Олег Верстовский — охотник за призраками. Тетралогия (fb2)

- Олег Верстовский — охотник за призраками. Тетралогия (а.с. Олег Верстовский — охотник за призраками) (и.с. Библиотека современной фантастики) 3 Мб, 813с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Евгений Алексеевич Аллард (Lord Weller)

Настройки текста:



Евгений Аллард ОЛЕГ ВЕРСТОВСКИЙ — ОХОТНИК ЗА ПРИЗРАКАМИ Тетралогия

Люпан

Пролог

— Есть крутой материал, Олег. Необычный маньяк-убийца. Семь изуродованных, растерзанных до неузнаваемости жертв, — с удовольствием смакуя слова, произнес Михаил Иванович Крокодильцев по прозвищу «Крокодил», толстяк небольшого роста, страдающий отдышкой, главный редактор журнала «Кошмарные новости», где я работаю больше семи лет. — Сливки общества. Съезди, напиши цикл очерков. Возьмешь с собой Толю Левитского. Пусть сделает фото.

— Неужели маньяки еще кому-то интересны? — произнес я лениво, делая вид, что зеваю.

— Местные жители говорят, у них орудует волк-оборотень. Очень необычный. Раньше никто не слышал о таких, — пояснил Михаил Иванович.

— Бредни, чтобы привлечь туристов.

— Давай собирайся. Кто у нас хочет получить «Золотое перо»? Я или ты?

«Золотое перо» — премия для журналистов. Очень престижная. Меня номинировали на нее дважды, и каждый раз обходили на повороте. Если Крокодил говорит, что история стоит премии, значит, оно того стоит.

1

На следующее утро мы с Толиком прилетели в аэропорт и, взяв такси, отправились по шоссе к конечному пункту нашего путешествия. Дорога пролегала мимо зеленых, пышных полей, припекало не по-осеннему яркое солнце. Толясик, привалившись на сиденье, посапывал, собираясь упасть мне на плечо. Мы проехали мимо щита: «Драконовск», въехали на площадь, окруженную маленькими, кирпичными домиками. С одной стороны находилась мэрия с не блещущими оригинальностью колонами. Явно здание бывшего горкома. Посредине возвышался постамент из серого гранита с заляпанным краской бюстом Ленина. Таксист привез нас к самой приличной гостинице аж три звезды. Когда машина затормозила у входа, Толик, наконец, очнулся, оглядевшись, зевнул и с высокопрофессиональной точностью сказал: «Скучно». Нас поселили рядом в номерах, довольно приличных, окна выходили на зеленый сквер. В номере был даже телевизор, черно-белый.


Я решил прогуляться по городу, зашел в маленький бар, куда вели разбитые каменные ступеньки. И выбрал для начала прилично одетого мужчины, сидевшего около мутного окошка, сквозь которое с трудом пробивался тусклый свет. Я представился, предложил выпить, что не возымело никакого действия на потенциального собеседника. Он поднял хмурый взгляд и мрачно спросил:

— Вы репортер? Про оборотня хотите написать?

— Да, вы угадали, — ответил я.

— Лучше проваливайте отсюда, — очень вежливо ответил он. — Пока он вам башку не открутил.

Я понял, что разговаривать бессмысленно, огляделся в поисках более расположенного к беседе человека. Кто-то хлопнул меня по плечу, и, обернувшись, я увидел хитро улыбающегося тощего мужичонку с нечесаной, редкой бороденкой непонятного цвета. Подмигнув мне, он заговорщицки спросил:

— Про наше чудище написать хотите?

Я пересел за столик к нему, движением фокусника вытащил из кармана сотню и положил, как бы невзначай ближе к нему. Купюра по мановению ока исчезла, и ухмылка на лице моего собеседника стала еще шире.

— Василий Дедов, — представился он. — А вас как?

— Олег Верстовский, журналист «Кошмарных новостей». Что вы можете рассказать?

— Все! — самодовольно воскликнул Дедов. — Это страшная штука. Чудовище, которое ходит по ночам и убивает.

— Вы его сами видели? — поинтересовался я с долей иронии.

— Сам не видел, врать не буду. Видели другие. Здоровенное. Длинная, седая шерсть и глаза горят адским пламенем. Вот такие когти, — показал он, как рыбак, демонстрирующий приятелям пойманную рыбу, которую никто никогда не видел. — Острые зубы. Морда, как у громадного волка. Но ходит на двух лапах.

Я подумал, что за такое описание не получу и трех копеек.

— А что же его никто не поймал до сих пор? — спросил я.

Дедов коротко рассмеялся и проговорил:

— Так оно носится, как молния. Раз и нету. Лазит по крышам домов, а потом исчезает в ночи, как будто его и не было!

— И что оно сделало, это чудище? — продолжил я свои расспросы, хотя меня подмывало поинтересоваться невзначай, не водится ли здесь, кроме йетти, лох-несское чудовище в ближайшем водоеме, не устраивают ли ведьмы свой шабаш, и не живет ли где-то поблизости семейка злобных троллей.

Дедов наклонился ко мне и тихо сказал, быстро оглядевшись по сторонам, будто боялся, что чудище подслушивает:

— Уже убило семерых. Наутро нашли мертвыми со сломанными шеями и разодранными внутренностями.

— Так может быть это собаки?

— Не верите. Зря, — протянул он разочарованно.

От интересного разговора меня отвлек истошный крик: «Опять мерзкая ведьма явилась! Проваливай отсюда! Пока мы сами тебя не выкинули!» Я резво обернулся, надеясь обнаружить нечто ужасное, но вместо старой карги в черном балахоне, с крючковатыми носом и узловатой палкой, увидел хрупкую девушку с длинными, огненно-рыжими волосами. Я пробормотал Дедову: «Спасибо» и молниеносно оказался рядом. Напротив девушки стоял здоровенный амбал, уже сильно набравшийся. Быстро оценив обстановку, я проговорил:

— Не стоит так обращаться с девушкой.

Детина воззрился на меня, лицо исказило злобная гримаса. Совершенно ожидаемо для меня, он размахнулся огромным волосатым кулаком. Надо сказать, я произвожу часто обманчивое впечатление, я высокий и худощавый, кажется, с таким субтильным телосложением мне не стоит лезть в драки. Но я сильный, жилистый, знаю несколько великолепно зарекомендовавших себя приемов. Я увернулся от кулака, что сделать было проще простого, и послал точный удар в нижнюю челюсть противника. Он явно не ожидал отпора, зашатался. Я врезал ему в солнечное плетение, а когда он согнулся, резко приложил сверху, по спине. Шкаф рухнул, на пол, как мешок с картошкой и затих. Оглядевшись, я увидел, что окружающие не выражают желания выступить на стороне поверженного. Девушка оглянулась на меня. Увидев в ее чудесных, голубых глазах неподдельное восхищение, я сверх меры возгордился своим триумфом.

— Олег Верстовский, репортер, — представился я, улыбнувшись, невзначай рассматривая собеседницу, сумев оценить по достоинству стройную фигурку, нежный овал лица с большими, прозрачными, как льдинки глазами, маленьким ротиком и прямым, аккуратным носиком.

— Дарси, — ответила она мелодичным голосом, настолько приятным, будь девушка гораздо некрасивей, ради ее голоска стоило с ней побеседовать. — Олег, отвезите меня, пожалуйста, домой, у меня сломалась машина, — добавил она без малейшего намека на кокетство.

Ого, подумал я. Кажется, я нашел себе подружку на ночь. Я считал, что в провинциальных городках девушки с чистыми, наивными глазами не приглашают домой в первый же день знакомства. Я вывел новую знакомую из бара, предвкушая удовольствие, посадил в машину, открыв перед ней дверь, и галантно спросил:

— Куда прикажите ехать, мисс?

— Я живу в доме у водопада, — ответила она просто.

Я мучительно попытался вспомнить карту, где в этом проклятом городишке водопад, и меня осенило, это голубое озерцо на окраине городка, с подступающим к нему лесом. Я завел машину и через десять минут мы уже подъезжали к пункту назначения. На выступе горного склона возвышался настоящий средневековый замок из нескольких башен с остроконечными крышами и маленькими окнами-бойницами. Вокруг шла толстая стена, которая заканчивалась полуразрушенными зубцами. Сооружение огибала каменистая тропка со ступенями, выдолбленными природой в скале, с деревянными перилами и маленькими фонариками. Серебристый поток водопада, утопающего в зелени, падая вниз, буквально через полсотни метров превращался в спокойную, медленно текущую речушку. Это я хорошо попал. Решил я радостно, надеясь в интимной обстановке услышать множество фамильных преданий, познакомиться с призраками, обитающими в замке. Дарси нежно поддержала меня за руку, и произнесла с мягкой улыбкой, которая заставила мое сердце забиться сильнее:

— Спасибо, Олег. До свиданья.

Она начала подниматься по тропке вверх, а я, как круглый болван, наблюдал, как от меня уходит маленькое ночное свидание. Мысленно выругавшись, я поплелся к машине, пару раз оглядевшись в надежде, что девушка передумает и пригласит в свой дворец. Но лишь увидел, как хрупкая фигурка оказалась у самой вершины и направилась к угрюмо возвышающейся крепости. Я еще раз оглянулся и вдруг понял, почему этот замок производит странное впечатление — он был очень маленьким, не больше трехэтажного, кирпичного дома, поэтому выглядел пародией на величественные строения Средневековья. Какой-то идиот, помешанный на фэнтэзи, соорудил это убожество. Подумал я, раздосадованный днем, не оправдавшим мои надежды.


Я вернулся в наш занюханный отель, зашел в номер Толика. Он наслаждался фотками, которые успел сделать за день. Я тоже умею фотографировать, у меня отличная зеркалка с кучей объективов. Но я лишь фиксирую событие, он делает шедевры.

— Ну что успел снять? — спросил я, входя в номер.

Толик гордо развернул ко мне экран ноута, чтобы продемонстрировать кадры мимолетной жизни.

— Круто, — сказал я совершенно искренне, увидев красоты местного городка в таком виде, будто это был, по меньшей мере, Сочи. Из редкого лесочка Толясик сделал непроходимые джунгли, из мелкой речушки — Волгу. — А замок снял?

Толик быстро провел по тачпаду, и я увидел корявое сооружение в виде величественной сказочной крепости, готовой всей мощью отразить полчища врагов.

— Там еще фамильное кладбище рядом, — пояснил Толик.

— Ты и туда успел залезть, — сказал я с одобрением, наблюдая изящные могильные памятники. — А это что за фигурки? Тотемы что ли?

Толик вдруг расхохотался, увеличил снимок. Увидев барельеф, я непонимающе взглянул на своего друга.

— Это кладбище домашних животных, — объяснил он. — Хомячки, попугаи, морские свинки, собаки, кошки. Для рыбок целый колумбарий, на каменной плите выдавлено изображение каждой. Можешь себе представить?

— Ну да, под стать фамильному замку, — резюмировал я. — Наверняка и оборотень живет в этом пряничном домике в виде плюшевого мишки.

— Стоит познакомиться с кем-нибудь из жителей, — задумчиво проговорил Толик.

— Я уже познакомился. С одной особой, — загадочно улыбнувшись, сказал я, располагаясь с удобством в кресле.

— Ну и? Страшная хрычовка?

— Почти угадал. Очаровательная девчушка с огромными голубыми глазищами и огненно-рыжими волосами, — сказал я.

— Да? И чего ты тогда здесь делаешь? — поинтересовался Толик саркастически.

Наглец. Толик знает, мне не представляет труда затащить любую особь женского пола в постель. Мне 32 и я никогда не был женат. Просто близко до себя этих особ я не подпускаю, а приготовить себе яичницу и погладить брюки могу сам. Пускать к себе в дом какую-то фифу, которая будет распоряжаться моей жизнью — фиг. Природа не обидела меня внешностью. Я высокий, худощавый шатен с зелено-карими глазами. Держу себя в форме (никакого пивного живота, это мешает и работе, и сексу). Поэтому всегда могу найти себе на ночь подружку, а потом выгнать взашей. Без обид. Не люблю привязываться к кому-то, это слишком накладно. Мой друг Толик, как мы зовем его за глаза «Толясик», маленький, толстенький, лысенький, с добродушным, круглым лицом, носом-картошкой, женат первый и единственный раз, обожает своих семерых деток. Носится с ним, как с писаной торбой, у него куча альбомов с великолепными фотографиями его отпрысков в позах кинозвезд. Но уверен, он с удовольствием ездит со мной на край света в захудалые городишки, лишь бы отдохнуть от этой оравы. Мне его жаль, он боится жены, как огня, хотя по ней совсем не скажешь. Когда я напиваюсь в баре, и прихожу домой в три часа ночи, меня никто не ждет со сковородкой или кухонным ножом. И это не может не радовать.

— Я пока решил не торопить события, — нашел я оправдание.

Толик взглянул на меня удивленно, но ничего не сказал.

— Да, у меня же и для тебя кое-что есть, — радостно воскликнул он.

Я встрепенулся и взглянул на экран, где красовался «Линкольн» 61-го года. Толик знает, что я люблю старые машины. Это моя страсть. Старые не в смысле развалюхи со свалки, а созданные тридцать-пятьдесят лет назад. Если бы я был миллионером, собирал бы этих красоток в огромном многоэтажном гараже и любовался ими с утра до вечера. Пока, к сожалению, у меня есть только Форд «Мустанг GT» 1993-го года, лишь отдаленно напоминающий мою мечту. Толик тоже стал неплохо разбираться в классических тачках, чтобы порадовать меня парочкой другой снимков.

— Класс, темно-синяя? — сказал я.

— Да. И вообще здесь весь этот тщедушный городок забит подобным. Особенно много фордов F-100, откуда они их взяли?

— Крутой пикап потому что. Напечатай мне пару снимков.

Я ушел в свой номер в приподнятом настроении. Упав на кровать, подумал, что хорошо бы приснилась Дарси в белом «Линкольне» и провалился в сон.

2

Меня разбудил истошный женский крик. Вопили так, что в номере звенели стекла. Я успел только натянуть брюки, схватил из ящика револьвер 38-го калибра, и босиком вбежал в номер, откуда шел дикий шум. Оборотень уже пожирает живьем свою добычу. Решил я. На кровати я увидел субтильную дамочку средних лет в обтягивающем боди, а рядом самую натуральную змею, индийскую кобру, радующую глаз веселенькой расцветкой, огненно-жёлтой с голубым отблеском. Она раздувала очкастый капюшон и даже не шипела, а лаяла. Меткий выстрел уложил змеюку на пол, и я предвкушал, как дамочка ринется ко мне на шею и трогательно расцелует в благодарность за спасение. Вместо этого она медленно слезла с кровати, подняла убитую рептилию, и мне показалось, что на ее глазах показались слезы. Она заворчала себе под нос ругательства, самым мягким из которых было: «идиот».

— Зачем надо было убивать? — пробормотала она злобно. — Это живое существо, бездушный, ублюдок…

Я уставился на нее в изумлении и вдруг услышал странное шипение за спиной. Осторожно обернулся. У стены возвышался огромный террариум, набитый клубками таких же мерзких рептилий, только вполне живых. Их немигающие глаза выражали одно чувство: «с-с-волочь, мы тебе отомс-с-с-тим». Я оглянулся на стоящих в дверях толпу обслуживающего персонала и нескольких жильцов гостиницы и, заткнув за пояс револьвер, вышел. Толик в полосатом домашнем халате, опасливо выглядывал из-за полуоткрытой двери.

— Ч-ч-что с-с-случи-чи-лось? — тихо спросил он.

Толик немного заикается, но когда боится (а делает он это часто), то заикается гораздо сильнее.

— Ничего страшного. У дамочки убежал хомячок, — пояснил я, открывая дверь своего номера.


В отвратительном настроении я спустился в фойе. Всю ночь мне снились хомяки и морские свинки, вылезающие из могил огромного кладбища с адским пламенем в глазах. У стойки администратора я нашел несколько телеграмм от главного редактора. Крокодил требовал ускорить расследование. И длинный розовый конверт с нелепым гербом в правом углу. Приглашение на ужин от Дарси! Неплохо, уже знакомство с родителями. Может быть, в этом городишке спасение из рук хулиганов автоматически считается предложением руки и сердца? Но меня это устраивало. Я вернулся в номер и начал со скоростью пулемета барабанить по клавишам, сочиняя заметку для Крокодила. Громкий, настойчивый стук в дверь заставил меня отвлечься. На пороге я увидел высокого, кряжистого мужчину с вытянутым, унылым лицом и большим, толстым носом, похожим на грушу.

— Старший участковый, майор Лесной, — отрекомендовался он. — Господин Верстовский? Олег Янович?

Черт, хозяйка мерзкого серпентария, уже накатала на меня жалобу из-за убиенной рептилии.

— Чем могу быть полезен? — спросил я, как можно вежливей.

— Вам придется заплатить штраф за нарушение порядка в общественном месте, — объяснил спокойно майор, вытаскивая квитанцию.

Это меня устраивало. Я даже не поинтересовался, где я нарушил порядок. И сразу вытащил две сотни.

— Майор, я — журналист, пишу цикл очерков об убийствах. Которые совершил этот ужасный зверь. Я был бы вам очень признателен… — добавил я, призывно обмахиваясь купюрами.

Мент, бросив на меня изучающий взгляд, с намеком пробормотал, отводя глаза:

— Это нарушение закона…

Я вытащил еще пару бумажек, меня забавляла жадность мента.

— Хорошо, — наконец, согласился он, и купюры перекочевали ему в карман. — Мы можем сейчас проехать в участок.

Перед гостиницей стоял новенький Форд «Виктория» с мигалкой.

— Скажите, майор, вы верите в существование этого оборотня? — спросил я, когда мы тронулись в путь.

— Конечно. Его многие видели.

— Он мог совершить эти убийства?

— Эта тварь очень сильная, агрессивная и злобная. Вы увидите по ранам, которые он наносил жертвам. Совершенно очевидно, это большой, дикий зверь.

— А вы не рассматривали версию, что убийства были инсценированы?

Майор усмехнулся и бросил на меня презрительный взгляд.

— Кому бы пришло в голову делать подобную глупость? — поинтересовался он, скривившись.

— Чтобы завуалировать истинную причину. К примеру, месть.

Машина вдруг подскочила на ухабе и осела на левую сторону. Майор, тяжело пыхтя, вылез из машины. Последовав за ним, я обнаружил спущенное заднее колесо. Мент копался в багажнике, пытаясь отыскать домкрат в куче барахла, я увидел дырявую запаску, две канистры машинного масла, коробку из-под генератора, ржавые инструменты, сигнальные огни, маленький пылесос, бутылку моющего средства, наполовину опустошенную, несколько упаковок синтетических салфеток, домашние тапочки из шерсти яка. Ума не приложу, зачем ему все это понадобилось. Майор грязно выругался, на ногу ему упал сверток, из которого вывалились огромные клещи для перекусывания толстой проволоки. Он небрежно завернул их в полотенце в грязных, бурых пятнах, и сунул обратно. Захлопнув крышку, он полез в машину. Наконец, выловив из-под заднего сиденья домкрат, начал менять колесо. Через четверть часа, мы вновь оказались в машине, майор завел мотор и пробормотал сквозь зубы:

— Господин Верстовский, эти дела тщательно расследовались. Приезжал эксперт из центра. Не думайте, тут идиоты не работают.

Я решил больше не задавать глупых вопросов. Майор остановил машину около двухэтажной бетонной коробки с зарешеченными окнами. Мы прошли в тесный кабинет, пахло старыми бумагами, заплесневевшим деревом. По стенам тянулись ряды унылых шкафчиков-бюро, выкрашенные темно-серой, кое-где облупившейся краской. Майор достал несколько папок, выложил передо мной. Я быстро записал в блокнот имена, фамилии, адреса. Увидев фотографии жертв, я решил, что такое мог сделать только огромный, сильный зверь. Изуродованное горло, вырванное сердце. Я углубился в исследование. Участковый легкомысленно оставил меня в одиночестве, вышел в коридор. Я молниеносно вытащил фотокамеру и быстро переснял фотографии. В деле содержались отчеты несколько экспертов. Несмотря на разные фамилии, выводы они сделали на удивление одинаковые. Смерть наступила вследствие повреждений, не совместимых с жизнью, нанесенных крупным животным. Скрипнула дверь, я быстро спрятал фотик и, сделав задумчивый вид, наклонился над папкой.

— Скажите, майор. А вы сами видели это существо?

— Видел пару раз. Мельком, — сухо ответил он.

— Но почему его до сих пор не поймали? — спросил я.

— Господин Верстовский, если вам удастся это сделать. Вы прославитесь на всю страну, — саркастически произнес майор. — Его многие пытались изловить, но зверь очень хитер, быстро бегает.

— Интересно, почему он выбрал именно этих людей? — проговорил я с намеком.

— Не думаю, что эта тварь обладает разумом и может кого-то выбирать, — насмешливо изрёк майор, откинувшись на спинку стула. — Кто ему попался под руку, то есть под лапу, тот и стал жертвой.

— Понятно, — недоверчиво протянул я.

— Господин Верстовский, вы получили информацию, какую хотели? — холодно поинтересовался он.

Я понял, что меня выпроваживают.

— Благодарю, майор, — произнес я, вставая. — Вы мне очень помогли.

Черт, что он скрывает? Думал я. Явно что-то недоговаривает. Я вышел из участка, вдохнул свежего воздуха, и сразу ощутил себя гораздо лучше. Зарешеченные окна действуют на меня угнетающе. Полгода я просидел в тюрьме. Этот старый скупердяй Арманд Миллионис (клянусь, у него действительно такое идиотское имя) подал на меня в суд. Видите ли, я влез в его сад и помял уникальные орхидеи. Ну, какие в задницу орхидеи? Там росли одни сорняки. Миллионис выставил мне такой иск, что я предпочел отсидеть, чем платить этому скряге. Когда я выходил, начальник тюрьмы мне сказал: «Больше не попадайся ко мне, Верстовский, иначе в следующий раз задушу тебя своими руками». Так и сказал, ублюдок. И это всего-навсего за то, что я от скуки накропал пару карикатур на него. У человека совсем нет чувства юмора.


До вечера было далеко, я решил посетить библиотеку и просмотреть подшивки. В читальном зале было пустынно и тихо, где-то по углам прилепилось несколько школьников. Я читал скупые, описания преступлений маньяка-убийцы и не переставал удивляться. Если бы такое произошло в Москве, все СМИ пестрели бы красочными фотографиями жертв и рассказами очевидцев. Тут информация излагалась в нескольких абзацах: совершенно убийство уважаемого члена нашего общества, у тел повреждено горло, и внутренности. Чем повреждено — зубами, когтями? Ни слова о кошмарном звере, наводящем ужас. Краем глаза я стал замечать, как зал заполняется, вокруг меня расцвел розарий из особей женского пола разной комплекции и возраста. Молва о том, что город посетил журналист из Москвы, собирала свои плоды. Провинциальные барышни очень застенчивы, поэтому я не боялся, что они все разом кинутся на меня. Кроме того, ни одна из них не шла ни в какое сравнение с Дарси. В женщине, как заметил классик, должна быть загадка. А что может быть более таинственного экзотического имени, средневекового фамильного замка и кладбища, пусть даже на нем похоронены попугайчики и кошечки?


Я аккуратно выписал в блокнот информацию о жертвах: преуспевающий стоматолог, хозяин бакалейной лавки, директор средней спецшколы, управляющий банком, владелец автомастерской, инспектор по воде, хозяин ресторана. Из этого списка я понял, оборотень решил свести счеты с городской сферой обслуживания. Как-то инспектор по воде принес нам такой счет в редакцию, будто мы, по крайней мере, прачечная. Крокодил пытался объяснить — мы не стираем грязное белье, а лишь трясем им. Но инспектор непреклонен. Наш главный редактор намеревался повеситься, потом решил убить инспектора и всерьез настраивал меня сделать это незамедлительно. Слава богу, сам инспектор опомнился и объяснил, что перепутал показания счетчика канализации с водой. Осторожно снимайте показатели, господа. Иначе это может стоить вам жизни.


Я решил посетить дом директора, от убийства которого у меня возникло в душе невольное злорадство. Школьные годы моей жизни оставили неприятные воспоминания. Естественного, я недолюбливал нашего директора, который заставлял меня после занятий тысячу раз переписывать очередную чудовищно банальную фразу. Знал, ублюдок, я ненавидел это делать. Я частенько встревал в драки, за это и горел. Учился я неважно, домашних заданий не делал никогда. Но мозги позволяли мне успевать по всем предметам, особенно по литературе, где меньше, чем пятерок с плюсом я никогда не получал. Еще я почему-то любил биологию, хотя для работы, где я встречался в основном с существами, неизвестными науки, мои знания не пригодились.


Семья Темкина жила в роскошном, двухэтажном, каменном доме, который выделялся среди остальных особой респектабельностью. Меня не удивляло, что директор, получающий пятнадцать тысяч в год, имел подобное жилище. Жена директора встретила меня неласково и произнесла сакраментальную фразу:

— Мы все рассказали следователю.

Я надел на лицо самую лучезарную улыбку, которую мог выдать, окрашенную в глубочайшие цвета траура и как можно убедительнее объяснил, что частное расследование всегда эффективнее государственного. Она согласилась. Пригласила меня выпить чаю в большой кухне с веселенькими занавесками в красный горошек.

— Но ведь убийцу не нашли, — сказал я.

— Убийцу? — переспросила жена директора, на ее лице отразился такой неописуемый ужас, что мне показалось, она грохнется в обморок. — Его убил страшный зверь, неведомое животное. Самое жуткое на земле. Боже, если бы вы видели, что от моего бедного мужа осталось.

— А почему вы решили, что это зверь? — все-таки спросил я. — Вам кто-то сказал об этом? Или вы сами так решили?

— Такой вывод сделало следствие. Велось тщательное расследование. И потом, вы знаете, — добавила она шепотом, опасливо оглянувшись по сторонам. — Мы давно слышим о существовании этого зверя в нашем городе. Он терроризирует всю округу!

Я понял, что больше ничего не узнаю и раскланялся. Зашел в ближайший бар выпить, ужасно пересохло в горле. Только я с удобством расположился на уютном диванчике, на пороге возник высокий, широкоплечий детина в спецовке. Он обвел глазами помещение, и уверенно направился ко мне. Без приглашения плюхнувшись напротив, представился:

— Виктор Каверзнев. Пытаетесь найти убийцу этого мерзавца? — добавил он с гримасой отвращения.

Поскольку в списке погибших было семь мужчин, я решил поинтересоваться, какого конкретно мерзавца Каверзнев имеет в виду. Но не успел.

— Директора, — уточнил он. — Знаете, почему он жил в таком шикарном доме?

— Догадываюсь, — ответил я.

— Вот-вот. Мой случай. Моя дочурка Лиза, чудесный умнейший ребенок. Я хотел определить ее в школу этого подонка Темкина. Она набрала столько же баллов, что и сын Бажутина. Вернее она набрала на два балла больше, но взяли не ее, а Шона. Почему? Потому что Бажутин — владелец сети магазинов в городе, я — простой рабочий.

— И поэтому вы убили Темкина?

— Если бы! Убил бы, если бы мог. Только меня опередили, черт возьми! — с горечью воскликнул мой собеседник. — И таких дел видимо-невидимо, — добавил он, постукивая узловатым указательным пальцем по столу. — Имейте это в виду.

— Господин Каверзнев, вы хотите сказать, что убийство инсценировали? А убил Темкина кто-то из недовольных родителей? — предположил я.

— Не знаю, — пробормотал Каверзнев. — Но дело темное. Когда будете писать о жертвах, обязательно уточните, какой Темкин был подонок. Пусть люди знают!

Нет ничего хуже писать в очерках про ужасного убийцу плохое о жертвах. Это вызывает сочувствие к преступнику, а это никуда не годится. Маньяк должен выглядеть невероятным подонком, а его жертвы — агнцами божьими. Именно этого ждут читатели. Впрочем, информация недовольного родителя только подтвердила мою мысль, все эти идиотские истории про дикого зверя кем-то придуманы, чтобы прикрыть реального преступника.


В дом Давида Носова, хозяина ресторана с банальным названием «Золотая рыбка» я не пошел, понимая, что услышу от безутешных родственников точно такую же историю, как от вдовы директора школы. Я решил посидеть в ресторане, подождать, когда рыбка сама клюнет на крючок, надеясь, что она будет золотой. По дороге купил газету, и удобно расположившись за столиком, просмотрел ее, надеясь найти информацию о нашем приезде. Когда я отвлекся, увидел напротив себя молодого, довольно симпатичного батюшку, огненно-рыжие, длинные волосы которого ярко напомнили мне о Дарси; одетого в наглухо застегнутый черный костюм.

— Приветствую вас, господин Верстовский, — произнес он тихим голосом.

Я удивленно воззрился на него. В газетах обо мне ничего, но даже священники уже знают о моем приезде.

— С кем имею честь? — поинтересовался я.

— Отец Даниил, — ответил он. — Как вам нравится разговаривать с убийцей? — спросил он печально.

Я попытался поставить на место отвисшую челюсть и лишь через паузу вежливо полюбопытствовал:

— И кого вы убили, батюшка?

— Владельца этого ресторана, господина Носова, — произнес он так спокойно, будто ответил, что ел сегодня на завтрак.

— Почему? Чем он вам насолил? — не понял я, пытаясь представить, что могло связывать священника и владельца ресторана.

— Он превратил это место в притон, торговал наркотиками, сбивал с пути истинного многих честных людей, а главное детей, — объяснил отец Даниил. — Я проклял его, призывал в своих проповедях уничтожить зло. И небо услышало мои молитвы.

Я сразу потерял интерес к его персоне, понимая, что убийцей батюшка считает себя в фигуральном смысле.

— То есть, вы считаете, небо послало дикого зверя уничтожить зло? — решив поддержать разговор, поинтересовался я. — Или это сделал кто-то из прихожан? Он признался вам на исповеди?

— Что вы, — испуганно воскликнул отец Даниил. — Ни один из моих прихожан не осмелиться поднять руку на человека, даже такого ужасного, как господин Носов. Только Бог мог нанести удар.

— А почему тогда вы считаете себя убийцей? Если зло наказано не вами, а Богом?

Никогда не понимал этих странных, религиозных штук.

— Мы несем ответственность не только за деяния, но и за мысли, — ответил отец Даниил философски.

— Хорошо, батюшка. А что вы скажите об остальных жертвах? — задал я животрепещущий вопрос, ожидая услышать, что управляющий банком был черным букмекером, стоматолог ставил коронки не из золота, а из простого металла, кладя разницу себе в карман. Хозяин автомастерской заменял новые детали на старые при ремонте. Владелец бакалейной лавки продавал заплесневелый хлеб, а инспектор по воде был самым страшным грешником среди них. И за это их покарало небо.

Отец Даниил бросил на меня печальный взгляд, в котором светилась вся скорбь Вселенной и ответил:

— Про других ничего не знаю.

Мне показалось, он обиделся, я несерьезно воспринял его признание в убийстве. Я незаметно взглянул на часы и лихорадочно откланялся. Часовая стрелка подходила к семи, я еще должен был купить цветы Дарси. И спешить к ней на свидание, то есть на ужин. Я зашел в цветочный магазин, купил роскошный букет роз. Когда вышел, обратил внимание на магазинчик сувениров на другой стороне улицы. Я решил зайти, побродил мимо полок и вдруг заметил целую витрину мохнатых зверей разных форм и размеров. Я начал их разглядывать, не понимая, на кого похожи эти существа.

— Хотите подарок девушке купить? — услышал я подобострастный голос продавца.

Я взглянул на него и поинтересовался:

— А это что за животные?

— Волки-оборотни, — ответил он гордо. — У нас их много, разных форм, размеров. Можете купить брелок или мягкую игрушку со встроенным магнитофоном внутри. Рычит, когда нажимаете на животик. Многим нравится.

Я усмехнулся и все-таки купил банальное — коробку конфет.

3

Дверь мне открыла горничная в голубом, накрахмаленном до состояния колокола, платье и кружевном передничке, кукольное личико с курносым носиком и губками бантиком умиляло прелестной глупостью. Я отрекомендовался, на что она сказала манерно:

— Вас ждут, господин Верстовский.

Дарси вышла ко мне с очаровательной улыбкой, в коротком темно-синем платье, очень простом, но идеально подчеркивающим ее фигуру и небольшую, но упругую, красивой формы грудь. Длинные рыжие волосы были зачесаны вверх, обнажая изящную с кокетливым завитком шею. Я невольно залюбовался ею. Он взяла нежно меня за руки и предложила:

— Я представляю вас моим родственникам. Вы не возражаете?

Дом не поражал особой роскошью, собственно говоря, я не ожидал этого. Производила впечатление лишь аляповатая, мраморная лестница, украшенная скульптурами. Ступеньки закрывала широкая, бордовая дорожка, по которой мы и пошли вверх. Мы оказались в таком же безвкусно оформленном широком зале с гобеленами на стенах, большой, хрустальной люстрой на потемневшем от времени бронзовом основании.

— Господин Верстовский, мой дядя, Леонард Семенович Брунов, — представила меня Дарси пожилому мужчине небольшого роста, изо всех сил пытающегося выдать себя за аристократа. Но больше похожего на мелкого клерка.

— Очень приятно, — произнес он неживым, металлическим голосом, вздернув вверх нос. — Благодарю вам, что вы спасли мою племянницу от бандитов. В нашем городе много всякого сброда. Увы.

— Это было не очень сложно, — ответил я, подумав, что предпочитаю благодарность в материальном выражении, но не стал настаивать.

Дарси представила меня тете Агате, бывшей в молодости, видимо, очень красивой. Но сейчас увядшая кожа, особенно на шее, потухшие, печальные глаза вызывали лишь жалость. Женщины могут выглядеть привлекательными в любом возрасте, в этом я убеждался не раз. Но когда некоторые из них перестают обращать на себя внимания, это производит удручающее впечатление. Высокий, тощий молодой человек с лихорадочно горящими черными глазами, бледным лицом и висящими безвольно длинными руками оказался Аланом, сыном дяди Леонарда от первого брака. Дарси подвела меня к еще одному мужчине, лениво облокотившемуся на полку роскошного камина, декорированного резным камнем.

— Мой жених, Николай Рындин, — произнесла она удивительно спокойно. — Олег Верстовский, журналист из Москвы, — представила она меня.

Близко посаженные глаза молодого человека вспыхнули дьявольским пламенем, пытаясь прожечь меня насквозь. С презрительной улыбкой я оглядел соперника — хорошо сложенный от природы, почти с меня ростом, волевой подбородок с ямочкой, резко очерченные скулы, греческий нос с горбинкой. Светлые волосы уложены в безупречную прическу, волной огибающую высокий, без морщин лоб. Серые, источающие презрение всему миру, глаза. Бордовый костюм в елочку, идеально сидевший на нем. Аполлон не больше, не меньше. Темные круги и огромные мешки под глазами свидетельствовали, что молодой человек совершенно понапрасну растрачивает свое здоровье в казино и борделях. В сущности, официальное положение Дарси меня устраивало.

— Коля, этот тот самый человек, который защитил меня от хулиганов, пока ты чинил машину, — объяснила Дарси.

Рындин так злобно пронзил меня взглядом, будто я специально вывел из строя его тачку, чтобы увести невесту.

— Дарси, дорогая, — произнес он неприятным, глухим голосом. — Если бы ты не пошла в этот мерзкий бар, ничего бы не произошло. Я тебе двести раз говорил, — проворчал он сварливо.

Так бывает, между людьми проскакивает искра, они начинают испытывать друг к другу удивительно схожие чувства — отвращение, переходящее в ненависть. Хорошо бы, если этот Коля Рындин оказался бы убийцей. Подумал я со злорадством. Боже упаси, я не ощутил ни малейшего укола ревности. Отбивать Дарси у жениха, даже такого мерзкого, я не собирался. Маленькая интрижка с очаровательной провинциалкой — это все, чего я хотел.


Дарси предложила ознакомиться с коллекцией живописи, которую собирал ее дед, я с радостью согласился. Крошка явно хотела остаться со мной наедине, но этот ревнивый осёл увязался за нами, будто я собирался обжимать его невесту по углам. Идиот. Я неплохо разбираюсь в живописи. Однажды мне пришлось делать репортаж о краже из музея изобразительного искусства, и я постарался досконально изучить это дело. Коллекция в основном состояла из пейзажей художников XVIII–XIX веков. Я заметил полотна Василия Петрова, Михаила Лебедева, Константина Крыжицкого. Я искренне восхищался вкусом составителя коллекции, вызывая все больше раздражение у жениха Дарси. Мы зашли в одну из комнат, и я узнал речной пейзаж Куинджи. Но Рындин, как круглый болван, начал спорить со мной. Я не выдержал и предложил ему пари на сто баксов. Он презрительно ухмыльнулся и спросил, высокомерно задрав нос:

— А деньги у вас с собой имеются?

Я вытащил бумажник и показал ему сотню. Дарси с сожалением наблюдала наш поединок и не вмешивалась. Когда мы подошли ближе к картине, и я увидел автограф Куинджи в нижнем правом углу, Рындин фыркнул и отвернулся.

— Рындин, вы мне теперь должны сотню, — с улыбкой сказал я, и, взяв Дарси под локоток, отправился в следующую комнату. Где-то в углу я заметил симпатичный пейзаж маслом, но не узнал художника, наклонился, чтобы поближе рассмотреть. Как вдруг Дарси довольно сильно сжала мою руку и быстро проговорила: «Олег, нам пора. Уже второй гонг». К ужину я вернулся в прекрасном расположении духа. Не думал, что знания в живописи мне пригодятся для того, чтобы поставить зазнавшегося нахала на место. Сидя напротив меня, Рындин дырявил меня злобным взглядом, но я не обращал никакого внимания, лишь еще более галантно ухаживал за Дарси, чтобы позлить его.

— Господин Верстовский вы делаете репортаж о нашем волке-оборотне? — спросил Брунов с таким важным видом, будто сам приложил руку к созданию этого чудища. — Вы уже знаете, что это — люпан? — поинтересовался он.

— Нет. Впервые слышу, — проговорил я заинтересованно.

— Тогда я расскажу вам. Если вы позволите. Люпаны ведут свой род от Ромула и Рема, легендарных основателей Рима, которых вскормила волчица. Они расселились по всей земле и вели уединенный образ жизни в своих маленьких колониях, но люди, ненавидевшие все необычное, выгнали люпанов с их земель. С тех пор они странствуют по свету. Внешне они похожи на людей, но в период полового созревания их охватывает жажда убийства. Они обрастают шерстью, их тело меняется, они превращаются в огромных волков, которые ищут своих жертв. Насытившись, они вновь возвращаются в человеческое состояние и так до тех пор, пока не придет их время.

Я совершенно не удивился этой байке и спросил:

— Вы считаете, что именно люпан орудует в вашем городе?

— Да, конечно.

— А как он выглядит в человеческом обличье, вы знаете? — задал я вполне логичный вопрос.

— Разумеется, нет. Он хорошо прячется, — объяснил Брунов. — Иначе его бы поймали, и мы лишились бы такой важной достопримечательности нашего города.

— Но он убил семерых человек, уважаемых граждан, — возразил я. — И может убить еще. Вы не боитесь?

— На все воля божья, — спокойно проговорила тетя Агата, устремляя взгляд к небу.

Я удивленно воззрился на нее, услышав отзвук слов отца Даниила, и меня осенило, что тетя Агата посещает проповеди святого отца, поэтому не переживает из-за гибели людей, которые наказал сам Господь Бог.

Я умиротворенно стоял у камина, бездумно рассматривая панели красного дерева на стенах, восточный ковер с латами средневекового рыцаря, деревянный паркет, старинный дубовый стол. Мне нравилось находиться в этом доме.

— Имей в виду, Верстовский, — услышал я противный голос Рындина. — Если гнусные репортеришки будут домогаться моей невесты, я сверну им шею.

Я перевел снисходительный взгляд на Отелло, который действительно начал напоминать мавра, побагровев от злости.

— Еще неизвестно кто кому свернет шею, — пообещал я миролюбиво. — Рындин, я не собираюсь отбивать вашу невесту. Успокойтесь. Я здесь лишь по долгу службы. Ваш будущий родственник подал интересную идею для моей статьи.

Рындин, выпятив вперед челюсть, став похожим на старого бульдога, схватил меня за грудки с такой силой, что затрещали швы и пуговицы на моем пиджаке. Я попытался вырваться, но он приблизился к моему лицу и просипел:

— Предупреждаю, Верстовский. В последний раз. Подойдешь к Дарси ближе, чем на десять метров, убью.

Я оторвал с брезгливостью его лапы и отчеканил:

— Рындин, вы меня утомили своей ревностью. Повторяю еще раз — я не имею никаких видов на вашу невесту. Хотя жаль, очаровательной девушке достался в мужья такой типчик, как вы. Ей-богу, она заслуживает лучшего. Не знаю, что она нашла в вас.

Я специально провоцировал Рындина, он замахнулся, я провел идеально точный прием, вывернув его руку с силой вверх. Он заверещал совершенно не по-мужски, упал на колени. Отпустив его, я медленно вытащил из кармана платок и вытер брезгливо ладонь. Тяжело дыша, Рындин встал, во взгляде читалась дикая ненависть и злоба. В проеме двери, как ангел возникла Дарси, которая наблюдала за нашей захватывающей дух беседой. Мне показалось, я увидел одобрение в ее чудесных глазах.


Я вернулся в отель в прекрасном расположении духа. Открыв дверь номера, я шестым чувством ощутил, что там кто-то есть. Незваный гость не зажег света, значит, не хотел, чтобы я обнаружил его сразу. Но чутье репортера меня редко подводит. Я не стал, как идиот врываться в номер с револьвером в руках. Как это показывают в тупых детективных сериалах. Осторожно вошел и спрятался за угол ванной комнаты, пытаясь при свете полной луны рассмотреть комнату и обнаружить пришельца.

— Олег, это ты? — услышал я тихий, запинающийся голос Толика.

Я грязно выругался и включил свет.

— Какого дьявола ты в моем номере? — зло спросил я, бросая револьвер в ящик стола. — Я же тебя убить мог! И вообще, Толя, у меня есть своя личная жизнь, — добавил я, с грохотом захлопывая ящик.

Толик вскочил с кресла и подбежал ко мне. На его лице читался такой ужас, что я перестал на него злиться.

— Что случилось, объясни толком? — сказал я уже спокойнее, устало снимая пиджак.

— Я его в-в-видел! — прошептал одними губами Толик.

— Да кого ты видел, черт тебя побери!

— Оборотня. Он стоял и смотрел на меня. А потом ушел. Я решил перебраться к тебе. Все-таки вдвоем не так страшно.

— И что мы и спать в одном номере теперь будем? — поинтересовался я. — Толясик, я ведь могу и женщину к себе привести. Знаешь ли.

— Ничего, Олег, я побуду в ванной. В это время. Не буду тебе мешать.

Я расхохотался, и перестал сердиться. Мы улеглись спать, я — на кровати, Толик — на маленьком диванчике. Он сразу захрапел, а я никак не мог уснуть. Подложив руки за голову, я перебирал события этого вечера, ссору с Рындиным, которая вызывала во мне невероятное удовлетворение. Сквозь тонкую тюлевую занавеску бил яркий свет луны, я задремал, как вдруг ощутил, что за окном возникла какая-то тень. Быстро открыв глаза, я увидел здоровенную, лохматую фигуру, закрывающую весь проем. Мгновенно вскочив с кровати, вытащил револьвер и бросился к окну. Тварь молниеносно исчезла. Распахнув окно, я оглядел зеленый скверик, пустынные улицы, затем обнаружил пожарную лестницу, ведущую на крышу. В мгновении ока я оказался наверху. Огромное существо стояло на фоне полной луны. Во мне взыграл азарт первобытного охотника, идущего по следу мамонта, я совершенно не чувствовал страха. Я увидел горящие диким желтым огнем глаза, седую шерсть, вытянутую морду, длинные, здоровенные когти. Чудище медленно двинулось на меня, я взвел курок, хотя прекрасно понимал, для подобного монстра пули 38-го калибра все равно, что для слона дробина. Я быстро бегаю, хотя немного прихрамываю — последствие встречи с одним типом, о котором делал репортаж. Вернее, с монтировкой в его руке, от которой не успел увернуться. Этот говнюк сломал мне руку и повредил колено. Но мне безумно не хотелось убегать. Я жаждал тут же, на месте разгадать загадку чудовища, терроризующего провинциальный городок, даже, если после этого я умру.

4

Мы завтракали с Толиком в кафе. Я не стал рассказывать ему про ночное происшествие. Во-первых, не хотел пугать. А, во-вторых, ощущал себя полным болваном. Люпан сбежал. То ли он испугался «пушки» в моей руке, то ли я оказался недостаточно грешен, чтобы меня убивать. В любом случае я не продвинулся в моем расследовании ни на йоту.

— Я тебе пока не нужен? — спросил с набитым ртом Толик.

Он уминал уже третье блюдо, я ковырялся в салате. У меня совершенно не было аппетита.

— Нет, — ответил я, представив, с каким азартом Толик фотографировал бы мой растерзанный труп. Но, увы, доставить ему профессиональное удовольствие я не смог. — Что будешь делать? — поинтересовался я.

— Хочу сходить в их музей. Говорят у них там есть редкие вещи. А ты?

— Навещу соседей стоматолога. Интересно узнать, чем он не угодил люпану.

— Кому? — удивился Толик.

— Эта тварь, которую ты видел, местные жители зовут люпаном.

Толик передернулся и уткнулся в еду. Продолжать разговор на эту тему он не жаждал. После завтрака я отправился в пригород. Дом Головлева находился в пятидесяти милях от города. Мой путь лежал среди зеленых полей, которые сменялись на холмистую возвышенность, заросшую травой, низкими деревьями, кустами. Я увидел ряд аккуратных, кирпичных домиков. Затем длинный, высокий забор, выкрашенный веселенькой голубой краской и притормозил у калитки. Вылез из машины, и попытался заглянуть во двор. Но там было удивительно пустынно и тихо. Черт, неужели никого нет?

