять? — Кузьма развернул меня к себе за плечо довольно грубо. — Ну чего ты хочешь здесь делать? Валяться на шезлонге? — ответил он сам, не дав мне и секунды на ответ. — Мокрыми нас ужинать все равно не пустят, да я пока и жрать-то после мороженого не хочу.

— Кузь, нам еще возвращать велики, а потом обратно идти… — пыталась я безуспешно воззвать к его здравомыслию. — Полтора километра!

— Даш, ну ты чего?

Я выдохнула и принялась выкручивать воду из волос. Непрошибаемый он!

— Я не знаю, — ответила я то, что казалось мне сейчас единственно возможным.

Даже глаза прикрыла от безысходности. Ну надо быть абсолютно слепым, чтобы не видеть моего состояния! По такой жаре только в воде лежать у берега или под зонтиком прятаться! Мало ему утра, мало?

— Я припухла малость от этой жары, — объяснила я, как тупому. — И от купания. У меня уже болят ноги, и это, скажу тебе честно, совсем не сладкая боль. Я не мазохистка, да будет тебе известно.

Он смотрел на меня слишком долго, не говоря ни слова. Словно размышлял над моими словами.

— Ну и хрен с тобой, золотая рыбка! Шезлонги до семи за нами. Пошли сдадим байки, раз ничего другого с тобой не выйдет. Так на обратном пути и обсохнем.

— И заодно проголодаемся.

Хотя я уже чувствовала голод!

— Ну да… И проголодаемся.

Мы пошли к столбу, к которому пристегнули велосипеды, и начали крутить замки — все-таки хорошо, что Кузьма предложил ввести года рождения вместо кодов. Если бы мы с Таськой не учились в одном классе, то можно было б подумать, что он узнает, совершеннолетняя я или нет. А так просто простой способ запомнить комбинацию цифр.

— Кстати, это самый небезопасный код, но им пользуется прорва народа. Я так легко вскрыл почтовый ящик одной девчонки. Ответил правильно на все ее секретные вопросы. В какой школе училась, как звали ее первую кошку…

Я не отвела глаз — да плевать, хоть это и свинство рассказывать мне целый день про свои неисчислимые романы. Чего он этим добивается?

— Так хотелось ей понравиться? — выдала я зло.

И тут же вспомнила про Кристину. Надо обязательно вставить ему шпильку, чтобы не повадно было! Может, он просто вымещает на мне обиду. Нашел, типа, козу отпущения!

— Или решил проверить, пишут ли ей другие мальчики? — само по себе слетело с моего языка.

Я смотрела с вызовом. Он — с улыбкой.

— И вовсе нет… Удалил письмо с домашкой, которую она отправила моей сестре. Таськин пароль я знал, так как сам регистрировал ей почту, но хотелось, чтобы не осталось следов и у отправителя. А эта девчонка даже не поняла, куда делось письмо, — он говорил сначала серьезно, а сейчас вдруг расплылся в чеширской улыбке. — Мне кажется, она до сих пор не въехала…

Он поднял руку и защелкал у меня перед носом пальцами.

— Кошку звали Коша, верно? Ты сама рассказывала, что родители долго не могли придумать ей имя, вот и называли кошку кошкой. А ты просто произносила слово по-детски неверно, верно?

Мой рот открылся. Сам собой. И, кажется, не закрылся, даже когда я вскрикнула:

— Как ты мог?!

Этот мог, спокойно. И так же спокойно начал перечислять причины давнишнего взлома моего почтового ящика:

— Во-первых, я тогда разозлился на Таську. Очень сильно. А во-первых-первых, мне было интересно, смогу ли я это сделать. Смог. Наверное, тогда я и понял, что хочу заниматься компами.

— Ты знаешь, как это называется?

Я все никак не могла прийти в себя от такой интересной новости.

— Знаю… А ты знаешь, — и он ткнул в меня пальцем, — как называется то, что ты делала моей сестре всю школу? Медвежья услуга! Если бы ее мозги хоть чуть-чуть в школе работали, она бы сейчас такой дурой не была. Так что виновата во всем ты. И как посмотрю, твоя умность не особо принесла тебе успеха…

— Что?

— Даш, ты только междометиями умеешь разговаривать? Бери байк и поехали уже. Иначе я снова пойду купаться и останешься без ужина… У меня-то есть на ужин вино.

— Да вот и останусь!

Мне хотелось бросить велосипед и сбежать. Сбежать домой. В Питер. Закрыться в своей комнате. Схватить подушку. И реветь. Но я… Я стояла на месте. А потом, через секунду, когда Кузьма подвинул ко мне велосипед, вместо того, чтобы схватить его за ручки, я схватила воздух, сжала его в кулаки и, развернувшись, зашагала прочь. Через траву, мимо скамейки, дерева, к углу дома, чтобы свернуть на улочку и пойти по ней. Куда? Не знаю. Ключа у меня не было. И вообще ничего не было. Кроме злобы. Неимоверной злобы. Она росла-росла и выросла в… Слезы! Которые хлынули из глаз фонтаном. Как раз в тот самый момент, когда Кузьма нагнал меня и резко крутанул к себе.

— Сдурела?!

Но тут же заткнулся, увидев, что я плачу.

— Из-за чего?

Он как-то сразу весь обмяк. Или это просто у меня перед глазами потекла картинка… Но я не могла плакать. Не могла плакать перед ним. Я… Я пыталась успокоиться. Это глупо. Все глупо… Ну куда я пошла? Мне же идти тут абсолютно некуда. И куда побежал он, ведь…

— Там… велики… не пристегнуты… — с трудом выговорила я, почти не слыша собственные слова за непрошенными всхлипываниями.

— Да плевать… — его руки с плеч переместились мне на щеки. — У меня тут девчонка… — он замолчал, и я тоже замерла, чувствуя, как под его горячими пальцами высыхают липкие слезы. — Плачет… Я, дурак, ее обидел… Думал, она поржет вместе со мной. А она… Обиделась. Дашка, ну ты что… Из-за чего?

Его глаза так близко… Плевать, о чем они говорят… И тем более плевать, что говорят губы… Они тоже близко. Слишком… Даже очень… Еще мгновение… Но их хозяин промахнулся, и я щекой почувствовала легкую щетину.

— Прости меня, Коша.

Щека к щеке еще долгие секунды три, и Кузьма отстранился. Вытянул футболку и промокнул мне щеки.

— Я больше не буду, честно.

— Не сможешь, — дрожащим голосом ответила я. — Потому что я сегодня же пароль поменяю и все вопросы.

— Блин, ты все о ящике! А вообще это правильно, — мягкость из его голоса пропала, как не бывало. — Рекомендуют делать это не раз в десять лет, а раз в полгода хотя бы…

Потом он поднял палец и почти ткнул ногтем мне в глаз — я аж зажмурилась.

— Глаза красные, — выдал он все так же сухо. — Будем считать, что это ты в соленом море перекупалась.

А мне бы снова в воду. На теле появился белый налет, который подмышками растекся противными ручьями. Я поспешила отойти от Кузьмы. На всякий случай — нос у меня оставался заложенным. Почти бегом я вернулась за велосипедом и поехала вперед, и только когда Кузьма обогнал меня, я заметила, что он оставил рюкзак на пляже.

— Даш, тебе вина жалко? — притормозил рядом со мной Кузьма. — Для всего этого есть Мастеркард. Я только что чуть подругу не потерял…

— Кого? — я даже нажала на ручной тормоз и тронула ногой асфальт. — Какая я тебе подруга?

— Ну… — он как-то замялся.

Глаза спрятались за стеклами солнцезащитных очков. Не поймешь, прищурены ли. Свои очки я оставила на шезлонге. И мне уже сказали, что мои глаза красные.

— Я считал, что мы друзья… Еще с детства.

— А…

Ну да, друг… Хуже Таськи… Еще б сказал любовник — ведь поцеловал же тогда… А сейчас нет. А ведь была возможность. И даже слова поперек не скажешь — типа, утешал. Не поцеловал. Потому что не захотел. Да и к счастью!

Я сжала губы и поставила ногу на педаль. Но тут Кузьма схватил меня за локоть. Да что за… Но недовольно вскрикнуть я не успела — это он удержал меня у обочины, чтобы дать проехать машине. Черт, здесь дорога только для пешеходов — тонкая асфальтовая змейка вдоль воды, а они умудряются еще и ехать по ней не только на мотоциклах, никого не сбивая. Впрочем, как иначе им к домам подъехать и к своим лодкам… Не на великах же!

— Даш, можно будет до моря на машине доехать, — предложил вдруг Кузьма, когда мы зашли в Пемо-маркет за водой и лосьоном после солнца, потому что Кузьма заявил, что я уже покраснела.

Да это не от солнца. Не от жары. А от стыда. Разревелась перед ним, как дура. Вот действительно, как дура!

— А ты доедешь? — спросила я, не особо горя каким-то там морем.

Не были мы на вашем море, нам и в заливе неплохо плавается…

— Все как-то едут, а я что? Хуже других?

Ну да, все и он… Только я не такая… Знаешь, ты вот мне тоже медвежью услугу оказал этим отпуском! Лучше бы я на работу ходила. Там все дуры, а не я одна…

Глава 25 "Тельняшка"

— Даш, у тебя платье с собой есть?

От такого вопроса я встала, как вкопанная. И как раз напротив пекарни. Сейчас уже закрытой.

— Как так?

Кузьма, видимо, расценил мое молчание, как отрицательный ответ. Ну так это правда. Сарафан есть, платья — нет.

— На курорт и без платья…

Кузьма даже шею ко мне вытянул. Боялся, что не расслышит ответ, если я соблаговолю наконец ему ответить.

— Что, действительно нет?

— Ты сам сказал брать вещей по минимуму, — наконец вернула я себе бразды управления онемевшим языком.

— А… — Кузьма втянул шею обратно. — Жаль. А как же мне с тобой тогда на ужин идти?

Я чуть оттянула майку, чтобы потрогать купальник — почти высох. Под юбкой я проверять ничего не стала.

— Сухое все. Нас пустят.

— Глупая ты Коша… Посмотри вон на ту женщину!

Я проследила за его рукой и увидела сразу трех.

— Та, что идет с дочкой, — увидев мой растерянный взгляд, поспешил пояснить Кузьма.

Ну да, в черном платье до пят… Почти вечернем. Хотя бы в том плане, что к нему прилагаются сережки и макияж. Одна с дочкой. На ужин в пиццерию. И наряжаться?

— И что? — не поняла я посыла Кузьмы.

— А то, что у тебя нет платья…

— У меня и дочки нет! — воскликнула я сгоряча, до сих пор не понимая, чего он хочет мне сказать.

Кузьма замер. Что — парировать нечем?

— Дочка дело наживное. Успеется, — усмехнулся он и махнул рукой в сторону пристани. — Я заметил неплохое платье в лавке рядом с супером.

— И чего?

Да скажи ты нормально, что случилось?!

— Пошли.

И это нормально? Нормально, что рванул меня за руку. Да так сильно, что чуть не вырвал ее из плеча!

— Куда? — я чуть не оступилась.

— За платьем, блин. Глухая, что ли?

— Мне не нужно платье! — попыталась я вырвать руку, но не смогла.

— Тебе не нужно, а мне нужно. Я хочу, чтобы ты пошла на ужин в платье. У них там скатерти белые и свечки на столе. Не заметила, что ли, вчера?

Вчера мы, кажется, сидели на улице на скамейке!

— И что? Ты в плавках. Замечательный дресс-код!

— Я — мужик, мне можно.

Я чуть не рассмеялась. А что? Он заявил это смешным голосом и так же смешно улыбнулся.

— А мне?

— Ты — баба. Тебе нужно платье. Слушай, можешь поторопиться? У них же все закроется!

— Не нужно мне платье! — упиралась я.

Кузьма дернул меня за руку еще сильнее. Прямо перетягивание каната какое-то!

— Платье нужно мне, ясно?

Ясно, очень ясно! Сначала заставляет меня взять одни шорты, а теперь ему платье подавай! Стыдно с такой на людях показываться? Да где здесь люди? Никто из твоих знакомых тебя со мной не увидит!

— Я не люблю полосатые вещи! — заявила я как можно тверже, увидев то, что мне предлагалось надеть к ужину в пляжном ресторане.

В пляжном, Кузя! К сожалению, под рукой не оказалось алмазного сверла — а так, думаю, пару дырочек в черепушке ему хватило б, чтобы спустить пар и выпустить дурь наружу.

— Я тоже не люблю…

Даже так? Тогда какого фига предлагаешь мне полосатый хлопковый сарафан? В остальном-то он нормальный. В нем даже присутствуют элементы пляжной вечерности: он до середины икры и с завязочками, связывающими чашечки лифа очаровательным бантиком.

— Просто это самое приличное, что здесь есть. Сама, что ли, не видишь?

Вижу, вижу… Всякие легинсы с цветочками, прозрачные топики и прочая хрень, на вид очень напоминающая товары из наших магазинов "Все по…та-та-та" Только тут, увы, цены не в рублях. Они в "кунах", а хорватские кроны как бы совсем не копейки. Сколько же это стоит… Примерно тридцать евро? За такие деньги носите такое сами!

— На один вечер… — попыталась я урезонить Кузьму, не в силах понять, на кой-ему сдалась эта тельняшка с бантиком!

— Да хоть на один час!

— Если бы оно стоило десять евро, тогда…

— Тогда что? — слишком уж грубо перебил меня Кузьма. — Платье нам нужно сейчас. И сейчас оно стоит тридцать евро. Сама послушай, всего тридцатку…

И осекся — видать, понял — я надеялась, что понял — что у нас в кошельках водится обычно разное количество наличности. Он платит в ресторанах — файн! Еда — это жизненная необходимость, но я не просила его шопиться! Но тут хоть уорись… Ничего ведь не слышит!

А мы и орем — стоим на улице и орем друг на друга. Магазин без окон и дверей, просто закуток, типа подсобки: внутри вешалки с одеждой, а снаружи на двери висят несколько заманух. Одна из них — этот самый полосатый сарафан. Внутри смотреть лишнее — Кузьма прав: на витрину ставят самое лучшее. Если это вообще можно назвать лучшим.

— Даш, я обычно не покупаю бабам платья, но тут… Я не знаю, глаз зацепился, еще когда мы в супер зашли. Я вот вижу тебя в этом сарафане. Ну не знаю почему… Надень его для меня, а потом можешь выкинуть.

Обычно он не покупает платья… бабам… Как приятно это слышать. Где молоток, чтобы его по башке стукнуть?

— Даш, ну что ты рогом уперлась? Из-за платья… Самой не смешно?

Вот ни чуточки! Мне с тобой вообще не до смеха!

— А если этикетку не снимать? — попыталась я найти компромисс его неуместной расточительности.

Пусть лучше еще рюкзак вина на эти деньги купит! Да, я так ему и сказала…

— Ты что, совсем? — лицо Кузьмы сделалось серым.

И он, сорвав с двери вешалку с сарафаном, тут же сорвал с него этикетку. И только потом уже махнул рукой продавцу, который на всех парах подлетел к покупателю, и они договорились, что я пойду в примерочную и переоденусь.

Ничего, это не сто евро и не двести. Если сарафан мне понравится, я верну ему деньги.

Что сказать: сарафан сидел, как влитой, хотя на нем и был указан "ван-сайз". Типа, сядет на любого, а в моем случае даже резинка на юбке не растянулась. И вообще он выглядел незаурядно — не то что на вешалке! Секрет, наверное, заключался в этих дурацких завязках, образовавших на животе над пупком окошко, в которое странным образом просматривалась грудь. Блин, блин, блин… Как не затягивай, все бесполезно. Это такой покрой, это такая фишка… Это такое платье! Для соблазнения… И оно ему понравилось! О, нет…

Я еще пару раз поразвязывала и позавязывала чертов бантик, но ничего не изменилось. Отказаться от платья уже не представлялось возможным. Кузьма сорвал ценник и… Дело даже не в ценнике, он просто устроит скандал. И все равно не скажет, на кой-ему сдалось это платье!

— Чего так долго? — спросил Кузьма, но я промолчала.

Ага, объяснишь тут… Пыталась не выглядеть слишком уж сексуально… Кузьма осмотрел меня критически и никак не изменился в лице. Просто сказал:

— Положи одежду в пакет.

Который видимо дал ему продавец к покупке… Я положила.

— У тебя купальник сухой? — поинтересовался Кузьма уже почти понятно, с какой целью.

— Сухой! — чуть ли не заорала я.

Видит же прекрасно, что лифчик я сняла, а бикини… Нет, он не будет покупать мне еще и трусы. Они давно высохли. Ну правда, давно… А если и холодят немного, так в жару-то самое оно.

А жара не спала. Хотя уже вечер. Уже вечер! А мы не ели… И не пили. Нет, пить не надо… Особенно в таком платье…

— Ну, пошли тогда.

Ну и пойду… Впереди, а не за ручку. В руках у тебя пакет с моей одеждой. Он так противно шуршит. Или это ты сжимаешь пальцы в кулак до треска в костях? Почему?

— Даш, ты куда несешься?

Он схватил меня за руку и стиснул теперь мои пальцы так, будто хотел выжать воду из камня.

— Я просто иду.

И просто хочу освободить руку, но сделать это не так-то просто. Да это вообще невозможно. Он держит крепко и не думает отпускать.

— Ты бежишь, а не идешь. Забыла, что мы гуляем? И вообще, что ты в платье… Подумай об этом. Или надо было прикупить шпильки? — Кузьма улыбается. Нет, откровенно ржет! — Но у них только резиновые тапки есть. По камушкам ходить. Тебе, кстати, не больно?

— Больно. Отпусти руку.

Он разжал пальцы на моем "пожалуйста", и я ухватилась за подол нового платья, пытаясь повернуться так, чтобы ему на глаза не попадалась моя грудь.

— Прости. Я не специально, — Кузьма нервно хохотнул. — Я вообще-то про гальку на пляже спросил. Видела же, что половина местных в ватер-шузах ходит. Слушай, еще можно вернуться. Если тебе неприятно ходить… Ну, по водорослям, например.

Ах, так… По водорослям. Вспомнил. Не к добру.

— А что, тебе носить меня надоело?

Я смотрела на него с вызовом. Мне хотелось скандала. Тогда, возможно, его наконец прорвет, и он скажет, зачем притащил меня сюда и так издевается.

— Не надоело.

Ничего не сказал, сунул руки в карманы плавательных бриджей, и пакет, оттопырившись от бедра, зашуршал еще больше, еще противнее. Я сделала шаг вперед, но убегать не стала. Все равно догонит. А так, а так… Можно не говорить. Идти и считать звездочки на табличках апартаментов, растянувшихся вдоль моря. Одни туристы здесь живут, что ли? Что ни дом, то отель. А мы на пляже только хорватскую речь слышали.

Впрочем, Хорватия — это не только полоска вдоль моря, купленная давным-давно Дубровником у Боснии и Герцеговины, которая пряталась от нас за ближайшими горами, а еще и Загреб. Но он для меня сейчас не существует — есть только море, асфальтовая дорожка и я — одна во всем мире. Рядом с этим… На самом деле, непонятно с кем…

Глава 26 "Осьминог"

— А как ты научился так хорошо говорить по-английски? — спросила я минут через пять, поняв, что иначе эта дорога никогда не закончится.

Кузьма нагнал меня в один шаг, и мы быстро примерились к темпу друг друга. Между нами болтался мешок с моей одеждой, и я не стала увеличивать расстояние еще больше — за руки все равно не взяться. Да и Кузьме это вовсе не надо.

— Много путешествовал. Один, — ответил он коротко, не горя особым желанием вдаваться в подробности, но все же добавил: — По хостелам.

К чему это? Что это должно было мне сказать? О нем и о специфике подобных путешествий.

— Когда шесть-восемь человек в комнате, то хочешь, не хочешь начинаешь говорить. А когда половина не носители языка, то чувствуешь себя рыбой в воде. Впрочем, европейцы все равно лучше наших говорят, практически без акцента. Ну, ты по хорватам должна была заметить, — и Кузьма наконец повернул ко мне голову.

— Ну да, хорваты… Европейцы, скажешь тоже…

— А чем они тебе не европейцы? Они первыми проголосовали за выход из состава Югославии. Это сербы исторически были с нами по вере, ну и по политике, а хорваты — католики, им к Папе поближе как-то будет. И в меню у них в ресторане третий язык вообще-то итальянский, но никак не русский.

— Что ты хочешь сказать? — вспылила я и отвернулась, не особо-то и желая получить ответ.

— Да ничего я не хочу сказать! — он толкнул меня в бок мягким пакетом. — Только то, что хорваты европейцы и хорошо говорят по-английски, потому что им это нужно. Родителям их это не было еще нужно, вот они и не говорят. Ну и у нас мало кто сносно спикает, потому что до сих пор большинство считает, что это им не нужно. Иначе бы турфирмы не писали капслоком, что персонал говорит по-русски.

— Ты разве ездишь куда-то с турфирмами? — по-прежнему нервно говорила я, не в силах побороть раздражение, которое рождала во мне неторопливая манера Кузьмы вести разговор. Или скорее — монолог, диалог со мной его не особо интересовал.

— Никогда. Я — дикарь. Одиночка, который не желает, чтобы за его же ему ограничивали свободу.

— Но в Мексику ты же ездил с друзьями? — перебила я, горя желанием сказать: с подругами.

— Ну, это не я организовывал. Меня взяли в качестве рабсилы. Переводить с русского на русский. Я еще за полгода испанского немного выучил, потому что мне сказали, что там одним английским не отделаешься. Вернее, за английский придется платить втридорога.

Так и хотелось ввернуть шпильку — ты деньги считаешь, что ли? Или другим помогаешь экономить по доброте душевной за счет своего папочки? Таська тоже с барского плеча мне еще в старших классах скидывала "надеванные единожды" наряды. Но не успела я ввернуть заготовленную колкость, он снова заговорил:

— Тяжело выбрать попутчика, который с тобой на одной волне.

О, вот и булыжничек в мой огород прилетел! Недолет, я тебе в попутчицы не напрашивалась, сам взял. Теперь мучайся, если не принял от меня такой простой расклад: я — на пляже, ты — сам по себе. Сам себя доводишь — а виновата кругом я!

— Вот Таська с Кристиной на одной волне… — Ну как же полчаса да без своей распрекрасной Крысы! — Вернее, она на крысиной волне. Моя сестра самостоятельностью мышления никогда не отличалась.

Ты, похоже, тоже — зациклился на бабе. Интересно, такой крепкой бывает лишь безответная любовь? Хотя разве бывает у Кристины безответная? Если уж она перед Андрюхой раздвинула ноги, то явно Кузьме не отказала. Сначала, а ему, видимо, понравилось, а вот ей стало скучно — захотелось других парней. Или Кристина потребовала от него распустить весь свой гарем — кажется, это абсолютно нормальное условие для долгоиграющих отношений — а ему жалко стало. Увы, вариант "целых овец и сытых волков" не у всех прокатывает. Жалко тебя, Кузьма, вот реально жалко… Может, пора посмотреть на мир через какую-нибудь иную призму, а не через слово из трех букв?

— Хорватия, конечно, изначально была дурацкой идеей…

Я что-то пропустила, нет? Ну да, согласна… Дурацкая, хуже некуда!

— Но мне больно смотреть на сестру…

И на ее подругу. Ну, договаривай уже. Может, тебе к психологу сходить надо? Я хоть и не психолог, но с умной миной выслушать все-таки могу. И даже советов давать не стану. Какой из меня собственно советчик. Мы действительно с Марса и Венеры! Или вообще живем в разных галактиках, которые столкнувшись, могут только взорваться!

— Даш, тебя реально не напрягает такая ситуация?

— Какая такая?

Он даже остановился — видимо, созрел до какой-то серьезной фразы. Можно послушать и вежливо покивать.

— Ну, что тобой так играют? Хотят, с тобой общаются. Хотят, нет… Еще и обсуждают тебя между собой… Что тебя держит подле моей сестры? Она же тебе ничего не дает…

Это ты сейчас про деньги, что ли? Так я у твоей сестры никогда и ничего не просила. Одежду брала, потому что Таська втюхивала мне ее со словами — иначе на помойку бомжам отнесу.

— А я с ней не общаюсь, ты разве не заметил? — сказала я почти правду.

Это походит больше на отголосок былого общения. Теперь даже не скажешь — дружбы. Держит при себе, потому что другим отдать жалко, да никто и не просит отдать. Бред… Я после школы как-то вообще не задумывалась про нашу с Таськой дружбу: некогда стало из-за учебы, дурацкой работы и маминого нытья из-за вечной нехватки денег. Отлично — ну не Машке же на работу в шестнадцать идти! Ей к ЕГЭ надо готовиться, поступать, выучиться… Нам надеяться не на кого. Только на себя.

— Откуда мне заметить? Я сам с сестрой не особо общаюсь. Тоже некогда. Какой столик возьмем — на террасе или внутри?

Вот так незаметно мы прошли целый километр.

— Давай лучше на улице. Здесь спокойнее.

Внутри работал телевизор, шел футбол — Хорватия, ничего удивительного!

Указали утреннему официанту желаемый столик, сели, раскрыли меню, заказали "природну воду" и получили время на подумать.

— Даш! — пятерня Кузьмы легла на меню, закрыв от меня не только цены, на которые я уже и так велела себе не смотреть, но и сами блюда. — Давай возьмем морепродукты? У них тут есть блюдо на двоих.

И снабдил вопрос таким умоляющим взглядом, что мне захотелось отвернуться. Уж лучше буду смотреть в меню: креветки, устрицы, жареный осьминог…

— Осьминог?

— А что ты скривилась? Очень даже вкусно. Ты ела когда-нибудь жареного осьминога? Нет? Тогда точно надо попробовать. У тебя сегодня день открытий… В море ты уже нырнула, — почти что рассмеялся Кузьма.

— Знаешь, — я пыталась говорить и выглядеть серьезно. — На сегодня достаточно катамарана.

— Значит, осьминога оставим на завтра? — и щупальца Кузьмы поползла по меню прямо к моему… моему бантику!

И я, захлопнув меню на его руке, откинулась на спинку стула и сказала громко "нет". На все — осьминога и мой бантик, и то, что к этому бантику в мыслях Кузьмы прилагалось.

— Даш, ну что ты упрямишься? — улыбнулся он еще сильнее, ловко высвободив из меню руку. — Лучше попробовать и сказать "фу", чем пройти мимо блюда, которое могло бы стать твоим любимым.

Он даже погрозил мне указательным пальцем своей щупальцы. Но я усмехнулась:

— Вряд ли я стану покупать себе на ужин осьминогов. Во всяком случае в обозримом будущем.

Кузьма замер, но быстро нашёлся с ответом и ни словом, ни взглядом не обмолвился про мою работу и смехотворный заработок:

— Давай будем спорить о вкусе ананаса с теми, кто их ел.

— Я ела ананасы… — прищурилась я на пламя свечи, которая металась туда сюда в наэлектризованном квадрате нашего столика.

— Это вообще-то такое выражение…

— Цитата, ты хотел сказать, — улыбнулась я на его манер, поняв, что стою на берегу Рубикона и промедление подобно смерти. — Я знаю, я не тупая… Хотя знаешь, я понимаю, как ты себя со мной чувствуешь. У меня такие же коллеги в магазине, им можно только улыбаться. Поддерживать беседу на их уровне невозможно даже при всём желании. Я и не представляла раньше, что за люди ходят вокруг меня. Мы ведь обычно не выходим из зоны комфорта без особой надобности, а причины выхода не всегда прописаны на лице. И моя начальница уверена, что через год я принесу ей диплом, чтобы стать менеджером отдела. Типа, дворником высшего разряда. Прикинь?

Кузьма кивнул — правда, непонятно чему.

— Ну, я тоже удивился, когда узнал, чем ты занимаешься. Зачем? Неужели по специальности на четвертом курсе не устроиться? Уверен, что у тебя снова одни пятерки.

— Да, одни пятерки, — процедила я сквозь зубы, не в силах заставить себя продолжать разговор с улыбкой.

Как он. Ему на зло! Только зло не выходило. Получалось грустно.

— Нам нужны были деньги и срочно. Я искала подработку рядом с домом, потому что я и так два часа трачу на дорогу в универ. И главное — мне нужна была работа без умственного напряжения. Руки товар расставляют, а мыслями я в своих домашках. И в свободную минуту не туплю в телефон, а читаю с экрана учебник. Ясно?

Он кивнул и ответил:

— Не совсем. Я тебе, знаешь, что скажу. У меня был профессор по физике. Он тоже, когда в аспирантуру пошел, решил, что пора семью заводить и кормить ее. Ну и, чтобы не грузить голову, как ты сказала, пошел в маляры. Говорил, месяц помахал валиком, два, три… И почувствовал, что тупеет от окружения и долбанной рутины. Да и после физической работы хочется завалиться в кровать и спать, не до диссертации уже… И он бросил.

Я тупею? Ну да… Я и до магазина не была тебе интересна. Если только в качестве манекена для первого поцелуя. Да и то не срослось как-то…

— У меня нет вариантов бросить, — решила я не спорить с ним о своей тупизне, чтобы не нарваться на более грубые комплименты. — Я не могу сказать маме: знаешь, есть бесплатные аналоги твоим лекарствам. Зачем тратиться на дорогие препараты и частную клинику. Понимаешь, о чем я?

Кузьма снова кивнул.

— Даша, я все понимаю, но я не понимаю одного: почему ты не попросила Таську устроить тебя к отцу.

Тупой тут он!

— Я же сказала, что не хотела ничего по специальности. Мне учиться надо, а там это было бы невозможно.

— Знаешь, я тоже вот думаю, что тебе учиться надо, а не товар по полочкам раскладывать… Как ты смотришь на то, чтобы за те же двадцать тысяч циферки в базу вбивать. Из дома, кстати.

— Я не хочу, чтобы ты за меня просил, — отрезала я.

— А я и не могу за тебя просить. Я прекратил с отцом всякое общение еще два года назад. Пусть Таська просит. А то что она как тварь-то себя ведет? Ты, блин, десять лет ее тянула, а она, зная, что у вас в семье такая жопа, даже палец о палец не ударила. Это вообще свинство, полное… Я не знал, что она до такой степени сучка стала…

— Кузьма, не смей так говорить!

На мой окрик он замер, с открытым ртом.

— Она твоя сестра. Ты что такое несешь?

— А ничего… — он шумно выдохнул. — Ну да, сестра… По факту, а так… Да, ладно… Ты, по ходу, вообще ничего не знаешь.

Я выпрямилась до боли в лопатках.

— Ты у нас когда последний раз в гостях была?

Что ж, скажу…

— До школьного выпускного.

— Оно и понятно…

— Чего тебе понятно?

— Да ничего, ладно…

— Нет, ты уж говори, раз начал…

— Напьюсь, скажу… — усмехнулся он и махнул официанту, который после того, как принес нам бутылку воды, в ожидании замер у двери: — Нам мясную тарелку на двоих, — сказал Кузьма уже по-английски. — Греческий салат, тоже на двоих и по поллитра пиво. Одно ТОЧЕНО, другое Ожу…

— Ожуско, я понял, — улыбнулся официант. — Они спонсируют нашу футбольную команду. Не скажу, что это самое лучшее наше пиво, но точно самое продаваемое. И, — он взглянул на меня. Почему на меня? — Оно почти не пахнет, — и тут же спохватился: — На десерт что-то хотите?

— Не сейчас.

И парень отпустил нас с богом, но теперь прицепилась к Кузьме я.

— А поинтересоваться, что я хочу, слабо?

— Слабо, Даша, слабо. Это бессмысленная трата времени. Ты все равно не знаешь, чего ты хочешь.

— Очень умно! — огрызнулась я.

— Зато я знаю, чего от тебя хочу…

Он было перегнулся ко мне через стол — хотя стол крохотный, перегибаться, блин, некуда — но потом, будто испугавшись, вновь принял вертикальное положение.

— Сказать до пива? Чтобы ты не подумала, что я пьяный?

— Говори.

Глава 27 "Секрет"

— Даш, я признаю, что Хорватия была не лучшей идеей, но, блин, я реально хочу на этот марафон… И допускаю…

Кузьма даже сглотнул, а я вообще дышать перестала в ожидании его предложения, в непристойности которого не усомнилась ни на долю секунды, хотя не могла придумать ни одного разумного объяснения его интересу ко мне.

— Допускаю, что новая моя идея так же обречена на провал. Однако у меня есть надежда на то, что одна голова хорошо, а две все же лучше. Хорватию я провернул у тебя за спиной, а сейчас я хочу…

Явно того, чего не хочу я! Чего он проворачивал… Не мог же действительно хотеть таким дурацким образом остаться со мной наедине? Это уже из мира фантастики… Если бы я ему хоть каким-то местом нравилась, он бы показал это еще на даче… Все карты были у него… Вместе с диваном!

— Чтобы ты действовала со мной заодно.

Пауза. Что я должна ответить? Что?! Он вообще о чем тут?! А?

— Даша…

Ааа!!! Он не успел продолжить. Официант принес пиво… Да я умру сейчас от разрыва сердца и мозга. Уф, удалился. Без футбольных подробностей!

— Я еще не пью, видишь? — Кузьма стиснул стакан, но не оторвал от стола. — А я люблю пиво холодным, так что не буду тянуть кота за яйца…

Себя тоже не тяни, не надо!

— Даша, у меня родители два года не живут вместе.

— Как?! — ахнула я и даже зажмурилась.

— Так… Ну как… Вот так, — он даже плечами пожал, но без привычной усмешки. — У нас два лагеря. Я с мамой. Таська с отцом. Я с отцом не общаюсь. При последней встрече я назвал его мудаком. После чего он закрыл все мои кредитки, забрал ключи от машины и выставил из квартиры, которую подарил мне на восемнадцатилетние.

— Как так?

— Даша, тебе в подробностях описать? — усмехнулся Кузьма в поллица, но как-то совсем не весело. — В подробностях это тянет на восемнадцать плюс, а вокруг дети. И русский язык очень похож на хорватский, как ты успела заметить.

— А если без подробностей? — спросила я, пытаясь убедить себя в том, что мучает меня вовсе не любопытство, а желание помочь или хотя бы просто выслушать человека.

— А без подробностей — папаша прилюдно расхаживает с одной из своих блядей, предлагает матери развестись и заставляет меня жениться на одной известной тебе сучке ради укрепления бизнес-связей с ее папочкой.

Мама дорогая… Этого вслух я не сказала, вслух — это даже не восемнадцать плюс, это двадцать один плюс будет!

— Это, если вкратце, а если добавить немного деталей…

— Не надо деталей! Пожалуйста…

Я не хочу ничего знать. Я и так понимала, что у тебя с Кристиной отношения, а если до такой степени, то это точно не моего ума дело… И все подробности моего дня рождения я оставлю при себе.

— Надо, Даша, надо… Без деталей ты не поймешь своей роли в нашей семейной драме.

— Это роль ругательная? — чуть ли не расхохоталась я цитатой из фильма "Иван Васильевич меняет профессию".

Хотя мне не было смешно. От слова совсем. Что у него там на самом деле с Кристиной мне абсолютно фиолетово! Невеста так невеста. Блудная невеста. Ну и он кобель. Два сапога пара. Меня это не касается!

— Да нет, как раз по специальности.

Это чего он только что сказал? Про роль, что ли? Какая у меня может быть роль по специальности? Дуры, что ли?

— Это как?

Да, да, с этого места поподробнее, пожалуйста!

— А ты не перебивай! Дай мне спокойно дойти от альфы до омеги, и тогда все станет ясно.

Я приготовилась слушать, хотя и понимала или скорее надеялась на то, что Кузьма убережет меня от лишних треволнений.

— Я не буду обсуждать баб отца. Это меня не касается и никого не касается. И они у него всегда были, но мать при этом все равно оставалась на первом месте. Во всяком случае никаких эскорт-гёрл не было в радиусе видимости общих знакомых. Я не знал, что все это тянулось почти год — он то уходил на неделю, то снова приходил. Таське вообще было пофиг. Как раз тогда на горизонте появилась эта Кристина со своими выкрутасами и, уж не знаю чем, впечатлила мою сестру, а папочка вообще крышей поехал и выдал мне свое желание — вернее, приказ — жениться.

Пена в стакане почти осела, но Кузьма не дожидался этого момента, чтобы начать пить — ему просто захотелось отхлебнуть пива именно сейчас.

— Ну ладно, хрен бы с ним, если бы мне Кристина просто не нравилась, но она же кретинка по жизни. Я пытался вежливо втолковать отцу, что от осины-то не родятся апельсины, и легче застрелиться, чем с этой дурой детей растить. Спасибо, я сочкану…

Он снова отхлебнул пива. Уже до половины стакана, а я к своему и не притронулась пока. Даже не нюхнула, чтобы убедиться в отсутствии запаха. Мне холодного пива не хотелось вообще. Жарким вечером мне сделалось холодно от семейной хроники Тихоновых.

— Ладно, к черту эту Кристину. Я ей тоже не был нужен. Нас папани не спросили вообще. Но мой полез в бутылку — какая я неблагодарная скотина и тому подобное, мать принялась меня защищать, и тот сорвался. Впервые наговорил ей гадостей при нас… Мать в слезы, и я сказал все, что о нем думаю. Ну, через пару дней после моих уговоров мать собрала вещи и ушла — сказала, типа отец успокоится. В итоге через месяц, когда никто не успокоился, я позвал мать в свою съемную квартиру. Отец даже не позвонил ни разу узнать, что с ней. Мы надеялись, что он хотя бы Таську спрашивает, как там мать поживает, но вот нифига. Мать, дура, верила, что уж на день рождения он точно позвонит или, ну это уже вовсе фантастика, придет. Но отец даже не позвонил. Таська сказала — мам, это твой шанс начать новую жизнь… Мы, типа, выросли. Пусть папа живет с другой, ну, а ты тоже поищи себе кого-нибудь…

Кузьма схватил стакан, но опустил обратно на стол, так и не донеся до рта.

— Я говорил, что Таська дура? Говорил? Мать ревет, а она такое несет. Короче, я ее выставил вон. И вообще со всей этой херней, мы с мамой упустили Таську из виду, и она превратилась в жалкое подобие Крысы. Это мне уже друзья рассказали, которые с ними пересекаются в клубах. Я-то сейчас дальше работы не хожу. Только бегаю, — хохотнул он и снова сделался серьезным.

— Даш, я…

И снова ему не дал договорить официант, поставивший на середину стола, вместо свечки, блюдо. И мы уже ни о чем больше говорить не могли…

— Это все мы должны съесть?

Это Кузьма спросил меня, но вопрос наоборот должна была задать я — он вообще смотрел, что заказывает?

— Даш, там написано — на двоих. И только перечислено, какое будет мясо. Там не проставлены граммы… Или килограммы… Я был уверен, что это просто сэмплы, а не целые куски…

Если бы это были просто куски… Так этих кусков было по несколько штук на все виды мяса — один такой кусок я обычно и ем на ужин: здесь не на двоих, здесь на целую роту колбасок, куриных отбивных, свиных котлет, кусманов говядины… Не забыли еще и про рис с овощами, и жареную картошку на гарнир.

— Если сидеть всю ночь и заказать бочку пива…

— Они в полночь закрываются, — напомнила я на тот случай, если Кузьма говорил серьезно.

Хотя нет, какая тут серьезность?! У него вновь засветились глаза, и я терялась в догадках, отчего именно: от еды, от пива ли, или — желательно — от нежелания продолжать начатый разговор.

— А если бы ты заказал еще и десерт? — поспешила я продолжить тему еды, чтобы Кузьма не вернулся к семейным проблемам.

Да, разве после этого мы с Таськой подруги? Она же ничего не сказала мне про отца с матерью.

— Слушай, я подумываю заказать десерт…

— Издеваешься?

— Совсем нет. Ты что, реально думаешь все это съесть? Или собралась искать собаку, которой скормишь все мясо? Кстати, заметила, что по улицам гуляют только кошки, все собаки сидят по дворам и ни одной бродячей?

— Заметила. Но, может, это в отдельно взятой деревне так?

— Завтра Стон проверим. Так что не нажирайся. Хотя… — он снова улыбался, и я впервые встретила его улыбку с радостью. — Ты завтра столько ступенек пройдешь, что вообще без калорий останешься… Так что ешь, ешь…

Ну я ела — запах же такой обалденный, и шел он… от картошки! Кажется, ничего вкуснее жареной картошечки на свете быть не может. И если мне и хотелось попробовать что-то из мяса, так только колбаски, но Кузьма вдруг принялся перекладывать мне в тарелку аккуратно нарезанные им куски говядины.

— Я больше не буду… — запротестовала я.

— Нет, надо, Федя, надо, — заявил он голосом "Шурика". — Попробуй, она обалденная.

— Верю, но у нас еще салат, который ты вообще непонятно зачем заказал…

— Чтобы никто не ушел голодным. Даш, ну ешь тогда салат. После мяса, — добавил он тут же. — А остальное я попрошу отправить голодным детям Африки посылкой…

— Шутишь?

— Конечно, шучу. Я вообще не привык говорить за ужином о серьезном. Просто…

Он вдруг сделал такую длинную паузу, что я поняла — капец, продолжения не миновать!

— Это единственная возможность говорить с тобой долго. Но я сейчас договорю и больше не буду поднимать эту тему до конца отпуска, договорились?

Я не кивнула, потому что было совсем непонятно, о чем мы можем с ним договориться… И вообще каким местом можно замешать меня в их семейные дрязги.

Глава 28 "Пиво"

— Даш, мне нужно от тебя все твое актерское мастерство…

— У меня его нет, — тут же отрезала я, испугавшись, что мне уготовили не очень приятную роль, каким-то — хотя понятно каким — образом связанную с Кристиной.

— Ты идешь к моей сестре и просишь устроить тебя к отцу на любую должность, но… обязательно в офис.

— Я не буду шпионить! — почти закричала я, перед этим выплюнув на тарелку лист салата, который только что засунула в рот.

— Даш, ты можешь не перебивать?!

У него в руках была вилка с куском мяса — наверное, все же жалость к мясу остановила Кузьму от того, чтобы запустить в меня вилкой. В голосе жалости не было ни на грамм.

— Таська теперь ошивается вечерами в офисе… Я хочу исправить ошибку, которую допустил, забрав от нее мать. Мне нужно… Ты меня вообще слушаешь?

Слушаю? Нет, просто так смотрю на тебя во все глаза!

— Даш, даже если тебе противно перед ней унижаться, сделай это… Ну, для кармы, что ли… Надо, чтобы ты снова подружилась с Таськой. И как-то, уж я не знаю как, вытеснила из ее головы Кристину. Эта девка хуже атомной войны… Ты себе не представляешь, что она творит… И что творит с ней моя сестра.

— Я представляю! — Это само вырвалось. Я не хотела ничего говорить и стушевалась, затараторив: — Ну, ты же сам видел, как они испортили мне день рождения, напившись…

Он улыбнулся, но почти сразу закусил губу, чтобы прекратить улыбаться.

— Даш, если бы они только пили… Они делают вещи пострашнее. Другие хотя бы берут за это деньги…

— Я знаю…

— Знаешь? — Кузьма замер, а потом так шарахнул вилкой по столу, что опрокинул рукой свой недопитый стакан.

Я вскочила первой, хотя пиво потекло в его сторону, да и вообще официант с полотенцем подскочил в считанные доли секунды, но Кузьму уже понесло.

— Знала и молчала? — орал он поверх головы и извинений хорвата. — В твоих глазах это нормально, да? То есть у тебя там ничего не шевельнулось внутри? Подруга детства как бы все-таки…

У меня сейчас повернулось — от незаслуженных обвинений. Я такое вообще не могла себе представить даже от Кристины. Нимфоманки какие-то!

— Я не знала ничего до моего день рождения! — заорала я на его же уровне громкости, даже не подумав, что вокруг нас ужинают люди. — Когда они обе переспали с моим…

Я запнулась, поняв, что сейчас Кузьма подумает не то, ну совсем не то… Но сказать что-то надо. И быстро. Пауза слишком затянулась. И я выдохнула:

— …соседом.

Нет, не поверил… Все понял не так, как это было на самом деле. Поэтому и рухнул обратно на стул и потом секунд десять смотрел мне в лицо, не мигая. А когда я, чувствуя всем телом беснующиеся мурашки, села обратно на ставшую неожиданно жесткой мягкую подушку, сказал:

— Забудь о моем предложении. Забудь… Я, — он зажмурился и зажал в кулаке мокрый край скатерти. — Я не мог такого предположить. Я… Все, Даш, забудь… Я больше ни слова не скажу про сестру. Вот вообще… Можешь мне подзатыльник дать или что похуже сделать, если я вдруг произнесу еще раз ее имя…

Я полностью оцепенела. Ну что я такое сказала, зачем… Обманула не со зла, и теперь он черти что про сестру подумал…

— Кузь, это все не так было…

— Не надо! — он поднял руку, точно успокаивая самого себя. — Тебе тяжело это говорить. Поверь, что мне тоже тяжело это слушать. Знаешь, — он снова повысил голос, чтобы я не сказала больше ни слова. — Я тоже не ангел, согласен. Но мое мудачество никак не оправдывает ни мудачества моего отца, ни блядства моей сестры… И я никогда не стану защищать подобных людей…

— Кузь, послушай меня…

Я сказала это слишком тихо, а надо было заорать или даже кулаком по столу ударить.

— Дай сюда пиво, если не хочешь пить!

Он протянул руку за моим стаканом, но я успела схватить его и прижать к щеке. Это было самое удаленное от Кузьмы место — не дотянется, да и мне прохладный компресс на красное лицо не помешает.

— Можете упаковать нам все это с собой? — выдал Кузьма вернувшемуся официанту, когда тот предложил пересесть за соседний столик. — Я буду очень благодарен.

Потом перевел тяжелый взгляд на меня.

— Кузя, ты все не так понял, — пролепетала я. — Андрей не был моим парнем…

Темный взгляд не просветлел. Мне не поверили.

— Он просто сосед, в детстве мы с ним дружили… Он за мной бегал, да! Но и все… Таська знала, что у меня с Андреем ничего нет. И благодаря ей ничего не будет. Да, ты прав, устроить такое на моей даче свинство, но пусть это остается на совести этих троих. Тебе не должно быть за это стыдно.

Кузьма продолжал буравить меня взглядом. И молчать. Ну скажи ты хоть слово!

— То есть Таська хорошая? — наконец выдал он вопрос.

— Я не сказала, что она хорошая. Но это не то, совсем не то… Скажи, что я должна сделать, чтобы помочь тебе?

Кузьма слишком демонстративно облизал губы. Можно сказать, даже плотоядно… Потому что они у него пересохли!

— Самое лучшее, что ты можешь сделать, — это отдать мне пиво. Пожалуйста. Я закажу тебе другое. Или вина дома налью. Дай мне пиво!

И я отдала. Оно действительно не пахнет. Или я совершенно потеряла нюх. Нос перестал дышать. Я была на грани — только бы не разреветься. Снова! И из-за чего, из-за чего?

Можно было спокойно зажмуриться, потому что Кузьма не смотрел на меня. Он молча пил пиво, не отрываясь от стакана. Мелкими глотками, но довольно быстро.

— Спасибо. И… Извините за весь этот… За все это безобразие, — добавил он к благодарности официанту, когда тот принес завернутый в фольгу противень для запекания. Хорошо, что, как с пиццами, не упаковал нам керамическую тарелку.