— Хотите об этом ублюдке что-нибудь узнать? — услышал я надменный, женский голос.

Обернувшись, я увидел худую даму с идеально прямой спиной, в безупречно выглаженном, но сильно поношенном платье невыразительного блеклого цвета. Седые, редкие волосы, уложенные крупными буклями, сморщенное лицо, напоминающее печенное яблоко.

— Да. Я репортер. Олег Верстовский, — отрекомендовался я, показывая удостоверение московского журналиста, которое всегда производит сильное впечатление, особенно на провинциальных дам. — Пишу статью об убийствах.

— Екатерина Арнольдовна Петровская, — представилась она.

Она провела меня в маленькую аккуратную комнатку, заставленную старинной мебелью красного, резного дерева: сервант с начищенной до зеркального блеска посудой, круглый столик на гнутых ножках, в углу — роскошный секретер с кожаной столешницей. На стене я заметил довольно миленькие рисунки акварелью.

— Екатерина Арнольдовна, чем вам не угодил господин Головлев? — поинтересовался я.

— Развратник! Прелюбодей. Отбоя от особ женского пола не было, молодых и старых. Ничем не брезговал, греховодник старый, — проговорила Петровская с гадливостью.

Соседка Головлева явно недолюбливала.

— И к вам приставал? — полюбопытствовал я, понимая, что вопрос совершенно не уместен, учитывая внешние данные моей собеседницы.

— Да не приведи Господь! — воскликнула она с ужасом. — И все приезжали поздно вечером, или ночью, — добавила она, скривившись. — Тайно.

Дверь отворилась, мелко семеня, в комнату вплыла большая, толстая свинья. Без всякой опаски она обошла все вокруг, нашла самое теплое место на полу, нагретое солнечными лучам, и, плюхнувшись на бок, довольно захрюкала. Я с некоторые удивлением наблюдал за скотиной, потом перевел глаза на хозяйку, восседавшую в кресле, будто царица на троне. Ее совершенно не разозлило подобное неуместное поведение. Наоборот, на лице появилось выражение благостного умиления. Дверь чуть-чуть приоткрылась, в комнату влетел маленький поросенок, такой же розовый, как мамаша. Он юркнул под ее бок и зачмокал. Через пару минут в комнату ворвалась целая орда таких же детенышей. Несмотря на объемный свинячий бок, утыканный сосками, не все маленькие разбойники нашли себе пропитание. Один из них разбежался и прыгнул, вызвав бурю возмущения собратьев. Его отпихнули, что не помешало ему влететь в самую гущу пятачков, ввинчиваясь все глубже в общую массу. Свинье это быстро надоело, она встала, стряхнула с себя оглоедов и также медленно направилась к двери, не замечая, как один, самый настойчивый спиногрыз, повис на ее длинном соске. Когда представление закончилось, я вспомнил, ради чего пришел сюда и спросил.

— Екатерина Арнольдовна, а как погиб Головлев вы знаете?

Дама довольно хмыкнула и ответила:

— Конечно, знаю. Я и нашла его.

— Вы слышали шум, крики?

— Ничего не слышала, — ответила мисс Петровская. — Ничего. Только утром на дворе лежит труп. И горло у него перегрызено. Хотя у нас никогда волков не водилось.

— А собаки могли напасть? Дикие?

— Наверно, собаки, — задумчиво проговорила она. — Хотя лая я не слышала. Ничего не слышала.

— А кто сейчас живет в доме Головлева?

— Никто не живет. После того, как дом опечатали, так никто и не селился. А жена его сразу после похорон уехала.

— Благодарю, вас, Екатерина Арнольдовна, — проговорил я, поднимаясь.

Я вышел из дома, осторожно спустившись по ступенькам, опасаясь наступить на свинью, которая лежала под крыльцом. Сев в машину, я отправился обратно. На фоне ясного неба я заметил знакомую стройную фигурку, будто объятую пламенем, ветер ворошил рыжие пряди, превращая их в языки огня. Остановив машину, быстро пробежался по извилистой тропинке и оказался на невысоком холме. Дарси опустила кисть и попыталась смущенно закрыть от меня холст.

— Дарси, очень рад вас видеть! — воскликнул я, неожиданная встреча улучшила мое паршивое настроение.

— Здравствуйте, Олег, — пробормотала Дарси. — Что вас сюда привело?

— Посетил дом погибшего стоматолога Головлева, — объяснил я. — Можно взглянуть? — попросил я, кивнув на мольберт.

Дарси с неохотой посторонилась, и я смог рассмотреть полотно. Я понял, что пейзаж, который висел среди картин известных художников, принадлежал Дарси. И надо сказать, выглядел достойно на их фоне.

— Вам нравится? — спросила дрогнувшим голосом Дарси.

— Да, очень, — ответил я совершенно искренне. — У вас есть стиль, вкус. Хотя, конечно, вам надо еще учиться.

— Да, вы правы, — вздохнув, подтвердила она.

— Дарси, извините меня за нескромный вопрос. На кой черт вам сдался этот Рындин? Он вас не достоин. Круглый болван.

Дарси печально улыбнулась и спросила:

— А кто меня достоин? Вы? Можно я буду звать вас Олег? Я хочу выбраться из этого места. Выйти замуж, уехать навсегда, выучиться на художника. Коля — мой единственный шанс. Да, у него отвратительный характер. Он ужасно ревнив. Но он меня любит.

Дарси что-то скрывает от меня. Подумал я настороженно.

— Дарси, я видел люпана, — решив сменить тему, сказал я. — Он заглянул в окно моего номера, я преследовал его на крыше с револьвером. Но, черт возьми, он сбежал от меня. Ей-богу, не вру. Представляете, здоровенная туша на фоне полной луны, длинные когти, острые зубы и глаза горят адским огнем.

— Вы очень смелый человек. Он мог вас загрызть. Да, вы хотите узнать что-нибудь о Головлеве?

— Да, конечно, — заинтересованно сказал я. — Мне рассказали, он был жутким развратником.

— Нет, тут другое. Он оказывал некие услуги. Женщинам, — произнесла Дарси тихо. — Попавшим в сложное положение. Вы понимаете?

— Догадываюсь. И вы пользовались его услугами? Извините, Дарси, если вам неприятно.

— Моя кузина Соня обращалась к нему. Один раз. Ей было семнадцать.

— И что случилось?

— Она умерла, — печально проговорила Дарси, и ее глаза, обращенные вглубь души, затуманились. — Я очень любила ее. Она была моей единственной подругой. Очень хорошая, добрая. Так что, мистер сыщик, у меня были причины убить Головлева, — добавил она с грустной улыбкой.

— Подождите, Дарси. А следствие? — удивился я. — Неужели не было никакого расследования?

— Было. Но оно заглохло.

— Значит, вы не верите, что этих людей убил люпан, о котором говорил ваш дядя?

Дарси лишь с горечью усмехнулась. Девушка явно не витает в облаках.

— Спасибо, Дарси. Вы мне очень помогли. Желаю успеха, — проговорил я, нежно пожал ее маленькую ручку, и сбежал с холма.

Сев в машину, я проводил глазами проскочивший мимо на высокой скорости шикарный черный «Кадиллак», и усмехнулся. Физиономия шофера показалась мне до боли знакомой. Вернувшись в город, я зашел в бар промочить горло. На пороге нарисовался Рындин с перекошенной от злобы физиономией. В один прыжок он оказался около моего столика, схватил меня за грудки.

— Я тебе говорил, ублюдок, чтобы ты не приближался к Дарси! — взвизгнул он в ярости.

Меньше всего мне хотелось выяснять отношения с ревнивым идиотом, я попытался вырваться. Но Рындин вытащил меня на середину зала, свалил с ног. Перекатываясь по полу, мы начали смачно молотить друг друга по всем частям тела.

— Убью, мерзавец! — истошно орал он, пытаясь разбить мою голову о пол, или о барную стойку. Ему это плохо удавалось. Физически он был явно слабее меня, походы по борделям и ресторанам давали о себе знать. Постепенно я пришел в ярость, перестал сдерживаться и обрушил такой удар на ревнивца, что он дернулся и затих. Я встал, стряхнул пыль и обвел глазами присутствующих, заметив на лицах явное одобрение. Рындин пришел в себя, сел на пол, и начал раскачиваться из стороны в стороны, мыча под нос что-то невразумительное, как пьяный.

— Вызовите ему врача, — бросил я и вышел из бара.


Вечером меня опять посетил участковый, чтобы выписать штраф за драку.

— Майор, вчера ночью я видел люпана на крыше гостиницы, где живу, — сказал я с хитрой улыбкой. — Он шел на меня, потом развернулся и быстро убежал. Я бросился за ним, но он исчез. Странно, почему он меня не убил?

— Наверно, не был голоден, — предположил спокойно мент.

— Почему же он тогда не съедает трупы своих жертв, а разрывает только горло и вырывает сердце? Гурман. Да и только, — проговорил я с явной издевкой.

Он бросил на меня странный взгляд и проронил:

— В местной библиотеке вы найдете много информации об этих существах. После этого у вас отпадут многие вопросы. Надеюсь.

Слова майора меня заинтриговали. И я решил вновь отправиться в библиотеку. Когда я сообщил скучающей пожилой даме в темно-сером костюме, седыми волосами, собранными в пучок, что собираюсь читать книги о люпанах, в ее глазах вспыхнула такая радость, будто я сообщил ей, что выписал ей чек на миллион. Она очень резво для ее возраста вскочила с места и убежала к стеллажам. Когда через десять минут она вернулась, сгибаясь под тяжестью огромной стопки книг, я онемел от изумления. Я считал, что об этой чертовщине ничего не известно. Десять лет я занимаюсь паранормальными явлениями, но никогда не слышал о подобных оборотнях. Я сложил книги в тележку, перевез к столику. Большая их часть была в роскошных, кожаных переплетах с золотым тиснением. Они содержали не только огромное количество рассказов о странных существах, но изобиловали рисунками, удивительно напоминающими то существо, с которым я встретился на крыше гостиницы. Я развернул роскошный атлас трансформации люпана. Подробнейшим образом на рисунках показывалось, как постепенно изменяются пропорции скелета, растет шерсть под кожей, изменяется кровеносная система, зубы, когти. Потом кожа слезает, обнажая густую растительность. К каждому изображению шло детальное описание. В следующем разделе обстоятельно демонстрировался обратный процесс. Меня поразило знание предмета автором. Я никогда не встречал столь хорошо изученную тему о неведомом существе. Заглянул в авторы одной книги, второй, третьей. Имена были разные. Но кое-что было одним и тем же. Год издания и издательство.

Я ушел из читального зала в полном недоумении, решил зайти в кафе поужинать. Свернув в переулок, я нос к носу столкнулся со здоровенным амбалом, превосходящим меня габаритами раза в два. Обернувшись, я увидел двоих таких же, но чуть поменьше. Они гнусно ухмылялись, постукивая о свои лапищи бейсбольными битами.

5

Я открыл глаза и увидел над собой выбеленный потолок, на котором сидел большой мохнатый паук. Я ненавижу этих мерзких созданий с детства. Дернув головой, я понял, что это не страшное чудовище с восемью ногами, а темная паутинка в моих измученных глазах. Она тронулась, поплыла вниз, за границу зрения. Я повернул голову, что вызвало приступ безумной боли, которая растеклась по всему телу, превратившись в тупую ноющую помеху. Рядом стояла койка, аккуратно застеленная голубым одеялом. Около моей кровати возвышался агрегат для контроля за давлением, пульсом. Напротив койки прикреплялась раковина с краном, из которого все время капало, что постепенно стало выводить из себя. Маленькое окошко наполовину закрыто белыми занавесками. Выкрашенные отвратительно темно-болотной краской стены. Я попытался вспомнить, что меня привело на больничную койку. Я встретил трех амбалов с бейсбольными битами. Они меня поколотили. Со страхом я пошевелил пальцами на ногах, руках. Все в порядке. Переломов нет.

Вошла девушка в белом халате и косынке и равнодушно спросила:

— Как вы себя чувствуете?

Я только поморщился, она бесцеремонно откинула одеяло, задрала рукав больничной рубашки и сделала укол. Когда она ушла, я опять закрыл устало глаза, пытаясь восстановить события, предшествующие моему появлению здесь. В голове плавал туман, я не мог сосредоточиться. В забытье пролежал до обеда. Мне принесли жидкий суп из недоваренного гороха и компот. Отвратительный запах только усилил тошноту.

Первым меня посетил Толик. Он вошел в палату с большой сумкой, и я понадеялся, что он принес мне пожрать. Держи карман шире. Там находилась фотокамера и мощная вспышка. Толик не мог отказать себе в удовольствии поснимать меня в жалком, беспомощном состоянии. Ублюдок. Но я не рассердился. Я вспомнил, что он спас мне жизнь. Когда амбалы двинулись на меня, я какое-то время умудрялся от них отбиваться, уклонялся от самых жестоких ударов. Даже когда они свалили меня на землю. Здоровые мужики были слишком медлительны и ленивы. Мне удалось вскочить, я ринулся к выходу из переулка. Оказавшись на улице, я чуть не попал под колеса тачки, за рулем которой сидел Толик. Он быстро втащил меня на сиденье и дал по газам, оставив моих преследователей лишь матерно орать нам вслед. Произошло чудо, я оказался в больнице лишь с сотрясением мозга, парой выбитых зубов и сломанных ребер. Считайте, отделался очень легко.

Вторым явился майор Лесной. Усевшись на стул, рядом с кроватью, он бросил на мою физиономию неодобрительный взгляд и спросил, как выглядели нападавшие. Я подробно описал их, участковый лениво чиркал в блокнотике, но, кажется, он делал это лишь для проформы. Даже не записывая мои слова.

— Майор, в городе, где живет тридцать тысяч жителей, найти трех здоровенных битюгов не составляет труда. Вы прекрасно и без описания знаете, кто это, — произнес я с сарказмом.

— Они могли приехать из другого города, — возразил спокойно участковый.

Мне безумно хотелось вскочить с продавленной койки и дать ему в морду. Но взяв себя в руки, передразнивая его, я с иронией проговорил:

— Из другого города, чтобы избить приезжего репортера? И потом уехали. Замечательно! Интересно, какая у отморозков интуиция. Они знали, что я выйду из библиотеки и пойду по этой улице. По крайней мере, странно.

— Господин Верстовский, — изрёк майор, закрывая блокнот. — Я убежден, что оставаться в нашем городе становится опасным для вас. Я не поручусь, что в следующий раз вас не убьют.

Я тяжело вздохнул и закрыл глаза. Участковый даже не скрывал враждебности.

— Судя по всему, я очень близко подобрался к разгадке тайны вашего городка. Не надейтесь, что я отступлю.

— Ну, если вам жизнь не дорога, — усмехнулся он, вставая. — Скорейшего выздоровления, господин Верстовский.

Если бы у меня под рукой был револьвер, я бы точно пристрелил этого самодовольного индюка. Я чувствовал невыразимое бессилие. Я боролся не с бандитами, не со страшным зверем, не с ревнивым Рындиным, а с непонятной силой, которая подло нанесла мне удар в спину. И теперь скалила зубы в самодовольной ухмылке. Я присел на кровать, и впервые в жизни мне захотелось разрыдаться, сломать к черту аппарат, стоящий рядом, вывернуть раковину из стены и разбить на мелкие куски.

Отворилась дверь и на пороге я увидел ангела, спустившегося с небес, чтобы принести мне утешение. Рыжеволосая мадонна остановилась около моей кровати и положила на тумбочку сверток, источающий божественный запах. Я молниеносно развернул его, выхватил самый аппетитный пирожок и вонзил в него зубы.

— Ну как нравится? — спросила Дарси, присев на стул.

— Очень вкусно, — пробормотал я, хватая следующий. — Ваша тетя хорошо готовит.

— Это я испекла. Для вас, — сказала она, улыбнувшись. — Как вы себя чувствуете? — спросила она, в ее голосе ощущалось искреннее сочувствие, и я впервые в жизни представил, как хорошо, когда рядом находится чудесная девушка, которая умеет не только отлично готовить, но и сопереживать. Но я все равно попытался все испортить.

— Дарси, вы хотите меня уговорить не подавать в суд на Рындина? Это ведь он подослал этих уродов, которые избили меня.

Она усмехнулась и проговорила:

— Меня совершенно не волнует, будете ли вы подавать на него в суд или нет. Если он это сделал, этому нет оправданий. Олег, могу я помочь в вашем расследовании? Что-то сделать для вас? — поинтересовалась она мягко.

— Да. Если бы вы смогли рассказать мне что-то об оставшихся жертвах.

— Я постараюсь найти о них информацию. Выздоравливайте.

— Дарси, но это очень опасно. Предупреждаю.

Она помахала мне ручкой и улыбнулась. И мою душу заполнила до краев теплая, радостная волна. Но после ее ухода, я вдруг задумался. Как она узнала о том, что я в больнице? Ей сказал Рындин? Я отогнал подозрительность.

Я ждал прихода Дарси с нетерпением, бросая взгляд на часы и матерясь, что время течет слишком медленно. Она пришла на следующий день, после обеда, принесла с собой кусочки восхитительного пирога. Присела на стул рядом с кроватью и вытащила блокнотик.

— Эдвард Родкевич, появился в городе года два назад и устроился управляющим в филиал банка. Но практически там не бывал. Приходил раз в неделю.

— За деньгами, — предположил я.

— Да, насколько мне удалось выяснить. Около двух тысяч.

— Ого. Восемь кусков в месяц. Неплохо. Шантаж?

— Владелец банка был связан с некими финансовыми махинациями, из-за чего погиб его компаньон. Убийцу не нашли.

— Ясно.

— Леонид Салмин. Женился на дочери известного бизнесмена, Розе. Три года назад. Это принесло ему неплохие деньги. Купил себе бакалейный магазин. Роза выбросилась из окна. Я не утомила вас? — поинтересовалась Дарси сочувственно.

— Нет, Дарси. Спасибо. Все это укладывается в схему. Кто-то возомнил себя судьей и казнит людей, которые смогли уйти от правосудия. Что по поводу Бориса Делиева, владельца автомастерской?

— Тут все просто, — мило улыбнулась Дарси. — Автомастерская была перевалочным пунктом для угнанных машин. Их здесь перекрашивали, перебивали номера. Или разбирали на части. Прекрасный вариант. Об этом была маленькая заметка в «Вестнике» полгода назад.

— Роман Викулов? Инспектор по воде.

— Брачный аферист. Организовал бюро знакомств с состоятельными дамами. Арендовал самые шикарные, дорогие машины. Знакомился с одинокими женщинами, представляясь богатым бизнесменом. Катал их на арендованных машинах, водил по ресторанам, показывал якобы свой особняк. После женитьбы, начинал жаловаться, что его преследуют бандиты. Новоиспеченные жены отдавали ему большие деньги, переписывали недвижимость. Он продавал ее…

— И убивал их? — предположил я.

— Нет, слава Богу. Просто исчезал. Переехал сюда, в Драконовск. Придумав себе очередную фамилию.

— Ну, с жертвами все понятно. Теперь бы нужно найти подозреваемых. Кто хотел их смерти? Хотя, как понимаю, таких людей видимо-невидимо, — устало добавил я, представляя в ярких красках, сколько людей хотело убить Головлева, который делал криминальные аборты или директора школы Федора Темкина. — Надо будет выяснить список недовольных родителей, которые могли убить Темкина. Владельца автомастерской, скорее всего, прикончили свои же. От Эдварда Родкевича, мнимого управляющего в банке, избавился тот, кто его шантажировал. Хозяина ресторана, который торговал наркотиками, прикончил тоже кто-то из родственников тех, кого он «посадил на иглу». Вообще работы много.

Дарси устало улыбнулась. Мне стало стыдно. Я представил, как милая крошка сидела в библиотеке, глотая книжную пыль. Я даже не смогу отблагодарить ее за помощь. Через неделю меня выпихнули из больницы. Впрочем, это к лучшему, иначе от пирожков, которые мне приносила Дарси, я мог бы так растолстеть, что пришлось бы выбросить мои любимые джинсы. Крошка выяснила много информации для меня. Хотя, мое мнение относительно всей этой истории не изменилось.

6

Я сочинял очередную заметку в своем номере. Громкий телефонный звонок заставил меня вздрогнуть.

— Господин Верстовский? — услышал я голос участкового.

— Да.

— Можете подъехать на пересечение улиц Сталелитейной и Чайковского?

— А что случилось? — поинтересовался я.

— Убийство. По-видимому, люпан нашел очередную жертву.

Я едва не подпрыгнул от радости.

— Сейчас приеду, майор! — радостно воскликнул я.

Я ринулся к двери в номер Толясика, постучал. Тишина. Черт, неужели он уехал! Как назло! Но он всегда предупреждает меня! Я начал с такой силой колотить, будто пытался разбудить мертвых. Через пару минут на пороге я увидел заспанного Толика в длинных, полосатых трусах в звездочку. Время клонилось к обеду, а этот ублюдок спал!

— Что случилось? — спросил он, зевая во весь рот, и подтягивая трусы на своем брюшке.

— Быстро собирайся! Бери свои причиндалы. Мы едем на место преступления!

У Толясика загорелись глаза, он юркнул в номер, а я пошел к себе, принять душ и переодеться. Когда я вышел из ванной, увидел Толика, который был с ног до головы увешан сумками с фотокамерами, штативами, вспышками, зонтиками, софтбоксами, парой скрученных в трубочку фонов.

— Толик, как ты вообще проникаешь в мой номер? — спросил я раздраженно.

— Олег, не обижайся, замки во всех дверях одинаковые.

Я в изумлении воззрился на него, пытаясь осознать сказанное. Значит, любой мог проникнуть в мой номер и убить меня?! А потом сбежать. Зачем тогда меня избивали? Я грязно выругался, быстро натянул джинсы и рубашку. Мы спустились в фойе, я забрал с собой телеграммы Лакосты, в которых он уже не просил, а требовал выдать результаты моего расследования. Я действительно слишком задержался в этом мерзком городишке. Я помог Толику запихать его добро в багажник, и мы тронулись в путь. Уже издалека я увидел на пустыре, огороженное желтыми лентами место преступления, машину участкового с мигалкой и карету скорой помощи. Толик начал деловито расставлять свое барахло, чтобы сфотографировать жертву с самой выгодной позиции. Я подошел ближе и замер в изумлении. Передо мной на земле в луже крови лежал Рындин. Горло было растерзано до такой степени, что голова держалась буквально на тонкой ниточке, на месте сердца огромная дыра. Моя война с Рындиным закончилась навсегда. Но почему-то я не ощутил радости, скорее жалость и сожаление. Толик, несмотря на свою комплекцию, резво бегал вокруг, переставлял зонтики, перетаскивая фон на стойках, примерялся к месту съемки. Майор Лесной стоял рядом с ограждением и меланхолично курил.

— Господин Левитский, убирайте вашу аппаратуру. Съемка закончена, — приказал он.

Я помог Толясику убрать фотопричиндалы в багажник машины, и подошел к майору.

— Спасибо, что позвали нас, — сказал я.

— Не стоит благодарности. Вы должны были убедиться сами в кровожадности этого зверя, — произнес он сухо. — Принесите из моего багажника мешок.

Я начал искать мешок для трупов в машине, на ногу мне упал тяжелый сверток. Я выругался, поднял его. Опять эти проклятые клещи для перекусывания проволоки! На кой черт участковый возит их с собой? Я завернул их в пакет, из которого они и вывалились, и сунул обратно. Достав мешок, я пролез под ленту и помог майору упаковать труп Рындина. Мешок засунули в карету скорой помощи, и гроб на колесиках, включив мигалки, уехал. Я вернулся к Толику, чьи глаза светились таким радостным огнем, будто ему удалось залезть на Рублевку и сфотографировать вечеринку гламурных знаменитостей, которые купались голыми в бассейне.

— Ну что? Все успел сделать? — поинтересовался я.

— Да! Класс! Место отличное. Мы можем возвращаться домой?

— Соскучился по детишкам? — спросил я с иронией.

Толик отвел глаза и пробормотал:

— Дуня сердится. Задержался я слишком.

Дуня — жена Толясика. Жуткая стерва, тощая, как швабра, с длинными патлами. Толик на ее фоне выглядит ужасно комично. Несмотря на совершенно непривлекательный вид супруги Толик умудрился сделать ей семерых детей, все как один похожих на папашу.


Когда мы вернулись в гостиницу, я продолжил свою заметку. Но никак не мог сосредоточиться, перед глазами, то и дело всплывал образ Дарси. Я должен был ей позвонить, утешить, хотя бы формально. Она наверняка сильно расстроена. Я не выдержал, подошел к телефону и решительно набрал номер ее особняка. Трубку взяла горничная и гнусавым голосом произнесла:

— Дарси нет дома. Что ей передать?

— Я хотел с ней поговорить. Где она может быть?

— Не знаю, господин Верстовский, — также равнодушно ответила она. — Она нам не докладывает.

Я услышал короткие гудки и ощутил странную, тягучую тоску. Где она может быть? В морге? Или в доме у Рындина? Утешает его родственников?

Я зашел в номер Толика, который увлеченно рассматривал фотографии, сделанные на месте преступления.

— Скажи, ты не знаешь такое издательство. Называется «Наследие»?

— Ну, всех их не упомнишь. Посмотри в интернете.

— Я искал. Ничего.

— А почему тебя интересует? — удивился Толик.

— Я смотрел книги о люпане в местной библиотеке. Они изданы в этом издательстве. И все в прошлом году.

— В выходных данных книг даются телефоны и адрес издательства. Взял бы и позвонил туда, — предложил Толик, увлеченно листая свои фотки.

Это идея. Подумал я. И решил вновь посетить библиотеку. Через четверть часа я уже входил в читальный зал. На месте пожилой дамы, сидела юная девочка, у которой сразу загорелись призывно глазки, когда она увидела меня.

— Мисс, я хотел бы посмотреть книги о люпанах, — произнес я.

Девочка удивленно взглянула на меня и переспросила:

— О ком? Простите.

— Ну, о волках-оборотнях, люпанах. В прошлый раз ваша коллега мне дала целую кипу, там был атлас по трансформации, рассказы, рисунки. Я хотел бы кое-что уточнить.

Девочка добросовестно, как мне показалось, начала копаться в ящичках картотеки, потом быстро щелкать клавишами и, наконец, вздохнув, ответила:

— У нас ничего такого нет. Извините.

Я непонимающе взглянул на нее и нахмурился.

— Ваша коллега, которая здесь работает. Пожилая дама с пучком. Может быть, она знает?

— Она уволилась, — сказала девочка.

Чертовщина какая-то. Подумал я. Я вышел из здания библиотеки, направился к машине. Проезжая мимо милицейского участка, я увидел выходящую оттуда Дарси в темном, строгом костюме. Затормозив, я бросился к ней. Она обернулась и на лице показалась печальная улыбка.

— Дарси, мне так жаль. Мои соболезнования, — произнес я, взяв ее за руки в черных перчатках. — Можно мне вам угостить?

Она бросила на меня отстраненный взгляд и кивнула. Я остановил машину у ближайшего кафе, заказал бутылку красного вина Merlot. Дарси пригубила из бокала, мягко улыбнулась и ее лицо посветлело.

— Спасибо.

— Дарси, простите за нескромный вопрос. Вы его действительно любили?

Она бросила на меня снисходительный взгляд и спокойно ответила:

— Нет, это была лишь сделка. Я бы вышла замуж, и смогла бы уехать отсюда навсегда. Понимаете? Коля был моим шансом выбраться из этой дыры. Устроиться в Москве. Получить профессию.

— Не понимаю, Дарси. Почему вы просто не могли уехать? Зачем вам был нужен этот круглый болван? — поинтересовался я.

— Мой отец оставил мне приличные деньги. Но с условием. Я получу их только после того, как мне исполнится тридцать. Или выйду замуж. Мне уже двадцать три. Я не могу больше ждать. Дядя распоряжается моими деньгами. Он мой опекун. Я хотела выйти замуж. У Николая были связи в Москве. Я надеялась получить возможность стать дизайнером, оформителем.

Я бросил на нее напряженный взгляд, неосторожные слова уже были готовы сорваться с моих губ.

— Ах ты, скотина эдакая! — услышал я грубый возглас. — Опять пришла ведьма проклятая! Да еще этого мерзкого репортеришку привела! Сука!

Я обернулся и увидел шкафобразного детину со злобно сжатыми кулаками. За ним стояло еще двое. Я помнил про свои сломанные ребра, лезть в драку мне совсем не хотелось. Мгновенно вытащил из кармана пиджака револьвер и крикнул:

— Дарси, быстро в мою машину. Уезжай! Немедленно!

Дарси вскочила с места и ринулась к входу. Держа на мушке лоб ублюдка, я подождал какое-то время, чтобы дать Дарси уехать. Потом начал пятиться к двери. Развернувшись, бросился наружу. Бандиты кинулись за мной. Я забежал в переулок, мне перегородили дорогу два гнусно ухмыляющихся мерзавца. Быстро обернувшись, я увидел, как мои преследователи вывались гурьбой из кафе, и, набычившись, медленно приближаются ко мне. Умирать в тридцать четыре мне очень сильно не хотелось. Вдруг я услышал визг тормозов. За спинами амбалов остановилась машина, фары помигали мне. Я быстро оглядел переулок и увидел пожарную лестницу, ведущую на крышу. Это был мой единственный шанс. Я подпрыгнул, уцепился за край, быстро подтянулся, резкая боль пронзила грудь. Взлетев наверх, перебежал по крыше, спустился вниз по другой лестнице и мгновенно очутился около машины. Запрыгнул на переднее сиденье, и тачка сорвалась с места.

— Дарси, вы меня спасли, — прошептал я. — Почему вы не уехали?

Она обернулась и лукаво взглянула на меня. Я обнял ее, нежно поцеловал. Через четверть часа мы уже поднимались в мой номер. Я включил свет, огляделся. Слава богу, Толик решил не навещать меня на этот раз. Отнес Дарси на кровать, начал ее медленно раздевать. Она отстранила мои руки и быстро разделась, потом помогла мне. Я целовал ее в шею, в губы, шептал ласковые слова, нежно гладил затвердевшие соски упругих яблок грудей. Меня обволакивал пьянящий аромат цитрусов и лаванды. Когда я овладел ею, она вдруг вздрогнула, отстранилась, но потом сильнее прижалась ко мне, двигаясь в такт моим движениям, прижимая к себе. Восхитительное единение тел и душ. Утолив свое жгучее желание, я провалился в сон. Странный звук заставил меня проснуться. Я привстал, оглянулся и вдруг краем глаза заметил какое-то движение рядом.

— Дарси? — тихо спросил я. — Ты не спишь?

Меня прошиб холодный пот, по спине потекли струйки пота. При ярком свете луны нежная ручка Дарси начала удлиняться, покрываться шерстью, стали расти длинные, кривые когти. Лицо исказилось, вытянулось, будто у волка. Глаза увеличились, в них загорелось адское пламя. Я отскочил к стене, с ужасом наблюдая трансформацию нежной девушки в кошмарное чудовище. Оно приподнялось на все четыре лапы и злобно зарычало, обнажив острые, белые зубы.

— Дарси, очнись! — вскрикнул я. — Это же я! Малыш, я люблю тебя!

Мои ноги будто примерзли к полу, я не мог пошевелиться. Выбежать, спастись. Лишь заворожено смотрел, как дикий зверь готовится к смертельному прыжку.

7

Открыв глаза, я увидел в паре дюймах от собственного носа розовое плечико Дарси. Без каких-либо признаков мохнатости. Черт, неужели мне все это приснилось? Я присел на кровати, взглянул на часы. Солнечные лучи пробивались сквозь занавеску и заполняли помещение теплым, мягким светом. По лицу Дарси блуждала счастливая улыбка, мне не хотелось ее будить. Я осторожно встал, сладко потянулся и подошел к окну, выглянул на улицу. На небе ни облачка. Отличный день. На душе царил мир и спокойствие. Сейчас разбужу Дарси, мы пойдем в кафе, позавтракаем. А завтра уже будем в Москве. Я услышал стук в дверь, быстро натянул брюки, открыл. На пороге стоял участковый в сопровождении незнакомого мне лейтенанта милиции.

— Верстовский Олег Янович? — спросил коп, худощавый мужчина средних лет, с грубыми чертам лица, и маленькими глазами-буравчиками.

— Да. А в чем дело? — удивленно спросил я.

— Лейтенант Геннадий Сомов, — представился он, сунув мне под нос корочку. — Гражданин Верстовский, вы арестованы по подозрению в убийстве Николая Рындина …

Я в изумлении уставился на них. Такого пинка под зад судьба мне еще не давала.

— Что случилось, дорогой? — услышал я заспанный, удивительно милый голос Дарси.

Она стояла посреди номера, в моей рубашке, из-под которой виднелись ее стройные ножки, окутанная облаком огненно-рыжих волос, будто объятая пламенем.

— Одевайтесь, господин Верстовский, — грубо приказал мне майор.

Я поплелся к шкафу, вытащил рубашку, пиджак. Подошел к Дарси, обнял ее так. Она отстранила меня и напряженно взглянула в лицо.

— Меня арестовали за убийство твоего жениха, — объяснил я.

На ее лице отразилась буря чувств, настоящий шторм, я испугался. Не за себя, за нее. Она решила, что примет яд, как только меня выведут из гостиницы и повесят на ближайшем фонарном столбе. Я попытался ее успокоить, прижал к себе, поцеловал. Но это не возымело никакого действия. И я всерьез подумывал, не взять ли Дарси с собой в тюрьму. С тяжелым сердцем я пошел к копам. Защелкнув на моих руках наручники, они повели меня к машине. Засунули внутрь. Я оказался в том же самом участке, где изучал дела по убийствам. Лейтенант, сидевший за столом, аккуратно выложил передо мной три прозрачных пакета и спросил:

— Узнаете?

Я взглянул на стол, в одном пакете лежали клещи для перекусывания проволоки, в другом — рубашка в пятнах крови, в третьем — коричневые ботинки.

— И что это такое? — поинтересовался я.

— Это клещи. Ими вы изуродовали горло Николая Рындина, чтобы инсценировать нападение волка-оборотня. На них ваши отпечатки. Рубашка и обувь, которые мы нашли в вашем номере. Со свежими пятнами крови. Что скажите, господин Верстовский? — спросил он, бросив на меня победоносный взгляд.

— Скажу, что меня подставили. Эти клещи упали мне на ногу из багажника машины участкового, я положил их обратно. Поэтому там мои отпечатки. А рубашка в крови, потому что я помогал майору упаковывать труп Рындина. Вокруг трупа было море крови, я испачкал в них ботинки.

— Хорошая отговорка, — презрительно скривив лицо, произнес мент.

— Лейтенант, на кой черт мне понадобилось бы убивать Рындина? — раздраженно спросил я.

— Все очень просто, — расслабленно откинувшись на спинку стула, сказал Сомов. — Вы убили Рындина, чтобы жениться на его невесте, Дарси Розовской. У вас с ней связь. Мы в этом убедились. И у вас были очень плохие отношения с Рындиным. Это всем известно.

— Послушайте, черт вас побери! Если бы я убивал всех женихов и мужей женщин, с которыми спал, — сердито воскликнул я. — На мне висела бы сотня трупов. Не меньше!

— Ну, тут дело другое. Женившись на Дарси, вы получили бы наследство, которое оставил ей отец. Десять миллиона баксов! Неплохие денежки для нищего репортера? А, Верстовский? — торжествующе проговорил мент. — Рындин вам сильно мешал.

— Если бы я предложил Дарси выйти за меня замуж, она сама бы разорвала помолвку с этим болваном! И его не нужно было убивать! И потом. Я ничего не знал о наследстве! Дарси рассказала мне об этом после смерти Рындина! Вы можете спросить ее!

— Сейчас вы можете сказать, что угодно, — проговорил сухо Грей.

— Почему вы не спросили меня, где я был во время убийства? — зло буркнул я.

— И где вы были во время убийства? — услышал я голос майора.

Он вошел в кабинет. Лейтенант уступил ему место, участковый удобно устроился за столом и с довольной ухмылкой взглянул на меня. Сволочь, подставил меня.

— А когда оно произошло? — спросил я.

— Вам лучше знать, — изрёк Лесной, также гнусно улыбаясь. — Верстовский, я настоятельно советую тебе признаться. Иначе…

— Иначе что? — быстро поинтересовался я.

— Иначе я не гарантирую безопасность. Если признаешься в убийстве, — ледяным тоном проговорил Лесной. — Мы сразу отправим тебя в центр. Там вы получите адвоката. Если же нет. Тебе придется сидеть в этом здании. Ждать его. А жители нашего города очень обозлены убийством Николая Рындина, уважаемого бизнесмена. Они могут ворваться сюда и линчевать вас. Нам будет трудно вас защитить. Очень трудно.

Я ощутил приступ неконтролируемого бешенства. Каков мерзавец. Подставил меня, а теперь еще и угрожает! С трудом взяв себя в руки, я саркастически произнес:

— Да, майор, здорово вы все это провернули. Вызвали меня на место преступления, заставили взять в руки клещи, которыми сами же разорвали горло несчастного Рындина. А теперь решили обвинить меня. Замечательно. Но зачем так сложно? Убили бы меня, как всех остальных. Инсценировали бы нападение люпана. Или боялись, что убийство приезжего репортера вам с рук не сойдет, как со всеми остальными?

— Не оскорбляй меня, Верстовский. Я при исполнении, — сухо сказал майор. — Подумай над моим предложением. Пока оно в силе. Уведите его, — приказал он.

Ощущает себя совершенно безнаказанным. Подумал я с отвращением. Я оказался в камере, похожей на узкий, длинный пенал, с койкой, привинченной к полу, раковиной и унитазом. Забравшись с ногами на кровать, я прижался спиной к холодной поверхности стены и задумался. В такое идиотское положение я раньше никогда не попадал. Угрозы участкового я воспринял всерьез. Я мог признаться, а потом уже с помощью адвоката выкрутиться. Но получив признание, они могли меня тут же в камере повесить, инсценировав самоубийство на почве угрызений совести. В любом случае я должен выбраться отсюда как можно скорее. Я вскакивал с койки, мерил шагами камеру. Окошко с толстой решеткой выходило на двор, окруженный четырьмя глухими стенами, сверху их закрывал сетчатая крыша. Даже, если я каким-то чудом выбрался бы из камеры, далеко уйти бы не смог. Время тянулось мучительно долго. Мне принесли еду, какой-то мерзкий суп, к которому я не притронулся. Солнце садилось, последние лучи упали через окно, создав копию решетки на полу, вызвав у меня непроизвольный приступ черной меланхолии. Меня привлек звон ключей в замке. Вошел охранник, нацепил на меня наручники и повел по коридору. Мы вышли в небольшую комнату без окон, посредине которой стоял металлический стол. Охранник усадил меня на один из стульев. Через пару минут стремительно вошел худощавый, немолодой мужчина с безупречной стрижкой, в дорогом, великолепно сидящем на нем, костюме в елочку. Его смуглое, гладко выбритое лицо с цепким взглядом умных, пронзительных глаз и волевым ртом, было совершенно мне незнакомо. Он сел напротив меня и представился:

— Альфред Гришаев, адвокат. Я знаю о вашем деле. Доверьтесь мне, — добавил он, осторожно показал мне записку, где было написано одна фраза: «Меня прислала Дарси», быстро закрыл рукой и положил в карман. — Я прекрасно понимаю, ваше положение сложное, — нарочито громко произнес он. — Серьезное обвинение. Расскажите мне все, что знаете.

Я постарался, как можно внятнее объяснить ситуацию. Он внимательно слушал, не перебивая, и только что-то время от времени чиркал в блокнотике. В кабинет вошел майор Лесной с довольной физиономией.

— Ну что, господин Гришаев, вы пообщались с вашим клиентом? — поинтересовался он. — Он решил признаться?

— Пока нет. У меня возникли вопросы к вам, — сказал адвокат спокойно. — Законность улик, которые добыли ваши подчиненные, вызывают у меня сомнение. Первое, на основании чего вы проводили обыск номера господина Верстовского? У вас был ордер прокурора?

— Я как представитель закона… — начал участковый.

— Ясно. Верстовский присутствовал во время обыска?

— Нет. Но в связи с тяжестью преступления… — попытался объяснить майор.

— Значит, рубашку и обувь пока исключаем. Второе, как вы определили, не взяв предварительно у моего клиента отпечатки пальцев, что отпечатки на клещах, принадлежат ему?

Участковый нахмурился, перекатывая желваки.

— Клещи лежали в его машине. Мы обыскали и нашли их. А машину он взял напрокат… — наконец, нашелся майор.

— На основании чего вы обыскивали машину? У вас есть ордер прокурора? — спросил спокойно Гришаев.

— Пока нет. Но …

— Значит, клещи тоже исключаем. Третье. Вы проверили, есть ли у господина Верстовского алиби?

— Он нам ничего не сказал, мы подумали…

— Вы его не спрашивали. А я могу уточнить. Верстовский находился во время убийства в номере гостиницы. Этому есть свидетели. И, четвертое, у моего клиента не было мотива убивать господина Рындина.

— Был! — злорадно воскликнул участковый. — Они ненавидели друг друга! У нас есть куча свидетелей! И на основании этого и был произведен арест! А когда мы взяли отпечатки пальцев, и сравнили с отпечатками на клещах! То…

— Майор, если бы люди убивали всех, кого ненавидят… — проронил снисходительно адвокат. — На земле уже никого бы не осталось.

— Но у Верстовского связь с Дарси Розовской, он хотел уничтожить соперника! — воскликнул майор Лесной.

— Госпожа Розовская сказала мне, что сама разорвала помолвку со своим женихом, господином Рындиным. И поскольку все улики вы получили с нарушением закона, я увожу моего клиента из участка под залог. Вас устраивает такое положение вещей?

— Нет! — прорычал злобно участковый. — Верстовский может сбежать!

— Олег Верстовский — известный репортер. Уважаемый член общества. У него нет желания сбегать, — проговорил Гришаев снисходительно. — Я ручаюсь своей репутацией, что он этого не сделает. Идемте, Олег.

Я, как любой нормальный человек, ненавижу адвокатов. И со злорадным удовольствием рассказываю анекдоты об их жадности и беспринципности. Но этот незнакомец так виртуозно вытащил меня из камеры, щелкнув по носу майора Лесного, что я пришел в щенячий восторг. Я встал, и с улыбкой протянул майору руки в наручниках. Он злобно просверлил меня взглядом, но все-таки вытащил ключи. Мы вышли наружу, я вдохнул свежего воздуха.

— Спасибо, — сказал я. — Вы спасли меня от неминуемой смерти.

— Пока рано говорить о спасении, — возразил он. — Идемте, нас ждут.

Около участка стоял темно-синий «Шевроле» с затененными стеклами. Гришаев открыл мне заднюю дверь. Я сел внутрь и сразу попал в жаркие объятья Дарси.

— Дорогой, я так волновалась, — пролепетала она, прижимаясь ко мне. — Слава Богу, Альфред сумел быстро приехать.

— Спасибо, милая, — прошептал я, обняв ее.

— Олег, я могу сейчас же отвезти вас в аэропорт, — предложил адвокат, оборачиваясь к нам.

— Нет! Я должен вывести участкового на чистую воду! Чего бы мне это не стоило, — воскликнул я.

— Вы очень рискуете, — проронил Гришаев задумчиво. — Оставаться в городе для вас очень опасно. Но я постараюсь вам помочь.

8

Я переселился в особняк Дарси. Гришаев посоветовал мне так сделать. Он сказал, это частная собственность и менты без ордера на обыск влезть не смогут. Мы прогуливались с Дарси в лесу, рядом с особняком. Сидели у водопада, как настоящие влюбленные. Я прекрасно себя чувствовал. Лишь изводила одна мысль — как отвести от себя обвинение и доказать, что все убийства совершал Лесной. В этом я уже не сомневался. Толик притащил мне пачку фотографий. Я внимательно их исследовал, и вдруг обнаружил такое, что заставило меня радостно воскликнуть:

— Вот оно!

— Что? — заинтересовался Толик. — Ну, это неудачный снимок, — протянул он разочарованно. — Почему ты его-то выбрал?

— Ты здесь случайно заснял содержимое багажника машины участкового. Когда снимал место убийства Рындина. Здесь хорошо видны клещи, которые упали мне на ногу. Лесной имитировал ими раны, которые якобы наносил люпан. И мохнатые тапочки, которыми он воспроизводил следы волка-оборотня. Эх, если бы это был негатив, — сказал я, устало откидываясь на спинку дивана.

— А зачем тебе именно негатив? — удивился Толик.

— Цифровое фото суд не примет, как доказательство.

— Почему? У цифровика тоже есть аналог негатива, — сказал Толик спокойно. — Называется RAW — слепок с матрицы.

— С чего слепок? — не понял я.

— Ну, так называется. Короче, подделать это невозможно, — теряя терпение, пробурчал Толик. Он ненавидел объяснять мне всякие хитроумные термины, которые касались фотодела.

— Ладно, я тебе поверю.

Когда Толик ушел, мне в голову пришла гениальная идея. Дарси уехала на этюды, ее дядя с женой ушел в гости. Я решил проникнуть в дом участкового и обыскать его! Я был стопроцентно уверен, именно он надевает шкуру волка-оборотня и пугает горожан. Я незаметно выскользнул из особняка и прокрался к дому участкового. Открыв окно, я влез внутрь. Где он может хранить эту шкуру? Наверняка на чердаке. Где же еще? Я быстро сориентировался и осторожно по лестнице пробрался наверх. На чердаке пахло сыростью, заплесневелым деревом. Увидев в углу сундук, я кинулся к нему и начал рыться. Ничего! Оглядевшись, я увидел еще один сундук, только закрытый. Сидя в тюрьме, я познакомился с несколькими способами вскрытия несложных замков с помощью пары зубочисток или шпилек. Я аккуратно открыл замок, обыскал сундук. И здесь пусто. Кажется, моя идея провалилась. Я решил проверить весь дом. Ступая на цыпочках, спустился на второй этаж, открыл дверь и увидел небольшую комнату с застеленной кроватью, тумбочку рядом с ней. Открыв ящик под кроватью, увидел аккуратно сложенное белье, полотенца, салфетки, пижаму. Выскользнув из спальни, я прошелся по всем комнатам. Меня постигло полное разочарование. Я спустился на первый этаж, в большую гостиную с камином, декорированным резным природным камнем, с живописными полотнами на стенах. Один из пейзажей показался мне странно знакомым, но я не смог вспомнить, что мне это напоминает. В гостиной стоял большой, овальный стол на ковре с блеклым рисунком, несколько мягких кресел, кожаный, низкий диван с металлическими подлокотниками, гардероб, сервант. Я ринулся к гардеробу, открыл створку и с ужасом услышал, как в замке поворачивается ключ. Я быстро оглянулся, добежать до двери я уже не успевал. Я юркнул внутрь и осторожно закрыл дверцу. В дом вошло несколько человек, среди них я узнал участкового. Он бросил на стол ключи и упал в кресло. За ним прошли мужчина и женщина. Это были Гришаев и Дарси. Что они здесь делают?