Хорват махнул рукой и даже подмигнул: с кем не бывает, мол. И стало легче. Вообще при всей обходительности, официант совершенно не лебезил перед клиентом. Может, у них так принято — держаться со всеми на равных? Или дело в том, что сам Кузьма ничуть не задирал носа.

— Жаль, не оставить чаевых… — проговорил Кузьма уже за поворотом дома.

— Почему? — спросила я просто так.

Мне было куда важнее проследить, не качается ли Кузьма. Литр пива, может, ему и нипочем, но вот тяжеленный рюкзак за спиной — дело-то серьезное…

— Да я утром пытался оставить чаевые и все не мог понять, чего они мне сдачу суют. Пришлось даже сказать, что это "типы". А сейчас вот прочитал, что у них чаевые в стоимость включены. Говорю ж, они во всем европейцы…

Я не стала интересоваться, почему… Меня это меньше всего сейчас интересовало. Меня интересовало только то, что Кузьма мне так и не объяснил — как мне вести себя с Таськой. Но как снова вызвать его на откровенность, я не знала. Надо просто ждать и брать за руку, когда эту руку протягивают. И пусть лишь для того, чтобы перевести через темную дорогу, но ведь протягивают… Молча.

А что тут скажешь? Я не знаю, какие мысли бушевали в его голове все эти два года. Мысли о предательстве? Отец предал мать, предал сына и… Ну да… Это я в силу возраста не чувствовала себя брошенной. Я не особо-то и помнила те времена, когда у нас была полная семья. Мать при нас не плакала. Никогда. А я плакала. Но один раз. Когда он не позвонил в мой день рождения и даже не прислал подарок. А сейчас вспоминала про отца, лишь раскладывая товар по полкам. Не будь у нас проблем с деньгами, которые приходилось решать именно мне, не вспоминала бы совсем? Наверное, так оно и есть…

Глава 29 "Фрукт"

— Даш, хочешь вина? — спросил Кузьма, выставив бутылки рядком на кухонной столешницы: от стены до… до самой раковины.

Я отвернулась от холодильника, куда убрала мясо.

— А ты хочешь?

— Причем тут я, когда я первым спросил тебя? — разозлился он, и я внутренне сжалась, испугавшись, что он снова заведется на пустом месте.

— Просто зачем открывать бутылку… — начала я философски.

— А зачем тогда было ее покупать? Чтобы она интерьер чужого дома украшала?

Я опустила глаза, но лишь на мгновение.

— Я одна пить не хочу, а тебе после пива вино не в кассу будет. И вообще тебе завтра бегать. Может, лучше спать лечь пораньше?

Кузьма отвернул от меня голову и тяжело выдохнул.

— А я не усну так быстро. Слишком много мыслей.

— Поделишься? — спросила я из вежливости, надеясь, что он оставит все мысли при себе.

— Пошли во дворе посидим! — почти подпрыгнул он от радости, а я от ее отсутствия впечаталась в ледяную дверь холодильника.

Да, да, холодильники и нужны такие большие, двухдверные, чтобы можно было спокойно распять себя на холодном металле, когда атмосфера накалится до невозможного градуса!

Во дворе к этому часу стало прохладно. Стемнело. Когда мы подходили к дому, над горами еще витал розоватый отсвет, а сейчас горы сделались почти черными.

— Сейчас бы сюда фруктов, — мечтательно заявил Кузьма, ломая в принесенное блюдце шоколадку. — Жаль, виноград зеленый.

— А ты помидоры принеси. Некоторые считают их фруктом, — пошутила я.

Почти пошутила. Кузьма, схватив телефон, чтобы осветить себе дорогу на огород, отправился поживиться чужим урожаем.

— Два сорви! Не больше! — крикнула я ему вслед, но не получила ответа.

Все равно принесет столько, сколько посчитает нужным. И вернулась к рассматриванию красной обертки от шоколадки, пытаясь прочитать название — Съмьежек, что ли… А плевать… миндаль, фундук и … ну да, черная смородина… Ни одного слова по-английски, кроме "фрут-микс" я не нашла. Впрочем, шоколад не нуждается в переводе.

И я полезла в телефон, чтобы написать маме — однако первым делом решила посмотреть фотографии церкви, которые утром запостил Кузьма, чтобы выбрать парочку для мамы, и зависла над комментарием, никаким местом не относящемся к модерновым иконам. К комментарию какого-то парня была прикреплена фотка из моего профайла, прикреплена с вопросом: "Твоя новая?". На что Кузьмой был дан короткий ответ — да.

— Какой выбираешь?

Я подняла глаза от телефона: Кузьма чуть ли не жонглировал двумя крупными помидорами.

— Что-то случилось? Что-то дома? Мама? — затараторил он, опустив руки.

— Нет, а что?

— Просто, — усмехнулся он и чуть тряхнул завитком челки. — У тебя просто лицо такое было… Я подумал, ты что-то неприятное прочитала. Хорошо, что все хорошо. Так который?

Он снова держал помидоры у меня перед носом. Который? В ушах безумно трещали цикады, или это так колотилось сердце? Я хотела взять тот, что поменьше, но Кузьма тут же сунул мне в руку тот, что был крупнее, и сел в кресло.

— Томатный сок и шоколад, — протянул он через минуту, которая прошла в молчании, потому что кто-то поедал помидор, а я кто-то злился и не желал говорить. — Сегодня действительно день открытий. Вкусно ведь, да? Охрененное просто сочетание, а не подумаешь… Выходит, помидор действительно фрукт.

— Ага, особенно после пива…

Кузьма подтянул ноги и выпрямился в кресле.

— Даш, всего литр выпил-то, да и то половину вылил на стол. Я трезвый, как стекло. Хочешь, пройду по прямой?

— Не хочу. Ты это по-трезвому написал?

Я сунула телефон прямо ему под нос.

— Чего именно? — кажется, реально не понял он.

— Вот это! — и я ткнула пальцем в вопрос его друга и ответ "да" от него самого.

— А что я должен был ответить? — голос спокойный. Его хозяин явно ни во что не въезжает. — Даш, ты чего…

— А ничего, — процедила я сквозь зубы, с ужасом чувствуя, что губы начинают трястись. — Я пойду спать, ладно…

Я ринулась в ванную и чуть вслух не выругалась, когда вспомнила, что Кузьма убрал ключ, и включив воду, принялась размывать по щекам непрошенные слезы.

— Даш, у тебя все в порядке? — постучался Кузьма, и я крутанула кран, но другой и чуть не вскрикнула от кипятка, полившегося на меня.

— Я сейчас, — наконец справилась я с краном.

— Не торопись, я просто спросил.

Я схватила щетку и выдраила зубы, как будто ела не шоколад с помидором, а какую-то гадость.

— Фрукт… Слива.

За дверью стоял Кузьма с двумя бокалами, в которых темнела хозяйская наливка.

— Я уже зубы почистила, — проскрипела я.

— Так это и хорошо…

Кузьма приблизил бокал к моим губам и пришлось перехватить пальцами прозрачную длинную ножку. Пальцы Кузьмы обожгли мои сильнее кипятка в кране.

— Засыпать надо с прекрасным послевкусием…

Я смотрела на него зло.

— А просыпаться с кариесом.

— Даш, мы все не здоровенькими помрем. Главное, успеть пожить. Давай уже, пей… Завтра вставать ни свет ни заря. За добрую ночь!

И он поднес свой бокал к моему, и я, вздрогнув от легкого перезвона, поспешила сделать глоток. Кузьма продолжал следить за мной поверх бокала.

— Даш, сделай глоток побольше, чтобы в полной мере прочувствовать сливовый вкус.

— Я и так его чувствую, — пробормотала я, но все же подчинилась приказу.

Сладкая терпкая слива заполнила все мое существо. Сколько было в бокале? Да сто миллилитров от силы — баночка-то была совсем крохотной. Но мне наливки оказалось предостаточно, чтобы пропустить поцелуй Кузьмы. Такой же неожиданный и краткий, каким он поцеловал меня, когда ему было двенадцать лет. Я разжала пальцы — к счастью, Кузьма успел подхватить бокал.

— Спокойной ночи… — сказал он просто, никак не прокомментировав мой ступор. И главное — свой поцелуй.

Я резко отвернулась, даже не пожелав ему доброй ночи в ответ, и шагнула в сторону своей комнаты — даже мысленно не называя ее спальней, но на пороге пришлось обернуться, потому что Кузьма спросил:

— Вкуснее, чем пиво, верно?

Верно? Что? Поцелуй?

— Я пива не пила, — прошептала я, не в силах говорить громко.

— Скажу честно, немного потеряла. Это, — он поднял пустой графинчик. — Небо и земля. Мне даже не хочется открывать их вина…

— Наверное, похожее можно купить? — продолжала я все еще тихо.

— Наверное, — он тоже не повышал голоса. — Завтра посмотрим. Поищем. Найдем.

— Спокойной ночи, — наконец заговорила я громко.

И так же громко закрыла дверь.

Что это было? Зачем?

Глава 30 "Завтрак"

— Даша, время!

Он не постучал и не открыл дверь — просто подошел вплотную и отдал приказ.

— Я сейчас!

Сколько время? Да, да, не который час, а сколько времени мне дано на сборы? Телефон показал без четверти семь. Кузя, блин! Собраться за пятнадцать минут? Что за свинство!

Я подскочила, но так быстро, что парусник на картине, висевшей над изголовьем кровати, покачнулся на волнах. Нет, я не рухнула обратно, у меня просто в ушах зашумело. Ладно бы пила вчера, так нет же… Хотя да, пила. Сливовицу. И нервничала. Очень!

— Ты мог разбудить меня раньше? — спросила я, выскочив к нему в пижамных шортах.

— Извини, думал быстрее обернусь…

— Где ты был?

Хотя чего я спрашиваю? На столе лежит пухлый пакет из пекарни. Его ни с чем не спутаешь — на нем баба с факелом. Да, в Хорватии и вдруг Статуя Свободы. Свободы от диеты. И от элементарного такта. Я должна была поблагодарить, но вместо этого спросила:

— На машине ездил?

— Нет, бегом, — почти что улыбнулся Кузьма. — В качестве разминки. Конечно, на машине, — добавил он с совсем уж лучезарной улыбкой.

Что за пастой он пользуется? С тысячепроцентным отбеливающим эффектом, что ли?

— Кофе я нарочно не купил. Сегодня нам нельзя.

С похмелья, что ли? А… перед бегом. Семен Семеныч! Дашка-Дашка…

— Чайник вскипел, — продолжал Кузьма орудовать на кухне. — Чай в шкафчике нашел только фруктовый. Будешь?

Зачем спрашиваешь?

— Буду, — тоже непонятно зачем отвечаю я.

Наверное, чтобы не стоять молча и ни в коем случае не кусать губы, пытаясь забыть вечернее прощание. О котором он даже не задумался ни на секунду, а я из-за него проворочалась полночи. Хорошо еще кровати новые — скрипом виновника моей бессонницы не разбудила.

Черная смородина, красная смородина, черника, малина, ежевика… Если все то, что нарисовано на чайной коробке, растворилось в налитом в чашку кипятке, то заряд витаминной бодрости на целый день мне и без всякого кофеина обеспечен! А это… что вообще такое?

Кузьма разложил по большой керамической тарелке содержимое пакетика. Не вдаваясь в подробности, можно сказать просто: кексик такой, кексик сякой… Булочка с маком, улитка с корицей, пирожок с джемом…

— Ты после этого побежишь?

— А это все для тебя, — выдал Кузьма с негаснущей, как вечный огонь, улыбкой.

С таким количеством калорий он действительно похоронит меня под ближайшим камнем…

— Как в том анекдоте про тортик, помнишь? Я всего кусочек съел. А где тогда остальные? Так я не резал.

Посмеяться можно только для вида.

— У меня самого глаза разбежались…

У меня никуда не бегали, у меня просто округлились! Хотя не просто, а до размеров луны!

— Когда мы были, все разобрали, а тут я решил, что мы сумеем попробовать что-то сейчас, что-то вечером и вообще… Даша, это отпуск…

— Это подготовка к марафону, — напомнила я, улыбаясь не так открыто, как он. Я с ночи зубы не чистила! На них, кажется, до сих пор сливовый налет…

— Это у меня, а у тебя отпуск, — легко парировал Кузьма.

Да ему все легко! Подорваться с утра за плюшками. Точно Винни-Пух за медом. Нет, Винни-Пух медом не делится. А этот притащил всю булочную мне…

— А что это у них тут американские достопримечательности на пакетиках… — начала я вежливую беседу ни о чем, нервно разглаживая ногтем бумагу. — И слово "свобода" по-английски написано…

— А девяносто три общедоступными арабскими цифрами, чтобы всем все было понятно.

— А мне нет! Ничего непонятно, — начинала я злиться.

Ну что за фигня… Ты на завтрак мне еще и квестов наготовил?

— Война за независимость, ты чего? — ответил Кузьма уже без улыбки.

— А… — Я начала что-то припоминать, не в датах, конечно, а так, в общих чертах. — Я еще тогда не родилась, — нашла я правомерную отмазку.

— Да я как бы тоже тогда еще не родился. На два года припозднился… Вот для таких, как мы, которые горазды только жрать, напоминалка и сделана…

Как мы? Или как я? В единственном числе. Ты снова? Или, скорее, как всегда! Чтобы у меня чай поперек горла встал или обжог язык так, чтобы я больше ничего не сказала. Потому что ты все обратишь в глупость и в орудие против меня!

— Даша, жуй быстрее. Там уже душепарка на улице. И давай — шорты, футболка и вперед.

— Лучше майку, может быть? — спросила я без всякого энтузиазма.

— Ага… Если с кожей на плечах хочешь распрощаться. Майку с собой. Чтобы переодеться.

И вышел на улицу дожевывать пирожок, чтобы я крошками от шоколадного кексика не подавилась — спасибо, дорогой, за заботу. Я на подобное не подписывалась. Вот не подписывалась и все тут! Лучше я посуду буду мыть двадцать четыре часа в сутки. Но мне хватило на нее полминуты. Остальные пять я потратила на чистку зубов и запихивание в рюкзак дезодоранта — как в школе буду, без всякого душа. Чееееерт! Хотелось орать в голос!

— Что ты делаешь? — спросила я тихо, едва различимым шепотом, обнаружив Кузьму, сидящим на пороге, ногами на улицу и с моей кроссовкой в руках.

— Вынимаю из подошвы камешки. Не видишь?

Да я видела это. Видела!

— Зачем?

— Даш… — он чуть шею не вывернул на сто восемьдесят градусов, как сова, чтобы смотреть мне в лицо, задавая свой вопрос: — Тебе не надоело задавать столько глупых вопросов?

А тебе?

Вот взять бы и перешагнуть через тебя, чтобы ты больше не рос… В собственных глазах за мой счет!

— Отдай кроссовки! — почти приказала я.

— Зачем? На месте переобуемся, — и он сунул их к своим в рюкзак. — Давай в машину. А у меня начнется игра под названием "Сим-сим, закройся!"

Но в этот раз замок поддался ему почти что с первого раза. Видимо, Кузьма наконец научился закрывать. Он вообще много чему учится и очень быстро. А вот мне никак — никак не научиться хотя бы не обращать внимания на его постоянные подколы! И заодно на камни, которые били по днищу машины, пока мы взбирались на горку к асфальтированной дорожке.

— Это ничего, да?

— Что "ничего"? — это водила не повернул ко мне даже головы.

Машинка плавно перекатывалась с камушка на камушек, а стрелка спидометра не поднималась выше пять километров в час. Пыль же все равно умудрилась подняться до открытых окон и осесть на мои закрытые по приказу Кузьмы плечи.

— Камушки, которые в нас летят…

— Ну, — он по-прежнему смотрел вперед на бегущую вдоль высоковольтной тропу. Только губу выпятил. Обиженно. — Будем надеяться, что ничего. Я с утра уже успел психануть. Нашел царапину, потер пальцем — оказалось, к счастью, грязь. Свинья везде ее найдет…

Это ты свинья?

— Это ты-то свинья? — повторила я вопрос вслух уже с игривыми интонациями. — Тебе даже камень в моей подошве поперек горла встал, — добавила я уже не шибко дружелюбно.

— Ну… Это же я тебя вытащил на супер-дюпер-хайк. Мне надо о тебе позаботиться. Десять дней. Осталось восемь, да?

Я проигнорировала вопрос. Я тоже считаю дни до конца отпуска, не переживай!

— Может, я не очень справляюсь, но стараюсь… Заботиться о тебе в силу своих возможностей…

Это он о каких сейчас возможностях говорит? О финансовых? Не знаю, какая у него зарплата, но без папиных вложений она должна под ноль уходить на его шмотки и рестораны — не готовит же он дома. Что-то, кроме чая! А про

увеселительные расходы… и девочек. Сейчас меня, например… страшно подумать…

— Я ещё никогда не брал на себя ответственность заботиться о ком-то. Я взял только кредит на машину, — усмехнулся Кузьма, по-прежнему не смотря на меня. — И с этой ответственностью я худо-бедно справляюсь.

— Зачем тебе на десять дней понадобилась такая дорогая машина? — решилась я замкнуть электрическую цепь на этом чертовом Мерседесе, который успел недовольно вякнуть, когда Кузьма заставил его запрыгнуть на асфальт.

— Даш, — водитель соблаговолил повернуть ко мне голову! — Конный пешего не разумеет и наоборот. Я даже не буду пытаться объяснить тебе разницу между Кией, Хюндаем и Бехой. Я понимаю, за что плачу. Я могу спать в хостеле с храпящим соседом, но машина, даже арендованная, будет у меня нормальной.

— Я только спросила…

— Я просто ответил. Это не выпендрежная машина. Это просто нормальная машина. И она мне помогает ездить по этим чертовым серпантинам. Думай об этом так.

— Как помогает?

Лучше говорить о машине, чем обо мне, которая не помогает, а только мешает.

— Контролирует траекторию движения. Держит линию, короче… Когда обрыв или горы приближаются, она притормаживает, не заметила разве?

А что я должна была заметить? Притормаживает… Ну, я-то думала, это он газом-тормозом управляет, а не тетка из компьютера.

— Могу ли я вам чем-нибудь помочь? — снова вылезла она так кстати со своим идеальным английским произношением.

— Заткнись! — ответил ей Кузьма по-русски, и как ни странно, она его прекрасно поняла. — Знаешь, почему все компы говорят женскими голосами?

Откуда мне знать! Пожала я плечами. Он же все равно в мою сторону не смотрит. И Слава Богу — дорога узкая, поворот на повороте сидит и поворотом погоняет. А скорость — нет, я специально на знаки не смотрела. Запомнила прошлую шутку Кузьмы про то, почему так часто меняется скоростной режим — типа знаки "40" они поставили, а "80" убрать забыли. Сейчас я ждала новую остросюжетную путевую остроту.

— Бабе можно просто сказать "Заткнись", а мужику хочется дать в морду. Все бы с разбитыми экранами ездили…

Где тут смеяться? Я — баба. Мое дело молчать. Тем более на такой сумасшедшей дороге. С не менее сумасшедшим водителем.

Глава 31 "Фейковая девушка"

— Даш, держи!

Я еле успела подхватить носки, которые Кузьма швырнул мне, как он уже сиганул в канаву, которой заканчивалось поле, ввиду наличия паркомата именуемое стоянкой. Полетел доставать футбольный мяч, который запулил туда мальчишка, решивший с приятелями поиграть на пустом поле. Я побежала следом — благо Кузьма уже затянул мне шнурки, завязав на два жестких узла. Ручеек был ручейком только по размеру, течение успело в считанные секунды отнести легкий мяч метров так на десять. Но не зря же Кузьма был бегуном.

— Держи их в руках, — кивнул он на носки, когда вернул детям мяч. — У меня ноги все грязные и мокрые.

Он захватил кроссовки с собой, как и полотенце, которое рассчитывал использовать после бега, и пошел по колкому песку и горячему асфальту прямо босиком. А идти было прилично. Машины шли сплошным потоком — и откуда только взялись, пришлось сделать крюк до пешеходной зебры и вернуться вдоль серых стен крепости, над которой парил красно-бело-синий хорватский флаг.

— Смотри, какая рыбина! — вдруг остановился Кузьма на мосту и заглянул в ручей, в котором только что побывал. — Такая могла и полноги оттяпать, — пошутил он, а я непроизвольно взглянула на его запылившиеся ноги с едва приметными зеленоватыми разводами.

Все же он какой-то странноватый — чего кинулся за мечом? Парни не крохи, сами запулили, пусть сами и вытаскивают. И вообще у них родители на всякие пожарные случаи имеются. Они сидели в багажнике с мороженым и равнодушно наблюдали за потерей мяча. "Спасибо" все же сказали, но сам факт!

Но рассуждать вслух я не стала, только сказала, глядя на полную парковку, всего машин на десять, у самого входа в старый город, что не один он такой умный, кто приехал к самому открытию.

— Я самый глупый! — парировал Кузьма, и я сначала подумала, что глупость его заключалась в канаве с тиной.

Но, как оказалось, Кузьма говорил о погоде, которая уже не шибко-то и дышать позволяла, не то что лазить по горам.

— Надо было к семи приезжать. Пробежали бы сначала по дороге до второго входа и там уже по лестницам попрыгали.

Пробежали? Форма "мы" в его устах мне не особо понравилась. Я обулась в кроссовки, чтобы просто ходить. А он пока оставался босиком: туалет оказался платным, а у нас не оказалось мелочи. И вместо того, чтобы впустить спасателя футбольных мячей бесплатно, туалетная бабка-консьержка предложила ему вымыть ноги в фонтане внутри городских стен.

— Из него даже воду пьют, — заявила она безапелляционно.

Спасибо тебе, конечно, бабушка, преогромнейшее. Рекомендованный фонтан оказался смесью Писующего мальчика и Самсона — в хорошем понимании этих конструкций. В Стоне вода лилась тонкими струйками из ртов вделанных в стену человеческих голов — как толстый намек на то, что здесь когда-то властвовали греки, а затем и римляне. Латинскую надпись я прочесть не смогла — только расшифровала циферки как восемьдесят первый год, но не стала лезть к Кузьме с лишними расспросами: еще выяснится, что он и латынь знает! Чтобы я окончательно почувствовала себя рядом с ними дурой.

Чтобы не смотреть на водные процедуры бегуна, я оглядела достопримечательности исторического центра города: все тут из серого камня. Крепость далеко, церковь, похожая на вчерашний францисканский монастырь, близко, дома с французскими решетчатыми балкончиками, украшенными живыми цветами в горшках, напротив… А дальше все ступеньки да ступеньки полуразрушенной городской стены, уходящей высоко через увитые пышной растительностью зеленые горы.

Я сглотнула невкусную слюну. Спасало лишь одно — Кузьма купил парковочный талон на четыре часа, так что в полдень весь этот ужас должен был для меня закончиться. Тот ужас, который еще даже не начался.

Чтобы особо не смущать ни себя, ни прохожих, Кузьма ополоснул ноги под одной струей, а воды для пробы набрал в бутылку изо рта соседней головы.

— Слушай, а вода неплохая, — протянул он бутылку мне на пробу.

И было принято решение обе бутылки наполнить из фонтана как в стародавние времена. Бутылки были из серого пластика, со специальными поилками, чтобы вода не проливалась при беге, когда бутылки стояли в карманах пояса. В третьем кармане, который был впереди, лежали ключи и телефон. А вот у меня ничего не было — пустые руки. И в них, и во всем теле уже жило желание свалить куда-нибудь в тенек.

— Один момент!

Кузьма все же пошел в магазин — как сказал, за новым кремом, а явился с двумя кепками. Белыми со словом "Croatia". К счастью, футболка спасла меня от помощи его рук — лоб, шею и руки с ногами я могла намазать сама. Сложив полотенце, Кузьма оставил его и тюбик под куст со словами "потом заберем", и мы двинулись к выходу на стены, чтобы купить билеты.

Обратившись к пожилому мужичку по-английски, Кузьма тут же перешел на русский, и они как-то легко утрясли различия в хорватском произношении числительных.

— Напомни мне потом купить футболку с Модричем, — попросил Кузьма, когда мы вернулись из закутка под солнце.

— С кем?

— Не интересуешься ты футболом, ну совсем. И не стыдно после чемпионата мира не знать хорватских футболистов? Знал бы, показала бы тебе его на плакате — за спиной мужика висела вся хорватская сборная.

Я пожала плечами: Модрич так Модрич, запомнила…

— Помнишь шутку из КВНа? Чем отличаются сборные Бразилии и России? Российские футболисты знают состав сборной Бразилии…

Кузьма был без зеркальных очков и сейчас сощурился.

— Зря ты так… Шутка устарела… Я тебе тоже футболку с Модричем куплю. А будешь выпендриваться, с Мбаппе.

Я решила проглотить эту новость молча, не прося объяснений.

Вверх вела широкая дорога без ступенек, и даже на ней я почувствовала неприятное напряжение в ногах. И видимо оно нарисовалось у меня на лице так ярко, что Кузьма остановился. Но, увы, не для меня, а чтобы совершить разминку.

— Ну, ты готова?

Кузьма поразогревав мышцы — или как у них там, спортсменов, это называется, уставился на меня. Я что, тоже должна сесть тут у всех на виду в полушпагат? Лучше уж к носу коленку задиру. Доволен?

Наверное, он прочитал вопрос в моих глазах, поэтому надвинул на них козырек кепки.

— Думаешь, я побегу? — спросила я с вызовом, вскинув подбородок, и совсем перестала что-то видеть из-за козырька, тронувшего нос.

— Уверен. Куда ты денешься?! С желтой подводной лодки…

И он принялся напевать себе под нос битловскую песенку про субмарину, пока я высвобождала свой нос, поправляя кепку.

— Наступаешь на носок, а потом на пятку, — ухватил он меня на руку, когда мы не дошли еще даже до входа. — Носок, но не на пальцы, и медленно на пятку. Поняла?

— Кузя, я иду пешком…

— И все равно, с носка на пятку… В темпе вальса.

И хлопнул меня по спине. Совсем по-мальчишески. Козел!

После первых ступенек мы вышли на башню с пушками, чтобы оценить, насколько те раскалились.

— Начинают бежать вообще-то по прямой, — заговорил Кузьма, хотя я его ни о чем не спрашивала. — Но я подумал, что ты захочешь для мамы фотку на стене не в виде умирающего лебедя…

— А ты? — я даже встала руки в боки. — Хочешь фотку на свою страницу?

— С тобой? — Я чуть не захлебнулась кислой слюной от его смешка. — Конечно, хочу. Пошли быстрее, — он схватил меня за руку и поволок к лестнице, ведущей на следующую платформу. — Давай, пока там люди!

— Зачем нам люди?!

Но я уже бежала вверх, задыхаясь от скорости, не думая ни про носок, ни про пятку — главное, не оступиться, а когда из разговора англоязычной пары я услышала про сто двадцать ступенек, на которые мы уже якобы поднялись, мне поплохело.

— Скажите Сен-Патрик! — вместо ожидаемого "Чиз!" выдала женщина, у которой Кузьма попросил нас сфотографировать.

За нашей спиной непонятно на сколько ступеней тянулась ступенчатая стена, еще не уходившая в горы, а просто соединявшая две башни, но мне не было до нее никакого дела, потому что меня с Кузьмой соединяла сейчас его рука, лежавшая прямо у меня под грудью, или это моя грудь лежала прямо в его ладони, все святые во главе со Святым Патриком вместе взятые…

— Ты собираешься это запостить прямо сейчас? — почти проскрежетала я зубами.

— А когда еще? Когда сеть пропадет… Могу прямо маме твоей отправить…

Я смотрела на него в упор, и он опустил телефон.

— Ты что, меня стесняешься?

— А ты меня разве нет? — выдала я все так же сквозь зубы.

— Я? — он почти рассмеялся. — Да я хвастаюсь, что вытащил девчонку бегать. Впервые!

— А с чего ты взял, что это у меня в первый раз? Я типа кроссы в школе не сдавала?

Кузьма на мгновение прикрыл глаза.

— У меня это первый раз, а не у тебя, — выдал он сухо. — Я впервые иду бегать с девушкой…

— Я тебе не девушка! — чуть ли не криком перебила я.

— Да ведь никто этого не знает! — криком и даже с эхом, разнесшимся под сводами крытой башни, ответил Кузьма. — Ну что тебе неймется-то?! Точно мы действительно с тобой три дня знакомы.

И он так ткнул пальцем в экран, что мог бы проткнуть телефон насквозь. Затем повисла тишина. Самая противная, которая только может существовать. Я, кажется, слышала даже, как скатывается капелька пота из-под козырька прямо на мой опущенный нос.

— Вставай к парапету! — спас положение Кузьма. — Я тебя на фоне города сфотографирую… — и добавил: — Для мамы.

За мной было голубое небо, зеленые мохнатые горы, оранжевые крыши будто собранных из кубиков домиков и странные квадраты, на которые была поделена то ли вода, то ли земля у залива, который пересекала тонкая полоска дороги.

— Она тоже часть трассы, — встал рядом со мной Кузьма, — но сегодня мы туда не побежим. Надо вообще с другой дороги начинать, но мы же хотим еще и галочку в списке музейных мероприятий поставить?

Вместо ответа, я спросила про непонятные квадраты.

— А кто его знает. Может, там рыбу ловят. Давай, пошли, а то ужареем раньше времени. И запомни: вдыхаешь носом, выдыхаешь ртом. И не дыши как собачка, а то в обморок грохнешься.

— Может, мне не надо вообще…

— Фотка уже в сети. Ты хочешь, чтобы это полностью был фейк? Нет? Друзья ждут от меня фотку с финиша… Если мы до него доползем…

И какими мы будем на этом финише…

Глава 32 "Спасибо"

— Вы можете выйти здесь, — неожиданно заговорил служитель, явно поняв причину нашей перебранки, хотя мы и вели ее на русском языке.

Я не знаю, сколько мною было пройдено ступеней — ноги болели не от количества, а от качества: я боялась оступиться, чуть ли не стерла ладонь на железных перилах, призванных уберечь людей от падения. Современных людей — раньше, наверное, умели ходить здесь, не падая, а я бы, не будь за спиной Кузьмы, держалась бы и за кирпичи с противоположной стороны. И не поймешь, откуда взялся вдруг страх высоты — или я боялась чего-то другого: например, сдохнуть на половине пути. Но это же не причина того, что я превратилась в собачку, не дойдя даже — а мы ведь еще не бежали — до соседней башенки. Я же поднималась почти всегда на девятый этаж без лифта, так в чем же сейчас дело?

— Я подожду тебя в парке, — заявила я Кузьме. — Что такое для тебя четыре километра… И потом, обратно же бежать просто по асфальту…

Да, я передумала идти с ним — нет, я вообще не думала подниматься в горы. Это была его идея — больная. Не знаю, с кем он сравнивал мои способности — наверное, со своими.

— Люди едут со всего мира, чтобы пройти эту чертову стену! Ты, блин, здоровая кобыла — чего выделываешься?

Ох, как бы мне хотелось, чтобы злые глаза Кузьмы были сейчас за стеклами солнцезащитных очков. Хотя нет, постойте… Тогда бы я видела в них свое расплющенное отражение… Впрочем, я уже была такой без всякого кривого зеркала. Именно такой — от жары, подъема и нервов.

— Ты пойдешь со мной и точка!

И этой точкой стала железная хватка, в которой сомкнулись на моем запястье его пальцы. Он рванул меня на себя, чтобы я перестала смотреть на калитку, которую услужливо держал для меня музейный работник. От столкновения лоб в лоб нас уберегли только козырьки кепок.

— Даша, ты потом мне еще спасибо скажешь, — то ли прорычал, то ли прошептал Кузьма и отпустил меня.

Я потерла руку, демонстративно — и было на что злиться: на коже остался красный след от его ласкового приглашения в горы. Но я решилась на покорение стены вовсе не из страха, что меня потащат наверх за волосы, а из желания доказать ему, что я намного сильнее, чем он думает. Или чем я есть на самом деле. Только смогу ли?

Положительного ответа мой мозг не давал, и я колебалась… В боку закололо еще сильнее. И даже у переносицы защипало. На уходящие за перевал камни не хотелось смотреть не только из-за бьющего в глаза солнца. Я зажмурилась, но уши у меня оставались открытыми, и я вздрогнула, услышав звонкий девичий голосок, интересующийся по-английски, бежим мы или нет?

На вид — наша ровесница. Темные волосы схвачены в хвост и свисают между выпирающими лопатками на жутко худой спине. На голове темный козырек, на груди знак "Красного Креста" и такая же сумочка с белым крестиком, очень на вид массивная, на тонкой талии. Я даже живот вжала, вдруг почувствовав себя на фоне этой бегуньи жирной коровой. Она поздоровалась и со служителем, тот ответил ей что-то по-хорватски с приветливой улыбкой — они явно были знакомы. А вот нам знакомиться с ней не было никакой нужды.

— В первый раз здесь? — поинтересовалась хорватка по-английски, и ответ Кузьмы прозвучал с жутчайшим русским акцентом. — Я могу вам трассу показать, — не унималась почему-то девчонка.

Кузьма повернулся ко мне:

— Ну что, бежишь?

Он задал вопрос по-русски. Не знаю, специально ли — кажется, хорватка могла спокойно нас понять и без всякого перевода. Бегу ли я? Или позволю тебе бежать с этой красной ведьмой? Первый раз он с девушкой бежит, ага! Кого лечишь, красавчик? Будто трудно найти себе пару среди марафонщиц. Может, и есть она у тебя, да не одна. Просто не такая дура, чтобы бежать с тобой в тридцатиградусную жару!

— Бегу!

Вот тебе назло побегу. Пусть не думает, что меня так легко скинуть с возу. Эту краснокрестовскую дуру ты не получишь. Я от тебя ни на шаг не отстану — и это желание захлестнуло все мое существо, точно раствор глюкозы, подарив суперсилу для невероятного пробега.

— Не так резво, коза! — осадил меня через две сотни ступеней Кузьма. На этот раз только словами. По-прежнему русскими. — Побежишь на спуске.

Впрочем, мы пока и не бежали. Просто поднимались в ускоренном темпе вальса. Хорватка нас изрядно опередила и теперь топталась на месте наверху. Да кто ее просил навязывать нам свою компанию? Что она хочет? Не видит, что ли, что он с девушкой…

— В конце сентября будет всего двадцать градусов, — сообщила она, когда мы наконец с ней поравнялись.

Вернее, я, потому что нарочно не пропускала Кузьму вперед.

— И старт в половине восьмого. Вообще это не так уж и сложно. Я с пятнадцати тут бегаю. Это будет мой шестой марафон.

Ну да, с возрастом я не прогадала.

— Вы это, на ступеньки не смотрите. Ну, немного тяжело, а потом вообще класс, когда начнем спускаться…

Я ее не слушала и не слышала. В ушах уже шумело, но я не сбавляла темпа. Впрочем, здесь не везде были крутые подъемы — ступеньки напоминали застрявший эскалатор метро: на некоторые приходилось даже наступать дважды. Вскоре началась прямая крепостная стена — так там вообще можно было бежать. Ну, или, в крайнем случае, идти.

— Даш, у тебя сейчас силы закончатся, — поймал мою руку Кузьма, а я ее вырвала, будто обожглась о раскаленную сковороду. — Ты как рак красная…

Только не от жары… У меня слишком много крови в голове, так и хочется отдать половину Красному Кресту!

— Эй, послушай! — крикнул вдруг Кузьма хорватке, которая вновь занималась бегом на месте у начала следующих ступеней. Представилась ли она, не помню, но Кузьма ни разу не назвал ее по имени. — Мы не хотим тебя задерживать. Мы вообще не марафонцы. Мы так, любители…

Мои ноги двигались, немного, а вот мысли бежали на месте и уже втоптали в древние камни вопрос — что он такое несет, зачем?

— Ты беги, а мы тут передохнем немного. Пейзажем полюбуемся.

— …Пейзаж… Видишь море… — девчонка неожиданно перешла на хорватский, тыча в разные стороны указательным пальцем, и это были единственные слова, которые я сумела выудить из ее речи: они оказались идентичными нашим.

Потом она вернулась к английскому, пожелала удачи и понадеялась встретиться с нами внизу или уже на марафоне. Помахала рукой и резко ускакала прочь… Коза! И не только горная!

— Даш, выпей воды, — Кузьма почти сунул бутылку мне под нос, закрывая вид на красную футболку. — Будешь тренироваться, так же скоро побежишь.

— А может я не хочу! — вырвала я бутылку и выдрала зубами носик, чтобы сделать обжигающий глоток.

— Не захочешь, не побежишь. Глупо сравнивать свои достижения с чьими-то. Надо сравнивать только со своими. Побеждать надо себя и только себя. Ну и свою лень…

— Я, по-твоему, ленюсь?

Улыбнешься — я зубы тебе выбью этой бутылкой! И он, точно поняв мои намерения, схватил бутылку и сделал глоток, а потом сорвал с меня кепку и, будто из прыскалки, облил мне голову водой так, что аж на лоб потекло, и я, с нецензурными ругательствами, размазала по лицу прохладные капли.

— Я всего-навсего хочу тебя остудить! — Кузьма до сих пор не улыбнулся. — Это нормальная практика. Обычно полбутылки себе на голову выливаешь, но сегодня никто не ждет нас на трассе со стаканчиками воды, так что воду надо беречь.

— Не смей больше этого делать, а то я… — не успокаивалась я.

— А то что ты?

— Я…

А вот что — я вырвала у него бутылку, которую он не успел закрыть, и брызнула водой ему прямо в глаза.

Он даже не утерся, схватил меня вместе с бутылкой и поднял в воздух. Поднимал, пока не уперся козырьком мне в грудь — всю мокрую под футболкой. Хорошо еще не подбородком!

— Ну и кто из нас сильнее?

Его руки все сильнее и сильнее сжимались вокруг моей талии — еще чуть-чуть и из моей футболки польется впитавшийся в нее пот. Мы оба были мокрые и не только от воды — наверное, поэтому и раздували ноздри, как лошади. Загнанные… С выступающей по бокам пеной… На губах она у меня точно пенилось и шипело, когда я выдавливала из себя ответ:

— Догадайся с трех раз…

Или же это делали его руки, поднимающиеся все выше и выше, пока не нащупали грудь — и вот я встала на ноги, только они отказывались меня держать, и я непроизвольно схватилась… Нет, не за его плечи, а за каменный парапет.

— Кто упрямее и так видно… Смотри!

Кузьма вдруг отступил от меня и привалился животом к стене.

— Смотри, как высоко ты забралась!

Я опустила глаза — сначала к своим дрожащим коленям, а потом к оранжевым треугольничкам крыш Стона.

— Еще рывок и будем спускаться. Ты, Дашка, супергероиня.

— Я сейчас сдохну… — простонала я, не поворачивая к нему головы.

— Не сдохнешь. Ты же не хочешь, чтобы "Красный крест" вернулся для оказания тебе первой медицинской помощи…

Я повернула голову. Глаза мои сузились — их щипало от пота.

— Ты так думаешь? — зло процедила я сквозь зубы.

— Уверен!

Мне хотелось крикнуть — да пошел ты! Но вместо этого я решила бежать. Пусть это было больнее в сто крат. Хотя не знаю, что хуже — боль в боку или в сердце от вечных насмешек идиота Тихонова!

— Даш, береги силы! — дышал он мне в затылок.

— Да пошел ты! — выкрикнула я, не оборачиваясь, прибавляя шаг.

С носка на пятку, с носка на пятку, из носа в рот, из носа в рот… Ступенька — раз, ступенька — два, ступенька — три… Я схватилась за поручень, чтобы притормозить на спуске. А то скакала по лестнице, точно теннисный мячик. Еще немного, еще чуть-чуть… Я это сделала, сделала… Поставила его на место!

Вот уже и люди стали попадаться нам навстречу. Не бегуны… Они улыбались, они подбадривали… Но мне не была нужна их поддержка. Мое сердце работало на износ, но работало. Обливалось кровью, как я потом, чувствуя, что никогда уже мне будет не отодрать этой футболки от мокрющей спины. Я нагибалась вперед, как показывал Кузьма — но бежать не становилось легче, наоборот я только больше боялась пропахать носом эти нескончаемые серые камни. А с носа текло… Не сопли — кажется, пот поселился и там. Я пару раз вытирала ладонью лоб, но только делала себе хуже. Глаза нещадно щипало.

— Даш, уже можно сбавить скорость!

Это Кузьма крикнул мне, когда я спрыгнула с последней ступеньки на асфальтовую одноколейку, но меня несло вперед уже просто по инерции. Кузьму я только слышала, он специально плелся следом, чтобы я его не видела. Перед глазами дрожал дорожный знак с ограничением скорости в сорок километров. Я, дай Бог, бежала сейчас четыре… Просто шла пешком, не в силах ни выдохнуть, ни заговорить. Так в последний раз я чувствовала себя на школьном кроссе — надо добраться до финиша, другого не дано…

Сорок километров, блин… И губы у меня сами собой расползлись в улыбке. Здоровый смех — пусть и внутренний — тоже прекрасный допинг. Но я, кажется, притормозилась, или это Кузьма побежал наконец быстрее и поймал мою улыбку, а потом и руки, и ноги, и я снова оказалась в воздухе — воздухе, нагретом солнцем и нашими плавящимися телами.

— А теперь говори мне спасибо. Живо! — прошептал он то ли шепотом, то ли севшим от бега голосом.

— За что? — еле выдохнула я саднящим горлом.

— За то, что я вытащил тебя из болота, царевна-лягушка. Ну, говори! Я жду!

— За что? — повторила я, не в силах смотреть ему в глаза. Слишком яркие. Ярче, чем само солнце.

— Ты сделала то, что никогда бы не сделала без меня. Ты сделала то, что никогда бы даже не рискнула сделать моя сестра. Ты просто гигант, — и он поднял меня еще выше, и я с испугом ухватилась за его мокрые плечи.

Кузьма запрокинул голову, чтобы видеть мои глаза, и угодил подбородком мне в пупок, обнаженный и мокрый.

— Так я услышу наконец спасибо?

Он улыбался, и я улыбнулась тоже, сильнее вжимая пальцы ему в плечи, а пупок — в собственный позвоночник.

— Спасибо, — мои губы растянулись в неконтролируемую чеширскую улыбку.

Он покачал головой.

— Ну разве так взрослые девочки говорят спасибо?

Я не успела даже задуматься над ответом, как снова оказалась на земле. Только ногами, а руками я все еще висела на его плечах. Мокрые футболки приклеились друг к другу, как и взгляды — такие же влажные.

— Тогда я первым скажу тебе спасибо за то, что ты побежала со мной…

Возможно, он даже не договорил этой фразы — и поставил точку на моих губах, а потом передумал и превратил ее в многоточие. Поцелуй был горьким от блестевших над верхней губой капелек пота, но Кузьма не спешил отпускать мою нижнюю губу, как и я — его плеч.

Если бы кто-то, сжалившись над нами, полил сейчас наши головы водой, то все равно бы не разлил нас. Руки Кузьмы скользнули мне под задравшуюся футболку, и спина высыхала под его пальцами, точно ее гладили полотенцем, которое дожидалось нас в тени римского фонтана. Но до него надо было еще бежать, идти, ползти… Если только ползти, потому что я не чувствовала ни ног… Ни рук — те слились воедино с плечами Кузьмы… Его руки тоже были единым целым с моей спиной, пока не наткнулись на застежку бюстгальтера…

— Извини… — разорвал наш бесконечный поцелуй Кузьма, когда застежка разошлась в стороны. — Повернись, я застегну…

Я повернулась, но голова продолжала кружиться, точно я только-только спрыгнула с грации.

— Держи воду…

Кузьма достал на этот раз вторую бутылку. Пока еще полную. Но я думала, что никогда от нее не оторвусь. Даже если Кузьма скажет, что умирает от жажды. Пусть лучше умрет, чтобы мне не краснеть за содеянное… Я даже не пыталась его оттолкнуть. Мне этого не хотелось делать.

— Пей еще, если хочешь, — сказал Кузьма, когда я наконец протянула ему бутылку.

Дрожащей рукой. Да, мои руки дрожали, как и ноги, как и голос — внутренний, и я не стала его проверять и просто отрицательно замотала головой. И лицо Кузьмы расплылось перед моими глазами или наоборот задвигалось и побежало куда-то, как в "движущихся картинках".

— Как же болят ноги, — простонала я в оправдание, когда схватилась за коленки, чтобы унять предательскую дрожь.

— То ли еще будет, ой-ё-ёй, — пропел он нахально и вдруг прекратил улыбаться.

Я выпрямилась, расправила плечи, вздернула нос.

— Даш… — он хотел прикусить язык. Во всяком случае, я видела, как кончик языка мелькнул между блестящими зубами Кузьмы. — Спасибо за поцелуй…

Он не смог его прикусить, а лучше бы сделал это… со своим языком, как только что делал это с моим. Я же свой проглотила и просто кивнула, а потом, отвернувшись, брякнула:

— Не за что… — зажмурилась и добавила: — Пошли, что ли?

Бежать я уже точно не могла.

Глава 33 "Поцелуи"

— Даш, хочешь мороженого?

Дурацкий вопрос. Совсем дурацкий, когда все равно нужно разменять сотку, чтобы попасть в туалет и привести себя в более-менее божеский вид. Сменить цвет лица на обычный простым облачением в сухую футболку, конечно, не получится — я прямо вот чувствую, как у меня горит даже кончик носа. Так хоть нести от нас за версту, как от козлов, не будет. Сама я уже как-то принюхалась, но от всего сердца пожалела покупателей крошечного магазинчика, в который ушел Кузьма.

С мороженым, по моей просьбе, мы присели в отдалении от людей, а по просьбе Кузьмы — под куст, типа спрятались от жары, хотя солнце по-садистки легко проникало даже сквозь плотную листву. Впрочем, солнечный удар пугал меня намного меньше состояния ног, которое на данный момент оценивалось моим внутренним доктором как особо тяжелое. И плачевное. Но я не плакала — глаза щипало от солнца и капелек пота, все еще дрожащих на самых кончиках ресниц. В глаза грязными руками и мокрой футболкой я не лезла, но то и дело сгибала и разгибала в колене правую ногу, болевшую больше левой.

— Болит?

Видимо Кузьма перенял у меня эстафету по количеству задаваемых дурацких вопросов в одну минуту — понятное дело, что у меня все болело. И думать я могла лишь о зудящих ногах и… немного — правда, что совсем немного — о горящих губах. Сколько бы я ни окунала их в мороженое, они не остывали. А Кузьма, кажется, остыл и перестал ждать от меня ответного "спасибо", которого я ему все равно б не "сказала".

— Даша, ты свинья!

Из-за спасибо? — чуть не выкрикнула я, но Кузьма слишком быстро провел по моему подбородку указательным пальцем, ловя упавшее мороженое, да и я сама с трудом, но дошла до понимания того, что читать мысли он не умеет, а я пока, слава богу, не дошла до разговора с альтер-эго у всех на виду.

А вот его общественное место вовсе не смущало, как и то, что мы как бы с ним совершенно чужие друг другу люди — он послюнявил палец и принялся стирать с моей щеки шоколад. Это я поняла, когда оттолкнув его руку, увидела на пальце коричневатые разводы.

— В чем дело?

— Да ни в чем?!

Раз он такое сделал, то в его вселенной правила хорошего тона явно не живут. Вместо всяких слов я протянула к нему раскрытую ладошку — и он снова не понял.