— Ну что ты решила? — спросил майор. — Ты уговоришь репортера уехать или нет?

— Уговорю, — еле слышно сказала Дарси. — Лесной, какого черта, ты его подставил? — с раздражением бросила она.

— Ой-ой-ой, как жалко. Ничего не случилось с твоим Олежеком, — кривляясь, возразил майор. — Ну, посидел в камере. Пожрал баланду. Ничего страшного. Этим мерзопакостным репортеришкам полезно иногда попариться в тюряге. Чтобы не совали свой нос, куда не следует. Зато, детка. Он понял, как сильно ты его любишь. Вот, пригласила лучшего адвоката, который тут же вытащил из сырой камеры твоего любимого репортера, — добавил он, кивнув на Гришаева, и расхохотался.

— Верстовский не догадывался ни о чем, пока тебе не взбрело в голову убрать Николая, — воскликнула зло Дарси.

— Детка, я старался для тебя, — произнес Лесной снисходительно. — Когда ты влюбилась в этого репортеришку, Рындин стал мешать тебе.

— Он мешал не мне. А тебе, — буркнула Дарси.

— Нет, дорогая, он мешал всем нам. По твоей вине, — возразил Гришаев, вальяжно развалившись в кресле. — Когда Рындин понял, что ты втюрилась в репортера, испугался, что не получит денежек твоего папаши и стал нас шантажировать. Поэтому мы его убрали. Кстати, больше пугать никого не нужно, — коротко рассмеялся он. — Мы сворачиваем лавочку. Ты должна уговорить журналиста уехать. Потом мы уберем все следы. Мне не нравится выражение твоего лица, Дарси, — добавил он настороженно. — Не вздумала ли ты идти в милицию на почве страсти к твоему репортеру? Имей в виду. Я говорю тебе это как адвокат с тридцатилетним стажем, хоть и лишенный лицензии. Мошенничество, шантаж и восемь трупов! Это не шутки. Хотя ты лично никого не убивала и не шантажировала, за соучастие тебе светит не меньше двадцати лет. А двадцать лет он тебя ждать не будет.

— Это точно! — воскликнул злорадно Лесной. — Через двадцать лет ты никому не будешь нужна, — загоготал он.

— Конечно, не будет, — сказала Дарси. — Он меня и года ждать не будет. Когда узнает, — тихо добавила она.

— А узнать он не должен, — сурово отчеканил майор, отсмеявшись.

— Зачем я с вами связалась только! — хмуро бросила Дарси.

— Ты хотела славы! Ты же у нас гениальная художница, — проговорил издевательски Гришаев. — Какую великолепную шкуру оборотня ты придумала! Класс. Я бы вручил тебе приз в миллион баксов за лучший маскарадный костюм! А роскошные рисунки люпанов, которых никогда не существовало в природе?! Я в полном восторге! Вот эта фантазия! — воскликнул он и расхохотался.

— Я хотела писать книжки для детей, — с горечью сказала Дарси, подойдя к окну.

— Ну вот, женишь Верстовского на себе, родишь ему деток и будешь рисовать для них комиксы, — ехидно предложил участковый.

Мне безумно захотелось вылезти из шкафа и набить ублюдкам морды. Как ловко они водили меня за нос! Дарси строила из себя невинную овечку. Когда Гришаев и Дарси ушли, Лесной подошел к гардеробу, открыл створку, повесил галстук, пиджак. Я забился в самый угол, ни жив, не мертв, хорошо представляя, что он сделает со мной, когда поймет, что я подслушал их гнусный разговор. Удобно расположившись у камина с бутылкой пива, майор собирался просидеть так до вечера. Меня это совсем не устраивало. Когда он задремал, мне удалось незаметно выскользнуть из шкафа и сбежать. Я вернулся в особняк с полной уверенностью написать заявление в милицию, где рассказать обо всей шайке. Когда Дарси вошла в гостиную, я сидел за ноутбуком и лениво нажимал на клавиши, сочиняя ничего не значащие предложения. Описать в подробностях то, что услышал, я собирался без свидетелей.

Она небрежно бросила этюдник, подошла ко мне, и, положив руки мне на плечи, поцеловала в щеку.

— Что делаешь? — спросила она мягко.

— Заметку для журнала, — как ни в чем, ни бывало, ответил я.

— Новые сведения появились?

— Да нет. Подвожу итоги. Знаешь, крошка, я решил уехать, — сказал я. — Давай прямо завтра улетим в Москву, — добавил я, бросая на нее изучающие взгляды.

— Почему так срочно? — удивилась она. — Ты же хотел добиться оправдания.

— В Москве это будет сделать проще. Я найду хорошего адвоката.

Я считал, она обрадуется, прыгнет мне на шею, начнет целовать. Ей так легко удалось меня обмануть. Но она устало присела на диванчик рядом и сказала:

— Знаешь, я кое-что вспомнила. Я не придавала этому значения. А теперь, после всех этих событий. Я видела, как участковый подкладывал тебе клещи. Он возился около твоей машины, я решила, что так и нужно. Он ведь служитель закона. Но теперь я понимаю, что он делал на самом деле.

— Вот как? И когда ты это видела? — поинтересовался я.

— Два дня назад. Тебе поможет это, дорогой?

— Думаю да. Кстати, у меня есть фотография, где заснят багажник машины Лесного, там лежат клещи и мохнатые тапочки, из шерсти яка, — сообщил я деловито. — Думаю, участковый воспроизводил ими следы люпана. Чего я пока не могу понять, кто мог бегать в этой шкуре и пугать жителей. Лесной не годится для этого. Слишком грузный. Этот тип должен резво бегать, прыгать. Видимо, молодой парень, — добавил я, бросая незаметные взгляды на Дарси, но она почему-то совершенно не среагировала на мои слова. Будто ушла в себя. — Дарси, ты меня слышишь? — попытался я привлечь к себе внимание.

Дарси вздрогнула и, бросив на меня странный взгляд, проговорила быстро:

— Да-да, дорогой, я с тобой согласна. Извини, у меня болит голова, пойду приму лекарство и полежу. Ты не возражаешь?

— Нет.

— Олежек, может быть тебе съездить за билетами прямо сейчас? — вдруг предложила она.

— Я могу по интернету заказать, — возразил я.

— Я думаю, будет лучше, если ты съездишь, — настойчиво повторила она.

Улики хочет спрятать. Ничего не получится, дорогая моя.

— Хорошо, я съезжу, — бодро сказал я, поцеловал ее в щечку, сбежал по лестнице и сел в машину.

Я отъехал на достаточно большое расстояние, чтобы Дарси успела начать свою деятельность. Я представил, как она лихорадочно пытается уничтожить улики. Но почему-то не ощутил злорадства, наоборот, в душе возникла жалость. Я остановил машину и задумался. В сущности, участие Дарси в этом деле было незначительно. Да, она знала о преступлениях, ну и что? Хотя. Может быть, мне не все известно. Я развернулся и направился к особняку. Вбежал в прихожую и крикнул:

— Дорогая, я забыл бумажник.

В ответ я услышал мертвую тишину. Я поднялся по лестнице в гостиную, увидел на столе большой чемодан и белый конверт. Мне это совсем не понравилось. На конверте я прочел: «Для Олега Верстовского. Лично». Я открыл чемодан, и, совершенно не удивившись, обнаружил мохнатую шкуру, с длинной пастью волка-оборотня, и кривыми когтями. В стеклянные глаза были встроены лампочки, которые загорались, создавая впечатление адского пламени. Я сунул конверт в карман и уселся на диванчик рядом.

— Вы не знаете, где Дарси? Она уехала? — спросил я проходившую мимо горничную.

— Нет, Олег Янович, — как всегда, сильно шепелявя, ответила она. — Она в своей спальне.

В спальне? Что она там может делать? Сердце сжалось от нехорошего предчувствия. Я пошел вначале медленно, потом все быстрее и быстрее, в конце концов, я стремительно бежал, перепрыгивая несколько ступенек. Дверь была заперта, я начал колотить, звать Дарси. Выбил дверь. Она лежала на кровати, бледная как мел. У меня впервые в жизни задрожали руки. Я бросился к ней, потряс за плечи. Попытался нащупать пульс. Приложил ухо к груди и где-то в глубине услышал чуть заметный стук. Вокруг кровати я заметил рассыпанные пустые коробочки, очень много белых коробочек с красно-синей полосой. Когда она успела все выпить?! Я схватил одну из них, завернул Дарси в одеяло, кинулся к машине. Я мчался так, будто за мной гналась стая чертей или сам прародитель зла преследовал меня. Летел, не обращая внимания на светофоры, дорожные знаки. Я буду ждать двадцать лет, тридцать лет, всю жизнь. Только не умирай, малышка, не умирай. Пожалуйста.

Я ворвался в ту же самую больницу, где лежал после нападения. С Дарси на руках бросился к проходящему мимо мужчине в белом халате. Он отпрянул, будто увидел дьявола. И на его лице появился нескрываемый ужас.

— Моей жене плохо! — крикнул я. — Помогите. Быстро.

Если врач замешкался бы на секунду, я точно пристрелил бы его. Но он засуетился, вызвал других, и Дарси увезли на каталке. В последнюю секунду я успел сунуть в руки медсестре коробочку из-под лекарства, с помощью которого малышка хотела свести счеты с жизнью. Я садился на кожаный диванчик, вскакивал, мерил прихожую шагами. Посетители шарахались от меня, как от чумного, прячась по углам. Я мстительно обдумывал, как убью этих двух мерзавцев — Лесного и Гришаева. Застрелю. Или перережу горло. А трупы закопаю на кладбище домашних животных. Время тянулось невыносимо долго, изматывая меня все сильнее. Я вдруг совершенно ясно осознал, если мое рыжеволосое солнышко погаснет, жизнь потеряет всякий смысл. Я уничтожу тех, кто виноват в этой гнусной истории и застрелюсь. Когда скрипнула дверь, ведущая в коридор реанимации, мне показалось, у меня остановится сердце. Я резко обернулся и со страхом попытался по выражению лица врача понять, что с Дарси. Издалека он улыбнулся мне и сказал:

— Все в порядке, не волнуйтесь. Ваша жена пришла в себя. Вы успели вовремя ее привезти.

В два прыжка я оказался рядом, испугав его до полусмерти.

— Я могу ее увидеть? — быстро спросил я.

— Да-да, конечно, — побледнев, как полотно, пробормотал он, отстранившись. — Только, не волнуйте ее, — крикнул он мне вслед.

Я распахнул дверь. Дарси лежала расслабленно на кровати, обвитая датчиками. Ее смертельно бледное лицо сливалась с белой подушкой. Она открыла глаза и печально взглянула на меня.

— Зачем ты меня спас, Олег? — спросила она еле слышно, одними губами.

— Потому что я тебя люблю, — ответил я, присев рядом. — Я не смогу жить без тебя.

— Ты прочел письмо?

— Нет. Но я все знаю, милая. Я буду тебя ждать, двадцать лет, тридцать лет, хоть всю жизнь, — сжав ее руку и нежно поцеловав, сказал я.

— Не надо, — отвернувшись к стене, произнесла она, и я заметил дорожки слез, побежавших по ее щекам. — Ты такой хороший, Олежек. Добрый. Сильный. Почему я не встретила тебя раньше.

— Какая разница? Мы встретились сейчас. И все будет хорошо. Если понадобится, я пристрелю Лесного и Гришаева. И никто не узнает.

Она повернула ко мне заплаканное лицо и слабо улыбнулась.


* * *

На следствии Лесной и Гришаев старались все свалить друг на друга. И оба пытались оклеветать Дарси, заставить поверить, что она была мозговым центром их шайки. На самом деле она только искала сведения о тех мерзавцах, которых потом шантажировали Гришаев и участковый. А все началось с кузины Сони. Они с Дарси были очень хорошими подругами. Соня обожала домашних животных, поэтому в особняке жило не меньше дюжины кошечек, собачек, хомячков, попугайчиков. И горько рыдала всякий раз, когда теряла одного из своих любимцев, для которых и было сооружено кладбище. Очень добрая, милая девушка. Головлев соблазнил Соню. Когда она забеременела, он испугался, уговорил сделать аборт, практически убил ее. И вышел сухим из воды. Дарси очень переживала. Этим воспользовался Лесной. Увидев картинки, которые рисовала Дарси, он предложил создать образ кровожадного зверя, который будет мстить негодяям. Дарси сочинила рассказы, сделала рисунки. Очень убедительные.


Бывший участковый пытался доказать, что он только маскировал следы, а семь убийств совершил Рындин. Хотя несостоявшийся муж Дарси всего-навсего бегал по крышам в мохнатой шкуре с горящими лампочками вместо глаз. Но поскольку убийство Рындина было идентично всем остальным, Лесному дали двадцать пять лет. Гришаеву за мошенничество и шантаж — двенадцать. Дарси, из-за глубокого раскаянья и сотрудничества со следствием, получила три года. Условно. В сущности, больше ей все равно бы не дали. Гришаев лишь запугивал ее. Мы поженились, и на деньги ее отца, которых оказалось в четыре раза меньше, чем сказал лейтенант (дядя Дарси постарался), купили маленький домик. За серию очерков я получил, наконец-то, журналистскую премию «Золотое перо». Но это не идет, ни в какое сравнение с тем, какой приз я получил, благодаря поездке в Драконовск! Я не могу сказать, будет ли у меня столько же детей, сколько у Толика, но то, что я буду любить их не меньше, чем он своих. Это точно.

Долина гоблинов

1

Я шёл к Крокодилу с намерением попросить у него отпуск. Я жаждал отдохнуть вместе с Дарси. Просто отдохнуть. Черт возьми, если бы я знал, в какую опасную историю я вляпаюсь из-за моего легкомысленного желания! Собственно говоря, а чего я хотел? Если столько лет занимаешься чертовщиной, не стоит удивляться, когда бесовская мерзость, в конце концов, начнёт строить тебе козни. Я вошёл в кабинет, не спрашивая разрешения, вальяжно развалился в кресле, и как можно уверенней сказал:

— Мне нужно две недели.

— Отлично, — сказал он, явно не слыша меня, не отрываясь от просмотра гранок. — Вот, новая тема для тебя, — добавил он, бросая передо мной файл с вырезками из какой-то провинциальной газетёнки. — Можешь отправляться завтра.

— Ты не понял, я собираюсь попросить две недели отпуска, — пояснил я спокойно.

Он удосужился поднять на меня глаза, в которых отразилось такое изумление, будто я сидел перед ним совершенно голый.

— С чего это вдруг? — пробурчал он недовольно.

— Хочу отдохнуть вместе с женой.

Он начал перебирать на столе бумаги и ворчать себе под нос ругательства, из которых я смог уяснить его глубокую мысль, что закоренелым холостяком я нравился ему гораздо больше.

— Можешь съездить в Сочи, — предложил Крокодил, наконец.

— Зачем? Из-за этой дурацкой парочки братьев-вампиров? Я же сказал — хочу отдохнуть. С женой.

Он бросил раздражённо на стол гранки, откинулся в кресле и стал изучать меня с нескрываемой гадливостью, будто я — дохлый таракан, завалившийся в ящик его стола. Через пару минут, он вновь углубился в чтение материалов и пробурчал себе под нос:

— Ладно. Езжай. Смотри только не пожалей об этом.


Мы отправились с Дарси на поезде. Как оказалась, малышка ужасно боится летать самолётом. С удобством расположились в купе на двоих. Прикрыв глаза, я представил с удовольствием, как замечательно мы проведём эти две недели вдвоём. Нам никто не будет мешать. Дарси достала из корзинки чудесные пирожки и выложила на столик. Нет, это совершенно немыслимо! Я ведь просил не брать с собой еду! Дарси великолепно готовит. Это приятное дополнение к её красоте и таланту художницы, оборачивается мне боком. Я люблю вкусно поесть, особенно после столько лет холостяцкой жизни, когда я мог побаловать себя лишь яичницей и пельменями. Но я стараюсь держать себя в форме. С отвислым брюхом не сильно-то побегаешь за ведьмами и призраками.

— Малыш, я же просил не брать… — проворчал я, пытаясь сделать вид, что рассержен.

Она улыбнулась, развернула полотенце и сказала:

— Эти с яблоками, эти — с капустой. Можешь не есть. Я тебя не заставляю.

Могу не есть? Каким образом? Разве я могу удержаться? Это выше моих сил! Я схватил самый румяный, с хрустящей корочкой пирожок и мгновенно проглотил.

— Не торопись, дорогой. Подавишься, — деликатно произнесла Дарси, наблюдая за моими нетерпеливыми движениями.

Когда столик опустел, я с ужасом представил, что Дарси выложит ещё столько же. Но она поняла, что мне хватит. Я вышел в тамбур с желанием выкурить сигарету-другую. И чуть не столкнулся с дамой в чёрном. Эта тётка нас преследует. С самого вокзала. Я тащил чемоданы, но цепким взглядом репортёра углядел тощую бабу в гипюровых, поражающих воображение невообразимостью, кружевах. Ненавижу чёрный цвет и кружева. Это вызывает во мне холодное бешенство. Теперь, куда бы я ни шёл, постоянно натыкался на эту особу в старинной шляпке с вуалью. Можете себе представить? Тощая, сгорбленная тётка, похожая на оглоблю в длинном платье и занавеской на лице?! Я не мог видеть её глаза, но казалось, она злобно сверлила меня взглядом, будто своим существованием на этом свете, я отравлял ей жизнь. Я терпеть не могу таких людей. С детства.


В шестнадцать лет я влюбился в самую красивую девочку нашего класса. Я долго её преследовал. Она не обращала на меня никакого внимания. Я мучительно страдал, хотя понимал в глубине души, у меня нет ни малейшего шанса завоевать её сердце. И другие части тела. Пока в один прекрасный момент не вернулся из лагеря, где работал вожатым и увидел своё отражение в зеркале. За лето я возмужал, вымахал под два метра, раздался в плечах, с физиономии исчезли мерзкие прыщи. Я стал уверенным в себе парнем, для которого затащить в постель любую особу женского пола не стоит никаких проблем. Девочка с экзотическим именем Милица была безумно хороша собой, чёрная грива до пояса, огромные серые глазищи, чувственный рот, великолепная фигура, длинные, точенные ножки, упругая девичья грудь рвалась из блузки наружу, и с нетерпением ожидала моих ласк. Мечта. Она сдалась не сразу. Ломалась, кокетничала, делала вид, что недоступная дива. На фоне всех остальных её подружек, ставших к этому времени половыми тряпками, об которые все пацаны вытирали ноги, её поведение выглядело очень возбуждающе. Наконец, она поддалась моему нахальству и мужскому обаянию. Мы ехали в автобусе, в конце, с удобством расположившись на высоком заднем сиденье. И, конечно, целовались. От этого чертовски приятного занятия нас отвлекло ворчанье старой бабки, которая вдруг возникла рядом, как приведение. Мелкая старушенция в Черном несуразном балахоне требовала, чтобы мы уступили место. Я обвёл глазами наполовину пустой автобус и вернулся к исследованию губ Милицы.


Бабка, недовольная своим пребыванием на этом свете, начала громко буянить, молодёжь-де пошла мерзкая, не уважает старость, не ценит старшее поколение. Насколько помню, фраза о том, что молодое поколение не уважает и не ценит старших, выбита на основании пирамид. Можете съездить в Египет и убедиться. В конце концов, я мягко посоветовал бабульке приземлиться на любое из свободных мест, коих наблюдалось видимо-невидимо. На что она ещё громче заорала, что мы-де сидим на местах, предназначенных для инвалидов. Я внимательно осмотрел бабку и не заметил никаких отклонений от нормы, за исключением длинного, тонкого носа, который заканчивался крючком и делал её похожей на бабу-ягу. В итоге я послал её. Она побагровела, на сморщенной физиономии отразилась дикая злоба и ненависть. Потрясая сучковатой палкой, она заорала, что проклинает меня на веки вечные, и гореть мне в аду. Я рассмеялся в ответ. Но сделал это я совершенно напрасно. На следующий день я получил пару по литературе. Моему любимому предмету! Это ставило жирный крест на моей карьере журналиста. Милица бросила меня, поменяв на мужика раза в три старше, зато с пухлым бумажником. Снедаемый тоской и чёрной меланхолией, я таскался по квартире взад и вперёд, обдумывая метод, который помог бы мне отправиться на тот свет. Прямиком в ад, как того и хотела мерзкая старушенция. Мне удалось чудом выжить, исправить пару. И вычеркнуть из жизни девушек, подобных Милице. Увидев её в огромном, чёрном «Лендровере» с новым хахалем, я со злорадством вспомнил байку о том, чем меньше у мужика то самое место, тем больше машину он покупает. Надо ли говорить, когда у меня появились деньги, я купил маленький, юркий «пони» Форд «Мустанг» кабриолет? Я обожаю спортивные машины. Но встреча с чёрной гадиной оставила глубокий след в моей душе. Вернее её проклятье. Уверен, она была ведьмой. Борьбой с представителями этого мерзкого племени я занимаюсь последние семь лет.


Я курил в тамбуре, бездумно наблюдая за мелькавшими за окном деревьями, которые сменялись на маленькие, аккуратные деревянные домики, зеленеющие поля. Под мерный перестук колёс мне хорошо думалось. Странный утробный голос, ни мужской, ни женский оторвал меня от приятных мыслей.

— Молодой человек, извините. Вы — молодожёны?

Обернувшись, я с отвращением заметил ту самую гипюровую тётку-оглоблю. Именно ей принадлежал этот мерзкий, ни с чем не сравнимый голос, будто ветер воет в трубе, или медленно проводят железом по оконному стеклу.

— Нет, — коротко ответил я, не удосуживаясь пояснить, как долго мы женаты.

— А ваша жена не беременна? — задала она следующий, ещё более неуместный и, я бы сказал, идиотский вопрос.

Я опешил от наглости этой дамы, и уже собирался дать понять, куда она может идти со своими расспросами. Но вдруг отчётливо вспомнил о чёрной ведьме, которая чуть не отправила меня своим проклятьем на тот свет.

— Нет, она пока не беременна, — как можно вежливей ответил я.

— Вы уверены? — настаивала она.

— Я бы знал об этом, — стараясь держать себя в руках, холодно проронил я.

Сквозь тюлевую занавеску в чёрных мушках я заметил разочарование во взгляде странной особы. Она медленно развернулась и выплыла из тамбура, дверь хлопнула, и я помотал головой, чтобы избавиться от видения тёмных, буравящих меня глаз.


Я вернулся в купе, Дарси прикорнув на полке, спала. Я сел рядом, погладил её по волосам, прикоснулся губами к щеке. Она открыла чудесные глазки, которые будто осветили купе мерцающим светом, и улыбнулась. Это наполнила мою душу тёплым, радостным ощущением счастья. Я наклонился и начал дарить поцелуи каждой частице её бархатной, нежной кожи. Она обняла меня за шею, отдаваясь моим ласкам. Мы действительно производим впечатление молодожёнов. Я начал расстёгивать брюки, как вдруг дверь купе со скрипом отъехала, и будто мерзкое карканье воронья, послышался раздражающий своей неуместностью голос:

— Через полчаса пребываем в Нилбог.

Я резко обернулся, но дверь захлопнулась, и я не смог понять, какая зараза посмела нарушить наше уединение. Я был уверен, что закрывал замок! Я выглянул в коридор. Никого! Эта сволочь, которая решила нас разыграть, спряталась! Я ворвался в купе проводницы. Подняв на меня осоловелые глазки, она угрюмо спросила:

— Чего надо?

— Это вы объявляли следующую станцию? Нилбог? — воскликнул я.

— Чего? — переспросила она, изумлённо оглядывая меня. — Не мешайте работать, гражданин, — произнесла она грубо.

«Работа» заключалась в том, что напротив проводницы сидел молодой человек смазливой внешности, с чёрными тонкими усиками и масляными взглядом близко посаженных полупьяных глаз. Я прервал их милую беседу. Закрыв дверь, я покачал головой и вернулся в купе. Желание исчезло. А у кого оно не исчезнет? Затолкав во внутренний карман пиджака бумажник и документы, я улёгся на полку. Я задремал, и очнулся, чуть не свалившись вниз, когда поезд резко затормозил. Автоматически я бросил взгляд на полку рядом. Дарси не было! Откуда-то из подсознания выплыло тревожное ощущение приближающейся беды. Я вышел в коридор, подошёл к туалету, подёргал за ручку. Дверь отворилась. Пусто. Развернувшись, я наткнулся на гипюровое чучело.

— Ваша жена вышла на остановке, — проскрипела дама в Черном.

Я замер, пытаясь рассмотреть выражение её лица. Шутит она или говорит серьёзно? Мне показалось, под вуалью я увижу череп со сверкающими адским огнём пустыми глазницами. И услышу дьявольский хохот нечистой силы. В голове вертелась моя любимая фраза, придуманная актёром советской школы Борисом Новиковым: «загремим под фанфары». Я бросился к окну, поднял, и, высунувшись по пояс наружу, попытался в темноте разглядеть тонкую фигурку, укрытую рыжими кудрями. Но ничего не увидел, солнце давно село. Луна пряталась в рванных, тяжёлых облаках. Тусклые фонари, освещая круг диаметром в полметра, только мешали. В один прыжок я оказался у стоп-крана, рванул ручку. Поезд резко встал, будто ударившись о препятствие, чуть не сбросив меня на пол. Послышался шум, разбуженные люди закричали, заголосили, поток матерных ругательств выплеснулся наружу. Я заколотил в дверь купе проводницы. Увидев её на пороге, я заорал:

— Открывай дверь, курица!

Ошалело взглянув на меня, она пробурчала:

— Не положено!

Я метнулся в купе, вытащил револьвер. Она взвилась и завизжала:

— Гражданин, не хулиганьте! Милицию вызову!

— Открывай, — медленно, по слогам, проговорил я, демонстративно взведя курок.

Проводница затряслась мелкой дрожью и кинулась в тамбур. Я вылетел наружу, поскользнувшись на ступеньке, кубарем скатился вниз, ударившись о какую-то корягу, ободрав ладони до крови. Вскочив на ноги, я бросился по узкой тропке, идущей вдоль полотна. Назад, туда, где могла быть Дарси. Бежал, не разбирая дороги, ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду, разрывая в клочья. Безумное отчаянье охватило меня, ноги начали подкашиваться, пару раз я спланировал вниз носом. Но мгновенно вскочив, вновь понёсся вперёд. Мимо пролетали поезда, оглушая меня гудками. Перед глазами вспыхивали мерцающие голубым светом глаза Дарси, я пытался догнать видение, ускользающее от меня в ночной тьме.

2

Передо мной выросла платформа. Я влетел на неё. И остановился, как вкопанный. Никого. Я не выдержал и затрясся нервным, дурацким смехом. Все выглядело невероятно комично и глупо. Эта мерзкая гадина под вуалью обманула меня. Я выскочил из поезда, решив, что Дарси действительно вышла на станции. А теперь она одна, без документов, денег! И главное, без меня! Я огляделся по сторонам. Забытый богом полустанок. Вряд ли здесь когда-нибудь останавливались поезда. Пара столбов по краям платформы с фонарями, дающими призрачный, тусклый свет. Под навесом возвышалось тёмное, каменное сооружение с окнами, заколоченными досками. Я подошёл ближе. Над входом при свете маленькой лампочки под жестяным абажуром я разглядел остатки названия: «Белое эхо». Буквы отвалились, зелёной краской из пульверизатора кто-то нанёс другую надпись: «Нилбог». Я прошёлся медленно по платформе, пытаясь отыскать место, чтобы отдохнуть. Только сейчас я ощутил, как зверски устал. Мимо пролетел поезд, с ярко освещёнными окнами. Там кипела жизнь. Люди занимались своими делами. Счастливые. Я дотащился до середины платформы, где с трудом разглядел маленькую скамейку под навесом. Сделал шаг, как вдруг тень в глубине скамейки выпрямилась и бросилась ко мне с криком:

— Олег!

Я попал в объятья Дарси. Она ринулась обнимать меня с таким отчаяньем, будто я вернулся с фронта. Живой.

— Боже, ты весь в крови, — прошептала она.

Я не замечал, как ободрал руки, лицо. Дарси достала платок, стала вытирать мне лицо. Я отнял её руки и задал вопрос, который должен был задать. Я не хотел ругать малышку, упрекать её. Просто хотел понять.

— Дарси, зачем ты здесь сошла?

Она вдруг мелко задрожала, сжалась в комок, будто я ударил её. При свете показавшейся из-за облаков луны я увидел дорожки слез на её щеках. Черт, надо же быть таким болваном! Я прижал её к себе и начал гладить по спине, целовать. Мы сели на скамейку, я снял свой разодранный пиджак, надел ей на плечи. Она выбежала из поезда в одном домашнем платье, в котором легла спать.

— Эта женщина. В чёрном платье с кружевами. Она сказала, что ты вышел на станции, и ждёшь меня, — услышал я запинающийся голос Дарси.

Я совершенно не удивился. Эта мерзкая тётка недаром пёрлась за нами с самого вокзала. Зачем ей это понадобилось? Ограбить нас? Ну да, в купе остался мой ноутбук, вещи. Но зачем разыгрывать глупейшее представление, чтобы высадить на заброшенном полустанке? Не проще было подсыпать клофелин в чай?

— Почему ты ей поверила? — спросил я.

— Не знаю. Будто в полусне все делала. Знакомый голос произнёс: «Дарси, ваш муж ждёт на платформе. Быстро собирайтесь». Я вышла как лунатик, спустилась по ступенькам.

— И кто же тебе дверь открыл? — задумчиво проронил я, вспоминая, с каким трудом мне удалось заставить проводницу открыть дверь. Мне это аукнется. Чего доброго окажусь в тюрьме, когда вернусь. За терроризм. Плевать.

— Не знаю, Олежек. Все так загадочно. Когда поезд остановился, я вышла из купе и пошла к тамбуру. Будто меня загипнотизировали. Я не видела проводницу, просто дверь была открыта. Когда я сделала шаг на платформу, в первую секунду увидела тебя. Ты стоял ко мне спиной, обернулся и помахал рукой. Но потом все исчезло.

— Ладно, черт с ним, — резюмировал я. — Перекантуемся ночь, а утром постараемся догнать поезд.

Я ощупал пиджак, надетый на Дарси. Бумажник, револьвер. Все цело. Вытащил из кармана мобильник. Никакой сети. Ничего. Ладно, черт с ним. Утром решим, что делать. Мы устроились на скамейке, рядом друг с другом. Я пытался мучительно вспомнить карту. «Белое эхо», «Белое эхо». Вертелось название в голове. С географией и топонимикой у меня всегда были проблемы. Ещё со школы. Хотя все равно я получал одни пятёрки. Изредка четыре. Учительнице географии очень нравилось вызывать меня к доске, слушать, как я вещаю про отливы и приливы, реки и моря. Даже, если я нёс потрясающую чушь, она ставила мне пятёрку. Когда вырос, всегда надеялся, в любой точке мира, смогу по GPS-приёмнику узнать, где нахожусь. И вот настал момент, когда я абсолютно не понимаю, где я. Тайна, покрытая мраком.


Я проснулся от холода. Открыл глаза и увидел перед собой разлитое в воздухе молоко. Туман скрывал все на расстоянии пары метров. Я сел на скамейке, ощутив, как болит разбитое тело, руки, ноги. Дарси спала, укрытая моим пиджаком. Так сладко, будто дома, в уютной маленькой спальне. Я подошёл к краю платформы, шпалы заросли травой, рельсы проржавели. Будто здесь вообще не проходили поезда. Никогда. К платформе почти вплотную подходил сосновый бор. Стройные, высокие деревья рвались в небо, туман постепенно рассеивался, солнечные лучи, пробиваясь сквозь хвою, рассыпали весёлых зайчиков. Справа платформы я заметил просёлочную дорогу. Довольно широкая тропа, разделённая на две колеи, заросла посредине травой. Изгибаясь змейкой, она уходила куда-то вдаль, прячась в зелени. Мне даже показалось, что недавно кто-то здесь проехал на машине. Следы шин были достаточно свежие. Я вернулся к Дарси. Она уже проснулась и с удовольствием потягивалась.

— С добрым утром, малыш, — сказал я. — Как спалось?

Она радостно улыбнулась, как делают дети, не знающие забот и страхов.

— С добром утром, Олежек, — воскликнула она, и звонко рассмеялась серебристым смехом.

Я сел рядом, прижал к себе и бодро предложил:

— Ну что, погуляем?

Она удивлённо посмотрела на меня.

— Здесь рядом дорога есть, — объяснил я. — По ней кто-то совсем недавно проехал. Может быть, выйдем куда-нибудь к цивилизации. Догоним поезд.

Я понимал, что говорю глупости. Мой отпуск пропал. Догнать поезд мы не сможем. Мы сошли с платформы, и пошли по дороге. Кричала странная птица, ей ответил громкий, звонкий перестук дятла. Я вдыхал воздух полной грудью. Обожаю запах смолы, хвои, свежей травы. Мне показалось, что мы одни на всем белом свете. Как Адам и Ева, бредём неведомо куда по лесной тропке, ведущей в никуда. Торжественно, будто трубы органа рвались в небо стройные ряды сосен, пронизанные солнечным светом. Тревоги и заботы ушли на задний план. Мне полегчало на душе. Дорогу преградила мелкая речушка в каменистых берегах, через неё был перекинут деревянный мостик с резными перилами. Это обрадовало меня. Значит, неподалёку все-таки есть люди. Сосны сменились на смешанный, более густой лес. По краям дорога заросла низким кустарником. Краем глаза я вдруг заметил какое-то движение. Я ничего не успел разглядеть, лишь ощутил, как по лесу промчался кто-то большой и тяжёлый. Дарси испуганно прижалась ко мне.

— Ты чего, котёнок? — спросил я, улыбнувшись.

— Ты не слышал? Кто-то пробежал по лесу?

— Ну, пробежал и что?

— А вдруг это дикий зверь бросится на нас? — чуть запинаясь, спросила Дарси.

Я обнял её и объяснил:

— Любой дикий зверь человека боится. И всегда дорогу уступит. Ну, если только мы ему не помешаем. Чем-то. Не волнуйся. Ни медведь, ни волк.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Дарси, немного успокоившись.

— Дед рассказывал.

Я сам не очень в это верил. Но хотел подбодрить крошку. Спустя четверть часа лес начал редеть. Перед нами в холмистой долине раскинулась небольшая деревушка из каменных домиков с остроконечными крышами, выкрашенных одинаковой болотной краской.

— Ну, вот видишь, вышли к людям, наконец, — сказал я.

Тропа, пересеклась с булыжной мостовой, огибавшей деревеньку по периметру. Мы подошли к одному из домиков. Во дворе копалась женщина в платье серого, блеклого цвета с надетым сверху коричневым жилетом, что смотрелось совершенно по-идиотски.

— Не подскажите, как добраться до райцентра? — спросил я.

Женщина обернулась, я с отвращением увидел сморщенное лицо серо-зелёного цвета, тонкий, длинный нос, торчащий посредине. Поджав тонкие, будто прорезь для монет, губы, она равнодушно рассматривала нас. Её глаза перебегали с меня на Дарси, потом она отвернулась и вновь углубилась в свою работу.

— Не знаю, — буркнула она нам в спины, когда мы отошли от забора. — Здесь до райцентра пара тыщ вёрст. А то и больше.

Мы прошлись по главной улице деревеньки, куда выходили одинаково выкрашенные в болотный цвет заборчики, за которыми виднелись похожие друг на друга, как близнецы-братья, дома. Не сказал бы, что здесь кипела жизнь. Впрочем, по России масса вымирающих городов и деревень, населённых лишь старухами. Я заметил нечто похожее на бар или кафе. И ощутил, как проголодался.

— Перекусим? — предложил я.

Дарси слабо кивнула. Она плохо выглядела, прогулка по лесу почему-то лишила сил. Я обнял её и, заботливо поддерживая, повёл к входу в точку общепита. Скрипнула дверь. Внутри пахло старым деревом, пылью. Сквозь узкие, давно немытые окошки пробивался тусклый свет. После яркого, солнечного утра я ослеп и не сразу разглядел за стойкой хозяина в просторной рубахе, старомодном, коричневом жилете и ярко-красном остроконечном колпаке. Это выглядело комично. Посадив Дарси на одно из мест, поближе к окну, я подошёл к стойке.

— Мы от поезда отстали, — сказал я. — Не подскажите, как добраться до райцентра?

Хозяин поднял на меня сморщенное, маленькое личико с торчащим, длинным носом, оглядел без всякого интереса, и ничего не ответив, углубился в исследование стакана, который тщательно вытирал. Я вытащил пару сотен из кармана и выложил на стойку.

— Что у вас можно поесть? — настойчиво спросил я.

Поганец за стойкой, не удостоив меня ответом, поставил аккуратно чистый стакан на полочку, достал другой и начал шлифовать его. Это начало действовать мне на нервы.

— Чем расплачиваться будете? — проскрипел он в ту самую секунду, когда я собирался вытащить из кармана револьвер и пристрелить его.

— Деньгами, — ответил я насмешливо.

— Я понимаю, — скривился он, бросив презрительный взгляд на купюры, выложенные мною. — Эти мы не принимаем.

Я опешил. В занюханной деревеньке, затерявшейся на просторах бывшей российской империи, не принимают российские деньги? Зажрались, что называется.

— Доллары есть. Евро. Банковская карточка. Что желаете? — саркастически предложил я.

— Мы принимаем только это, — сообщил он мрачно, и выложил на прилавок пару маленьких, жёлтых кругляков.

Монеты, грубо отчеканенные, напоминали золотые. На реверсе был изображён рыцарский щит с симметрично расположенными башенками. На аверсе — мужской профиль с большим, греческим носом и выпирающим подбородком. Жители явно заигрались в фэнтези.

— А где их взять? — задал я вполне уместный вопрос. — Обмен где-то есть у вас?

Хозяин презрительно ухмыльнулся, вытащил из моих рук монеты и бросил в стол. Я отчётливо представил, мы не выберемся отсюда никогда и прямо здесь, среди толпы равнодушных людей, сдохнем от голода.

— Это ваша жена? — вдруг услышал я голос хозяина.

Он смотрел поверх моего плеча туда, где сидела Дарси. На его лице обозначилась явная заинтересованность. Дарси, безусловно, очень красивая женщина, но в лице старика проглядывало не похоть или восхищение, а что-то другое, странное и пугающее. Автоматически я пощупал в кармане пиджака револьвер, усмехнувшись своим мыслям. Ну, убью я парочку этих сушёных грибов, а дальше что?

— Да, — коротко ответил я.

Сморчок, растянув до ушей губы в фальшивой улыбке, уже более доброжелательной спросил:

— Что будете?

— Кофе или чай и какую-нибудь еду. Мы очень проголодались, — объяснил я.

Хозяин несколько раз ударил по звонку на стойке. За его спиной возникла, как приведение, тощая баба в выцветшем полотняном платье и жилете на шнуровке.

— Магда, принеси бутерброды с сыром, яичницу и чай нашим гостям, — проронил он, кивая на меня и Дарси.

Недобро сверкнув глазами, швабра исчезла. Я устало отошёл от стойки и сел к Дарси. Делиться с ней опасениями насчёт состояния психического здоровья жителей я совсем не жаждал. Через десять минут на столе появились бутерброды и чай. И маленькая, чугунная сковородка, на которой аппетитно шипела только что приготовленная яичница. Дарси взяла бутерброд, откусив кусочек, начала вяло жевать. Я решил, что бутерброды несвежие. Я схватил другой, но откусив, понял, что они вполне съедобны.

— Малыш, что с тобой? Ты сама не своя. Не нравится еда? — спросил я.

Выражение лица Дарси меня напугало. Может быть, она простудилась ночью? Этого не хватало.

— Нравится, — ответила она тихо, её лицо вдруг приобрело оттенок нежно-оливкового цвета. — Прости, Олежек, я выйду на минутку, — произнесла она и быстро выбежала наружу.

— Ваша жена беременна? — услышал я чей-то голос.

Обернувшись, я увидел парня с лохматыми, светлыми волосами, напоминающими солому, и круглым, добродушным лицом в веснушках. Он также был комично одет, в просторную рубаху и коричневый жилет, но выглядел гораздо симпатичнее.

— Нет, — ответил я холодно, ощущая, что дурацкий вопрос начинает сводить меня с ума.

Молодой человек недоверчиво оглядел меня и бесцеремонно поинтересовался:

— А вы откуда?

— От поезда отстали, — ответил я коротко. — Не знаете, как до райцентра добраться? — решил я попытать счастья с более расположенным к беседе человеком.

— Нет. Не знаю, — равнодушно бросил он. — Здесь несколько тысяч километров до города. А транспорта у нас нет.

— А если вам что-то нужно? Еда или вещи какие-то, как же вы получаете все? — раздражённо буркнул я.

— А это, наш Хозяин обеспечивает. У него машина есть. И не одна, — добавил он хитро. — Можете к нему обратиться, — предложил мой собеседник. — Он живет в доме на острове. Пойдёте по улице вниз.

Это уже лучше. По крайней мере, председатель этого идиотского колхоза имеет транспорт. Дарси вернулась, щеки немного порозовели. Я успокоился. Оставив пару сотен на столе, мы вышли наружу. Солнце уже сильно припекало, я представил с жалостью, как трудно Дарси будет идти так далеко, когда она явно больна. Обстановка действовала на меня угнетающе. Казалось, мы попали в какой-то другой, параллельный, враждебный мир, который пытается своим равнодушием уничтожить нас. Мы поплелись по улице, вдоль низких заборчиков, за которыми виднелись аккуратно выстриженные газоны. Это место совсем не походило на российскую деревню. Скорее на провинциальный, американский городок. Я не слышал мычанья коров или кудахтаться кур. Посредине дороги не лежали толстые свиньи. Чем занимаются люди этой деревни, я совершенно не мог понять. Мы прошли полкилометра, остановились передохнуть. За спиной я вдруг услышал фырканье мотора, оглянулся. И в изумлении увидел массивный, сигарообразный автомобиль с подвешенной сбоку запаской, фарами-фонарями на высокой, плоской решётке радиатора, вертикальным лобовым стеклом, установленным прямо на капот. Машина производила впечатление транспортного средства начала века, когда легковые автомобили внешне напоминали открытые конные экипажи, недалеко уйдя от них по ходовым качествам. Водитель в кожаной куртке, защитных очках и перчатках, смерив нас взглядом, спросил:

— Это вы от поезда отстали?

— Да, — ответил я коротко, осматривая уникальную тачку, которую никогда не видел раньше живьём. Только на фотографиях.

— Садитесь. Подвезу до особняка Хозяина.

Я недоверчиво взглянул на него. Почему к нам такое внимание? Вначале нас игнорировали, теперь прислали личный автомобиль. Что-то здесь не так. Я взглянул на бледное лицо Дарси и решил, что отказываться глупо. Если нас собираются убить, то лучше бы, если это сделали побыстрее. И без мучений. Водитель распахнул дверь, элегантно отделанную кожей с окантовкой из полированного красного дерева. Я помог Дарси забраться на заднее сиденье, обтянутое белоснежной кожей, плюхнулся рядом. Мотор зафырчал, тачка мягко покатилась по булыжной мостовой. Шофёр угрюмо молчал, будто не хотел ни на миг отвлекаться от дороги. Хотя, кроме этой древней колымаги на улице никого не было видно. Ни людей, ни животных, ни любых других транспортных средств. Деревенька будто вымерла. По дороге я обдумывал, как может выглядеть Хозяин этого странного царства. Высокий, тощий, как кощей бессмертный, который над златом чахнет? Здоровенный бугай? Горбатый карлик?


Посредине озера на островке возвышался двухэтажный каменный особняк с высокой, квадратной трубой. Мы проехали по ажурному, деревянному мосту, который соединялся с островом, и въехали в аллею, по краям которой раскинулся парк, больше напоминающий буйные лесные заросли. Прямо перед домом из круглой, позеленевшей чаши бил высокий фонтан. Неплохо живут у нас в глубинке. Подумал я. Шофёр остановил машину у крыльца, и как только мы вылезли, тут же уехал. Здание, очерченное резкими, прямыми линиями, из серого камня, увенчанное высокой остроконечной крышей, производило довольно мрачное впечатление. Эркер в виде конусообразной башенки, с арочным входом. Густая зелень пышным, толстым ковром покрывала стены дома. На входной двери висела массивная, бронзовая ручка в виде гривы льва. Я постучал. Через пару минут на пороге появилась высокая, худая дама с длинным, надменным лицом, в платье до пола, и старомодном чепце. Она смерила меня ледяным взором и гнусаво спросила:

— Что вам угодно, сударь?

— Мы отстали от поезда. Не могли бы вы помочь нам добраться до райцентра. Одолжить машину, — быстро проговорил я.

— Нет, — холодно отрезала особа в чепце и захлопнула перед моим носом дверь.