— Позолоти ручку, дорогой, и я умоюсь под краном.

Он молча сунул руку в карман и протянул мне пятикроновую монетку. Я не сообразила сразу зажать ее в кулак, и Кузьма сумел забрать выданную монету со словами:

— Она мужская, с медведем, — и протянул мне другую, с птичкой.

С медведем? С козлом тебе надо! Только есть ли у хорватов такая монета?

Хорошо, я своевременно засунула в рот остаток вафельной трубочке, и потому всю дорогу до туалета молчала.

— Даш, а во что ты собралась переодеваться?

А я об этом даже не подумала.

— Стой здесь, я один сбегаю за рюкзаком.

И убежал. Резво. А как иначе — это для него даже не пробежка была в горах. Это у меня тело ноет, точно по нему катком проехались.

— Хай!

Опять эта дура! Я чуть не заорала — вернее не послала ее в ответ. Впрочем, ответный "хай" у меня походил на плевок.

— Передавай привет своему другу…

Нет, дословно по-английски это звучало, как "скажи пока своему другу", чего я делать в ближайшую неделю точно не собираюсь, а хорватка собиралась уезжать — ее "ведро" было припарковано прямо у входа в старый город. Только застрянь мне тут! Вали уже, пока Кузьма не вернулся. Но откуда-то вновь взялась куча машин, и хорватка долго не могла выехать задом на дорогу. Я даже подпрыгнула, радостно маша ей рукой, когда она все же поехала, да еще и в противоположную сторону от той, откуда должен был прибежать с вещами Кузьма.

Никакого привета я ему, конечно, не передала, молча забрала вещи и, всучив довольной консьержке "пытычку", посмотрелась в зеркало — встреча с "красным крестом" закончилась помидорной рожей, ну да и … скатертью дорожка ей и зелёный свет. Теперь хоть не надо будет оглядываться по сторонам, боясь наткнуться на красную футболку.

— Пойдем в музей? — спросил Кузьма, когда мы встретились с ним на свободе. Футболка у него тоже была красная. — Он включен в наш входной билет, — добавил он зачем-то. — Вот эта башня.

Та самая, которая стояла напротив поля, где дожидалась нас машина. По меньшей мере ещё час у нас оплачен — не терять же его. Но вот крепость, пусть ее и отреставрировали и еще кое-где даже держали в лесах, не стоила того, чтобы мы на нее поднимались. Пушки как-то не особо интересуют девочек. И мальчиков тоже, когда раскалены похлеще чугунной сковороды. Я тоже нагрелась не меньше орудий обороны — от солнца и воспоминаний, как мы покоряли стену, сейчас кажущуюся на фоне гор совершенно непреступной.

— Хочешь в сторожке посидим?

Сторожка? Каменную будку, наверное, все же стоило обозвать караульней — где бедный солдат мог хоть на время укрыться от нестерпимой жары.

— Может, все же пойдем?

— Здесь прохладно…

Кузьма сунулся в будку и уселся прямо на пол, предлагая мне сделать тоже самое. Ага, согнуть негнущиеся ноги.

— Ну не на пол же! — поймал он меня за талию и усадил к себе на колени.

Лицом к лицу лицо виделось прекрасно. Красное с блестящими, точно в лихорадке, глазами. Я боялась пошевелиться и сидела на его коленке, точно курица на насесте, боясь свалиться. Хотя падать было некуда — его ноги упирались в стену крохотной будки, а руки держали меня в тисках, так что я и пошевелиться не могла… и не хотела.

— Тебе понравилось?

Сколько там в человеке литров крови? И все они сейчас шибанули мне в голову.

— У меня все болит… — проговорила я, не зная, о чем именно он меня спрашивает.

— Я не про бег…

Я так и думала… И не знала, что ответить, да и отвечать через секунду стало нечем. Он сжал мне губы еще сильнее чем талию, а я с таким же неистовством стиснула зубы, и Кузьме хватило пары попыток, чтобы сдаться и использовать язык по назначению — для того, чтобы говорить:

— Даш, ну в чем дело? Ты что, стесняешься? Так нас же никто здесь не видит.

Он даже на секунду не предположил, что я могу просто не хотеть с ним целоваться… Да и как предположить такое, если я сама вцепилась ему в шею. А у меня просто закружилась голова, я просто не хотела разбить голову о камни…

— Вот так-то лучше…

Сколько градусов за стенами будки — явно меньше, чем внутри. Температура тела давно уже перевалила сорокоградусную отметку, у обоих… Мои пальцы соскальзывали по влажной шее на спину, и я чувствовала, как под моими ладонями дрожат Кузины лопатки, как и то, что его руки под моей футболкой ловять вместо груди горячие капли, стекающие по подмышкам. Но я не хотела об этом думать, как и о том, что ответить влажными губами на его совершенно дурацкую фразу:

— Я тоже считаю лифчик ненужной частью дамского туалета…

А я-то всего-навсего забыла сунуть в рюкзак чистый, но привычные чашечки сейчас явно были бы малы, как стала мала и ладонь Кузьмы, на вид, казалось бы, такая большая… Он хотел поменять руки — а вдруг другая ладонь окажется больше, ведь глаза-то у человека разного размера, а вот моя верхняя губа стараниями Кузьмы сравнялась по объему с нижней. Я это поняла, пытаясь поймать его нос, когда его губы убежали к подбородку, хотя по нему сейчас не текло никакого мороженого…

— Блин, нас застукали…

Он почти выпихнул меня наружу. От солнца и дрожащих на ресницах слез я не видела ничего и обрадовалась, когда он нашел мою руку. Он так быстро развернул меня, что проехался по спине рюкзаком, наскоро накинутым им на одно плечо.

— Надо было сказать им, что нехорошо подглядывать за взрослыми…

Я уже не обернулась — мне и так хватало краски, разлившейся по всему лицу.

— Впрочем, мы в их возрасте тоже подглядывали…

— Я — никогда, — брякнула я невпопад.

— Не ври…

Мы уже соскочили с последней ступеньки, и он, отпустив мои пальцы, отыскал свободную от ремня шлевку на моих шортах, а я голой кожей почувствовала заклепку на его ремне и поскорее отстранилась.

— Обиделась? — его рука, соскользнув с локтя, вновь отыскала мои пальцы. — Ты не такая, как я. Ты хорошая. Я это помню…

— Что ты помнишь?

Я попыталась высвободиться — не тут-то было, он только сильнее сжал мои пальцы.

— Не убегай…

Я снова была рядом, а его пятерня собрала в гармошку футболку чуть выше моей талии, превратившейся вдруг в осиную, потому как мой бедный живот намертво приклеился к позвоночнику. Кузьма запрокинул голову, и я тоже — хотя он и не предлагал отыскать в небе облако в виде Чебурашки. Но я нашла у парапета двух мальчишек и догадалась, что это они сыграли роль агентов международной полиции нравов.

— Пошли, — он снова взял меня за руку и потащил к выходу, будто непослушного ребенка.

Я не знаю, зачем упиралась — мне просто хотелось сохранить между нами хоть какую-то дистанцию, чтобы мой внутренний градусник не взорвался к чертовой матери от перегрева.

— Здесь еще есть музей, хочешь? Или ты голодная уже? — он больше не сокращал между нами дистанцию, но и не отпускал моей руки. — Вдруг там есть кондиционер…

Но по дороге был наш римский фонтан, и я, наплевав на что кто подумает, сунула под струю ладони и умылась, чувствуя, как прохладная вода аж зашипела, соприкоснувшись с кожей пылающего лба.

— Или лучше в церковь?

И он уже тянул меня туда, не дожидаясь никакого ответа, но нас встретили закрытые двери. Кузьма припал носом к стеклу, смешно его расплющив, но быстро спрятал от меня свой профиль в ладони.

— Ничего интересного.

Я тоже поискала ракурс, с которого было видно, вместо наших прифигевших от жары и не только жары физиономий, убранство собора — чинные ряды скамеек, монохромная светлая плитка на полу и такие же, как в монастыре статуи по обе стороны от накрытого белым кружевом алтаря: одна Иисуса, украшенная букетами, а другая — монаха с ребенком в руках.

— Пошли в музей!

Кузьма снова нашел мою талию и не отпускал, пока мы не вошли в двери музея.

— Хотите экскурсию? — поднялась нам навстречу молодая хорватка, и я чуть не выпалила:

— Нет!

— Да, конечно, хотим, — ответил за нас Кузьма, купив билеты.

Кажется, я напрочь забыла английский, или девушка говорила слишком быстро, или я только и делала, что следила за тем, куда смотрит Кузьма, но он четко смотрел то ей в глаза, то на предметы гордости музея. А мне дела не было до фрагментов средневековых фресок, которые свезли сюда с окрестных земель, где было множество древних церквей. Меня не впечатлили даже огромные серебряные и золотые кубки для причащения. Я только пару раз взглянула в глаза Божьей Матери — уж как-то очень жалостливо Дева Мария глядела на меня с картины, прижимая к груди Младенца. А я прижимала к телу влажную футболку, пытаясь вернуть рукам первородную сухость. Мне хотелось пить — безумно, но девушка все говорила и говорила.

Непонятные квадраты, виденные нами со стены, оказались солевыми разработками. Соль, которая по весу приравнивалась когда-то к золоту, и стала причиной постройки оборонительной стены. Сейчас солевые поля засыпают землёй и разводят на ней прекрасные сады, потому что соль больше не в цене. А вот наше время мы ценим больше всяких там ля-ля и разговоров про святого Блейза, которому посвящена местная церковь, куда попасть можно только по праздникам. И такое бла бла бла из зала в зал…

Наконец я снова вслушалась в ее речь, уставившись на крест, отчего-то хранящийся под стеклом.

— Это главная наша реликвия. Вообще это реликвия мирового значения. Наш священник выносит этот крест во время Пасхи, а сейчас вы можете посмотреть его вблизи. Это настоящий шип из тернового венка, в котором был распят наш Спаситель. Наш Епископ привез его самолично из Святой земли, потому что был среди тех, кто двадцать восьмого августа тысяча пятьсот пятьдесят пятого года вскрыл могилу Христа.

Простой деревянный крест, окованный серебром, а в центре окошечко, в котором действительно что-то такое да виднелось. И когда девушка ушла, оставив нас наконец спокойно побродить по пустому музею без ее назойливого гудения, я припала носом к стеклу — там действительно, под бумажкой, на которой можно было латиницей прочитать слово "корона" был какой-то шип — ладно, допустим, что терновый, а внизу какая-то другая веточка, ниточка и еще непонятно что очень и очень ценное для католиков и не только без всякой там сигнализации и вездесущей бабульки.

— Можно?

Что, можно? — почти что спросила я, почувствовав руки Кузьмы на талии и его горячее дыхание на моей ледяной теперь щеке. Хорошо, что не спросила — он поднял бы меня на смех, потому что всего-навсего хотел сдвинуть меня в сторону, чтобы сфотографировать реликвию. Он хуже инстаграмщиц, постящих ресторанную еду, блин…

— Даш, тебе чего-нибудь здесь нравится?

Это он развернул меня к ювелирному прилавку — здесь только ценников не хватало рядом с выложенными на черную поверхность украшениями. Скорее всего золотыми. Серьги, цепочки, бусы при этом походили на современную бижутерию. Только кольца проплывали, да и то не тонкой чеканкой, а тем — вот ведь идея какая простая — что были нанизаны на свернутую жгутом тканевую салфетку.

— Нет, ничего, — пресекла я на корню возможные разговоры об ювелирке. — Лучше римские монеты пойдем посмотрим.

Хотя нумизматика интересовала меня еще меньше. Меня занимал совсем другой вопрос. Он не давал мне ни свободно дышать, ни трезво соображать — что мы будем делать с Кузьмой дома, где за нами некому подглядывать?

Глава 34 "Фига"

— Даш, тебе не кажется, что мы надули бабульков?

Кузьма смотрел в раскрытый багажник, в котором я пыталась поаккуратней, чтобы не помялись, разложить между рюкзаком и кроссовками несколько синеньких пакетиков с инжиром, сливой, нектаринами, помидорами и… Нет, картошку мы не купили, хотя нам и предлагали. Картошка в готовом виде со вчерашнего ужина ждала нас в холодильнике. Рынок — пару лоточков — примостился в тенечке за каменными городскими стенами, и мы бы прошли мимо, если б нас не позвали: по-хорватски, но мы как-то догадались, что являемся единственными возможными покупателями.

В итоге мы удостоили вниманием всех бабульков — так похожих на тех, что торгуют дарами своих приусадебных участков на станциях метро. Только у одной ничего не купили — она продавала живой базилик в горшочках.

— Ты о чем?

Прищурившись, я подняла глаза на Кузьму — тот копался в кошельке.

— Да у меня кэша не уменьшилось вообще. Мы последней бабульке дали сотню, верно?

Я кивнула, хотя и не помнила, что и кому мы платили. На нас накинулись со всех сторон, но мы не отбивались — учили заодно хорватские числительные.

— Она похоже нам ее просто разменяла…

Я выпрямилась и присела на раскаленное железо кузова — будущий ожог не так страшен, как уже имеющаяся боль в ногах.

— А сколько у тебя там было с утра?

— Я, думаешь, считал?

Нет, я не думаю, что ты считал! Но ты ведь снимал определенную сумму!

— Поверь, бабки себя не обманут. Они на это живут. Радуйся, если не обсчитали…

— Обсчитали? — он даже перебил меня на полуслове. — Даш, это меньше, чем в ресторан сходить, а у нас полный багажник фруктов. С огорода, учти…

— Учту! — я уперлась ладонями в колени, так ужасно зачесались руки. От желания ему врезать! — С какого огорода? Ты видел, что инжир весь мелкий и зеленый еще висит — я специально потрогала, когда мы шли на пляж. И персики точно только-только завязались…

Но он не смутился. Он всегда прав, даже когда не прав.

— Но они пахнут фруктами… И вообще надо помогать людям, которые в этом нуждаются.

И что это он так на меня смотрит? В чем он, интересно, помог мне?

— В следующий раз еще купим. Ведь мы приедем еще раз? С утра, часам к шести… Не пойдем уже на стену, вокруг побегаем…

— Беги! — я даже руку выставила, на манер дедушки Ленина или "Хайль Гитлер" а. — А я на пляж…

Теперь я терла уже икры и, подняв голову, увидела, что Кузьма смотрит на мои пальцы.

— Завтра все пройдет. Ну, может, послезавтра…

— И надо снова сделать, чтобы все заболело? Спасибо!

— Даш, будешь тренироваться, ничего не будет болеть…

— Нам неделя отпуска осталась…

— У тебя на бег вся жизнь осталась. Это, Дашенька, модно сейчас — бегать, — почти издевательским тоном добавил Кузьма.

— И ты бегаешь, потому что во всем должен быть модным?

Он замер — видимо, соображая, как бы заткнуть меня в самом начале…

— Я бегаю, потому что это мне нравится.

А я парирую, что уж!

— А мне не нравится!

Я даже выкрикнула это. Парковка пустая. И это в субботу-то. Где вы все?! Ау!!! Неужели таких дураков, как я, настолько мало в ваших широтах… Ау, дураки!!!

— Понятно, что сейчас тебе не нравится.

Кузьма неожиданно присел подле меня на корточки и принялся массировать мне икры. Именно массировать: поглаживанием это нельзя было назвать даже с натяжкой. Стало еще больнее, и я чуть не пнула его, вырывая ногу…

— Даш, — он поднялся. Повезло еще, что покачнувшись, не рухнул в пыль. — Ну ты же девочка, ты же должна понимать, что так во всем: сначала больно, а потом хорошо.

Я смотрела в его прищуренные глазами своими, тоже прищуренными, и все равно жалела, что не достала из машины солнцезащитных очков — хоть какая-то защита была б от его оценивающего взгляда!

— Даш, ну ты же от секса не отказалась после первого раза. Чем бег-то отличается, а? От него можно получать такое же удовольствие, уж поверь мне… Впоследствии.

Я в самом начале знала, на что он намекал, но не думала, что он озвучит свою мысль до конца, как для тупой. И вообще — другого сравнения найти не мог? Или это намек на продолжение поцелуя?

— Не сравнивай несравнимое!

Я соскочила с машины и захлопнула багажник с такой силой, точно давала ему в нос или в пах, чего хотелось намного сильнее.

— А я и не сравниваю…

А что он делает? Его руки обвились вокруг меня, и я почувствовала затылком, за пять минут без кепки, раскалившимся до состояния сковородки, его губы… Точно губы… Но пальцы его сомкнулись не на моем пупке, а на кнопке машины. Пришлось откинуться головой ему на грудь, чтобы не схлопотать открывающимся багажником по носу. Зато этот самый нос получил короткий поцелуй.

— Хоть бы какой фрукт предложила… Может ты не голодная, а я помираю с голоду…

Кузьма так и не отпустил меня — пришлось нагнуться теперь уже вперед, чтобы он мог вытащить из пакета две огромные пузатые инжирины, зеленые с красноватыми прожилками у хвостика. Ну хватит! Я изогнулась и сумела подлезть Кузьме под руку — вернее вылезти на свободу!

— Будешь? — ничего не сказав про мое бегство из его объятий, Кузьма протянул мне фруктину.

— Она немытая…

— Не надоело быть такой правильной?

Он сунул руку обратно в багажник, достал бутылку и нацедил на инжирину пару капель, последних. Это даже не грибной дождик получился.

— Считай, что вымыта…

Он улыбался. Я пыталась не… Но с ним "не" у меня не получались.

— Вкусно? — спросил засранец, когда я уставилась на розоватую мякоть инжира, от которого откусила сразу чуть ли не половину.

С полным ртом я могла только кивнуть. С полным ртом я не смогла даже возразить, когда Кузьма, резко нагнувшись к моей руке, откусил оставшуюся половинку, оставив в моих пальцах лишь хвостик.

— Э? — только и смогла буркнуть я, вместе полноценного "Что ты делаешь?"

— Ем мытый инжир, чтобы ты не ругалась… — выдал он, не переживая о том, что нарушает запрет на разговор с набитым ртом.

Это я глуха и нема не только за столом.

— Кузь, ты чего, перегрелся?

В ответ он схватил мою руку, в которой все еще был зажат хвостик от съеденного инжира, и приложил к своему лбу. Горячему.

— Ну как? Здоров или болен?

Я вырвала руку и замахнулась. Шутливо, но с большим желанием ударить.

— Болен, точно болен… Если не будешь больше ничего жрать, поехали… Мы уже просрочили парковку…

— Так никто ж не проверяет…

Действительно, не только никто не проверял, никто здесь и не припарковался, кажется, после нас.

— Дай машине еще пару минут проветриться, а то никакой кондей не поможет. Что-нибудь еще съедим? Еще по фиге?

Я кивнула — а, была ни была… Хуже мне уже не будет.

— Немытый… — покрутил он лакомством перед самым моим носом, и я, стиснув зубы, вырвала инжир из его цепких пальцев. — А ты исправляешься, Даша… На глазах… Теперь ты тоже не очень хорошая девочка, прямо как я… — он хихикнул. — Не очень хороший мальчик.

Под моим испепеляющим взглядом он не покраснел, но… Ему краснеть дальше было некуда. Он и так был сеньором Помидором то ли от жары, то ли потому, что плохо намазался с утра кремом и обгорел. Свой инжир я съела первой и, наплевав на жару, села в машину. Иначе он никуда не поедет, пока не сожрет весь рынок.

— Купаться или домой? — Кузьма начал водить пальцем по "коврику" между сиденьями, и карта на экране то уменьшалась, показывая море и острова, то увеличивалась до размера дороги, на которую нам предстояло выехать. — Можем поехать вперед…

— Давай назад. У нас дома есть еда…

Я с трудом произнесла слово "дом", но мое лицо тоже заранее покраснело — так что не страшно.

— Я мяса в жару не хочу. Пойдем к братьям-хорватам за мидиями с белым вином… Ты обещала…

— Когда?

Я вжалась в дверь, чтобы оставить между нами хоть какое-то пространство, а то от движения горячих воздушных масс произойдет возгорание!

— Вчера, когда я предложил тебе осьминога.

— Разве я такое говорила? Я говорила, что в день делаю только одну новую вещь. Сегодня я бегала…

— Боже, ну жрачку мы не будем к этому причислять. Давай на пляж. Мы же все равно взяли купальники. Поедим, поболтаем, покупаемся и пойдем домой… ужинать, — добавил он после паузы.

В этот момент мой внутренний градусник взорвался.

— Может, включишь наконец кондиционер?

— Я хочу немного с открытыми окнами проехать. Пристегнулась?

Пристегнулась… Только не чувствовала себя больше в безопасности.

Глава 35 "Заноза"

— Даш, куда ты смотришь?

Так я ему и сказала, куда! На престарелую пару, курящую прямо перед нами. На фоне белого купальника ее кожа казалась бронзовой — на зависть красной мне; у него же была не кожа, а жировые складки, которыми он очень гордился… Или тем, что под боком имеется подтянутая баба, которую можно лапать за все места, которые ей, в ее возрасте, уже не помешало бы прикрыть… И вообще, чуваки, вы детей купать пришли или целлюлитный массаж друг другу делать? Зрелище, скажем, не из приятных. И вызывает совсем другие рефлексы, чем соответствующие ролики в сети…

— Да вон, корабль возвращается… С рыбкой!

Кузьма стоял надо мной в виде душа, который я не заказывала — пришлось перекатиться на самый край шезлонга. В субботу на пляже было чуть больше народу, и нам досталось место только во втором ряду — собственно их и было всего два, если не считать полотенчики и матрасики, разложенные отдыхающими самостоятельно в тени деревьев.

— Наши мидии тоже только вчера плавали, — Кузьма схватил меня ледяной рукой за локоть и потащил на себя. — Так… — протянул он, когда я попыталась высвободиться, ударив его по руки со всей дури. Мне было холодно! — Иди купайся, а то у меня уже живот сводит.

— А у меня ноги и без воды сводит.

Он запрыгнул в море сразу, как мы завалились на пляж, минуя, конечно же, дом. Еще до того, как я вышла из кабинки в купальнике. Он правда махал мне рукой из воды, но я предпочла остаться на шезлонге. Погреться. А то меня что-то оторопь брала, вновь почувствовать его мокрые руки пусть и на мокром, но все же голом теле — купальник не в счет…

— Даш, ну хватит валяться тут, точно старая баба! Сказал уже, что в воде станет легче. Ну неужели тебе не жарко? Давай в воду… До буйков и назад.

— Не знаю, хочу ли я… До буйков!

— Я хочу, чтобы ты поплыла со мной до буйков. Я хочу. Это недостаточный аргумент?

Я молчала — вот как, его "хочу"… Его "хочу" красным флагом развевается над моей головой весь этот отпуск.

— Даш, тебе табак нюхать не надоело?

Вот это уже был аргумент. Самый главный. Никто не делал старым козлам замечание, хотя тут и младенцы рядом плескались…

— Я до буйков не поплыву… — начала я, едва обмакнув в воду ноги.

Вода казалась холодной. Даже слишком. Даже для гудящих ног.

— Не доплывешь, ты хотела сказать… Ну пошли уже…

— Мне холодно. Я сама…

— Да ты час входить будешь…

Он тащил меня за собой, а я упиралась. Тогда он двинулся в сторону водорослей.

— Нет! — закричала я в голос. — Только не туда…

— Да как с тобой иначе?!

— Пусти!

Но я уже наступила на водоросли — мы были на половине пути к лодкам, но Кузьма сжалился, но не повернул назад, а подхватил меня на руки. Вернее под ноги, под коленки — и чтобы удержаться, мне пришлось схватиться за его шею. Нос Кузьмы вновь торчал на уровне груди, и не только нос… Он проехался губами к шее, и я лишилась уверенности в том, что вода в Адриатике достаточно холодная для меня.

— Я отпущу тебя на глубине.

Кузьма запрокинул голову: на губах его дрожали капли морской воды. Или не воды… Не мог же он пускать по мне слюни…

— Или не отпущу…

Он снова уткнулся мне в шею и теперь кончиком языка пытался приподнять врезавшуюся в кожу завязку…

— Прекрати!

Но Кузьма только сильнее прижал меня к себе. Ему необходимо уйти на глубину, просто необходимо. Он же, дурак, не в шортах сегодня…

— На нас смотрят…

— Никто на нас не смотрит, — шептал он мне в шею. — И вообще, пусть обзавидуются, я не жадный… Ай!

О, господи… Я пыталась быть осторожной. Стиснула ноги, чтобы не дай бог не задеть его мужское достоинство.

— Я наступил на камень…

О, господи… Слава богу, это не я… Он согнул ногу в колени и мне пришлось усесться на него, пока Кузьма тряс ступней.

— Черт, застряло в пальцах…

— Мне посмотреть?

Сначала бы подумать, как это сделать…

— Да сиди ты…

Уж точно, я на нем именно что сидела! А он все тряс и тряс ногой, а потом, подхватив меня под ягодицы, допрыгал до того места, где вода стала доходить ему до пояса.

— Плыви!

Он отшвырнул меня еще дальше, чтобы мои ноги точно не коснулись водорослей.

— Как нога? — спросила я, когда он вынырнул подле меня и затряс головой. Да так сильно, что пришлось уворачиваться от соляных брызг. — Вижу, что лучше…

— Лучше, лучше… До буйков?

— Зачем?

— Для галочки! Давай, корова, давай, плыви…

И я почему-то не сумела обидеться на "корову" — вообще-то я сама так себя назвала, когда получила первое приглашение на водный променад. Я плыла, я старалась, но почему-то дыхалка не желала мне в этом деле помогать. В каком деле? Деле покорения Кузьмы. Кажется, мои успехи радовали его больше, чем меня саму. Только бы он не постил их постоянно в сеть — точно отчет о дрессировке собачки. Его подружки тоже могли читать его посты. И читали, наверное. Уж сестренка точно следила за братцем… Или за мной. Почему бы нет? Что вообще ей еще делать…

— Дашка, давай, давай, еще чуть-чуть…

Еще чуть-чуть и я сдохну. Еще чуть-чуть и я схвачусь за мокрую шею и снова почувствую его грудь прижатой к моей, уже окончательно распрощавшейся с дыханием.

— Да, Даш, с тобой просто беда… — он убрал волосы с моего лица и потерся носом о мой нос, совсем по-детски. — Тебя тренировать и тренировать на выносливость.

— Мне это не нужно…

— А что тебе нужно?

Он сказал это как-то без улыбки. Слишком серьезно. И я тоже сделалась серьезной. Что мне нужно? Наверное, чтобы ты снова меня поцеловал. И чтобы ни о чем не спрашивал. И чтобы я смогла не думать, что все это закончится через семь дней. Забыть на неделю про всех девчонок, с которыми ты меня сейчас сравниваешь, и сравнение идет явно не в мою пользу. И чтобы я смогла — черт меня дери — первой тебя поцеловать, а то ты будто подачки мне кидаешь.

— Даш… — почти пропищал он мне в губы, когда я врезалась в них с силой тарана.

А только так — иначе я никогда этого не сделаю…

— Мы сейчас потонем нахер…

И он меня скинул. Да — именно что скинул: оторвал от себя, как липучку, и швырнул в воду. Как противную медузу, которых здесь не было. Странно… Как не было и шанса отмотать все назад и самой спрыгнуть с него без всякого поцелуя…

— Первое правило безопасности на воде…

Он подплыл ко мне и схватил за нос. Вот так прямо. За нос! Двумя пальцами. Большим и указательным.

— Никаких поцелуев.

— На суше тоже! — почти выплюнула я и рванула вперед.

— А вот этого я не говорил!

Он схватил меня за ногу. Я брыкнулась, но его рука все равно пошла дальше, по треугольнику купальника к животу, и меня выкинуло наверх. Черт — он проплыл подо мной и сейчас вынырнул прямо перед моим носом…

— Да ты…

Сказать, что я о нем думаю, я не успела… Он впился мне в губы, а я… Я ударилась пальцами ног в песок. Черт его дери — как он рассчитал. Я потянула назад губы. Но он снова поймал их и сжал ладонями мне щеки, чтобы мокрые волосы не лезли в лицо… Я, кажется, ни с кем не целовалась так долго… Да я, кажется, ни с кем вообще не целовалась… так… так…

— Так всех мидий съедят… — прошептала я, когда он вопрошающе уставился на меня, точно тоже не понял, что это сейчас было.

— А я чё-то как-то мидий больше и не хочу…

— А вот я хочу…

Мне даже хотелось ущипнуть его, только я боялась, что мне будет не прищипнуть его напряженные бицепсы. Ну никак…

— В кой-то веке ты чего-то хочешь…

Да, в кой-то веке я боюсь захотеть чего-то другого. Лучше дотянуть до ночи. Темнеет рано, не белые ночи — в темные южные можно и не покраснеть — хотя бы щеками.

Мы точно плавали только до буйков? Или до того берега — потому что дыхание оба потеряли где-то на середине. На середине нашего поцелуя. Соленого и сладкого одновременно.

— Даш, ты иди первой… — сказал Кузьма на берегу, схватившись за ногу. — Переодеваться.

Боже, какое счастье… Я так боялась оказаться с ним в кабинке вдвоем. Понятно, что он бы не позволил себе лишнего. Понятно, что я все равно разденусь перед ним… Но не так же — не со скрученным в жгутик купальником в руках, оставившим на теле глубокие борозды. Я вся красная и местами белая. Когда только успела обгореть? Да, мы не намазались во второй раз, но и на пляже пробыли меньше часа. Или тело все еще горит от него, от его рук и губ…

— Даш, у меня заноза… — Кузьма стоял, прислонившись к дереву, напротив выхода из кабинки. — Две я вытащил, а сбоку никак. Но ходить могу. У тебя случайно иголки нет с собой или… Щипчиков там?

— Щипчики есть, — я вспыхнула. Я даже не поняла, как они оказались в косметичке. Предвидение? — Пойдем домой?

— Ну, после мидий. Сказал же, что ходить могу.

А вот я уже, кажется, не могла. У меня вдруг отчего-то затряслись коленки. Оттого что время ни остановить, ни повернуть вспять. Вечер наступит, а за ним и ночь придет…

Глава 36 "Калькулятор"

— Дашка, ты пить хочешь или напиться? Это как бы две большие разницы…

Я поставила на стол бокал и только тогда поняла, что вина в нем осталось на донышке. Совсем на донышке. На самом. Вот совсем малипусечка. А бокал не маленький такой. Не огромный, как в ресторане, куда Таська меня как-то вытащила — там нам действительно на самое донышко налили не больше ста миллилитров домашнего красного вина. Сюда хорваты уместили целый полноценный стакан вина. Белого. И я даже не могла с уверенностью сказать, чтоб оно мне шибко и понравилось…

— Я…

Да знать бы еще, что я!

— Воды заказать? Хотя нет, не надо мешать… Не смотри так…

А я разве смотрела? Как-то по-особенному? Я просто не могла отвести глаз: наверное, гранеными стаканами можно пить только водку и то сразу отваливаться в койку. От вина в таком количестве человек через стол будет казаться эталоном мужской красоты. И без разницы, кто там сидит. Разве Кузька Тихонов мог за эти пять минут похорошеть, как плейбой на рекламе… Допустим, рекламе кроссовок… Для бега… Чего он все под стол-то смотрит? Ах, да, у него же нога… болит.

— Болит? — спрашиваю вместо своего ответа по поводу выпитого вина.

Но что-то взгляд Кузьмы с его собственной пятки снова переместился на мой бокал.

— Ваши мидии. Приятного аппетита…

Пришла официантка вовремя или все испортила — я точно сказать не могла. Вернее, решить… Сказать-то я вообще ничего не могла. Просто молча мяла подушечками пальцев соломинки салфетки, на которой стояла пока что пустая тарелка. Устрицы лежали в отдельной, с горкой, украшенные лимончиком.

— Принесите ещё вина, пожалуйста.

Официантка кивнула, и за стёклами ее очков я разглядела нахальных чертиков.

— Кузь, ты мне, что ли? Я больше не буду…

Я даже бокал отодвинула, он пошатнулся и… Кузя его поймал. А я снова спрятала виноватый взгляд в еде. На столе стояла ещё и плетеная корзинка с поломанным багетом. Я на него тоже недолго смотрела. Снова приклеилась взглядом к лицу Кузьмы и мяла, мяла салфетку.

— Какое счастье, что домой мать купила салфетки из соломинок потоньше… Иначе у меня было бы в разы больше родинок…

Кузьма перехватил мои руки и стиснул их, точно фиксирующая шина… И если пальцы я пока не сломала, то точно лишусь их, если попытаюсь высвободиться. Взгляд мой скользнул по его пальцам вверх, поднялся по рукам, задержался на плечах… И где у тебя родинки? А по поводу иглоукалывания, мы кололи руки… Ничего другого ты нам с Таськой не показывал…

— Даш, ты нервничаешь?

Он осторожно провёл подушечками пальцев по костяшкам моих, и я дёрнулась, точно меня током шибануло. И отбросило назад. Вместе с руками. Целыми. Только я целой себя больше не чувствовала. Я развалилась, на части, позвоночник больше не держал мое бренное тело…

— Нет. Просто… Просто перебрала с вином. Ненавижу это состояние…

— Я тоже… — он сцепил пальцы перед собой и отбил по столу барабанную дробь. — Ненавижу это состояние. Извини, что вовремя не остановил. Ты устала, ещё и на голодный желудок… Давай ешь… Вдруг полегчает.

Он открыл ракушку и протянул мне. На трезвую голову, может, я бы и скривилась при виде моллюска, а сейчас легко подцепила пальцами, оп — в рот и проглотила. Только Кузьма все не выбрасывал и не выбрасывал пустую ракушку, все крутил ее в руках, ища что-то пальцами внутри.

— У них хоботки вкусные, — улыбнулся он, будто извиняясь. — Но я не всегда могу их отковырять. Вот сейчас никак… Может, сама попробуешь?

Он сунул мне в руки ракушку, и я чуть не порезалась расколотым концом, чуть измазалась и… не чуть, а много забрызгала футболку томатным соусом. Ну вот что за черт?! Сейчас ещё свиньей обзовут, и будут правы…

— Кажется, сегодня мы займёмся… — растянул Кузьма фразу до неимоверной долготы, — … стиркой.

Ну да, стиркой… Легким неуклюжим движением руки "секс" превращается, "секс" превращается … в стирку. Бинго!

— Зато можно есть спокойно, не боясь испачкаться! — заключила я.

И у меня на тарелке незаметно так выросла целая гора из скорлупок. Прямо-таки картина маслом: апофеоз войне с… С Кузьмой! Вот чего он ржёт?! Нет, не надо мной. В телефон. Новый коммент, да?

— Хочешь поржать?

Да я уже заранее ржу. Это ж было селфи на финише. Я свою рожу помню прекрасно… И в тот момент, когда от меня из-за бега и поцелуев валил пар, мне было абсолютно пофиг на внешний вид, а вот сейчас…

— Друг прислал…

Ой, ну только не это!

И все же я протянула руку и взяла айфон.

— С вашего бабского форума…

Читаю: "Поделитесь, пожалуйста, есть ли такая аппликация (типа подсчёта калорий), чтобы оценить (математически) человеческие отношения. Пример, подарил цветы — 3 балла, не вымыл посуду — минус 8. Вводишь всю информацию и получаешь ответ: "идеальный мужчина" или "козел"… Просьба оставлять комментарии или по существу, или чтоб поржать. Все кто хочет бросаться тапками, идите с миром нафиг…"

— Иди с миром нафиг, — повторила я окончание цитаты и вернула телефон.

— Кажись, я полностью ушёл в минус, — выдал Кузьма как-то слишком уж грустно, пряча телефон в карман.

— А ты что, считаешь себя идеальным мужчиной?

— Смотря кто что в это вкладывает…

Для меня ты, блин, идеальный… Идеальный вариант первого мужчины. Настолько идеальный, что я не знаю, каким местом к тебе подступиться. Нет, каким местом оно понятно, но вот каким боком… Ну все…

И я схватила полный бокал, не допив то, что Кузьма спас в моем первом.

— Если во главу угла ставить умение мыть посуду, то я бы посоветовал этой бабе обзавестись посудомойкой вместо парня. Более функциональная вещь…

— Ты вообще сейчас о чем?

Меня малость качнуло, но я сделала вид, что просто за хлебом потянулась — есть хлеб и есть море соуса. Вывод — хлеб следует обмакнуть в соус и заткнуть этим кляпом рот сидящему напротив идиоту, чтобы тот не вздумал отвечать на вопрос, заданный мною по дури.

— Я о том, как деньги зарабатывать… — все равно ответил Кузьма, прожевав хлебный кляп.

Тогда я протянула ему отвоеванный у ракушки хоботок и чуть не осталась без пальца, когда Кузьма сомкнул зубы прямо у меня на ногте.

— Деньги сейчас можно только на бабах заработать, — он схватил мое запястье и взялся искать пульс…

Пульса не было — сердце улетело в космос, далеко-далеко, на неопределенное время… Не обещая вернуться.

— Вы — самая платежеспособная половина человечества…

Он стиснул мое запястье еще сильнее, и пульс вернулся. Вместе с сердцем. На место. Ну что… я согласна заплатить. Но ты даже не догадываешься, что это больше нужно мне, чем тебе…

— Женщины социально активные. Они если что-то покупают, тут же делятся этим с подружками, а те со своими мужьями, если сами не зарабатывают… В общем продать что-то можно только женщинам. Причем, любую херню… Мужикам же не втюхаешь даже ту вещь, которая, казалось бы, нужна им позарез… Блин, но калькулятор пригодности мужиков в качестве бойфрендов — это уже перебор, но сдается мне, он пользовался бы успехом… Так что смех смехом, а в каждой шутке… Серега не дурак, что прислал мне это…

— Что? — не поняла я, когда рука, которую Кузьма отпустил, чуть не угодила в миску с мидиями. Вернее, с соусом, мидий там не осталось или… Да, я пошарила по дну пальцами и выудила одну, последнюю…

— Хочешь? — и я протянула ее Кузьме через стол от всего сердца, от всего чистого сердца. Чтоб ты подавился за все твои слова!

— Ешь сама! Ну, Дашка, а вдруг кто-то возьмет и напишет такой калькулятор…

— Ты о чем? — уже точно не врубалась я в его речь.

— Я про пост с женского форума…

— Ты читаешь женский форум?

— Приходится… — не покраснел он. — … по работе. Изучаю целевую аудиторию… Надо же нам с парнями стартап делать и зарабатывать свой первый миллион.

— Нафига тебе миллион?

— Чтоб заработать потом два…

— Тебе чё, не хватает?

— У меня машина в кредит, или ты забыла?

— Не забыла. Так о чем ты? — я отхлебнула еще вина в надежде, что в голове прояснится. В его голове.

— О работе по зарабатыванию денег… Даш, я ни о чем… Я тебе шутку дал прочитать, ты чего?

— Я ничего… Я не доросла до твоих шуток, похоже… Надо мне тоже походить по мужским форумам…

— И ты сразу решишь, что все мужики — озабоченные тачками и телками дураки…

— А это не так?

Я выдержала паузу. Он выдержал паузу. И не выдержал первым.

— Даш, тебе нужен калькулятор по математической оценке человеческих отношений? Нужен? Тогда я его напишу…

— Мне в туалет нужно…

И мне действительно это было нужно. И еще нужно дойти до туалета ровно. Вот вы блин, хорваты, и вино наливаете… Ну и ты, дура, хороша — в жару пить. Черт! Как же задолбали их ключи вместо нормальной задвижки. Черт!

Ключ остался у меня в руках, и я стала засовывать его обратно в замочную скважину. С третьего раза — попала! Надо трезветь, срочно трезветь… И я умылась, полностью забрызгав несчастную футболку. И принялась тереть пятно — пусть Кузьма думает, что я изначально пыталась его замыть… Нет, это жесть…

Я прислонилась к двери и чуть не вывалилась наружу — ключ я так и не повернула. Может, конечно, и повернула, но замок точно не закрыла. Кто делает хорватам замки?! А!!! Хорошо еще, я себе сумела закрыть рот, надавав собственноручно по губам. Я ведь ничего такого Кузьме не сказала? Ведь ничего… такого?

— Это что?

На столе стояли два огромных стакана — с кофе, со сливками и мороженым внутри. Куда? Куда это в меня должно влезть? А еще дома целый холодильник мяса…

— Я не просила десерт…

— Даш, это не десерт. Это лекарство. Выпей кофе…

Я села на стул и надела маску серьезности. Кое-где порванную, конечно, но я старалась, очень старалась не улыбаться.

— Кузя, я не пьяная…

— А кто сказал, что ты пьяная?

Выплеснуть бы ему этот кофе в рожу! В улыбающуюся!

— Какой кофе? — я все еще пыталась быть серьезной. — Я вообще-то спать хочу…

Он поднял брови. Очень смешно, ну прямо ухахатываюсь…

— Три часа дня. Ты во сколько спать собралась?

Хорошо не спросил, с кем?! Наверное, догадался, дурак!

Глава 37 "Ножки"

— Даш, ты не забыла про пинцет?

Буду я еще про всякие пинцеты думать!

— Я…

Я пыталась соображать быстрее, но ни кофе, ни прогулка пешком — к счастью, Кузьма додумался оставить машину у дома — не привели мой организм в кристально-трезвое состояние. На кухню я пошла за водой, но сейчас сунулась в нижний ящик за кастрюлей! Да, чтобы сварить в ней индюка, в которого превратился Кузьма со своей ногой.

— Ищу емкость, в которой ты можешь распарить ногу!

Браво, ясность рассудок возвращается ко мне семимильными шагами!

— Примерь!

И я действительно повесила ему на ногу кастрюлю. Пятилитровой не нашлось, так что пусть примеряется к той, что имеется. Не надо было такие лыжи отращивать!

Между делом я успела включить чайник и бросить на пол полотенце — белое, но другого тут нет! — а воду он точно расплескает. Взяла немного жидкого мыла — ну вот, целительная ванночка для ног готова.

— Прошу! — бросила я Кузьме, уже присевшему на стул, как-то очень даже угрожающе, будто предлагала засунуть ногу не в кастрюлю с теплой водой, а в котел с бурлящим кипятком.

— Принеси крем. Пожалуйста.

А это еще зачем? Но, может, у них, у спортсменов, свои секреты, и я принесла ему тюбик.

— Для рук сойдет?

— За неимением другого, любой сойдет. Садись рядом.

Я села, даже не спросив зачем. Наверное, для компании, но он вдруг схватил мою ногу и, обмакнув конец полотенца в кастрюлю, из которой его нога вытолкнула прилично воды, протер мне ногу.

— Слушай, не надо! — попыталась я высвободиться, но он так крепко держал мою ногу, что я из-за своих телодвижений чуть со стула не навернулась.

— Даш, спокуха… Я знаю, что у тебя болят ноги и без всяких заноз. Сейчас станет чуть легче…

Никогда крем не казался таким ледяным на руках, а сейчас, когда лег мне на ступню, оказался сродни ледышке. Я снова дернулась — уже непроизвольно и, кажется, покраснела. К счастью, Кузьма не смотрел на меня — зато досконально изучил мою ногу, кривизну пальцев, каждый миллиметр отросшего педикюра. Он находил на ступне самые болезненные точки, точно мстил за детское иглоукалывание, и мне казалось, что вместе с кремом с ноги сходит кожа.

— Сейчас будет больно…

Еще больнее? Он ухватил мой крючковатый второй палец и дернул вверх — я думала, у меня искры из глаз посыпятся.

— Что ты делаешь? — почти что взвизгнула я.

— Расслабляющий массаж! — усмехнулся Кузьма так нагло, что не держи он мою ногу так крепко, точно бы получил пяткой в нос. — Кроссы для бега должны быть на размер больше.

И он снова принялся выкручивать мне пальцы, один за другим…

— Не дам! — закричала я, когда он отпустил первую и схватился за вторую ногу.

— А кто тебя спрашивает?!

— Ай!

Мне хотелось вгрызться зубами в деревянную спинку стула, на котором я ерзала.

— Даш, ну не конец света. Вы еще круче себе процедуры делаете и живы…

Может, кто и делает, а я нет. Мне больно!

— Кузя, хватит!

— Последний палец и все… Будешь мне мстить пинцетом… Обещаю не визжать!

Когда он вытащил из кастрюли ногу, мне захотелось вылить ему мыльную воду на голову. Она уже остыла — так что не ошпарится, а освежится. Но я чуть не навернулась на скользком полу — хорошо, успела схватиться за стул.

— Даш, ну у тебя ж ноги в креме. Надо соображать…

Ноги на свободе, про крем я забыла!

Схватив со стола приготовленный пинцет и йод, я опустилась коленями на мокрое полотенце и зажала его ногу коленками, точно в тиски. Пришлось хорошо намять кожу, прежде чем игла вышла наружу.

— Ничего себе! — ахнула я. — Кактус какой-то… Морской кактус…

Кузьма взял у меня пинцет с вынутой занозой и покрутил перед глазами.

— Может, морской ёж? А?

Понятия не имею, ни кто такой ёж, ни кто такой кактус — морские, последнего я точно только что выдумала.

— Какая же ты, Дашка, собранная, все-то у тебя имеется, — проговорил Кузьма то ли в благодарность, то ли с издевкой, когда я вернула колпачок на йодный карандаш.

— Давай вставай. И вторую ногу помой… — выдала я, тоже не без издевки.

— Я уступлю место даме. Первая в душ — ты!

— У меня на ногах крем.

— Вот и смоешь. Давай, иди…

Я схватила чистую одежду, скользнула взглядом по застеленной кровати и сглотнула кисло-тревожный ком. Кровать, как и все полотенца, была белой. Идеально белой…

— Даша, ты можешь не быть черепахой?! Сразу видно, никогда в общаге не жила!

А ты типа жил! Ну да, в хостеле… Так чего не предложишь идти в душ вместе? Я, может быть, и пошла бы… Нет, не надо. Лучше я сама. Можно заодно проверить, все ли на месте. Не все, но бриться я сейчас не буду. Подмышками еще можно, а больше нигде нельзя. Может, это вообще только мне кажется, что за день там что-то выросло… А на лице точно что-то новое появилось — красный нос, например. Ну надо же было так загореть! Теперь он точно похож на картошку. А в остальном? А в остальном, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо…

— Кузя!

Позвала я, когда не обнаружила его за столом, как и кастрюли на полу. Кузьма все убрал. За собой и за мной. Даже тюбик с кремом куда-то пропал. Мой!

— Кузя! — крикнула я уже в дверь, ведущую во двор, потому что краем глаза успела проверить его спальню. И свою заодно.

Он явился, теребя полотенцем мокрые волосы. Да, и со вторым полотенцем вокруг бедер. Тело он явно не вытирал.

— Ты наверх в душ ходил? — сообразила я.

— Во двор. Он холоднее…

Смеется, да? Только что тут смешного?

— Пить хочешь?

Он швырнул полотенце на стол и, схватив из шкафчика стакан, наполнил его до краев водой из холодильника, но отпил лишь пару глотков.

— Что за дрянь?

Он вылил воду в раковину и открыл дверцу холодильника.

— А, понятно…

Он вытащил контейнер и вылил из него всю воду.

— Он просто охлаждает, а я решил, что у них вода подведена к фильтру. У нас вода вообще есть?

Я мотнула головой.

— Отлично. Будем пить вино!

Он вытащил из холодильника бутылку, которую сунул туда вчера.