У меня возникло горячее желание шарахнуть по двери со всей силы ногой, чтобы выбить ее к чёртовой матери. Я взглянул на изнурённое лицо Дарси, и вздохнул. Я не знал, что делать. Впервые в жизни! Этот мир решил сжить нас со свету! Но зачем так долго мучить для этого? Я отошёл к Дарси, прижал к себе, и поцеловал в лоб. Был бы я один, просто застрелился бы на пороге этого роскошного особняка. Или, по крайней мере, разбил бы парочку окон.

— Пойдём, милая, обратно, — произнёс я, наконец.

На глазах Дарси показались слезы. И мне тоже до жути захотелось разрыдаться от беспомощного отчаянья. За моей спиной вдруг послышался скрип открываемой двери и гнусавый женский голос прокаркал:

— Входите.

3

К нам вышел немолодой мужчина среднего роста, одетый, будто для светского раута — в безупречно сидевшем на нем темно-сером костюме-тройке. Его лицо выглядело, как обычная человеческая физиономия, а не уродливая рожа. Это меня порадовало.

— Извините нас, — проговорил он глухим, тусклым голосом. — Мы отвыкли от цивилизованных приёмов. — Софья Леопольдовна, предоставьте нашим гостям комнату, — приказал он высокой даме, которая не хотела пускать нас в дом. — Приветствую вас. Фёдор Николаевич Мамонтов-Дальский, — представился он, удостоив нас лёгким поклоном головы.

Я пожал ему руку, удивившись, как ему удаётся произносить слова, практически не размыкая губ. Но решил, это особый шик новых русских аристократов. Я смог подробно разглядеть его, и понял, что идеально прямой, греческий нос на золотой монете, которую мне показали в баре, принадлежит хозяину этого дома. Несмотря на возраст, оставивший явный след на его лице, он действительно выглядел аристократом — ясные, умные глаза, волевой рот, выступающий подбородок с ямочкой. Особенно сильное впечатление производила его царственная осанка — горделиво развёрнутые плечи, безупречно прямая спина.

— Олег Николаевич Верстовский и моя жена Дарси, — представился я, ощущая какой-то странный дискомфорт от изучающего взгляда собеседника. Он напоминал взгляд сморчка из бара. Я никак не мог понять, что он выражает. — Мы отстали от поезда. Не могли бы вы…

— Вначале, господин Верстовский, я хотел бы предложить вам и вашей жене отдохнуть в моем доме, — невежливо перебил он меня. — Потом будем говорить о делах. Проходите в гостиную, пока слуги подготовят для вас комнату.

Внутри дом производил потрясающее впечатление. Хозяин явно был не беден. Мягко говоря. Только уникальный лепной декор на потолке стоил больше, чем я зарабатываю за год, пописывая статейки для Крокодила. Из прихожей через арочный проем, который поддерживали колонны из гладкого зеленоватого камня, виднелся холл. Он разделял столовую и гостиную — просторный зал с паркетом, который великолепно смотрелся бы во дворце, лепниной на стенах и потолке, помпезной хрустальной люстрой. Вокруг журнального столика с отполированной до зеркального блеска столешницей располагался огромный диван и кресла, обшитые полосатым серо-зелёным шёлком. Всю красоту портили уродливые каменные изваяния в углах, и странные картины в роскошных, позолоченных рамах, изображающие нечто совершенно безвкусное. Я решил, что хозяин — поклонник абстракционизма, или дальтоник. Все окна наглухо закрывали портьеры — сложные сооружения из тяжёлой атласной ткани, уложенные волнами. Освещение давали только шикарные люстры, торшеры и бра на стенах. Мы с Дарси присели на диванчик. Хозяин возник в проёме, как в роскошной раме, и произнёс сакраментальное:

— Располагайтесь и чувствуйте себя, как дома!

И удалился царственной походкой. Ненавижу эти пустые, ничего не значащие слова. «Как дома». Посредине всего этого великолепия я разденусь до трусов и буду ходить с банкой пива в руках? Интересно, как на это посмотрит хозяин? Терпеть не могу фраз, которые люди произносят совершенно не задумываясь об их истинном предназначении. Вот к примеру термин, который любят использовать мои коллеги-журналисты: «в местах не столь отдалённых», понимая под этим, что человек сидит в тюрьме. Эта фраза — эвфемизм, который означал в реальности: «господин граф изволили отбыть в сортир». Когда я слышу это с высокой трибуны, куда забираются (и порой совершенно напрасно) люди моей профессии, я умираю со смеху, когда на всю страну о неком известном гражданине сообщают, что он сидит в отхожем месте. Или прилагательное «нелицеприятный». Наш брат-журналист думает, что учиться грамоте совершенно не обязательно, как слышу, так и пишу. И считают, раз нелицеприятно так похоже на неприятно, это одно и то же. На самом деле, «нелицеприятный» означает нейтральный, беспристрастный.


В Дарси взыграл инстинкт художницы, она решила осмотреть коллекцию хозяина. Я испугался, её лицо опять приобрело оттенок свежей, весенней травки. Оказавшись рядом, я вздохнул с облегчением. Крошка чувствовала себя отлично, этот поганый отсвет дал колорит, в котором были написаны все картины со сценами жизни странных зелёных существ, с морщинистыми лицами, большими носами и вытянутыми, узкими глазами, похожими на кошачьи. Я ощутил себя круглым болваном! Вот, что значит уехать в отпуск и отключить мозги! Уроды на картинках были гоблинами. А Нилбог — это «гоблин». Только наоборот. Фантазия жителей, так назвавших свою деревушку, меня умилила. Я посетовал, что у меня нет ни ноутбука, ни Интернета. Безумно хотелось узнать побольше об этих существах.

— Какая гадость, Олег, — произнесла Дарси с отвращением, усаживаясь на диванчик. — Ни вкуса, ни чувства меры. Зачем изображать подобных омерзительных существ?

— Это точно, — согласился я. — Но там были и симпатичные.

— Нет, Олежек, они ещё хуже. Присмотрись. Фея с лапами лягушки. Или с длинным хвостом змеи. А эти мерзкие идолы? В таких изумительно выполненных интерьерах поместить тошнотворные, безвкусно сделанные вещи, — с досадой произнесла Дарси.

— У каждого свои недостатки, — устало ответил я своей любимой фразой.

К нам присоединился новый персонаж — тощая старушенция в тёмном платье и накидке. Я удивился, как она умудряется переставлять ноги.

— Комната готова, — сказала она вполне уверенным и твёрдым голосом, несмотря на морщинистое лицо и сгорбленную спину. — Прошу вас, господа.

Мы последовали за ней по эллипсоидной с ажурными, чугунными перилами лестнице, которая будто торнадо ввинчивалась в потолок. Стены коридора второго этажа были обтянуты шёлком болотного цвета с геральдическим рисунком — рыцарским щитом и башенками. Я вошёл в комнату, отведённую нам, и обалдел. Судя по растерянному лицу Дарси она испытала похожие чувства. Просторная комната, на декоративном паркете красовалась огромная кровать со спинкой резного дерева. Не просто резьба по дереву, а нечто совершенно невообразимое — сверху тетивы лука присобачили плоскую раковину моллюска, а квадратные столбики венчали чаши Грааля! Под стать кровати была тумбочка красного дерева с изящными бронзовыми ручками. У окна — высокий комод. Напротив — гардероб до потолка. Старушка божий одуванчик быстро проскользнула к окну, открыла ящики и узловатыми, как засохшие сучки, пальцами начала довольно ловко перебирать содержимое, объясняя, что где лежит. Когда она, наконец, покинула нас (в прямом смысле) я сам открыл ящики и присвистнул от изумления. Такого пиршества я не видел — несколько атласных пижам разного цвета, пеньюары, халаты, ночные рубашки для Дарси. Я подумал, когда вернёмся, обязательно куплю нам такие же. Я собрался примерить пижаму кремового цвета, чтобы проверить, стану ли я похож на настоящего аристократа, но Дарси с мягким укором остановила меня:

— Милый, прими душ вначале.

На самом интересном месте моя жёнушка указывает на мой главный недостаток. Я бросил пижаму и уселся на кровати, демонстративно сложив руки на груди. Не то, что я не люблю мыться. Просто тратить время на эти глупости мне всегда жаль. Заниматься любовью в ванне я тоже не люблю. Экстремальный секс не для меня. Поэтому я терпеливо ждал, когда Дарси выйдет и я смогу принять ванну. Дарси выглянула из двери и, бросив игривый взгляд, проговорила:

— Зайчик, там для тебя место тоже есть.

Я отрицательно покачал головой. Тогда она объяснила уже серьёзно:

— Там две ванны. Не трать время.

Я поплёлся мыться. И испытал настоящий шок, увидев отделанную мрамором и ониксом комнату, две ванны, душевую. Все это разделялось полупрозрачными стеклянными перегородками. Умеют жить люди! Шик. Горбатишься, горбатишься, а имеешь — ноль без палочки. Если бы не наследство Дарси, я бы продолжал жить в маленькой занюханной «хрущобе», которая досталась мне от бабушки. Над ванной из мрамора находилось мозаичное панно. Если бы оно изображало обнажённых прелестниц. Фигушки. Там опять торчали мерзкие рожи троллей. Я не помню разницы между троллями и гоблинами, по-моему, один черт. Хозяин явно питал к ним нежные чувства. Над ванной возвышалось два, стилизованных под старину, золотых крана — отдельно для холодной воды, отдельно — для горячей. Именно золотых, а не позолоченных. В этом я хорошо разбираюсь. Почему при таком богатстве хозяин не захотел установить примитивный смеситель? Корчит из себя британского аристократа. Подумал я и сразу поймал себя на стыдливой мысли, что дико завидую. Я бы многое отдал, чтобы иметь подобный домик.


Когда я вернулся в спальню, Дарси, облачённая в воздушный пеньюар небесно-голубого цвета (под цвет её чудесных глаз!) ждала меня. Я натянул на себя атласную пижаму и взглянул в огромное зеркало в старинной раме, висевшее над камином. Парового отопления в доме тоже не оказалось. Дарси подошла ко мне, прижалась сзади и прошептала:

— Мы так хорошо смотримся вместе. Правда?

Я понял, чего она хочет. Взял её на руки и отнёс на кровать. После стольких волнений и переживаний мы, наконец, остались наедине в прекрасном доме, где нам никто не помешает насладиться друг другом. Жена — прочитанная книга? Ничего подобного! Так говорят те, кто читает второпях, игнорируя самые важные детали.


Мы лежали рядом, отдыхая от любовной борьбы. Дарси вдруг взяла мою руку и положила на свой животик.

— Чувствуешь? — спросила она с загадочной улыбкой.

Я сел на кровати, ощущая подступившее к горлу раздражение. Все вокруг твердили об этом, а я, как слепой дурак, игнорировал.

— Дарси, почему ты мне раньше не сказала об этом? — спросил я сухо.

Она промолчала, повернулась к стене. Обиделась.

— Я хотела сделать тебе сюрприз. Думала, приедем на место и я тебе скажу, — пояснила она глухо. — Вижу, ты совсем не рад.

Я наклонился на ней, нежно поцеловал, прижал к себе, пытаясь извиниться.

— Малыш, дело не в этом. Я очень рад. Но пойми, если бы ты сказала раньше, мы бы не поехали. Не очутились в этом странном месте.

— Что ты имеешь в виду? — удивилась она. — Причём тут это место? Чем тебе здесь плохо?

Да. Попал так попал. Вокруг кошмарные личности, которым почему-то позарез нужна моя беременная жена, а я даже не знаю, как ей об этом сказать.

— Ты себя плохо чувствуешь, — я попытался увести разговор в сторону. — Здесь трудно найти медицинскую помощь.

Дарси улыбнулась.

— Зайчик, ты такой наивный. Я же не собираюсь прямо здесь рожать, — сказала она. — Ну, немного тошнит по утрам. Это обычное дело. В этом нет ничего страшного. Не беспокойся.

Разглядывая живописное панно на потолке, она спросила:

— Кого ты хочешь — мальчика или девочку?

— Мальчика, — быстро ответил я.

— Почему?

— Вертолёт хочу радиоуправляемый, — ответил я фразой из моего любимого анекдота.

Дарси изумлённо взглянула на меня, не понимая моего тупого юмора. Я объяснил:

— Шутка. С мальчиком будем всякие модели запускать, вертолёты, самолёты. И железную дорогу!

Дарси звонко рассмеялась, будто разом зазвенело тысячи маленьких колокольчиков.

— Вернёмся, я тебе подарю большую железную дорогу. С домиками, мостиками. Будешь в неё играть. Раз не наигрался в детстве. Ах ты мой маленький, — начала обидно сюсюкать Дарси.

— У меня в детстве не было железной дороги, — проворчал я. — Я очень хотел иметь.

В дверь постучали, мы услышали голос надменной дамы:

— Господа, просим вас спуститься к обеду.

Я надеялся, что хозяин присоединиться к нам. Но в элегантной столовой мы обедали только вместе с Дарси. Хотя еды хватило бы на роту солдат. Впрочем, нет. Солдат так никто бы не стал кормить. Салат с беконом, сыром, и кедровыми орехами, авокадо с креветками, консоме с цыплёнком, шашлык из баранины, фаршированные кальмары, запеканка из лосося с грибами, фруктовый салат из груш, апельсинов и клубники. Будто нас откармливают людоеды для своего пиршества. Промелькнула у меня мысль, которую я тут же отогнал. Все это подавалось молчаливыми слугами на великолепном, тонком фарфоре, который я страшно боялся разбить. Дарси уже пришла в себя и уминала все также быстро, как и я. Я никогда так вкусно не ел.

После обеда нас пригласили вновь в гостиную, где было сильно натоплено, в камине весело трещали дрова. Хозяин показал на кресло напротив, и подвинул ко мне деревянный ящичек с сигарами. Я знаю, он называется хьюмидор, в нем поддерживается особая температура, влажность, для хранения элитных сигар.

— Курите? — спросил он.

— Только сигареты, — осторожно сказал я.

Он усмехнулся и предложил:

— Хотите, научу вас курить сигары? Это великолепно успокаивает. И не так сложно, как кажется.

Он взял блестящую штуковину, напоминающую небольшие, изящные ножницы, отрезал кончик сигары, тщательно прикурил от длинной спички. Удовлетворённо откинувшись на спинку глубокого кресла, выпустил ароматный дым. Черт возьми, зачем он меня соблазняет? И чего хочет всем этим добиться?

— Хорошо, не будем об этом, — проронил он спокойно, видимо, увидев растерянность на моем лице. — Просто выпьем, — добавил он, разливая по двум пузатым бокалам ароматную янтарно-коричневую жидкость. — Можно я буду звать вас Олег? Вы кажется значительно моложе меня? Хорошо. Кто вы по профессии?

— Журналист, — коротко ответил я, взяв в руки бокал, и старательно грея в ладонях.

— Прекрасно, — его тусклый голос зазвучал более живо. — Вы видели в моем доме изображение гоблинов? — спросил он.

— Да, конечно. Картины, статуи, — ответил я, высказывать своё мнение о плохом вкусе хозяина я не собирался. Это выглядело бы бестактно, особенно после того, как нам с Дарси оказали такое радушное гостеприимство.

— Я пишу книгу об этих удивительных существах, — объяснил он. — Я дам вам прочитать рукопись. Мне бы очень хотелось узнать ваше мнение. Если это вас не затруднит. Льщу себя надеждой получить пару профессиональных советов. Чрезвычайно любопытная тема. Возможно, она вас тоже увлечёт.

Да, только мне и не хватало изучать гоблинов. Во время своего отдыха. Я постарался сделать вид, что заинтересовался предложением.

— С удовольствием прочту, — сказал я.

— Вы могли бы написать рецензию? — поинтересовался он.

Я тут же сочинил отговорку:

— Я привык работать на ноутбуке. Писать совсем разучился.

— Это не проблема, — легко сказал он. — Скажите, какой ноутбук вам нужен и завтра вам его предоставят. Если у вас есть пожелания — не стесняйтесь.

Этот любитель гоблинов чрезвычайно сильно в нас заинтересован. Это подозрительно. Но пока надо пользоваться моментом.

— Мне бы хотелось иметь фотоаппарат. Какой-нибудь. Любой, — обалдев от собственной наглости, проронил я.

— Какой именно фирмы. Canon, Nikon? Я вам рекомендую Hasselblad — прекрасные характеристики. В окрестностях много красивых мест. Река, водопад, озеро. И великолепный сосновый бор.

Я понятия не имел, что такое Hasselblad и сильно пожалел, что со мной нет Толясика. Наверняка, он бы поведал мне, невежде, что это за хитрая штука.

— Фёдор Николаевич, мы не хотели бы вас так сильно обременять, — проронил я с намёком. — Мы очень благодарны вас за гостеприимство…

— Ну что вы, Олег. Вы же не пленники. Гости, — понимая, куда я клоню, сказал он с мягким укором. — В любой момент, вы можете взять одну из моих машин и отправиться в город. В трёх часах езды отсюда. Кстати, вам понравилась машина, на которой вас привезли сюда? — поинтересовался он.

— Да, очень стильная. Начала прошлого века. Я люблю старые машины.

— Отлично. У меня коллекция старинных автомобилей. Вы ехали сюда на «Каддилаке» 1932-го года. У меня есть «Шевроле», «Форд Буревестник», «Плимут Бельведер», «Мерседес 300SL». Тридцатые-пятидесятые годы прошлого века. Все на ходу. Вы можете брать любую из них, чтобы покататься по окрестностям. Кроме того, в доме есть неплохая библиотека, кинозал. Все к вашим услугам. Я очень скучаю здесь. В одиночестве. Мне было очень приятно познакомиться с вами и вашей очаровательной супругой.

Последнюю фразу он произнёс с такой странной интонацией, что я забеспокоился. Выражение его глаз почти не изменилось, но в них промелькнуло нечто пугающее.

— Фёдор Николаевич, я хотел попросить. Для моей жены принадлежности для рисования. Она — художница, — вырвалось у меня, и совершенно напрасно.

— Правда? Это замечательно. Дарси, вы не могли бы сделать иллюстрации для моей книги? Конечно, ваша работа будет хорошо оплачиваться.

— Я рисую пейзажи. В реалистичной манере. Мне будет трудно отображать несуществующих персонажей… — запинаясь, тихо пролепетала Дарси, хотя я знал, это ложь. Люпана она смогла нарисовать великолепно.

— Гоблины существуют, — губы Хозяина тронула лёгкая полуулыбка. — Впоследствии я расскажу об этом подробнее.

На лице Дарси отразился неописуемый и совершенно бестактный ужас. Не знаю, что напугало ее больше — факт наличия в реальности мерзких уродцев или проявление безумия милейшим Хозяином.

4

Я вошёл в библиотеку, стараясь не поражаться великолепию обстановки. В огромном зале с высокими потолками располагались стеллажи красного дерева, толстые книги с золотым тиснением. Сверху нависала балюстрада с идущими по краю изящно выточенными фигурными балясинами. К ней примыкала винтовая лестница с отполированными до блеска перилами. Честно говоря, я растерялся. Несмотря на то, что все полки были подписаны, я не смог сразу понять, что же мне нужно. И зачем вообще я сюда пришёл.

— Не знаете, что выбрать? — услышал я голос Хозяина.

— Такой громадный выбор. Я в шоке, Фёдор Николаевич, — проговорил я.

— Возьмите вот это, — предложил он, подходя ко мне.

Я взял из его рук массивный фолиант, раскрыл на первой попавшейся странице и увидел рисунки, много рисунков отвратительных существ. Не поднимая головы, я пробормотал:

— Потрясающе. Автор прекрасно знает предмет.

— Ещё бы. Эту книгу написал я, — произнёс он каким-то странным, каркающим голосом.

Я медленно поднял глаза и замер. Передо мной стоял уродливый гоблин. Я совершенно отчётливо увидел морщинистое, серо-зелёное лицо, остроконечные уши, на которых росли пучки седой шерсти, вытянутые «кошачьи» глаза, острые, белые клыки, выглядывающие в углах тонкого рта, похожего на прорезь для монет. И длинные, тощие руки, висящие почти до земли. Куда делась его аристократичная осанка? Он стоял, сгорбившись, будто из него вытащили позвоночник.

— Олег, вы даже не догадываетесь, сколько среди нас гоблинов. Вы ведь тоже — гоблин. Только не снаружи, а внутри. Каждый раз, когда мы делаем зло, мы постепенно превращаемся в это мерзкое, отвратительное существо, презираемое всеми. Вот вы, Олег, не уступили место старушке. Помните?

— Да, — пробормотал я. — Откуда вы знаете об этом?

— Я многое знаю о вас. К примеру, я знаю, вы женились на Дарси из-за денег. Вы не любите ее, лишь хотели получить наследство, которое досталось ей от отца.

— Это ложь! — воскликнул я совершенно искренне. — Я люблю Дарси и буду защищать ее от таких, как вы! Всегда!

— Какая горячность, — изрёк Хозяин. — Может быть, крошку уже не от кого защищать? — ехидно добавил он.

Он подтолкнул меня к овальному зеркалу, висевшему на стене. Гоблинов теперь было двое. Я дёрнул головой и с отвращением понял, что второй урод, более омерзительный, с длинным носом крючком — это я. Я вскрикнул и … проснулся. Сел, тяжело дыша, на кровати. Сквозь неплотно задёрнутую штору пробивался лунный свет. Он падал на лицо Дарси, спящей безмятежным сном младенца. Я вылез из кровати, взяв сигареты со стола, вышел на балкон. Меня обдувало прохладным ветерком, я пытался успокоиться, взять себя в руки. Сон был дьявольски реален, у меня возникло полное ощущение, что я разговаривал с нашим хозяином, представшем в настоящем обличье. Мои подсознательные страхи вылезли наружу. Ничего страшного. Я собрался вновь улечься, как услышал какую-то возню под окном. Бросив взгляд, я обнаружил пикап, стоящий у дальнего крыла дома. Несколько людей в тёмной одежде суетились рядом. Может быть, нашего милейшего хозяина решили ограбить? Я огляделся, увидев за балконом довольно прочные шпалеры, которые толстым ковром увили растения. Осторожно спустился по ячейкам вниз, и прокрался к пикапу.

— Чего возитесь, ублюдки! — орал чей-то зычный голос. — Хозяин с нас голову снимет! Мы уже двадцать минут назад должны были уехать.

Помощники, грузившие ящики, только грязно огрызались в ответ. Мне пришла в голову фантастически безумная мысль. Улучив момент, когда трудяги пошли за очередным грузом, я шмыгнул в кузов, схоронившись между коробками и мешками. Через четверть часа пикап тронулся в путь. Мы проехали по мосту, въехали на булыжную мостовую. Я нашёл в тенте небольшую дырку и пытался разглядеть, куда мы направляемся. Машина, подскакивая мягко на ухабах, ехала довольно медленно, я хорошо видел каменные домики. В окнах горел яркий свет, оттуда слышался весёлый шум, что удивило меня. Видно, жители вели ночной образ жизни. Поплутав по дорогам, машина въехала в ворота и остановилась. Я выглянул в дырку и увидел просторный двор, окружённый деревянным частоколом. Посредине торчала большая армейская палатка-тент с несколькими входами. Змейкой я выскользнул из кузова, под машину. Оглядевшись, я обнаружил рядом с забором маленькую, дощатую хибару, и быстро переполз туда, надеясь, что меня никто не найдёт.


Рабочие быстро разгрузили пикап, и начали заносить ящики внутрь. Они были одеты кто во что гораздо, поэтому я решился на отчаянный поступок. Моментально выбрался из-за хибары, схватил ящик и деловито потащил. На меня никто не обратил внимания. Я занёс поклажу внутрь и обнаружил, что рабочие несут ящики куда-то дальше, вглубь. Я последовал за ними. Навес перешёл в длинный туннель, который вывел меня в узкий каменный проход. Я беспрепятственно прошёл дальше и оказался в огромной пещере с высоким сводом. Многолетние наслоения образовали причудливые каменные фигуры, похожие на идолов. Бахромой свисали зеленовато-серые сталактиты. Потолок поддерживали выточенные природой колонны из зеленоватого камня. На стенах по периметру были вделаны кольца с факелами. Посредине пещеры я увидел широкий дубовый стол, заставленный металлической посудой — тарелками, кубками, котлами. Вокруг располагались грубо сколоченные табуретки. Пировать собрались? Кто-то разжёг костёр, поставил на стойках вертел, нанизав большие куски мяса. Увидев неприметную щель в стене пещеры, я юркнул туда и затаился. Было достаточно прохладно и сыро, я стал быстро замерзать. Но уйти, не увидев зрелища? Никогда в жизни. Единственно, о чем я жалел, что со мной нет фотокамеры.


Ослепительно ярко вспыхнули факелы. Свет, проходя сквозь прозрачные сталактиты, преломляясь, рассыпался всеми цветами радуги. Я невольно залюбовался на эту красоту и чуть не пропустил самое главное. В зал медленно вошли гоблины, высокие, низкие, толстые, худые. Но все сгорбленные, волоча почти до земли длинные руки, с морщинистыми лицами и остроконечными ушами, одетые в короткие кожаные штаны и жилет, прямо на голое тело, покрытое шерстью — рыжей, чёрной, белой. Рассевшись за столом, они стали громко переговариваться друг с другом. Пламя факелов, колеблясь от сквозняка, давало призрачный, таинственный свет, который заставлял сверкать глаза уродов адским огнём. Может быть, мне лишь казалось? Зазвучали фанфары, все уродцы повернули головы в одном направлении. Я проследовал за их взглядами и обнаружил на стене пещеры выступ в виде королевского трона. Снизу вырвался фонтан разноцветных искр. Когда он рассеялся, на троне восседал ещё один тролль. Он отличался от остальных. В худшую сторону. Морщинистая рожа сине-красно-зелёного цвета, от носа остались лишь ноздри. Правый глаз был огромный, круглый как блюдце, левый на его фоне казался совсем крошечным. Присутствующие громко зааплодировали. Мерзкое чудище гадливо ухмыльнулось, губы тонкого рта разъехались до высоких, остроконечных ушей, покрытых пучками грязно-белой шерстью.

— Приветствую вас, господа! — истошно заорал он пронзительным, резким голосом, который гулко разнёсся под сводами пещеры.

Мерзкие тролли заорали, запрыгали на местах. Главный урод, таща за собой руки-клешни, спустился вниз и уселся вместе с ними во главе стола. Слуги в чёрных балахонах начали разносить блюда. Тролли набросились на еду, заталкивая огромные куски сучковатыми пальцами в рот. Потрясая бараньей ногой, главарь орал:

— Ешьте, гости дорогие!

Меня чуть не стошнило. Я вспомнил слова Фёдора Ивановича, гостеприимного хозяина-аристократа о том, какие это «удивительные» существа и подумал, жаль он не видит этот кошмарный пир. Твари вели себя отвратительно, жрали, смачно чавкая, ковырялись в зубах, рыгали, вливались в себя литрами вино из больших, оловянных кубков. Друг за другом они вскакивали со своих мест и восхваляли главного гоблина, который, выслушивая очередной тост, самодовольно ухмылялся. Меня поразила чрезмерно богатая мимика главного чудища. Сморщенная кожа на его физиономии была в постоянном движении, он жмурил то один глаз, то другой, поджимал тонкие губы, выпячивал. Он так шустро это проделывал, что я не мог уследить, но выглядело это ужасно комично. Сильно захмелев, мерзкие существа начали распевать серенады, длинные, протяжные, звучавшие, будто скрип железа по стеклу. Главный тролль был солистом, он запевал резким фальцетом, остальные подхватывали. Из нестройных песнопений я смог расслышать только фразу: «Гоблины — лучший в мире народ». Ну, ещё бы. Охрипнув, опять принялись пить вино. Затем один из них резво подпрыгнул и выкрикнул:

— Теофил, когда мы, наконец, увидим главный номер твоей программы?! Мы ждём!

— Это сюрприз, — торжественно изрёк главный тролль, уморительно кривляясь. — Скоро все будет готово, и мы повеселимся! Откроем наш главный храм! Это будет лучшее событие нашей жизни!

Он выхватил здоровенный мешок, вскочил на стол. С забавными ужимками стал вытаскивать горсти монет, весело сверкающих под светом факелов, и широким веером разбрасывать вокруг. Обожравшиеся, упившиеся до поросячьего визга, уроды довольно резво ловили блестящие кругляшки и засовывали в мешочки, которые принесли с собой. Пляшущие на стенах тени разрастались от света факелов, превращая это место в фантасмагорический театр абсурда. Монеты рассыпались по всей пещере, несколько штук упала рядом со мной. Я с ужасом представил, что сделают со мной гнусные твари, когда обнаружат. Их представление не выглядело таким уж страшным, но острые, торчащие из пастей клыки не предвещали ничего хорошего. Я вжался в щель, увидев, как один из троллей бегая на четвереньках по полу, обнаружил пару монет в углу. Там, где стоял я. В один прыжок он оказался рядом со мной. Я ощутил жуткий смрад, идущий от мерзкой гадины, его длинный нос-хоботок, смешно двигаясь, начал обнюхивать это место, я с тревогой заметил, как забегали маленькие, горящие жёлтым огнём глазки. Но он схватил монеты и убежал к остальным. Я вздохнул с облегчением. Это представление начало действовать на нервы.


Собрав монеты, тролли угомонились, выжрали ещё по паре кубков, и главный урод объявил собрание закрытым. Мерзопакостные гости начали медленно расходиться. Последним ушёл главарь. Он прошёл совсем близко от меня, его лицо приобрело странное, печальное выражение, будто у актёра, который отыграв спектакль, устало идёт домой. Слуги начали убирать посуду, объедки. С колотящимся сердцем я выскользнул из щели. Оказавшись наверху, я заметил, что небо над горизонте посветлело. Скоро рассветёт, Дарси проснётся, а меня нет! Черт, я напугаю её до полусмерти. Лихорадочно оглянувшись по сторонам я обнаружил пикап, стоящий около ворот, с заведённым мотором, рабочие грузили пустые ящики. Короткими перебежками добравшись до машины, я вполз под днище. Пикап тронулся, я подтянулся на руках и проскользнул в кузов, прикрытий тентом. Я старательно запоминал дорогу, чтобы вернуться и поснимать внутренности пещеры. Если тролли вновь соберутся на встречу, я смогу получить уникальные кадры. Которые никто раньше не видел. Сборище настоящих гоблинов! Без спецэффектов, грима, костюмов. Потрясающе! Но одна мысль сверлила мозги. Я не мог сосредоточиться, понять, что не даёт мне покоя.


Пикап проехал деревню, свернул на деревянный мост и въехал в низкое, каменное помещение. Когда все затихло, я вылез из кузова и обнаружил, что нахожусь в гараже, заставленным автомобилями довольно экзотического вида. Несмотря на свою страсть к старым тачкам, я все-таки решил не задерживаться. Быстро пройдя сквозь ряды я оказался около ворот. Подёргал ручку. Конечно, закрыто! У самого потолка проходили узкие окошки. Даже, если я открою, пролезть не смогу. Я лихорадочно осмотрелся, и обнаружил отсвечивающую при свете первых лучей солнца тёмным металлом дверь в стене гаража. Тоже закрыто! Я устало опустился рядом. Мучительно соображая, что мне придётся объяснять теперь, как я оказался здесь. В закрытом гараже! Я услышал скрип открываемых автоматических ворот. Осторожно выглянув из-за машины, я увидел, как в гараж торжественно вплывает массивная, длинная тачка, роскошная, чёрно-белая, с хромированной отделкой, ослепительно сверкавшей в первых лучах солнца. Дверца распахнулась, вылез сутулый, худой человек низкого роста, в тёмном плаще, и надвинутой на глаза шляпе. Сгорбившись, покачиваясь из стороны в сторону, он подошел к металлической двери в стене, открыл ключом и исчез за ней. Мгновенно оказавшись рядом, я повернул ручку и о, чудо! Дверь открылась, я вылетел в тёмный коридорчик, огляделся, на цыпочках миновав его, оказался в доме, в гостиной.


Взбежав по лестнице, осторожно, как вор, я пробрался в спальню. Дарси по-прежнему спала, умильно подложив ладошку под щёчку, по лицу блуждала счастливая улыбка. Тихо, чтобы на разбудить ее, я проскользнул в ванную комнату. Я здорово извалялся в грязи, пыли, машинном масле и бензине. Как бы мне не хотелось спать, а ложиться рядом с Дарси в таком виде я не мог. Включив слабый напор воды (вдруг кто-то заинтересуется, зачем я в пять утра принимал ванну), залез под душ. Рубашку и брюки я скомкал и засунул под ванну. Добравшись, наконец, до постели, я упал головой в подушку, зажмурил глаза, предвкушая, как мгновенно провалюсь в сон. Но перед мысленным вздором вдруг вспыхнула физиономия главного тролля, торчащие ноздри и глаза — один совсем маленький, другой здоровенный. И меня осенило. Наш хозяин в курсе этих встреч. Именно эта мысль сверлила мне мозги. В этом нет ничего удивительного. Он пишет книгу. Снабжает мерзких существ провизией, деньгами. Но я решил не сообщать ему о том, что нелегально пробрался на это представление. Может быть, ему не понравится. Я вспомнил о странном госте, который приехал утром. Мало ли кого наш хозяин может пригласить в свой дом? Это его дело.

5

— Дорогой! Просыпайся! — услышал я голос Дарси, и открыл глаза.

Она щёлкнула меня по носу, румяная, свежая, в атласном, розовом халатике. Огненные кудри она зачесала над головой, соорудив целую башню.

— Ну ты и спать горазд, — проговорила она, увидев, что я проснулся. — Вставай, уже завтракать пора. Соня.

Черт, ну и сон мне приснился. Мне безумно захотелось рассказать Дарси, как я видел нашего хозяина вначале в обличье гоблина, а потом пир мерзких существ в пещере. Надо было присниться такой глупости? Я с удовольствием потянулся и направился в ванную комнату. Выбросил ночные кошмары из головы, с удовольствием представляя, как мы с Дарси будем развлекаться. Когда я вылез, наконец, из душа, Дарси уже одетая ждала меня. Дарси вообще нестандартная женщина. Она красива, умна, прекрасно готовит и абсолютно не копуша. Скорее, возиться люблю я. Я объясняю это тем, что принадлежу людям творческих профессий. Ну да, Дарси же тоже творец, художница. Так что моя «отмазка» не работает. Надо придумать ещё что-нибудь.

— Милый, пока ты будешь собираться, можно с голоду умереть, — сказала крошка с притворной сердитостью. — Одевайся же, наконец, — добавила она. — Где твоя рубашка и джинсы? Куда ты их засунул?

Я вспомнил о ночном приключении и замер. Если мои грязные рубашка и джинсы под ванной… Значит, я действительно видел троллей. Я решил не беспокоить Дарси проверкой моей испачканной одежды, просто достал из шкафа другие штаны. Наш милейший хозяин обеспечил нам великолепный гардероб. Мы спустились в столовую, где нас ждал божественный завтрак.

— Ну, куда отправимся? — поинтересовался я.

— Фёдор Николаевич говорил, здесь поблизости прекрасная река, чистая. Пляж. Сходни оборудованы. Можем позагорать и поплавать. Тебе полезно, дорогой.

Это она намекает, что я теряю форму. Беспокоится о моей фигуре, будто я манекенщик или стриптизёр. Думаю, не правы те психологи, которые считают, что женщинам безразличны привлекательные мужчины. Вранье.

Слуга, убиравший со стола, наклонился ко мне и доверительно сообщил:

— Олег Николаевич, привезли вещи, которые вы заказывали. В гостиной.

Я удивлённо воззрился на него, не понимая, о чем речь. И вспомнил про мои наглые просьбы о ноутбуке, камере. Неужели наш Хозяин так быстро выполнил мой заказ? Я в нетерпении влетел в гостиную и увидел на журнальном столике кучу коробок. Роскошь. Дарси, увидев меня, копающегося в нагромождении барахла, только поморщилась.

— Дорогой, мы собрались поплавать, — деликатно напоминала она мне о нашей договорённости.

— Сейчас-сейчас, — пробурчал я, раскрывая очередную коробку.

— Господи, ну прямо настоящий ребёнок. Не можешь без игрушек, — мягко посетовала она, присев рядом со мной.

— Смотри, малыш, это для тебя, — быстро сказал я, сунув ей в руки коробочки с красками, кистями, чтобы хоть немного отвлечь от критики моей персоны.

Она открыла, внимательно осмотрела и аккуратно закрыла.

— Что-то не то? — удивился я.

— Нет. Все отлично, — сухо ответила Дарси, положив коробку на столик. — Олег, ты не задумывался, почему Фёдор Николаевич так расположен к нам? — тихо проговорила она. — Мы ему совершенно незнакомые люди. Не родственники. И ничего для него не делаем.

Я вытащил нос из дорогого барахла c неудовольствием Винни-Пуха, которого оторвали от горшочка с мёдом. Взглянул непонимающе на задумчивое лицо Дарси. Только через мгновение до меня дошло, что она имела в виду. Этот вопрос меня тревожил не меньше, чем ее. Хотя о своих опасениях я предпочёл бы не говорить.

— Наверно, очень скучает. Мы его развлекаем, — предположил я.

— Олег, ты меня за дуру принимаешь? — с долей раздражения проронила Дарси. — Мы даже не общаемся с ним. Просто живём в его роскошном доме.

— Киска, ну какая разница? Нам хорошо? Хорошо. И не о чем беспокоиться.

— Олег, где ты был ночью? — вдруг резко спросила она. — И куда ты дел рубашку и брюки? Не отнекивайся. Я просыпалась несколько раз. Тебя не было. Очень долго. Ты пришёл только под утро. Пошёл в ванну. Что тебе совсем не свойственно.

Я вздохнул и откинулся на спинку дивана. Я сильно недооценил свою жёнушку. Оказывается, моё отсутствие не осталось незамеченным.

— Не волнуйся, я был не у любовницы, — ответил я.

Дарси так посмотрела на меня, будто я сморозил невероятную глупость. Она встала, сложив руки на груди, и повернулась ко мне спиной.

— Если бы ты пошёл к любовнице, я бы не волновалась, — сухо произнесла она.

— Хорошо, малыш. Я расскажу. Мне не спалось, я вышел на балкон и обнаружил каких-то тёмных личностей, которые грузили вещи в пикап. Решил, что нашего хозяина хотят ограбить.

— И ты залез в кузов, — продолжила Дарси. — Господи, зачем только я вышла замуж за журналиста, который всюду сует свой нос, — добавила она без раздражения, скорее с горечью.

— Я попал на какое-то странное собрание, — продолжил я спокойно, тут как в шахматах, взял фигуру — ходи. Начал рассказывать — говори до конца. — Ничего особенного я не узнал. Вернулся утром на той же машине. Все.

Она повернулась ко мне, на её лице я увидел страх, который она тщетно пыталась скрыть.

— Там были гоблины? — тихо спросила она, пристально глядя на меня.

— Дарси, гоблинов, троллей и всей остальной нечисти не существует, — как можно уверенней сказал я. — Это я тебе, как репортёр, который семь лет занимается всей этой чертовщиной, говорю.

— Ладно, пойдём на реку, — сказала она, по её лицу я понял, она не поверила мне.

Нас ждала машина с личным шофёром. Тем самым, который подвёз нас сюда, в особняк. Я подумал, что он-то точно знает, как выбраться из этой Долины. Но решил не портить отношения с Хозяином. Я стыдливо прятал на дно души мысль о том, что нам здесь хорошо. На всем готовом, шикарный дом, великолепная еда. Любое наше желание исполняется. Бесплатно. Не стоит гневить судьбу.


Река тихо струилась между высоких берегов, заросших густой зеленью, плакучими ивами, низкими кустарниками, полностью повторяющимися в зеркальной глади. В воздухе разливалась потрясающая смесь летних ароматов цветущих растений, свежей травы, воды. Хотелось вдохнуть полной грудью и не выдыхать, наслаждаясь этим чудом, созданным нетронутой природой. В этом месте река образовала естественный бассейн с прозрачной, чистой водой, у берега носились стаи мальков. Я увидел огороженное место с деревянными сходнями, пляж с золотистым песком. Фантастика. Шофёр уехал, и мы с Дарси остались совершенно одни. Она повеселела, увидев прекрасный вид на реку. Быстро скинула одежду, оставшись в открытом купальнике, который почти ничего не прикрывал, и бросилась в воду.

— Олежка, так здорово! — закричала она. — Вода тёплая-тёплая.

Я прыгнул за ней, схватил её в охапку и начал целовать. Она попыталась шутя вырваться. Потом расслабленно распласталась на поверхности воды, раскинув руки. Я залюбовался её точёной фигуркой, и маленьким, еле обозначившимся животиком. И меня вдруг осенило. Я мгновенно оказался на берегу и вытащил видеокамеру.

— Дарси, улыбнись! — скомандовал я. — Снимаю!

Она рассмеялась, и начала демонстрировать мне умение нырять и плавать, как русалка. Утомившись, выскользнула из воды, присела на деревянные сходни, жизнерадостно болтая ножками. Я оставил видеокамеру на берегу, и решил сделать заплыв на дальнюю дистанцию. Раз моя вторая половина считает, что я теряю форму. Я двигался медленно, не торопясь, стараясь одновременно получить удовольствие от обтекающей тело стихии, и рассмотреть замечательный вид, разворачивающийся перед глазами. Течение было практически незаметно, оно не мешало и не помогало. Лишь пару раз я попал в сильный круговорот, но успел отскочить в сторону. Густая зелень сменилась на каменистые берега, заросшие папоротниками и хвощем, будто я переместился куда-то в мезозойский период. Я лёг на спину, плыл, бездумно рассматривая пробегающие надо мной лёгкие облака по невероятно высокому небу. Краем глаза где-то на берегу я зацепил тёмный провал. Во мне взыграл азарт спелеолога. Я остановился, присмотрел место, где можно вылезти. Над берегом нависали обточенные временем террасы тёмного камня с более светлыми, оливковыми или золотистыми прожилками. Вдруг золото здесь найду? Я поднялся выше и обнаружил небольшой лаз. Проскользнув внутрь, я оказался в пещере с невысокими потолками. На стенах играло отражение водного потока, протекающего около стены. Я обошёл вокруг и заметил очаг. Кажется, его совсем недавно затушили. Вокруг валялись объеденные кости. Я поднял одну, и мне стало не по себе. Кость явно напоминала человеческую. Я неплохо помню анатомию, которую очень любил в школе. Бедренная кость, скорее всего, мужчины, ниже меня ростом. Глаза привыкли к полутьме, и я обнаружил сваленное в углу тряпье, и множество костей. Раздробленных и целых. В неглубоких нишах я нашёл черепа. Несколько человеческих черепов. Настоящих! И явно свежих. Это я уже понял. Каннибалы? Я присел на кусок бревна и задумался. Перед мысленным взором вспыхнул образ главаря, потрясающего бараньей ногой. Бараньей? Или человеческой? Меня будто просквозил ледяной порыв ветра. Надо вернуться в ту пещеру и обследовать её. Черт, да я ещё и Дарси оставил! Одну! Я пулей вылетел из пещеры, бросился в воду и заработал изо всей силы руками и ногами. Оказавший у пляжа, выскочил из воды, как ошпаренный.

— Дарси! — в отчаянье закричал я, ощущая, как начинают подкашиваться ноги. — Где ты?

Я услышал шум раздвигаемых веток и увидел Дарси, изумлённо глядевшую на меня.

— Что ты орёшь? — спросила она с досадой. — Я куст малины нашла. На попробуй, — предложила она, подходя ко мне и протягивая спелую ягодку.

Я выглядел полным идиотом. Перепугал крошку. Теперь придётся придумывать объяснение, почему я так вопил. Я изобразил улыбку, взял ягоду.

— Вкусно, — пробормотал я. — Спелая. От голода не умрём.

Через час вернулся шофёр. Мы решили отправиться в кафе, полакомиться мороженым. Фёдор Николаевич снабдил нас золотом в таком количестве, что мы могли скупить всю эту занюханную деревеньку целиком.

— Боря, я сам машину верну Хозяину, — сказал я шофёру. — Покататься хочу. Ты не против?

Он молча кивнул, вылез и ушёл. Мы нашли укромное местечко в кафе, стилизованную под пещеру с маленькой речушкой, в которой крутилось мельничное колесо. Я заказал мороженое.

— Нравится? — спросил я.

По улыбке Дарси я понял, что она совсем успокоилась, выбросила из головы мое ночное приключение. Стены кафе, украшенные панелями, имитирующими серо-зеленый, необработанный камень, ярко напомнили о пещере с черепами. Тревога и подсознательное беспокойство начали усиливаться. Я пытался успокоиться, отогнать мерзкую картину. И решил выйти на улицу выкурить сигарету.

Когда я вернулся, увидел за столиком парня с добродушным, круглым лицом с веснушками, с которым мы встретились в первый день, как попали сюда. Улыбаясь, он что-то быстро рассказывал Дарси. Неожиданно для себя я разозлился. Жутко. Эта злость возникла внезапно, бесконтрольно. Я не ревнив. Доверяю Дарси во всем. Как и она мне. Передо мной ярко вспыхнуло лицо Рындина, бывшего жениха Дарси. Его дикая ревность. И эти воспоминания разъярили меня сильнее. Я подлетел к столику и грозно прошипел:

— Отвали, чувак.

Парень обернулся и удивлённо воззрился на меня. Я схватил его за грудки и отбросил в сторону. Бедолага ударился головой о стойку и замер, растерянно моргая. Пристально наблюдая за движениями соперника, я приготовился к нападению. Но он медленно встал и, пошатываясь как пьяный, вышел.

— Олег, что ты творишь? — изумилась Дарси. — Мы просто беседовали.

Я плюхнулся рядом, взял остатки мороженого, и стал молча ковыряться ложечкой, разминая ягоды.

— Домой поедем? — поинтересовался я, чтобы не возвращаться к инциденту.

— Я хотела сделать пару зарисовок, — сказала Дарси сухо. — Или ты возражаешь?

— Нет. Куда ты хочешь, чтобы я тебя отвёз?

— Тут неподалёку есть высокий холмик. Оттуда хорошо видны река, лес. Красивая местность.

— Отлично. Сейчас съездим домой, возьмём для тебя принадлежности.