— Белое? Красное?

Достал-то он белое. Видимо, чтобы не мешать…

— Я не думаю, что хочу пить… — выдала я едва слышно, вдруг почувствовав нестерпимую жажду.

— Я хочу, — бросил он не глядя и открутив крышку, налил себе стакан до краев. — Почувствуй себя греком. Или фракийцем. Нет, фракийцы жили в Болгарии, а тут, кажись, иллирийцы, да?

— Понятия не имею, — буркнула я уже обиженно.

Решил меня по истории прогнать?

— Слушай, гадость какая-то… В кабаке вино лучше. Хочу воды… Как же мы так сплоховали? Может, чаю?

Я молча включила чайник. Он так и остался стоять у стола в одном полотенце. Чего он ждет? Ах да, чая…

— Здесь только фруктовый, — напомнила я с ехидной улыбочкой. Во всяком случае мне хотелось верить, что она у меня именно такая, а не извиняющаяся.

— Да мне без разницы.

Он сел на стол. И вытянул ноги. Я непроизвольно взглянула на след от йода на его пятке.

— Ты бегать сможешь?

Он кивнул.

— А ты?

Я отвернулась к чайнику и принялась греметь чашками. Но в последний момент передумала пить с ним чай. Не хочу сидеть напротив, не хочу выслушивать от него новые заумности…

— Я не буду. Пить чай.

— А бегать?

— Тоже не буду, у меня ноги болят.

— Даш, ну ведь пройдет. Завтра можем смотаться в Дубровник. Как раз даже разумно туда поехать. Воскресенье. Заодно отдадим мамин подарок. А?

— Делай, как знаешь. Дубровник так Дубровник.

Чай так чай. На, подавись… То есть захлебнись…

Я повернулась с чашкой. Полной. И чуть не ошпарила Кузьму, уткнувшись в его голую грудь. Он вжал ее, а я так и осталась стоять с чашкой в вытянутой руке.

— Решила выжечь мне на груди сердечко? — усмехнулся он.

И действительно, на чашке оно было выпуклым. А я сердечка вообще не заметила. Как и Кузьму у себя за спиной.

— Твой чай.

Он забрал его осторожно и отнес на стол.

— Можно я пойду прилягу? — спросила я, поняв, что мне срочно нужно уединиться, иначе я разревусь.

— А чай?

— Сказала же, не хочу. Мне и так жарко.

А кондиционер работал. Шумел. Как и мое сердце.

— Ложись, конечно.

Он даже не стал меня останавливать. Сел за стол. Ко мне спиной. А я шмыгнула за дверь и закрыла ее. Хотелось сделать это тихо, но из-за кондиционера дверь хлопнула довольно громко. Наверное, от сквозняка… Того, что гулял в моих мыслях.

Я лежала на спине. Поверх одеяла. Нога на ногу. Тело ныло. Особенно живот. Спать мне не хотелось. Глаза не закрывались, словно их растопырило надувшимися пузырями слез.

— Даш, ты спишь?

Кузьма заглянул без стука, но я все же успела отвернуться.

Одернуть подол короткого сарафана не получилось, ну и фиг с ним.

— Нет, а что? — ответила я, оставаясь к нему спиной.

— Я просто хотел сказать, что съезжу за водой.

— С ума сошел? — я резко обернулась, села. — Ты пьяный. Куда ты за руль?

— Даш, ну что я там пил? Я трезвый…

— Любой пьяный скажет, что он трезвый.

— Хорошо, я сбегаю, если тебе будет так спокойнее, — сдался Кузьма без боя, вдруг облизав губы.

И от такого невинного движения его языка, меня бросило в жар. Я опустила глаза и только тогда заметила, что сарафан съехал на сторону, полностью обнажив правую грудь. Я рванула лиф назад с такой силой, что услышала треск ниток. Черт…

— Чего-нибудь еще купить?

— А чего надо? — спросила я, чувствуя, что по спине струится противный ручеек.

— Холодного арбуза, например… — проговорил Кузьма тихо, все еще удерживая взглядом мою теперь уже прикрытую грудь.

— А тебе точно надо идти?

— Как скажешь…

Да что я ему должна сказать-то?!

— Куда тебе бежать по жаре… Потом вечером вместе сходим.

— А сейчас что пить?

Он серьезно сейчас спрашивает, что ли?

— Налей кипяток в контейнер и поставь в холодильник.

— Хорошо, так и сделаю.

Он развернулся и вышел, но дверь не закрыл. Я не встала с кровати и не легла.

— Даш, твой крем.

Надо что-то сказать. Только что?

— Поставь на полочку…

Полочки пустые, все…

— А может я его по назначению использую? Ты же крем смыла…

Он уже оделся. Я только сейчас заметила, что на нем майка и шорты. До того смотрела только на губы. Кузьма присел на кровать, и я протянула ему ногу.

— Я умею быть нежным…

Вдруг сказал он и уткнулся носом мне в ногу, вместо крема проведя по ступне горячим языком. Обжигающим, и я рванула ногу на себя и вырвала.

— Прости! — он тряхнул головой и вскочил с кровати. — Я просто подумал, что ты этого хочешь. Нет, так нет.

Я смотрела ему в глаза, чувствуя, как накаляется воздух спальни, превращая ее в парилку. У меня уже по всему телу выступили маленькие капельки пота — или это по ней разбежались мурашки?

— Даш, не надо ничего объяснять. Я все понимаю. Тебе это не нужно с таким, как я, и все окей. Действительно окей.

Я молчала. Как дура. А именно сейчас и надо было сказать — да, мне это нужно. Да, с тобой. Да, прямо сейчас. Но вместо этого я спросила:

— Мы едем завтра в Дубровник?

— Я забыл. Спасибо, что напомнила…

Он выскочил из моей комнаты, но снова не закрыл дверь. Я слышала, как он с кем-то говорит, и тоже схватила свой телефон. Под нашей общей фотографией был коммент от Таськи: "Сбылась мечта идиота". Что именно она имела в виду? Брат ей ничего не ответил. Только лайкнул ее коммент.

— Даш, ты встанешь в восемь? — Кузьма вырос на пороге спальни с телефоном в руках. — Я тогда забукаю нам тур по городу. Там просто говорят полная жопа с парковкой, поэтому надо будет выехать пораньше. Еще и в воскресенье.

— Встану. Конечно, встану…

Я и сейчас встала, только одернуть задравшийся подол не успела. Мои руки накрыли руки Кузьмы. Я подняла глаза, но глаз его не увидела — вместо них были губы. Они накрыли мои веки, спустились по влажным ресницам к щекам, скользнули по шее и вернулись туда, где их ждали — к губам, моим. Сарафан пополз вверх — это я приподнялась на цыпочки, чтобы ухватиться за шею. Кузьма швырнул телефон на кровать, туда, где уже валялся мой с нашей дурацкой фоткой на экране, а следом, полетели и мы сами.

Глава 38 "Козел"

— Даш, слушай…

Если бы я могла слышать — голова застряла между подушками. В ней и так вовсю бурлила кровь, так теперь заодно и уши забило с обеих сторон пухом.

— Я тогда не врал на даче…

Я чуть приподнялась. Совсем чуть. Потом, когда Кузьма убрал с меня ногу, я смогла даже сесть, почему-то сразу судорожно начав искать, чем прикрыться. Почему? Потому что шестым чувством поняла, что мне скажут гадость. И точно в подтверждение, Кузьма тут же кинул на меня одеяло, оставив содранный с меня сарафан валяться на полу. К последней тряпочке он так и не подобрался, хотя его ладонь пару раз приподнимала резинку.

— Я не собирался с тобой спать…

Я снова попыталась сесть — на этот раз удержав одеяло у груди, распухшей от поцелуев. Но Кузьма вдруг рухнул на меня и так стиснул руками, что, думала, сломает и меня, и кровать. Нос его уткнулся в одеяло, скомканное на моем плече, поэтому я с превеликим трудом разобрала его слова.

— То есть думал, что ты не собираешься… Ну и чтобы даже соблазна не было залезть к тебе в постель, я не взял то, что нам сейчас нужно. Может, ты взяла?

Я мотнула головой и снова попыталась сесть. Он откатился на подушку и, прикрыв руками лицо, шумно выдохнул в пальцы. Я перевернулась на бок, держа одеяло у глаз, точно паранджу. И если моего лица он не видел, то я его лица видеть не хотела — взгляд нагло скользил вниз, минуя живот. Говорят, в такие моменты надо парней пожалеть, но мне себя было жалко куда больше… Он правильно расценил мое молчание. Но вот вопрос задал совсем неправильный:

— Тогда какого фига ко мне полезла?

Мне захотелось забраться под одеяло с головой, но я наоборот силой воли скинула его. Правда, всего лишь до груди — которую сейчас разрывало не желанием, а обидой.

— Я к тебе приставала? Не наоборот, разве?

— Окей, окей… Пусть будет наоборот! Я приставал! — он сел и отвернулся. Сгорбился. И я уже было потянулась дрожащей рукой, чтобы погладить, но его слова на корню убили во мне желание утешать. — Но знаешь, это как бы неправильно все на парней скидывать…

— Что я на тебя скинула?

Он обернулся — на миг, но потом все же повернулся ко мне всем корпусом и закинул на кровать ногу, больную… Во всяком случае с йодной отметиной.

— Даш, елы-палы… Мы оба виноваты, но ты заставляешь меня чувствовать себя полным идиотом. Вот скажи честно, ты рассматривала вариант, что мы окажемся в одной постели?

Я не стала кивать. Я не поняла, почему он вообще это спрашивает. Что за идиотизм…

— То-то и оно. Да, я дурак! — он встал и расправил плечи. И желание свое сумел побороть. — Я просто тебя напоил… По трезвому ты никогда бы не согласилась спать со мной. Но раз мы протрезвели, давай все обсудим, чтобы потом не было, типа, ты меня обманул…

— Ты вообще что несешь?!

Во мне все кипело желанием… Желание сорвать со стены картину и надеть ему на голову, как в хорошем итальянском фильме. И еще в морду вдобавок дать.

— Даш! — он орал, точно я стала вдруг глухой или мы были в метро. Хотя нет, в метро бы он подобное не сказал. — Я безответственный козел, и я сказал тебе это. Я не готов к каким-либо более-менее постоянным отношениям. Меня секс от случая к случаю непонятно с кем вполне устраивает на данном этапе жизни… вполне…

— Непонятно с кем, вот так даже…

Я закусила губу — только не реветь, Дашка, только не реветь!

— Да не перебивай меня хоть сейчас!

Он, точно после бега, сжал ладонями дрожащие колени — а они у него дрожали, я же это видела! — и тяжело выдохнул. Потом взглянул на меня, исподлобья.

— Мать сказала, если я затащу тебя в постель, она меня на порог не пустит.

— Почему? — буркнула я, вообще перестав что-либо соображать. Идиотская семейка!

— Потому что ты ей нравишься. Потому что она считает тебя хорошей девочкой, а хорошие девочки не спят с плохими мальчиками.

— Да почему же ты плохой?!

Я точно орала — благо у нас тут на полкилометра вокруг никого, хоть в тамтам бей. Хотя мне хотелось взять тарелки и сплющить ими башку этому идиоту!

— Потому что я безответственная скотина, я же сказал… — он снова выдохнул, выпрямился и, глядя мимо меня на картину с парусником, спросил: — Дашка, ты действительно хочешь секса со мной?

Я превратилась в статую. Мраморную. У меня ни один волос на голове не шевелился. Или шевелились все одновременно, так что я просто не замечала их движения…

— Ну скажи уже ты, да или нет?

— И еще потребуй от меня клятвы, что я ничего не скажу твоей маме…

Я не знала, чего мне в тот момент хотелось больше: плакать, ржать или секса… Я остановилась на последнем и кивнула.

— Тогда я сбегаю до аптеки. На спринт я сейчас не способен. Так что обещай, что не передумаешь… Я шучу.

— Не переживай, ты найдешь им применение в любом случае… Даже без меня.

Я отвернулась и тоже уставилась на парусник. Меня снова укачало. Это под тяжелыми коленями Кузьмы прогнулся матрас. Он ткнулся носом мне в плечо и осторожно поцеловал ямочку ключицы.

— Даш, не злись. Мы по-дурацки поговорили, но я рад, что мы поговорили хоть так. А то было чувство, что я тебя обманываю. Но маме моей не говори.

— А ты сестре не говори, — я протянула руку и, не глядя, потрепала его по волосам. — Иди. А то аптека закроется.

— Уже бегу… Можно взять твой рюкзак? Мой надо проветрить.

— Зачем тебе рюкзак? — шептала я ему в ухо, так как он не убрал своих губ с моей шеи.

— Воду купить, а не то, что ты подумала…

Он чмокнул меня в щеку и слез с кровати. Я обернулась, не заботясь больше об съехавшем одеяле.

— Я вообще-то про арбуз подумала.

— Я тоже, — улыбка у Кузьки была до ушей. — Но пожалей мою спину, хотя… Ты меня хорошо протрезвила. Я легко могу за руль.

— Не надо!

Наконец, он ушел, и я рухнула в подушки — в фильмах героини в такой ситуации хохочут или швыряются этими самыми подушками, а я могла только лежать, молча, почти не дыша. А надо было соображать… Как преподнести Кузьме маленький такой факт обо мне, который явно бы очень сильно расстроил его маму. Хорошие девочки так не делают… Блин, хорошие девочки так и останутся девочками, если не поедут в отпуск с плохим мальчиком. Только где взять плохого мальчика? Это явно не Тихонов. Хорошо же его мамочка обработала — спасибо, конечно, но блин… Вот зачем тетя Лиза влезла?! Ну кто ее просил?

Нет, я ему ничего не скажу… Узнает по факту, черт с ним, а то еще откажется. С него станется! Белую простынь жалко, но ведь отстираем, отстираем ведь? Или новую купим… Лучше пойти в ванную почистить зубы и снова умыться, хоть чуть-чуть… Только вот полоскание рта не помогло избавиться от жажды. Пить хотелось ужасно. И я, чтобы не увлекаться, отхлебнула прямо из горла. Пары глотков вина хватило, чтобы утолить жажду. Но через пять минут я снова подошла к холодильнику и нацедила в стакан все еще относительно теплой воды — хоть что-то! Поставила новый чайник. По такой жаре Кузьма выдует все, что припрет в рюкзаке…

— Ты живой?

Полу… живой… Красным-то он был весь.

— Сегодня не наш день! — Кузьма привалился к стене и выдохнул: — Их лекарня по субботам до трех работает, а завтра вообще у них выходной.

Пока я стояла с открытым ртом, Кузьма выгрузил в холодильник две двухлитровых бутылки воды и половинку арбуза.

— И в магазине ничего нет? — спросила я с вызовом.

Кузьма замер, на мгновение, потом облизал губы — не плотоядно, ему просто хотелось пить.

— В магазине я не смотрел. Я подумал, что это знак. Не надо тебе со мной связываться.

Он взял со стола чашку со своим недопитым чаем, отжал пальцами пакетик и выпил то, что оставалось на дне.

— Ты что, дурак?

Зачем я спрашиваю. Ответ-то очевиден…

Глава 39 "Помидоры"

— Даш, давай не будем начинать, а?

Кузьма злился уже в открытую, но и я не в состоянии была сейчас молчать.

— Это ты начал, не я!

Руки тряслись. Боже мой, как же у меня тряслись руки… А у него ресницы — он моргал без передышки.

— Я тебя дурой не называл! — выдал как плюнул.

И уставился мне в глаза взглядом следователя. Ничего — в гляделки я навострилась играть с покупателями в магазине, тут уж ты меня не победишь!

И верно, Кузька быстро ретировался в телефон. Там интереснее, конечно! Тема закрыта? Ну уж нет…

— Не называл? Именно за этим ты приехал ко мне на дачу. Чтобы сказать, что я дура! В мой день рождения, кстати!

Вожжа под хвост попала? Нет, это он сам подстегнул меня вожжей!

— Я приехал за машиной… — голос тихий, но все же чем-то похожий на рык.

— Да, за машиной, — прошипела я змеей, а потом выкрикнула: — Конечно!

И незаметно — куда там заметно-то, когда он вовсю тыркался в телефон — вытерла о сарафан вспотевшие ладони.

— Машина для тебя важнее людей, — плевалась я словами в полный голос. — Важнее собственной сестры!

Кузьма опустил руку — и пока опускал, я почему-то думала, что он запулит в меня телефоном, наплевав на последствия.

— Важнее сестры, да? — голос его сел. Мой, наверное, сейчас бы взвился до комариного писка, и я не стала отвечать. — Чтобы раз — ее поймали на чужой машине, и два — она по пьяни в кого-нибудь въехала. Нет, все для того, чтобы железо не поцарапала. Ну, думай так обо мне, думай… Я тоже, знаешь, был лучшего о тебе мнения, Дашечка. А ты такая же, как все. Как моя сестра… Это моя мать, дура, думала, что ты ангел! Так вот что, ангел, одна аптека в Дубровнике, работает завтра аж до двух часов дня…

Он швырнул телефон на стол — тот чуть проехался по пластиковой салфетке, но, к счастью, остался на столешнице целым и невредимым. Мои же нервы так себя не чувствовали. Был лучшего обо мне мнения… Ну, требую объяснений такому заявлению! Только требую молча… Пищать не хочу! Чего уставился-то на меня так, будто я что-то обязана сказать. Спасибо, что ли, ждет?

— Чего молчишь?

— А что я должна сказать? — так и спросила я. К счастью, почти нормальным голосом. Пусть и тихим, точно после болезни.

Да так и было — после болезни. Меня успело и в жар, и в холод бросить. А ноги точно болели. Сейчас бы сесть. Да хоть на пол. Жилка под коленкой дрожит, но ведь не схватишься за нее у него на глазах… Не схватишься!

Вместо ответа, Кузьма пожал плечами. Или скорее передернул. Потом, все так же молча, подошёл к двери в ванную и, не обернувшись, буркнул, что идёт в душ. Иди. Только полотенце не забудь… Когда выходить будешь!

А я села на стул и решила никуда не вставать. Даже за водой, которой мне безумно хотелось испить. Она из холодильника — увы, не из живого источника!

— Даш!

Я и минуты не просидела на стуле. Он душ даже не включил. Дверь не открывает. Почему?

— Я не пойду к тебе! — выкрикнула я, кажется, даже раньше, чем подумала.

— Я полотенце забыл взять… — послышалось все так же из-за закрытой двери.

Дверь-то открыта, ключ не в замке. Полотенце забыл? Ну-ну, и мозги заодно включить… Если они все же выключились, а не просто отсутствовали по жизни.

Я тяжело поднялась и шагнула к двери его комнаты. Там, помнится, на полках лежала целая стопка полотенец. Стоп, не только там!

— На стиралке в корзинке лежат чистые! Проверь! — прокричала я в зазор между дверью и дверным косяком.

В моих косяках зазоров не было, они шли сплошняком. Уже уложила его в постель, а удержать не смогла. Чего он больше боится? Что я залечу от него или что он от меня что-то подхватит?

Спина снова сделалась мокрой и, сидя под кондиционером, висевшем на стене рядом с дверью, я боялась схватить насморк. Тогда точно дам этому козлу законный повод не спать со мной. И я решила выйти на улицу… Там жарко, там только свариться можно. Вот и будет на что списать красноту!

Однако открылась не только входная дверь. Сквозняком выбило и дверь ванной комнаты. Я не обернулась — еще подумает, что это я решила присоединиться к нему в душе — и быстрее выскочила на улицу. Возвращаться и закрывать дверь не буду. Подглядывать за ним я не собираюсь. Видела уже достаточно. Захочет показать остальное, покажет…

Я пошла напрямик к помидорам. Мне не хотелось их есть — просто решила взглянуть, как они растут тут в открытом грунте. Переступила через шланг и чуть не навернулась, зацепившись за камень. Вот круто было бы еще и коленки разбить. Уже болели не только ноги, но и задница. Ну да, наверное, заранее из страха найти на себя любимую приключений… Не, не… Я — мастер косяков, и точка.

Здесь были целые заросли помидоров — и я не поняла, как Кузьма нашел здесь что-то ночью и не выколол глаз о частокол из обычных веток, к которому были привязаны жирные кусты. Помидоры почти лежали на земле, некоторые уже валялись и подгнивали. Надо сфотографировать для бабушки — для нее это явно интереснее фотографии устриц. Хотя их я не фотографировала, телефон был дома, как и сейчас. Но в дом идти опасно — некоторые еще решат, что за ними подглядывают.

Помидорные кусты поникли, пожухли — совсем, как я. Но им может помочь вода, и я пошла по шлангу в поисках краника, думая, когда же "бабушка удава" наконец прибудет уже целиком… Краник нашелся за камнем, я только нагнулась, чтобы включить его, как услышала голос Кузьмы:

— Что ты там ищешь? — вопрошал он.

Я выпрямилась. Он стоял на площадке возле входной двери. Мокрый, но шорты на нем были сухие.

— Хочу помидоры полить, — ответила я просто.

— Сжечь, ты хотела сказать. Я же душ принимал на улице. В шланге кипяток. И вообще на юге растения принято поливать ночью или рано утром.

— Учту.

К помидорам я уже не вернулась. Пошла к дому, мимо Кузьмы… Но пройти не смогла, он схватил меня за руку.

— Даш, ты обиделась?

Я взглянула ему в лицо — открыто.

— На что? На помидоры? Ты прав, я не подумала про жару…

Хотя и чувствовала ее — пришлось провести свободной рукой по шее — мало того, что мокрая, так еще и болит. Все у меня болит! Из-за него, из-за его чертова бега!

— Я не о том, — он не отпустил меня, а наоборот притянул к себе обеими руками, теперь уже за талию. — Я не сдержался… Я не… В общем… Блин, Даш… Мне жутко тяжело с тобой говорить…

— Вот и не говори…

Я потянулась назад и легко разомкнула его руки. Слишком легко — до обиды, жгучей. И быстро прошла в дом. Взять телефон и… Уйти в помидоры. Засесть в них до ночи. До самой ночи.

— Даша…

Он стоял в дверях моей комнаты, заполняя собой весь проем. Я продолжала рыться в одежде, которую впихнула не глядя в шкаф, когда освобождала рюкзак для… арбуза! Где телефон?

— Ты что-то потеряла?

— Телефон, — буркнула я, не оборачиваясь.

— Он на кровати лежит, — ответил Кузьма тут же.

Точно! Я обернулась — но кроме телефона, там лежал уже и Кузьма. Он протянул ко мне руки и сказал:

— Вконтакте подождет.

Я осталась стоять. Комната маленькая, коленки все равно упирались в остов кровати. До боли. Жуткой. Которая разбежалась по всему телу, а потом сбежалась обратно и осталась в животе, камнем.

— Я хотела сфотографировать для бабушки помидоры, — проговорила я с паузами, точно робот.

— Потом. Потом сфотографируешь, — его пальцы продолжали перебирать воздух, потому что не могли дотянуться до меня. — Даш, иди сюда.

— Зачем?! — продолжал скрипеть робот.

— Для тебя. Чтобы ты не злилась. Я нормально. Потерплю до завтра.

Я продолжала стоять, не двигаясь. Точнее у меня двигалось все — даже самый тонюсенький волосок, который я не сумела сбрить под мышкой.

— Дашуль, иди сюда…

Он взял мой телефон и отложил на тумбочку, себе за спину, чтобы я даже при большом желании не сумела б до него дотянуться.

— Зачем? — повторяла я, уже не как робот, а как полная дура. Нет, как большая трусиха.

— Потому что у нас с тобой не получается разговаривать, — говорил Кузьма медленно, все сильнее и сильнее щурясь. — Зато очень хорошо получается целоваться. Давай делать то, что у нас получается.

Глаза его превратились в щелки. Что он вообще мог в них видеть! Я уже не видела ничего — все поплыло даже перед раскрытыми глазами, кроме белых простыней, они превратились в паруса, и я была безумно благодарна Кузьме, когда он протянул руки, чтобы я перестала стоять истуканом и мой парусник потерпел крушение в его объятиях. Голова мигом утонула в подушках — я перестала дышать. Вода бурлила в ушах и растекалась по всему телу — из моря я вылезала более сухой, а из кровати мне теперь вообще будет не вылезти — увязну, как муха в варенье, в собственном соку…

— Даш, сними аккуратно, пока не порвали…

Тонкие бретельки натянулись на предплечьях до предела, и я еле сумела подтянуть их обратно к плечам, чтобы снять сарафан по-человечески…

— Все снимай…

А разве было ещё что-то? Нет ведь…

И когда я осталась сидеть, стиснув пальцами простыни, Кузьма осторожно коснулся пупка, затерявшегося на моем провалившемся животе, и оттянул влажную резинку трусиков.

— Ничего, кроме пальцев, вставлять не буду, обещаю… — прошептал он, перемещая руку под резинкой на мое дрожащее бедро. — Ты в праве мне не доверять, я тоже… не особо себе доверяю. Так что я просто не разденусь…

Он замолчал, но рука продолжала тянуть в сторону самый тянущийся в мире трикотаж — и вот он натянулся уже, точно резинка на рогатке. Если Кузьма сейчас отпустит ткань, то мне будет больно. Мне так и так будет больно. Мне уже больно. В груди, в животе, в ногах и на языке, ещё дрожащим от поцелуев. Существуют люди, которым лучше целоваться, чем говорить. Кузьма из их числа, но не я…

— Давай все же завтра… — начала я срывающимся голосом, и его палец сразу же сорвался с резинки.

Она ударила меня, точно розга. И я непроизвольно поморщилась.

— Чтобы все было по-человечески.

— По ходу, у нас по-человечески ничего не может быть, — Кузьма отвернулся, явно обидевшись. — Завтра ты меня вообще не пустишь… Передумаешь. Или что-нибудь ещё будет…

Сердце стучало в груди, в животе и в ушах.

— Тогда, — голос пропал, я шептала. — Давай сейчас. Но по-нормальному. Ну и пусть, что без презерватива…

Я еле выговорила это слово и уж точно покраснела. У меня было красным все тело. От солнца и стыда.

— Первый раз, что ли? — добавила я, чтобы потом провалиться от стыда под кровать.

Но простыни, увы, подо мной не разверзлись. И я осталась сидеть на кровати. Голая и несчастная.

— У меня вообще-то первый, — буркнул Кузьма. — Я практикую безопасный секс во всех отношениях. Ты нет? Рисковая девочка?

Ага, рисковая… Девочка. Может, просто сказать ему правду? Хуже-то уже не будет. Хуже-то уже некуда…

Глава 40 "Пуск"

— Даш, давай без дураков только… — это Кузьма сказал, пока я набиралась, да так и не набралась храбрости признаться, что у меня это по-настоящему в первый раз.

Без дураков? Или скорее без дур…

— Ты решила отплатить мне сексом за отпуск?

Приехали… Приплыли… Или просто вляпались в этот разговор, как в… В то самое, что мухи иногда меняют на варенье. Нам варенье не по карману, видимо. Даже помидорное!

— С чего ты взял?

Да, с чего? Не я полезла целоваться, а ты… И вообще… У меня затряслась губа. Так некстати! Закусила — пусть думает, что заигрываю. Только не то, что я плачу.

— Да потому что иначе у меня ничего не складывается!

Кузьма вскочил с кровати, запустил пальцы в непослушные каштановые волны и затряс головой, точно выбравшийся на берег пес.

Кобель, блин, который ищет любой повод, чтобы отказаться от сучки, уже не кобель! Хотя по-прежнему собака… Собака!

— Даш, ну елы-палы… — Одной ногой он прижал край матраса, а другой тряс в воздухе. — Этот секс нам боком выйдет, понимаешь? Мы не можем с тобой просто трахнуться и разойтись, не выйдет. Мы с тобой более чем знакомы. Мы с тобой можно сказать друзья детства…

— Мы? С тобой? Угу…

Я не могла говорить — хрипела.

— Да, дорогая Дарья. Именно так думают наши с тобой родственники. И если они все же считают, что мы с тобой спим друг с другом, то это уже не просто секс, это отношения. А у нас никаких отношений нет и быть не может! В принципе…

— Я понимаю…

Я кивнула. Как болванчик! И снова вскинула голову. Шею ломило. О как же ломило шею!

— Я знаю, что ты понимаешь. Но моя мать не поймёт. Твоя мать не поймёт… Даш, я не верю, что ты спишь с первым встречным. А я, по сути, первый встречный, который исчезнет из твоей жизни ровно через неделю, понимаешь? Нет, не понимаешь…

Он закинул на кровать обе ноги, и матрас наконец перестало трясти.

— Даш, слушай…

Кузьма схватил меня за руки. Я не стала выдирать их. Пусть говорит. Я хочу это услышать уже наконец!

— Давай скажу, как я это вижу, давай? Таська наговорила про меня гадостей, я знаю, не отрицай, — он сильнее сжал мои пальцы. — Ну и… В общем я и сам рассказал тебе про своих баб… Я не знаю, что ты решила… — Он вдруг поднёс мои руки к губам и поцеловал. — Мне хочется верить, что я тебе нравлюсь. Вот просто нравлюсь… — Мои руки снова лежали у меня на коленях, теперь уже вместе с его руками. — Ну и ты решила, почему бы нет? Море, солнце, секс… Хуже, если ты решила, что я решил затащить тебя в постель, потому что… Потому что… Кто за девочку платит, тот ее и танцует. Скажи, что я не прав.

Наверное, он смотрел на меня, но я смотрела на его пальцы — они гладили мои без остановки, точно хотели содрать загоревшую кожу.

— Ты не прав.

— Спасибо…

Он отпустил мои руки, а мне показалось, что это я держала его и сейчас он вырвался. С радостью!

— Даш… — Кузьма говорил тихо, с придыханием. — Тогда на даче я не спал. У меня была ночь раздумий. Пытался понять, насколько я… Ну…

Я подняла глаза, заинтригованная паузой.

— Взрослый, что ли… — усмехнулся он.

И улыбка вышла у него настолько заразной, что у меня вместо слез в глазах заблестели смешинки. Я не выдержала, вытерла их, и мои руки вновь оказались в руках Кузьмы, и у его губ. Но целовать мои побелевшие костяшки он не стал, а прижался к ним подбородком. И когда Кузьма заговорил, челюсть у него задвигалась ужасно смешно, точь-в-точь как у Щелкунчика. Даже зубы щёлкали… Ага, как у голодного волка. И я собственно не слушала, что он там говорил. Я смотрела на него, во все глаза, такого милого, смешного и… Дурного. Какая в общем разница, какая дурь слетала сейчас с его языка…

— И понял, что нет, поэтому хоть эта девчонка и свободна, я ее не возьму. Не дорос…

— До чего? — сделала я вид, что мне интересно.

— До отношений, дурочка…

Он толкнул меня в плечи, и я упала. Он навис надо мной, и я… Подняла руки, чтобы обнять его за шею, но он увернулся и сел рядом.

— Даш, что ты будешь делать через семь дней?

С удовольствием останусь лежать в подушках.

— На восьмой день пойду на работу.

— Я не о том… Ты будешь искать парня?

— Кузьма, что ты хочешь?

Я подтянулась и села. Подушка осталась под поясницей и лопатки уперлись в холст. Пришлось чуть отстраниться, чтобы не испортить картину.

— Я хочу, чтобы ты не искала со мной отношений. Их не будет.

Он смотрел в окно, закрытое жалюзи и занавеской.

— Я не буду посягать на твою свободу. Так и передай сестре. Таська мне сказала, что с тобой этот номер не пройдёт.

— А вы этот вариант обсуждали?

Кузьма повернулся ко мне. Всем корпусом, и я подтянула к носу коленки, чтобы спрятать грудь — так мне не понравился взгляд Кузьмы. Тяжелый и злой.

— Нет, — я пыталась говорить ровно. Я же не лгала. — Она просто решила, что я еду с тобой именно за этим. И она сказала, что трахнуть ты меня трахнешь, но на этом все и закончится.

Он смотрел на меня так, что я подавилась последним словом.

— И для тебя это окей?

— Кузьма, ты меня достал!

Я схватила соседнюю подушку и запустила в него. Как положено в фильме! И мечтала, чтобы на стене, как на экране, появилась надпись печатными буквами: конец первой серии. И я подумаю, когда посмотреть вторую. И смотреть ли вообще.

Когда подушка прилетела назад, я снова запустила ее в космос. По волейболу я всегда получала зачёт автоматом!

— Даша, ты читала Сомерсета Моэма? — Кузьма в итоге прижал мне подушкой грудь и навис надо мной этаким литературным монстром.

— Что именно?

— Не помню. Это советское издание. Было у бабушки. "Луна и грош" и "Театр", кажется, так? Могу ошибаться, двенадцать лет прошло.

— Я не читала ни то, ни другое все равно…

— И не важно. Там была тетка и у тетки был сын. И вот сын заявляется к ней и говорит: мама, у меня был первый секс. Ничего особенного. И чего только люди придают этому такое значение…

Он замолчал.

— Ты к чему это вспомнил?

Сердце сжалось. А вдруг он догадался…

— Да так… Мать его потом плакала: и не потому что сыну не понравился секс, а потому что ее мальчик вырос. Но я скажу тебе так: нихрена мы не вырастаем, когда начинаем трахаться. Мы остаёмся такими же безответственными дураками… Некоторые на всю жизнь.

Он вдруг свалился с меня вместе с подушкой. И лёг просто на матрас, прикрыв ей свою грудь. Чего там прикрывать? Мне даже свою прикрыть не хотелось. Непонятно почему… Просто в доме было жарко.

— С вами все сложнее. У вас действительно это может закончиться плохо. Потому сегодня этим делом заниматься не будем. Без обид.

— А чем будем?

— Погулять сходим. До моря, — он повернулся на бок, и между нами оказалась эта несчастная подушка. — Я говорю, до моря…

— Иди нафиг… — я и головы не повернула.

— Там не больше трёх километров будет… А у нас столько мяса на ужин… И терять калории в постели мы не сможем… Вставай, ленивая задница, пошли гулять… Ты вообще-то не в постели валяться сюда ехала…

Я приподнялась, но лишь на мгновение. Во второе я уже снова лежала… К счастью, на подушке…

— Даш…

Кузьма долго отрывался от моих губ, долго. Неужели это я не отпускала их?

— Даш, ты помнишь свой первый…

Я перестала дышать — ну какого фига!

— Поцелуй?

Я выдохнула:

— Да…

— А он у нас был общий? — спросил Кузьма, зажав мне щеки ладонями, чтобы я не увернулась от очередного поцелуя. Да разве ж я уворачивалась?

— Ты его помнишь?

— Значит, и ты не забыла… — он коснулся моих губ. Ещё легче, чем тогда, почти полжизни назад. — И я не собирался тебя трахать, честно…

— В двенадцать лет? Когда мне было восемь? — нервно хихикнула я, перебив его на полуслове.

— Дура! — выплюнул он мне в нос и поймал самый кончик зубами. — Вчера, когда поцеловал тебя перед сном. Мне просто хотелось вновь пережить то чувство… Вот после первого поцелуя взрослеешь, а секс — это так, фигня…

Он снова скатился с меня, теперь уже на пол.

— Ну ты долго будешь валяться, клуша? Тебя на свидание пригласили. На берег моря.

— Четыре километра.

— Три.

— Два?

— Один, ноль, пуск!

И он дернул меня за ноги. К счастью, голова моя осталась на матрасе — комната слишком маленькая. Этот дурак ещё локти себе о стену отбил. От чего-нибудь мужики взрослеют? Ну хотя бы чуть-чуть…

Глава 41 "Чудоюдорыбакит"

— Вот доказательство того, как полезно иногда ходить пешком! — точно воззвание выдал Кузьма и жестом Ленина указал на шлагбаум, перегородивший наш путь через километр, максимум полтора от ресторана, где официально началась наша прогулка.

Я оглянулась — береговая дорожка настолько узкая, что тут с пешеходами только мотоциклы разойтись могли. А развернуться легковушке — уж извините. Если только задом ехать по крутому бережку с километр. Я как представила такую поездочку, так меня аж мутить начало. Где был знак? Никакого знака не было! Знай и люби свой край — таков, видимо, хорватский девиз. А петляла асфальтированная тропиночка, как настоящий серпантин. Что за очередным поворотом, большой вопрос… или большая задница в виде шлагбаума.

— Посторонним с машинами вход воспрещён. Частная территория.

Кузьма шутил, потому что был пешеходом. За рулем при таком раскладе он бы матерился. А за руль я его чуть не усадила — так что материли бы меня. Но куда, куда же тогда постоянно ехали машины? Наверное, в частные дома, которые мы оставили позади минут так пятнадцать назад. Я не заметила их исчезновения, потому что смотрела на море. Оно перестало быть ультрамариновым. У камней еще плескалась голубоватая вода, а дальше, подернутое мелкой рябью, лежало сероватое море — оно хмурилось и ворчало на редких пловцов, которые ждали вечерней прохлады, чтобы переплыть бухту. Кузьма смотрел на них с неприкрытой завистью, и я поняла — не будь рядом меня, он бы бросился в воду и превратился в дельфина.

— Даш, что там?

Где? Я смотрела на горы — небо оставалось еще светлым, и зелень горных круч оттеняла оранжевую черепицу прибрежных домишек: был бы со мной телефон, получилась бы милая фотка-открытка, чтобы послать сестренке в качестве привета с морского курорта. Но телефон взять мне не дали, как не дали и отдыха ногам.

— Вот там, в воде! — добавил Кузьма, поняв, что я так и не нашла его ориентира.

За шлагбаумом начиналась территория какого-то отеля. Мы стояли напротив обнесенного забором бассейна с бирюзовой водой и пустыми шезлонгами. Только за одним столиком возле летнего бара сидела немолодая компания — по речи и неистовым взрывам хохота — пьяных французов. Впереди нас к узенькому пляжу с шезлонгами каскадом спускалось здание самого отеля, а в воде… Что было в воде, я не видела.

— Даш, ну куда ты смотришь? Вон же! — Кузьма чуть по уху мне не съездил, протягивая указующий перст прямо над моим плечом. — Водоворот. Меня глючит или это какое-то животное?

— Какое? — спросила я, найдя наконец глазами бурлящую воронку.

— Выдра?

— В море?

— Что ты меня спрашиваешь? — Кузьма съездил мне по второму уху, чтобы поставить перед носом телефон и увеличить картинку на видео. — У меня по зоологии пара была… Ну, — его тяжелый подбородок сделал воронку мне в темечке, — перевернутая, но я все равно понятия не имею, что это… Ну вынырни ты уже, чудо-юдо-рыба-кит!

Мы простояли так аж минут пять — а если быть точными, то пять минут и двадцать три секунды, ведь Кузьма снимал ролик, надеясь запечатлеть чудо, но чудо не вынырнуло, а вот я вросла в землю сантиметров на пять под давлением стопудовой головы, которая выдавала в школе знания на перевернутую двойку!

Вдруг эта голова расхохоталась — неистово. Даже громче французов. Наверное, бедные господа-отдыхающие-лягушатники подавились коктейлями и замолчали, наблюдая через прутья клетки за двумя мартышками, прыгающими у берега, то есть за нами.

— Я сегодня тупой в кубе! — воскликнул Кузьма, пройдясь телефоном мне по носу. А неуклюжий прямо-таки в геометрической прогрессии! — Похоже, это трубы из бассейна выведены в море.

— Хорошо, что не чудовище морское, а то бы я плавать не стала…

— А кто б сомневался! — теперь его рука пережала мне шею с ярко выраженным желанием придушить. — Тебе бы только повод найти от спорта отлынять или отлынить… Как будет правильно?

И он с такой силой прижался к моей щеке, что я почувствовала едва-едва пробивающуюся щетину. Ну и рот мой сплющился до невозможности произнести и слово.

— А никак не правильно, — продолжал Кузьма философствовать, между делом работаю корщеткой. — Девушка кем должна быть? Студенткой, комсомолкой… Ну, комсомолку, вычеркиваем из-за смены коммунистического строя капиталистическим, а вот спортсменка остается на веки вечные, — Кузьма крутанул меня к себе и ткнулся носом мне в нос, пробурчав: — Не может же девушка быть просто красавицей… Этого мало.

— Для чего? — откинула я голову, чтобы получить свободу, но получила поцелуй. Все в тот же нос.

— Чтобы нравиться мальчикам…

— Смотря каким мальчикам…

Нравиться этому мальчику не входило в мои планы. Нам просто не надо было прыгать в кровать при свете дня. А ночью все кошки серы. А серые кошки ему нравятся — сама видела: он их в ресторане сливками кормит…

— Мне, например…

— А какого фига мне тебе нравиться? — я теперь наоборот опустила голову, и мы столкнулись лбами. — Куда ты денешься с подводной лодки в эту неделю? А потом будем делать вид, что незнакомы. Питер — город маленький, но я езжу на метро, а ты на машине, так что мы вряд ли встретимся.

Кузьма отступил от меня, прямо к берегу и брякнул:

— Первый поцелуй, первые отношения, у меня все с тобой первое…

Я замерла, почувствовав непреодолимое желание съездить ему по морде. Если понял, так и скажи. Хватит уже недоговаривать!

— Я вообще с девушками редко по второму разу встречаюсь, а несколько дней подряд уж точно нет… А мы уже три дня вместе…

— За стенкой, — выплюнула я в его странно довольное лицо.

— И что? — он убрал руки и даже сунул их в карманы шортов. — У меня профессор с женой в общаге первые три года через стенку спали, а потом с соседями поменялись. И уже сороковой год пошел…

В моих шортах карманы были очень маленькими. Только два пальца пролезут. Но сейчас хотелось засунуть эти два пальца в рот — от медовых речей Тихонова меня тошнило. Может, надышался парами подле французов? Из меня весь дневной алкоголь вышел через пот.

— Даш, смотри!

Он больше не смотрел на меня, смотрел в воду и манил меня к высокому камню рукой. Я подошла, встала рядом, глянула вниз…

— И?

— Краба видишь? Маленького… Вон… черненький… побежал. Смотри, какой спринтер. Офигеть… От камня к камню стометровка… Хочешь достану?

Пока я соображала, что он такое сказал, Кузьма успел встать на одно колено. Я схватила его за руку с криком:

— Пошли!

— Даш, мы уже пришли. Дальше идти некуда…

Да, мы пришли. За отелем дорожка заканчивалась. Дальше шли голые отвесные скалы. Дорожка, которую девушка показывала нам на карте в музее, явно была автомобильной, шла она выше в горах, но никак не у самого берега синего, а сейчас серого, моря.

— Домой, к мясу, — сказала я весомо, уже действительно чувствуя животом голод.

Ногами я чувствовала только боль.

— Жрать, опять жрать…

Опять, когда мы ели-то?

— Какая ж ты приземленная, Дашка. Вместо того, чтобы бродить по набережным до самого рассвета, тащишь небось кавалера в кофейню… Так?

— Тебе какое дело? — выпалила я.

Его смешки уже конкретно действовали на нервы.

— Да так, просто, интересуюсь… Пошли.

И мы пошли. Только поодаль друг от друга. Это я так сделала. Засеменила ногами, но он меня догнал, обнял и еще ответил на улыбку идущей нам навстречу пожилой пары. Они в обнимку тоже — но они пара, а мы нет. Даже на семь дней.

— Даш, смотри!

Ну что на этот раз? Похож на маленького ребенка, которого в первый раз во двор выпустили.

— Это оно кажется?

— Выдра? — спросила я почти без смешка. Смотрел-то он в воду. — Что там?

Вода над белыми камушками кристально-чистая, точно питьевая из-под крана, а в ней на дне какие-то мелкие темные клубки валяются.

— Дашка, на эту дрянь я поди и наступил… Сейчас достану…

— Обалдел!

Тут моя реакция не запоздала — Кузьма даже шага к воде сделать не успел. Я вцепилась в него мертвой хваткой.

— Но ведь интересно…

— Ку-ку?

— Немного, — он улыбнулся и потянул руку из моих клещей, но я не отдала ее. — Даш, ну блин… Звезду с неба достать никак, а ежа со дна морского — пожалуйста. Для тебя…

И зачем он это добавил? Издевается? Ага…

— Я из тебя ничего больше вытаскивать не буду! — буркнула я так зло, что до него должно было наконец дойти, что хватит, баста!

— Сам вытащу… Даш, ну неужели не интересно?

— Нет.

— Как знаешь… Пошли…

Давай уже действительно на этот раз пойдем. Но дошли мы лишь до скамейки, которая стояла на небольшом выступе в море. Мы заметили ее еще по дороге туда, но на ней сидели дети. Сейчас она была пуста.

— У тебя ж ноги устали, разве нет?

Это подкол, да? Но ноги действительно устали. Обычная парковая скамейка с деревянной сидушкой и витиеватыми чугунными ножками была им очень кстати. Если смотреть лишь в правую сторону, то видишь только воду и горы — никакого намека на цивилизацию. За спиной тоже никого, ни одного прохожего. А если посмотреть налево, то… То ничего не увидишь, потому что встретившись с влажными от морского бриза губами, закроешь глаза…

Глава 42 "Оно"

— Даш, тебе чем-нибудь помочь?

Вообще-то он уже помог со стиркой, пусть и стирать было особо нечего. И в лишний раз доказал, что мужики способны полоскать только мозги. Хорошо еще спросил, есть ли у меня чего ценного в рюкзаке — а так бы засунул оба в барабан вместе с тонкими футболками. Обошлось — закидала все пляжными полотенцами. Рюкзаки постираем отдельно.

— Я могу просто из шланга их облить, — предложил Кузьма простой выход из ситуации с запуском пустой стиральной машины. — Не отожму нормально, но нам рюкзаки до конца отпуска не понадобятся. Хотя на таком солнце завтра к вечеру они уже высохнут.

— Давай уж в машине постираем…

А сейчас я предложила ему поставить тарелки. Тут уж ему точно ничего не напутать. Еду я погрела в микроволновке на блюде. Он накрыл стол во дворе, потом сунулся в холодильник за красным вином и обнаружил красный арбуз.

— Будем есть прямо ложками или порезать на кусочки?

Я вообще-то думала, что нам хватит фруктов с рынка. Но, наверное, половинку арбуза лучше не оставлять до завтра.

— Разрежь пополам. Справимся ложками. Как хрюши, — поспешила я добавить, чтобы этого не сделал он.

У Кузьмы "хрюша" была бы в единственном числе, а на самом деле нас тут таких определенно двое.

За столом мы не говорили. Ели молча. Пили тоже. Даже, кажется, не смотрели друг на друга. И точно спасением на телефон Кузьме вдруг пришло уведомление. Он схватил айфон так резво, что чуть не перевернул недопитый бокал. Свой я держала у рта, тянула по глотку и в нагрузку к арбузу вино не казалось ни кислым, ни терпким.

— Фу… — Кузьма выдохнул и отложил телефон. — Прислали напоминалку про завтрашний фри-тур. Да, ты помнишь, что должна напомнить мне купить футболку с Модричем?

Я кивнула, хотя благополучно забыла про хорватского футболиста.

— Боялся, что по работе. Не хочу работать сегодня. Да и с телефона это неудобно. Но третий день и я никому не нужен. Это пугает…

Я молча цедила вино. Из арбуза я уже все выковыряла — ложка плавала в корке, как в бассейне. Сейчас допью вино и вылью в бокал сок. Но Кузьма опередил меня. Просто забрал корку и выпил через край. Свинья! И козел! Как сделал прежде со своим куском.

— Я вообще-то тоже хотела сока…

— Извини. Надо было сказать.