— Олег, ты что забыл? Я же все заранее положила в багажник. Ты мне помогал, — с упрёком возразила она.

— Извини. Тогда сразу отвезу тебя. Хорошее место. Я смогу тебя видеть все время, пока буду кататься, — сказал я.

— Ты что решил меня контролировать? С чего это вдруг? Я давала тебе повод?! — с обидой произнесла Дарси.

Мне показалось, она настолько расстроилась, что встанет и уйдёт. Я мягко сжал её руку, и объяснил, как можно деликатнее:

— Малыш, я забочусь о твоей безопасности. Вот и все.

— Или ревнуешь? — ядовито поинтересовалась она. — Ладно, не будем об этом.

Мы вышли из кафе, я ощутил невыносимый стыд за свой поступок. Зачем я обидел этого парня? Он не делал ничего плохого. Трансформация в мерзкого тролля началась.


Я отвёз Дарси к зелёному холму, спустился к машине. Полюбовался на хрупкую фигурку рядом с мольбертом, которая ясно выделялась на фоне чистого, будто вымытого голубого неба. Сев в машину, начал гонять по улицам деревеньки. Стараясь отвлечься от гнусных мыслей. «Гонять» — это, конечно, громко сказано. Из тачки едва можно было выжать километров пятьдесят. Но, если принять во внимание её старость — отличный результат. Мне пришла в голову шальная мысль — выяснить, где все-таки выход из этой деревеньки. Я домчался до последнего ряда домов и уткнулся в непроходимый лес. Развернув машину, я едва успел затормозить, чтобы не врезаться в здоровенный кусок скалы, которым заканчивалась булыжная мостовая. Черт. Да где же тут выход-то? Я решил объехать проклятущую деревушку по периметру. И вдруг увидел того самого парня, с которым так гадко обошёлся в кафе. Я притормозил машину и направился к нему. Вжавшись в стену дома, он испуганно смотрел на меня, пытаясь закрыться.

— Олег Верстовский, — представился я, протягивая ему руку. — Извини, парень. Не знаю, что на меня нашло.

Он опустил руки и улыбнулся.

— Максим Платов. Макс, — ответил он.

— Макс, пойдём выпьем куда-нибудь, — предложил я. — Угощаю. Где тут поприличней забегаловка есть? Не стесняйся.

— Прямо по улице и второй переулок налево, — проговорил он, чуть запинаясь.

Я остановил машину около небольшого сарайчика, походившего на заледеневшую деревянную избу. Наверху сверкала неоновая вывеска: «Ледяной дом» с имитацией снежинок и замерзших кристаллов. Внутри оказалось прохладно, но очень уютно. Название оправдывало экзотическое оформление в виде больших, прозрачных глыб льда из пластика, украшавших стены. Со столиков, потолка свисали сосульки, стулья представляли собой прозрачные кубы с наплывами. Я подозвал официанта, заказал выпивку. Самую дорогую. Макс, опрокинув стаканчик, уважительно взглянул на бутылку, выставленную на столике и незаметно вздохнул. Видно, такая выпивка ему была сильно не по карману.

— Макс, ты давно здесь живёшь? — поинтересовался я.

— С год где-то, — ответил он. — Недавно сюда приехал.

— И что может заставить в такой глуши жить? — искренне удивился я.

— Платят хорошо, — объяснил он коротко.

— И сколько, если не секрет?

— В месяц штукарь выходит. В сезон — больше. Может и два.

— Неплохо. А сезон когда?

— Сейчас начался. Туристы понаехали. Богатенькие.

— А где они живут? У хозяина в особняке?

— Они в домах на окраине живут, — объяснил Макс с чуть заметным удивлением. — Днём спят. Ночью дурью маются.

Я вспомнил ярко освещённые окна, когда ехал ночью по деревне и понял, это развлекались туристы.

— Макс, а как отсюда уехать ты знаешь? — я решил задать самый животрепещущий для нас с Дарси вопрос.

— Не знаю. Меня когда везли сюда, глаза завязали. Условия контракта.

— Не фига себе. И не побоялся?

— Боялся. Но уж очень условия предлагали хорошие. И не обманули.

— Ну да, золотом платят. Неплохо.

— Золото только для туристов, — усмехнулся Макс. — А нам платят рублями. Ну или баксами, если кто хочет. Да и не золото это, так кругляшки бесполезные.

— Макс, а чем туристы развлекаются, ты знаешь? — осторожно спросил я. — Понимаешь, я тут пещерку нашёл. А там черепа. И кости. Человеческие. Свежачок. Не знаешь, кто это мог так здорово повеселиться?

— Нет. Понятия не имею, — ответил он спокойно, хотя по его лицу я заметил, он совсем не удивился моему вопросу. — Стараюсь не совать нос, куда не следует.

— И то правда. Лучше никуда не лезть. А то вдруг попадёшь к кому-нибудь на обед. Или на ужин. В жаренном или варёном виде, — язвительно проговорил я.

6

— Каков ваш вердикт, Олег? — спросил Фёдор Николаевич. — Смогли прочесть?

Я сидел в библиотеке над рукописью, которую написал хозяин.

— Не все. Но большую часть. Мне понравился стиль изложения. У вас есть дар убеждать. Отличная проработка темы.

— Спасибо, — проговорил он сухо. — Вы прочли о мутациях?

Большая глава в книге описывала странную болезнь, из-за которой человек становился похож на страшное, уродливое существо. Автор считал, что именно благодаря этой болезни и возникли сказания о троллях и гоблинах. Он проанализировал истории нескольких знаменитых уродцев и вывел единые симптомы этой болезни.

— Да, конечно. Потрясающе. Будто сам побывал в шкуре этих несчастных.

— Замечательно, что вы так глубоко прониклись этой идеей, — произнёс Фёдор Николаевич более живо, чем обычно.

— Почему вас так интересует эта тема? — осторожно спросил я.

Фёдор Николаевич чуть заметно вздохнул, присел в кресло напротив меня и через паузу ответил:

— Я расскажу вам, Олег. Хотя мне это сделать очень тяжело. Поверьте мне. У меня был сын, он родился с генетическими мутациями. Надеюсь, вы поняли, что это такое. Можете себе представить — у такого отца, как я и урод? — печально произнёс он. — Что я только не делал, чтобы вернуть ему веру в себя. Ничего не получилось.

— И что случилось?

— Он покончил с собой. Застрелился. Не выдержал унижений. Люди очень жестоки к тем, кто не похож на них. Я создал эту Долину, где собрал таких же несчастных, как мой сын. Веду наблюдение за ними. Они об этом знают. И, надеюсь, им неплохо живётся.

У меня сжалось сердце. По-человечески стало жаль нашего радушного хозяина. Кажется, я даже простил его за то, что он держит нас здесь пленниками. Представил, как ему тяжело. Но может быть, сын Фёдора Николаевича не умер? И тот ужасный тролль и есть его сын, которого он скрывает здесь? Я содрогнулся от мысли, что у меня может родиться такой кошмарный урод.

— Кто-то разделяет ваши идеи? — поинтересовался я.

— Да. К счастью или несчастью. Кстати, вечером эти люди собираются почтить меня своим вниманием. Учёные, которые время от времени приезжают ко мне, чтобы обсудить эту проблему, рассказать о новых фактах. Вы можете с ними встретиться.

— Мне не очень удобно. Я лишь журналист, — пробормотал я.

— Именно вам, как журналисту, будет интересно поговорить с ними.

— Фёдор Николаевич, вы так много для нас сделали с Дарси. Я неловко чувствую себя, — начал я.

— Ну что вы, Олег. Это такая малость, — спокойно произнёс он. — Мне очень приятно видеть в моем доме молодых, красивых людей, как вы и ваша жена. Вы чем-то напоминаете моего сына. Нет, не внешне. Боже упаси. Но вы умный, образованный человек. Многого добились в жизни. Я читал ваш статьи. Талантливо и необычно. Не буду вам мешать, — добавил он.


Когда он ушёл, я вернулся к своим грустным мыслям. Мои усилия по выяснению тайны Долины оказались тщетными. Ночью я вновь отправился к пещере, где видел пир гоблинов. Нашёл это место. Но вход слился с угрюмой скалой, возвышавшейся за забором. Разочарованный я вернулся домой. Вторым пунктом моего плана было посещение пещеры, где я нашёл человеческие кости. Я хотел запечатлеть для истории остатки пиршества каннибалов. Утром я отвёз Дарси на этюды, и отправился к реке, захватив с собой небольшую лодку с навесным мотором. Спустив утлое судёнышко на воду, через десять минут я был на месте. Привязав лодку к ветке, нависающей над водой, я быстро взбежал по террасам к небольшому лазу. Протиснувшись туда, оказался в пещере. Она была абсолютно пуста. Ничего! Я не смог найти не только следов очага, но даже микроскопического осколка кости! Я вернулся домой в подавленном состоянии. Слова хозяина о гостях напомнили мне разговор с Максом о туристах, которые приезжают в Долину развлекаться. Это навело меня на интересную идею.


Я незаметно выскользнул из дома, добрался до окраины. И спрятал тачку в густых лесных зарослях. Эту часть деревеньки, где располагались домики «туристов», окружал высокий, каменный забор. Но разве это может стать препятствием для меня? Проникать в закрытые для посторонних места — моё хобби. Вокруг забора шёл ряд высоченных конских каштанов с густыми кронами, усыпанных ярко-белыми цветущими «свечами». Я выбрал дерево с самыми удобными, толстыми ветками и забрался на него, устроив себе превосходный наблюдательный пункт. Естественно, я захватил с собой бинокль с сильным увеличением. И фотокамеру с дальнобойным объективом. Общение с гениальным фотографом Толясиком не прошли для меня даром. Конечно, я не способен, как он, создавать шедевры, но вполне могу сделать приличный снимок.


Внутри находились небольшие домики, с фасадами, декорированными необработанным камнем, что делало их похожими на пещеры, с крошечными окошками и арочным, низким проходом, через который человек нормального роста мог пройти только согнувшись. Я напрягся, схватил бинокль. Из домика вышел мужчина. Я разочарованно оглядел его. Самый обычный, невысокого роста, с залысинами, с солидным брюшком, тройным подбородком. Абсолютно не похожий на кошмарного тролля. Из другого домика выскочил высокий, тощий человек в роскошном, спортивном костюме цвета электрик с белыми полосами. Он начал быстро размахивать руками и ногами. Зарядку делал. Я ещё раз все оглядел, попытался заглянуть в окно, но он было слишком узким, чтобы разглядеть, что там находится. И вдруг услышал прямо под деревом, на котором сидел, разговор двух мужчин. Они курили, и выражались в основном витиеватой матерщиной, которая легко и свободно заполняла все вокруг. Из диалога я понял, что один из собеседников, с густым басом, рассказывал другому о крутом мероприятии, которое устроил «хозяин». А второй, говоривший очень невнятно, в нос, будто у него был сильный насморк, сетовал, что не смог пойти.

— А сегодня пойдёшь? — спросил гнусавый.

— Пойду, — ответил громогласный бас. — Сегодня «смотрины»! Хозяин обещал нечто потрясающее.

Я навострил уши. Черт, придётся обязательно присутствовать на вечере с участием учёных, которых пригласил Фёдор Иванович. Как же слинять и попасть на крутое мероприятие, о котором говорил бас?

— Лучше, чем в прошлый раз?

— Много лучше! Чума будет!

Дальше громогласный участник беседы выражался только восторженным матом, и я потерял к разговору интерес. Я просидел на дереве почти три часа и ничего не узнал! Люди выходили, заходили в домики, разговаривали, курили, загорали. И ни одного гоблина! Как назло! Я только зря потерял время! Я взглянул на часы и мысленно выругался. Уже полчаса, как я должен был забрать Дарси. Осторожно соскользнув с дерева, я отыскал тачку и завёл мотор. Уже издалека я заметил с сильным неудовольствием, что Дарси не одна. Я увидел рядом с ней Макса. Они мило беседовали. Чем ближе я оказывался, тем сильнее ярость овладевала мною. Нет, не из ревности. Я вспомнил про пещеру, о которой сказал Максу. Стукач хренов, уже доложил начальству. Совершенно не владея собой, я вбежал на холм, бесцеремонно схватил Дарси. Макс увидев меня, заулыбался и протянул руку.

— Пошёл в жопу, стукач, — прошипел я и, обращаясь к Дарси, проговорил: — Быстро собирайся. Мы опаздываем.

Макс растерялся, пробормотал:

— Я не стукач. С чего ты взял…

И попытался остановить меня за рукав. Сделал он это совершенно напрасно, я резко оттолкнул его. Макс поскользнулся на куске глины, смешно взмахнув руками, рухнул вниз, перекатившись несколько раз через голову, и затих.

— Что ты делаешь, Олег! — воскликнула с отчаяньем Дарси. — Он хотел сказать тебе что-то важное!

— Плевать я хотел, — сквозь зубы процедил я.

Она вырвала руку, спустилась вниз, и подошла к Максу. Он сидел, растерянно моргая, размазывая струйки крови, стекавшие по лицу. Я совершенно равнодушно прошёл мимо. Когда мы сели в машину, Дарси проговорила с досадой:

— Олег, что с тобой? Ты так изменился. Стал таким…

— Каким? — перебив её, бросил я, обернувшись.

Она отшатнулась, глаза широко раскрылись.

— Стал настоящим гоблином, — в сердцах проговорила она. — Зачем ты обидел Макса? Что это за дурацкие вспышки ревности?!

— Значит так, дорогуша, — изрёк я холодно. — Когда вернёмся. Я подам на развод. Не волнуйся, я буду обеспечивать ребёнка. Хотя не уверен, что он мой. Не имеет значения. Но пока мы здесь, ты будешь во всем слушаться меня. Поняла?

Она промолчала и отвернулась к окну. Я бросил быстрый взгляд и заметил, как заблестели её глаза. Чем сильнее я ощущал себя неправым, тем меньше мне хотелось извиняться. Я припомнил все неприятности, в которые попадал из-за Дарси и злость начала заполнять мою душу, подходить к самому горлу. Мне вдруг изо всей силы захотелось ударить её. На кой черт мне сдалась эта безмозглая дура? С которой я нянчусь, как с дитём малым?!


Когда мы вернулись, я увидел во дворе особняка множество разномастных машин. Гости уже начали собираться. С Дарси мы поднялись в спальню. Я наблюдал, как она одевается и вдруг отчётливо увидел все её недостатки, которые не замечал раньше. Или старался не замечать. Слишком маленькая грудь, неприлично широкие «мужские плечи», неприятный маленький подбородок, круглое лицо, поражавшее своей откровенной глупостью, толстые, некрасивые коленки. Зачем я вообще женился-то? Быть холостяком гораздо лучше. Если бы не наследство её отца, я бы не обратил на Дарси внимания. Но теперь, после развода, я получу половину. Это уже неплохо! Продам дом и куплю нормальную квартиру. Обставлю её. Я размечтался. Черт, придётся делиться с ней моим собственным имуществом! Да ещё выплачивать алименты на её ублюдка. Надо что-то придумать на этот счёт. Может быть, купить где-нибудь экспертизу ДНК, что это не мой ребёнок? Хорошая идея. Или просто, попрошу Крокодила сделать мне официальную зарплату ниже прожиточного минимума. Я злорадно представил лицо Дарси, когда она узнает, что ей полагается рублей триста. Всего!


Гости подходили к Дарси, представлялись, целовали ручку, говорили комплименты. Я не испытывал ни малейшей ревности. Старался не расхохотаться в лицо очередному интеллигентному гостю. Моей жене оказывают такие почести, будто она королева! Маленькая провинциалка, некрасивая, глупая. Если бы они только знали об этом! Я ощутил необыкновенное облегчение от мысли, что скоро обрету свободу. Мы вернёмся, и я вновь смогу находить себе подружек на одну ночь, и не испытывать вины за то, что сделал что-то не так.

— Очень приятно, — прозвучал густой бас, до боли знакомый. — Вы настоящая звезда, Дарси.

Я обернулся и увидел тщедушного, сутулого человечка, низкого роста с цыплячьей шеей, с внешностью которого голос не вязался совсем. Черт возьми, этот тот товарищ, который живописал матом о крутом мероприятии, устроенном хозяином. Я заметил также и долговязого мужика, который видел занимающегося физзарядкой. Я обнаружил всех тех, кого успел снять, сидя на дереве. Обладатель гнусавого голоса походил на шкаф, с выбритым затылком, без предупреждения переходящим в толстую, бычью шею. Как-то не вязались они у меня с образами учёных, о которых говорил Фёдор Николаевич. Гостей позвали к столу в роскошную столовую, где был накрыт стол с тонкой фарфоровой посудой, серебряными столовыми приборами всех форм и размеров, несколько рядов бокалов для разного вина. Я немного разбираюсь в этом. Дарси посадили в центр стола, гости пожирали ее глазами. Начали приносить еду, закуски, салаты. Да, Дарси так готовить не умеет. Пусть хоть поучиться. Вдруг в голову пришла безумная идея. Мне хотелось подскочить на месте и закричать: «эврика». Пусть гости наслаждаются общением с моей женой. Мне до этого нет дела.

Когда, всех попросили покинуть стол, чтобы подготовить для десерта, я подошёл к Дарси, отвёл ее в сторонку и как можно доброжелательней прошептал:

— Дарси, мне надо кое-куда отойти. Сделай вид, что я только что вышел. Придумай что-нибудь убедительное. У меня болит голова или нечто подобное. Хорошо?

Она кивнула, в глазах появилось явное беспокойство, но я решил не разъяснять, что собрался делать. Ещё скандал устроит. Незаметно покинув толпу гостей, я поднялся в спальню. Быстро скинул надоевший мне смокинг и переоделся в джинсы и тёмную рубашку. Из окна я увидел, что двор перед особняком ярко освещён. Поэтому вылезать из спальни я не стал — это бы сразу заметили. Я прошёл в другое крыло, окна которого выходили на парк. Выбрался и отправился в гараж. Выбрав самую незаметную тачку, но более скоростную. С погашенными фарами перелетел мост и направился к окраине деревеньки. Тем же путём, что и днём залез на высокий каштан, спрыгнул вниз и оказался на дворе с каменными домиками-пещерами. Ни в одном окне не горел свет. Если моя догадка верна, мне никто не помешает.


Я выбрал самый неприметный домик, ближе к забору, обошёл его и попытался открыть окно. Оно с лёгкостью поддалось, я протиснулся внутрь. Включил потайной фонарик и начал обыскивать комнату, походившую на маленькую кухню. Здесь я ничего не нашёл. Перебрался в другое место, распахнул шкаф и замер. Настоящая удача! На вешалке, под прозрачным пластиком я увидел то, что подсознательно надеялся найти! Я похвалил себя за находчивость, почувствовав, что я приблизился к разгадке на минимальное расстояние. Серёга Новгородцев, мой соперник по материалам о нечистой силе, умрёт от зависти! Я вытащил «мыльницу», и со всех сторон запечатлел объект моих поисков. Смысла лезть в остальные дома я не видел. Но все-таки решил для пущей важности, проверить и там. Я вылез тем же путём из окна и направился к другому домику. Обошёл его со всех сторон, окошко было приоткрыто. Я вполз туда и опять оказался в кухне. Я уже решил сразу перейти к обыску комнат, но странный, сладковатый запах остановил меня. На плите стояла кастрюля. Приоткрыв крышку, я поморщился. Там лежал кусок мяса на кости. И не просто, это была человеческая кисть с пальцами, на которых торчали кусочки мяса. Меня чуть не стошнило. Интересные учёные тут живут. Но кто же все-таки тот кошмарный тролль, который руководит всей этой шарашкой?

Я вылез тем же путём, по дереву, нашёл тачку и вернулся в особняк. Кажется, моего отсутствия никто не заметил. По лицу Дарси я понял, что она сильно встревожена и готова наброситься на меня с расспросами. Но лихо ускользнув от неё, я начал бродить среди гостей, как ни в чем ни бывало.

— Скажите, Олег, а вы верите в то, что гоблины существуют? — услышал я голос одного из гостей, Эдуарда Леонидовича Нежданова. Так он представился.

— Да, верю. После того, как прочёл книгу Фёдора Николаевича, — ответил я, исподтишка рассматривая собеседника, того самого долговязого мужика, увлекающегося физзарядкой, пытаясь определить, как он будет выглядеть в обличье тролля.

— Гоблины произошли от эльфов, — к нам присоединился еще один гость. — Это я знаю точно. Гоблины — прямые родственники фей, эльфов-пикси и гномов.

— Да? Это интересно, я не знал, — пробормотал я, подумав, что эти «учёные» все-таки разбираются в теме. — Скажите Денис Викторович, а чем тролли отличаются от гоблинов. Я никак не могу понять разницы.

— Ну, это совершенно разные вещи, — ответил он важно. — Тролли — великаны, гоблины — низкого роста. Гоблины только устраивают шалости, а тролли — это жутко злобный и агрессивный народ. Они похищают людей, есть такое выражение bergtagna — тех, кого забрали в горы. В Японии это сродни термину — «унесённые призраками».

— А я их все время путаю, — честно сказал я.

— И не только вы, — улыбнувшись, проронил Эдуард Леонидович, худощавый мужчина с лохматыми, торчащими во всем стороны седыми волосами, губастым ртом и носом, похожим на грушу. — Денис Викторович ошибается. Тролли и гоблины могут быть любого роста. Маленького, большого. В сказаниях народов северных скандинавских стран тролли — великаны. В южных, к примеру, в Швеции или Дании, они ростом с человека, или ниже. Ганс Христиан Андерсен вывел троллей в знаменитой сказке «Снежная королева». Главный тролль соорудил зеркало, в котором все прекрасное уменьшалось до минимума, а безобразное увеличивалось до невообразимых размеров. Исказив до неузнаваемости всю землю и людей, живущих на ней, троллям захотелось увидеть ангелов в «истинном» свете. Как они говорили. Мерзкие уродцы поднялись до неба, и тут зеркало так перекосило, что оно разлетелось на миллионы осколков, усыпавших землю. Человек начинал видеть только дурные стороны, если осколок попадал ему в глаз. А если кусочек кривого зеркала достигал сердца, оно становилось куском льда. Интересная легенда, не правда ли?

Ну, уже о детских сказках разговор зашёл. Почему-то дискуссия начала действовать мне на нервы, я не мог осознать, почему.

— Да-да, конечно, — пробормотал я.

— Кстати, надо ещё отметить интересную гипотезу уважаемого Фёдора Николаевича о генетических мутациях, которые приводили к катастрофическим изменениям внешности. И на основе и возникли мифы об уродливых существах — троллях, гоблинах, — задумчиво произнёс Эдуард Леонидович. — Существовала легенда о подменённых в колыбели детях. С деформированной внешностью, но очень умных. Коэффициент интеллекта, значительно превышающий не только ребёнка, но и взрослого человека.

— Но ведь так редко бывает, чтобы человек был одновременно умён и красив, — согласился Денис Викторович. — Метод сообщающихся сосудов. Если в одном месте убывает, в другом — пребывает. В сущности, люди опасаются и того, и другого. И слишком умных, и слишком уродливых людей. И совершенно напрасно.


Утомительный вечер вымотал мне всю душу. Когда мы с Дарси поднялись в спальню, я уже был на взводе. И надо же Дарси захотелось ещё сильнее позлить меня!

— Олег, куда ты уезжал? — спросила она.

— Какое тебе дело? — буркнул я, снимая часы и бросая в ящик стола.

— Олег! Я волновалась. Ты исчез, и мне пришлось из кожи вон лезть, чтобы тебя прикрыть!

— Ой-ой-ой, мне тебе было тяжело, — передразнивая ее, проговорил я. — Бедная, так намучилась.

Дарси взглянула на меня так, будто я превратился в дракона. Или в немыслимое, отвратительное существо.

— Я не понимаю, что с тобой произошло, — произнесла она с горечью. — Ты так изменился. На себя не похож стал. Будто тебя подменили.

Дурацкая легенда о подменённых в колыбели детях напомнила о беременности Дарси. Это разъярило меня. Придётся тратиться на маленькое существо. Совершенно бесполезное. На кой черт мне вообще ребёнок? Одни хлопоты. Будет орать по ночам, мешать спать. О сексе придётся надолго забыть. На год, а то и дольше. Вначале Дарси будет носить ребёнка, её будет тошнить, станет плаксивой, раздражительной. Потом будет заботиться о ребёнке, ей совсем будет не до меня. Весь дом провоняет использованными памперсами. Да, развод — лучший выход из этого положения.

— Дарси, мне надоели твои претензии, — откровенно сказал я, садясь на кровать. — Давай разведёмся. Действительно. Мне кажется, наш брак был ошибкой.

Она побледнела, её губы задрожали. Испугалась. Ну как же, я брошу её, беременную на произвол судьбы. Она подошла ближе и тихо спросила:

— Олег, хочешь, я сделаю аборт? Может быть, так будет лучше?

— Дарси, мне плевать, сделаешь ты аборт или нет. Это твоё личное дело. Тебе решать, нужен тебе ребёнок или нет.

— А тебе не нужен? — совсем тихо, одними губами, спросила Дарси, глаза наполнились слезами. — Или тебе вообще уже ничего не нужно? И я тоже?

Господи, она будет рыдать, умолять меня остаться. Я аккуратно повесил смокинг в шкаф и ушёл в ванную, хлопнув дверью. Выяснять отношения мне жутко не хотелось. Когда я вернулся, Дарси уже лежала в кровати, отвернувшись к стене. Я залез под одеяло, ощущая ледяной холод. Мы стали совсем чужими людьми. Но тут же отвлёкся и мысленно улыбнулся. Мои поиски почти увенчались успехом. Осталось совсем чуть-чуть. И сенсационный материал будет готов. Только как все-таки выбраться из этой проклятой Долины? Дарси! Это она мешает мне уехать отсюда!

7

Утром я встал с головной болью. С Дарси мы не разговаривали. Лишь после завтрака она тихо спросила меня:

— Олег, ты отвезёшь меня на этюды?

— А сама ты не в состоянии дойти? Тут два шага, — ответил я грубо. — Не надорвёшься. Если плохо чувствуешь себя — сиди дома.

Она не стала спорить, только сжалась в комок, будто я дал ей пощёчину, не задавала вопросов и ничего не просила. Я решила вновь отправиться к главной пещере. Взял одну из коллекционных машин Фёдора Николаевича. Не доезжая до пещеры метров триста, я приглядел неприметные кусты и загнал туда тачку. Обошёл частокол, попытался найти хоть какую-то щель. На этот раз все было глухо заперто. Я решил, как обычно воспользоваться деревом, чтобы проникнуть в закрытое место. Заметив развесистую ольху с массивным стволом с толстыми ветвями, быстро забрался на нижний сук и перебрался повыше. Заглянув за частокол, я увидел, что там происходит какое-то движение. Из палатки выходили рабочие с ящиками, мешками. Открылись ворота, люди в рабочих комбинезонах вынесли длинный, узкий ящик и понесли куда-то вглубь леса. Я приник к биноклю. Где-то в метрах ста они остановились. Прошло четверть часа, парни вернулись с пустыми руками к воротам. Я аккуратно спрыгнул с дерева и отправился туда, где только что возились рабочие. Перед глазами раскинулась просторная поляна с тёмным прямоугольником свежей земли, немного присыпанным листьями и ветками. Вооружившись палкой, я быстро раскопал яму, чтобы добраться до ящика. Крышка слетела, я заглянул внутрь и меня чуть не вырвало. Ящик был забит костями, скалившими зубы черепами. У меня уже не оставалось сомнений, это останки людей. Я восстановил могилу и огляделся. Всю поляну занимали такие же ямы, только менее свежие. Я пожалел, что не захватил с собой мощную зеркалку, она была слишком тяжёлой, а мыльницы не хватило, чтобы запечатлеть эту живописную картину целиком. Я нашёл машину и вернулся домой.

— Олег Николаевич, Фёдор Николаевич хочет поговорить с вами, — услышал я голос надменной дамы, Софьи Леопольдовны, домоправительницы хозяина.

Он ждал меня в кабинете.

— Садитесь, Олег. У меня к вам предложение. Деловое.

— Я весь внимание, — ответил я.

— Вам понравилась аппаратура, которую вам предоставили? — поинтересовался он.

— Да, конечно. Просто класс.

— Замечательно. Вы можете забрать её с собой. Мой шофёр отвезёт вас на станцию, откуда вы сможете уехать в Москву или куда пожелаете.

— А что я должен сделать? — спросил я удивлённо.

— Никогда не интересоваться судьбой вашей жены, — коротко ответил он.

Я глубоко задумался. Фёдор Николаевич, видимо, увидел мои сомнения.

— Я предлагаю вам ещё и это, — произнёс он, доставая из-под стола серебристый, плоский чемоданчик.

Я подошёл ближе. Он щёлкнул замками, и я увидел выложенные рядами аккуратные пачки денег.

— Олег, вы устали от Дарси. Вам придётся платить ей алименты, когда вы разведётесь с ней. Ненужные траты.

— Вы её убьёте? — осторожно спросил я, вспомнив белеющие в ящике черепа.

— Это не имеет значения, — ответил он холодно.

— А почему вам тогда не убить меня? — удивился я. — Зачем тратиться?

— Потому что вы мне понравились, Олег, — пояснил он. — Я уверен, что тайна Долины троллей останется между нами. В сущности, вам никто не поверит. Ну что, вы согласны?

Я облизал губы от волнения. Предложение чрезвычайно заманчиво. Я избавлюсь от надоевшей жены и получу немалые деньги.

— Хорошо, я согласен, — сказал, наконец, я, после минутных раздумий.

— Прекрасно. Собирайтесь. Борис вас ждёт.

Я поднялся в спальню, собрал вещи. На кровати валялся небрежно брошенный атласный розовый халатик Дарси. На стуле висело темно-синее платье, в котором она была на вечере. На столике осталась косметика, губная помада, духи. Вот и все. Подумал я. Я свободен, обладаю сенсационным материалом. И огромной кучей денег. Я спустился вниз. У крыльца стояла машина, за рулём сидел Борис в кожаной куртке, очках. Он помог мне уложить вещи в багажник.

— Я должен завязать вам глаза, — произнёс он, доставая чёрную повязку.

Я постарался сдвинуть голову так, чтобы внизу осталась крошечная полоска, через которую я мог наблюдать, где мы едем. К моему сильнейшему удивлению я увидел, как машина на полной скорости подъезжает к скале. И проходит через неё, как нож сквозь масло. А я не мог догадаться о такой простой вещи! Когда машина остановилась. Борис снял мне повязку, и я увидел впереди станцию с возвышающимся на ней зданием вокзала с высокими арочными окнами и лепниной на фасаде. Подхватив чемоданы, я направился к перрону. Куплю билет и поминай, как звали. До прихода поезда оказалось уйма времени, я решил поработать. Сел с ноутбуком в зале ожидания и начал рассматривать фотографии, чтобы отобрать для статьи. И вдруг наткнулся на снимки Дарси. Много снимков. Я хотел тут же закрыть директорию, но какая-то неодолимая сила заставила меня смотреть.

— Олег, ну отпусти. На нас все смотрят! — услышал я чей-то звонкий голос.

Я вздрогнул, резко обернулся и увидел молодого человека, который обнимал хрупкую девушку с длинными, светлыми волосами. Девушка мелодично рассмеялась, будто зазвенело тысячи колокольчиков. Точь-в-точь как Дарси. «Олежек, я подарю тебе железную дорогу, когда вернёмся». «Я хотела сделать тебе сюрприз! Кого ты хочешь — мальчика или девочку?» Я слышал голос Дарси, ее смех. Со дна души поднялась тоска, будто вода, хлынувшая из пробоин в бортах корабля, постепенно заполняя душу. Перехватило горло, острая боль пронзила сердце. Я обменял мою дорогую крошку и будущего малыша на кучу барахла?! Черт! Бросив взгляд в окно, я увидел прогуливающихся парой по перрону милиционеров и уже решил броситься к ним, чтобы все рассказать. Но тут же представил, как они будут хохотать. Встречи с ментами всегда кончались для меня лишь унижением. Я быстро скопировал фотографии и мои заметки на диски. Подлетел к стойке для отправки почты и отослал в Москву. Себе и в редакцию к Крокодилу. Вышел из здания, осторожно огляделся, и заметил нечто весьма полезное — потрёпанную тачку, «Жигули» десятилетней давности, спокойно подошёл к ней, осторожно вскрыл дверь. Прислушался. Сигнализация не взвыла. Я забрался на сидение, порвал проводки у замка зажигания. Я гнал несчастную тачку, будто на Формуле 1. Лесные заросли по краям дороги слились в одну, неразличимую массу. Летел на всех парах на свидание к дьяволу, которому продал душу. Показался тайный вход в Долину. Бросив тачку, я решительно направился к особняку. Взлетел на второй этаж, распахнул дверь в кабинет. Уверенным шагом я подошёл к письменному столу, за которым сидел хозяин, и выложил на него кейс с деньгами и подаренное барахло.

— Вы не уехали, Олег? — удивился он. — Что это все значит?

— Сделка отменяется, — холодно изрёк я. — Я возвращаю вещи, что вы мне дали. Где Дарси? Немедленно отведите меня к ней!

Он скривился и, откинувшись на спинку кресла, начал презрительно изучать меня.

— И вы наивно решили, что я брошусь выполнять вашу просьбу?

— Фёдор Николаевич. Я знаю все. О захороненных на поляне трупах, пещере с остатками человеческих костей, месте, где устраивают пиршества гоблины. Вся информация уйдёт в Москву, — быстро проговорил я, и, вытащив из кармана револьвер, взвёл курок. — Но мне нужна моя жена. Если вы дадите нам спокойно уехать, то обещаю — никто ничего не узнает.

— А никто и так не узнает, — коротко рассмеявшись, заметил он. — Зря, батенька, вы стали совать нос не в своё дело. Уехали бы спокойно. Избавились бы от надоевшей жены. Что вас больше тревожит — совесть или неожиданно вернувшиеся чувства? — насмешливо поинтересовался он.

— Вы специально все это подстроили, — понял я. — Заманили нас сюда, подкупили меня дорогими побрякушками.

— Я недооценил вас. Вы оказались гораздо более опасным человеком, чем я думал. И Миранда совершила ошибку…

— Это мерзкое чучело в кружевах?

— Совершенно верно. Она всегда говорила мужьям загипнотизированных ею женщин, что случилось. Ей нравилось наблюдать проявление их чувств. Но вы поступили так, как должен был поступить настоящий мужчина. Остальные или впадали в истерику, или оставались равнодушны. Вы — единственный, кто не растерялся, остановил поезд. Мужественный, смелый поступок человека, очень любящего свою жену.

— А потом вы обработали мне мозги, чтобы я разочаровался в Дарси. Бросил её.

— Совершенно верно. Миранда не только мастер по гипнозу, она умеет составлять уникальные снадобья, которые воздействуют на психику человека, делая из него марионетку, — с коротким смешком, объяснил он. — Но вы — удивительный человек. Никто не мог выйти из-под контроля Миранды. Вы — первый, кому это удалось сделать, — с притворным восхищением произнёс он.

Я ощутил лёгкий порыв сквозняка. Чьи-то сильные руки охватили меня за туловище, сжали шею, вырвали револьвер.

— Неужели вы думали, Олег, что я вот так спокойно подчинюсь вашему наивному шантажу? — снисходительно произнёс он. — Ну что ж, — промолвил он с чувством нескрываемого превосходства. — Нужно готовиться к представлению.

Он коротко рассмеялся, вышел из-за стола и сделал лёгкое движение фокусника. Его костюм вдруг сдулся и спал с него, как змеиная кожа. Он провёл рукой по лицу и … снял маску. Вместо величественного аристократа с царственной осанкой я увидел сгорбленного тролля с разными глазами, и полным отсутствием носа. Он ухмыльнулся, явно довольный произведённым эффектом, сморщенное личико пришло в неистовое движение.

— Удивлены, Олег? — победоносно спросил он скрипучим, высоким голосом. — Полюбуйтесь! Уникальный, нейро-ортопедический пневматический костюм, — заявил он, любовно поглаживая сброшенную оболочку, из которой вылупилась не красавица-бабочка, а отвратительный упырь. — Плотно облегающий комбинезон с натяжными устройствами в виде камер, расположенных вдоль конечностей и туловища по спине. Небольшой компрессор нагнетает воздух. Моё тело находится, будто в гибком корсете, который распрямляет позвоночник, разводит плечи. И вуаля! Я становлюсь Атлантом с безупречной осанкой! — А как вам нравится моя маска? — продолжил он самодовольно. — Практически идеальное человеческое лицо! Никто не может отличить от настоящего.

— Значит, никакого сына не было? — пробормотал я, пытаясь взять себя в руки.

— Ну, почему же. Был. Этот сын, о котором я рассказывал вам — я сам, — объяснил он, присаживаясь на стол передо мной. — Я родился уродливым, настоящим троллем. Ну, вы сами видите. Мой отец был очень, очень богат. А я был его единственным наследником. Он умер, оставив мне большое наследство. Но я не только получил огромные деньги, я утроил их. Благодаря моей внешности, — горделиво проронил он. — Люди платили большие деньги, чтобы приехать сюда и пообщаться с настоящим гоблином. Реальным.

— И полакомиться человечиной, — продолжил я. — Иначе, они не стали бы платить деньги только за общение с вами, и возможность попрыгать на четвереньках в пещере. Вы готовили Дарси как главное блюдо для вашего гнусного пиршества, Теофил, — произнёс я, сделав акцент на последнем слове, заметив с радостью его растерянность.

— Откуда вы знаете? — грубо спросил он, нахмурившись, его маленькое сморщенное личико пошло крупными волнами.

— А я присутствовал на встрече гоблинов-людоедов, где вы об этом поведали, — торжествующе сказал я. — В большой пещере, туда вход ведёт через большую армейскую палатку. Я видел, как ваши гости жрали и пили там, распевали песни. Вы бросали им монеты. Вы снабжали ваших гостей костюмами троллей, искусно сделанными из резины, с электронной начинкой. Я видел такой в доме у туристов, которые живут на окраине деревеньки. И ещё. Я нашёл там обглоданную человеческую кисть в кастрюле.

— Хорошо, что вы рассказали, Олег, — задумчиво пробормотал он через паузу. — Я подозревал о том, что в вас взыграет профессионализм репортёра, и вы разгадаете мой секрет. Теперь тайна будет похоронена вместе с вами.

— Нас будут искать.

— И раньше искали. Но ничего не нашли. И не найдут. Ни ваших тел, ни даже упоминаний о вас. Ничего. Хотя. Я очень привязался к вам. Поэтому выполню ваше желание. Мы сейчас отправимся туда, где вы и Дарси найдёте последнее пристанище. Мне очень жаль вас убивать. Вы мне очень понравились. Очень. Но вы слишком много знаете. А тайна Долины троллей не должна быть раскрыта.


Он сделал знак, меня грубо потащили к двери и мы оказались во дворе, где нас ждала роскошная чёрно-белая тачка, с блестящей хромированной отделкой. Фёдор Николаевич или, лучше сказать, Теофил подошёл к ней, Борис, явно привыкший к такой внешности хозяина, подобострастно распахнул дверь. Меня засунули в другую машину. Мы проследовали тем же путём, что и пикап, который вёз меня в пещеру троллей. Странно, Теофил говорил про какой-то храм. Я считал, это будет новое место. Я ехал и думал, что нас похоронят вместе с Дарси в одной могиле, но она никогда не узнает, что я вернулся из-за неё. Я не мог сосредоточиться, мысли прыгали в голове, как зайцы. В сущности, Дарси не представляет никакого интереса для людоедов. Она такая худенькая. Нежные, тонкие ключицы, маленькие пальчики. Красивая женщина, но есть-то совсем нечего. Да и я не слишком аппетитная еда. Глупо.


Когда машина въехала в ворота, меня вытащили и, подталкивая в спину, повели через каменный проход. Мы не остановились в пещере, где я видел пир троллей, прошли дальше, через незаметный коридор с нависавшими с потолка глыбами льда. И оказались в вырубленной в камне небольшой комнатке с окном во всю стену. За ней я заметил ещё одно помещение с высокими, дощатыми шкафами и кабинкой. Теофил, гнусно ухмыляясь, подошёл и с притворной дружелюбностью изрёк:

— Вам, Олег, наверно, как репортёру будет интересно увидеть трансформацию обычного, ничем не примечательного человека в гоблина?

Он легко, как обезьяна прыгнул в высокое кресло, стоящее перед окном. Сложив, тонкие ручки на груди, приготовился ждать. В помещении, за которым мы наблюдали из окна, появился Эдуард Леонидович. Тот самый, который любил заниматься зарядкой. Он вошёл в кабинку, сбросил с себя одежду, натянул серо-зелёный костюм, и вышел скособоченным гоблином, весь в язвах и бородавках, с рыжими пучками шерсти на остроконечных ушах. Он подошёл к окну с другой стороны, и начал кривляться, как мальчишка. Растянул пальцами рот до ушей, обнажая ряд мелких, острых зубов, показал узкий, раздвоенный на конце язык. Длинный, морщинистый нос, похожий на хоботок, смешно извивался из стороны в сторону. Я понял, что стекло с одной стороны представляет собой зеркало, и он нас не видит. Если бы я не был связан, расхохотался бы над уморительными рожами, которые он корчил, но не смог выдавить даже улыбку. Все остальные «учёные» проходили кабинку и превращались в мерзких уродцев, толстых, тощих, больших, маленьких. По сияющему выражению лица Теофила, я понял, он специально устроил здесь наблюдательный пункт. Ему доставляло сладострастное удовольствие наблюдать, как люди обычной, даже привлекательной внешности превращаются в таких же уродов, как он сам.

— Вы, наверно, задаётесь вопросом — а зачем людям все это нужно? — услышал я торжествующий вопрос Теофила. — Можете себе представить человека, очень и очень богатого, которому доступно все удовольствия на свете? Он уже все попробовал. Абсолютно все. Ему хочется необычного, остренького, пугающего. Что находится за границей…

— Общечеловеческой морали, — закончил я.

— Совершенно верно! Вы правы! — радостно воскликнул Теофил. — Обычный человек, ведущий скучную, неинтересную жизнь, мечтает об этом! Во сне и наяву! Но хочет остаться безнаказанным. Чтобы общество не осудило его. Для всего остального мира он останется добропорядочным, законопослушным гражданином. А здесь может безнаказанно…

— Убивать и есть людей, — устало проронил я.

— Верно! Вы очень умный человек. Жаль, что судьба развела нас по разные стороны баррикад.

Я давно понял мерзкий замысел ущербного человечка, сумевшего отомстить за свои унижения, заставив людей добровольно напяливать шкуры безобразных людоедов.

— А почему все-таки Дарси? — тихо проговорил я.

Теофил пакостно захихикал и с нескрываемым удовольствием объяснил:

— Мне было шестнадцать, когда я влюбился в рыженькую девочку с небесно-голубыми глазами. Но она отвергла меня. Издевалась надо мной! Над моими чувствами! — взвизгнул он, подпрыгнув в кресле. — Я мог купить весь мир, но не любовь. Когда Миранда сообщила о молодой женщине с огненно-рыжими волосами, которая собралась проехать по той же дороге, где находится Долина троллей, я пришёл в полный восторг. Настоящая удача!

Я тяжело вздохнул. Моя дорогая крошка попадает на обед к людоедам, потому много лет назад абсолютно незнакомая мне девочка, отвергла любовь мальчика, который ей не понравился. Трагифарс.

— Почему вы не уничтожали останки съеденных людей? — поинтересовался я. — Зачем оставляли явные следы? Не проще было сжигать трупы?

Теофил зашёлся в мерзком хохоте.

— Зачем?! Я приходил на поляну, чтобы любоваться аккуратными рядами могил, — изрёк он. — Люди, которые думали, что они особенные, единственные и неповторимые, становились пищей, кусками мяса! Впрочем, не волнуйтесь, дорогой мой, — добавил он самодовольно. — Останки ваших с Дарси тел сожгут в крематории. А прах в изумительно красивой урне будет стоять у меня на каминной полке. Каждый раз, когда я буду проходить мимо, мне будет ужасно приятно вспоминать о знакомстве с такой очаровательной супружеской четой! Гордитесь оказанной вам честью!

Мне безумно хотелось задушить отвратительного червяка, возомнившего себя вершителем судеб. Отчаянье лишало меня сил, я готов был упасть на пол и разрыдаться от невозможности что-либо изменить. Когда представление закончилось, Теофил сделал знак охранникам, которые подталкивая меня в спину, вывели в пещеру. На стенах дугообразными террасами, поднимающимися вверх, были вырублены скамейки для зрителей, как в древнеримском театре. Будто огромные сосульки нависали сталактиты, свод поддерживали округлые столбы из зеленоватого, отполированного камня. К одному из них меня привязали. Посредине пещеры высилась на столбах здоровенная каменная глыба прямоугольной формы. Ярко вспыхнули и затрещали факелы, вставленные в круглую, широкую полосу тёмного металла, висящую на цепях, прикреплённых к потолку. Уродливые тролли уже сидели на своих местах. По краям пещеры я увидел слуг в чёрных одеяниях, в одном из них я узнал Макса. Черт возьми, как я пожалел, что мерзко обошёлся с ним! Если бы можно было исправить то плохое, что мы делаем!

Раздались громкие фанфары, в сверкающем фонтане искр явился Теофил.

— Сегодня мы открываем наш храм! — завопил он. — И приносим нашему божеству сакральную жертву!

Господи, все в кучу свалили. Человеческое жертвоприношение. Каннибализм. Троллей, гоблинов. Людям делать нечего. Меня пронзил будто ледяной порыв ветра. В проходе показалось две фигуры в чёрных одеяниях, которые вели жертву, закрытую белой тканью. Они подвели её к постаменту и сняли покрывало. Я увидел бледное лицо Дарси, совершенно равнодушное, без страха или испуга. Наверно, накачали её наркотиками. С жалостью подумал я. Хотя тут же решил, что это к лучшему. Ей не будет так больно. Теофил, гнусно кривляясь, возник рядом с постаментом, впрыгнув на скамеечку, и занёс большой нож со сверкающим лезвием над беззащитным телом Дарси, лежащим перед ним. Тролли запрыгали на местах, одобрительно зашумели. Уродливые тени, увеличенные многократно, заметались по стенам. Теофил провёл остриём по телу Дарси, и вновь поднял нож.