— Надо было догадаться! Что ты не один…

— Ты мне об этом непрестанно напоминаешь…

И он схватил с тарелки фигу и целиком сунул мне в рот — заткнул, но я вытащила кляп, не откусив.

— Знаешь, сделай себе напоминалку в телефон. Про футболку!

— Боже мой… — Кузьма откинулся на спинку стула и закинул ногу на соседний. — Мэри Поппинс недовольно фыркнула… Чего ты злишься? Последний арбуз, что ли? Завтра купим еще. Потом видела бы ты, какие там мухи над фруктами летают, жирные-прежирные, вообще арбуз бы не ела…

Я стиснула губы, чтобы молчать. Но меня спасла стиральная машина, тоже фыркнув, звонко. И я пошла за бельем. Можно было унести его в руках, но я вынула из пластиковой корзинки всю бытовую химию, составив рядком за машиной, и, сунув ее под мышку, вышла во двор.

— Подожди, — Кузьма присел подле сушилки и поправил кирпичи, придавливавшие ей ножки, чтобы не уносило ветром. А ветерок уже был. Легкий. — Теперь вот вешай.

Помощь не предложил. Ну и отлично. Ушел бы уже к себе и уткнулся носом в стенку.

— Завтра в восемь встаем, да? — решила уточнить я. — Надеюсь, не пятнадцать минут на вылет?

— Двадцать. Какая разница… Пойду запущу на короткий цикл рюкзаки. В твоем точно больше ничего нет?

Я пожала плечами.

— Кажется днем все вынула. Проверь.

Он ушел в дом, и я облегченно выдохнула. Как-то с ним стало тяжелее, чем в первый день. Говорить не о чем, руки распускать нечего. Близость спальни его явно нервировала, и он бросил обниматься еще до перехода через ночную дорогу. Цикады безбожно трещали, но внутри дома, с ним наедине, наэлектризованный воздух лопался еще громче. Я налила себе немного вина, доела фигу и с бокалом ушла на шезлонг, который стоял за углом у главного входа.

— Ты что спряталась? — подошел ко мне Кузьма минут через пять. — Я тебя звал.

— Я не слышала, — солгала я.

— Угу… Сейчас вернусь.

И он пришел со своим недопитым бокалом, занял второй шезлонг и вытянул ноги. Я следила, как шевелятся его пальцы, точно на пианино играют, и не нарочно переняла игру. Мои двигались не так быстро. Кузьма, видимо, заметил мои манипуляции и перекинул правую ногу ко мне на шезлонг. Я перестала дергаться, замерла, а его пальцы продолжали двигаться уже поверх моих.

— Можешь поспать завтра лишние пятнадцать минут, — сказал он вдруг, протягивая ко мне руку, которая быстро нашла зазор в футболке и сжала горячую кожу, проверяя объем талии. — Перелезай ко мне.

— Шезлонг не выдержит, — хотела отшутиться я, но пришлось хихикнуть, потому что Кузьма вдруг защекотал меня. — Кузь, прекрати. Я боюсь щекотки.

— Я помню… Думал, вдруг переросла… Ну иди ко мне…

Его рука проползла подо мной и стиснула уже другой бок, теперь еще более горячий.

— Кузь, не надо…

— Надо, надо… Иногда полезно по вечерам заниматься стиркой. Смотри, что нашел у тебя в рюкзаке.

Я чуть повернула голову — между пальцами у него блестел заветный квадратик.

— В самом дальнем кармашке спрятался, уж и не помню, с какого времени. Один-одинешенек. Поэтому всего лишь пятнадцать лишних минут сна. Пошли?

Сердце ухнуло в пятки, и пальцы на ногах снова зашевелились — на этот раз не подыгрывая Кузьме, а чтобы удержать сердце, и оно не вывалилось бы на цементные плиты. Я опустила глаза, почти зажмурилась, поэтому не видела, как он присел, лишь услышала, как скрипнул шезлонг. Взгляд мой покоился на цветке — на него сверху капала вода из кондиционера, и поэтому вокруг горшка образовалась огромная лужа.

— Его не зальет? — спросила я шепотом, гадая, что же это за цветок. — Я про герань…

А может это и не герань вовсе.

— Так нормально?

Он не просто подвинул горшок. Он еще и воду из блюдца вылил… Или как это корыто там под горшком называется…

— Прошу! — Кузьма распахнул передо мной входную дверь.

Та оказалась открытой. Он ее не закрыл. И ключа не было в двери.

— Где ключ? — спросила я машинально.

— Боишься, что тебя украдут? — он смеялся. — Не украдут. Не отдам.

Он хлопнул дверью — помог кондиционер. Мне же он не помогал. Мне было жарко, душно и неловко. Хотелось в туалет. Чертов арбуз!

— Даш, ну чего ты?

А я уворачивалась от поцелуев — впервые.

— Не хочешь?

Он держал меня взглядом сильнее, чем если бы стиснул щеки ладонями.

— Хочу… — прошипела я пересохшим ртом. Вся влага скопилась внизу живота. — В туалет. Арбуз.

Он отпустил меня. Даже подтолкнул.

— Как по Хазанову, прямо… — Кузьма расхохотался, а я улыбнулась, одними губами. Они почему-то никак не разлеплялись. — Иди. А я пойду помидоры полью.

Мой рот наконец открылся.

— Сдурел? Я быстро…

Теперь он расхохотался в голос.

— Из другого шланга!

Теперь ржала и я. Как конь. Нет, как кобыла! Блин, сейчас трусы станут мокрыми.

— Фотографировать не буду, темно.

А я уже и забыла. А он все помнит. Блин…

Я хлопнула дверью, а та снова попыталась открыться. Наглая! Хорошо, что помидоры росли далеко от дома — у меня случился просто водопад, а это я еще не допивала арбузного сока. Но была красная. Черт… Какая же я красная… Нажала чуть-чуть на кожу — даже на тон не побелела. Ополоснула лицо — не помогло. Схватилась за зубную щетку. Как раз в тот момент, когда вошел Кузьма. Дверь-то я не закрыла.

— Мне побриться?

Я кивнула. Еще пять минут… лишних. Нет, не чтобы передумать, а чтобы набраться смелости.

— Ты ко мне или я к тебе? — спросил он, намылив щеки. — Встретиться на середине не получится. Там стена.

Я прыснула со смеха. Нервно. И еле пропыхтела:

— Ко мне.

Он кивнул и схватился за бритву.

— Не смотри под руку. Порежусь.

Я отвернулась, но не ушла. Лучше уж у стола стоять, чем сидеть, сжавшись, на кровати. Или…

— Даш, что ты делаешь? — крикнул Кузьма из ванной.

— Со стола убираю.

Да, я это делала. Машинально. Трясущимися руками. Умоляя себя успокоиться. А то прямо Бегемот какой-то, тот, что боялся прививок. Раз и все. А я уже, кажется, белая, желтая, серобуромалиновая в крапинку…

— Даш, давай потом запустим машину… — Кузьма стоял у меня за спиной. — Не хочу, чтобы она шумела…

Я осталась стоять. К нему спиной. Держась за ручку посудомойки, чтобы не упасть. Но когда почувствовала его руки на голой груди — сдалась, и футболка мягко соскользнула с пальцев. Потом его пальцы нашли пуговицу на шортах, которую я с таким трудом недавно застегнула. У него она слишком легко вышла из петельки. А у меня даже ноги тряслись, когда я переступала через две упавшие на пол тряпочки. Его руки исчезли. Краем глаза я видела, как на спинку стула легла его футболка и следом скомканные шорты и…

— Забыл.

Он вновь схватил их и сунул руку в карман. Я обернулась. Заставила себя встать к нему лицом, но он тут же спрятал блестящую обертку у меня за спиной, прижимая твердой рукой мою грудь к своей. Но она не прижалась — между нами, точно копья, стояли мои соски. Впрочем, не одни они мешали единению наших тел. Но целоваться мы могли, и за поцелуями я не заметила, как мы оказались в спальне. Темно, но комната крошечная — мимо кровати не упадешь. Но мимо подушки я все же упала. Но я ведь пришла сюда не спать… Спать не на подушке.

Я гладила Кузьму по волосам. Это оказалось так же легко, как и на скамейке у моря. Его вихры будто созданы для того, чтобы их гладили.

— Как хорошо, что ты редко стрижешься, — прошептала я ему в самое ухо.

— Что?

Он приподнялся надо мной и заморгал. Я это как-то увидела… Ах да, на кухне же горит верхний свет.

— Ничего…

И я прижалась губами к его шее — мокрой, как в море. Но он снова отстранился, уже со стоном.

— Не делай этого никогда. Это слишком приятно. Понимаешь, слишком…

Я не понимала. Ничего. Чего он тянет? В моем пупке уже скоро будет дырка. Хотелось сказать в ответ — слишком долго, но он закрыл мне рот поцелуем. Ничего, догадался сам… Его рука скользнула по моей груди вниз, вернула свободу несчастному пупку, но сама потерялась там, где ждали совсем не ее… Я заскребла ногами, точно краб, и даже ударила коленкой, когда его рука почти полностью утонула во мне. А вдруг?

— Даш, ты чего? — Рука скользнула вверх и сжала мне грудь. — Я делаю что-то не так? Скажи!

Но я молчала, хотя еще способна была шевелить распухшими губами.

— Даш, я просто чувствую, что меня с этими нашими играми надолго не хватит… Ты не целуй хотя бы меня, ладно?

Я кивнула. Два, а то и три раза… Меня трясло, всю… И я потянулась к одеялу, но Кузьма прижал его локтем, расправляясь с упаковкой. Скорей бы, скорей бы уже это закончилось… А он все сидел и сидел ко мне спиной, сгорбившись. И я вскочила и повисла у него на шее…

— Сказал же, не целуй!

Да я едва дотронулась губами до его мочки, а он уже опрокинул меня на спину, снова мимо подушки. Я не знала, где она была — может на середине кровати, а может это я наоборот была там. Ступнями я чувствовала лишь скомканную простыню, коленками сжимала ему бедра, а он сжимал пальцами мою грудь, точно боясь, что она раздуется до размеров воздушного шара и поднимет нас к потолку. На потолке уже были мои глаза. Я не хотела смотреть ему в лицо. Я боялась, что эмоции будут слишком сильными, и обезобразят мне лицо. Я закусила губу еще раньше, как почувствовала горящей кожей прохладу резинки.

— Даш, ты чего вся сжалась?

Я приподняла голову и встретилась с его глазами и носом. Он был влажным, или эта капелька скатилась с моего?

— Ничего…

Мои ноги будто окаменели, и я едва-едва ими шевелила.

— Стучусь, как дурак, в закрытую дверь…

Он схватил мои губы, не дав ответить — заходи. Это прозвучало бы глупо. Лучше вообще ничего не говорить. Говорить будем после, по факту… Я не отвечала на поцелуй, он просто зажал мне рот, а потом отпустил — тогда я выдохнула так тяжело, будто вынырнула из моря. Грудь тоже получила свободу от его рук и вздымалась, как разбушевавшийся вулкан. По ее склонам стекала лава, вниз, к его рукам, которые теперь воевали с моими коленками. Я потянулась к его шее, но руки тут же соскользнули по плечам и стиснули его локти — сразу, как его пальцы встретились на моей талии, тащя меня вниз, в бездну…

— Ты что?

Но я стиснула зубы, вскинула подбородок и зажмуренными глазами уставилась в потолок. Он ничего не понял. Только бы ничего не понял… До самого конца.

Я отпустила его локти, вцепилась в шею, потом в волосы, вжимая его голову себе в шею. Он сжал зубами мочку, и я вскрикнула — разрешила себе наконец открыть рот. Внутри все горело, но боль отдавалась уже где-то в лопатках, сдавленных его пальцами.

— Извини, не хотел, — его губы остановились на моем дрожащем подбородке. — Да не сжимай ты меня так…

А я ничего не делала. Мои ноги даже не касались друг друга. Они дрыгались в воздухе, как и мартышки. Я не открывала глаз. Мокрых… Ну почему я плачу, ведь не собиралась…

— Даш, да в чем дело?

Он замер, зато сжал мою шею и поднял голову. Я открыла глаза. Полные слез.

— Даша…

Я зажмурилась.

— Даш, что я сделал? Мне казалось, ты готова… Тебе резинка трет? Поэтому ты хотела без? Да не молчи ты! — он даже затряс меня, но я продолжала молчать. — Да ну тебя нафиг…

Он отпустил меня, и я рухнула. Он тоже рухнул, рядом. Краем глаза, краем уха, я видела, как он стянул резинку, скомкал, встал и ушел. Но не было его всего секунду. Или две. Он явился вместе с ярким светом, и я снова зажмурилась. А когда открыла глаза, он продолжал стоять с рукой на выключателе. Я подтянула к животу ноги и замерла.

— Это ведь не месячные, да?

Вместо ответа, я уткнулась лицом в мокрую простынь. Какой же мокрой она была!

— Даша, что ты сделала?!

Он рванул меня на себя, усадил и — мне показалось — хотел врезать. Расплющить мне нос с таким же удовольствием, как до того целовал. Я зажмурилась, стиснула колени, локти и все, что еще само не сжалось во мне.

— Дашка, тебе больно? — его рука скользнула мне на щеку.

Горячая рука, только она не высушила слезы.

— Даш, скажи, что я сейчас могу сделать? Даш, хочешь вина? Хочешь в душ? Хочешь… Да скажи уже хоть что-нибудь! — заорал он и с остервенением затряс мое безвольное тело.

А я упала ему на грудь и только громче заревела.

Глава 43 "Тост"

— Даша, ну пожалуйста… Даша, ну нельзя так… Даш, я сейчас зареву вместе с тобой!

Я уже почти не плакала, только всхлипывала, просто не отстранилась — все никак не отстранялась — от его груди, где сердце бежало марафон. Бой своего я не слышала, к ушам кто-то будто приложил морскую ракушку.

— Даша, все… Отпусти меня, я принесу тебе воды.

Мои руки упали на простыню и сжали ее. Матрас скрипнул, пол тоже. Кузьма вернулся быстро, притащил стакан и целую бутылку воды. Зажал стакан коленями и зубами отвернул крышку.

— Пей!

И я пила. Из стакана, а сам он пил прямо из горлышка. Жадно, так жадно, что выдул больше половины бутылки.

— Теперь вина? — спросил он, пытаясь не опуститься взглядом с моего лица на грудь. Или ниже, на сведенные вместе колени.

Я замотала головой.

— Таблетку?

Я снова мотнула головой.

— Спать?

Я кивнула.

— Отнести тебя в душ?

Я уставилась ему в лицо. Молча. Ляжки слиплись. Приклеились друг к другу намертво размазанной по ним кровью. Кузьма забрал у меня стакан и поднялся. Мой взгляд поднялся вместе с ним, чтобы не уткнуться в пах.

— В душ и ко мне в кровать. А здесь завтра приберем. Когда вернемся из Дубровника. Идет?

Я кивнула и чуть скосила глаза — пятно небольшое, но могло просочиться на матрас.

— Надо сейчас… постирать, — буркнула я.

— Надо было раньше, — перебил Кузьма так же тихо, — полотенце подложить.

Я закрыла глаза и опустила голову.

— Вставай и иди в душ. Я тебе сейчас воду настрою. Можешь с головой. Там фен есть.

Я закивала и дождалась, когда он уйдет, чтобы встать. На всякий случай взялась рукой за стену, но меня не качало. И коленки больше не тряслись. Я сделала шаг и случайно поддала ногой забытую Кузьмой бутылку. Та оказалась не до конца закрытой, и по полу растеклась лужа. Пришлось бросить на пол простыню.

— Даш, что ты делаешь? Иди в душ, я сам…

— Я воду пролила…

И теперь восседала с бутылкой на куче белого белья, точно флагоносец какой-то.

— Даша, Даша…

Он просунул мне руки под мышки и поднял с пола, но не отпустил — так мы и простояли друг против друга, голые и… Честно, не знаю, что было в его глазах. Вернее, не хотела знать. Но вот в поцелуе, с которым он вдруг вжался мне в губы, была боль… Она пришла от него ко мне, прокатилась по всему телу и осталась лежать раскаленным камнем между ног. Точно сгусток лавы, и вот лава потекла по ногам и парой красных пятен осталась на горе поверженных простыней.

— Даша, Даша…

Кузьма подхватил меня на руки вместе с бутылкой и аккуратно донес до ванной комнаты. Я снова вся сжалась, но не от близости его тела, а от близости стен. Для любовных игр дом нужен еще больше. Дворец или, на крайний случай, чистое поле. А сейчас мне нужно хотя бы чистое тело. И не только мне. Но Кузьма, сунув меня под теплый душ, схватил тряпку, пару каких-то спреев и ушел, не заботясь о том, что совсем не одет.

Я усердно намылила все тело и голову, потом встала надолго под теплые струи, а затем все так же долго проверяла воду на кристальность, прежде чем вытереться белым полотенцем. К счастью, оно так и осталось белым. Фу…

Кузьма вытащил из стиральной машины рюкзаки, как-то странно взглянул на меня, жавшуюся с феном к раковине, и сунул постельное белье в барабан.

— Напомни завтра достать.

Голос сухой, даже злой. Видимо, матрас не особо поддался чистке. Но я не стала это проверять. В кухне уже работала посудомоечная машина, и я прошла к Кузьме. Кровать идеально застелена. Я сложила полотенце на тумбочку и осторожно откинула край одеяла. Можно было не спешить. За стенкой вовсю лилась вода. Потом включился фен. Я запустила руки в спутанные волосы и решила не вставать за расческой. Подождут до завтра. Просто лежала и смотрела в потолок, прислушиваясь к телу — внизу все горело и ныло. Если до завтра не пройдет, то какая к черту пешеходная экскурсия…

— Ты в порядке?

Я кивнула. В кухне продолжал гореть свет. Значит, Кузьма еще уйдет. Он пришел одеться. Бросил на край кровати мокрое полотенце, голым полез в шкаф за трусами, одетый вышел, захватив с собой и мое полотенце. Зашаркал сандалиями, хлопнул дверью — видимо, пошел повесить полотенца на улицу. Вернулся, выключил свет, лег в кровать. Молча. Потом также молча из нее вылез. Вернулся в кухню, в темноте открыл холодильник, потом уже зажег свет, звякнул бокалами, вернулся в спальню.

— Отмечать будем? — спросил он, присев на самый край.

Я тоже села, но в подушках. Тогда он дополз до меня, помогая себе согнутой в локте рукой. Я поспешила забрать бокал, но не пригубила. Ждала тоста? Нет, боялась захлебнуться под взглядом Кузьмы. Такого взгляда у него на моей памяти еще не было — не насмешливого, не злого, а убитого какого-то.

— И пробьют равнодушно часы первый час твоей женской судьбы… — пропел он, вернее прошептал, уткнувшись в бокал, а потом отпил из него, так и не чокнувшись, точно за покойника.

— Ты знаешь песни Петлюры? Странно…

Да нет, ничего странного не было. Там была другая строчка: "И когда ты, глупышка, поймешь, что была мне совсем не нужна…" Нет, я не заплачу, я специально за этим ехала. Я этого хотела.

— Вообще-то вы с Таськой это слушали, нет? На старом кассетнике, у мамы нашли…

— Да, было… — выдала я упавшим голосом. Как же давно это было. — Ну и память у тебя, Кузя. Обзавидуешься.

— Что тебе еще во мне нравится? — он смотрел с вызовом. С неприкрытым.

— Ничего, — едва слышно прошептала я.

— А что, больше не с кем было?

Кузьма выплюнул это с такой злостью, что у него задрожала рука, державшая бокал, и еще чуть-чуть и пришлось бы менять и эту постель.

Я вцепилась зубами в бокал. Вино едва касалось зубов и не попадало в горло.

— Ты можешь уже ответить в конце-то концов?!

И он вырвал у меня бокал. И снова только чудом вино не вышло из берегов. А вот Кузьма вышел. Из себя. Он поставил наши бокалы на пол и коленями забрался на кровать, схватил меня за плечи и так их сжал, что я с трудом не пискнула.

— Потому что я хотела сделать это с тобой! — вышел не крик, не писк, но и нормального голоса от себя я не дождалась.

— Почему? — точно выплюнул мне в лицо Кузьма. — Если я тебе не нравлюсь.

— А если мне никто не нравится! — теперь я, увы, пищала, но надо было говорить дальше. Только бы руками не начать махать! — Сколько можно ждать принца, а? Ты ведь даже на секунду не предположил, что я могу быть девственницей. У меня сестре всего пятнадцать, а она с парнем давно замутила. А я все ждала чего-то…

— Чего?

— Да ничего… — я опустила глаза. — Просто некогда было. Учеба, работа… А кто рядом крутился, от того тошнило.

И сейчас мне точно было тошно…

— Сосед? — не унимался Кузьма.

Я кивнула.

— Но почему не сказала, что у тебя в первый раз?

Я не поднимала глаз.

— Ты бы отказался.

— Значит, все-таки я не такой уж и козел в твоих глазах…

Я наконец подняла голову. Почему у Кузьмы глаза вдруг сделались черными?

— Ты никогда козлом и не был. Я не осуждала тебя. Ну не хочешь ты ни с кем встречаться, твое право…

— И что мне теперь делать?

Я затрясла головой, до звона в ушах.

— Ничего! Мы никому ничего не скажем. Ну… или скажем, что расстались. Мои думают, что мы встречались. Но десять дней тет-а-тет могут перевернуть все… Кузя! — почти закричала я, когда он так ничего и не сказал. — Ну в чем дело? Ну почему… Почему ты не можешь относиться ко мне, как к любой другой девчонке?

— Потому что я тебя слишком долго знаю.

— Три дня, — буркнула я, хотя хотелось — и требовалось — сказать это с улыбкой. — Кузя, мы не друзья детства. Мы даже совсем не друзья. Ну, забудь, что это я… Ну, представь, что ты просто девчонку с улицы с собой в отпуск притащил, и вы расстанетесь с ней в аэропорту.

— А мы расстанемся? — с неприкрытой надеждой спросил он.

Бедный, как же он испугался…

— Да, расстанемся. Не бойся.

— А я не боюсь, — фыркнул он и нервно передернул плечами. — Я даже не кончил с тобой. И, кажется, не кончу никогда…

Он отвернулся. Я хотела протянуть к нему руку, но не смогла. Сердце сжалось от боли сильнее, чем живот. И причиной боли был стыд.

— Кузя… — голос мой дрогнул. — Прости меня. Я не хотела…

— Да кто на дур обижается… — он нагнулся и поднял с пола бокалы. — Только дураки.

Он всучил мне мой, полный.

— За твой правильный выбор, — ударил он по моему бокалу своим и пояснил для особо умных: — Чтоб ты в следующий раз сделала правильный выбор. Принцы давно вымерли. Но нормальные мужики живут и здравствуют. Не такие, как твой Андрей.

— Ты даже имя помнишь?

Я так и не пригубила вина, просто расплющила по стеклу губы.

— Помню. Ты же сказала, что завидуешь моей памяти.

А вот я не помню, чтобы называла этого козла по имени… Но, может, забыла…

— Давай пей. Я все равно подниму тебя завтра в восемь. Хотя… — он вдруг замялся. — Могу один на тур пойти и мамин подарок отдать тоже могу один.

Кузьма осушил свой бокал и уставился на меня своим ужасным взглядом. Я начала пить, без остановки, глотая каплю за каплей самое ужасное вино, которое я когда-либо пила.

Кузьма вырвал у меня бокал, когда я протянула ему пустой. Ушел на кухню, вымыл посуду, выключил свет и вернулся в кровать. Лег на самый край и отвернулся. Я тоже отвернулась. Подтянула ноги к животу, обняла подушку и уснула, как ни странно, очень быстро.

Глава 44 "Кофе"

— Даша…

Я подскочила с подушки с криком:

— Уже восемь? — и тут же уставилась на бумажный стаканчик, маячивший прямо перед моим носом. — Что это?

Понятно, что — по запаху понятно!

— Кофе! — Стаканчик качнулся. Это Кузьма поднялся с колен. — Все ещё кофе. Твой.

— Откуда? — спросила я, сгребая с лица волосы, которые нечесаными паклями топорщились в разные стороны.

— От верблюда! — Но Кузьма точно улыбался. — Сбегал к нашим хорватам.

— Сбегал? — переспрашивала я, как полная дура.

— Сбегал. Попросил налить не до краев.

— Зачем? — волосы ни в какую не желали оставаться за ушами.

— Чтобы не расплескать. Не знал же, что ты решишь на самом финише вышибить стакан у меня из рук.

Я села, даже ноги спустила и, плюнув на волосы, протянула руку за стаканчиком. Горячий. Кузя быстро бегает. Но…

— Который час? Они открываются в восемь.

— Приходят на работу они раньше. Упросил сварить кофе, чтобы я мог подать его в постель студентке, некомсомолке, спортсменке и просто красавице… Ну… — он провёл рукой по моим волосам. Так нежно… — когда она причешется. И парни меня поняли. А теперь хочешь правду?

В шортах и майке он выглядел как обычно, но ведь теперь он не мог быть обычным…

— Я не спал всю ночь и теперь не знаю, как сесть за руль. Пей давай… А лучше перебирайся за стол. Можешь голой. На столе остатки былой роскоши. Кусочки кексов и пирога. Ну и фрукты. Что-то я вчера не додумался купить нам по йогурту.

Он развернулся и почти вышел, когда я позвала его назад:

— Кузя, почему ты не спал?

Он медленно повернулся и так же медленно просканировал меня взглядом.

— Догадайся с трёх раз.

Я сжала губы, потом все же раскрыла их, но не для того, чтобы высказать глупое предположение, а для того, чтобы сделать обжигающий глоток капучино. Когда же я наконец проглотила кофе, Кузьмы в комнате уже не было. Тогда, отставив стакан на тумбочку, я замоталась в простыню и вместе с кофе выползла на кухню. По телевизору шли новости на хорватском, но я не вслушивалась, хотя ухом улавливались знакомые слова, особенно в рекламе шампуня. Моя "коса" оставалась непричесанной и местные новости из уст Кузьмы меня интересовали в это утро куда больше мировых.

— Ты действительно не можешь ехать?

Он смотрел исподлобья и не отвечал. Тогда я добавила:

— Может, не поедешь? Потом встретишься с маминой подругой… На неделе…

Я говорила медленно, хотя думала, что говорю быстро. Кузя не выдержал и перебил:

— Даш, я окей. Если ты не можешь ехать, я пойму.

Я вся сжалась. Даже, кажется, втянула голову в плечи.

— А ты хочешь, чтобы я с тобой поехала? — спросила я с большой опаской.

— Очень хочу! — не дал даже договорить мне Кузьма и протянул кусочек пирога прямо к моему рту. — Кусай уже, акула. Ты очень больно кусаешься.

Не став разбираться, о чем он говорит, я просто стала жевать. Кузьма только кофе пил. Слишком долго. Что у него там в стаканчике осталось? Да ничего. Он просто составляет мне за столом компанию. Я задвигала челюстями ещё быстрее.

— Могу идти! — подскочила я и юркнула в ванную чистить зубы.

Идти я действительно могла. Живот малость тянуло, но не сильнее, чем при месячных. Ноги ныли в основном в икрах, от бега и совсем чуть-чуть в ляжках. Может, опять же от бега.

Я спустила тогу из простыни к поясу, чтобы дать просохнуть дезодоранту, и спокойно драила щеткой зубы, когда Кузьма открыл дверь, без стука, и не вошёл.

— Что? — спросила я скорее взглядом, чем ртом, полным пеной.

— Просто смотрю на тебя. Нельзя?

Можно, конечно. И я пожала плечами. Скорее для себя — удивительное дело, я не чувствовала перед ним никакого стеснения. Ну, кроме стыда, за неудачный секс, но своего обнаженного тела я совершенно не стеснялась. И даже не вспомнила про отсутствующий в замке ключ.

— Пойду брошу в машину воду…

И никуда не пошёл.

— Нет, сначала зубы почищу…

Я подвинулась. Нет, сначала он… Сначала он все же вытащил из стаканчика зубную щетку, но тут же бросил и схватился… За меня. Он стиснул меня так, словно я была тюбиком, в котором пасты осталось совсем чуть-чуть и совсем на дне.

— Кузя…

— Молчи, дура…

Он приклеил мои уши к затылку, затем стянул волосы в пучок, и все это — не отрываясь от губ.

— Ну почему ты вчера промолчала? Почему?

Я думала, он снова начнёт вытрясать из меня душу, но нет, на этот раз он просто гладил меня по плечам. Как кошку. Да, как кошку, которую гладят, чтобы успокоиться самому.

— Дашка, Дашка…

И больше ничего не сказал. Только толкнул в сторону.

— Пошла вон. Не мешайся. Так никогда не выйдем.

Простыня волочилась по полу, но я так и доволокла ее до его кровати, не подобрав, а потом пошла к себе. Матрас оставался мокрым, но без пятна. Надо же было так… Я стащила с вешалки полосатый сарафан. Посаженное случайно пятно я замыла в тот же вечер, а так он нормальный, потом не пахнет, я проверила. Теперь надо было привести в порядок волосы. Они, увы, не желали приводиться в порядок ни с помощью расчески, ни с помощью пальцев. Как и мысли. В итоге я заколола их наверх и схватила очки. Мысли я оставила при себе в полном хаосе.

— Надо будет тебе шляпу купить, — заявил Кузьма, кидая бутылку с водой на заднее сиденье Мерседеса.

Я кивнула. Ага… Зачем? Чтобы хоть немного соответствовать его вкусу, что ли? Пожалуй, что так…

Машину трясло на камнях. Все, как обычно. Только Кузьма не был обычным: развязным и насмешливым. Он был зажатым и серьезным.

— Станет плохо, скажи, — буркнул он, не повернув ко мне головы.

— Почему мне должно стать плохо?

Он пожал плечами, все так же глядя строго перед собой.

— Откуда мне знать…

И вовсе замолчал.

— Голова немного болит, — призналась я тихо. — Из-за вина или жары.

Он снова кивнул, даже промычал что-то для большей убедительности, намертво приклеившись взглядом к дороге. Так мы и ехали молча минут пять, десять, пятнадцать. "Водителя во время движения не отвлекать… разговорами", да какие у нас разговоры, мы — антиподы, ничего общего, кроме первого поцелуя. И то, разве же это был поцелуй! Так, промахнулись щекой…

Глаза защипало… От солнца, ага… За темными стёклами! Пусть очки скроют слезы. Да что же это такое?! С чего это я опять реву?!

— Даш…

Он позвал тихо, а я чуть не подпрыгнула, точно мое собственное имя хлыстом прошлось по спине, вжатой в мягкое кожаное кресло Мерседеса.

— Что хочешь делать в отпуске?

Я чуть солеными слюнями не подавилась.

— В плане?

— В прямом! — и Кузьма тут же понизил голос до нормального: — Культурную программу мы сегодня закончим. И я, честно, не знаю, что тут еще есть. Ну, кроме туров на виноградники… Но у нас виноград висит над крышей и холодильник забит вином… Можем поехать в пещеры, если хочешь. В Боснию… Потому что в аэропорту Дубровника пещера закрыта, я уже проверил…

— Кузь, — он замолчал, точно его из сети выдернули. Так же резко, как приемник. И я продолжила тихо: — Здесь есть море, чего еще в отпуске надо…

Я побоялась повысить голос в знак вопроса из страха, что Тихонов со зла брякнет — секса. Но он промолчал. И, может быть, вообще об этом не подумал. Но он о чем-то думал и очень-очень сосредоточенно. Не о вине же… Вернее, о вине, но не из винограда. Но какая у него вина-то… Я ведь сама этого хотела и получила. Ну, может, не совсем нормальным образом, но…

— Кузь, — он снова дернулся. Прямо как я, когда он позвал меня после длительного молчания. — Не надо меня развлекать. Ты приехал бегать, вот и бегай. Ты собирался вдоль соляных разработок в Стоне пробежать, забыл?

— А ты? Ты побежишь со мной? — он бросил на меня быстрый взгляд. — Сможешь? Или вернее — захочешь?

— Захочу! — ответила я тут же, почти выкрикнул. И он снова вздрогнул. — А вот смогу ли… Ну… — я потерла коленки. — Ноги же пройдут, ты сам сказал дня через три… Но я могу ходить, могу…

С этим обещанием я погорячилась. Когда мы вышли из машины, и я сделала пару шагов к лестнице, ведущей из подземного гаража в город, ощущения были не из особо приятных, но я ничего не сказала Кузьме. Он и так запарковался на самой дорогой парковке у самых городских стен, чтобы мне было недалеко идти. Да еще и втиснулся в единственно-свободное место, куда поместиться могла только игрушечная машинка.

На улице было жарко — никто небесный кондиционер не включил, и я позавидовала тетке, идущей по тротуару с китайским бумажным веером в руке. А потом ужаснулась предстоящему маршруту — пешеходная улочка превратилась в пешеходную лестницу. Дорожка, чуть шире той, что вела нас от дома к пляжу, сплошь состояла из каменных ступеней. И пусть сейчас надо было всего лишь спуститься — о возвращении к машине я даже думать боялась — каждая ступенька все равно всаживала мне в живот по игле, хуже морского ежа! Даже свешивающаяся с крыш двухэтажных домиков бугенвиллия своей алой красотой не отвлекала меня от платы за прелести взрослой жизни. Раз прыжок, два подскок. А ведь надо стараться идти ровно — я как-никак в платье, пусть и пока без шляпки.

Глава 45 "Цукаты"

— Надеюсь, у всех есть вода? — поинтересовался наш гид.

Высокий, обалденно презентабельный хорват, которому не туристов водить, а честь страны на баскетбольном корте отстаивать. Вода была, но я успела выдуть половину бутылки. От жары и сдуру. Навряд ли полтора часа экскурсии предусматривают посещение мест довольно отдаленных, а мне уже туда безумно хотелось. Вот мало мне острых ощущений — добавила еще! Надо было оставаться дома, ведь если я умираю от жары в зеленом садике, что же со мной будет, когда мы организованной толпой выйдем в город?

— Даш, мы в любой момент можем уйти, — шепнул мне на ухо Кузьма, хотя мог спокойно кричать в рупор, потому что больше русских в группе не было.

Да и вообще мое состояние не нуждалось в переводе — по всей видимости, я слишком плохо скрывала эмоции даже от Кузьмы, перед которым уж точно хотелось выглядеть стойким оловянным солдатиком. Возможно, преуспеть в этом деле мне поможет шляпка. Где, где ты, заветная лавка редкостей первой необходимости?! Я впервые очень хотела, чтобы некоторые личности купили мне, что хотели купить…

В таком состоянии на этой экскурсии я чувствовала себя ежиком в тумане — плыла по течению, не особо слушая, что самозабвенно вещал гид, знакомя нас с краткой историей мест, в которых вырос — от иллирийцев до современных соотечественников. Я чуть не закричала "ура", когда поняла, что нас наконец стройной толпой поведут по каменному мосту. Три шага через откидной мостик, как в самых настоящих рыцарских романах, в другой день привели бы меня в неописуемый восторг. В другой час я бы смотрела на серую крепость глазами любопытной девочки. Сейчас же уставилась в древнюю стену, не видя в ней ничего, кроме груды камней.

Гид предложил поискать тенек там, где не было и намека на тень. Моя личная тень нашлась под козырьком белой бейсболки, которую Кузьма снял с себя и надел на меня — временно, до первого магазина. Его реально заинтересовала история югославского народа, желание хорватов стать поближе к Европе и обстрел сербами беззащитного средневекового города, но в сферу моих интересов попадали сейчас лишь туалет и покупка шляпы, но наша экскурсия ни того, ни другого пока не предполагала.

— Дубровник является памятником старины мирового значения, именно поэтому за нас в этой войне вступилась Европа. Город сохранился в первозданном виде, потому что его никто и никогда не осаждал и соответственно не разрушал. Здесь не было и до сих пор нет армии. Здесь жили одни торговцы. Они защищали себя от врагов силой денег. Сербы, грубо говоря, расстреляли средневековый город. И когда вы залезете на стены…

После этих слов мне окончательно поплохело, хотя я уже и так лежала головой на Кузькином плече — мне хватило стен Стона…

— … вы увидите красные крыши. Это следы той самой войны. Такие же, как следы от пуль на вот этой стене, — и он погладил выбоины в каменной кладке. — Французы подарили городу черепицу, чтобы залатать дыры, но промахнулись цветом. В том плачевном состоянии, в котором находилась на тот момент страна, нельзя было крутить носом, но сейчас, можно смело сказать, эти крыши стали своеобразным военным монументом.

— Даш, ты еще жива? — шепнул мне на ухо Кузьма, и я кивнула.

Жива, в отличие о тех, о ком начал говорить наш гид, позабыв, что летом в его родном городе тень отсутствует напрочь. Он указал на памятную доску, которая оказалась совсем не радостной памятью, а черной страницей их истории. Хорваты решились после долгих лет замалчивания в открытую заговорить о нацистских лагерях, и эта тема интересовала всех поголовно, кроме меня. Гид говорил хорошо, даже очень — и я бы слушала и слушала его в лекционном зале, а сейчас мои ноги немного могли ходить, но стоять они напрочь отказывались.

— Даш, у него второй тур в двенадцать, — снова шепнул мне на ухо Кузьма, когда мы наконец прошли на площадь с фонтаном и к самому фонтану.

Я подставила руки под струю, чтобы умыться: кран, как в колонке на даче. Кузьма же, пошептавшись с гидом, выпил оставшуюся в бутылке воду, попробовал немного воды из фонтана и наполнил бутылку до краев.

— Он сказал, что это старый, но проверенный акведук.

Я поблагодарила, но пить отказалась, а пока все смотрели на статую собаки, примостившуюся на крыше рядом с фонтаном и гадали про ее породу, я гадала, сколько минут еще вытерплю без туалета и без шляпки, а Кузьму заинтересовал выступ на стене дома: камень в виде лица — кота? Чеширского, если только… Или все же человека с усами и раскрытым ртом. Я уже тоже не могла держать рот закрытым — так было легче дышать. Оказалось, что его использовали местные мальчишки для игры — надо залезть на него и, не упав, стащить с себя футболку.

— Кто-нибудь хочет попробовать?

Зачем хорват это спросил!

— Я!

И я закрыла лицо руками — ну да, мальчики поздно взрослеют, но не настолько же поздно, не до двадцати четырех лет! Кузьме двадцать пять скоро! Да у него и ноги слишком большие, чтобы уместиться на камне. Раз и пришлось спрыгнуть, но Кузьма залез снова — уже под дружный хохот и под такое же дружное одобрение, но результат оказался таким же плачевным. Я даже отвернулась, но через секунду мне по голове постучали. Успокоился, да? И я обернулась и…

Хорошо, я ждала Кузьму, потому не вскрикнула и осталась в сухих трусах. Это было нечто на ходулях — в Питере они хотя бы не подходят к туристам со спины — в образе то ли рыцаря — хламида с капюшоном была сшита из блестящей ткани — то ли звенящего золотом монаха. Я подняла руку и вложила ее в белую перчатку. Кто-нибудь вот так бы поднял меня, а то ходить на полусогнутых надоело.

— Даш, видела?

Ничего я не видела, но раз Кузьма подбежал ко мне без футболки, у него все же получилось выиграть в этом мальчишеском состязании.

— Поздравляю, — буркнула я, чтобы не расстраивать беднягу своим безразличием к его дури. — А где…

Гида уже не было. Кузьма вероятнее всего променял экскурсию на покорение еще одного камня.

— Его в толпе не потерять! — Кузьма ткнул пальцем в переулок. Да, баскетбольная сетка качалась над толпой лилипутов. — Побежали!

— Блин! — мне пришлось заорать. — Я иду-то с трудом…

— Даш, извини, забыл…

Мне б такую короткую память на чужие проблемы!

— Кузь, мне надо в туалет. Я больше не могу.

— Сейчас какое-нибудь кафе найдем, а пока давай попытаемся дошагать до группы.

Мы пошли. Тихим шагом. Навстречу попадалась уйма народа с сэндвичами, завернутыми в бумагу. Нет, нам нужно не окошко, нам нужен нормальный ресторан с местами общего пользования. Но отыскать такой в узком переулке, куда свернула наша группа, не представлялось возможным.

— Понимаете, это извечная проблема богатства и бедности, — вещал гид. — У него есть деньги, богач может взять любую девушку и не заботиться о последствиях. Но последствия будут и вот, — он постучал по заложенной камнями двери и указал на выбитые над ней слова, которые издалека нам не были видны. — Женщинам можно было принести сюда незаконнорожденного ребенка. Это не совсем приют. Детей здесь растили до того возраста, когда они могли начать работать, и тогда их пристраивали куда-нибудь: девочек горничными, кухарками, а мальчиков в основном трубочистами… Хорошая жизнь была у этих детей? Кто знает… Но они были хотя бы живы. Пойдемте дальше…

Дальше я идти уже не могла. И не особо хотела — жители Дубровника оказались настолько предприимчивыми, что когда на фоне одного из домов велись съемки "Игры престолов", жители просили съемочную группу платить им за то, чтобы они во время дубля не открыли бы свои окна. И им платили… Я не была настолько предприимчивой, чтобы напомнить Кузьме про шляпку и про… ресторан. Ну сколько раз надо сказать одно и то же, чтобы он наконец понял, что я уже на пределе?

Группа между тем остановилась перед очередным классическим зданием с портиком и колоннами. Для меня это стало возможностью ухватиться за решетку, а оказалось — это единственный в Дубровнике православный собор. Все круто, только не надо на полчаса лекцию о том, как трудно ужиться вместе православным сербам, католикам-хорватам и мусульманам-боснийцам… С некоторыми невозможно даже десять дней прожить под одной крышей.

— Даш, вон там шум. Там должно быть что-нибудь…

Кузя вспомнил обо мне. Неужели! Хорват обернулся на нас, но ничего не сказал — даже "идите с богом, горемычные", но я успела, кажется, помолиться Пресвятой Деве, чтобы та даровала мне еще хоть немного терпения.

— Даша, я пока нам кофе возьму…

О как… Где-то увидел табличку "Туалет только для клиентов"? Я — нет, но мне плевать сейчас и на кофе в общем, и на Кузю в частности. О нем я подумаю минут через пять…

— Я взял макиато и торт, — сообщил Кузьма, когда я присоединилась к нему за столиком. — Написано было, что какой-то эксклюзивный…

— Обычный взять не мог? — брякнула я, не понимая, чего завожусь на ровном месте.

Да, я сидела на попе ровно, и другого счастья мне сейчас не было нужно. Правда, зонтик над столиком не давал особо много тени, но хоть что-то. К тому же, я умылась и не вытерла лицо.

— Зачем брать обычный? Еда — это неотъемлемая часть туризма.

Угу, угу, угу… Я просто кивнула, чтобы не сказать ему какую-нибудь гадость просто так. Гадость сказал он, когда нам принесли кофе.

— Это что за плевок?

Ответить на его вопрос было некому. Официант успел откланяться. Плевок из кофейной машины. Ну, или плевок великана, изрыгающего изо рта кофе. Так я ему и сказала…

— А великана побольше у них не нашлось?

А вот торт оказался огромным даже на двоих, даже с учетом того, что мы не особо и завтракали. Даже тая во рту, торт требовал к себе кофе, но мы загрызали его палочками апельсиновых цукатов, которыми украсили залитый нежнейшими сливками еще более нежный бисквит.

— Ты будешь? — я протянула Кузьме полную ложку, и он аккуратно снял с нее кусочек торта и зачем-то брякнул:

— Мы калории не считаем, верно? Ешь, очень вкусно.

— Хочешь еще?

— Даша, ешь, это на одного. Если бы я хотел торта, я бы взял второй кусок. Я хотел кофе, — Кузьма принялся крутить в руках пустую чашку, которая собственно никогда и не была полной, будучи при этом ужасно крохотной. — Представляю, что бы было, закажи я эспрессо.

— Возьми еще.

— У них? Иди нафиг… Двадцать четыре куны за плевок. Дороговато будет…

Я опустила глаза, ругая себя за горящие уши. Он не подсчитывает убытки, которые понес со мной, он просто расстроен купленным кофе. Но почему тогда мне стыдно?

— Даш…

Я подняла глаза: Кузьма крутил в руках деревянную подставку с номером стола.

— Что это?

Ох, наверное, он спрашивает про растение, торчащее из крохотной вазочки, какое-то кактусообразное.

— Не знаю…

— Номер стола!

— А… Я думала, ты про это, — и я ткнула пальцем в украшение стола.

— А я про это, — он чуть выше поднял карточку, чтобы та оказалась ровно на уровне моих глаз.

— Номер нашего стола, — ответила я просто, не особо понимая, какой иной ответ ждет от меня Кузьма.

— Двадцать два. Что это?

Я пожала плечами — уследить за ходом мыслей Кузьмы у меня и раньше не особо получалось, а сегодня я могла быть лишь молчаливым собеседником.

— Это, Даша, две двойки, — в голос объявил Кузьма, но спохватившись перешел на громкий шепот: — Тебе и мне — за вчерашнее. Теперь…

Кузьма перевернул держатель вверх тормашками и закончил фразу:

— Теперь мы обязаны исправить наши двойки за пятерки.

Я сглотнула приторные слюни и сунула в рот последний цукат, чтобы стало горько, как прежде. Как вчера…

— Как? — спросила я, прожевав.

— Молча, — буркнул Кузьма, кажется, зло. И тут же усмехнулся. Не очень зло, но и не по-доброму. — Вернее, наоборот: наконец начав говорить, что хорошо, а что плохо… Пойдем в самую старую аптеку Дубровника, которая работала аж целых семьсот лет, не закрываясь… Или ты пропустила эту часть экскурсии?

Меня бросило в жар.

— Она при монастыре, — буркнула я, чувствуя, что становлюсь помидором.

— Так это еще лучше… Монахи должны знать толк в любви…

Кузьма если и знает толк, то такт у него явно отсутствует.

Глава 46 "Лекарня"

— Скоруп торт, запомнила? — спросил Кузьма, комкая чек из ресторана.

— Нет, не запомнила! — я вырвала у него из кулака бумажку и расправила у себя на коленке. — Фоткай!

— Я даже не подумал об этом…

Конечно, ты думал про аптеку… Хотя на секунду тебя все же отвлекала мысль о матери. Она всегда пекла наивкуснейшие торты. Я и сейчас не прочь попробовать в ее исполнении и этот хорватский шедевр. Хотя сделать мне это, конечно, не судьба…

Кузьма сфотографировал название и выбросил чек. Теперь надо протащить его мимо рынка…

— Хочешь красной смородины?

Вот зоркий какой! Да там в малюсеньких контейнерах лежит по одной веточке, но отказалась я даже не от цены. У меня вообще-то на даче три куста!

— Ну куда ты летишь!

Я просто шла. Идти быстро оказалось легче. Но Кузьма явно заинтересовался фруктами и ягодами. Нет, он подошел к лотку с куколками. Деревянные девочки на пружинке, чтобы повесить на гвоздик, отличались только расцветкой шляпок и платюшек, а вернее отличалась материя, из которой те были сшиты, оттенками сиреневого цвета, чтобы соответствовать мешочкам с сухой лавандой, которую девочки держали в руках. А нам чего только не предложили тут, заодно к куклам: от ароматических масел до мыла с различными эссенциями.

— Чего-нибудь хочешь?

Я мотнула головой. Если мне чего и хотелось, так это шляпку, но шляпка с куколки на меня даже при большом желании ну никак не налезет. Хотя особым умом моя недеревянная голова, кажется, уже не отличается. Однако пустоты в ней побольше, чем в кукольной, на целый воздушный шар. Но Кузьма, по всей видимости, решил, что можно и в его кепке весь день отходить. Ему самому, типа, голову не напечет…

— Дайте две куколки, — попросил он по-английски и протянул купюру в двадцать евро, потому что именно в евро была указана цена.

А наш гид еще распинался про то, что хорватская крона является частью хорватского самосознания, поэтому они не хотят менять ее на евро, и на предстоящем референдуме он лично будет голосовать за сохранение "кун".

— Одна для твоей мамы, — сообщил Кузьма, засовывая куколок в обычный, не походный рюкзак, в котором носил документы.

— Зачем? — я что-то снова пошла пятнами.

— Ну, а как? Ты с пустыми руками вернешься?

— Я вообще-то сама могу купить подарки для своих. У меня еще сестра и бабушка имеются.

— Даш, — он тронул меня за плечо. — А тебе не надо говорить, что это от меня. И если еще раз заикнешься про деньги…

— То что? — выплюнула я в его красное от жары лицо. Надо было кепочку все же не снимать.

Ничего не ответив, Кузьма отвернулся и, закинув за плечо рюкзак, пошел вперед. Пришлось идти следом, почти бежать. Куда же мне деться с его подводной лодки! И только на повороте к монастырской аптеке Кузьма обернулся:

— Даш, слушай, — голос такой холодный, будто его носитель решил остудить меня своей речью, точно холодным душем. — Если будем ругаться из-за чертовых денег, то исправим наши двойки на кол с минусом, а нужна хотя бы тройка, чтобы мы не проклинали потом этот отпуск…

Я кивнула. Не знаю, зачем — наверное, потому что в глаза ударило солнце.

— Ну вот и хорошо. Я планирую купить розовый крем, о котором нам рассказали на экскурсии. Я куплю один Таське, один маме, один твоей маме, и не смей мне перечить, а куклу тогда отдашь бабушке. А с твоей сестрой разберемся позже. Сколько ей?

— Скоро шестнадцать.

— Прямо не знаю… Ну, мы не завтра уезжаем… Может, кепку с флагом Хорватии купить?

Я кивнула. Пусть поставит галочки во всем списке, если ему станет от этого легче.

— Даш, — он взял меня за локоть. — Я не сорю деньгами, не пытаюсь рисоваться перед тобой. Пожалуйста, не смотри на цены и не начинай пустых разговоров, договорились?

Я снова кивнула. Теперь уже не из-за солнца, а потому что ругаться с ним мне действительно надоело до чертиков.

В монастыре было хорошо, то есть прохладно. Старая аптека встретила нас в первом же зале и представляла собой музей. По одной стене тянулись полочки с разными аптечными принадлежностями: весами, гирьками и тому подобными колбочками.

— В Таллинне… — начал было Кузьма, но я его перебила:

— Я была в Таллинне. Таллинн не заграница… Правда, была весной, без моря. Но аптека там лучше. Настоящая как бы, а тут музей…

Тут действительно был музей. По содержанию нечто среднее между монастырем в Слано и музеем в Стоне с обломками надгробных плит и прочей редкостной утварью, но Кузьму интересовала современная аптека, а мне хотелось пройтись по тенистому монастырскому садику.

— Даш, я один не пойду, — схватил меня за руку Кузьма. — Мне одному это не нужно.

— Крема не нужны? — голос мой дрогнул.

— Ты же знаешь, о чем я. Ну чего ты как маленькая? — добавил он, толкнув меня в спину в обратном от садика направлении. — Сказала А говори уже Б. Если хочешь сказать Б с другим, скажи прямо, я не обижусь.

Я закусила губу, на мгновение, чувствуя, как вдоль позвоночника заструился предательский стыд.

— Купи сам, ладно? — попросила я совсем тихо, хотя он разговаривал со мной в полный голос.

— Стесняешься, что ли? Кого? Незнакомую тетку? Впрочем, ты и меня стеснялась. Не смогла сказать, что ты девственница…

— Кузя, ты можешь тише? Здесь могут быть русские…

— Твои знакомые, да? — он не понижал голоса. — Хватит уже вести себя, как школьница. Сейчас вообще сама пойдешь покупать, без меня. А то, знаешь, я тоже стесняюсь, я никогда раньше не покупал резинки с девушкой…

Он усмехнулся, и зловещее эхо отскочило от сводчатого потолка.

— Ну вот и иди один! Как привык, — прошипела я змеей. — Чего ты проблему на ровном месте делаешь?

— Это не я делаю проблему, — он все же стал говорить немного тише. Заметил, наверное, что я постоянно оборачиваюсь на пустой проход. — Это ты, Дашенька, сделала из секса проблему. Знаешь, мне тоже страшно. Я никогда не покупал резинки для конкретной девушки.

— Они всегда были в кармане? Даже в первый раз? — продолжала я изображать из себя змею, потому что мне вдруг захотелось разреветься.

"Слано" на хорватском означает "соленый", нельзя было устраивать себе первый секс в деревне с подобным названием!

— В первый раз резинки были у девушки. У специально обученной девушки. Это был подарок от папы моего приятеля на его день рождения. Я не буду говорить, который, чтобы не расстраивать тебя…

Я сжала губы, надкусила даже нижнюю. Сейчас бы врезать ему. И посильнее. И я даже подняла руку, но Кузьма ловко перехватил ее и прижал мою ладонь к своим губам.

— Такой ты мне больше нравишься.

Он переместил мою ладонь с губ на щеку и принялся себя наглаживать. Я попыталась вырвать руку — не получилось.

— Дашуль, я с тобой предельно откровенен. Пожалуйста, говори мне правду хоть иногда. Хотя бы в постели, ладно? Иначе не залезай в нее больше.

Он снова прижал мою ладонь к губам, но на этот раз коснулся ее языком. От легкого прикосновения у меня даже виски замерзли, и я в страхе вырвала руку.

— Даш, опыт дитя ошибок, но у нас нет времени на ошибки. Давай пересдадим экзамен на отлично с первой попытки, а?

Я сжала губы. Его шутливый тон раздражал.

— Тебе-то какая разница, получится у меня или нет…

— Да, знаешь, есть разница… Мне самому интересно, что чувствует со мной девушка. Знаешь, никогда не спрашивал…

Я вскинула голову — придурок какой-то. Угораздило же меня. Никогда не спите с незнакомцами — это название книги, фильма или жизненная аксиома, о которой я забыла?

— Фотографировать нельзя… — ткнул Кузьма пальцем в запрещающую наклейку на двери аптеки и пропустил меня вперед.

Это должно быть смешно? Мне давно с ним не смешно. В аптеке, по-современному стерильной, кроме нас, были еще две покупательницы. Они как раз перебирали крема, рядком расставив их на прилавке, и фармацевт решила обслужить нас первыми. Разговор будет на английском, и я… Я провалюсь сквозь землю от стыда. Почему мне стыдно, ну почему? Я уже вся мокрая, до последней нитки.

— Четыре крема и все из розы? — переспросила женщина по-английски. — Он, конечно, самый знаменитый у нас, с многовековым рецептом, но…

— Это в подарок разным женщинам, — остановил ее Кузьма, и фармацевт тут же отошла за кремами.

Кому четвертый, хотелось мне спросить, но я молчала. Если мне — так подарит, хотя мне крем и не нужен, а если не мне, то тогда точно не надо знать кому. Этот болван как-нибудь еще противно пошутит при этом. Семь дней — и из этих семи дней надо выжать все, что можно. Если из Тихонова вообще можно выжать хоть что-нибудь, кроме денег.

— Что-нибудь еще? — женщина уже вбила в кассу цену крема, и на экране высветилась сумма в триста семьдесят две куны. Совершенно не хотелось делить все на евро. В уме! Дорого, все равно дорого.

И тут я получила локтем в бок: Кузьма играл бровями — что? Типа, сама говори? Издевается, да?! Я открыла рот, но не для того, чтобы обратиться к женщине в униформе, а потому что у меня дыхание перехватило от такой Кузькиной наглости.

— Я не знаю, как сказать это по-английски, — наконец сумела прошептать я.

— Ты даже не знаешь, как это, — он выделил слово "это" громким шепотом, — называется по-русски.

И тихо попросил у фармацевта две упаковки Дюрекса, а потом вдруг исправился:

— Три, пожалуйста, — и шепнул мне: — Про запас. Там всего четыре штуки.

— Там десять в упаковке, — перебила его шепот фармацевт по-английски. Ага, "четыре" и по-хорватски "четыре".

— Тогда четыре, — ответил Кузьма, вспыхнув. Пусть самую малость, но в прилившей к лицу крови явно виновата была не жара.

— Добре, — ответила женщина с улыбкой и положила в большой бумажный мешок с зеленой аптечной эмблемой дополнительную пачку презервативов.

Лекарня, блин…

Глава 47 "Свечка"

— Вэлком бэк, гайз, — гид искренне радовался нашему возвращению.

Надеюсь, не из-за вернувшейся надежды получить с нас плату за экскурсионные услуги. Мы присоединились к группе на главной площади, когда вышли из дворца местного самоуправления, где не нашли ничего интересного, кроме икон: триптихи в золотой обкладке выглядели очень даже ничего так, хотя и не стоили тех денег, которые с нас взяли на входе.

— Цены у них европейские, а содержание, увы, — сказал даже Кузьма, запихивая в камеру хранения заветный аптечный пакет и рюкзак. — Не для жителей Северной Венеции. Я уже почти бросил ходить в музеи, если только там не выставляют чудо света. Вечное дежавю.

Что до меня, то иконы были лучше тех, что выставлены, например, в Поганкиных Палатах во Пскове. Ну это же бред, сравнивать какой-то Дубровник с Петербургом!

— Надо будет проверить их православный собор, — заключил Кузьма, когда мы рассматривали затертые изображения апостолов и сцену на Голгофе.

Я кивнула и отошла от заграждения. Все же у нас в музеях лучше — можно прямо носом уткнуться в доску.

Мы пошли дальше — и увидели нечто похожее на картины эпохи Возрождения. Это и были они, но Кузьма не преминул ляпнуть, что до соседей венецианцев они не дотягивают. Чего ты тогда притащил меня в музей, если тут смотреть нечего? Чего я в Эрмитаже не видела? Прошли дальше, по лестницам. Я — с трудом, он — бодрячком. А потом уселись в камере для заключенных прямо на каменную лежанку. Каменный мешок чуток правда не дотягивал до офисного кабинета с кондиционированием, но дышалось тут легче. Так что мы проверили на себе теорию относительности. На свободе сейчас было в разы хуже.

— Даш… — Кузьма взял меня за руку. Его рука тоже была влажной. — Если я обидел тебя чем-то, скажи… Я… — он сжал мне пальцы и только по странной случайности из наших ладоней не закапала на каменный пол вода. — Пытаюсь как-то перевести все в шутку. Поверь, мне тоже очень сложно… Сложно… Вернее как-то… Нет, наверное, правильнее все же сказать — сложно. Сложно относиться к этому серьезно. Это ведь несерьезно, да?

— Что?

Я подняла на него глаза. Хотя мы и были без очков, но все равно ничего в зеркалах души друг друга не видели.

— Я тебя не понимаю.

— Я тебя тоже. Ждать секса до двадцати одного года и в итоге переспать с… Непонятно с кем. Я не понимаю этого, Даша. Либо ты мне врешь… И я, я очень не хочу, чтобы это оказалось правдой.

— Что именно? — уже злилась я.

— Ну, что ты… Что просто так получилось… Даш, ты… Ты действительно ничего ко мне не чувствуешь?

— Кузя, ё-мое! Да я вижу тебя впервые за последние… Ну, года два так точно. Или даже все три! Думаешь, я сохла по тебе все эти годы? Тебе хочется так думать?

Он вырвал руку и даже потряс ей, точно решил высушить следы моего прикосновения.

— Мне как раз не хочется так думать. Просто я не понимаю, как так получилось, что ты… Раз, не влюбилась до сих пор. И два, ну, никто не охмурил тебя хотя бы для галочки… Ты ведь симпатичная девчонка. Как так вышло?

От ответа меня спасли новые туристы, и мы молча вышли из заключения. Теперь бы избавиться от заключения, выданного куриными мозгами Кузьмы! Петушиными, вернее. И я чуть ли не побежала сквозь музейные залы прочь от страшного вопроса. Но Кузьма оказался настырным. Кто б сомневался! Задели его самолюбие!

— Неужели тебе в шестнадцать секса не хотелось? — продолжил он канючить уже на улице. — Даша, ты врешь! Не может такого быть!

Я схватила его за руку, а то он шагал семимильными шагами, и моим больным ногам приходилось бежать.

— Кузь, я знаю, что у тебя тоже не все хорошо дома, но это только два года, а у меня так всю жизнь. Понимаешь? У меня мать больна. Может быть, на голову она больна больше, чем в действительности… Но это не суть важно. Понимаешь, когда тебе говорят, что можно взять бесплатное лекарство, но не факт, что оно поможет, а вот то, за три тысячи… Ты понимаешь, о чем я?

Он молча опустил глаза. И я продолжила:

— У меня со школы была цель начать помогать бабушке. Возможно, мы воспитали Машку эгоисткой, но я слишком люблю сестру, чтобы она вот так же, как я, пахала. И она не я, — добавила я уже в лицо Кузьмы, когда тот наконец удосужился поднять голову. — Она и так учится через пень колоду, а если заставить ее еще и работать, то она пошлет нафиг учебу, но никак не развлечения…

— Даш, ты должна пойти к моему отцу. Понимаешь?

— Я понимаю, а ты ничего не понимаешь. Я не хочу ни у кого ничего просить. Даже у Таськи.

— Я попрошу за тебя. Я пойду к отцу и попрошу его взять тебя на работу.

В тот момент я точно пошла пятнами.

— Ты же не общаешься с отцом…

— Плевать! — перебил он, теперь полностью остановившись. — Пойду. Это деловой разговор. И ты хороший работник…

— С чего ты взял?! — почти взвизгнула я. — Я хорошо раскладываю товар по полкам, только и всего. Кузь, ты меня не знаешь…

— Я знаю тебя достаточно! — он явно орал, но в этот раз я не обернулась. Было плевать. Да и на улице шум и гам даже без Кузькиных воплей. — Ты со всей своей ответственностью не можешь быть иной. Ты безответственна только… — он взял паузу, короткую. — Только с людьми, которым ты не безразлична. Я изо всех сил пытался сделать для тебя отпуск запоминающимся, а ты… Ты все испортила!

— Не переживай, я запомню этот отпуск, — отчеканила я.

— Я и не сомневаюсь… Блин, Дашка, ты была для меня… — он отвернулся, на мгновение, — идеалом, что ли? Я постоянно тыкал тобой Таське в нос, а ты… Ты такой дурой оказалась…

Он выплюнул последние слова. Или плевался все это время, а я не замечала. Зато сейчас стояла совершенно оплеванная посреди главной площади средневекового города, чувствуя себя ведьмой, приготовленной к сожжению без доказательства вины. Меня просто так закидали камнями.

— Какая есть… — не стала отпираться я.

Он прав — дура. По крайней мере потому, что выбрала его. Да и вообще, что поехала в Хорватию. Но, блин, не я первой полезла целоваться!

Я сделала шаг, вперед, наобум. Только бы уйти: подальше отсюда и стать хоть на один шажок ближе к концу отпуска.

— Ты тоже его заметила?!

Нет, я не заметила гида, я ни на кого не смотрела. Я прятала за очками слезы. Но Кузьма схватил меня за руку и потащил к группе. К счастью, теперь он будет молчать. Слушать. А я уже наслушалась. Спасибо. Хватит!

Буду смотреть вокруг, а не под ноги — оступиться я уже и так оступилась. Только на что смотреть? Кругом серые камни и больше ничего. Величественные, с колоннами и скульптурными фасадами, но по-прежнему унылые. А разношерстные туристы рассыпаны по улочкам точно разноцветные драже из упаковки "Скитлс". А моя серая жизнь ничем не раскрашена. Как же я довела себя до такого?

Свобода не продается ни за какое золото — это мотто Дубровника, но я продала свою за море. Пусть всего на десять дней. Сдалось оно мне, это море! При большом желании можно и дома в Финском заливе купаться!

— Я вам не советую подниматься сейчас на стену, — раздавал советы гид, когда обзорная экскурсия наконец подошла к концу и он получил с нас честно заработанное. — Приезжайте к восьми часам утра, не позже. Там наверху реально жарко. Люди в обморок падают.

Я больше не падала. Меня спасла прохлада музеев и тонкие бретельки на плечах. Белая рубашка хорвата с длинными рукавами на спине сделалась полупрозрачной. У Кузьмы футболку под рюкзаком можно было выжимать.

— В церковь? — спросил он.

— В прохладу, — ответила я.

Впрочем церковь стоила того, чтобы ее посетили не только из-за жары. В ней рядами стояли стулья. Усевшись, я даже сказала, что хорошо бы сделать фотку и отправить ее на сайт РПЦ — может, тогда прихожан станет побольше. Таких вот залетных, как мы с Кузьмой. Впрочем, мы были тут одни, но Дубровник не Питер, в Питере везде есть туристы. Даже в храмах во время крещения и венчания. Мы сидели — я даже вытянула ноги — и смотрели на иконы. То же золото, та же ляпота, как в соборах родного города, но она не давила величием. Сербская церковь сумела соединить в себе светлый простор католического храма и богатство интерьера, но не принижала веру человека в себя и не делала храм нелепым.

— Хочешь свечку поставить?

— За что?

— А об этом разве говорят вслух? — искренне удивился Кузьма и, бросив пару монеток в чашку, взял две тонкие свечи.

Посмотрев друг другу в глаза, мы разошлись в разные стороны. Я снова искала икону Божьей Матери. В православном храме она смотрела на меня менее сурово, чем с картины в музее города Стона, хотя я успела после нашей встречи согрешить и не собиралась каяться, то есть обещать ей, что больше не буду этого делать. С Кузьмой. Я даже поставила свечку за то, чтобы у нас все получилось.

На поликандиле горела всего одна свеча, и я решила зажечь свою не от лампадки, а от нее и… Боже, я затушила ее… Что теперь делать? Я в страхе обернулась. Кто-нибудь заметил, нет? Начнёт ругаться, нет? И заодно ища помощь, а что теперь делать-то? Но в церкви не было ни свечницы, ни священника. Только Кузьма и я.

— Чего случилось?

Он шел ко мне уже без свечки.

— Я случайно затушила чужую свечу, — шепнула я, точно нас могли здесь подслушивать.

Если только святые на иконах!

— И что? — так же шепотом спросил Кузьма.

Я пожала плечами.

— Не знаю, что делать…

— Не надо только из всего делать проблему!

Он взял потухшую свечку, зажег ее и поставил на прежнее место.

— Богу реально пофиг…

— А зачем тогда ты свечки купил? — спросила я зло, чувствуя спиной нехороший холодок.

— Потому что это нужно людям. Ставь свечку и пойдем. Надо еще купить мне футболку и тебе шляпку. А через час нас ждут. Я не люблю опаздывать.

Да ты много чего не любишь. Ты и любить, наверное, не умеешь.

Я зажгла свою свечку теперь уже от лампадки и поставила свечку за здоровье мамы и бабушки. Нервы я им изрядно с этим Тихоновым потрепала. И свечка не потухла.

Глава 48 "Баран"

— Даш, ты не можешь бегать в своих кроссовках! — почти закричал Кузьма, когда я уперлась ногами — рога у меня не было — в булыжники на входе в обувную лавку.

Довольно того, что он купил мне футболку Луки Модрича, чтобы мне легче бегалось, а не для того, чтобы мы с ним стали близнецами, как я подумала! А мне хотелось всего лишь магнит на холодильник с видом Дубровника, который тоже продавался в футбольной лавке. Шляпку мне уже расхотелось.

— Даша, ты согласилась со мной бегать. И я хочу с тобой именно бегать, а не лечить тебе ноги. Можешь не брать кроссы в Питер. Выкинем.

Не брать? Да они явно больше ста евро выйдут!

— Даша, они не просто дешевые, они еще и хорошие. Давай шнуруй и не выступай тут.

Повыступаешь с тобой, ага!

— Теперь ты просто обязана пробежать в сентябре марафон, — усмехнулся довольный Кузьма, когда я с пакетом в руке вышла из обувной лавки на душную улицу.

Помимо жары меня душила злость — он не должен тратить на меня деньги, не должен! Во всяком случае в таком количестве. Мы только что пожертвовали приличную сумму на нужды местной синагоги — иначе я не понимаю, за какой музей мы заплатили: комнатка с обрядовой утварью и сама молельня. И на входе об этом никто не предупреждает. А я ещё вскарабкалась в еврейский квартал по наклонной улице, жуть!

Ладно, там нас облапошили, но сейчас-то Кузьма просто так вышвырнул сотку на ветер. Деньги у него не лишние, а если и лишние, то им легко найдется иное применение. А если он так извиняется передо мной, то мне в десятый раз надо сказать ему, что он не виноват в том, что стал у меня первым. Не виноват!

— Даш, сколько дней осталось до Нового года?

Я открыла было рот для другого, но сейчас его просто закрыла. Кузя, ты это, совсем того стал?

— Сто семьдесят четыре плюс шесть, сколько будет? — не унимался он.

Точно, ку-ку!

— Сто восемьдесят. Ты чего?

— Смотри!

Он указывал пальцем на огромную фигуру Санта-Клауса, с которым фотографировались прохожие. Дед в очках и колпаке держал в руках табличку с цифрой "174".

— Готовь сани летом, зайдем?

Почему бы и не посмотреть на украшенную ёлочку, на разные шарики, кренделя, колокольчики и все это с надписями Дубровника. Я заинтересовалась куколками в народных костюмах, но, конечно же, не в плане покупки.

— У тебя что сегодня, повышенная покупательная способность? — поинтересовалась я, когда Кузьма спросил, хочу ли я этих кукол. — Я хочу, чтобы ты наконец успокоился с покупками. Скажи, чем это лечится?

— Поцелуем!

И я, бросив кукол обратно в корзину, поднялась на носочки и чмокнула его в щеку. От неожиданности Кузьма остолбенел. Ура, после вчерашнего я все еще способна его чем-то удивить!

— Может, все-таки хочешь куклу?

— Я могу и бесплатно тебя поцеловать, — огрызнулась я и направилась к выходу.

— А в подарок купить? Сестре, например?

— Ты ей бейсболку обещал…

Боже, отсюда надо срочно валить! От всех этих лавочек. Не музей под открытым небом, а муравейник какой-то — смотреть не на что, если только на ценники. Непонятно, зачем люди едут в отпуск шопиться? Все ведь можно купить онлайн или в родном городе, ещё и намного дешевле. Тут должны быть не развалы, как на вещевом рынке, а стенды со шляпками и солнцезащитными очками. Вот что нужно туристам в отпуске! А не… полные чемоданы всякого…

— Даш, тебе нравится это платье?

Я просто убью его сейчас!

— Нет! — я заорала так, что бедная продавщица вздрогнула, а новая шапка на моей голове подпрыгнула, как прыгают жокейские котелки в мультфильмах.

Схватила купленную кепку и бежать. Не знаю, что сделал Кузьма — повесил вешалку обратно или сунул платье в руки продавщицы, плевать! Пусть хоть на пол швыряет!

— Даша, платье хорошее. Красивое. Итальянское. И стоит сущие копейки.

Я видела эти сущие копейки на ценниках других платьев: триста-четыреста кун. Ну да, ему — сущие, а мне… Мне достаточно одного сексуального платья. Прозрачные кружавчики мне ни к чему. Быков в деревне очаровывать я не собираюсь. Уже очаровала одного барана! Надо же быть таким упертым!

— Кузьма, мы опаздываем!

Мне захотелось размахнуться пакетом и дать ему кроссовками по башке. Нет, не поможет. И я оставила руку внизу. Хотя, наверное, я изначально подняла не ту руку — в другой у меня как раз был пакет из аптеки. Им и надо было вправлять дебилу мозги!

— Может, пообедаем? — спросил Кузьма.

Я оглянулась на толпу.

— Тебе плевка мало было? Поехали в Слано есть осьминога. Забыл?

— Даш, я все помню, — он, наверное, щурился от смеха за зеркальными стеклами очков, потому что кожа на носу пошла вдруг гармошкой. — Хорошо, что и у тебя не девичья память.

— Да, уже не девичья, — выплюнула я.

— Даш, я не о том…

— Блин, пошли уже!

— Давай по мороженому возьмет? — Вот же неугомонный! — Жрать только через два часа будем.

Недалеко по улице прятался в тенёчке прилавок с мороженым — ванночек столько, что глаза разбегаются. Но пленил меня именно тенек!

— Ты выбирай пока, а я сейчас.

— Ты куда? — не поняла я.

— Ну сейчас…

А, Семен Семеныч… Я-то зашла в дамскую комнату в музее, хотя там была очередь, а мужикам никак, наверное, это дело не сделать, покуда не приспичит.

Ждать его пришлось долго. Наверное, побежал в спортивный магазин — туда должны были пустить, как недавних покупателей. А когда вернулся, мы взяли с ним по мороженому: одинаковому — чизкейк с ананасом.

— Почему не другое? — спросила я, когда он повторил мой заказ.

— А чтобы ты у меня не таскала, — усмехнулся Кузьма.

И я тут же специально потянулась длинной пластиковой ложечкой через столик, чтобы сцапать кусочек ананаса, но Кузьма прижал мою ложку своей, чуть не сломав верхушку пломбирного шарика.

— Я куплю тебе еще, если мало…

— Не, мне хватит, — обиделась я на то, что он не поддержал мою игру.

Хотелось разрядить обстановку. Ну что за олень такой выискался — серьезно относится к глупостям и не может просто расслабиться…

— Купи лучше воды.

Ну раз тебе так надо что-нибудь постоянно покупать!

— Воду можно из фонтана налить!

И то верно, экономика должна быть экономной, я же не просто так циферки учу.

— Я пойду слаш нам возьму.

— Что? — выдала я полным ртом.

Из чего хорваты только делают мороженое или чем кормят коров? Оно ну просто ням…

— Лед замороженный. У них мохито есть.

— Ты за рулем! — наконец проглотила я весь сливочный шарик.

— Безалкогольный… Давай стаканчик выкину.

Я отдала, хотя хотелось оставить такую красоту на память: на картонке были нарисованы такие яркие, такие замечательные, такие вкусные фрукты… И не то, чтобы мне чего-то не хватало в еде, мне просто нравился этот взрыв красок в ужасном сером мешке средневекового Дубровника. Яркие крыши снизу не видать! Но я была несказанно рада выйти из его стен, не залезая на них.

— Фу… — выдохнула я. — В Питере толпа так жутко не смотрится.

— В Питере улочки пошире и погода похолоднее.

О, да! Я прижала ледяной стакан ко лбу. Мне даже пить не хотелось — использовать слаш не совсем по назначению оказалось даже приятнее, чем пить, а вымораживать мне мозг может и сам Тихонов. И… Нет, не знаю, что там с Потемкинской лестницей, восьмое она чудо света или нет, но сейчас передо мной точно было чудо ада — чтобы добраться до нашей машины, предстояло пройти энное количество ступеней — их было явно больше, чем дней до Нового года.

— Кузя!

Я не сразу поняла, зачем он вдруг сунул мне в руки свой ледяной стакан: он подхватил меня на руки, и я вмазала ему сразу двумя пакетами, болтавшимися на сгибе локтя — так получилось, я не хотела, надо предупреждать…

— Ты с ума сошёл!

— Мы просто опаздываем, а сама ты до вечера ковылять будешь…

Я не могла держаться за него: мешали пакеты и стаканы, и я успокаивала себя тем, что с лестниц обычно падают, когда спускаются по ним бегом, а не когда поднимаются с такой ношей! Я чувствовала себя Чебурашкой с чемоданами, но крокодил Кузя стойко донёс меня до самого верха и опустил в тени дерева с небес на землю. Он был весь мокрый. Хороший "воркаут", фитнес-центры отдыхают…

— Пошли!

Теперь мы оба еле шли. И Кузьма даже облокотился о паркометр, пока расплачивался за стоянку. Черт, вышла цена некупленного платья! Какой из меня финансист, если я в ценообразовании ничего не смыслю. Вот красоту чека могу оценить. На оборотной стороне красовался вид главной церкви Дубровника. Конечно, это была реклама ресторана — со столиками, блюдами и яркими коктейлями. Но красиво выполненная. Такая вот своеобразная эстетическая моральная компенсация за опустошение кармана.

— Даш, я переоденусь, — бросил Кузьма, открывая багажник Мерседеса.

Купленные футболки он запихнул в рюкзак, и сейчас, когда открыл его, из-за молнии показался уголок упаковочной бумаги с елочками.

— Что это? — спросила я вслух, хотя хотела про себя.

Кузьма замялся, потом резко вытащил подарочный сверток и бросил его в дальний угол багажника.

— Не трогай! — бросил он строго, будто я и вправду собиралась полезть за ним. — Это подарок тебе на Новый год.

Мой рот как открылся, так и не закрывался.

— Что там? — с трудом выговорила я. — Куклы?

Кузьма уже оторвал от новой футболки ценник и начал стягивать с себя мокрую.

— Через сто восемьдесят дней узнаешь. Раньше не открывай.

Я выпрямилась. Что за чушь?

— Вот и спрячь тогда до Нового года у себя.

Его раскрасневшееся лицо вынырнуло из темного ворота футбольной футболки без намёка на улыбку.

— А мы разве увидимся до Нового Года?

Он так быстро отвернулся, чтобы захлопнуть багажник, что я не стала отвечать. Прощальный подарок, типа. Ну и отлично! Кто ж против!

Глава 49 "Минералка"

— На что похож осьминог? — спросил Кузьма, укладывая щупальцу мне на тарелку.

Мы знали, что у хорватов и русских цифра "два" хоть и звучит очень похоже, но обозначает абсолютно разное количество — еды уж точно! Мы убедились в этом с мясом — теперь убеждались с морепродуктами. Только тут наоборот — слишком много было гарнира: жареного лука-порея, на котором лежали креветки, кальмары и прочие морегады, а на деле в соседней пустой тарелке выросла груда очисток, хотя съели мы всего ничего. Можно сказать, понадкусывали. И я от всего сердца, и уж точно от желудка, поблагодарила Кузьму за дополнительный салатик. А вот с белым вином я нынче осторожничала.

— Ну, на что похож?

Вот же банный лист! Какой ответ он ждёт? Пошлый? Нет, осьминог не похож на презик с пупырышками, он похож на…

— Свернутый в трубочку коврик для ванны с присосками. У нас в ассортименте такой имеется…

Ну что, съел? Осьминога…

Блин, жевался он, как недоваренный говяжий язык, резина резиной… Вот она награда за то, что я полчаса срезала ножом все эти пупырышки…

— Никогда бы не подумал…

— Ты никогда просто не пользовался таким ковриком, — парировала я с усмешкой, не в силах без смеха взирать на расстроенную Кузькину физиономию. — Черт, хочу плавать… Да хоть в ванне. Но ванны нет и купальника тоже нет.

Дура, сама виновата. Мы же заехали домой, чтобы бережно донести до кухни две бутылочки с домашней сливовой наливкой. Одну для мамы Кузьмы. Вторую — для нас с ним. В гости мы не заходили, отмазались тем, что жутко устали. И вообще-то не врали. Мы выглядели марафонцами, а не курортниками. В пору собирать чемоданы. Кстати, нам сбагрили старый чемоданчик под наливочку, чтобы по прилету в Питер его выбросить. Кузя-Кузя, столько всего накупил, а про контейнер для транспортировки вина даже не вспомнил! О чем только думал?

— Давай пойдём ночью купаться? — Ах, вот, оказывается, о чем! — Без купальника.

Так… Это вопрос или утверждение?

— Знаешь, я лучше прямо сейчас и прямо в сарафане.

Да, а почему собственно нет? Пусть спишет такое мое желание на бокал белого вина. Я же его выпила. Нет, я его пила, потягивала, глядя с террасы на море, ну и на сумасшедших бегунов, которым невтерпеж было выскочить на беговую дорожку. Хоть бы заката дождались, что ли… Мой бегун, выходит, не совсем ещё чокнутый…

— Потонешь… — меланхолично заметил он, а потом подался вперёд, ко мне, через стол, с горящими глазами. — Или тебя схватит осьминог, чтобы отомстить за сожранного тобою брата.

Все, кому-то пить противопоказано здравым смыслом. Ну, не может он даже минуты умным со мной побыть!

— Не схватит! — Что уж, будем придуриваться на пару. — Он в курсе, что я к их семейству больше не притронусь… Ни за какие шиши!

— Тебе сначала надо попробовать жареные во фритюре кольца… — не унимался Кузьма. Баран бараном!

— Да иди ты нафиг! Никаких осьминогов в моей диете не будет…

А на диету пора садиться. Мало-мало съели, а не встать…

— А бананы в ней будут?

Блин, Кузя, ну можно не пошлить?

— А это от тебя зависит, — увильнула я от прямого ответа.

— Тогда я заказываю банана-сплит. Каждому или возьмем один на двоих?

Кузя, блииин… Ну почему я мгновенно становлюсь тупой в твоём обществе?! Банан, мороженое, сливки… Ага, с утра уже были сливки, мороженое… Наверное, всё-таки полезнее для здоровья остановиться на другом банане.

— Кузь, как насчет простого фруктового салата?

— Который у них непременно будет подан со сливками и мороженым… — перебил меня Кузьма, снова с коварной усмешкой перегибаясь через стол, да еще и ногу мне поддал под столом.

— А вот и проверим!

В отместку я тоже врезала ему ногой, но, кажется, сильнее, чем он мне, потому что бедняга резко отдернул ногу, точно от молоточка невропатолога. Но ничего не сказал — джентльмен! Или от боли язык прикусил. Наконец-то! Или же подбирал правильные слова, чтобы сделать заказ.

Впрочем, после блюда морепродуктов, по цене не уступившим итальянскому платью, можно было б закруглиться с едой на сегодня. Мы и так им кассу каждый день делаем, а впереди еще семь. Или шесть… В последний день мы вряд ли успеем пообедать. И мне вдруг сделалось безумно грустно оттого, что скоро — ох как скоро — все это станет сумбурными, но все же приятными воспоминаниями. В кулинарном плане уж точно приятными… Наверное, я перебрала с вином. Надо скорее остудить мозги.

— Извините, у нас нет фруктового салата, — улыбнулся официант.

Выражение лица у него в тот момент было настолько детским, что я чуть не выдала: "Бэби, донт край!" Мне бы самой не разреветься — что за фигня со мной происходит в Хорватии, никогда после вина меня на слезы не пробивало, а тут…

— У вас что, фруктов нет? — Кузьма не смог спокойно проглотить отказ. — Бананы-то есть. И мороженое вы тут домашнее сами делаете с фруктами. Я видел…

А я не видела, чтобы он пил что-то крепче вина! Вот что значит полдня под палящим солнцем без шапки шляться и потом еще сорок минут на горной болтушке крутиться… Не для его тощей тушки такие приключения. Да что ж меня ведет-то так? Только б не начать выдавать всю эту чушь вслух.

— Кузьма, пошли купаться! — попыталась я спасти бедного официанта от допроса с пристрастием.

Сейчас еще всю ресторанную логистику запросит!

— Я обязательно скажу вам, когда у нас будет фруктовый салат, — ретировался находчивый хорват, за три дня поняв, что мы тут прописались.

Вот ему на зло пойдем завтра ужинать к конкурентам — близко ж, через дорогу! У них такой миленький садик…

— Кузя, я хочу в воду!

Я хочу протрезветь, вот что я хочу!

— В платье?

— Голой я не пойду.

— Можно в трусах. Тут это не проблема.

Вот он и холодный душ. Хотя бы его первые капли…

— Для меня это проблема, — отчеканила я. — Я пойду в платье. А ты можешь не идти…

— В платье я уж точно не смогу пойти!

Смешно! И страшно… Воскресенье. На пляже полно отдыхающих с детьми. Маленькими. А я тут в платье лезу в морскую пучину… Впрочем, что такое "полно"? Шезлонги заняты и все…

— Даша, может не надо?

— Надо, Кузя, надо!

И я пошла. И даже успела вспомнить про сандалии, не замочив их. Я — молодец.

— Про ежей помнишь?

Ну ёлы-палы, Тихонов!

Я встала, как вкопанная, по колено в воде. Вода прозрачная — белые камушки и больше ничего, но ноги дальше не идут. Ну совсем не идут.

— Тебя же осьминог ждет!

Кузя в новой хорватской футболке и в шортах ринулся в воду, схватил меня и под вопли, которые сдержать у меня не получилось, зашвырнул далеко в море. Ну, далеко, наверное — от волос и воды я не видела дальше собственного носа, а ногами боялась коснуться дна. Вдруг там еж?

— Осьминог!!!

Он схватил меня за ноги и вынырнул прямо мне под подбородок, но я со злости утопила его обратно. Так мы и боролись в воде, уже наплевав на соль, попадавшую нам в рот, извергающий всевозможные и невозможные ругательства. Наши ноги и руки в тандеме с набухшими шортами и юбкой действительно чем-то напоминали осьминога, и вцепились мы друг в друга уж точно прочнее щупальцев.

— Тихонов, тебе не кажется, что для человека, прожившего четверть века, ты ведешь себя, как полный идиот? — выдала я, выжимая волосы.

— Просто, Комарова, это заразно. С тобой быть серьезным не получается. Вот вернусь в контору, буду строить из себя умного. Там мне за мозги платят…

Я отвернулась, якобы для того, чтобы выжать подол, но на самом деле меня покоробило сравнение… Ну да, тут его просят другим местом думать. Так пусть и думает — может, и я начну его ценить…

— Даш, сюда!

Кузьма зачем-то поволок меня в сторону ресторана.

— Мы же мокрые! И ты что, не наелся?

— У меня от морской воды все горло горит.

— Так какого фига ты нас топил?!

— Это не я, это осьминог, — выкрутился придурок. — Я возьму минералки. Вообще нам срочно нужно в магазин.

— Так и пошли в магазин. Заодно обсохнем.

— Сегодня воскресенье. А в воскресенье у них даже продуктовые закрыты. Коммунизм в отдельно взятой капиталистической деревне.

Кузьма довольно быстро вернулся с литровой бутылкой минералки, которую открыл тут же, под увитой цветами аркой, обозначавшей вход в садик ресторана.

— Напомни, завтра принести им бутылку. Хотя нет… Сегодня, — он лукаво подмигнул мне. — Ведь мы же пойдем ночью купаться.

Я не стала спорить — просто заткнула себе рот горлышком бутылки. С Тихоновым действительно безопаснее пить, чем говорить, а то договоришься и до ночного купания, и до прочих безобразий.

Глава 50 "Троечка"

— Вот мы и дома…

Не знаю — чувства дома у меня не было, но привалу я несказанно обрадовалась. День выдался до безобразия долгим. Хотя до основного безобразия мы еще не дошли. Я закрутила крышкой уже пустую бутылку и поставила в уголок кухонной столешницы, чтобы, ненароком не разбить. Нарушать хорватам отчетность за стеклотару не входило в наши планы. А что входило?

— Даш, хочешь сливянки? — спросил Кузьма, касаясь губами моего уха, прикрытого мокрыми волосами. Руки его в это время проверяли, где в моем животе спряталась щупальца осьминога. — Или сливовицы? Как у них там правильно говорить…

Правильно было вообще ничего не говорить, и я просто вывернулась в его руках и ткнулась носом в теплую грудь. Кузьма-то снял по дороге мокрую футболку, потому успел впитать в себя тепло заходящего солнца, а меня по-прежнему холодил сарафан. Он понял мой ответ и, вместо подаренной бутылки, потянулся к перекрученной бретельке, которая для виду малость посопротивлялась его пальцам, но через пару секунд я уже вытирала ноги о мокрую ткань сарафана.

— В душ? — спросила я безразлично: меня устраивал любой ответ.

— Потом…

Потом так потом…

Я чувствовала губами соль, подсушенную солнцем на его шее. Кузьма дернулся — ну почему он так дергается?

— Ты как соленая карамелька, — усмехнулся он, едва коснувшись моих губ.

Врет, соль с них точно смыло минералкой. Значит, выдал комплимент авансом и пошел по моему пути — добывать соль у меня на шее, и я зажмурилась, пытаясь унять пронзившую тело дрожь. Страх, желание, холод кондиционера, напротив которого мы стояли, — все сейчас стремилось затушить разгоравшееся во мне пламя, и я сама нашла губы Кузьмы, чтобы высечь новую искру.

— Тебе холодно?

Я кивнула, и он потащил меня за руку к кровати, которую утром успел застелить. Как он все успевает…

Мы не скинули покрывало — простыня не согреет, и юркнули через откинутый край в постель, точно в спальный мешок. Наши тела оказались теплее белоснежного хлопка, но он не остужал, а наоборот давал лишний повод усилить ласки. В полутьме одеяло светилось лунным светом, и придавала нашим лицам загадочную бледность, или просто мир не успевал вспыхнуть всеми красками в те короткие мгновения, когда я открывала глаза. Мы точно барахтались в белой пучине волн, и Кузьма все боялся, что я захлебнусь, если он хоть на мгновение выпустит мои губы из своих. Море бушевало, и я вкладывала в ответные поцелуи весь свой не многогранный опыт.

Да какой там опыт… Теперь кажется, что между поцелуем во втором классе и нынешними и не было ничего другого. А Кузьма так не думал, потому в ответ на мой напор с еще большим ожесточением втягивал в себя мои губы. Потолок сделался по-штормовому черным, а мы так и не перешли от поцелуев ни к чему другому. Но я сама продолжала целовать его, боясь спросить о причине промедления, потому что, мне казалось, я знала ответ — он боится, что мне снова будет больно. Кто знает, может так и будет…

Только эту боль я готова была выдержать с улыбкой, потому что сполна ощутила себя ведьмой, к которой подбираются языки пламени. Их искры ранили мою нежную кожу, точно тысячи мельчайших осколков. И когда я снова оказалась сверху в поиске ускользающей простыни, я накрыла ею нас обоих, будто парусом, и прошептала в губы Кузьмы, что сейчас сбегу от него купаться.

— Не убежишь. Я бегаю быстрее.

Его руки держали меня за шею, но я сумела выгнуться, отстраняясь от очередного поцелуя, и он беспомощно ткнулся губами мне в грудь.

— Кузь, чего ты тянешь?

Ничего не ответив, он откатился к краю кровати, увлекая за собой одеяло, но мне оно не было нужно и поползла я не за одеялом, а чтобы не выпускать Кузьму из объятий — когда он отдалялся даже на сантиметр, сердце сжималось чувством жуткого одиночества, которое владело мною ночами даже по соседству с сестрой. Пусть обнимала я, и всего лишь со спины, скрестив руки на его вздымающейся груди. Наше физическое единение на миг да переходило в духовное, затмевая мысли о конце отпуска, когда вся эстетика сосредоточится не на красиво сложенной салфетке, а в ровным рядком разложенных наборах постельного белья для чужих теплых постелей.

Когда Кузьма разорвал мои объятья, я снова почувствовала в груди предательский холод — пусть всего на секунду, но этого оказалось достаточно, чтобы содрогнуться всем телом. Еще секунда, и меня согрело новым поцелуем. Я снова радостно сомкнула руки, теперь уже у него на спине, и когда Кузьма потащил на нас край одеяла, я занырнула под него, словно под волшебный балдахин: никто ничего не увидит, никто ничего не узнает — мы в своем воздушном шаре, и пока горит огонь, шар из простыни не опустит нас с небес на землю. Не должен…

— Даш, только не молчи…

Кузьма бросил мои губы — распухшие, их невозможно было б закрыть даже при самом большом желании, но откуда взяться такому желанию, откуда? Дыхание сделалось настолько горячим, что лежи мы в ледяном иглу, на нас бы радостно капала со снежного свода весенняя капель, но мы были на юге, где жара к ночи только усиливается, и лишь к утру на лица ложится прохладная роса. Но до утра еще далеко, и если Кузьма и дальше будет мучить меня поцелуями, роса ляжет уже на груду пепла в форме свернувшейся змеи. Я извивалась под ним — его губы и руки превратились в острые шипы, и я мечтала от них спрятаться — куда угодно, пусть даже под кровать, собрав там влажным телом всю пыль.

— Даша…

Снова губы… Я ненавидела всех его баб, которые во краю угла ставили поцелуи. Вчера Кузя сделал монтаж, сегодня же снимал дубль за дублем, бракуя их, чтобы не подойти к кульминационной сцене до самого утра.

— Кузя, пожалуйста…

Я чуть ли не за уши подтянула его к себе и схватила за шею с твердым намерением придушить…

— Даш, куда ты торопишься?

Тороплюсь? Кажется, прошла вечность, как он одел своего друга, нет?

— Я не могу больше… — выдохнула я, и вся сжалась: сейчас он возьмет да и уйдет, не так расценив мои слова. — Я хочу тебя…

Да, именно так, кажется, говорят об этом в фильмах…

Я смотрела ему в глаза, ничего в них не видя, но я поклялась себе, не закрывать глаз до самого конца. Пусть не думает, что я боюсь… Нет, не боюсь, я умираю… от любопытства. Ведь существует в природе что-то, чего я еще не получила и чего он может, но не хочет мне дать. Все, как кошку, дразнит подвязанным на веревке фантиком, но кошки умеют царапаться. И я могу впиться когтями в спину…

И я вдавила пальцы ему в плечи, как только подо мною прогнулся матрас. Глаза в глаза. Я не моргнула и он тоже. Я не закрыла рот, он не приблизил губы. Чего он ждет?

— Все хорошо, — шепчу ему, чувствуя его все глубже и глубже.

Только так — его и ничего более. Как же так?

— Не представляешь, как у тебя там хорошо…

Не представляю. Спасибо, что сообщил. Хоть кому-то от этого дела хорошо. Да что же это такое… И я зажмурилась от злости, нарушив данное себе обещание… Но обняла его сильнее, чтобы не подумал, что я от него бегу… Это он бежит, в бездну, не затягивая туда меня… Мне остается только считать толчки — и я начинаю считать их по-английски, медленно, чтобы не сбиться…

— Что?! — почти выкрикиваю я, когда он резко отрывает меня от подушки.

— Ничего, — он гладит меня по щеке.

Ничего? Догадался?

— Мне просто захотелось с тобой посидеть… У тебя красивая грудь. Я тебе говорил уже об этом?

Мотаю головой — хотя не помню, ничего не помню. Он тянется ко мне губами, а я откидываюсь назад, чтобы убежать от них: я не хочу его поцелуев, не хочу… А он хочет и нагло тянет меня обратно, а я снова тянусь от него, точно маятник…

— Даша…

Он что-то сказал? Не слышу — в ушах звенит. Что это? Да? Нет…

— Кузя, нет!

— Так будет лучше…

Кто так решил? Он? Он снова надо мной, на расстоянии вытянутой руки, но я не тянусь к нему, мне плевать… Его рука дрожит, как и мое тело, но меня уже вышвырнуло на берег из кипящего моря, и я слышу каждый его вздох, но перестаю дышать сама… Что это было? И почему ничего больше нет? Есть только губы… Они дарят тепло, но мне нравилась дрожь. Верни ее! И я сжимаю его плечи, пытаясь вытрясти из него ответ — почему так? Почему у меня только так?!