— Нежная, белая кожа. Сладкая девочка, — проговорил он, осклабясь.

Меня чуть не стошнило. Мерзкое представление походило на дешёвый триллер. Но, увы, я не мог щёлкнуть кнопкой пульта и переключить на другой канал. Тоскливая безысходность охватила меня, заполняя душу. Я прикрыл глаза, и вдруг ощутил, кто-то легко, но вполне ощутимо, дёргает меня за рукав. Скосив глаза вправо, я заметил Макса собственной персоной. Меньше всего я надеялся, что он придёт на помощь. Вдруг он сделал незаметный знак, исчез из поля видимости, и я ощутил, как он осторожно перерезает верёвки. Пошевелившись, я обнаружил, что уже не связан. Макс проскользнул мимо и сунул мне что-то в руки. Оружие, которое чертовски приятно холодило ладони — автоматический пистолет-пулёмет «Штейер TMP». Великолепная вещь, скажу я вам. До девятисот выстрелов в минуту. Если успеете перезарядить, конечно. Компактный, лёгкий, но очень эффективный. Можно стрелять с двух рук, можно с одной. Очередью, или одиночными выстрелами. Я неплохо стреляю. Научился в армии. Передёрнув затвор, я молниеносно оказался около постамента и прочертил над головами мерзких зрителей отличную автоматную очередь. Они ошеломлённо замерли. Я перевёл глаза на Теофила, наставил на него оружие. Он испугался, затрясся мелкой дрожью, морщинистое личико посерело. Он выпустил нож и поднял свои длинные, гнусные ручонки вверх. Я заметил краем глаза в углах охранников, но они бы не успели ничего сделать. Макс оказался рядом, сбросил с головы капюшон. Усмехнувшись, он подмигнул мне. В руках он держал точно такое же оружие.

— Олег, быстро! — скомандовал он.

Мне не нужно было повторять дважды. Я схватил Дарси на руки и ринулся в проход. Макс прикрывал меня. Мы выскочили наружу. И я увидел роскошный кабриолет. Усадив Дарси на переднее сиденье, я воскликнул:

— Макс, прыгай сюда. Прокатимся с ветерком!

— А ты знаешь, куда ехать? — удивился он.

— А то! — хвастливо ответил я.

Он очутился на заднем сиденье, и я дал по газам, лихо свернул на дорогу, ведущую к скале — потайному входу.

— Куда ты, черт! — услышал я испуганный крик Макса.

Машина прошла скалу насквозь, и мы оказались в лесу, на хорошо утоптанной просёлочной дороге. Я уверенно повёл к станции, выжимал из несчастной тачки все, что мог. Летели стрелой. Когда впереди показалось здание вокзала, Дарси уже пришла в себя, удивлённо осматривалась.

— Макс, поехали с нами в Москву, — предложил я.

— А что я там делать буду? — спросил он.

— Придумаем.

Я бросился к кассе, купил билеты. Поезд должен был пройти здесь буквально через десять минут. Мы вышли на платформу. Уже стемнело, фонари отбрасывали тусклый свет. Никто из редких пассажиров не обращал внимания на двух мужчин и полуголую женщину. Я снял пиджак, накинул на Дарси, прижал к себе. Издавая протяжный оглушительный гудок, на станцию влетел поезд. Я схватил в охапку Дарси и потащил к вагону. Макс оказался рядом, поезд, тронулся, набирая ход. Трое широкоплечих парней показались в дверях вокзала и кинулись бежать по перрону, резво перепрыгивая через тележки носильщиков. И как вкопанные остановились у края платформы. Жаль, очень жаль, я не видел выражения их лиц. Мы прошли в купе, я сел рядом с Дарси, сжал в объятьях. Она недоверчиво посмотрела на меня.

— Как ты там оказался? — спросила она тихо.

— Долго рассказывать, — ответил я. — Малыш, прости меня за грубость. Эти уроды мне все мозги запудрили.

Дарси промолчала, насупившись. Не поверила. Мне придётся долго извиняться, умолять её простить меня. Но это уже не идёт, ни в какое сравнение с тем, что мы спаслись! Да так лихо, по канонам голливудского боевика.

Когда Макс деликатно вышел в коридор, Дарси вдруг сказала:

— Олег, может быть нам действительно развестись. Отдохнуть друг от друга? Проверить наши чувства.

Я устало откинулся на стенку купе и твердо проговорил:

— Я уже проверил. Малыш, эти люди… Они манипулировали нами. Понимаешь? Та тётка в чёрном загипнотизировала тебя. Они подсыпали мне какую-то гадость в еду. Я стал настоящим гоблином. Уродом. Поверь мне. Я не такой.

Она вздохнула, на глазах появились слезы, расплакалась, как маленький ребёнок. Я обнял её, нежно гладя по спине, целуя. Её трясло мелкой дрожью. Все переживания вырвались разом наружу.

Когда Дарси успокоилась, наконец, задремала, я вышел в коридор и увидел в тамбуре Макса, курящего папиросу.

— Извини, что так гадко поступил с тобой, — сказал я.

— Да ладно, — буркнул он.

— Макс, а почему ты решил нам помочь? — задал я щекотливый вопрос, мучивший меня.

Он усмехнулся, бросил на меня хитрый взгляд, в глазах запрыгали озорные бесенята.

— Вам, — передразнивая меня, изрёк Макс. — Тебя, гоблина, я спасать не собирался, — резко бросил он. — Дарси хотел вытащить. А потом решил — вдвоём-то сподручней будет. А оружия я прихватил достаточно.

Я отвернулся к окну и глухо спросил:

— А Дарси почему решил спасти? А?

— Почему-почему. По кочану. Дурак ты, — насмешливо проворчал он. — Потому что такая девушка одна на миллион встречается! А такому идиоту, как ты, досталась! Эх!

Я абсолютно не рассердился на него. Обидные слова попали в самую точку. Я лишь похлопал его по плечу.


* * *

После этого происшествия у меня появилась обильная седина на висках. Впрочем, я не переживаю на этот счёт. Надеюсь, Дарси будет любить меня даже тогда, когда я облысею. Мои исследования не прошли даром. Я написал цикл статей. С фотографиями. Толясик меня зауважал. А Крокодил пришёл в такой восторг, что выписал мне премию в аж десять тысяч. Рублей. Я не знаю, сколько денег было в серебристом чемоданчике, который мне дал Теофил. Ну не меньше миллиона. Но я не жалею, что потерял эти деньги. Я вернул себе то, что невозможно купить ни за какие миллионы. Макса я устроил курьером в наш журнал. Надеюсь, под моим руководством из него получится замечательный репортёр. Над Теофилом и его дружками был устроен закрытый судебный процесс. Его признали невменяемым, и отправили в элитную психиатрическую клинику. Остальных посадили надолго. Впрочем, никто не помешает Теофилу выйти через пару лет и организовать новый смертельный аттракцион.

Призраки прошлого

Глава 1. Гостья

«Форд» нёсся, мотая меня из стороны в сторону, подбрасывая на ухабах. Слившись в серо-зелёную стену, справа проносился лес. Слева открывался крутой обрыв, серебристая гладь реки. Дорога пошла под уклон, и пытаясь вписаться в поворот, я нажал пару раз педаль тормоза, но нога провалилась, словно в пустоту. Я крутанул руль, машина пошла юзом. Меня швырнуло о дверь, она распахнулась, и я вывалился наружу. Покатился вниз, больно ударяясь о камни, и лишь чудом зацепился за край обрыва. Попытался подтянуться на руках, но пальцы, оставляя глубокие борозды в комковатой сухой земле, лишь разрывали густо переплетённые между собой корни травы и я начал соскальзывать вниз. Рубашка противно взмокла от пота, прилипла к спине.

— Держись! — раздался показавшийся до боли знакомый голос.

Сильные руки подхватили под мышки, подтянули наверх. Я присел, хватая ртом воздух. Поднял глаза на спасителя и замер.

— Дед? Как ты здесь оказался?

Он подал мне руку, помог встать.

— Случайно, — коротко ответил он на удивление молодым голосом, не соответствующим внешнему виду. — Пошли, внучек, мёдом тебя угощу. Я как раз заготовил маленько. Попробуешь моего первого медку за это лето.

Какой тут к чёртовой матери мёд, когда ноги подгибаются и дрожат руки? Я подошёл к обрыву и осторожно взглянул вниз. Река спокойно катила свои воды, отливающие жарким серебром. И никакого намёка на мою машину. Неужели она так быстро утонула? Хотя ладно, чёрт с ней. Главное, что жив остался. Нахлынула удивительная безмятежность, словно сбросил с плеч тяжёлый груз.

— Ну, пошли, дедуля.

Увязая по щиколотку в пыли, покрывшей ботинки, словно бархат, мы пересекли просёлочную дорогу, двинулись по высокой, выше пояса, густой траве, прошитой белыми соцветьями тысячелистника. Я схватил пару корзинок, растёр между ладоней, ощутив потрясающе знакомый аромат. Душу залила волна радости, захотелось упасть в пышную зелень и беззаботно, как это делают дети, рассмеяться.

Прошли по широкой деревенской улице, залитой таким нещадным июльским солнцем, что глазам стало больно. Слышался лай собак, кудахтанье кур. Тяжело переставляя ноги, мимо проследовала полноватая женщина с эмалированным ведром. И я вдруг ощутил этот яркий сильный запах свежей колодезной воды.

В белой пыли нежилась дородная свинья, подставляя розовый бок солнцу. И мы остановились у забора, за которым возвышался добротный одноэтажный дом из красного кирпича под двухскатной крышей, крытой железом. Калитка, скрипнув, отворилась, пропустила на широкий двор, где пожилая женщина в белом сарафане и клеёнчатом фартуке рубила блёкло-зелёные кочаны на деревянном столе. За низкой загородкой сарая слышалось утробное хрюканье. Женщина подняла голову, ласково, нараспев произнесла:

— Олежек, как погулял, милый? Сейчас тебе молочка принесу. Парного. Как ты любишь.

— Отлично, бабуля! — воскликнул я, не узнав своего голоса, будто крикнул ребёнок.

Такой родной дом. Пронизанная яростным июльским солнцем горница. Дубовый стол в центре.

— Ну, вот попробуй, что я собрал за эти дни, — дед выставил передо мной несколько банок с густым янтарно-жёлтым содержимым. — Цветочный, гречишный.

Я снял плотную бумажную крышечку. Закружилась голова от тяжёлого душистого аромата. Захотелось запустить руку в банку и съесть все, до донышка.

Дед сел напротив и усмехаясь в бороду, стал наблюдать за моими мучениями.

— Да ешь всё. Не последний.

Я схватил ложку, но тут кто-то сильно потряс меня за плечо. Я отмахнулся с досадой, как вдруг банка с мёдом стала таять, делаясь нереально прозрачной. Я поднял глаза. Фигура деда отдалилась, потускнела, словно он сидел за стеклянной стеной. И глаза в лучистых морщинках смотрели печально, и в то же время отстранённо, будто он вглядывался в собственную душу и уже не видел меня.

Я вздрогнул и открыл глаза. Надо мной склонилась худенькая молодая женщина в темно-синей форме стюардессы.

— Просыпайтесь. Просыпайтесь, — она приветливо улыбнулась. — Идём на посадку. Пристегните ремни.

Я ехал из аэропорта, бездумно рассматривая проносящийся мимо поток машин, вновь и вновь возвращаясь к странному видению. Дед умер двенадцать лет назад, когда я учился на втором курсе факультета журналистики МГУ. Не то, чтобы это случилось внезапно. Он долго болел, фронтовые раны давали о себе знать. Артиллеристом прошёл всю войну. Но всегда держался молодцом, помогал бабушке по хозяйству. Но для меня это стало настоящим ударом. Мы были очень дружны. Почему он привиделся мне? Да ещё вместе с бабушкой? Она ушла вслед за ним, угасла так быстро, что я не успел ещё прийти в себя от потери деда. Лежала в гробу с таким умиротворённым лицом, будто смерть для неё стала избавлением от чего-то мучительного.

Когда машина остановилась у грязно-белой облезлой девятиэтажки, я расплатился, вылез и направился к подъезду, на ходу доставая ключи.

— Олег! Олег! Подождите!

Рядом оказалась полноватая женщина средних лет. Миловидное, но уже немного оплывшее лицо раскраснелось, из старомодной причёски выбились волосы.

— Вы Олег Верстовский? — спросила она, тяжело дыша.

— Верно. А что вам нужно?

— Я звонила вам. Екатерина Павловна Максимова. Помните? По мужу — Колесникова. Нам очень нужна ваша помощь. Михаил Иванович, ваш редактор, дал ваш адрес. Извините, я не вовремя, наверно.

— А почему вы не пришли в редакцию? — я не смог сдержать недовольства.

— Простите, мне так хотелось поговорить лично.

— Хорошо, пойдёмте, — я вздохнул и открыл дверь в подъезд.

Мы поднялись на лифте, и я провёл нежданную гостью на кухню моей холостяцкой берлоге, мучительно стараясь подавить чувство стыда за беспорядок.

— Кофе хотите?

— Спасибо.

Она присела бочком на стул и начала расстёгивать сумку.

— Вот, привезла наших гостинцев, — она выложила на стол коробки и черничным пирогом и конфетами.

Я достал с полки пару фарфоровых чашечек, разлил кофе и сел напротив гостьи.

— Хорошо. Екатерина Павловна, расскажите о вашем случае.

Она вынула из сумки папку, аккуратно выложила на стол.

— Посмотрите, что удалось собрать. Доказательства, что это не плод моего воображения.

Я открыл папку — на листах бумаги были аккуратно приклеены фотографии, с подписями от руки.

— Конечно, это выглядит, как детские шалости, глупости. Но поверьте, ни я, ни мой муж не способны на розыгрыши.

— А дети? У вас есть дети?

— Да. Старший Вадим, четырнадцать лет. Ирочка, пять лет. Но они не могли. Уверяю вас. Это ни на что не похоже.

— А что ещё, кроме надписей что-то было?

— Стуки, завывания. И призраки. Мы их видели несколько раз.

— И как они выглядели?

— Обычно, — она пожала плечами.

— Что это значит?

— Ну, так как описывают в легендах, мифах. Парящие над полом фигуры.

— Мужские или женские?

— Женские. Длинные, развевающиеся, будто от ветра волосы. В белом одеянии. Замогильный, неживой голос. Олег, мы очень устали от всего этого.

— А когда это началось?

— После того, как умер мой дядя, Он оставил нам дом, в котором мы живём теперь. Буквально через пару дней после похорон мы стали видеть надписи на стекле, зеркалах, перегорали сами собой лампочки, пробки, падала мебель. На телефоне вдруг сами собой набирались номера.

— Понятно. А скажите, никто не пытался купить ваш дом?

— Нет. Никто не обращался. Да мы бы и не смогли продать. Дядя очень болел в последнее время, мы продали квартиру, чтобы покупать лекарства, приглашать врачей. Нам просто негде жить. Олег, — её голос сорвался. — Вы прагматичный человек, Олег. Скептик. Дотошный. Всегда стараетесь докопаться до сути. Мы так надеемся, что вам удастся разобраться в этом. И вы не побоитесь.

— А вы уже обращались к кому-нибудь? Ну, скажем в общество по борьбе с полтергейстом?

— Да. Они приехали, расставили аппаратуру, — она тяжело вздохнула. — Что-то записывали, замеряли. Потом развели руками, и сказали: классический случай полтергейста. Но ничего поделать с этим они не могут. И уехали. Мы приглашали нашего местного экстрасенса. Но он даже не вошёл в дом. Остановился на пороге и объявил, что место проклято, и спасенья нам не будет. И ушёл. Олег, вы не могли бы… приехать к нам? Мы живём в большом доме, с удовольствием вас примем. Рядом красивый залив, сосновый бор…

— Я сейчас должен написать статью для журнала. Только из командировки вернулся. Недели через две освобожусь. И смогу приехать.

Она печально взглянула на меня.

— Да, я понимаю. Спасибо, что выслушали, Олег.

И направилась к двери. Я проводил взглядом её немного сутулую спину и мгновенно оказался рядом.

— Екатерина Павловна, я могу поехать прямо сейчас. Ну, если мой редактор отпустит меня.

Её лицо, будто осветилось изнутри светом.

— Он отпустит вас! Обязательно! Я с ним уже разговаривала. Мы оплатим вам билеты, предоставим хорошую комнату со всеми удобствами. Мы живём в тихом, спокойном городке. Туристов там почти не бывает.

На следующее утро я уже летел рейсом «Москва-Адлер». Но о деле моей нежданной гостьи старался не думать. Пока не прибуду на место, не осмотрюсь, не поговорю с местными жителями, лучше не строить никаких предположений.

К нам в редакцию обращается множество болванов, которые рассказывают байки о призраках, вампирах, оборотнях. Большая часть этих рассказов — совершенный бред, сочинённый или по пьяни, или в виде шутки, розыгрыша. Но мой редактор никогда в жизни не стал бы давать мой адрес проходимцу. Если главред поверил Екатерине, значит, её рассказ убедил его.

Но смущало присутствие в доме детей. Столько раз я встречался с «детским полтергейстом», что даже упоминание о маленьких разбойниках вызывало раздражение. У подростков гормоны бьют через край, им кажется, они — центр Вселенной. Знают всё и не желают никого слушать. Малейшее поползновение взять их под контроль приводит к таким «шалостям», что любой «шумный дух» умрёт от зависти.

Помню, как такой великовозрастный балбес додумался прикрепить за шкафом маленький молоточек на батарейке, который в определённое время начинал постукивать о стену. Будто азбукой Морзе передавал откровение с того света. Мамаша отпрыска, увлечённая спиритизмом, пришла в восторг. Потом «барабашка» стал разливать кетчуп, черносмородиновое варенье. Любимая мамочка открывает дверцу полки, а там из щелей сочилась «кровь». Причём все это происходило без вмешательства человека, автоматически. Я быстро разоблачил маленького негодяя. Надеюсь, пару недель после этого, паршивец не мог даже присесть на пятую точку.

Под крылом лайнера показались маленькие домики, утопавшие в зелени и «самое синее в мире, Чёрное море моё». Выбравшись из аэропорта, я пошёл искать такси. Издалека увидел своеобразный южный народ рядом с «железными конями», явно побывавшими в сильных переделках, так что ехать на них порой было страшнее, чем лететь в самолёте.

Когда бомбилы разом бросились ко мне, я уж решил, что без проблем доберусь до места. Но не тут-то было. Как только они слышали, куда ехать, мгновенно теряли интерес, с лиц сползала фальшивая приветливая улыбка.

Так, или придётся идти пешком, или возвращаться в Москву. Потеряв всякую надежду, я прошёлся до последнего ряда. И обречённо бросил: «в Дальноморск поедете?» небритый сутулый мужичонка, встрепенулся и пробормотал:

— Сто.

— Ладно.

По дороге водитель был словоохотлив, рассказывал о своих родственниках, знакомых, проблемах на работе. Шоссе, врезаясь в отвесную скалу, извивалось серо-стальной змейкой.

Когда на горизонте начала вырастать башня маяка, водила пробурчал:

— Ехать-то не боишься?

— А чего бояться?

— Знаешь, как называют это место? Бухта мертвецов, — произнёс он зловещим тоном.

— Во как. И что так круто?

— Утопленников в последнее время находить стали много.

— Туристы зенки зальют и тонут.

Шофёр быстро обернулся, в глазах промелькнул явный испуг, сменившийся на раздражение.

— Туристов здесь почти не бывает. Раньше много было. А сейчас совсем мало. Боятся.

— Чего боятся-то?

— Говорят, призраков.

— Ну, это потрясающе.

— Об этом месте легенда ходит, — не обращая внимания на моё недоверие, пробормотал таксист. — Лет двести назад здесь рыбацкая деревушка была. Так вот одна рыбачка завела себе любовничка — смотрителя маяка. И в тот момент, когда баркас с муженьком этой дамочки подходил к бухте, маяк-то и не зажёгся. То ли бабонька решила со своим мужиком счёты свести, то ли они так увлеклись любовными утехами, и забылся смотритель. Судно о камни разбилось, все рыбаки потонули. Дамочка эта погибла. То ли её вдовы моряков задушили, то ли она сама в море бросилась. Потому как совесть замучила. А смотритель исчез. Будто испарился. Говорят, призрак его находится теперь на маяке. Ищет любовницу.

Таких «легенд» я наслушался сотни. В каждом приморском городке, где есть маяк, обязательно с ним связана какая-нибудь чертовщина.

— Ну вот, призраки погибших моряков бродят по городку и пугают всех. Наверно, и людей топят.

— А чего они именно в последнее время активизировались? Скучно стало?

— Зря не веришь, — проворчал таксист. — Поэтому сюда и не едет никто.

— А ты почему решил подвезти меня?

— Живу я здесь. На Озёрной, дом десять. В гости можешь зайти.

— Постараюсь.

— А ты сюда зачем? — бесцеремонно поинтересовался он.

— Друзья пригласили погостить. Колесниковы. Может, знаешь?

— Знаю. Мой дед покойный, знал бывшего хозяина. Константина Григорьевича. В гости захаживал. Хороший был мужик, не злой. Только в последнее время болел сильно. Его родственники ухаживали за ним. А теперь племянница с мужем там живёт.

— А про духов в этом доме слышал что-нибудь?

— Нет. Другое слышал. По улицам мотоциклист разъезжает. Ночью, — сообщил водила заговорщицки.

— Да. Страшно, аж жуть.

Он бросил на меня осуждающий взгляд:

— Без головы.

— Да эти байкеры все безбашенные. Носятся, как сумасшедшие.

— Призрак это. Ездит по городу. Вначале слышат только шум мотора, потом ближе, ближе. Подъезжает — на мотоцикле парень сидит, весь такой полупрозрачный, а головы у него нет. Мимо промчится и исчезает во тьме.

В стиле нового времени моторизированный всадник без головы, подумал я с усмешкой.

— Ну, если у вас столько всякой чертовщины, небось, журналисты толпами ездят?

Взгляд таксиста стал таким кислым, будто его заставили съесть целый лимон.

— Какие журналисты? — протянул он. — Они сейчас никуда не ездют. Дома сидят, пялятся в монитор, собирают всю информацию в интернете. У меня племянник — журналист. Так он мне говорит: дядя, я такую статейку замутил — закачаешься. Показывает. Я спрашиваю — и где фотки взял? А он мне так гордо отвечает — с тюбика скачал и картинок надёргал. Знаешь, что это такое?

— Знаю, система в Интернете, где люди со всего мира выкладывают видеофайлы, — ответил я, подумав, что выгляжу с моими старомодными методами сбора информации совершенно по-идиотски. И свою профессию таксисту решил не называть. Почему-то стало стыдно. — А развлечься есть где-нибудь? — я решил сменить тему.

— Конечно, кинотеатры, лодочная станция. Катер на прокат можно взять. Или водный велосипед. Покататься. И даже 3D кинотеатр есть! — гордо добавил водила. — «Жемчужина» называется. Ну вот, почти приехали.

— Притормози здесь, — бросил я.

Я вышел на край обрыва, огляделся. В низине, повторяя линии и перепады рельефа, раскинулся маленький городок с белыми домиками из известняка, черепичными крышами. Сверху казалось, что клубы зелени жадно поглощают его, как джунгли.

Залив, сверкающий синим зеркалом воды, ограничивала почти безупречной формы подкова из заросших густым лесом скалистых гор. Солнце над горизонтом осветило облака розово-жёлтыми всполохами. На голубом полотне неба мягкими линиями прорисовывался старинный каменный маяк конусообразной формы с «фонарём», окружённым низким балкончиком.

— Красиво? — услышал я голос таксиста.

По его довольному выражению лица понял, что он гордится этим великолепием.

Я сделал несколько панорамных снимков. И минут через десять мы въезжали в городок. Проехали узкие кривые улочки, вымощенные брусчаткой. Машина свернула в переулок и остановилась.

— Приехали. Озёрная, дом пять.

Подхватив чемодан, я подошёл к забору из красного кирпича. За ним возвышался двухэтажный с высокими узкими окнами дом. Фасад облицован известняком, конусообразная черепичная крыша, терраса. Перед домом проложены дорожки в окружении редкого кустарника и клумб. Большую часть двора занимала детская площадка из качелей, горки, деревянного расписного теремка, карусели, песочницы, длинного поезда с вагончиками, выкрашенными голубой краской и паровоза.

Неплохой домик. Понятно, кто-то очень хочет выжить хозяев отсюда.

Быстро взлетел по ступенькам, позвонил. Когда дверь приоткрылась, я увидел невысокого плотного мужчину средних лет с длинным вытянутым лицом, тёмными, коротко постриженными волосами с проседью на висках.

— Чего надо? — неожиданно грубо спросил он.

— Олег Верстовский. Приехал из Москвы по вашей просьбе. По поводу полтергейста.

— Мы никого не приглашали, — буркнул он и захлопнул перед моим носом дверь.

Черт возьми! Тащился в такую даль, чтобы получить от ворот поворот?

Покачав головой, спустился с крыльца и медленно пошёл по дорожке. Вышел на улицу, вытащил сигареты. Послышался громкий скрежет, будто что-то тяжёлое волокли по асфальту. Посредине улочки открылся канализационный люк, вылез худощавый, сгорбленный старичок в потёртом, но вполне чистом плаще. Аккуратно прикрыл люк и, сгорбившись, направился на другую сторону улицы — туда, где стояли контейнеры с мусором. Ну, ничего себе. В канализации человек живёт? Дожили.

— Олег! — услышал я мелодичный голос Екатерины Павловны, она почти бежала ко мне. — Извините нас, — смущённо проговорила она. — Проходите в дом. Мы вас ждём. Муж не понял, что это вы. Мы думали, вы позвоните из аэропорта.

Я облегчённо вздохнул и пошёл вслед за ней. Подозрительность главы дома меня не встревожила, заинтриговала. Так же, как и старичок, вылезший из канализации.

Глава 2. На новом месте

Я открыл глаза и замер. Над головой торчал длинный, отличающий сталью клинок с изящной перламутровой ручкой. Я отвернул одеяло, проверив, не лежит ли рядом сгнивший скелет или отрубленная голова. Слава Богу, с этим обошлось. Выполз из-под одеяла, вытащил фотокамеру, сделал пару снимков, и внимательно осмотрел смертоносное оружие. Тот, кто смог так глубоко воткнуть нож в резную спинку, явно был сильным человеком, скорее всего, взрослый мужчина. Значит, сын хозяев исключается. Глава дома? Он чрезвычайно неласково встретил меня вчера. Но как он смог незаметно войти в мою комнату? Проверил замок — дверь заперта. И хотя сплю я крепко, но все равно услышал бы, если кто-нибудь ночью попытался открыть замок. Осмотрел комнату, тихонько простукивая стены, нет ли там полости, откуда мог появиться злоумышленник. Но не нашёл ничего подозрительного. Я услышал деликатный стук в дверь и голос хозяйки:

— Вы проснулись, Олег? — послышался голос хозяйки. — С добрым утром. Через полчаса можете позавтракать с нами.

— Спасибо, Екатерина Павловна.

Какое к черту доброе утро? Мне дали понять, что здесь я — лишний.

Я спустился в маленькую кухню, которая располагалась на первом этаже. За овальным столом восседал глава семейства, Сергей Владимирович, рядом двое детей. Старший — Вадим, рослый парень, выглядевший старше своих четырнадцати лет, с короткой стрижкой тёмных волос и карими глазами. И маленькая хрупкая девочка с большими небесно-голубыми глазками, пухлыми губками, и светлыми волосами, заплетёнными в косички.

Хозяйка приготовила яичную запеканку с овощами и грибами, очень вкусную. Я уплетал за обе щеки, но не забывал краем глаза наблюдать за выражением лица хозяина. Огорчён он или нет тем фактом, что физиономия его гостя цела?

— Ничего подозрительного ночью не произошло? — спросил я.

— Нет, слава Богу, — ответила быстро Екатерина.

— Если вы не возражаете, я бы хотел после завтрака осмотреть дом, — осторожно начал я.

— Зачем? — хмуро проворчал Сергей, не поднимая глаз от тарелки.

— Хочу проверить, нет ли в стенах потайных мест, где может прятаться злоумышленник, — разъяснил я спокойно.

— Насмотрелись фильмов ужасов, — глава семейства бросил саркастический взгляд. — Это обычный дом. Построили его совсем недавно, лет десять назад.

— Извините, я бы все равно хотел.

— Да смотрите. Все равно ничего не найдёте. Только время потеряете. Честно скажу, я был против решения жены приглашать репортёра к нам. Это наше личное дело.

— Я могу уехать. Если моё присутствие вам мешает…

— Ну что вы, Олег, — вмешалась Екатерина. — Не обижайтесь. Мы так намучились, нервы на пределе. Не обращайте внимания. Я вам советую прогуляться по городу. Посетите дендрарий. Я преподаю ботанику в лицее, вожу туда детей на экскурсии. Конечно, он уступает сочинскому. Но все равно производит сильное впечатление.

— Обязательно схожу. Спасибо. Хотел также осмотреть ваш старинный маяк. Говорят, с ним связана легенда о призраках. Мне хотелось собрать информацию. Вы что-то знаете об этом? О погибших рыбаках?

Екатерина замешкалась, отвела глаза и через паузу пробормотала:

— Да, я слышала об этом. Правда, немного. И не уверена, что это правда. Вы можете посмотреть в архивах нашей библиотеки.

— В городской библиотеке есть материалы двухсотлетней давности? — изумился я.

— Да, в нашем городе проживал человек, который собирал материалы об истории этой местности. После его смерти все было передано в библиотеку.

— Но такие редкости вряд ли мне предоставят, — засомневался я.

— Сергей, ты не мог бы позвонить директору библиотеки и попросить? — сказала Екатерина, и пояснила: мой муж — директор лицея.

Сергей метнул взгляд, и хмуро пробурчал:

— Хорошо, я постараюсь.

После завтрака я отправился осматривать дом, несмотря на косые взгляды, которые бросал на меня глава семейства. Таскался за мной следом, как тень. Я все время натыкался на него, а он делал вид, что оказался здесь совершенно случайно.

Дом состоял из двух этажей, погреба и чердака. На нижнем уровне располагалась кухня, спальня хозяев, комнаты для детей, и широкая терраса. На верхнем этаже находились комнаты для гостей, в одной из которых меня и поселили. В коридоре, куда выходили двери комнат, имелся выход на балкон, откуда открывался дивный вид на город.

Я попытался простучать стены, не заставленные мебелью. Но, несмотря на то, что их толщина вызывала подозрительность, не смог найти ничего, что свидетельствовало бы о том, что там есть потайной ход.

В подвале весь пол был завален ржавыми железяками. К одной из стен примыкал стеллаж, на полках которого тоже валялась куча барахла. За ним я обнаружил металлическую дверь. Плотно закрытую. Просить открыть её Сергея, и так настроенного ко мне враждебно, я не стал. Впрочем, скорее всего этой дверью никто не пользовался. Отодвигать стеллаж каждый раз было бы затруднительно.

На чердаке обнаружил массу антикварной мебели: сервант, секретер на гнутых ножках с резными, декоративными вставками. Из порванной в нескольких местах обивки кресла из светло-серого, блестящего шелка в розочках торчали пружины и набивка. Почему хозяева не выкинули этот хлам? Может быть, хранят, как память о дяде.

Слуховое окно выходило на глухой двор с сараем, ворота которого закрывала массивная, стальная балка с огромным амбарным замком. Я спустился вниз и попытался заглянуть в маленькие окошки.

— И что вы здесь-то рыщете? — услышал я грубый голос.

Глава семьи стоял за моей спиной, его лицо выражало нескрываемое раздражение.

— Я уже сказал, хочу все осмотреть, — как можно любезнее объяснил я.

— И что вы здесь собираетесь найти? Подземный ход в Китай? — издевательски спросил он. — Не суйте нос не в своё дело. Так будет лучше для вас.

— Если бы я не совал нос, никогда не смог бы найти интересный материал.

— Вот в этом и все дело! Для вас главное — найти сенсационный материал! Устроить скандал! Вот за что, я ненавижу журналистов, — прошипел он мне прямо в лицо.

— Думаю, вы не одиноки в своих чувствах. Но в истории, которую рассказала ваша жена, не было ничего сенсационного. Слышал рассказы и похлеще. Меня подкупила искренность и обеспокоенность вашей жены за семью. Именно поэтому я приехал. Чтобы помочь. У меня большой опыт борьбы с этой чертовщиной.

— Мы сами прекрасно справимся, — он зло сощурился. — И будет гораздо лучше, если вы соберёте ваши манатки и поскорее уберётесь отсюда!

— Это приказ или предложение? — уточнил я спокойно.

— Пока предложение. Вы знаете, как называется это место?

— Знаю. Бухта мертвецов.

— Вот именно! И если вы не уберётесь отсюда, то вскоре пополните их ряды.

— Если уеду после таких красочных запугиваний, то буду последним идиотом, — проронил я саркастически. — Теперь я просто обязан выяснить, что же мне так сильно угрожает.

Сергей презрительно хмыкнул и удалился.

Я вернулся в дом, зашёл на кухню и увидел Екатерину, которая что-то готовила на плите.

— Что-нибудь нашли? — вежливо поинтересовалась она, помешивая деревянной ложкой в кастрюле, из которой восхитительно пахло.

— Нет, — ответил я, сел за стол и начал задумчиво крутить в руках солонку. — Скажите, Екатерина Павловна, может мне уехать? Или снять комнату в городе? Ваш муж не очень доволен, что я живу у вас.

Она резко обернулась.

— Олег, этот дом принадлежит мне, — жёстко сказала она. — Я получила его в наследство от дяди. Я позвала вас сюда, а не мой муж.

— Тогда… Может быть, никаких приведений-то и нет? — вдруг сказал я, изучая пристально лицо собеседницы.

— Есть. Вы их увидите, — она горько усмехнулась моему недоверию. — Когда это началось, то походило на детские шалости. Мы думали, Вадик балуется. Но Сергей почему-то очень испугался. Стал уговаривать меня уехать из этого дома. Даже из города. Хочу понять, что так напугало его. И если понадобится, заплачу вам за расследование. Все, что в моих силах.

— В этом не никакой необходимости. Я сам заинтересовался. И знает, просто обязан раскрыть эту тайну. Вы пытались узнать у мужа, чем он так встревожен?

— Да, пару раз заводила разговор, но он отвечал уклончиво. Объяснял, что просто боится за нас.

Я вздохнул, копаться в прошлом главы семейства сильно не хотелось. Но, видимо, разгадка этой тайны скрывалась именно в этом.

— Вы не возражаете, если я в город съезжу? Хочу посмотреть маяк, дендрарий.

— Конечно-конечно. Но обязательно возвращайтесь к обеду. Будет жаркое из свинины и борщ.

— Вряд ли успею, — сказал я с искренним сожалением. — Пообедаю в городе. Скажите, на каком транспорте я могу добраться до берега?

— Лучше всего на трамвае «Т», это круговой маршрут, по всему городу. Можете увидеть все достопримечательности и попадёте как раз к заливу. Десять минут ходьбы от остановки.

Я поднялся в комнату, сложил в кофр фотокамеру, пару объективов, вспышку и через десять минут уже стоял на трамвайной остановке. Великолепная погода, ясное, нежаркое утро, чистый, прозрачный воздух делал предметы удивительно чёткими и резкими. Разносились волны ароматов цветущих каштанов и лип. Я услышал издалека перезвон и через пару минут рядом остановился голубой трамвайчик. В салоне затерялось всего несколько пассажиров, несмотря на курортный сезон, туристов действительно было очень мало.

Усевшись у окна, стал рассматривать пейзаж: белые домики, стройные ряды кипарисов, столбы с объявлениями. Люди входили и выходили. Краем глаза заметил нового пассажира, который явно выделялся своей оригинальностью — широкоплечий, коренастый, бледное лицо, окладистая борода, растрёпанные волосы цвета воронового крыла, пронзительные, близко посаженные глаза под кустистыми бровями, чёрная рубаха, сверху кожаный жилет. Он вошёл в салон, огляделся и тут же решительно направился ко мне. Устроившись напротив, важно спросил глухим басом:

— Не боишься?

— Кого? Тебя что ли? — я бросил на него насмешливый взгляд.

— Меня? Меня, зачем бояться-то? Судьбы! Знаешь, что тебя ждёт впереди? Тебе предстоят страшные испытания. Ты должен сделать правильный выбор, чтобы остаться в живых!

— Тебя Колесников послал?

— Кто? — он свёл вместе щетинистые брови.

— Сергей Колесников. Директор школы… тьфу, то есть лицея.

— Не знаю никакого Колесникова, — бросил он. — Ты летишь в пропасть, — продолжил он.

— Ясновидец, — протянул я саркастически. — Ладно, я лечу в пропасть, а ты вылетаешь на следующей остановке. Этого хватит на бутылку? — я вытащил из кармана две сотни.

Его лицо перекривилось, и он брезгливо отвёл глаза. Потом вновь повернулся, мурашки побежали по коже, когда увидел его безумный, пристальный взгляд, просвечивающий меня насквозь.

— Каждый человек в какой-то момент жизни оказывается на распутье. И выбирает дальнейший путь. И от того, что он выберет, зависит не только, как пойдёт его жизнь дальше. Он может выбрать путь, в конце которого его будет поджидать смерть, прямо за поворотом.

Мне надоело слушать этот бред. Везёт мне на сумасшедших. Может лицо у меня такое?

Встал, чтобы выйти на остановке и пересесть на другой трамвай. Юродивый оказался рядом, с укоризной посмотрел на меня.

— Зря не веришь. Сам убедишься, — пробурчал он и отошёл в конец салона.

Я вернулся к окну. От разговора осталась муть в душе. Сергей мог нанять этого мужика, чтобы попугать меня. Но может быть, я зря волнуюсь и это местный юродивый.

Показался залив, и башня маяка на фоне лазоревого полотна неба. Я вылез из трамвая и направился к берегу. Остановился, чтобы полюбоваться тёмно-синим зеркалом в обрамлении высоких гор. Где-то на горизонте заметил большое судно. Двадцатикратного увеличения объектива фотокамеры хватило, чтобы хорошенько рассмотреть объект — роскошную трёхпалубную яхту. Может и похуже, чем у Абрамовича, но все равно поражавшую воображение.

Прошёлся по каменистому пляжу, заваленному большими валунами. Отдыхающих было совсем мало. Никто не обращал на меня внимания. Сделав несколько панорамных снимков, направился к горе, на вершине которой виднелся маяк. Казалось, он был совсем рядом, рукой подать, но впечатление оказалось обманчивым. Я безумно устал, пока взобрался по каменистой тропке. Подошёл к двери, потянул ручку и о, радость, она со скрипом отворилась.

Я оказался в основании маяка. Прилепившись к стене, испещрённой грязными потоками воды, вверх шла очень узкая лестница, с крутыми, истёртыми от времени ступеньками. Я начал осторожно подниматься, стараясь не глядеть вниз, у лестницы не было перил, только небольшой бортик. Спланировать вниз носом можно было очень легко.

Уже добрался почти до вершины, как обнаружил вход на балкон. Дикий порыв ветра чуть не сбил с ног, когда я вышел наружу.

Отсюда открывался потрясающий воображение вид, так что дух захватило. Внизу плескалось море, совсем другое, чем видно с земли, иссиня-чёрное. Установив камеру на штатив, сделал несколько снимков города, моря, густого леса, высоких пиков гор.

И уже собирался покинуть это место, как услышал чей-то голос по рации, идущий из помещения маяка:

— «Крепость», «Крепость», я — «Ракета». Даёте добро? У меня тушки остывают.

— Я — «Крепость», даю добро. Приземляйтесь. Давно ждём. Сколько у вас там?

— Двадцать семь голов! Как с куста! — ответил голос и коротко рассмеялся.

— Неплохо.

Донёсся быстро нарастающий гул мотора. Над горизонтом появилась точка, которая быстро увеличивалась в размерах, пока не превратилась в массивный тёмно-зелёный вертолёт. Он летел довольно медленно, на тросе был прикреплён большой контейнер, выкрашенный красно-коричневой краской. Я сделал пару снимков, когда он приблизился, через видоискатель камеры удалось даже разглядеть лицо пилота в кабине. Зависнув над горной грядой, вертолёт начал медленно спускаться и исчез из виду. Через минут десять вновь поднялся, но уже без контейнера. Теперь ему ничего не мешало, и стремительно набрав высоту, он быстро растворился в небесной голубизне.

— Ну ладно, — услышал я голос. — Пойдём пожрём что ли.

— Да, пойдём, — ответил лениво второй, громко зевнув. — Торчать на этой хрени из-за десяти минут, просто скотство.

Я упал на бетонный пол, вжавшись в угол. Вдруг им захочется избавиться от свидетеля? Спихнут вниз, и поминай, как звали, только мокрое место останется. Я услышал тяжёлые, шаркающие шаги. И когда всё стихло, выбрался с балкона, и решил подняться в служебное помещение и всё там осмотреть.

Лестница закончилась узким лазом в каменном полу, ведущим вёл в круглую комнату. По стенам шли экраны, на которых быстро менялось изображение. Полукругом располагался громоздкий пульт управления, выкрашенный серо-стальной краской с множеством кнопочек, ручек, тумблеров. Рядом с ним стояло два стула.

На стене обнаружил круглые часы с циферблатом, расчерченным цветными секторами с надписью: «Сделано в СССР», и отливающий тусклой медью обтекаемой формы ящик с длинной цепью, грузиком и деревянной ручкой. К потолку был прикреплён причудливый механизм из несколько блестящих линз, круга с резьбой и прожектора. Часть стеклянных панелей были зашторены, часть — открыта. Маяк-то оказался действующим.

Всё осмотрев, осторожно спустился вниз и выскользнул из двери. Кажется, никто не заметил меня.

Вернувшись на пляж, прошёлся в обратную сторону от маяка и остановился у входа в грот. Потолок нависал почти над головой, и пару раз я едва не стукнулся о торчащий камень.

Повсюду был разбросаны жестяные банки из-под пива, осколки бутылок, засохшие водоросли, и мерзко воняло. Я сделал пару снимков со вспышкой и вдруг обнаружил в углу большой куль с тряпьём.

Призрачный свет фонарика выхватил из тьмы фигуру. Человек лежал на боку, поджав ноги. Присев рядом, попытался нащупать пульс. Мужчина лет сорока, тёмные волосы, вытянутое лицо с выпуклыми скулами под глазными впадинами, крупный прямой нос, лоб, будто сдавленный над бровями, резко очерченная линия рта с пухлыми губами, округлый безвольный подбородок. Чёрт, да это же!

Я выскочил наружу и позвонил: «02». Никто не хотел брать трубку так долго, что я начал терять терпение. Вдруг что-то щёлкнуло, послышался ленивый голос:

— Сержант Коваленков слушает.

— Я труп нашёл. В гроте на берегу, — сказал я.

— Ах, как интересно, — сказал дежурный с ехидцей. — И чей труп?

— Мужской, — ответил я коротко, решив не вдаваться в лишние подробности.

— И давно он там лежит?

— Откуда я знаю?! — разозлился я.

Дежурному явно было нечего делать, он просто развлекался.

— Как зовут?

— Кого? Труп?!

— Вас, конечно.

— Верстовский, Олег Янович. Приезжайте, чёрт возьми! По-моему, его убили.

— Не волнуйтесь. Главное, чтобы убили не вы, — показалось, что на другом конце провода хихикнули.

Я матерно выругался.

— Хорошо. Сейчас приедет наряд, — сказал дежурный другим, строго официальным тоном. — Олег Янович, подождите нашу группу. И ничего не трогайте!

Я вышел наружу, сел на берегу, ощутив, как безумно вымотался. Ссора с Колесниковым, мужик этот сумасшедший в трамвае, маяк, вертолёт с «тушками», да ещё труп. Замечательно. Вернулся в грот, всё тщательно сфотографировал. Хрен его знает, будут ли наши бравые сыщики расследовать это убийство.

Рядом с трупом что-то тускло блеснуло, я поднял предмет — запонка, дорогая, отделанная блестящими камешками, сильно погнулась. Я машинально сунул её в карман.

Просидел на берегу ещё полчаса, кидая в море плоские голыши. Настроение испортилось, я потерял всякий интерес к красотам природы.

Наконец, я заметил с облегчением троих ментов, направлявшихся в мою сторону.

— Майор Палецкий, — представился пожилой, коренастый мужчина с круглым лицом, глазками, утопленными в толстых щеках, и выступающим подбородком с ямкой. — Это вы тело нашли? Ваши документы.

Я достал паспорт, без которого никогда не выхожу, после нескольких неприятных историй. Майор полистал, увидел регистрацию и поднял глаза, в которых светилась явная подозрительность.

— Где проживаете? — спросил он.

— Озёрная, дом пять. У Колесниковых. Приехал к ним погостить, — объяснил я.

— Давно приехали?

— Вчера, — коротко ответил я.

На лице майора отразилось явное разочарование. Наверно, он очень сожалел, что не может меня посадить в кутузку за то, что я не зарегистрировался по месту временного проживания. Как в приснопамятные советские времена.

— А что здесь делали? — поинтересовался он.

— Живописные красоты фотографировал, — пояснил я, про маяк с вертолётом, конечно, рассказывать я не собирался.

— А в пещеру-то залезли почему? — не отставал майор, явно не довольный, что я прибавил ему работы.

Я тяжело вздохнул, подумав, что наши граждане жутко не хотят иметь дело с полицией из-за подобных идиотских расспросов. По выражению лица майора я понял, он безумно хотел бы избавиться от меня, как от свидетеля и засунуть свежий труп куда-нибудь подальше.

— Люблю пещеры исследовать. Зашёл поглядеть, может, там сундук с золотом найду.

Майор смерил меня злобным взглядом, будто обдумывая, стоит ли волочить нахала в ментовку и выбивать признания в убийстве ударами по почкам или нет.