Но он молчит. Просто тихо лежит у меня на плече, а я жую нижнюю губу — она такая противная сейчас, такая же резиновая, как у осьминога.

— На тройку хоть натянули? — шепчет Кузя мне в плечо, не поднимая головы, а я еле сдерживаюсь, чтобы не оторвать ее за волосы!

Хотя пусть не видит меня. Я не улыбаюсь. Лицо не резиновое, оно из гипса. Твердое и холодное. С капельками росы.

— Даш, это нормально… — он восстал из мертвых и коснулся губами моего влажного лба. — В другой раз… В другой раз все получится. Должно получиться.

До меня все еще долетал пепел тлеющего костра — внутри противно жгло, и я отвернулась от Кузьмы, который рухнул на подушку и уставился в потолок. Уже почти абсолютно черный.

— Предлагаю идти купаться, а потом…

Он не закончил фразу и сполз с кровати.

— Потом в душ… — и повторил это свое: — Потом. Берешь купальник или нагишом?

Я откинула ногой край одеяла и села.

— Давай голыми. Пошло все нафиг, — Я имела в виду и секс тоже. — В первый вечер на пляже никого не было.

— Пошло все нафиг, с этим я согласен.

С сексом тоже? Пошел нафиг? Я тоже согласна.

Глава 51 "Шампанское"

— Даш, ты не уснула тут?

Хорош вопрос, нечего сказать! Во-первых, сижу голая, завернувшись в полотенце, с мокрыми волосами, пусть на улице до сих пор и плюс двадцать семь. Во-вторых, его не было всего минуту. Не больше!

— Но глаз не открывай пока, — поспешил добавить Кузьма.

Ну, тогда я точно усну. После банана-сплита, за которым мы зашли, чтобы возвратить тару из-под минеральной воды, мы доплыли аж до буйков. В полной темноте. Нет, вру — вода, конечно, шла бликами от береговых фонарей, но о цивилизации в тот момент думалось меньше всего. По-детски верилось, что это так звезды играют с волнами или, в крайнем случае, на дне дочери царя морского зажигают для гадания свечи… Мне бы кто погадал — случится, не случится у меня с Тихоновом женского счастья? Но пока я тихо радовалась, что он хотя бы не трогает меня в воде — сейчас я бы точно приняла его за осьминога!

Мы взяли, во что переодеться, но я решила для начала просохнуть. И заодно согреться, а Кузьма с моего позволения куда-то исчез. Сейчас я сперва услышала, как он опустился на край полотенца, и только потом почувствовала — когда уже он коснулся своими влажными плавками моего высохшего бедра.

— Держи!

В моей руке появилась ножка бокала. Точно бокала! — это я без разрешения открыла глаза. Шампанское — я унюхала его и только потом увидела бутылку, зажатую между коленями Кузьмы.

— Зачем? — довольно громко изумилась я.

— А просто так, — ответил он каким-то совсем уж мультяшным голосом и уставился на темную блестящую воду. — Даш, почему ты во всем ищешь подтекст?

Он не смотрел на меня, а я краем глаза смотрела на его профиль, и в этот момент он поднял свой бокал, чтобы основанием ножки почесать нос. Чешется? Интересно, хочет выпить или получить в нос?

— Ничего я не ищу, — буркнула я и тоже почувствовала, как чешется нос, но воспользовалась все же уголком полотенца. — Пить будем или ждём, когда шампанское выдохнется?

— Давай!

И ничего не добавил, он просто стукнул мой бокал своим и сделал глоток. Я не поняла своей реакции — ведь боялась, что скажет "за нас", "за ночь" или "за пятерку", а получилось, что тишина испугала меня куда сильнее. О чем он сейчас думает?

— Без тоста? — спросила я осторожно.

— Есть предложения? — отозвался он каким-то очень уж безразличным тоном.

Может, устал? Но ведь сам растянул этот день до невероятных размеров!

— Нет.

— Тогда просто пей, — Так все и смотрит на воду. — У нас ещё полбутылки. Так что если придумаешь, скажешь…

Я уткнулась в бокал и стала ловить носом пузырьки. Шампанское сладкое. Типа, девчачий вариант.

— Зачем ты его купил?

— Захотелось…

Он действительно пил короткими глотками. А вот говорить ему явно не хотелось. Я тоже уставилась на воду — романтика, блин. Море, тёплый вечер, тихая музыка, даже не слышны чужие голоса — почти все составляющие романтического вечера на лицо, но радости в сердце никакой.

— Романтики… — вдруг закончил с опозданием начатую фразу Кузьма, отстранив ото рта пустой бокал.

И я аж вздрогнула от совпадения наших мыслей.

— Мне тоже, — поддакнула я зачем-то и тут же почувствовала на талии его горячую руку.

— Но ведь ты делаешь все, чтобы убить ее зачатки, — выдал он глухо, не притягивая меня к себе.

Может, решил руку погреть под полотенцем? Замёрзла небось на бутылке шампанского.

— Я не нарочно, — прошептала я ответ в темноту, буравя взглядом спокойную воду.

Всем хорошо, одной мне — плохо.

— Налить ещё?

Он наполнил свой бокал и коснулся горлышком бутылки моего, из которого я не выпила даже половину.

— Тост созрел? — осведомился Кузьма без какой-либо заинтересованности в голосе.

— За романтику! — выдала я, чтобы молчанием не усугубить ситуацию.

— За романтику… — повторил он грустно и снова уткнулся в бокал. — Знаешь, Даш, ничерта у нас не выйдет.

Он снова смотрел в воду, теперь уже водрузив подбородок на бокал.

— Ты не знаешь своего тела. Не знаешь, что тебе от меня нужно. А у меня нет времени искать твою точку "джи". Не хочу убивать на это отпуск. И трахать тебя просто так не хочу. Игра в одни ворота противна. Ты не думай, что мужики бесчувственные, и им только слить главное…

Я бросила на него беглый взгляд — позы не поменял. Сейчас бокал треснет!

— То есть спим через стенку, да? — решила я то ли уточнить, то ли просто логически заполнить образовавшуюся паузу.

— Даш, я изначально говорил, что секс все нам испортит. Конечно, я и предположить не мог, насколько… Я понимаю, что просто забыть не получится, но мы можем хотя бы не усугублять ситуацию.

Я залпом допила шампанское и еле справилась с взорвавшимся внутри меня вулканом.

— Я согласна. Давай больше не будем…

Я ведь сама об этом подумала, вылезая из кровати, так отчего сейчас на глазах наворачиваются слезы, если мы с Тихоновым просто сошлись во мнениях? Ведь никто никого не обидел. Но откуда-то взялись эти дурацкие слезы! От шампанского, от этого дурацкого шампанского…

— Даш, ну ты что…

Он смотрел на море. Как же увидел, что я плачу? Вторая рука скользнула под полотенце, и он крепко-крепко прижал меня к себе и ткнулся губами в темечко… Да, да, подолби меня ещё…

— Даша, ну не надо… Я не хотел тебя обидеть…

Он гладил меня все сильнее и сильнее, и я отстранилась, испугавшись, что ещё минута и останусь без кожи! Его глаза сейчас цвета ночного моря. И лицо тоже — серое.

— Даш, ты не виновата, что ошиблась со мной. Так бывает… И… Даш, — его руки переместились мне на щёки. — У вас это в голове, понимаешь? Да даже у нас это не совсем чистая физиология, хотя да, нам легче… Но и труднее, когда долго нет секса… Но… Даш, я чувствую, что просто не нравлюсь тебе… Но в темноте, даже под простыней, я остаюсь собой, я не превращаюсь в нечто резиновое бесчувственное и крепкое… Если тебе нужно только это, то лучше пошли меня на эти три буквы, пока ты не…

Не договорив, он отпустил меня и отвернулся. Я тоже проследила за его взглядом. Бокал валялся на камушках. Наверное, целый, хотя Кузьма, должно быть, швырнул его не глядя, чтобы быстрее обнять меня.

— Не разбился? — спросила я тихо, незаметно шмыгнув.

— Плевать, — выплюнул Кузьма. — Это всего лишь деньги… Разбилась ты, это куда хуже…

— Ничего я не разбилась! — я подтянула коленки прямо к носу. — Не драматизируй, пожалуйста…

— Для себя ты, может, и цела. Для меня — нет, — точно отрезал он и повернулся ко мне, держа бутылку наготове. — Хочешь?

Я замотала головой. Полтора бокала хватит. Башка кружится совсем от другого — от круговерти Кузькиных мыслей. А вот товарищ, похоже, решил напиться. По-гусарски! Допив шампанское из горла.

— Возьми мой бокал! — попыталась я остановить этот беспредел.

Он мотнул головой, не оторвавшись от горлышка, а потом выдал:

— Так есть хоть какой-то шанс, что оно ударит мне в голову. Я сейчас.

Он забрал у меня бокал, поднял свой и ушел в ресторан возвращать пустую бутылку. Шатался он или нет, я проверять не стала — ночное море манило больше. Хотелось влезть в него и отмыться от случившегося между нами романтического разговора.

Оставив полотенце и убедившись, что на пляже по-прежнему никого нет, я пошла в воду. Уплывать далеко не буду — не дура, гадать с русалками больше не хочу. Чего гадать — он все сказал. И, может, в чем-то прав. Хотя бы в том, что мы друг другу не подходим. Мы антиподы. С чего я взяла, что с ним получится секс? Вставил, вынул и пошел — может, его кредо именно потому такое, что девушки к нему не возвращаются.

Вода казалась теплее, чем днем, или у меня внутри так все горело, что даже Северно-Ледовитый океан сейчас бы меня не охладил. И все же проплыв туда-обратно вдоль берега, я решила выйти — поздно, спать хочется… Но не тут-то было! Кажется, дурной пример заразителен, и на пляж, вслед за нами, вылезла для романтического трепа какая-то парочка. Возраст в темноте не определить, да и какая разница — я ни перед молодыми, ни перед стариками не стану расхаживать нагишом. Не русалка же я в самом деле…

И я снова проплыла туда-обратно, щупая ногой дно, чтобы встав не светить голую грудь, а эти двое, как назло, смотрели именно в мою сторону — ну интересно же, какой дуре дня не хватило поплавать! Люди, блин, имейте совесть — у меня сейчас хвост вырастет и жабры откроются! А им хоть бы хны, и хорошо, если просто не догадываются об отсутствии купальника, а не на зло мне тут торчат! И где этот черт? Виновник дурацкого ночного купания!

— Даша!

Легок на помине! Только где он? Ведь не кричит…

— Даш!

Я зажмурилась, когда мне на голову что-то свалилось — полотенце, млииин… Он притащил его в воду.

— И как дальше? — спросила я, поднимая вверх мокрые руки.

— Иди прямо на меня, пока не выйдешь по пояс…

Голос командирский — но сейчас лучше подчиняться ему без слов. И вот уже Кузьма замотал меня в полотенце, намочив его по низу, и поднял на руки. Я по инерции ударила пятками по воде и обдала нас брызгами.

— Сейчас брошу! — то ли игриво, то ли предупреждающе выдал Кузьма.

В ответ я ткнулась носом ему в шею и замерла. Он начал активнее загребать воду ногами — входить в море куда легче, чем выходить, а потом еще и по камушкам идти, и по травке, прямо до кабинки, в которой Кузьма поставил меня на ноги.

— Спасибо! — я перехватила полотенце, чтобы оно не упало. — Где так долго был? — спросила и пожалела.

— Гадал, выйдешь, не выйдешь. Или постесняешься…

Он флегматично подпирал спиной железную стойку кабинки.

— Надо было выйти, да? — попыталась произнести я примирительным тоном. — Я уже, честно, была готова к этому…

— Я поспешил и помешал такому подвигу? — и тут же добавил: — Как всегда, впрочем…

— Спасибо! — повторила я.

— Это, типа, выйди? — скривился он.

— Нет, — я тут же размотала мокрое полотенце и перекинула его через стенку кабинки. — Я тебя не стесняюсь. Спасибо за спасение из водного плена…

Я хотела всего-навсего чмокнуть его в щеку, но наткнулась на губы, которых там не должно было быть. Но они были… Пьяные губы… Однако сахар шампанского быстро смешался с морской солью, а наши пальцы друг с другом — не разрывая поцелуя, я пыталась скинуть его руки со своего тела, но они исчезали с одной выпуклости и тут же оказывались на другой, точно взяли на себя обязанности полотенца, которое слишком вымокло, чтобы работать на все сто…

— Кузя…

Вот и все, что я успела сказать, схватив ртом воздух. Сильные руки сжали мне скулы, чтобы я точно перестала дышать и говорить.

Глава 51 "Шампанское"

— Даш, ты не уснула тут?

Хорош вопрос, нечего сказать! Во-первых, сижу голая, завернувшись в полотенце, с мокрыми волосами, пусть на улице до сих пор и плюс двадцать семь. Во-вторых, его не было всего минуту. Не больше!

— Но глаз не открывай пока, — поспешил добавить Кузьма.

Ну, тогда я точно усну. После банана-сплита, за которым мы зашли, чтобы возвратить тару из-под минеральной воды, мы доплыли аж до буйков. В полной темноте. Нет, вру — вода, конечно, шла бликами от береговых фонарей, но о цивилизации в тот момент думалось меньше всего. По-детски верилось, что это так звезды играют с волнами или, в крайнем случае, на дне дочери царя морского зажигают для гадания свечи… Мне бы кто погадал — случится, не случится у меня с Тихоновом женского счастья? Но пока я тихо радовалась, что он хотя бы не трогает меня в воде — сейчас я бы точно приняла его за осьминога!

Мы взяли, во что переодеться, но я решила для начала просохнуть. И заодно согреться, а Кузьма с моего позволения куда-то исчез. Сейчас я сперва услышала, как он опустился на край полотенца, и только потом почувствовала — когда уже он коснулся своими влажными плавками моего высохшего бедра.

— Держи!

В моей руке появилась ножка бокала. Точно бокала! — это я без разрешения открыла глаза. Шампанское — я унюхала его и только потом увидела бутылку, зажатую между коленями Кузьмы.

— Зачем? — довольно громко изумилась я.

— А просто так, — ответил он каким-то совсем уж мультяшным голосом и уставился на темную блестящую воду. — Даш, почему ты во всем ищешь подтекст?

Он не смотрел на меня, а я краем глаза смотрела на его профиль, и в этот момент он поднял свой бокал, чтобы основанием ножки почесать нос. Чешется? Интересно, хочет выпить или получить в нос?

— Ничего я не ищу, — буркнула я и тоже почувствовала, как чешется нос, но воспользовалась все же уголком полотенца. — Пить будем или ждём, когда шампанское выдохнется?

— Давай!

И ничего не добавил, он просто стукнул мой бокал своим и сделал глоток. Я не поняла своей реакции — ведь боялась, что скажет "за нас", "за ночь" или "за пятерку", а получилось, что тишина испугала меня куда сильнее. О чем он сейчас думает?

— Без тоста? — спросила я осторожно.

— Есть предложения? — отозвался он каким-то очень уж безразличным тоном.

Может, устал? Но ведь сам растянул этот день до невероятных размеров!

— Нет.

— Тогда просто пей, — Так все и смотрит на воду. — У нас ещё полбутылки. Так что если придумаешь, скажешь…

Я уткнулась в бокал и стала ловить носом пузырьки. Шампанское сладкое. Типа, девчачий вариант.

— Зачем ты его купил?

— Захотелось…

Он действительно пил короткими глотками. А вот говорить ему явно не хотелось. Я тоже уставилась на воду — романтика, блин. Море, тёплый вечер, тихая музыка, даже не слышны чужие голоса — почти все составляющие романтического вечера на лицо, но радости в сердце никакой.

— Романтики… — вдруг закончил с опозданием начатую фразу Кузьма, отстранив ото рта пустой бокал.

И я аж вздрогнула от совпадения наших мыслей.

— Мне тоже, — поддакнула я зачем-то и тут же почувствовала на талии его горячую руку.

— Но ведь ты делаешь все, чтобы убить ее зачатки, — выдал он глухо, не притягивая меня к себе.

Может, решил руку погреть под полотенцем? Замёрзла небось на бутылке шампанского.

— Я не нарочно, — прошептала я ответ в темноту, буравя взглядом спокойную воду.

Всем хорошо, одной мне — плохо.

— Налить ещё?

Он наполнил свой бокал и коснулся горлышком бутылки моего, из которого я не выпила даже половину.

— Тост созрел? — осведомился Кузьма без какой-либо заинтересованности в голосе.

— За романтику! — выдала я, чтобы молчанием не усугубить ситуацию.

— За романтику… — повторил он грустно и снова уткнулся в бокал. — Знаешь, Даш, ничерта у нас не выйдет.

Он снова смотрел в воду, теперь уже водрузив подбородок на бокал.

— Ты не знаешь своего тела. Не знаешь, что тебе от меня нужно. А у меня нет времени искать твою точку "джи". Не хочу убивать на это отпуск. И трахать тебя просто так не хочу. Игра в одни ворота противна. Ты не думай, что мужики бесчувственные, и им только слить главное…

Я бросила на него беглый взгляд — позы не поменял. Сейчас бокал треснет!

— То есть спим через стенку, да? — решила я то ли уточнить, то ли просто логически заполнить образовавшуюся паузу.

— Даш, я изначально говорил, что секс все нам испортит. Конечно, я и предположить не мог, насколько… Я понимаю, что просто забыть не получится, но мы можем хотя бы не усугублять ситуацию.

Я залпом допила шампанское и еле справилась с взорвавшимся внутри меня вулканом.

— Я согласна. Давай больше не будем…

Я ведь сама об этом подумала, вылезая из кровати, так отчего сейчас на глазах наворачиваются слезы, если мы с Тихоновым просто сошлись во мнениях? Ведь никто никого не обидел. Но откуда-то взялись эти дурацкие слезы! От шампанского, от этого дурацкого шампанского…

— Даш, ну ты что…

Он смотрел на море. Как же увидел, что я плачу? Вторая рука скользнула под полотенце, и он крепко-крепко прижал меня к себе и ткнулся губами в темечко… Да, да, подолби меня ещё…

— Даша, ну не надо… Я не хотел тебя обидеть…

Он гладил меня все сильнее и сильнее, и я отстранилась, испугавшись, что ещё минута и останусь без кожи! Его глаза сейчас цвета ночного моря. И лицо тоже — серое.

— Даш, ты не виновата, что ошиблась со мной. Так бывает… И… Даш, — его руки переместились мне на щёки. — У вас это в голове, понимаешь? Да даже у нас это не совсем чистая физиология, хотя да, нам легче… Но и труднее, когда долго нет секса… Но… Даш, я чувствую, что просто не нравлюсь тебе… Но в темноте, даже под простыней, я остаюсь собой, я не превращаюсь в нечто резиновое бесчувственное и крепкое… Если тебе нужно только это, то лучше пошли меня на эти три буквы, пока ты не…

Не договорив, он отпустил меня и отвернулся. Я тоже проследила за его взглядом. Бокал валялся на камушках. Наверное, целый, хотя Кузьма, должно быть, швырнул его не глядя, чтобы быстрее обнять меня.

— Не разбился? — спросила я тихо, незаметно шмыгнув.

— Плевать, — выплюнул Кузьма. — Это всего лишь деньги… Разбилась ты, это куда хуже…

— Ничего я не разбилась! — я подтянула коленки прямо к носу. — Не драматизируй, пожалуйста…

— Для себя ты, может, и цела. Для меня — нет, — точно отрезал он и повернулся ко мне, держа бутылку наготове. — Хочешь?

Я замотала головой. Полтора бокала хватит. Башка кружится совсем от другого — от круговерти Кузькиных мыслей. А вот товарищ, похоже, решил напиться. По-гусарски! Допив шампанское из горла.

— Возьми мой бокал! — попыталась я остановить этот беспредел.

Он мотнул головой, не оторвавшись от горлышка, а потом выдал:

— Так есть хоть какой-то шанс, что оно ударит мне в голову. Я сейчас.

Он забрал у меня бокал, поднял свой и ушел в ресторан возвращать пустую бутылку. Шатался он или нет, я проверять не стала — ночное море манило больше. Хотелось влезть в него и отмыться от случившегося между нами романтического разговора.

Оставив полотенце и убедившись, что на пляже по-прежнему никого нет, я пошла в воду. Уплывать далеко не буду — не дура, гадать с русалками больше не хочу. Чего гадать — он все сказал. И, может, в чем-то прав. Хотя бы в том, что мы друг другу не подходим. Мы антиподы. С чего я взяла, что с ним получится секс? Вставил, вынул и пошел — может, его кредо именно потому такое, что девушки к нему не возвращаются.

Вода казалась теплее, чем днем, или у меня внутри так все горело, что даже Северно-Ледовитый океан сейчас бы меня не охладил. И все же проплыв туда-обратно вдоль берега, я решила выйти — поздно, спать хочется… Но не тут-то было! Кажется, дурной пример заразителен, и на пляж, вслед за нами, вылезла для романтического трепа какая-то парочка. Возраст в темноте не определить, да и какая разница — я ни перед молодыми, ни перед стариками не стану расхаживать нагишом. Не русалка же я в самом деле…

И я снова проплыла туда-обратно, щупая ногой дно, чтобы встав не светить голую грудь, а эти двое, как назло, смотрели именно в мою сторону — ну интересно же, какой дуре дня не хватило поплавать! Люди, блин, имейте совесть — у меня сейчас хвост вырастет и жабры откроются! А им хоть бы хны, и хорошо, если просто не догадываются об отсутствии купальника, а не на зло мне тут торчат! И где этот черт? Виновник дурацкого ночного купания!

— Даша!

Легок на помине! Только где он? Ведь не кричит…

— Даш!

Я зажмурилась, когда мне на голову что-то свалилось — полотенце, млииин… Он притащил его в воду.

— И как дальше? — спросила я, поднимая вверх мокрые руки.

— Иди прямо на меня, пока не выйдешь по пояс…

Голос командирский — но сейчас лучше подчиняться ему без слов. И вот уже Кузьма замотал меня в полотенце, намочив его по низу, и поднял на руки. Я по инерции ударила пятками по воде и обдала нас брызгами.

— Сейчас брошу! — то ли игриво, то ли предупреждающе выдал Кузьма.

В ответ я ткнулась носом ему в шею и замерла. Он начал активнее загребать воду ногами — входить в море куда легче, чем выходить, а потом еще и по камушкам идти, и по травке, прямо до кабинки, в которой Кузьма поставил меня на ноги.

— Спасибо! — я перехватила полотенце, чтобы оно не упало. — Где так долго был? — спросила и пожалела.

— Гадал, выйдешь, не выйдешь. Или постесняешься…

Он флегматично подпирал спиной железную стойку кабинки.

— Надо было выйти, да? — попыталась произнести я примирительным тоном. — Я уже, честно, была готова к этому…

— Я поспешил и помешал такому подвигу? — и тут же добавил: — Как всегда, впрочем…

— Спасибо! — повторила я.

— Это, типа, выйди? — скривился он.

— Нет, — я тут же размотала мокрое полотенце и перекинула его через стенку кабинки. — Я тебя не стесняюсь. Спасибо за спасение из водного плена…

Я хотела всего-навсего чмокнуть его в щеку, но наткнулась на губы, которых там не должно было быть. Но они были… Пьяные губы… Однако сахар шампанского быстро смешался с морской солью, а наши пальцы друг с другом — не разрывая поцелуя, я пыталась скинуть его руки со своего тела, но они исчезали с одной выпуклости и тут же оказывались на другой, точно взяли на себя обязанности полотенца, которое слишком вымокло, чтобы работать на все сто…

— Кузя…

Вот и все, что я успела сказать, схватив ртом воздух. Сильные руки сжали мне скулы, чтобы я точно перестала дышать и говорить.

Глава 52 "Телефон"

— Кузя, здесь люди…

— Здесь никого нет…

И он снова зажал мне поцелуем губы и попытался просунуть руку между намертво стиснутыми ногами.

— Я не могу здесь… — выдала я, сумев вырваться, наступив ему на ногу.

— Да ты нигде со мной не сможешь! — прошипел Кузьма мне в лицо. — И я не собираюсь трахать тебя на весу. Я вообще не собираюсь тебя трахать! Я хочу попытаться сделать тебе хорошо! Тебе!

Я перехватила настырную руку у себя на животе и прижала к его груди, чувствуя под пальцами скачущее зайцем сердце.

— Не надо. Мы договорились, что ты сделаешь мне хорошо иначе. Например, заставив пробежать пару километров, разве нет?

Он вжался лбом мне в лоб и тяжело выдохнул:

— И нахрен тебе это надо?

— Ты же зачем-то купил кроссовки…

Он хмыкнул и качнул головой, но от моего лба не оторвался.

— Это я по наивности решил, что у нас будет нормальный секс. Кроссы можно и так носить. С теплым носком, например…

Я за плечи отстранила его от себя, чтобы взглянуть в глаза.

— А без секса бегать нельзя? — Кузьма промолчал. — Если я даже сдохну после стометровки, для меня это уже будет рекорд. До буйков ты меня догнал, а тут почему не хочешь? Я не буду тебе мешать. Это не стены… Я спокойно вернусь в старый город и сяду в тени на скамейку дожидаться тебя с марафона.

— Даш, ну реально, — скривился он. — Я могу никуда не бежать… Я уже понял трассу. Могу и здесь побегать утром… Без тебя. А потом будем сидеть на пляже. А хочешь, поедем в пещеры? Эта экскурсия все равно копеечная даже на их автобусе.

— Кузь, ты обещал купить у бабулек фруктов, забыл? Можем, даже картошку купить. Хочешь, я тебе поджарю картошку? Не хуже ресторанной будет. Итак… Я завтра готовлю обед и ужин. Идет?

— А оно тебе надо? — спросил Кузьма таким нейтральным тоном, что не навел меня ни на какой ответ.

— Главное, чтобы оно тебе было надо, — ответила я чуть зло.

— Идет. Готовь, если хочешь. Мне пофиг… Я все съем.

И он вдруг вывернулся из моих рук и вышел из кабинки. Я кинулась к одежде, которую он принес сюда в рюкзаке. Ну что? Скорость новобранца накинет мне какие-нибудь баллы в собственных глазах. В глазах Кузьмы какая-то жуткая пелена. Он сам, кажется, не понимает, чего хочет.

Мы шли рядом, но врозь. Я заставляла свои ноги ступать ровно, хотя они бежали в разные стороны, но не от шампанского, которое море из меня выбило, а потому что так легче было карабкаться в горку. Тело почти не болело — я и забыть уже забыла про утренние мучения. Но Кузьма готовил мне новые в виде раздельного душа, который он пошел принимать на второй этаж, хотя там он был только ручным. Да пусть делает, что хочет! Тоже мне, обиженный король!

Я сняла с сушилки постельное белье, которое идеально отстиралось, но от солнца стало ломким и колким, и, как могла, расправила его на сухом матрасе. Только потом я пошла в душ и мылась, никуда не торопясь, потом так же спокойно высушила волосы. Ё-моё, куда спешить?! Лучше бы он вообще уснул до того, как я выйду из ванной.

Но он сидел за столом и что-то щелкал в телефоне. Я пожелала ему спокойной ночи, и он в ответ буркнул такое же пожелание, не оторвавшись от экрана. Я закрыла дверь и тоже взяла в кровать телефон. Надо было написать маме, что у меня все хорошо. На самом деле — у меня ж все хорошо. Ничего сверхъестественного в этом отпуске не произошло. У меня будет, что вспомнить, помимо вчерашней ночи.

— Как вам там отдыхается? — поймала меня онлайн сестра.

— Отлично, — отписалась я тут же. — Ложимся спать, так что не мешай.

В ответ она прислала мне кучу смайликов, и я закрыла телефон, даже не взглянув, что там еще из фоток напостил Кузьма.

— Что? — крикнула я, не разобрав из-за стенки его слов.

Он не ответил. Пришлось вылезти из кровати и открыть дверь. Он держал у уха телефон. А, значит, не со мной говорил… И я уже собралась уйти, но, наверное, делала это слишком медленно, поэтому Кузьма рванул на себя дверь и вышел босиком во двор. Конспиратор! Да и хрен с ним… Будто я подслушивала. Мне вообще нет до него никакого дела!

Я легла в постель и закрыла глаза. Как раз в этот самый момент Кузьма открыл дверь. Странно, как она не осталась у него в руках.

— Таська в больнице!

— Что?

Нет, я не переспросила вслух. Только глазами. Или действиями — я скинула одеяло и села.

— Крыса в дерево влетела, подставила правый бок. Весь удар на пассажира пришелся.

— Как она? — спросила я, чувствуя, что майка прилипла ко мне всеми ниточками.

— Не знаю. Жива. Мать в больнице. Я с отцом говорил. Я даже не понял, зачем он звонил.

— Тебе надо ехать? — вскочила я.

— Это вопрос или утверждение? — выдал он.

Я тряхнула головой.

— Вопрос.

— Не знаю, — он тоже тряхнул головой. — Какое из меня плечо… Да и… Она жива.

— Жива.

Я не спросила даже, что у нее. Не успела. Я вообще не успела сообразить, как оказалась на кровати. Наверное, Кузьма уронил меня, когда ткнулся мне в плечо. Но все же, кажется, я первой протянула к нему руки, а сейчас сомкнула их у него за спиной.

— А… И… Но… — кажется ничего другого из моего рта не вылетело.

Я начинала вопрос и не заканчивала. Я не знала, что спрашивать, что говорить. Наверное, просто надо дождаться утра. Тогда все прояснится. Улететь сегодня мы все равно не сможем.

— Я ведь знал, что все вот так закончится, — буркнул он мне в грудь и отстранился на вытянутых руках. — Я ничего не сделал, чтобы этого не произошло. Я просто отступил и все… Если бы она была здесь…

Я сжала руку у него на шее и снова ткнула его носом себе в грудь — пусть заткнется. Гипертрофированный образчик вины!

Наверное, надо ему напомнить, что люди попадают в аварии, переходя дорогу на зеленый свет, ломают ноги в гололед, когда городские службы забывают посыпать дорожки песком… И… Да он все это знает. Не все зависит от нас. Просто сейчас он несет бред и надо позволить ему его нести… Но бреду помешал телефон.

Я чуть не пискнула, так сильно Кузьма оттолкнулся от моего плеча. Телефон оказался на другом крае кровати. Он схватил его, но выходить из комнаты не стал. Просто сел на самый край, как на жердочку, выдавая нечленораздельные звуки, больше похожие на мычания.

— Значит, нам не приезжать? — наконец спросил он человеческим языком.

Ему ответили коротко и отключились.

— Вот так мы говорим с папочкой! — выплюнул Кузьма и бросил телефон на тумбочку.

— Все хорошо?

— Так себе… Пару ребер, рука сломана… Сотрясения нет. Сотрясаться нечему. Но рожа красивая. К счастью, улыбка не пострадала.

— Ты это придумал сейчас? — спросила я совсем шепотом. — Или твой отец так сказал?

— Придумал. Мысли вслух. Ненавижу Крысу!

Он поднялся и сделал шаг к двери. Потом, вспомнив про телефон, сделал два шага к тумбочке.

— Хочешь, оставайся?

Он скосил на меня глаза — какой злобный взгляд! И процедил сквозь зубы:

— Я трахаться не хочу.

Я проглотила слюни и его выпад.

— Я вообще-то предложила просто лечь спать. Здесь белье чище.

Он усмехнулся, взял телефон и… Не ушел. Просто открыл его — наверное, ищет еще информацию про сестру.

— Встаем в шесть, — выдал он, возвращая телефон на тумбочку. — В семь старт в Стоне. Все как в жизни.

Я откинула для него одеяло, но он предпочел лечь с другого края и позаботиться о себе самостоятельно.

Я минут пять лежала на своей половине, подтянув простыню к самому носу. К своему превеликому стыду, я думала не о Таське, а о Кузьме — в том, что он испугался за жизнь сестры, нет ничего ненормального. Было бы ненормально, если бы он просто отключил телефон. Ужасно было то, что сейчас творилось в его душе в свете нашей недавней ресторанной беседы о необходимости развести Таську с Кристиной по разные стороны баррикад. Не успел… Лежит сейчас и страдает, будто возможно приделать кому-то свою голову.

Уснуть он не мог — не прошло и пяти минут, — и я повернулась к нему с твердым решением обнять со спины и поговорить, но наткнулась на открытые глаза: он лежал ко мне лицом и буравил взглядом сначала мою спину, а теперь вот лоб, и у меня сразу же зачесался прорезающийся третий глаз.

— Не спишь? — спросила я очевидное.

— Не сплю, — ответил он зачем-то.

— Ты не виноват… — начала я.

— В чем? — перебил он.

Я замялась — от его ледяного тона из головы разом вылетели все мысли.

— Ну… В том, что случилось с Таськой. Твоей отец никогда не попадал в аварию? — Кузьма ничего не ответил. — Ты такой крутой водитель, что уверен в себе в любой ситуации? Да она же могла быть в такси…

— Даша, спи! — отрезал он и шумно отвернулся.

Теперь у меня была возможность схватить его за плечи или… Обидеться. И я выбрала — обнять. Он не вырвался, но напрягся.

— Думаешь, мне не тяжело? — Кузьма снова молчал. — Знаешь, мне еще больнее. Потому что ты… — Он напрягся еще сильнее. — Ты строил на меня планы, но Таське на меня плевать… Нет, не так, — я трогала губами кожу на его плече, которая малость шелушилась. Я не видела этого, но чувствовала. — Она никогда со мной не дружила. Нас просто посадили за одну парту, и твоя мама почему-то решила, что мы можем подружиться. Но Таське не было со мной интересно. Она дружила со мной по необходимости… Кузя… — не выдержав его молчания, позвала я. — Я тебе не помощник. Может, она сама встретит человека, который увлечет ее больше, чем сейчас увлекает Кристина.

— Даша, давай спать! — Кузьма даже плечом дернул, и я убрала руки. — Завтра рано вставать.

Я покорно отвернулась. Хочет сидеть в своем панцире, пусть сидит. Мне вообще до него какое дело? Не до такой уж степени я нравлюсь его маме, чтобы дружить еще и с ее сыном! Мне дочки выше крыши хватило!

— Что? — спросила я, когда почувствовала руку Кузьмы на своем плече.

— Ничего, просто обнять хочу… — Теперь я чувствовала и его нос между лопатками. — Если тяжело, я уберусь…

— Не тяжело, — голос сделался слишком низким, и я даже кашлянула. — Спи… Завтра тяжелый день.

И еще пять таких же…

Глава 53 "Овсянка"

— Кузя, что там?! — спросила я, когда он, выключив прогудевший будильник, остался с телефоном.

— Ничего, — ответил он как-то слишком быстро и вылез из кровати, продолжая сжимать телефон в руке.

Черт с ним! Спокойствие, только спокойствие… Было бы что-то плохое, он бы сказал. А пока…

— Вставай! — вот что он сказал.

Я встала и потерла плечи, которые одеревенели от спанья на одном боку. Никогда бы не поверила, что человек способен всю ночь проспать в одной позе. Но вот он, этот человек — Кузя собственной персоной. Надо было скинуть его руку. Он бы, наверное, и не проснулся. Но я не рискнула и потому полночи промучилась, и вот оно — вставай!

Горячий душ оказался не совсем горячим. Вернее, не совсем холодным. Кузьма включил на водогрее сберегающий режим, и я вместо релаксации получила заряд бодрости. Ага, чтобы громче обычного крикнуть:

— Я не буду есть овсянку!

Господи, ну где он нашел геркулес, ну где? В пустых шкафчиках даже чая черного не было!

— Даша, это супер-завтрак бегуна: овсянка на воде, — проговорил он тоном профессора по валеологии.

— Без сахара? — сострила я и получила серьезный ответ:

— И без соли, — и потом улыбку. — Соли не нашел. Так что запиши себе в шоппинг-лист специи, если ты еще не передумала вечером готовить?

— Ну… — я с неприкрытым отвращением смотрела в тарелку. — Если ты приготовил завтрак, то я просто обязана…

— Ты ничего не обязана! — отрезал Кузьма и залил чайные пакетики кипятком. — Ешь!

Этот приказ прозвучал уже как примирение. Я попыталась его выполнить. Еле проглотила. А вторая ложка сразу пошла назад.

— Кузя, меня от нее тошнит, — призналась я. — Честно! Я не придуриваюсь, — объяснила уже почти что по слогам. — Я не могу и ложки проглотить.

— А ты постарайся…

Ага, умный выискался!

— Подумай о том, что часа четыре ты есть вообще ничего не будешь. Представила? Аппетит появился?

— Нет! — отрезала я и хотела отодвинуть от себя тарелку, но Кузьма ловко перехватил мою руку.

— Даша, ешь. Хоть четыре ложки. Иначе в обморок свалишься.

— Ну, там магазин ведь открыт утром? Йогурт… Ведь йогурт можно?

— Ничего нельзя за час. А я не хочу ждать до восьми. Я надеюсь, что в девять уже отбегаем свое и поедем на пляж.

— Ты сгорел.

— И что? Не заговаривай мне зубы. Ешь! Вот, — он поставил передо мной дымящуюся чашку. — Запивай овсянку, привереда.

Сам привереда! Меня реально тошнит от овсянки. Еще и сваренной на воде. Спасибо, конечно, что воды не пожалел. Каша, в которой стоит ложка, даже в рот бы не влезла.

— Какая ты, Даша, молодец! — объявил Кузя, когда я отнесла в раковину пустую тарелку.

Не совсем пустую. То, что оставалось на донышке, я размазала по стенкам. Молодец? Так бы и врезала ему ложкой по лбу! Лучше бы сказал, как Таська.

— Есть новости? — не выдержала я и спросила.

Кузьма пожал плечами.

— Отсутствие новостей — хорошая новость. Вечером матери позвоню. Отцу звонить не хочу.

— А самой Таське позвонить?

— Она же безрукая… И не хочу, если честно, — он вдруг помрачнел. — Эта сука написала, что навестит Таську, и напишет мне вечером.

— Кристина? — зачем-то переспросила я.

Он кивнул и отвернулся вымыть руки, хотя я только что видела, как он вытирал мокрые о полотенце. Бедный… Ему сейчас не за руль, а побегать надо, раз дрова не поколоть…

— Даш, шевелись!

Я и так уже бегаю, и футбольная футболка уже болтается на моем носу.

— Даш, я ей должен отвечать? — это он подступил ко мне, справившись с этим жутким замком.

— Нет! — стало моей первой реакцией. И я вообще сразу как-то догадалась, о чем он меня спрашивает. — Или… Да, — Ну нельзя действовать на эмоциях ни ему, ни, тем более, мне. — Напиши "спасибо" и поставь точку.

— Смайлик?

— Точку!

Блин, ну чего делает проблему? Ну выматери ты ее, если тебя отпустит! Но ведь не отпустит? Побегаешь, полегчает…

— Кузь, веди осторожно, — сказала я, пристегнувшись.

Он опалил меня злым взглядом.

— Я всегда осторожен.

Ну кто б сомневался!

Но сегодня он действительно вел машину предельно осторожно. После моего замечания или из-за нервов, какая, впрочем, разница.

— Блииин, — протянул он, опустившись лбом на руль, когда припарковал машину прямо у ворот старого города без четверти семь. — Весь мокрый, хоть не беги никуда…

Я посмотрела на него искоса и не стала отстегиваться. Внутренний трус вякал — а давай не побежим, а давай уедем… Ты только намекни, ему сейчас вообще все пофиг. Он просто пытается отвлечься. Отвлеки его чем-нибудь другим… Нет, нет, от этого он еще сильнее напряжется, хихикнул наглый внутренний голос. Ему поплавать надо…

— Кузь, пошли! — заткнула я себя. — А то будет жарко.

Он не пойдет. Он побежит. Сначала, конечно, затянет мне кроссовки.

По дороге у нас фонтан, чтобы умыться и наполнить бутылки. Затем стена, чтобы попрыгать и разогреть мышцы. Прежнего страха и беспокойства не ощущалось, но и радости от предвкушения бега тоже. Бегуньей мне не стать ни в специальных кроссовках, ни без них. Но я пробежала, пусть и не без болей во всех местах, а не только в боку, пару километров, а может даже больше, потому что под конец сама вылила себе оставшуюся воду на голову, не думая уже ни о красных щеках, ни о мокрых подмышках, ни о негнущихся ногах.

Мы бежали всю дорогу нога в ногу, и пусть я понимала, что Кузьма подделывается к моему шагу, но не чувствовала себя абсолютной клячей. Пока бежала. А сейчас мне сделалось обидно, что Кузьма ни словами, ни делом не выказал никакого восхищения. Меня не тянуло делиться с ним капельками моего пота и брать взамен его, но такое безразличие, возникшее на ровном месте, меня не радовало.

А вдруг если это и есть все то, что он ко мне чувствует, и все предыдущие восторги были напускными… Это было своеобразное заигрывание, чтобы уложить меня в постель. А теперь постель, похоже, — это то, что он не хочет получить от меня даже в самом страшном сне.

— Ты жива? — поинтересовался Кузьма наконец.

Я пожала плечами: ненавижу тупые ненужные никому вопросы!

— К фонтану умыться, потом в супер и на рынок.

— А переодеться?

— Дома, ладно?

Ну ладно… Принюхаюсь… Если до этого не умру со смеху. В супере он попросил меня держаться подальше от фруктового отдела, пока он выбирает фрукты, чтобы у меня аппетит не пропал. Я в это время нашла нужные специи и заодно йогурты нам на сейчас и завтра на завтрак, захватила банку с оливками и палку сырокопченой колбасы — уж очень мне девочка в национальном костюме на обертке понравилась.

Кузьма явился в мой отдел с арбузом и виноградом в корзинке и предложил выбрать к оливкам сыр. У меня глаза разбежались, тогда он схватил с полки первый попавшийся. Это мне так казалось, пока он не открыл рот:

— Настоящий мужской сыр возьмем…

Я окинула его вопросительным взглядом: это который? А он в ответ сунул мне под нос упаковку.

— Козляр… Сыр козлятский… Для козлов…

Мне было стыдно, но я ржала в голос. Как, как! — вопрошал мой взгляд — Как с таким чувством юмора можно быть настолько тупым?! Но на это даже древние иллирийцы не дали бы ответ.

Какое счастье, что с утра нашлось парковочное место у самых стен. Можно было скинуть покупки и только после этого пойти на рынок. Теперь мы, кажется, скупили все, не обидев ни одну бабушку. К помидорам — которых и в огороде было навалом — прихватили даже горшок с базиликом.

— Высадим в грунт, — заключил Кузьма, когда я сунула горшок назад между сиденьями. — Зато у всех бабульков отличное настроение.

Вот бы они поделились им со мной!

— Хочешь фигу?

Ну вот, началось… Хорошее настроение мне обеспечено!

Впрочем, мы действительно хорошо поплавали, снова взяв лодку, хотя я и злилась на Кузьму, что он, как дурак, снова лезет в водоросли босиком.

— Два раза на ежей не наступают, это не грабли, — отшутился он.

Ладно, надо расслабиться и получать удовольствие! Я же не дернулась от его рук, когда он с ног до головы намазал меня солнцезащитным кремом. Но воспринимать спокойно его шутки я пока не могла.

— Даш, с борта прыгаешь?

Я кивнула. Какая разница откуда, если я все равно ныряю с головой!

Сегодня катамаран сносило к буйкам быстрее обычного — дул ветер, принёсший с собой волны, как в настоящем море, и наши бедные ноги работали на износ, чтобы удержать катамаран в безопасном отдалении от пляжа. Но мы крутили педали, ныряли и плавали положенный час. Зато потом я рухнула на шезлонг и замерла.

— Кузя, ты за мороженым? — с надеждой спросила я, когда он направился к ресторану.

Но совсем скоро поняла, что он мне наврал — даже я положила б уже двадцать шариков в вафельку.

— Вы хотите тень? — спросил вдруг по-английски мужик, взимавший плату за шезлонги.

Когда я кивнула, он спокойно поднял цементную подставку зонтика и перенёс мне в ноги. Ничего себе силища, а на вид тощий… Хотя Кузя тоже вон кожа да кости, а таскал меня на руках уже столько, что можно приравнять это таскание к разгрузке целого вагона с углём.

— Ты сама попросила? — спросил Кузьма, кивнув на зонтик.

Я села и уставилась на два стакана в его руках, украшенных палочкой и ананасом.

— Я и это не просила.

— Ты хотела утолить жажду, а не голод. И это безалкогольное. Просто сок с шипучкой.

Мы сели напротив, касаясь коленками друг друга.

— Даш, хороший день был?

— Он ещё не закончился, — отмазалась я, втянув в себя последний глоток фруктового коктейля.

— Моя первая половина дня закончилась. Вечер от тебя зависит, — он нахально улыбнулся. — Если ты злая после плиты, к черту эту плиту…

Я выдержала взгляд.

— Я не злая… После плиты.

Ну что за человек!

Глава 54 "Осел"

— Тебе привет от мамы! — улыбнулся Кузьма, вернувшись из сада, который он, наверное, вытоптал за полчаса разговора больше, чем сделало бы это стадо слонов.

— Ей тоже, — ответила я тихо, не имея никакого желания передавать приветы его матери.

— Завтра, ладно? Второго промывания мозга сегодня я не выдержу, — ответил Кузьма грустно и сел за стол, накрытый к ужину-обеду или обеду-ужину, это с какой стороны взглянуть на часы.

Солнце все уходило за горы и не могло никак уйти, а мы планировали перед сном прогуляться до лежбища морских ежей, хотя, глядя на размер бокалов, я заранее начала сомневаться в ходьбоспособности своих бедных ножек.

— За что тебе досталось? За меня?

— Нет, за папочку, — ответил Кузьма грубо и уставился в пустую тарелку. — Я ему нагрубил, оказывается.

— Как?

— Да хрен же его знает как! — Кузьма вскочил и повернулся ко мне спиной, сунув руки в карманы шорт. — Они меня достали… Честное слово, достали…

— Кузь, все остынет… — указала я на картошку, когда он снова повернулся к столу.

Остальное у нас перманентно было холодное. Особенно арбуз.

— Давай напьемся? — схватился он за бутылку с таким решительным видом, что я поняла — ведь точно напьется.

— Кузя, напиваться нет никакого повода, — ответила я весомо и сжала под столом руки в крепкий замок. — Одного бокала вина с тебя хватит.

— Одного? — он так забавно хихикнул, прямо как мальчишка. — Мы две бутылки всего выпили…

— Возьмешь с собой. Чемодан-то есть…

— Да, чемодан… Заодно есть сливовица, которая тебе очень понравилась…

Я выдержала взгляд.

— Она понравилась нам обоим, — выдала я с непроницаемой мордой лица.

Не знаю, о чем он подумал, но если о поцелуе после нее, то это было взаимно. Чего скрывать…

— У нас канапе: помидоры, сыр, оливки и базилик, — тыкала я пальцем в блюдо в середине стола. — Это подходит только к вину…

— Потом повысим градус…

— Кузя, чего тебе надо? — уже просто в лоб спросила я. — Для этого поить меня не надо.

— Для этого… — теперь его губы скривились в усмешке. — Когда же ты научишься называть жопу жопой, а?

— Кузь, ты там чего-то нанюхался в огороде? Или нажрался зеленого винограда?

Он откинулся на спинку стула и закрыл лицо руками. Что он сказал себе в пальцы, я не хотела слышать. Я прекрасно понимала, кто и как достал его дома, без подобных комментариев. Вину с себя он не снимал, но его реально бесил тот факт, что кто-то со стороны обвинял его в том же самом… Наверное, именно так надо было оценивать этот его нынешний нецензурный выпад… не в мою сторону.

— Кузя, все будет хорошо, — выдала я самую бесполезную фразу всех времен и народов, которой безрезультатно успокаивала себя весь этот отпуск.

— У нас в семье больше ничего хорошего не будет. Я не дурак, чтобы обманываться. Мы больше не семья, а так… Однофамильцы, которые любят друг друга на расстоянии, на очень большом.

— Но ведь любите…

— А толку? Любовь — это… — Кузьма сложил вместе три пальца, как для крестного знамения, и я недоуменно затаила дыхание. — Когда пощупать можно, — ответил он абсолютно серьезным тоном, сделав движение, сродни отслюнявливанию купюр.

— Мы говорили про любовь в семье, — отчеканила я, малость обидевшись.

— Я о ней и говорю, — выдал Кузьма даже немного грубее, чем я, не спуская с меня пристального взгляда. — Надо чаще встречаться… У нас это не получается. Мы даже по телефону не в состоянии поговорить без обоюдных обвинений.

— Но ты же жил в мамой…

— Жил? — усмехнулся он. — Я приютил ее, когда отец ее выгнал. Это не одно и то же. Да, я в восемнадцать хотел независимости. Но независимость человека, у которого есть семья, это возможность прийти на чай в дом детства без страха напороться на мину. А встречаться на кофе в городе я могу и с кем-нибудь другим…

Мне хотелось спросить — а только ли твоего отца тут вина? Но я вовремя прикусила язык: такие разговоры точно походят на танцы на минном поле. И я нашла простой повод прекратить тупиковый разговор.

— Картошка совсем остыла.

Картошка остыла, ну и черт с ней! Главное, остыл Кузьма. Он спокойно открыл бутылку и разлил вино по бокалам не под самое горлышко, а на половину. Теперь бы дождаться от него нормального тоста, но он выжидающе смотрел на меня. А что я могла сказать?

— За мир во всем мире? — сейчас можно было только шутить.

Он протянул через стол руку с бокалом, и какой же этот стол стал вдруг маленьким, хотя был шире ресторанного, к которому мы привыкли. Глаза Кузьмы в этот момент казались настолько близкими, точно мы стояли нос к носу, что я невольно раскрыла губы, но поспешила сжать ими тонкое стекло бокала. Однако от взгляда Кузьмы, конечно же, не укрылась эта моя реакция, и я не выпила достаточно, чтобы списать красноту лица на опьянение. Да что со мной такое?!

Картошку я пересолила — средиземноморская соль была слишком крупной. Вот только скажи что-нибудь, вот только скажи… Но Кузьма промолчал. Впрочем, сыр сам по себе был соленый, и я почти сразу осушила бокал, но терпкости вина не хватило, чтобы перекрыть пряность и горечь свежего базилика. Кузьма освежил бокалы тоже без всякого комментария. Может, он и не думал про соль — у него проблем вагон и маленькая тележка и без меня. Проблем куда более важных. С людьми более ценными.

Или это колбаса была безумно соленой… Или просто название у деревни неправильное…

— Даш, остановись. Я сюда половину банки маслин высыпал…

Да? На тарелочке одиноко лежали штучки три… Я действительно обопьюсь.

— Ещё? — Кузьма тряхнул бутылкой. — Что тут пить?

Пить нечего — бутылку мы распили, но последние глотки давались через силу. Не думала, что вином можно давиться. И что можно заедать маслины арбузом. Собственно, супер-много открытий за один вечер…

— Кузь, пойдём гулять! — решилась я наконец покончить с трапезой, но инициатива моя закончилась ровно у спинки стула, которая уберегла меня от падения.

— В страну дураков, если только, — усмехнулся он, отталкиваясь ногой от ножки стола. — Так отец говорит, когда идёт спать, — пояснил Кузьма с улыбкой.

— Я не хочу…

Голова, закружившись окончательно, не дала мне договорить.

— Даш, ложись спать.

Он оказался рядом очень быстро.

— Я зубы не почистила, — выдала я ему в лицо несусветную глупость и глянула в окно: закат все заметнее, но далеко не ночь. Да елы-палы… — Я не…

Но это было сказано уже в кровати и из-под одеяла, куда ловко сунул меня Кузьма.

— Да я же среди ночи проснусь! — возмутилась я почти в голос.

Нет, голоса не было. Вернее, был, но какой-то не такой… Ну что за хрень такая с их хорватскими винами…

— Будет скучно, буди, — бросил Кузьма уже с порога и закрыл дверь.

Я закрыла глаза, и поняла, что головокружение бывает и с закрытыми глазами, но открывать их не хотелось. Вообще страшно было пошевелиться. Желудок взлетал то вверх, то вниз. Кровать тоже куда-то плыла, и чтобы удержать ее на месте, я вцепилась в простыню. Чтоб я ещё пила когда-нибудь… Ощущение такое странное и страшное одновременно. И я зажмурилась ещё сильнее, аж до слез… Никакого вина, никакого…

Ночь наступила незаметно. Или я незаметно уснула. Разбудила меня жажда. Безумная. Рот полыхал, точно после перца. Но первым делом я пошла в туалет, чтобы арбуз в моем животе не лопнул. Шла тихо в надежде не разбудить Кузьму, который даже дверь закрыл в свою спальню. От меня. Пусть не переживает. Будить его я точно не стану. Если только случайно.

Почищу зубы, выпью воды и лягу спать. Ещё бы донести эту чугунную голову до подушки. Сейчас она так согнула шею, что я только и смотрела, что в пол, и потому чуть не снесла головой оставленный открытым кухонный шкафчик. Знатная была бы шишка! Хорошо, что каким-то сто первым чувством я все же почувствовала опасность. Хлопнула дверцей и вздрогнула — слишком громко закрылся шкафчик в ночной тишине. Прислушалась — фу, не разбудила.

А точно ночь? Окно зашторено. Сейчас напьюсь ледяной воды из холодильника и проверю наличие темноты.

Стало легче и, освободив руку от пустого стакана, я отдернула занавеску. Ночь! А на столе стоит одинокий бокал и одинокая бутылка — новая. Другая этикетка. При свете фонаря все прекрасно видно.

Я повернула ключ в замке, и он провернулся, но только со второго раза я догадалась дернуть за ручку — дверь открылась.

На улице тепло и хорошо. Я уселась в кресло и закинула ноги на стол — они гудели, как и голова! Клин клином? И я налила себе немного вина в Кузькин бокал. Плевать — брезговать поздно.

Голове не полегчало, но языку стало вкусно. Почему мы не открыли за ужином эту бутылку? На этикетке нарисован козел! Черт, мы ее не в пекарне взяли, а сегодня, то есть уже вчера, к козлиному сыру. Все козлиное оказалось вкусным…

Я сощурилась — блин, на этикетке осел! Кузька ошибся. С козлом, а не с вином. Я снова отвинтила крышку и плеснула себе в бокал ещё немного. Странно, но пить в одиночестве куда приятнее… Я прикрыла глаза и сильнее втянула ноздрями винный букет, потом сделала глоток.

— Класс… — сказала я уже в голос и улыбнулась.

А жизнь не такая и плохая. Надо прикупить с собой ослиного вина и козлиного сыра. Сообразим дома на четверых баб, а что? Неплохо, по-семейному…

Спать не хотелось, но и сидеть или лежать в кресле с ногами на столе до самого утра не хотелось тоже. Я поднялась и решила пройтись вокруг дома — фонари горят, не оступишься и…

Я выругалась. В голос или нет, не суть. Мерседес стоял с открытой дверью. Вашу ж… Сразу стало холодно, не по себе и даже страшно. Машина была закрыта, а вот дом мы оставляем почти что нараспашку. Ёлы-палы… Вино придало смелости и я решила проверить машину. Взять в ней было нечего, но могли же разбить окно, я не видела стекла вообще… Что?

Хорошо, я помнила цвет шорт, в которых был Кузьма, а то бы закричала, увидев в машине мужика. Или я не закричала, потому что стормозила… и успела увидеть, что сиденье водителя просто-напросто откинуто назад. Кузьма спал. На соседнем сиденье валялся его телефон. Что за фигня?!

Черт, я, кажется, спросила это вслух, и Кузьма открыл глаза.

— Что ты тут делаешь?

— Что я? — Просто так вишу на открытой дверце с опущенным полностью стеклом. — Что ты тут делаешь?

— У меня был рабочий звонок, — сообщил он сонно, широко зевнув. — Я орал. Боялся тебя разбудить.

Он приподнялся, схватившись за руль, и замер.

— Ты пила?

Вот же гад! И даже не принюхивался. Неужели от меня так разит?

— И тебе не стыдно?

— А тебе? — выдала я в ответ.

— У меня было вынужденное распитие спиртных напитков в гордом одиночестве. А тебе я сказал — станет скучно, буди.

— А мне не было скучно…

Я смотрела ему в глаза, чуть наклонив голову.

— А чего тогда пришла? — он смотрел исподлобья.

— Я гуляла, — почти не соврала я.

— Нагулялась?

Я промолчала, не найдя достойного ответа.

— Ложись рядом, — и он откинул спинку пассажирского сиденья. — Воздух хороший. Почти что палаточный отдых.

— Хороша палатка — Мерседес!

— Чем богаты, тем и рады. Залезаешь?

И я залезла. Рука машинально потянулась к ремню безопасности, и я засмеялась вместе с Кузьмой.

— Принести вина? — спросил он, полностью повернув ко мне голову.

Я помотала своей и почувствовала легкое головокружение.

— Я и так… Уже…

— Чего так? — не унимался он.

— Пьяная.

— Насколько?

— В плане?

— Насколько пьяная? Не знаешь?

Я молчала. Не знала, что ответить.

— Давай проверим?

И прежде чем я сообразила, о какой проверке идёт речь, он перегнулся к моему креслу и поцеловал меня. Даже так — чмокнул в губы, как в наш первый раз много-много лет тому назад и здесь, совсем уж недавно, в соленой деревне, на чужой кухне, на пороге такой же чужой спальни. И уставился мне в лицо с немым вопросом. Или он что-то сказал, просто у меня заложило уши?

— И что говорит твоя лакмусовая бумажка? — спросила я слишком громко, точно пыталась перекричать разбушевавшуюся кровь.

— Важнее, что скажет твоя…

Снова смотрит мне в глаза. Взгляд как зеркало. Я действительно увидела в нем свое отражение. Нет, блин, просто краем глаза зацепила зеркало, когда увиливала от его пронзительного взгляда. Что же он так тяжело дышит? Или это я? Да нет же, цикады… Или…

— Я могу вам чем-то помочь?

Дебильная машина! И мы оба закричали:

— Заткнись!

По-русски. Она заткнулась. Быстро учится, эта немецко-английская коза…

Глава 55 "Машина"

— Кузя, так нельзя…

— Даша, так нужно…

Его рука была уже глубоко во мне, а он по-прежнему в своём кресле, зажатый рулем и каким-то там его честным словом…

— Давай нормально… — я едва дышала.

Внутри все горело, бурлило, пульсировало — и грозило взорваться… И не факт, что пальцы Кузьмы при этом не оторвёт к чертовой матери…

— Только после тебя…

Что после меня? Спросить я не успела — он снова поцеловал меня: до кровавых губ или кровавого тумана перед глазами. Вторая его рука соперничала с губами на груди. Я чувствовала холод кожзаменителя, но он не пугал, я наоборот вжималась в спинку так, что могла оставить на ней и свою кожу тоже. Руку я уже напрочь отбила о дверцу, которую по дурости захлопнула и сейчас пыталась просунуть пальцы между его ладонью и моей грудью, но он отталкивал меня с той же настойчивостью, что и прикусывал язык, или он наоборот кусался, чтобы я прекратила с ним драться… Тогда я схватилась за запястье другой руки и в этот момент могла бы вовсе остаться без языка.

— Я не остановлюсь, — прохрипел он мне в глаза, собирая языком влагу со лба. — Даже если наступит утро…

Затем снова схватил мои губы и потянул на себя, вытягивая тихий стон, а за ним ещё и ещё… Мне хотелось врезать ему коленкой, но до него я не дотянулась, потому досталось машине и мне… Но вскрикнуть я не успела. Нет, успела, но совсем не из-за коленки. Кузьма прижался ко мне лбом и слушал, слушал, слушал мое прерывистое дыхание. Я снова потянулась коленом вверх, но он убрал мою ногу от несчастной машины и прижал к креслу.

Я молчала, хотя и понимала, что должна что-то сказать, но на ум ничего не приходило… Ума вообще в тот момент не было — голова абсолютно пустая неподвижно лежала на подголовнике, а потом, как болванчик, свалилась в сторону, и губы Кузьмы приземлились на щеку.

— Спасибо, — сказала я и покраснела.

Если, конечно, могла покраснеть ещё сильней. Лицо безбожно горело, и я искала левой щекой спасительный холод чёрной кожи сиденья.

— Я-то тут при чём? — шептал мне в ухо Кузьма. — Это все ты…

— Это ослиное вино, — я повернула голову и ткнулась губами в подбородок Кузьмы. — Я вышла за вином, а нашла тебя…

— Себя, — поправил он таким же сиплым, как у меня самой, голосом. — Ты нашла себя…

— Тебя… — я ухватилась обеими руками за его влажную шею. — И хочу дальше искать…

— Не надо…

— Почему?

Моя рука скользнула под руль на топорщащиеся шорты. Он стиснул зубы, но не сумел проглотить стон.

— Оставь, там уже все мокрое… Нельзя…

— Я принесу…

— Пошли в дом.

— Нет! — Кузьма даже вздрогнул от силы моего голоса. — Здесь!

— Здесь неудобно…

— Что ж ты такую маленькую машину снял?

Он схватил меня за шею и думала придушит: губы так и растянулись в улыбке.

— Я использую машину только по назначению, — он тоже улыбался.

— В первый раз, значит, да?

— Да, Даша, да…

— У нас все с тобой в первый раз… Отпусти!

И он сменил мою шею рулем. Его сломать было куда труднее. Я рванула ручку дверцы и прижала себе палец. Черт! Да и фиг с ним. Главное, на гравии не растянуться. И проскакать до дверей в дом не ослицей, а козой, причем горной! За углом я все же сорвала скрученные трусы, но выжимать не стала, так и бросила в стиральную машину и, схватив с тумбочки в комнате Кузьмы пачку презервативов, поскакала обратно к Мерседесу.

— Нам одного хватит…

Я ему чуть не засветила коробкой между глаз. Он уже перебрался на пассажирское сиденье, оставив на водительском сиденье только… телефон. А где шорты?

Он оказался умнее меня — превратил их в подстилку. Тогда я схватилась за сарафан, но Кузьма поймал мою руку.

— Не дразни меня голой грудью. Буду как лисица с виноградом. Тебе меня не жалко?

Я помотала головой.

— Зараза! — он схватил меня за талию и затянул в машину.

Дверь мы не закрыли. Не смогли, руки были заняты другим… И губы, и ноги… Особенно ноги, они искали в крохотной машине свободное место и не находили… Тогда нам остаётся только прижаться друг к другу и попытаться снять у машины крышу…

— Ты похожа на Атланта, — Я взглянула вниз на распростертого на чёрной земле поверженного Титана. — Не урони небо, а то пришлепнет обоих.

А я его не собиралась ронять. Я поднималась по небесной лестнице — медленно, но верно, шаг за шагом, небо за небом, пока не добралась до седьмого, но на пороге испугалась, замерла. И Кузьма пришёл на помощь, стиснул мне бёдра и подтолкнул вверх, и едва тронув обжигающее седьмое небо, я кубарем покатилась вниз и рухнула, едва живая, на ходящую ходуном грудь Кузьмы, решив больше с неё не подниматься, никогда, ни за какие сокровища мира…

— Даш, если ты решила спать…

Я попыталась приподняться. Нет, это Кузьма поднял меня, чтобы избавиться от резинки… Отбив себе все локти, я умудрилась выпустить Кузьму наружу, оставшись дохлой тушкой лежать в машине.

— Выходи!

Открыв глаза, я не сразу сообразила, что за дуло на меня смотрит. Это была насадка на шланг.

— Ты рехнулся?

Я даже руки к лицу подняла и коленки к животу подтянула.

— Выходи! — Голос до жути серьезный. — Кто помидоры поливать будет? Я?

Идиот!

Впрочем, я не была уверена, что назвала Кузьму настоящим именем вслух!

Кое-как нащупав сандалии, я вылезла из машины, но протянуть руку к шлангу не успела — он выстрелил мне в живот, и пришлось отпрыгнуть в сторону.

— Совсем идиот?

У меня, кажется, получился не вопрос, а утверждение. Констатация факта!

— Даш, у тебя под ногой второй шланг! Давно ты в брызгалки играла?

Я чуть не навернулась о резиновую змею. Схватила ее и выдала ответную очередь противнику в грудь. Вода на удивление тёплая, как и ночь. Или это я горю…

— Отступай к помидорам! — скомандовал Кузьма, и я попятилась, то и дело жмурясь, хотя бил он в основном по ногам.

— Хватит! — наконец закричала я, прекратив визжать. — Помидоры побьем!

И мы остановились в позе писающих мальчиков. Помидоры были в шоке. Надеюсь, что никто из дальних соседей не услышал моих диких воплей и не вызвал полицию.

— Даш, для согрева?

Кузьма тряс бутылкой. Я кивнула. Он налил бокал до краев, а сам отхлебнул из бутылки.

— А где тост? — закричала я.

И он опустил бутылку.

— Он у нас уже традиционный. За первый раз!

Я шарахнула по бутылке бокалом, и тот разлетелся у меня в руках вдребезги, залив все вокруг вином.

— Не порезалась? — бросил бутылку Кузьма.

Я крутила в пальцах одинокую ножку.

— Кажись, нет.

— Тогда на счастье! — заключил он и протянул мне через стол руку, чтобы отвести от того места, где в темноте валялись осколки. — Утром уберём. Как всегда! — уже со смехом добавил он.

Тут только ржать и оставалось. И ещё схватить бутылку. Сколько в ней глотков? Нам хватит…

— Даш, сними с себя мокрое…

— А ты на что? — и я перекинула руку с бутылкой ему через плечо.

Кузьма ловко вывернулся и, выдрав бутылку у меня из рук, разлил оставшееся вино по новым бокалам — оказалось совсем на донышке.

— Даша…

Я мотнула головой — если замёрзну в мокром, это будет на его совести. Он понял намек и потянул бретельку с плеча, сначала пальцами, потом губами и закончил уже зубами. Издевается! Я оттолкнула дурака и скатала мокрую ткань к ногам. Он вернулся ко мне голой с бокалами.

— На брудершафт?

Он не стал спорить, и мы переплелись руками — давно нам пора бы уже познакомиться.

Вино огнём разлилось по жилам, и последние капли мы уже пили с губ, не своих… Кузя выудил из моих пальцев пустой бокал — два "на счастье" за один вечер будет перебором. Свободной рукой я вцепилась ему в волосы и притянула к себе, чтобы он не вздумал отрываться от моих губ — никогда…

— Почему сюда? — оторвалась я сама, когда Кузьма открыл дверь в свою комнату.

— В твою постель ты пускаешь меня только спать, — улыбнулся он, и через секунду мы рухнули на смятую нами вчера кровать.

Я снова потянула на нас простыню, но Кузьма прижал мою руку к матрасу.

— Я хочу тебя видеть, всю…

Он не закрыл дверь, и оттуда к нам врывался притушенный свет, точно отсвет горящих свечей. Я прижала его к себе свободной рукой, но он снова отстранился.

— Я же сказал, что хочу на тебя смотреть…

Он злит меня специально, да? И я рванула его на себя, впившись в плечи уже обеими руками. Он не сопротивлялся, а что ему могло не нравиться? Он смотрел на меня губами… А мне достаточно было чувствовать его. Руки мне не подчинялись — они сами искали и находили то, что заставляло Кузьму дрожать всем телом. Мы не говорили, мы только вздыхали, пока вопрос не встал ребром — кто идёт в машину?

— Кузя… — простонала я, и он доковылял до чемодана, куда швырнул все наши покупки из Дубровника.

Новая пачка. Жалко, что ли?

Я не помнила, сколько позвонков у человека, но решив пересчитать их губами, слишком долго нащупывала каждый и не успела добраться до шеи, когда он резко толкнул меня на подушку.

— Кузя…

— Даша…

А что хотели друг другу сказать — забыли. Или изобретали новый язык, тайный, пока непонятный даже нам самим, состоящий пока из одних лишь звуков, но пусть они скорее обретут слова, даже если эти слова будут идентичны нашим именам:

— Даша…

— Кузя…

Скорее всего я ничего не говорила… У меня не было сил даже рукой пошевелить… Две пробежки за один день… Сейчас меня тоже можно выжимать жгутом или встряхивать… Но Кузьма меня просто поднял. Зачем? Лежала ведь, никого не трогала. А ему, наверное, и захотелось — потрогать…

— Блин, я куплю ящик этого осла… — выдал он мне в ухо, а я уткнулась губами ему в плечо:

— Думаешь, у меня по-трезвому никогда не получится?

Я спросила с улыбкой, он ответил серьёзно "нет", и я напряглась. Но тут он расхохотался:

— У нас полный холодильник вина. Самолёт не взлетит! Какое по-трезвому?

Кузьма, я тебя… Но все же я опустила руку, так и не ударив…

Глава 56 "Похмелье"

— Ты думаешь, что будешь дрыхнуть?

Я ничего не думала — я действительно открыла глаза по первому же зову с твердым намерением встать с кровати. Глаза сами закрылись. А вдруг эти дополнительные десять минут сна самые целительные?

— Даша, если тебе нужна таблетка, то до аптеки надо добежать… Хотя, уверен, тебе поможет обычный кофе, но его тоже не подают в постель!

Да черт с ним с кофе… Главное, что не подают овсянку!

— Выпей йогурт и пошли…

Ну чего он трещит над ухом?!

Я даже уши ладонями закрыла.

— Я знаю, что тебе плохо, — присел у кровати Кузьма. — Но тут я тебе ничем не помогу. Надо выйти на воздух. Надо дойти до кофейни.

Говорит, хотя понимает, что я его не слышу. Вот не слышу и все… И он развел мои руки в разные стороны. Голова моя тут же упала ему на плечо. Он обнял меня, я его — тоже. Вот так бы поспать… Вот так я, кажется, и спала всю ночь… Надеюсь, я не пинаюсь. Не может же он из вежливости молчать!

— Даш, ну хочешь, на машине поедем?

От слова "машина" меня прошибло как электрошоком. Я вздрогнула и еще крепче прижалась к нему.

— Даш, так дело не пойдет… Ну, хочешь, я сбегаю за кофе…

— Нет, я пойду, — говорила я, продолжая сидеть на кровати, и еще сильнее вжала ему руки в спину, почувствовав его намерение встать с колен. — Сейчас, чуть-чуть, немного…

— Даш!

Он рванул меня вверх, и я встала. Вернее, повисла на нем, как плакучая ива. Нет, плакать мне не хотелось… Сказала же — просто поспать.

— Даш, у тебя нет никаких таблеток?

— Есть, — прохрипела я по-прежнему ему в плечо. — Я не хочу их пить. На голодный желудок. До тошноты, блин, болит… Не надо было пить вторую бутылку…

Он отпустил меня. Нет — отстранил. Не он меня держал, а я его. Обиделся? Ну ёлки…

— Дай йогурт.

— Сама иди за ним. Дорогу до холодильника знаешь.

Буркнул, как обиделся. Ну точно ведь обиделся.

— Кузь, мне было хорошо… — я протянула руку, но он был уже далеко, и моя рука повисла в воздухе, а сделать шаг вдогонку не было сил. — Но сейчас мне плохо. Чего непонятного-то?

Он обернулся.

— Я все понимаю, — и даже закивал, как китайский болванчик. Или просто болванчик. — И ты пойми, что единственное средство вернуть тебя к жизни, выйти на воздух и выпить кофе. А потом пойти плотно позавтракать. Конечно, — он ухмыльнулся. — Можно купить пива…

До подушки я дотянулась. Она была тут близко, я с ней перебиралась все утро на самый край кровати с твердым желанием встать. Сейчас я схватила ее с твердым желанием зафинделить ею в Кузю. Я кинула, он поймал. И повторил:

— Йогурт в холодильнике.

Я поплелась на кухню. Босиком. И голая. Тащить с собой саван из простыни я не стала. От йогурта сделалось легче. Немного. И только в животе. Но сейчас все было лучше, чем было до этого… Однако ноги не совсем слушались и усадили меня на стул.

— Не раскачивайся, — схватился Кузьма за спинку. А я раскачивалась, да? — Ты же знаешь, что они на соплях…

Я поднялась — сейчас во мне все, кажется, было на соплях. Счастье, что я хотя бы не хлюпала носом.

— Шорты, майка, носки, кроссовки…

Я взглянула на Кузьму исподлобья, и он заткнулся. А я оделась — медленно, зато верно. Не перепутав что и куда. Вернее, на которую ногу…

Кузьма крепко держал меня за руку, хотя я не собиралась падать. Голова болела, кости ломило, задницу тянуло, но поляну я секла, то есть шла по дороге ровно.

— Кузь, я не пойду по шоссе, даже если это короче!

Я-то иду по прямой, но вот по серпантину ездят все же по кривой… А пешеходных троп тут нет. Так что лучше вниз, к пляжу, и по тонкой береговой дорожке два километра вперед…

— Даш, возьмем водный велосипед? — замер он перед знаком проката у крохотной пристани.

Я кивнула. Я сейчас на все буду кивать. До кофе…

— Я серьезно! — не унимался Кузьма.

Я тоже была ну очень серьезной.

— Мне плохо! Ты слепой?

Взять бы так и влепить его головой в каменную стену, чтобы научился сначала думать, а потом уже говорить!

Вид у меня оказался достаточно грозным даже для уток — целое семейство мамы и выводка прижалось к стене при нашем приближении. Я, наверное, выглядела как зомби. Оставалось вытянуть вперед руки и мычать: "Кофе, кофе, кофе…" И просто чудом мы дошли до кафе, не переругавшись в пух и прах. Не чудом, а просто Кузьма на время заткнулся.

— Хочешь пирожок?

— Я ничего не хочу! — почти кричала я, потрясая дурацким стаканчиком, в котором плескался абсолютно дурацкий кофе. — Мне плохо!

— Даша, я не слепой, — ответил Кузьма спокойно.

А я продолжала трясти стаканом, и из его носика уже выплеснулось пару капель — пока еще только на крышку, но скоро я залью кофе и себя, и его, и всю улицу…

— А мне кажется, что слепой!

Я отвернулась. Просто не хотела его видеть. Вернее, не его, а солнце, которое даже сквозь солнцезащитные очки щипало до рези в глазах.

— Даш, — его руки легли мне на плечи, подбородок — на макушку. Что за дурацкая манера обниматься?! — Я куплю кекс. Вдруг захочешь…

— Да покупай, что хочешь! — взвизгнула я, и он убрал с меня свои ручищи.

Да, что хочешь! Только я не зайду внутрь: увижу винные ряды — расколочу все бутылки к чертовой матери!

Но кекс я съела и кофе допила, и не потому что хотела, а потому что мы вознамерились зайти в церковь! Я зашла туда, чтобы сесть. Кузьма — чтобы купить свечу в подстаканнике и оставить зажженной подле Богоматери, потому что мы не знали, куда еще поставить… Спасибо, что Таська жива. Как говорится, остальным не бог, а человек располагает. Выкарабкается. Поумнеет? А, может, она умная. Ну и плевать, что дура в глазах брата. Брат сам-то умом не блещет.

— Даш, что будем делать?

Разве умный, глядя на меня, задал бы подобный вопрос. Мы завтракали сэндвичами, которые я даже при большом желании не могла запить апельсиновым соком. Пришлось отхлебнуть новый кофе, хотя Кузьма хотел попросить для меня какао. Но меня что-то от одного воспоминания об его вкусе начало мутить.

— Спать, — отрезала я.

— После кофе?

— После вина!

Я смотрела на окошко в кухню, на котором красовался самодельный кораблик. Палочка с парусом и вместо корпуса — бутылка вина. Да пусть провалятся все виноделы Хорватии в преисподнюю!

— Ты серьезно?

Боль уже подобралась к бровям, и я еле удерживала глаза открытыми.

— Да, Кузя, я никогда еще не была настолько серьезной…

И он отвел меня домо й. Лечь спать я сумела самостоятельно, даже на секунду не задумываясь о том, что все это время будет делать Тихонов. Да что хочет, то пусть и делает!

Я спала. Или была в забытье. В черной дыре! Что собственно одно и тоже. Голова болеть перестала. Но бодрость духа не вернулась. Я посмотрела на часы — млин, я даже двух часов не проспала.

Выглянула из комнаты. Никого. Даже посмотрела во двор. Снова никого. Даже машины. Отлично! Достала из холодильника холодные фрукты и стала их есть. Фруктоза, помоги! Но без душа животворящего у меня вряд ли получится воскреснуть. Однако и из него я вышла еще не совсем человеком и зарычала на вернувшегося Кузьму зверем:

— Что это за фигня?

Я говорила про бутылку из зеленого стекла с этикеткой, на которой были изображены лимончики.

— Лимун, — ответил Кузьма и протянул бутылку мне. — Лимонад. Выпей, пока холодный.

Я глотнула. Странный вкус. Сделала еще глоток… Блин. Мне бы сразу заметить пену у горлышка!

— Эта хрень с градусами?!

Я чуть не съездила его этой бутылкой по наглой роже. Но все же сдержалась и поставила недопитой и неразлитой на стол.

— Даш, там градусов, как у кефира. Пей, — он снова сунул мне бутылку. — Вкусно ведь?

Я кивнула и продолжила пить, но на середине бутылки сдалась.

— Сам допивай.

И он допил.

— Тебе легче?

Я покачала головой.

— Так себе…

— На улице жара, так что сиди под кондиционером. Сиди, — и он указал мне на стул. — Сейчас я сыра нарежу. И хлеба. Купил у них с корочкой. Подумал, вдруг хотя бы хлеб погрызешь…

— Спасибо.

Но я ела не только хлеб. Аппетита особого не было, но живот крутило от голода, и я решила его немного набить едой.

— Мы плавать пойдем? — буркнула я в итоге. — А то что весь день делать?

Он пожал плечами:

— С такой тобой действительно нечего делать…

Я снова насупилась. Да пошел ты…

— Кузь, а ты решил, что мы разгрузим самолет не только на вино?

Он ничего не ответил. Просто забрал у меня тарелку и стакан, чтобы поставить в посудомоечную машину.

— Извини, — буркнула я ему в спину. — Что-то снова голова разболелась.

— От жары. Вечером погуляем, станет легче.

Мне бы его оптимизм!

— Кузь, а у тебя никогда похмелья не бывает?

Он снова сел к столу и принялся резать инжир на четвертинки.

— Бывает, — он протянул мне блюдце, и я взяла самый маленький кусочек. — От большого количества водки, поэтому я не пью. Знаешь, к черту это вино, если тебе так от него плохо.

— А как же хорватский подарок? — я стрельнула глазами в сторону домашней наливки.

— А это не вино, это амброзия. Даш, — он не сделал даже перехода. — Зачем эта сука мне Таськину фотку прислала?

— Для отчета, — выдала я тут же. — Ну чего ты паришься?

— Ты бы просто эту фотку видела…

— Не надо! — тут же запротестовала я.

— Да и нечего. Я удалил. Не хочу видеть сестру такой…

— Кузь, вот ты сейчас просто так заводишься…

Он начал выстукивать пальцами по столу барабанную дробь.

— Наверное, действительно зря психую… Но я не могу, — он растопырил пальцы, и руки у него реально тряслись. — Так бы и придушил.

— Кузь, ну хватит! Реально — хватит. Она ж не специально в дерево влепилась…

— Но Таську под удар поставила специально! — повысил он голос.

— Окей… Скажи мне теперь, что ты точно взял бы удар на себя? Скажи!

Он молчал.

— Кузь, остынь. Таська сама с ней дружит. Сама.

Он поднялся. Нет, вскочил. Хорошо, стол остался на месте.

— Ты не понимаешь! Просто не понимаешь!

И шарахнул дверью во двор.

Да, не понимаю. Но и ты не понимаешь, раз не можешь ничего связно объяснить, а только дверью хлопаешь. Двадцать пять лет будет. А ребенок ребенком, хуже восемнадцатилетнего!

Глава 57 "Щетина"

— Плавать идем?

Идем, конечно! Нельзя же целый день просидеть взаперти. Особенно, после того, как выяснилось, что вместе с лимонным пивом, Кузьма купил ещё и желтый мячик для водного поло. На пляже в воде плавала надувная сетка, и сейчас, ближе к вечеру, детей, желающих поиграть в мяч, не нашлось, поэтому мы без зазрения совести отогнали ее на глубину.

Учились играть по хорватской системе. От бразильской (или какая она там была в Ералаше?) ее отличало лишь то, что вместо стеклянного окна на спиной, впереди была соленая вода, и каждый пропущенный мяч вынуждал меня целую минуту жмуриться. Почему же морская соль так дерёт глаза?!

— До буйков?

Мы бросили мяч и поплыли, а потом пошли гулять — и я снова держала Кузьму за руку, чтобы тот не полез доставать для меня морского ежа. И еще хватала его за руки, когда он слишком нахально лез мне под футболку — заветная скамейка тоже оказалась в закатный час никому не нужной. Но, но, но, но… За спиной все же ходят люди, солнце все же светит, и вообще-то на все про все существует ночь…

Мы думали поужинать дома, а потом мне вдруг очень захотелось салата с хамоном и моцареллой. И точно не хотелось ничего, окромя минеральной воды, а потом и она не пошла, и мы взяли "природну воду", то бишь амброзию из-под крана. От мороженого я отказалась — сначала, а потом взяла лимон. В качестве втыка за дневное пиво.

— Ты каждую мелочь будешь мне припоминать? — то ли серьезно, то ли притворно обиделся Кузьма.

Буду. Конечно, буду — для меня это не просто отпуск. И даже не первый сексуальный опыт, пусть и не совсем удачный. Это нечто большее — это осознание того, как можно ошибиться в человеке. Если бы я хоть наполовину знала Кузьму так, как знаю его сейчас, то он никогда не стал бы у меня первым. Одна девчонка говорила, что специально пошла с парнем, которого даже имени не знала и никогда с ним больше не встречалась, чтобы, не дай бог, не влюбиться… Или не так, не так она говорила: первая любовь, она всегда болезненная, после первого секса часто разбегаются — так зачем мучить себя? Лучше потом найти того, с кем будет хорошо. Потом…

Я смотрела на Кузьму — как он по-детски пытается выскрести оставшееся в углублении креманницы мороженое. Какой же он все-таки странный… Хороший или плохой — не разберешь. Правильное слово — странный.

— О чем ты думаешь? — неожиданно спросил он.

А может и ожидаемо. Это просто я, залюбовавшись им, не заметила, как он бросил ложку и уставился на меня.

— Ни о чем, — я перевела взгляд на море, которое темнело за листьями винограда, обвившего террасу ресторана. — Что будем делать завтра, кроме как плавать?

— Побежим. Утром. До монастыря и обратно, — ответил Кузьма без запинки, будто только об этом и думал, когда вылизывал мороженое.

И еще думал о том, как стащит с меня майку, как только мы перешагнем порог дома.

Он даже не попытался закрыть дверь на ключ. Он о плохом не думал, и я тоже не стала. Но все же успела подумать про завтрашнюю стирку, глянув на наше любовное поле боя… Куда делась аккуратность Кузьмы? Мог бы хоть простынь расправить… Нет, по трезвому с такими мыслями у меня точно ничего не получится. Надо сосредоточиться на поцелуях, в которых еще чувствуется вкус лесных ягод — не зря он подчищал мороженое. Да и вообще он не зря все делал. И не зря я поехала в Хорватию, и не зря пробежала по стене в Стоне — не будь того поцелуя, ничего бы не было… И разве можно думать о похмелье, когда пьешь вино? Нельзя… И я не хочу думать о том, что мы будем делать завтра, послезавтра и послепослезавтра и вообще в другой жизни, которая начнётся по ту сторону границы…

Сейчас нет никаких границ, кроме прямоугольника кровати, с которого надо постараться не свалиться. А если и свалишься — тоже не беда, главное увлечь за собой одеяло…

— Даша, а если бы я не полез к тебе, ты бы так и уехала без… первого секса? — спросил он, когда мы перебрались в соседнюю комнату и я чуть ослабила хватку его рук у себя под грудью, понимая, что не сделай я это сейчас, мне так и придется спать всю ночь… Нет, оставшуюся половину ночи.

Как хорошо, что перед глазами дверь — закрытая, а не его глаза — открытые. И все равно слова не идут.

— Не знаю… Может быть, поцеловала б тебя первой…

Как легко говорить, не видя этих глаз…

— В последний день? — он не хихикал, он просто пытался говорить, уткнувшись носом в мою подушку, и поэтому выходило смешно! — Думала, раз и сразу в дамки?

— Я вообще не думала, — буркнула я тоже в подушку, которая волной топорщилась возле моего носа. — Думаешь, если бы я все тщательно спланировала, вышло бы так по-дурацки?

Он ничего не ответил, только засопел. Снова на себя чужую вину примеряет? Я развернулась и нарвалась на поцелуй. Не короткий. Не примирительный. А…

— Кузя, блин… где мы спать тогда будем?

— А мы разве будем спать? Я тебе разрешил поспать утром. И вообще я поставлю будильник, чтобы не проспать самолет…

Да с него станется! Хоть бы на завтрашнее утро не ставил будильник. И о чудо, я проснулась первой. Наверное, потому, что мы спали спина к спине, на двух разных подушках, проверяя у друг друга пятки на предмет шершавости, достояние отпуска.

Сейчас я лежала к нему лицом, а его закрытые глаза смотрели в потолок. Он закинул руку за голову, и я не могла понять, как можно спокойно дрыхнуть с такой напряженной лопаткой. И как вообще можно дрыхнуть, когда я уже проснулась…

— Кузя… — позвала я сначала тихо, потом чуть громче, а потом поцеловала его.

— А я уж думал, не додумаешься, — скривил он губы, продолжая лежать с закрытыми глазами.

Зато вытянул руку из-под головы, чтобы притянуть меня к себе… Что, снова? Типа ты все заспал и не помнишь, что у нас это уже было сегодня ночью? Или тебе лень снимать постельное белье, и поэтому ты решил сделать так, чтобы резинка простыни сама соскочила с матраса, или…

— Даша, ты можешь не смотреть на меня так осуждающе, будто это нужно только мне?

Я не смотрела, я щупала — его, но нужно это было не только ему. Только…

— Ты колючий…

— Я знаю, — он ткнулся губами мне в ладонь, которой я пыталась отвести его лицо от своего лица. — Я могу не целовать…

И спустился к груди, но я снова схватила его за колючие щеки…

— Тут тоже больно…

Теперь я поймала его на животе.

— Да иди ты… побрейся! — уже в голос хохотала я, потому что этот засранец вспомнил, что кроме иглоукалывания, я боюсь еще и щекотки…

Я крутилась и не могла выкрутиться из его рук — люди, не боящиеся щекотки, никогда не поймут, как это ужасно, и я со всей дури заехала ему пяткой в нос, или в зубы, или в глаз… Главное, что мне перестало быть до колик больно.

— Даш, ты это, смотри, что делаешь…

Он потирал лицо.

— Кузь, это не смешно… — я села и обхватила себя руками. — Не щекоти меня никогда…

Зачем я произнесла это дурацкое слово "никогда"? Никогда принадлежит вечности, а у нас минус один день, четыре в запасе и даже если мы израсходуем все четыре пачки, это ничего не поменяет в природе наших отношений: отпуск вместе, жизнь — порознь.

— Хорошо, не буду, — ответил Кузьма и остался приминать коленями матрас.

— Спасибо, — ответила я, чувствуя себя под его каким-то странно оценивающим взглядом не просто неловко, а прямо-таки жутко.

Хотелось спросить, чего ты? Но я точно язык проглотила. Снова думала про оставшиеся дни. Сейчас как спросит снова, что мы будем делать? А я не знаю, что мы будем делать со всем этим… Что буду делать я, когда мы распрощаемся с ним в зале прилета. А так ведь и будет.

— Даш, а ты серьезно, что ли, боишься щекотки?

Хорошо, что он задал вопрос пулеметной очередью, а то бы я навоображала себе бог знает чего, сделай он после моего имени паузу, даже секундную.

— Боюсь. А что, похоже, что я придуриваюсь? — добавила я уже с обидой. И даже не за недоверие к моим слабостям, а за то, что минуты бегут и их не остановить.

— А кто тебя знает… — пожал он плечами как-то совсем по-детски.

— Иди брейся, если хочешь… — я не договорила. Ком встал в горле, или так проявилось нежелание называть жопу жопой.

У нас просто секс. Ничего не значащий. Для него. Но какого фига он тогда обнимает меня во сне? И теперь, если я даже и найду кого-то для секса, то никто меня вот так не обнимет ночью. Да, блин, Дашка, так же спать совершенно неудобно?! Нет, так спать приятно… Пусть и неудобно.

— Не хочу…

Я смотрела ему в глаза и не дышала. Не хочешь? Минус одна возможность почувствовать себя тебе нужной. Хотя бы для этого… Я ведь чему-то научилась, да? Я ведь не бревно? Тебе со мной хорошо?

Я смотрела и чувствовала, что разревусь — вот прямо сейчас. Не хочет…

— … бриться. Ты не представляешь, какая эта экзекуция…

Я почти выдохнула. Нет, нет, он раздерет мне все лицо, если я соглашусь на него небритого.

— Тогда пошли завтракать, — прикусила я губу, чувствуя на ресницах предательские слезы. А я трезвая, это не от вина. Это…

— Как насчет завтрака в постели? — усмехнулся Кузьма. — Закрой глаза.

С большой радостью — так легче держать слезы внутри себя.

— И долго мне так сидеть? — спросила я с вымученной улыбкой, хотя для себя уже решила просидеть так до окончательной победы над слезами. Ведь не объяснишь, отчего плачу. Он меня больше не щекочет. Или?

— Кузя…

— Я не собираюсь тебя щекотать…

— Но это щекотно…

Ну что за фигня — наждачкой по позвоночнику тоже не фонтан!

— Да что ты за неженка такая?!

Он стиснул руки у меня на животе и нагло вжался подбородком в плечо. Я сидела по-прежнему с закрытыми глазами, хотя плакать расхотелось — было щекотно, но пока не до слез. И команда — открой глаза! — до сих пор не прозвучала. Похоже, Кузьма благополучно забыл, что велел мне зажмуриться.

Я схватила его за руку и подняла ее вверх, пытаясь нащупать его запястьем его же щеку…

— Почувствовал разницу? — спросила я, ткнув его второй рукой в мою щеку…

— И эта разница мне нравится… Но бриться я не пойду… Я мечтал хотя бы в отпуске не бриться…

— И что же? — процедила я сквозь зубы, вновь чувствуя нестерпимую резь в глазах.

— Да вот… Девчонка красивая подвернулась…

Я не успела ничего сказать — или ответить, или промолчать, глотая обиду. Он ткнул меня носом в подушку: типа та мягкая… Как и его язык, сыгравший гамму на моей спине.

— Если чего-то не видеть, то его как бы и нет… — шептал Кузьма мне в ухо, касаясь шеи горячим языком, и я ежилась, потому что было щекотно…

— Мне можно открыть глаза? — спросила я, смотря в белую подушку.

— Можешь, все равно уже не увидишь моей щетины…

А зачем видеть? Я ее чувствую — она там, за моей спиной, на твоем улыбающемся лице. Тебе смешно — ты выкрутился, как всегда. Не хочешь чего-то делать и не делаешь… А я вот просто не знаю, чего хочу и ничего поэтому не делаю. Просто тихо, а порой громко принимаю твои ласки, и тебя, и приму все-то, что принесет с собой первый день в Питере. Пусть будет дождь. Тогда я просто скажу, что у меня на лице поцелуй дождя, а не твой — прощальный.

Глава 58 "Перчинка"

— Даш, ну чего мы еще не делали в Слано? — спросил Кузьма на утро третьего дня, когда я залезла на пляже под душ, как была в футболке и шортах, а мы сбегали всего-то до монастыря и обратно, три километра от силы.

Мы не говорили про завтра. Вот что мы не делали! Кузьма трындел в эти дни больше обычного, чтобы не возникло ни одного неловкого момента, вызванного затяжной паузой. Мы прокатились на водной мотоцикле. У меня даже получилось проплыть на доске, не огрев ни себя, ни его веслом. У меня стало хватать дыхания до буйков и обратно. У меня только не хватило времени свыкнуться с мыслью, что все хорошее, которое пусть в чём-то и плохое, заканчивается без предупреждения. Да, я знала число, время и место, где все закончится, но никто не предупредил меня, что это будет так больно.

— Ты не вытащил из моря ни одной медузы! — лучше отшучиваться.

Лучше… Но не легче. И я подняла голову, чтобы ледяные струи смыли с лица горячие слёзы.

— Так вылезай скорей из душа и пошли ловить!

И мы пошли, сдирая на ходу прилипшую к телу одежду. Купальник сидел на месте, уже мокрый, и встреча с морем далась легко. Но будет ли таким же легким прощание? Завтрашнее…

— Ты видишь хоть одну медузу? — крикнул Кузьма.

А я ничего не видела. Я жмурилась, но не от воды. У меня в глазах оказалось довольно собственной соли. Ёлки-палки, ведь встала сегодня человеком! И думала — я большая и по пустякам не реву!

Вчера медузы плавали по всей поверхности залива — белые полупрозрачные кружки, к которым я так и не решилась притронуться. Они появились из ниоткуда и, похоже, так же тихо сгинули отсюда. И мы уедем незаметно для окружающих — только официанты заметят наше отсутствие — и тихо разбежимся. Как будто ничего и не было. И этой Хорватии, и этого моря, и этих медуз не было и нет.

Но день был и будет самым обыкновенным: йогурт, пробежка, купание, лежание на шезлонге, мороженое, купание, прогулка до лежбища морских ежей, чтобы обсохнуть для обеда, салат, бокал вина и потом то, чего мне больше всего будет не хватать…

Я лежала у Кузьмы на груди, слушая, как его сердцебиение замедляется до нормального. Мое же сердце по-прежнему бешено стучало в ушах, и я не слышала, что Кузя говорил мне… или просто так, чтобы я не спросила его про завтра. Зря боится — не спрошу. Я знаю, что будет сегодня, когда с гор спустится непроглядная тьма — мы разольём по двум рюмашкам остатки домашней наливки, этого хорватского приворотного зелья, чтобы последний его глоток отвратил нас друг от друга не только физически, но и духовно. Я не хочу думать про завтра, не хочу! Сердце Кузьмы бьется с моим врозь и ничего с ним не поделаешь…

— Эй, чего не отвечаешь?

Он даже подтолкнул меня плечом, и я приподнялась. Он спрашивал, а я не слышала. Я слушала сердце. А сейчас подскочила и села с немым вопросом на лице — что?

— Мы забыли сделать одну вещь.

— Какую? — спросила я тихо: хитрое выражение его лица вселило в меня с