— Вы можете нам понадобиться, — наконец он отдал паспорт. — Дадите показания.

Я вернулся в город на трамвае, вышел на остановке, где располагался дендрарий, но ощутил, как у меня подвело живот от голода. Напротив арочного входа увидел кафе с симпатичной вывеской, нашёл свободное местечко и удобно там расположился с куском жареного мяса с гарниром и кружкой тёмного пива.

Сбоку сидело двоих мужчин, привлекавших внимание карикатурной непохожестью. Толстый оплывший коротыш с абсолютно лысой головой, которая лежала на плечах, как арбуз на блюде, маленькими, близко посажёными глазками с мешками, слоновьими ушами, седыми, редкими усами: носом, приплюснутым у переносицы и огромной блямбой, похожей на грушу, в конце. Второй выглядел его полной противоположностью — поджарый, долговязый молодой человек, склонившийся над столом, как стрелка крана, с рыжеватой бородой, засаленными патлами, собранными в жидкий пучок, скреплённый аптекарской резинкой, голубыми, испуганными глазами и нервными руками, которые он не знал куда деть. Коротыш в ярости отчитывал молодого человека, колотя по столику волосатым пальцем, толстым, как сарделька.

— Лившиц, если ты не отыщешь мне этого говнюка, считай, что больше у меня не работаешь! Ещё один день и мы вылетаем в трубу. Ты понял?

— Где я найду его? — пролепетал молодой человек.

— Господи… (дальше шёл трёхэтажный мат) да наверняка сидит в казино. Я же знаю его. Он игрок, астрономические суммы просаживает. Обойди все казино, выдерни его оттуда!

— Да нет в этом городишке казино, — жалобно проблеял парень. — Я проверял.

— Ну, в борделе! Твою мать, Лившиц, какого дьявола я взял тебя! Не можешь элементарных вещей сделать! Ты второй или хрен собачий?! Сколько раз я тебе говорил: ты должен контролировать работу всей группы! — по слогам отчеканил лысый толстяк. — Всей! Это твоя прямая обязанность!

— Ну что же мне, все бордели обыскивать? — воскликнул в отчаянье Лившиц.

— Боже, боже. Иисусе. Зачем я связался с этими говнюками, тупыми ублюдками, мерзавцами, — коротыш начал качаться из стороны в сторону, как китайский болванчик. — За что меня покарали боги. Лившиц, найди мне Северцева! Хоть из-под земли достань! Ты понял?! — остановив покачивания, завопил он.

— Может нам другого актёра подыскать, Давид Григорьевич? Переснимем пару сцен, — пробормотал, заикаясь, Лифшиц.

— Я шестьдесят четыре года Давид Григорьевич! — завизжал коротыш. — Ты знаешь… (дальше опять шёл семиэтажный мат) сколько будет стоить новый актёр? Мне! Я что, по-твоему, бабки рожаю?! А во сколько мне обходятся эти пьянки-гулянки Северцева и всех остальных? Знаешь?!

— Найду его. Обязательно, — еле слышно выдавил Лифшиц.

Я не спеша доел бифштекс, посетовав, что пришлось давиться гадостью, а не лакомиться изумительной жареной свининой, которую приготовила на обед Екатерина Павловна, встал и театрально возник около столика, за которым сидело двое комичных персонажей.

— Вам не стоит искать Северцева, — произнёс я спокойно. — Он умер. Я нашёл его труп в пещере на берегу. Позвоните в местное отделение полиции.

И с удовольствием понаблюдал за реакцией обоих собеседников. Молодой человек замер, побледнел, и на вытянувшемся лице отразился нескрываемый ужас. Коротыш набычился и бросил искоса злобный взгляд.

Довольный произведённым эффектом, я вышел из кафе и направился к входу в дендрарий. Но тут поджидал чудовищный облом.

— Кино снимають, — услышал я надтреснутый старческий голос за спиной. — Почитай второй день уже. Вот и закрыто для посещения.

Я обнаружил маленькую тощенькую особу с лицом, похожим на печёное яблоко, одетую в архаичное платье. На голове красовалась кокетливая шляпка с вуалью, в руках — кружевной зонтик.

— А кто снимает? — заинтересованно спросил я.

— Откуда ж мне знать-то? — удивилась старушенция.

— Я думал, вы тоже снимаетесь, — объяснил я.

— Да. В массовке, — она поправила шляпку. — По двести пятьдесят рублёв платют. Какая-никакая прибавка к пенсии.

Я лишь скрипнул зубами от досады. День прошёл впустую.

Глава 3. Приглашение

— Ну как нравится? — спросила Екатерина Павловна.

— Да, очень вкусно, — ответил я совершенно искренне.

После облома с дендрарием я вернулся домой, успел к ужину и теперь наслаждался яствами, которые приготовила хозяйка.

— Как прошёл день? — спросила она, накладывая мне ещё салата.

— Нормально. Много времени потерял. Пока полицию ждал, — ляпнул я, и осёкся, ругая себя за длинный язык.

— Полицию? — Сергей удосужился поднять от тарелки глаза. — А зачем вы её ждали?

— Нашёл тело в пещере. На берегу. Они ехали очень долго, будто из Австралии.

— Утопленник?

— Вряд ли.

— Выяснили, кто это? — спросила Екатерина.

— Да. Актёр Григорий Северцев. Снимался здесь, в вашем городе. Пропал пару дней назад.

— Северцев? Как жалко, — голос хозяйки дрогнул. — Такой хороший актёр. Что же случилось, вы не поняли, Олег?

— Нет, — на этот раз мне удалось соврать.

— Теперь у вас появился сенсационный материал, — хмыкнул Сергей. — Можете заняться частным расследованием.

— Не собираюсь этого делать.

— Сергей, ты позвонил заведующей библиотекой по поводу материалов, связанных с историей маяка? — Екатерина решила увести разговор в сторону. — Чтобы Олег мог получить доступ?

— Нет, не успел.

Хотел сказать, что в этом нет необходимости, потому что на маяке нет никаких привидений, а есть вполне живые люди, которые занимаются странным делом. Но прикусил язык.

Я уже собрался выйти из-за стола, как услышал странный шум. Поднял глаза и обмер. Люстра мерно раскачивалась из стороны в сторону, как маятник, в серванте блюдца, чашки начали дребезжать, подскакивая на полках.

— Землетрясение? — спросил я.

Екатерина покачала головой и вскрикнула:

— Дети, быстро на улицу!

Вадим схватил Ирочку и бросился к двери.

По косяку, будто по бикфордову шнуру весело пробежал ослепительно яркий огонёк, дверь вспыхнула, как факел. Из стыков стен, плинтуса, карниза одновременно вырвались языки пламени, расчертив поверхность на пылающие квадраты.

Екатерина, не растерявшись, вытащила пару одеял, сунув одно из них мне в руки. Дверцы серванта сами собой открылись, начала вылетать посуда и разбиваться о стены с жалобным звоном, усыпав пол мелкими осколками. Стол и стулья хаотично задвигались, подпрыгивая на месте.

Мы с Екатериной метались по кухне, пытаясь усмирить огненное чудовище. А Сергей, уставившись в одну точку, замер в круге пляшущих языков пламени. На его лице светилось обречённое выражение, будто он смирился с тем, что пришёл последний час. Вакханалия продолжалась буквально пару минут, потом огонь сам собой начал слабеть, затухать, исчез, как будто его и не было. Осколки посуды засыпали пол.

Я уже вздохнул с облегчением, но тут погас свет.

Через мгновение, заметив тусклое свечение, я решил, что Екатерина включила фонарик. Но тут же понял, что ошибся — из сияющего круга в углу кухни начала медленно подниматься полупрозрачная фигура. Хрупкая девушка в длинном белом одеянии с развевающимися волосами парила над полом. Бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Молниеносно оказался рядом, протянул руку, чтобы потрогать. Но нехилый удар свалил с ног.

Вскочив, я вытащил из кармана пиджака мобильник и навёл камеру на нежданную гостью, чтобы запечатлеть для истории. Но тут аппарат вырвался из рук и с грохотом шваркнулся о стену с такой силой, что разлетелся на отдельные детали. Твою мать! Тыща баксов коту под хвост!

— Боже, как я страдаю. Как я страдаю! — пробормотал призрак замогильным, неживым голосом. Если бы знали, как!

Она вдруг схватилась за горло, начала задыхаться, хрипеть, будто её душили. И обвисла, как марионетка на ниточках. Провисев так пару секунд, фигура начала терять контуры и растаяла.

Оглядев разгром, устроенный этой чертовщиной, я покачал головой и поинтересовался:

— Где у вас силовой щит?

— Внизу лестницы, в подвале, возьмите фонарик. Осторожно, Олег, — объяснила Екатерина, открыла ящик стола, достав целую коробку с пробками.

Ждать помощи от Сергея, по-прежнему сидевшего с отрешённым лицом, не имело смысла.

Спустившись в подвал, я открыл панель, посветил фонариком. Вывернул одну пробку, другую. Перегорело все. Почему бы им не поставить автоматы? Мучаются с дурацкими пробками. Восстановив освещение, вернулся в кухню.

Екатерина подметала пол. Я бросил взгляд на Сергея, который сгорбившись, будто под тяжёлой ношей, сидел за столом, бессильно опустив голову и руки. В душе шевельнулась жалость, несмотря на его враждебное отношение ко мне.

Я обошёл кухню, проверил дверь, стены, нет ли там отверстий. Плинтус очень плотно прилегал к полу, косяк двери тоже был сделан на совесть. Самое интересное, огонь не оставил никаких следов — ни сажи, ни копоти, ни обугленного или сожжённого дерева. Будто языки пламени были призрачными.

Я зверски устал, провозившись до полуночи. И решил отправиться спасть.

Приняв душ, я вышел из ванны, упал на подушку. Но стоило закрыть глаза, как сон мгновенно испарился. Лёг на спину, уставившись в потолок.

Перед мысленным взором начали вспыхивать осколки прошедшего дня. Сумасшедший «ясновидец», стальная «птица» со странным контейнером, покойник, полиция, двое карикатурных персонажей за столом и призрак. Я ворочался с боку на бок, пытался считать баранов, верблюдов в пустыне, петь себе колыбельные, рассказывать сказки. Ничего не помогало.

Не выдержав, встал и вышел на балкон.

Отсюда был хорошо виден маяк и чернеющий провал залива между отрогами гор. На берегу горели фонари, отбрасывая на воду дорожки из тусклого серебра.

Через пару минут над водой начали скапливаться клубы переливающегося неярким светом тумана. Они поднимались выше и выше.

Как заворожённый я следил за миражом, который приобрёл чёткие контуры зданий, выстроившихся, будто по росту и гармонично сходившихся в центре в одной, самой высокой башне с длинным шпилем. Кинулся в свою комнату, вытащил камеру. Буквально через мгновение вновь очутился на балконе, но к моему разочарованию прекрасное видение исчезло, распавшись на клубы тумана, который через пару минут растаял, оставив лишь голубоватую дымку.

Лишь под утро удалось задремать. И когда открыл глаза, бросил быстрый взгляд на спинку кровати. Пусто. На этот раз на мою жизнь никто не покушался.

После завтрака все-таки решил пойти в библиотеку. Истории о погибших рыбаках меня больше не волновала. Решил узнать больше о жизни директора лицея. Явившийся вчера вечером призрак женщины хотел сообщить, что её задушили, или она сама покончила с собой — повесилась. А судя по поведению Сергея, это как-то связано с ним, с его прошлым.

От Екатерины я узнал, что библиотека находится совсем рядом от их дома, и решил добраться туда пешком. Но оказавшись на улице, в конце которой виднелось здание, с сожалением обнаружил, что киношники опять меня опередили.

И теперь что-то снимали на фоне причудливого фасада, украшенного лепниной, резным орнаментом. Высокие узкие окна обрамлял растительный декор, внутрь вела широкая мраморная лестница, огромные колоны высотой в три этажа поддерживали карниз треугольной формы.

Перед зданием стоял спортивный ретромобиль начала века. Именно эта штука и заставила подойти ближе, смешавшись с толпой зевак, которые скопились в огромном количестве, чтобы поглазеть на съёмки.

На площадке царила суета, кто-то бегал, что-то требовал, слышались вопли, матерные ругательства. Я осторожно протиснулся туда, где стояла экзотическая тачка — «кадиллак» с кузовом, отделанным красным деревом, родстер, то есть на два места — соответственно для водителя и пассажира.

Кожух над двигателем был поднят и в нем копался сутулый мужик в кожаной куртке и шлеме. Рядом стоял тот самый долговязый парень, которого отчитывал толстяк в кафе. Из его ругательств можно было извлечь информацию, если дурацкая тачка не заведётся, настанет конец света.

— Кривым стартером пытались покрутить? — спросил я, не уверенный, что меня вообще услышат.

Механик вынырнул из-под кожуха и выпятил презрительно толстые губы. Но молодой человек почему-то заинтересовался:

— А вы знаете, как завести эту машину?

— Немного.

Я люблю коллекционные автомобили, и периодически бываю на ретро-ралли. Иногда даже удаётся поездить на подобном антиквариате.

— Сомов, отойди! — вдруг гаркнул молодой человек и добавил гораздо мягче, обращаясь уже ко мне: — Попробуйте.

Я пролез под ограждением, подошёл к машине. Осторожно открыл багажник деревянного кузова и обнаружил рукоятку. Подошёл спереди, поставил её в нужное отверстие. Несколько раз аккуратно покрутив, я с радостью услышал, как мотор довольно заурчал.

— Ну, давай, спец, демонстрируй, что умеешь, — в глазах Сомова мелькнула зависть.

Я открыл дверь, аккуратно сел за руль, переключил передачу, выжал педаль сцепления и газа. Тачка довольно шустро снялась с места.

— Отлично! — вскрикнул молодой человек. — Вот, Сомов, учись! Как вас зовут? — спросил он, подбежав ко мне.

— Олег Верстовский, — ответил я, с сожалением покидая водительское место.

— Не хотите у нас поработать консультантом? Мы с этой рухлядью замучились просто. Хозяин её заболел, а больше никто не умеет ею пользоваться.

Покоробившее слово «рухлядь» заставило задуматься. Тачку было жалко, киношники могли её совсем ухайдакать.

— Я подумаю, — произнёс я, наконец.

К молодому человеку подскочила девочка и начала шептать на ухо, поглядывая в мою сторону. Он свёл жидкие брови вместе, недоверчиво оглядел меня, будто видел в первый раз.

— Олег, подождите. Поговорить надо. Скажите, какой у вас рост? — деловито спросил он.

— Метр восемьдесят пять, — растерянно пробормотал я.

Его глаза загорелись, и он радостно спросил:

— А размер какой вы носите? Я вам сейчас объясню, — быстро добавил он, видимо, заметив мой удивлённый взгляд.

— Сорок восьмой, — я начал терять терпение.

— Отлично! Олег, вы не могли бы примерить костюм? Это очень нужно. Я вам расскажу, — он схватил меня за рукав и отвёл в сторону. — Вы знаете, мы ищем актёра на замену. Вы могли бы нам подойти. Да, забыл представиться, Юрий Лившиц, второй режиссёр, — в голосе звучала неподдельная гордость.

Мне пришла в голову гениальная мысль. Если кроме командировочных получу ещё бабки, то смогу купить новый мобильник. Совмещу приятное с полезным. Кроме того, хотя я сказал Колесникову, что не собираюсь расследовать убийство Северцева, честно говоря, эта история взволновала меня. А внедрившись в съёмочную группу, хотя бы ненадолго, я бы сумел добыть важную информацию.

— Но я не актёр, — честно ответил я. — Журналист.

— Это не имеет значения.

— А сколько времени съёмки продлятся? — я с досадой вспомнил, что Михаил Иванович отпустил меня всего на две недели.

— Около недели. Максимум две, — ответил Лифшиц. — Надо снять пару сцен. Потом персонажа убивают и все.

Девочка схватила меня за рукав и потащила к трейлеру, стоявшему в переулке.

— Вот это примерьте! — крикнула она, вытащив из шкафа пару вешалок и шляпу.

Я поёжился, не то, что я суеверен, но примерять вещи погибшего актёра не очень хотелось. Она сунула мне в руки вешалки и выбежала из трейлера. Я задумчиво разложил на столике одежду — пиджак с квадратной линией плеч, просторные брюки, кашемировый шарф, плащ светло-кофейного цвета. Роскошный наряд по моде начала прошлого века. Под стать классной тачке.

Я переоделся, взглянул в высокое трюмо, на удивление костюм сидел на мне замечательно. Когда вышел из трейлера, то первым заметил взгляд Лифшица, мне показалось, он был растерян. Я подошёл ближе и спросил, осторожно трогая шляпу с шёлковой лентой:

— Ну как?

— Замечательно, — пролепетал он. — Подождите, сейчас сделаем пробы. Катя, быстро Кроликова сюда с вещами! Маму Галю. И Кирилла. Катя, подожди! Позови…. Э-э-э Милану. Давай. Одна нога здесь, другая — там.

Лифшиц взял меня под локоток, отвёл в сторонку и тихо спросил:

— Олег, вы играли где-нибудь, в школе, в драмкружке или ещё где-нибудь?

Я хотел сказать, что единственным выступлением перед публикой было чтение стихов в детском саду на утреннике. Но тут увидел, как на площадку вплыла неземная дива в длинном ярко-алом, блестящем платье, с накинутыми на обнажённые плечи лёгкими мехами. Я узнал её. Милана Рябинина! Лифшиц посмотрев в том же направлении, что и я, спокойно объявил:

— Да, если получится, вы будете сниматься вместе с Миланой. Она играет главную роль. Ну, так что, Олег?

— Я играл в драмкружке в школе. И в студенческом театре МГУ, когда учился на факультете журналистики, — быстро соврал я, стараясь не краснеть.

Лифшиц чуть не подпрыгнул от радости.

— Правда?! — воскликнул он. — Это замечательно! Значит так, Олег. Сейчас пробы проведём, покажем Верхоланцеву. Потом Розенштейну. Он продюсер. Главное, наша легенда. Скажите, что играете в саратовском драматическом театре. Запомните!

— А если они захотят проверить? — засомневался я. — Может студенческий театр подойдёт?

— Нет, Верхоланцев ни за что не согласится. Ему профи нужны, — задумчиво пробормотал Лифшиц. — Постарайтесь, Олег, — почти умоляюще добавил он.

К нам присоединился новый персонаж — полноватая пожилая женщина с круглым, добродушным лицом и печальным взглядом карих глаз.

— Галя, — произнёс Лифшиц. — Вот тебе объект. Нужно максимальное приближение к Северцеву.

Женщина печально оглядела меня и едва заметно нахмурилась.

— Пожалуйста, пройдёте, — предложила певучим, низким голосом.

Мы зашли в другой трейлер, где она усадила меня перед большим квадратным зеркалом. Провела расчёской по моим волосам. И спросила:

— А вы Северцеву кем приходитесь?

— Никем. А почему я должен ему кем-то приходиться? Я тут случайно оказался.

— Вы на него очень похожи, — объяснила она смущённо. — Только лет на десять моложе. Вам сколько лет?

— Тридцать.

Она стала наносить грим быстрыми, умелыми движениями. Через пять минут из зеркала смотрел человек, старше меня лет на десять-пятнадцать. От уголков глаз к вискам разбежались глубокие морщинки, на висках засеребрилась седина. Лёгким движением руки гримёр отняла у меня годы непрожитой жизни. Я вышел из трейлера и направился к Лифшицу, который разговаривал с Миланой.

— Милана, это кандидат на роль Северцева, — произнёс Лифшиц. — Прошу любить и жаловать. Олег Верстовский.

Я галантно поцеловал её руку с длинными, нервными пальцами. Конечно, она выглядела хуже, чем на экране. Но все равно была потрясающе хороша. Высокая стройная, почти с меня ростом, небольшой, но красивой формы бюст, тонкая талия, стройная ножка в разрезе платья; густые, жёстко завитые волосы обрамляли идеальный овал лица, скульптурно-выпуклая линия скул подчёркивала завораживающе прекрасные серо-голубые глаза, сходясь на резко очерченных губах и ямочке на чуть выступающем подбородке. Редчайшее сочетание чёрных, как смоль волос и ярких небесного цвета глаз.

— Так давайте быстренько. Сделаем фотопробу, — скомандовал Лифшиц.

Я оторвался от разглядывания Миланы, встал с ней рядом. Перед нами суетился фотограф: субтильный ярко-рыжий юноша в веснушках, с редким пушком на верхней губе.

Я с улыбкой понаблюдал, как он неумело устанавливает камеру с длинным объективом на штатив и снисходительно проговорил:

— Телевик смени на портретный фикс. Так лучше будет.

Парень поднял глаза, в которых отразился благоговейный страх, и начал судорожно рыться в кофре. Вынырнув оттуда, красный как рак и пролепетал:

— А что это такое?

— Объектив с постоянным фокусным расстоянием, — объяснил я. — Ну, у которого увеличения нет.

— А! — обрадовано воскликнул пацан, и вытащил из кофра нужный объект.

Я ощутил, как меня осторожно, но довольно жёстко взял за локоть Лифшиц и прошипел на ухо:

— Олег, не шпыняй мальчишку. Он на втором курсе учится, на операторском, во ВГИКе. Племянник Верхоланцева, — добавил он ещё тише.

Пронеслась досадливая мысль, что зря так отнёсся к неопытному пацану. Если меня не утвердят, я мог бы заполучить портретные фотки с Миланой и выложить в своём блоге. Сенсационно. Я рядом со звездой! А теперь он меня просто пошлёт.

От грустных мыслей отвлёк персонаж мефистофельского вида — высокий, худой шатен в джинсах с художественными дырами на коленях. Вытянутое лицо с недельной щетиной, длинный, узкий нос, нависающий над тонкими губами будто клюв. Он стоял поодаль, курил сигарету через мундштук, и, склонив немного голову на бок, наблюдал за нами. Лифшиц подошёл к парню и начал о чем-то быстро говорить. Равнодушное выражение на лице Мефистофеля не изменилось.

— Ладно, — бросил он равнодушно. — Пошли.

Лифшиц подошёл к нам с Миланой и объявил:

— Олег, сейчас наш оператор вас с Миланой снимет на лестнице. Задача такая. Подходишь к Милане, берёшь за руку. Потом вы сходите к машине, садитесь. Мило беседуете. Понятно? Кирилл уже установил камеру. Кирилл — оператор-постановщик, — объяснил он.

Парень, похожий на хищную птицу, взглянул в видоискатель, потом на меня, и поморщился. Может быть, заметил, как я трясусь от страха? Надо взять себя в руки, не мальчик уже. Если дело не выгорит, в сущности, я ничего не потеряю.

— Лиля, покажи товарищам, где им начинать, — услышал я голос Лившица, и заметил ещё одно действующее лицо — худенькую девушку со стрижкой-каре и большими, распахнутыми глазами.

Девушка прошлась по лестнице, делая пометки мелком, дошла до машины, провела жирную линию, и вернулась к нам.

— Так, все готово, — удовлетворённо произнёс Лифшиц. — Начинаем!

Милана грациозно поднялась по лестнице, остановилась на верхней площадке. Лиля щёлкнула перед ней хлопушкой и Милана начала царственной походкой спускаться. Оператор следил камерой за ней, а я должен был по команде войти в кадр.

— Стоп! — завопил Лифшиц, и грязно выругался, заставив меня вжать голову в плечи. — Лиля, быстро микрофончик прицепи Олегу. Так хорошо-хорошо. Продолжаем.

По всему было видно, как второму режиссёру приятно ощущать себя главным, командовать, делать вид, что именно он снимает кино. Я отвёл Милану к машине, старательно выдавливая из себя ничего не значащие слова, посадил на пассажирское место, сел за руль.

— Всем спасибо! — заорал Лифшиц, подскочив к нам. — Олег, я покажу пробы Верхоланцеву и Розенштейну, — затараторил он. — Оставьте ваш телефончик, мы вам перезвоним. Вы свободны. Так продолжаем! — закричал он начальственным тоном.

На площадке опять началась суета, кто-то бегал, что-то переставлял, устанавливал, переносил. В трейлере я с сожалением переоделся в старый костюм и покинул беспокойное место.

И всё-таки я решил посетить дендрарий. И на этот раз повезло. Я очутился в наполненном душистыми ароматами саду. Прошёлся по аллее, засаженной пальмами разных форм, свернул к фонтану, в окружении высоченных кипарисов и ещё каких-то странных деревьев, о которых я представления не имел.

— Северцев! Кого я вижу! Сколько лет, сколько зим! — услышал я возглас. Ко мне подлетел широкоплечий мужик и хлопнул по плечу. — Классно выглядишь, черт возьми! Отдыхаешь?

Я в изумлении посмотрел на совершенно незнакомого человека. И тут меня словно ударило током. Я забыл стереть грим, а мужик на полном серьёзе принял меня за Северцева.

— Извините, вы обознались, — произнёс я, пытаясь обойти живой шкаф, перегородивший дорогу.

Мужик явно обиделся.

— Друзей не узнаешь, зазнался. Ну как же — народный артист, — протянул он с кривой ухмылкой. — А ведь совсем недавно так же, как я щи лаптем хлебал. Кстати, ты мне ещё штукарь баксов должен. Занял и не отдаёшь.

Так вот, в чем дело. Штукарь я ему должен. Ему плевать, сильно я похож на Северцева или нет, главное выбить из меня бабки. Я достал из пиджака паспорт и сунул под нос мужику.

— Я — Олег Янович Верстовский, — по слогам произнёс я. — А Северцев уже пару суток, как в морге. Понял?

Мужик растерянно заморгал и пробормотал через паузу:

— Извини, ошибся. Сейчас вижу — действительно как-то иначе выглядишь.

Подошёл ближе и просипел заговорщицки в лицо:

— Слушай, его убили? Да?

— Да, — ответил я серьёзно. — Я его тело нашёл в пещере. Полиция расследование ведёт.

— Значит, довела его эта баба проклятущая. Довела, — он задумчиво почесал шею.

Глава 4. Режиссер

Я просидел в библиотеке целый день. Начитался массы историй о призраках, приведениях, полтергейсте. Сложилось впечатление, что вся чертовщина в мире собралась в этом занюханном городке на симпозиум по обмену опытом. Попытался найти информацию о Колесникове, но ничего скандального не обнаружил. Лицей имел хорошую репутацию, здесь учились дети даже из других городов, расположенных поблизости. О Колесникове журналисты слагали только панегирики, великолепный семьянин, прекрасный учитель и директор. Ни одной даже завалявшейся истории о взятке или тем более убийстве.

Внимание привлекло объявление, которое появлялось почти в каждом номере местной газеты или журнала: «Колдун в седьмом поколении, медиум и экстрасенс, Касьян Кастильский поможет вам связаться с миром духов».

На следующий день решил посетить яркого представителя этой касты людей, особенно активизирующих в последнее время. Киношники так и не позвонили, поэтому я был свободен, как птица.

Колдун жил на окраине города, около реки в одноэтажном, кирпичном домике, за которым сразу начиналась стена леса.

Дверь открыла дама в длинном чёрном одеянии и манерно проговорила:

— Господин Кастильский вас ждёт.

Я не представился, но ясновидец должен был, конечно, знать, кто к нему пришёл.

Невысокий мужчина с седой бородой, длинными, тёмными волосами, обрамлявшими высокий лоб с глубокими морщинами, и колючим взглядом тёмных глаз, будто утопленных под нависающими надбровными дугами. Мы прошли в комнату, видимо, кабинет экстрасенса, походивший больше на место работы бизнесмена, а не медиума и ясновидца.

Мебель темно-красного дерева, массивный стол, стеллажи с книгами. Я считал, что все в доме должно быть уставлено хрустальными шариками для гадания, свечами, увешано колокольчиками. На самом деле кабинет поражал деловой обстановкой. На столе возвышался письменный прибор из мрамора, лежала пара книг.

Только одна вещь являлась исключением — большие часы с циферблатом из нескольких отдельных кругов с позолоченными знаками зодиака и странными значками.

— Что вас привело ко мне, господин Верстовский? — спросил Кастильский неприятным резким голосом. — Хотите взять интервью для вашего журнала? Сразу хочу предупредить — мне не нужна реклама. Особенно такая, какую делают представители вашей профессии.

То, что колдун знал, что я — журналист, меня не удивило. По крайней мере, он дал понять, что не лыком шит, и обмануть его невозможно.

— Я пришёл по личному вопросу, — объяснил я. — Прочитал в газете, что вы можете помочь пообщаться с миром духов. Я бы хотел поговорить с дедом. Он умер двенадцать лет назад. И вот недавно приснился мне. Показалось, он хотел меня о чем-то предупредить. Но мой сон прервали, и больше дед ко мне не являлся.

— Вы ощущаете с ним сильную духовную связь?

— Да. Мы были большими друзьями. Он, можно сказать, определил мой путь в жизни. Благодаря ему я выбрал профессию.

Колдун откинулся на спинку большого кожаного кресла и задумался.

— Что вас привело в наш город? — спросил он, наконец.

Странно, почему бы ему не знать и об этом?

— Я приехал к друзьям в гости. Отдохнуть.

— Не стоит меня обманывать, — он скривился. — Вы приехали по приглашению госпожи Колесниковой. И теперь живете в доме, который проклят. Это очень опасно и для владельцев дома и для вас.

— Я приехал, чтобы помочь Екатерине Павловне. Как специалист по паранормальным явлениям. У меня большой опыт в этом вопросе.

— Я читал ваши статьи, — от голоса Кастильского веяло смертельным холодом. — Не думаю, что вы — специалист. Вы ни разу не встречались с реальными проявлениями этой стороны жизни. Разоблачаете мошенников. Не верите, что явления, которые не признает официальная наука, существуют. Циник, скептик.

Я понял, что Кастильский настроен ко мне очень враждебно.

— Господин Кастильский, я не виноват, что за семь лет расследований, так называемых, сверхъестественных явлений, мне так и не удалось встретиться ни с одним реальным вампиром, оборотнем или духом, — объяснил с иронией. — Но я не теряю надежды.

— Глупости! Вы явились в наш город, чтобы найти сенсационный материал для своего журнала. Жаждете откопать грязную историю.

— Насколько знаю, вы отказались помочь Колесниковым. Поэтому пришлось приехать мне, — дерзко сказал я.

— Господин Верстовский, вы даже не представляете, с какой чудовищной силой вы столкнулись, — Кастильский угрожающе навис над столом. — Она уничтожит вас. Люди не в силах ей противостоять.

— Ну и что же делать Колесниковым? — поинтересовался я.

— Уехать из этого дома. В другой город.

— И продать этот дом. А покупатели, наверняка, быстро найдутся, — с сарказмом заявил я. — Обременение в виде полтергейста здорово снизит цену.

Кастильский усмехнулся и вновь расслабленно откинулся на спинку кресла.

— Примитив. Этот дом никому не нужен. Они даже не найдут покупателя. Они ставят под угрозу свою жизнь, и жизнь своих детей. Если вы действительно хотите им помочь — уговорите Екатерину Павловну уехать. И сами уезжайте.

— Иначе что? Я сильно пожалею?

— Вы думаете, я вам угрожаю? Потому что боюсь? Ошибаетесь. Я лишь желаю добра вам и вашим новым знакомым.

— Хорошо, я подумаю над этим. Но что по поводу моего деда?

— Не слишком ли надуманный предлог, чтобы встретиться со мной?

— Я действительно хочу с ним пообщаться!

— Такие встречи трудно организовать для тех, кто не верит. Впрочем, для этого необходима какая-то памятная вещь деда. Что-нибудь, что раньше принадлежало ему.

— А фотография его нужна?

Кастильский с осуждением взглянул на меня.

— Господин Верстовский, вы что думаете, я демонстрирую клиентам голограммы? — он сцепил пальцы на животе. — С таким отношением вы не сможете войти в контакт с духом. Грань между миром живых и мёртвых не так уж тонка. И прорвать её можно только сильным духовным воздействием. Страстным желанием. Если вы не верите, ничего не получится. Вы должны заслужить общение с потусторонним миром.

— У меня есть командирские часы деда. Он оставил их мне. Вожу их с собой, как талисман.

— Он был военным?

— Да, прошёл всю Отечественную войну. Командовал ротой отдельного пулемётно-артиллерийского батальона.

— Хорошо, мой ассистент свяжется с вами. И мы проведём сеанс. Но вы должны хорошо подготовиться. Иначе ничего не получится.

Покинув дом колдуна, я решил отправиться домой пообедать, дошёл до остановки трамвая. На другой стороне улицы стоял синий фургон, рядом с которым я обнаружил старого знакомого — второго режиссёра Лифшица и высокого, импозантного мужчину, сильно облысевшего, с седыми усами, в чёрной куртке и длинном алом шарфе. Со злорадством понаблюдал, как Лифшиц что-то униженно лепечет, отчаянно жестикулируя, оправдывается. Его собеседник, наоборот, был удивительно спокоен, лишь на лице застыло кислое выражение недовольства. Он пару раз вставил реплики в монолог Лифшица, и второй режиссёр после них стал жестикулировать ещё лихорадочнее.

Показалось даже, что он упадёт сейчас на колени, начнёт молить о пощаде. Руки чесались дать Лифшицу в морду. Сволочи, даже не позвонили, не сказали, что я не подхожу. Извинились бы, черт возьми. Обычный человек для них хуже таракана. Мерзавцы. Я отвернулся, стараясь унять раздражение. А чего я хотел? Что меня встретят, как звезду? Потому что ношу вещи сорок восьмого размера?

Постукивая на стыках рельсов, подошёл трамвай. Я сделал шаг к двери, как вдруг кто-то схватил меня за рукав.

— Олег! Куда же вы пропали!

Я резко обернулся, Лифшиц уже стоял рядом с таким выражением лица, будто его сейчас отведут на казнь, а я — единственный, кто может спасти от петли.

— Я никуда не пропадал, — ответил я холодно. — Все время здесь, в городе.

— Мы вас ищем везде!

— А почему не позвонили? — удивился я. — Телефон потеряли?

— Наверно, я неправильно записал ваш номер, — пробормотал Лифшиц растерянно. — Никто трубку не брал.

И тут на меня снизошло озарение. Вспомнил, что призрак расколотил мой мобильник о стену, а я не удосужился купить новый и переставить сим-карту. Екатерина Павловна аккуратно сложила останки в коробочку, которая теперь стояла рядом с моей кроватью.

— Вы не передумали участвовать в нашем проекте? — Лифшиц умоляюще вгляделся в моё лицо.

— Да нет, — пробурчал я.

— Идемте, я познакомлю вас с нашим режиссёром-постановщиком! — он обрадовано потащил меня на другую сторону улицы.

— Дмитрий Сергеевич Верхоланцев, — представил он импозантного мужчину.

— Так-так, — произнёс Верхоланцев снисходительным тенорком, — внимательно рассматривая меня. — Значит, в саратовском театре служишь? Пойдём, поговорим за жизнь.

Мы сели в фургон. Верхоланцев плюхнулся напротив, также внимательно разглядывая меня.

— Ну и что рассказывай, — проговорил деловито.

— Что именно?

— Ну, что в театре играл. Какие роли.

— Ваську Пепла, Тузенбаха.

— Вот как? Ну, прочти что-нибудь. Помнишь?

— «А быть может, нашу жизнь назовут высокой и вспомнят о ней с уважением. Теперь нет пыток, нет казней, нашествий, но вместе с тем, сколько страданий!» — с пафосом прочитал я текст из «Трёх сестёр». Чехова я очень люблю, и перечитываю.

Верхоланцев усмехнулся, достал из-под скамейки бутылку пива, сделал глоток. Вытащив платочек, вытер аккуратно усы.

— Ну, скажем, актёр из тебя дерьмо, конечно, — пробурчал он без тени раздражения, скорее с иронией. — Впрочем, на другое я и не рассчитывал, когда пробы посмотрел.

— На пробах все актёры хреново играют, — возразил я.

— Не перебивай. Но может это к лучшему, — продолжал он рассуждать вслух. — На Северцева ты очень похож. Да, Северцев — гениальный актёр был. Самородок. Это я его нашёл. Огранил. Бриллиант из него сотворил. Да сколько актёров на моих фильмах поднялось. Это ты его тело обнаружил?

— Да. В пещере.

— Небось, все место преступления облазил? — он хитро сощурился. — Нашёл чего?

Странная мысль пронеслась в голове: может быть, запонка принадлежит Верхоланцеву? Но зачем убивать «самородка», из которого сделал бриллиант?

— Я лишь полицию вызвал. А потом ждал на берегу.

— Да ну? — усмехнулся он в усы. — Небось, даже сфотографировал. А? Верстовский, ты ж репортёр. Знаю я вашу шатию-братию. Ладно, не тушуйся, сделаем мы из тебя актёра. Не из таких делал. Только больше не ври мне, — он шутливо погрозил пальцем. — Задача такая. Переснимаем крупные планы, и делаем несколько новых сцен. Роль сократим. Не потянешь ты всю. Шучу-шучу, — добавил он, видимо, заметив моё огорчение. — Только не зазнавайся. Главную роль не ты играешь. Игорь Мельгунов. Вместе с Миланой. А ты — группа поддержки. С Мельгуновым не ругайся, не ссорься. Он — человек ранимый, обидчивый. Звёздный мальчик. И особенно рекомендую держаться подальше от Розенштейна. Продюсер.

— Подальше от начальства, поближе к кухне, — сказал я.

Верхоланцев сделал глоток из бутылки, аккуратно положил под скамейку. И, сделав вид, что поправляет мне воротник, проронил:

— Значит так, сейчас едем к наиглавнейшему церемониймейстеру. Твоя задача — ему понравится. Очень сильно. Понял?

— Это кто? — спросил я удивлённо.

— Главный продюсер. Давид Григорьевич Розенштейн, — по лицу Лифшица было заметно, он страшно боится.

Я вспомнил бурное выяснение отношений в кафе, где Розенштейн отчитывал Лифшица, и холодок пробежал по позвоночнику.

— Ладно, не раскисай, — проронил бодро Верхоланцев. — Главный тут я.

Спустя четверть часа, когда фургон остановился возле местной гостиницы, мы прошли в холл, поднялись на третий этаж. Верхоланцев ещё раз оглядел меня и постучал в дверь.

Представить не мог, что в гостинице провинциального городишки могут быть такие номера. Потолок метров двадцать высотой, украшенный лепниной, люстра из позолоченной бронзы, окно во всю стену с полуколоннами. Другая половина номера отгорожена изящной колоннадой, над которой находился балкон с ажурным ограждением. На светло-жёлтом паласе стояло несколько мягких диванов и кресел цыплячьего цвета с ярко-синими подушками. Среди всего этого великолепия я не сразу заметил хозяина, который на фоне громадных интерьеров выглядел карликом. Он вальяжно развалился в одном из кресел, выставив огромное брюхо. На стеклянном столике рядом цвёл натуральный экзотический сад — ваза ярких цветов и огромное блюдо с фруктами.

Верхоланцев подошёл к нему, уселся рядом и.

— Вот, наш новый Франко Лампанелли.

— И где вы такое чмо болотное откопали? — лениво проворчал Розенштейн.

Взял со столика бутылку с янтарно-коричневой жидкостью, налил в пузатый бокал, и никому не предлагая, выжрал половину. Мерзкий гоблин.

— Давид, он идеально подходит. Похож на Северцева. Ты видел пробы? Переснимем пару сцен и почти без задержек пойдём дальше. Талантливый. Звезда саратовского театра драмы.

— Очередной твой племянник? Или сын незаконнорождённый? — хрипло заквакал, что означало смех.

— Прекрасный вариант, лучше ничего не найдём, — не слушая его, продолжал бубнить Верхоланцев.

— Пятьсот деревянных и пусть гуляет.

— Давидик, но у нас же массовка столько получает. Парня надо заинтересовать, давай пятьсот зелёных.

— Ты спятил, Дима? За такое говно пятьсот баксов? — зевнув, сказал Розенштейн таким тоном, будто покупал пучок завядшей зелени на базаре.

Безумно захотелось приложить его по лысине, ярко блестевшей под светом шикарной люстры.

— Давид, Северцев тебе дороже обходился, — возразил Верхоланцев.

— Северцев был звезда, — Розенштейн воздел толстые, как сардельки, пальцы к небу, то есть к украшенному лепниной потолку. — Одно имя все окупило бы, а этот пацан ничего делать не умеет. И ничему не научится. Ну, если он тебе так нравится, плати ему сам. Из своего кармана.

— Хорошо. Только тогда мой гонорар возрастёт на штуку. В сутки. Или я ухожу из проекта. Давид, мы будем снимать кино или не будем снимать кино? Мы уже в простое три дня. Твою мать, чего ты ломаешься, как девка красная?

Розенштейн выпятил пузо и потянулся за бутылкой.

— Ребята, подождите меня в фургоне, — сказал Верхоланцев.

Лифшиц, схватив меня за рукав, потащил к выходу с такой скоростью, будто убегал от стаи чертей. Я лишь успел слышать, как Верхоланцев, перейдя на сплошной мат, бурно убеждал Розенштейна.

Мы просидели в фургоне около часа, Лифшиц угрюмо молчал. Откинувшись на спинку мягкого сиденья, я закрыл глаза, стараясь ни о чем не думать. Когда отъехала дверь, мы синхронно повернули головы. Верхоланцев был навеселе, но по выражению лица сразу понял, он доволен. Главреж с большим трудом влез в фургон и плюхнулся напротив меня.

— Выбил я тебе ставку, — проронил он устало. — Будешь мне по гроб жизни обязан. Чтоб я ещё так унижался, козлина, — тихо пробурчал он себе под нос.

Я содрогнулся, услышав мелодию гимна Советского союза, ну то есть гимна России. Все равно, когда слышу эту музыку, на ум приходят слова, которые услышал от бабушки: «Нас вырастил Сталин на верность народов». У Верхоланцева не дрогнул ни один мускул на лице.

— Все сделали? Точно? Ладно, — выловив из кармана мобилу, спросил он. — Верстовский, соберись, — добавил он мрачно, засовывая телефон в карман. — Едем кино снимать.

Через полчаса фургон остановился, я вылез наружу и увидел длинное помещение без окон, со стенами из бетона, где в ряд стояло ещё несколько машин. Верхоланцев вылез и, не сказав ни слова, быстро ушёл.

— Пошли, — сказал Лифшиц. — На съёмочную площадку.

Я шагнул в дверь, открытую Лифшицем, и замер от удивления — мы словно оказались на улице американского городка, выстроенного в стиле начала прошлого века — низкие домики, яркие неоновые вывески на английском. Единственным отличие от настоящего было отсутствие неба. Где-то над головой маячил потолок. Представляю, сколько вбухали бабок в создание подобных декораций. Не проще было найти натуру? Мы свернули в незаметный переулок, вошли в дверь, оказавшись в коридоре, по которому, громко переговариваясь, сновали люди.

— Вот здесь, — проронил Лифшиц, кивнув мне на дверь в конце коридора.

Это комната представляла собой гримёрную: высокий трельяж со столиком с массой блестящих баночек, коробочек и флаконов. Около стены — раскрытый гардероб с нарядами. Возле большой камеры крутилось несколько человек. Парень с лицом хищной птицы, Кирилл Невельский, оператор-постановщик, ходил по комнате, отдавая указания.

— Здесь прибор погас, быстро восстановить. Шторки открой. Так хорошо. Костя, что у тебя на двери падает тень.

— Тень? Какая тень? — задумчиво проронил толстый парень в спецовке.

— Быстро исправили. А здесь что горит? Точка какая-то.

В дверях появился Верхоланцев в сопровождении Миланы, одетой в футболку с коротким рукавом и бриджах песочного цвета. С собранными сзади в пучок волосами, совершенно без макияжа, она походила на симпатичного мальчика. «Свой парень», не вызывавший сексуальных чувств.

Заметив меня, Верхоланцев буркнул:

— Сценарий дали тебе? Твою мать, что за люди. Все я должен сам делать. Верстовскому сценарий быстро! — скомандовал он. Рядом возникла тётка в зелёном балахоне, сунула в руки скреплённые листы бумаги. — Так. Объясняю задачу. Милана, сидишь за столиком, входит Олег. Вскакиваешь и резко спрашиваешь: «Как ты смог пройти?». Он оказывается рядом, говорит: «Белла, твои смешные ухищрения тебе не помогут». Берет за руку, пытается поцеловать. Вырываешь руку, пытаешься оттолкнуть. Это его распаляет, он сжимает тебя в объятьях, целует в шею. Бьёшь его по голове. Понятна задача?

Мне совсем не понравилось, что меня собираются бить. Д ещё по голове.

— А чем мне его ударить? — спросила Милана спокойно, будто речь шла о нежном поцелуе.

Верхоланцев задумался, вытащил сценарий. Заглянув туда, он недовольно крикнул:

— Твою мать, Семён! Иди сюда!

Через пару минут в дверях показался сутулый худой мужчина. Длинное вытянутое лицо с крупным носом, глубокими носогубными складками и усталыми, печальными глазами.

— Что случилось? — спросил он задорно низким, хрипловатым голосом, что совсем не ввязалось с унылой внешностью. — Что за шум, а драки нету?

— Семён, чем Милана будет бить? — спросил Верхоланцев.

Тот на мгновение задумался.

— Ну, скажем пепельницей. Нормально?

Представил, как Милана приложит меня этой штукой по башке, и стало нехорошо. Первой мыслью было сказать: «Ребята, с вами было хорошо, но я, пожалуй, пойду. Дел невпроворот. Призраки, духи, колдун в седьмом поколении», и удалиться, как можно быстрее в сторону моря.

— Хорошо. Начали! — крикнул Верхоланцев. — Олег, входишь, говоришь текст. Милана, садись к столику.

Я решил послушаться, стало стыдно за малодушие. Ну, стукнет меня Милану пару раз, не умру из-за этого.

По команде Верхоланцева я стремительно вошёл в комнату, остановился на середине и произнёс с широкой улыбкой:

— Белла, сегодня ты была просто великолепна! Я восхищен!

Милана вскочила с места, повернулась и прочла монотонно текст по сценарию:

— Как ты смог пройти, черт возьми?

— Дорогая, твои смешные ухищрения тебе не помогут.

— Подходи ближе! — сказал режиссёр.

Я взял Милану за руку, пытаясь поцеловать, она вырвалась. Но я сжал её в объятьях, погрузившись в облако пьянящего аромата духов.

— Милана, ищешь лихорадочно, чем ударить этого нахала. Заговариваешь ему зубы.

— Как ты мне надоел! Когда ты, наконец, отстанешь от меня! — воскликнула Милана, делая вид, что хочет высвободиться.

— Тебе не удастся так легко от меня отделаться, — проговорил я свой текст с выражением.

Милана, наконец, подняла большую пепельницу зелёного стекла и сделала жест, будто бьёт меня по голове.

— Милана, уходишь из кадра! Уходишь! — крикнул Верхоланцев. — Олег, изображаешь, что тебе больно. Хватайся за ушибленное место.

Я прижал руку к голове, потом вопросительно взглянул на Верхоланцева, который задумчиво стоял посредине комнаты.

— Милана, побольше на лице страха. Олег, не кидайся на Милану, словно баб сто лет не видел. И улыбайся меньше, выглядишь идиотом. Не забывай, тебе сорок два, а не пятнадцать лет. Продолжим.

Мы повторили сцену раз десять. И с каждым разом, Верхоланцев становился все раздражительней. Ему не нравилось, как я вхожу, как говорю, как обнимаю Милану. Он матерно ругался, обидно подшучивал надо мной. На глазах дюжины свидетелей! И самое обидное, он мог послать меня в задницу, а я его — нет. В конце концов, мне жутко захотелось дать ему в морду и уйти.

— Ладно. Перерыв, — наконец, бросил Верхоланцев. — Потом будем на камеру репетировать.

Ещё репетиции? Ужас. У меня жутко подвело живот от голода. Я обошёл все помещение, пытаясь найти хоть что-нибудь съестное. Но, кроме столика с пустыми, пластиковыми стаканчиками, которые от нечего делать выжрал технический персонал, ничего не нашёл. Верхоланцев с Лифшицем куда-то исчезли, а больше я никого не знал.

Вышел в коридор и вдруг ощутил ошеломляющий аромат докторской колбасы, которую обожаю. Пошёл, как сомнамбула на запах и оказался на пороге гримёрки Галины Николаевны.

— Заходи, Олежек, — сказала она с мягкой улыбкой. — Проголодался? С чем хочешь — с сыром, колбасой, бужениной?

Божественно! Мне показалось, что оказался дома.

— С докторской.

Она достала несколько бутербродов и протянула мне.

— Чай, кофе?

— Кофе, — ответил я с набитым ртом.

Она взяла большой термос, налила в стаканчик чёрной, пенящейся жидкости и присела на диванчик рядом.

— Устал?

Я кивнул, взял ещё один бутерброд и начал уплетать.

— Никогда так вкусно не ел!

— Гриша тоже любил с докторской бутерброды, — проговорила она задумчиво.

Я на миг остановился, собираясь с мыслями.

— Северцев? — уточнил я. — А какой он был человек, Галина Николаевна?

— Зови меня Галей. Сложный человек. Как все артисты, ранимый, обидчивый. Капризный, как ребёнок. Тщеславный.

— А какие отношения у него были с остальной группой?

Она усмехнулась и проговорила:

— По-разному. С кем хорошие, с кем — как кошка с собакой.

— И с кем были плохие отношения?

— В основном с Игорем. Гриша должен был главную роль играть, а продюсер решил иначе. А тут и гонорар меньше, и съёмочных дней. Гриша был очень не доволен. Хотел даже уйти с картины. Он же не меньше звезда, чем Игорь. Народный артист. Но потом остался.

— А Верхоланцев не понравилось, что так решили?

— Ему было все равно. Он относился хорошо к обоим. Правда, с Игорем он несколько картин сделал, а Гришу взял в первый раз. И очень Дмитрий Сергеевича огорчало, что Игорь и Гриша ссорились. Они так ругались порой, дым столбом стоял.

В таком случае Северцев должен был убить Мельгунова, а не наоборот. Впрочем, эта могла быть лишь очередная ссора, которая и привела к трагедии.

— Верстовский! Быстро дуй на площадку! — в гримёрку влетел Лифшиц.

Я с сожалением покинул уютное место и вернулся в зал пыток. Кирилл стоял за камерой, один техник прикреплял белый отражатель, другой рядом с Миланой делал замеры флешметром.

Увидев меня, Верхоланцев пробурчал:

— Олег, соберись. Проведём репетицию и снимаем. Пока у тебя ни хрена не получается.

Я потратил столько сил, чтобы выглядеть естественно и играть по системе Станиславского! После слов Верхоланцева настроение сниматься пропало напрочь. Милана села около столика. Один из техников измерил рулеткой расстояние от камеры до её места. А я ждал, когда они закончат, проклиная всех и все, на чем свет стоит.

— Тишина на площадке! — проорал кто-то в мегафон. — Начинаем.

Я вошёл в дверь, проговорил текст, который уже выучил наизусть. И остановился около Миланы, целуя ей руки. Она уже старалась играть, а не произносить текст. Настал решающий момент, она схватила пепельницу и довольно больно ударила меня в висок. Я вздрогнул и ошеломлённо взглянул на неё.

— Повторим! — крикнул Верхоланцев. — Кирилл, запомни, пепельница будет в детали. Крупно. Понимаешь, берёшь крупно, потом резко переводишь на удар.

— Понял, — пробурчал Кирилл.

Сцену повторили, и я понадеялся, что мучения, наконец, закончились. Но тут же услышал истошный вопль Верхоланцева:

— Олег, твою мать, ты будешь работать?! Или будешь дурью маяться? Не бойся удара! Ты не знаешь, и не можешь знать, что тебя ударят. Ты весь сжимаешься ДО того, как Милана берет пепельницу! Ты понял? Балбес!

Зверски разболелась голова. От резкого, яркого света, заливающего всю площадку, от механического повторения заученных движений и фраз, от воплей режиссёра. Если вначале я ощущал прилив желания, когда обнимал Милану, то теперь мне казалось, что прижимаюсь к фонарному столбу, холодному и бездушному.

— Ладно, — наконец, бросил Верхоланцев. — Переодеваться и гримироваться. Начнём снимать.

Я зашёл в гардеробную, нацепил на себя брюки, белую плиссированную рубашку, повязал кашемировый шарф. Все-таки странно, что раньше никто не замечал, что я похож на известного актёра.

Я вернулся к маме Гале, уселся за столик, она начала наносить грим.

— Что морщишься, Олежек? — спросила она участливо.

— Голова раскалывается. Верхоланцев орёт на меня. Ничего у меня не выходит.

Она тут же достала пластиковый стаканчик, бросила в воду таблетку и подала мне.

— Он на всех орёт, — проговорила она с мягкой улыбкой. — Манера такая. На самом деле он переживает за всех. За тебя тоже. Все у тебя получится. Главное верь в себя.

Она взяла расчёску, провела ласково по моим волосам. Я успокоился, боль растаяла, оставив лёгкий туман в голове. Я с удовольствием следил в зеркале, как мама Галя наносит на моё лицо свой шедевр.

Люблю наблюдать за работой профессионалов, особенно тех, чью работу никогда бы не смог выполнить. «Состарившись» лет на десять, вернулся на площадку в приподнятом настроении. Через полчаса появилась Милана в золотистом, блестящем платье с разрезом сбоку, которое подчёркивало безупречную линию бёдер и тонкую талию. И я залюбовался ею, убедившись ещё раз, как она соблазнительна.

— Мотор. Начали! — крикнул Верхоланцев.

Лиля выбежала перед камерой, пробормотала: «Тридцать девять, сто сорок семь. Дубль первый» и щёлкнула хлопушкой с прилепленными к ней бумажками.

Я отключился от всего, что мешало мне сосредоточиться, видел только ярко-алый рот Миланы и потрясающие глаза в обрамлении пушистых ресниц. Вдруг ощутил себя настоящим актёром и мужественно сносил удары по башке пепельницей.

— Все! Сняли, — наконец, воскликнул Верхоланцев. — Молодцы.

Я взглянул в его лицо и понял, что он устал не меньше меня, но очень доволен. Он подошёл ко мне, похлопал по плечу и сказал:

— Неплохо получилось. Чувствую, не ошибся я в тебе.

И расхохотался.

Я вернулся домой в радостном волнении. Вышел из фургончика на улице, которая шла перпендикулярно той, где находился дом Екатерины. На небе засеребрился тонкий серп луны, было прохладно, я поёжился. Усталый, но жутко довольный направился домой. И услышал за спиной громкий лай собак. Он усиливался, я ускорил шаг, уже показался заборчик, за которым виднелся дом с погасшими окнами. На улицу выкатилась свора здоровенных лохматых псов. Злобно рыча и скаля зубы, они начали медленно сжимать кольцо. От общей массы отделился главарь — огромный чёрный как ночь ротвейлер, сильно напоминающий посланца дьявола из фильма «Омен».

По спине потекли струйки холодного пота. При свете уличных фонарей глаза мерзкой псины загорелись адским огнём. Демонстрируя ослепительно острые, как бритва, зубы, он готовился к прыжку. А я понимал, что не успевал ни перелезть через забор, ни позвать на помощь. Замерев, ждал, когда дьявольская тварь нанесёт удар. Зверь оттолкнулся от земли и прыгнул на меня, целясь в самое горло.

Глава 5. Мегазвезда

— Олег, мы очень волновались за вас. Вы задержались. Не позвонили, — осторожно, с чуть заметным упрёком, сказала Екатерина за завтраком.

Ну да, волновались. Она-то, конечно, а Сергею, наверняка, было плевать.

— Извините меня, ради Бога. Никак не куплю новый мобильник. Я был на съёмках. Меня пригласили заменить Северцева. Как оказалось, я на него немного похож.

— Да, точно. Действительно похожи. Только он был старше вас. Как интересно, вы будете играть его роль?

— Да, несколько съёмочных дней.

— Ага! Я так и думал! — воскликнул Сергей со злорадством — Вы все-таки решили заняться расследованием убийства!

— Да. Вы правы, — согласился я спокойно. — В происшествиях, связанных с убийством и с призраками в вашем доме, есть нечто общее.

— Интересно какое? — снисходительно поинтересовался Сергей.

— Северцеву являлся дух женщины. Его это ужасно пугало.

— Вы думаете, этот призрак его убил?

— Нет. Что вы. Вы знаете, Екатерина Павловна, на самом деле духи и полтергейст обычно не связаны друг с другом. Кроме того, призраки безобидны, они не могут никого убить. И уж тем более вызывать пожар. Это бесплотная субстанция, не обладающая физической силой.

— Вы встречались с ними на самом деле? — удивилась она. — А почему не писали об этом?

— Я не пишу обо всех случаях. Особенно, если люди, кто был вовлечён в эту историю, просят сохранить информацию в тайне.

— Вы предполагаете, что вся эта чертовщина инсценирована? Интересно, каким образом? — проворчал ядовито Сергей. — Голограммы? Но для этого нужно установить где-то проектор. И довольно сложный. Я в этом разбираюсь. У меня физико-математическое образование. Я уже не говорю про поджигание предметов. Может быть, вы думаете, что мы сами развлекаемся, таким образом, на досуге?

— Сергей, мне в голову не приходило обвинять вас. Возможно, на этот раз, я столкнулся с чем-то совершенно новым для меня. В вашем городе увидел много странного и непонятного.

— Например? — спросила Екатерина. — Вы видели призраков ещё где-то, не только в нашем доме?

— Да. Я видел, к примеру, как над поверхностью залива появился мираж — высокие башни. Не успел сфотографировать, все исчезло. А вчера столкнулся с непонятной мне чертовщиной… — осёкся, ругая за длинный язык.

Рассказывать о стае адских собак, не собирался, чтобы не пугать хозяев, тем более детей. Возникла пауза. Екатерина, взглянув на меня, все поняла, и сказала:

— Дети, вы поели? Погуляйте на улице. Вадим, присмотри за Ирочкой.

— Хорошо, мама, — пробасил парень, и, взяв, ангелоподобную девочку за ручку, вышел из кухни.

— Ну, так что вы видели, Олег? — повторила она.

— Когда возвращался домой, меня окружили собаки, по виду самые натуральные, злобные, агрессивные. Они лаяли, скалили зубы. Их главарь прыгнул прямо на меня, но прошёл насквозь. Потом остальные собаки прыгнули за ним и исчезли в вашем доме.

Лицо Екатерины вытянулось, она побледнела. Повисла пауза.

Громкий телефонный звонок разорвал тишину. Я схватил трубку и услышал в трубке голос Лифшица:

— Олег, вы не могли бы приехать сейчас на съёмки?

Черт, неужели они запороли плёнку с моей съёмкой?! Меня это совершенно не устраивало, и вообще участие в этом проекте меня, честно говоря, утомило.

— А что случилось?

— Заболел исполнитель главной роли. Дмитрий Сергеевич решил провести съёмки с вами. Надо переснять крупные планы и ещё пару сцен. Мы пришлём за вами машину, — сказал он тоном, не терпящим возражения.

— У меня были другие планы.

Должен же я поломаться хоть немного? Пусть просят лучше.

— Олег, это важно. Вы подписали контракт. Через полчаса машина будет у вас.

Он бросил трубку, а я мысленно выругался. Уже решили, я их раб, который беспрекословно должен выполнять указания. Ну, хоть машину пришлют и то ладно.

— Что-то случилось? — спросила Екатерина.

— На съёмки вызывают. Наверно, вернусь поздно. Извините меня.

Мне было неудобно. Вызвался помочь, а вместо этого ввязался в совершенно другую историю.

— Будьте осторожны, Олег, — только сказала она.

Минут через сорок я услышал под окном требовательный гудок и увидел синий фургончик. Влез в салон, обитый плюшем, и краем уха услышал обрывок фразы.

— Заболел он. Уехал со своим хахалем на Канары. Вершок так орал, что святых выноси, — дальше шёл трёхэтажный мат.

Я не стал уточнять, кто уехал на Канары, а мужик в спецовке, сказавший фразу, мгновенно осёкся, увидев меня. В полной тишине мы добрались до места. Когда фургончик остановился в гараже, я поинтересовался:

— А куда идти?

— Пошли покажу, — сказал тот мужик, что рассказывал про Канары. — Здесь недалеко. Меня Арсений зовут. Старший бригады осветителей. Ты что ли вместо Северцева? Черт, эта сука так и не отдал мне два штукаря. Подонок. Прости господи, нельзя о покойниках говорить плохо, — он истово перекрестился.

Я вдруг понял, хотя Северцев получал аховые гонорары, на жизнь ему все равно не хватало. Приходилось занимать даже у техников.

— Слушай, у него же такой гонорар был, дай Бог. Пил что ли сильно?

— Ну, зашибают они все. Только Северцев ещё игрок был! Азартный. Ну и как бывает — не сильно ему везло. Огромные суммы в казино просаживал. Говорил, расслабляюсь я. И жена от него ушла из-за этого. Красотка — у-у-у. Такая пара была. Самая красивая. Я бы ради такой бабы курить и пить бросил. А он — дурачина. Потом такую шваль подбирал — кошмар. Три копейки за пучок в базарный день. Будто ему все равно было с кем спать. Истаскался мужик.

— Слышал, перед смертью ему призрак женщины являлся. И его это пугало. Не слышал об этом?

— Призрак? Нет. Не слышал. Но то, что Северцев в последнее время сам не свой был — это точно. Думали, у него белочка началась. Выскочит из номера и бежит куда-то в трусах с выпученными глазами, а лицо бледное, как у мертвеца.

Мы прошли по широкому коридору, освещаемому тусклыми лампочками аварийного освещения, и оказались около входа, над которым висела переливающиеся яркими огнями неоновая вывеска на английском. Я толкнул дверь и попал в самый настоящий ночной клуб. На сцене гордо возвышался большой чёрный рояль. В зале — несколько круглых столиков с зажжёнными лампами под маленькими жёлтыми абажурами. Сидели, переговариваясь, люди, одетые в костюмы по моде начала прошлого века. И если не считать камер, стоящих по углам, все выглядело настолько естественно, что показалось, действительно оказался в старом кафе.

— Олег, здравствуй! — услышал я мелодичный голос. — Рада видеть.

Рядом стояла Милана в белоснежной кружевной блузке и узким жилетом, обтягивающих брюках цвета чернёного серебра. Иссиня-чёрные волосы обрамляли лицо с кричащим, вульгарным макияжем. Огромные алые губы, жирно подведённые глаза, слишком рельефные скулы с блестками. Но это не портило её, наоборот делало сногсшибательно обольстительной. Она спустилась с эстрады, и я поцеловал ей руку в изящном облаке кружев.

Заметив моё желание, она лукаво улыбнулась, на щеках проявились очаровательные ямочки. Конечно, она знала о впечатлении, которое производила. Но кажется, она старалась соблазнить меня чересчур навязчиво.

— Олег! — раздался фальцет Верхоланцева. — Быстро переодевайся и гримируйся. Заодно снимем крупные планы. Кирилл, семь-восемь планов Верстовского и общие планы зала. Милана, давай на сцену.

— А что мне играть? — спросил я.

— Ты сценарий читал?

— Нет, не успел, — начал я смущённо. — Приехал вчера поздно…

— Ну, в общем, ты любишь певицу. Почти десять лет. Страстно. Она уходит к другому, джазмену, пианисту. Ты пытаешься её удержать…

— И я его пристрелил? — не удержался я.

Верхоланцев не рассердился, наоборот, коротко расхохотался, будто услышал чрезвычайно смешной анекдот.

— Хорошая мысль, твою мать. Точно, этого говнюка надо пристрелить. Обязательно, — сказал он, отсмеявшись. — Так, значит. Дальше. Изображаешь страсть, дикую ревность, ненависть к сопернику и так далее. Понял? Так, давай быстро — одна нога здесь, другая…

Он развернулся и пошёл раздавать указания.

Я зашёл в гардеробную, снял пиджак, начал расстёгивать рубашку. Открыл створки и замер. На меня смотрели сильно подведённые глаза девицы с экзотической причёской «я упала с самосвала» — во все стороны торчали обесцвеченные перекисью волосы.

В первую секунду мы таращились друг на друга, затем на её круглом лице с носом-пуговицей и смешными веснушками отразилось разочарование. Скривившись, будто увидела грязного бомжа, девица вылезла, отряхнула ярко-алое платье, еле прикрывающее попу, и, как ни в чем, ни бывало, направилась к выходу. Я мгновенно представил, что эта фифа наблюдала бы из шкафа, как я раздеваюсь. В сущности, мне нечего стесняться, я стараюсь держать себя в форме: при росте в сто восемьдесят пять сантиметров вешу ровно семьдесят пять килограмм. Да и родители не обделили физическими данными, но почему я должен позволять незнакомой девке разглядывать себя в голом виде?

— Ты что тут делаешь? — я схватил её за руку.

— Отстаньте! — заверещала она, бросившись к двери.

Я мгновенно перекрыл ей выход. Она завопила благим матом, будто я собирался её изнасиловать! В дверь начали колотить, и, скрепя сердце, пришлось открыть. Зрелище было, мягко говоря, малопривлекательным. Я — в полураздетом состоянии рядом с пунцовой девахой с растрёпанными волосами. Девица, как мышь, шмыгнула в коридор и растворилась в толпе. А люди, разочарованные слишком быстро закончившимся шоу, разошлись по своим делам.

Я вернулся, запер дверь, и всё внимательно обыскал. Заглянул под кушетку, в шкафы, за портьеры. Слава Богу, больше никого не нашёл. Вновь открыл шкаф и только сейчас понял, что попал в чужую гардеробную. На вешалках висели костюмы, плащи не только не моего размера, но даже отдалённо не напоминающие стиль тридцатых годов прошлого века. Я решил аккуратно осматривать вещи.

В одном из ящиков шкафа обнаружил несколько коробочек. Тут же валялось несколько запонок. И среди них очень похожая на ту, которую нашёл в пещере. Только эта была в нетронутом состоянии. Сунул находку в карман и осторожно вышел из комнаты.

— Олег! Я вас ищу! — послышался запыхавшийся голос костюмера Лады Данилюк. — Куда вы запропастились? Мы вам подготовили костюм. Идемте! — воскликнула она, хватая меня за рукав.

Я оглянулся и заметил маленькую табличку на двери: «Д.С. Верхоланцев».

Лада привела меня в костюмерную. Положив на кушетку вешалку с костюмом, вышла. Я быстро прошёлся, открывая дверцы шкафов, отдёргивая портьеры. Наверно, выглядел настоящим параноиком с манией преследования. Успокоившись, облачился в роскошный костюм, повязал лёгкий шарф. Через пять минут послышался деликатный стук в дверь, Лада вернулась и оглядела профессиональным взглядом.

— А на вас костюм лучше сидит, чем на Северцеве, — задумчиво пробормотала она, словно разговаривала сама с собой. — С ним как не старались, ничего не выходило.

Я понял, это не комплимент, а чувство гордости за свою работу. Для Лады я был лишь манекеном, на котором хорошо сидела созданная ею одежда. Я одёрнул ещё раз пиджак, взглянул в высокое от пола до потолка зеркало, и вышел в коридор, стараясь держаться соответствующе костюму. Прошёлся до гримёрной мамы Гали, постучал.

— Заходи, Олежек, — сказала она. — Я тебя давно жду. Поесть не хочешь?

— Нет, спасибо, — ответил я, с раздражением вспомнив, что не захватил с собой ничего съедобного и придётся опять пользоваться любезностью гримёра.

— Ты только не стесняйся, — будто услышав мои мысли, проговорила она мягко. — Мне самой приятно.

Присел за столик и мама Галя начала причёсывать меня.

— Знаешь, Олежек, хочу дать тебе один совет. Ты можешь не слушать, конечно. Но я помочь тебе немножко хочу. Тебя, наверняка, учат премудростям актёрской игры. Но ты постарайся забыть об этом. И играть себя, просто себя, в предлагаемых обстоятельствах. Тебе станет сразу легче.

Я вгляделся в глаза мамы Гали в зеркале и вдруг понял, как я, дилетант, смогу вписаться в этот ансамбль со звёздами-профессионалами. Действительно стало легче на душе. Загримированный я вышел в коридор, прошёлся до вывески над входом в кафе, постучал в дверь. Она отворилась, и я увидел Лифшица, стоящего на пороге. Он тихо сказал мне:

— Заходите! Садитесь вон за тот столик, ближе к сцене.

Звучала глухая фонограмма музыкального сопровождения, стрекот камер, Верхоланцев отдавал указания. Я сделал шаг по направлению к столику и чуть заметно вздрогнул, услышав чарующее пение. Без сомнения, голос, завораживающей яркой чувственностью, принадлежал Милане, стоящей в круге света на эстраде. Я присел за столик и с удовольствием включился в процесс. Она пела что-то по-английски, выразительно-эмоциональное, зажигательное, грациозно двигаясь в такт мелодии. Это всегда сводило с ума. Шевельнулась в груди ревность. Я её хотел, безумно хотел, а она принадлежала кому угодно, только не мне.

— Стоп! Молодцы, — с большим сожалением услышал я голос Верхоланцева.

Милана сошла со сцены и присела за мой столик, поправляя причёску.

— Ну как? — спросила она. — Понравилось?

— Потрясающе, — сказал я совершенно искренне. — Обожаю ваш голос. Вы могли бы в Ла Скала петь.

— Спасибо за комплимент, — почему-то с грустью сказала она.

Рядом возник Верхоланцев. Исподлобья оглядев меня, пробурчал:

— Ну, неплохо, неплохо получилось. Сейчас будем сцену репетировать. Милана, иди, переоденься. И грим поправь. Олег, сценарий читай.

Проводив Милану взглядом, он плюхнулся за столик, и снисходительно спросил:

— Нравится тебе Милана?

— Да, она здорово поёт.

— Поёт, — протянул он насмешливо. — А что ты на неё так смотришь, будто готов её в постель утащить прямо со сцены? — в голосе звучали откровенно раздражённые нотки.

— И что? — не понял я. — Она очень красивая женщина. Я просто играл, как вы сказали.

— Игрок тоже мне. Из тебя игрок, как из говна пуля. Слушай, Верстовский, — он наклонился ко мне, схватился за пуговицу на моем пиджаке. — Ты тупой или валенком прикидываешься? Наивный чукотский юноша. Милана — моя жена. Если узнаю, что ты с ней шуры-муры крутишь, яйца тебе оторву. Понял?

— Понял. Мне даже в голову не приходило…

— Хватит врать, — зло оборвал меня Верхоланцев. — Пойди вон до того молодого человека за столиком, в очках и наушниках, и погляди в монитор на свою физиономию. Давай, сценарий читай. Сорок вторая страница.

Он встал, аккуратно задвинул стул и, бросив на меня злобный взгляд, ушёл. Я уткнулся в сценарий, но сосредоточиться никак не мог. Вспомнил о запонке, которую нашёл в гардеробной Верхоланцева. А что если Северцев позволил себе «шуры-муры» с Миланой? Это мотив. Верхоланцев так стремился прикормить меня, ставку выбил почти звёздную. Я случайно узнал, что пятьсот баксов за съёмочный день получают малоизвестные, но профессиональные артисты с большим стажем, но никак не журналист. Тем более, Верхоланцев такая крупная величина, что актёры сами готовы заплатить, лишь бы сняться у него. Он сделал это, потому что жаждал узнать, не нашёл ли я улики, которые изобличали бы его, как убийцу. Мне стало не по себе. Если Верхоланцев расправился с Северцевым, звездой первой величины, то уж, что говорить обо мне?

— Олег, здесь нельзя курить, — услышал я голос Лифшица.

Я непонимающе воззрился на него, с трудом переходя от своих мыслей к реальности.

— Затушите сигарету, — повторил он.

Я, наконец, понял, что он сказал, скомкал окурок и оглянулся в поисках мусорной корзины, но ничего не нашёл, а кидать на пол в студии, не хотелось. Начал бродить между столиками, вышел в коридор в поисках сортира. Увидев стилизованное изображение мужика, хотел открыть дверь, и вдруг услышал голос Верхоланцева, идущий из комнаты напротив:

— Все нормально, Давид. Все нормально.

— Дима, не забывай, ты мне сильно задолжал, — послышался голос Розенштейна. — Ты говорил с ним на эту тему?

— Нет пока. Поговорю.

— Что значит — поговорю? — голос Розенштейна звучал очень раздражённо. — Ты должен был с самого начала ему сказать! Без этого наша сделка не действительна! Запомни! А если он откажется, дальше платить ему будешь из своего кармана! После того, как Северцев коньки отбросил, я горю, как свеча. Ты это понимаешь?

— Кто же виноват, что он преставился? А, Давид? — поинтересовался ядовито Верхоланцев.

— Никто не виноват, — зло буркнул продюсер. — Ох, Дима, мне ещё надо с ментами дело уладить. Господи Иисусе, как мне все это надоело.

Послышался скрип открываемой двери, и я шмыгнул в туалет. О ком говорили продюсером с режиссёром? Наверняка, обо мне. Интересно, и в чем таком я должен участвовать? Значит, Розенштейн согласился платить мне такую ставку неспроста. И придётся отработать её. Очень надеюсь, что не в борделе.

Я вернулся на площадку, где уже поменяли освещение, передвинули камеру к одному из столиков. Милана переоделась в другое платье — блестящее, обтягивающее её прелести, как змеиная кожа. Надо просто быть педиком, чтобы не хотеть эту женщину. Я сел за столик, как было нужно по сценарию.

— Так, Милана, все то же самое, что с Северцевым, — рядом возник Верхоланцев. — А ты, итальянский мачо, сыграешь нам на балалайке, — произнёс он с издёвкой, обращаясь ко мне. — Ну чего уставился? Тебе, Верстовский, не итальянских мафиози играть, а быдло с сохой. Соберись.

Тоже мне Отелло хренов. Будто я давал повод. Специально затащу Милану в постель, чтобы стареющему индюку было, за что меня ревновать.

Милана вышла из служебного помещения, села за мой столик. Закурив тонкую сигарету, хорошо поставленным голосом спросила:

— Франко, когда ты, наконец, оставишь нас в покое?

— Никогда, — ответил я. — Малышка, что ты нашла в этом ублюдке?

— Не смей говорить о нем так! Ты его мизинца не стоишь! Он лучше тебя во всем. Талантливый пианист и честный, порядочный человек!

— Я тоже талантливый, — я усмехнулся. — Никто в Чикаго, может быть, во всех Штатах, не умеет так артистично вскрывать сейфы. И раньше тебя устраивала моя нечестность. Я грабил банки только ради тебя. И мог в любой момент завязать. Мне ведь многого не нужно. Ты знаешь. Но тебе нравилось находить утром букет свежих орхидей и вазочку со свежей клубникой. Даже зимой. Ты сможешь обойтись без этого? — спросил я насмешливо, откидываясь на спинку кресла. — А также без финтифлюшек с бриллиантами, изумрудами, рубинами, шикарного Кадиллака и дорогого белья?

— Обойдусь, — спокойно сказала Милана. — Франко, я больше не люблю тебя. Ты должен это понять. Я не кукла, не вещь, которой ты можешь безраздельно владеть. У меня есть чувства, душа, наконец. Ты должен с этим считаться.

— У меня тоже есть чувства и душа, — я взял Милану за руку, стал нежно целовать тонкие, нервные пальцы, что не предусматривалось в сценарии. — Люблю тебя так, как никто никогда не будет любить.

Милана чуть заметно растерялась от моей отсебятины, но быстро нашлась. В глазах зажёгся неподдельный интерес.

— Если ты меня по-прежнему любишь, то отпустишь, — сказала она по сценарию.

— Никогда в жизни! Я его пристрелю.

— Даже, если ты его убьёшь, не сможешь вернуть меня! — произнесла Милана свой текст. — И закончишь свою жизнь на электрическом стуле!

— Белла, ты бы с удовольствием посмотрела бы, как меня на нем поджаривают? А?

— Я этого не говорила.

— Но представила. В твоей любви ко мне всегда был элемент садизма. Тебе нравилось меня мучить. До смерти.

— Стоп! — крикнул Верхоланцев.

Я встал из-за столика и мрачно проговорил, делая вид, что смущён:

— Извините меня за самодеятельность. Этого больше не повторится.

— Дурак ты, Верстовский, — проговорил главреж снисходительно. — Именно так и будем снимать. Кирилл, приготовься, — обратился он к оператору. — Повторить сможешь? — спросил он уже меня.

Я кивнул, сел за столик. Возле Миланы суетились гримёры, поправляя грим взмахами больших кистей. Я не понимал, зачем это делать, она выглядела сногсшибательно. Я объяснялся в любви на глазах её мужа-режиссёра, мысленно заключив себя и Милану в цилиндр с зеркальными стенами, в которых отражались только мои чувства. И ощущал необыкновенную лёгкость и гармонию. Мы повторили весь диалог, я дошёл до слов любви, взял её руку и опять стал нежно целовать.

— Стоп! — заорал Верхоланцев, заставив меня вздрогнуть. — Откуда посторонние на съёмочной площадке! Немедленно убирайтесь!

В дверях нарисовалось двое рослых широкоплечих молодцов в сопровождении Розенштейна, выглядевшим на их фоне карликом.

— В чем дело, Давид? — удивился Верхоланцев.

— Мельгунов приехал. Быстро все организуй для съёмок. Он долго ждать не будет.

— Пошёл он в задницу! — проорал Верхоланцев. — Пусть уматывает обратно на свои Канары, ублюдок!

Розенштейн, схватив его за рукав, отвёл в сторону, они начали громко ругаться. К нам подскочил перепуганный, иссиня-бледный как покойник, Лифшиц и быстро, запинаясь от волнения, пролепетал:

— Милана Алексеевна, останьтесь. Олег, вам придётся выйти.

— Может мне домой уехать? — поинтересовался я с долей иронии.

— Нет-нет, вы можете понадобиться. Не уходите далеко.

На лице Миланы появилась брезгливая гримаса. Продолжив линию её взгляда, я обнаружил в проёме двери брюнета в гавайской рубашке, с накинутым на плечи розовым пиджаком с набивным рисунком из цапель. Он нежно держал за руку смазливого белобрысого юношу с еле пробивающимися усиками, одетого в тёмную рубашку с ярко-алыми всполохами.

— Быстро освободить помещение! — услышал я чей-то зычный голос. — И проветрить! Немедленно! Почему дерьмом воняет?

В середине площадки возвышался бугай в мешковатом костюме и тёмных очках. Безумно хотелось сказать, что до того, как на площадке появились новые персонажи, воздух был приятный и вполне свежий. К брюнету подскочил кто-то из обслуживающего персонала с серебряным подносом, на котором стояла фарфоровая чашечка и высокий стакан с ярко-оранжевой жидкостью. Мельгунов манерным движением снял чашечку и поднёс к губам. Вокруг него засуетилась куча народа.

— Убрать всех фотографов! — гаркнул один из сопровождающих Мельгунова орангутангов. — Быстро!

Мельгунов аккуратно поставил чашечку на поднос и, нежно взглянув на юношу, медленно пошёл в сторону громко матерящихся режиссёра и продюсера. Остановился поодаль, и, наклонив голову, понаблюдал за их бурным диалогом.

— Дмитрий Сергеевич, дорогой, я так рад тебя видеть! — заявил он, вызывая тошноту наигранностью.

Верхоланцев замолчал и, бросив гневный взгляд на Мельгунова, процедил сквозь зубы:

— Кажется, Игорь Евгеньевич, ты сильно болен. Или я ошибаюсь?

— Да, я был очень болен. И документ имеется, — сказал Мельгунов с придыханием, доставая из кармана расфуфыренного пиджака сложенный лист. — Посмотри, тут все. Очень надеюсь, что тебя это удовлетворит.

Верхоланцев выхватил из рук Мельгунова бумагу, развернув, пробежал глазами. Было видно, он на взводе. Готов разорвать бумажку на мелкие клочки и бросить в физиономию новоприбывшего премьера.

— Ну что, Дмитрий Сергеевич, — поинтересовался Розенштейн. — Надеюсь, конфликт улажен? Отлично. Всех посторонних прошу освободить помещение! — громогласно приказал он.

Я не стал испытывать терпение неожиданно явившийся с Канар мегазвезды и вышел в коридор.

— Игорь Евгеньевич приехал! — услышал я восторженный шёпот.

В дверь лезли дамочки всех возрастов и комплекции, пытаясь заглянуть внутрь.

— Ой, какой красивый! У меня голова кружится. Улыбнулся! Посмотри. Боже, какая улыбка. Сплошное очарование. Боже, я сейчас в обморок упаду. Какой магнетизм, энергетика.

Переодевшись в джинсы и рубашку, я решил прогуляться по павильону. Заметив вывеску с надписью «Бар», направился по стрелке. Арочный проход закрывала металлическая ширма. Заметив, что она приоткрыта, проскользнул внутрь. Оказавшись в коридоре, освещённым мягким светом, я поразился великолепию интерьера — пол, выложенный мраморной плиткой, стены обшиты темно-бордовым гобеленом, с плакатами, стилизованными под рекламу начала прошлого века. Медленно прошёл дальше, ожидая окрика: «Посторонние на площадке!», но меня никто не остановил.

Коридор закончился уютным баром. Около высокого окна, представлявшего собой аквариум с зелёными, бурыми водорослями и стайками яркоокрашенных тропических рыбок, стояло несколько столиков и высоких табуретов. Я никого не обнаружил за стойкой, но, кажется, бармен ушёл только что, оставив несколько бутылок и шейкер.

Решив подождать его, присел за столик. Вытащив сценарий, начал просматривать, стараясь читать все, не только то, что было подчёркнуто жёлтым маркером — мои реплики.

Лёгкий шум привлёк моё внимание, будто по потолку полз здоровенный червь или удав, осыпая штукатурку. Машинально обернулся, заметив загримированного под зомби человека в замусоленном костюме. Он утробно прорычал и бросился на меня. Великолепная реакция позволила избежать жутких крюков — продолжение рук, которыми он собирался вцепиться в меня.

— Ты что, очумел?! — я вскочил на ноги.

Схватив высокий табурет, отшвырнул шутника в сторону. Он свалился на пол, и начал барахтаться, но быстро вскочил на ноги. Мерзко ухмыляясь, направился ко мне. Что за хрень тут снимают?! Я не слышал стрекота камер, не заметил ни одного осветительного прибора.

Я ринулся обратно к выходу, и похолодел от ужаса — тускло отсвечивая металлом, проход закрывали массивные ворота. Я начал колотить в них, кричать. Мёртвая тишина. Развернулся, прижавшись спиной к ледяному металлу.

Глава 6. Допрос

Я огляделся по сторонам, пытаясь найти хоть какое-то оружие. В углу валялся красный баллон. Одним прыжком оказался рядом, и, схватив его, размахнулся, что ей силы припечатал по башке урода. Держа наперевес смятый баллон, я уже прощался со своей молодой жизнью, когда услышал скрип отодвигаемой ширмы, нащупал щель и выскочил в коридор. Прижавшись к стене, отдышался, подождал, пока сердце хоть немного успокоиться и решил вернуться к съёмочной площадке. Подлетел к выходу в кафе и чуть не столкнулся с Миланой. Ярость мгновенно испарилась, и я как можно спокойней поинтересовался:

— Закончились съёмки?

— Нет. Мельгунов стесняется, — скривившись, произнесла Милана. — Пойдём что-нибудь выпьем. Достал он меня.

— А здесь есть куда пойти-то? — спросил я.

— Спрашиваешь.

Милана провела меня по узким, извилистым коридорам, освещаемым лишь тусклыми лампочками, а я удивлялся, как она уверенно ориентируется в этом лабиринте. Мы оказались на стилизованной улице, застроенной домиками с балюстрадами, на которые вели деревянные лестницы. Разъехались двери под неоновой вывеской, и мы прошли в кафе, уставленное массивными столами и лавками.

Я с облегчением вздохнул, когда увидел совершенно обычно выглядевших людей. Слышался тихий гул, висел сигаретный дым. Милана уверенно направилась в самый дальний конец помещения, распахнула дверь — я чуть заметно вздрогнул, вновь увидев за панорамным окном зелёные и бурые водоросли, в которых резвились блестящие рыбки.

— Пойду куплю что-нибудь, — предложил я.

— Возьми мне стакан апельсинового сока, пожалуйста.

Когда, мы удобно расположились за столиком, Милана с укоризной взглянула на мой стаканчик с виски и строгим тоном предупредила:

— Олег, не напивайся. Нам сегодня работать и работать придётся.

— Мне нервы надо успокоить, расслабиться, — объяснил я.

— Чего это вдруг? Мы только начали, а ты выдохся уже? Привыкай, по шестнадцать-восемнадцать часов сниматься. Это тяжёлый труд, а не развлечение.

— Я не от съёмок устал. Зашёл в бар, а на меня какой-то урод напали. Я еле выбрался, поцарапал рожу, руки.

Она внимательно взглянула на меня и спросила:

— Что за урод? Может быть, тебе в медпункт сходить?

— Все в порядке. Я хотел в тишине и покое почитать сценарий. Только сел, появился человек с руками-крюками и напал на меня. Думаешь, я несу бред? — поинтересовался я, пытаясь оценить по выражению лица Миланы, верит она или нет.

Она нахмурилась, пригубила сока и спросила:

— Это не съёмки были? Точно?

— Не знаю. Камер, софитов или техперсонала я не видел. Но рожа у него была загримирована под что-то жуткое, одет в замусоленный костюм. Ну как для фильмов о зомби делают. Что за чертовщина здесь происходит?

— Не знаю, Олег. Место тут, честно говоря, странное. Лучше бы ты не ходил один. Ты плохо ориентируешься, а я знаю, куда можно, а куда нельзя проходить. Сейчас Мельгунов уедет, и мы опять начнём снимать. Приготовься. Господи, как он мне надоел! — вырвалось у неё с тихим стоном. — Носятся с ним, как с писаной торбой.

— Мегазвезда европейского уровня, — продемонстрировал я осведомлённость.

— Олег, прошу тебя! — воскликнула с болью в голосе Милана. — Зажравшийся, зазнавшийся, разжиревший боров! Ведёт себя так, будто все его глубоко достали. Ты знаешь, сколько его съёмочный день стоит?

— Пару тыщ, — предположил я.

Милана зло рассмеялась.

— Одиннадцать тысяч! Он за эту роль получит миллион! Появляется на площадке по большим праздникам. Но за каждый день получает. Репетировать терпеть не может. Сразу в кадр, что сыграть — не важно.

— Его публика любит, особенно женщины. Когда он приехал, бабы лезли со всех сторон, охали, ахали. «Игорь Евгеньевич выглядит потрясающе, у него такая энергетика и магнетизм», — добавил я, передразнивая фанаток.

Милана так тяжело вздохнула, будто у неё сердце разрывалось от тоски. Выпила сок и только потом, собравшись с силами, проговорила:

— Ему женщины до фонаря. Ты видел, с кем он приехал?

— С приятелем, — осторожно сказал я.

— Ага. С приятелем, — ехидно повторила Милана. — Таскает его везде за собой — в каждый фильм, спектакль. Если Ромочка не получит роль, Игорь Евгеньевич работать не будет. Мерзкий ублюдок.

— А тебе в эротических сценах сниматься придётся с Игорем Евгеньевичем.

— Хвала небесам — не придётся! — театрально воздев руки, изрекла она.

— Постой. Я видел в сценарии кучу таких сцен. Твоя же героиня уходит к нему по большей любви. Как же так? Или вы уже все сняли?

— Олежек, у него же дублёр есть для таких вещей, — лукаво улыбнувшись, объяснила она. — Мускулистый, в хорошей форме. Мачо. Из стриптиз-клуба. Чтобы Игорь Евгеньевич мог продемонстрировать рельефную линию ягодиц. Правда, зрители не догадываются, что чужую.

Какое-то время я не мог осознать, что она сказала, и лишь через паузу, подобрав упавшую челюсть, пробормотал:

— Как это? Я думал, дублёры только на сложных трюках заменяют актёров. Из самолёта прыгнуть, или из горящей машины выбраться.

— Для него любовная сцена с женщиной посложнее трюк, чем выбраться из горящей машины. Только, Олег, я тебе ничего не говорила, — вдруг помрачнев, быстро предупредила Милана. — Если журналисты пронюхают, то мне несдобровать.

Один журналист уже точно пронюхал, — подумал я с усмешкой. И хотел сказать милой собеседнице, что сексуальные девиации не по моей части, но решил не светиться.

— А что будет? — спросил я с иронией. — Убьют?

— Неприятности. Очень большие. И у меня, и у Димы, — объяснила Милана. — Ты не представляешь, какие влиятельные друзья у Мельгунова. И что они могут сделать.

— Например? Убить? Как Северцева? Я слышал, у него были серьёзные разногласия с Мельгуновым.

— Только профессиональные. Хотя, Гриша, конечно, таких, как Мельгунов терпеть не мог. Гриша был настоящим мужчиной. Сильным, надёжным, — добавила она, её голос дрогнул, я подумал, что мои подозрения о связи Северцева и Миланы не безосновательны. — Но он бы никогда не стал бы трепаться о своих партнёрах в прессе.

— Я слышал, они часто ссорились. Ругались так, что пыль столбом стояла на площадке.

— Если ты думаешь, что Мельгунов мог убить Гришу, то ошибаешься. Этот слизняк на такие вещи не способен.

— Ну а дружки Мельгунова? Может быть, Северцев чем-то им не угодил?

— Зачем убивать Гришу? Это Мельгунова стоило прикончить! Гриша должен был играть главную роль, а Розенштейн отдал её Мельгунову. Видите ли, у него популярность больше. Знал бы ты, как Мельгунову создают эту популярность. Сколько денег вбухивают, чтобы поддерживать ореол великого гения. Зорко следят, чтобы ни одно критическое замечание не просочилось в интернет, или газеты.

— Ну, возможно, между Северцевым и Мельгуновым произошла очередная ссора и…

— Олег, почему тебя это так интересует?

— Любопытно же. Это же я нашёл тело Северцева в пещере.

— Какая разница теперь? Гришу уже не вернёшь. Кто его убил, уже совершенно не важно.

Милана ведёт себя странно, с одной стороны явно переживает из-за смерти Северцева, а с другой пытается защитить убийцу. Мужа?

— Прости, что сую нос не в своё дело, — я нежно руку Миланы. — Кстати, я без дублёра могу линию ягодиц продемонстрировать. Собственную.

— Наивный ты, Олежек, — проговорила с усмешкой Милана, но руку не убрала. — Такие сцены — это тебе не как в жизни. Залез на бабу, получил удовольствие. Это тяжёлая работа.

— Я согласен на самую тяжёлую работу! — воскликнул я с пафосом. — А чтобы лучше её сделать, хочу прорепетировать. Для правдоподобности.

— Олег, хватит, наконец! Думаешь, актрисы — все поголовно шлюхи? Прыгают из постели в постель. Да?

— Нет, не думаю.

— Скажи честно, я для тебя очередная галочка в твоём блокнотике побед?

— Милана, я никогда ничего не обещаю. Кроме того, что со мной можно неплохо провести время. И совершенно не скрываю этого.

— Да пошёл ты! — буркнула она и отвернулась к окну.

Милана почему-то имеет на меня виды? А как же угрозы её мужа?

— Прости меня, — сказал я серьёзно. — Я ничего плохого не хотел сказать, неудачно пошутил.

Она повернулась ко мне, в её глазах светилась неподдельная печаль. Милана одинока и несчастна, со всей своей популярностью, знаменитым мужем-режиссёром. Всё есть — деньги, слава. Нет только счастья. Милана подняла глаза выше. Я тоже бросил взгляд и увидел Лифшица. Он шёл к нам, расплывшись в счастливой глупой улыбке.

— Мельгунов уехал? — поинтересовалась Милана, как ни в чем, ни бывало, хотя, казалось, секунду назад готова была разрыдаться от отчаянья. Железное самообладание.

— Да! — подтвердил радостно Лифшиц.

— Что-то слишком быстро, — проворчал я. — Неужели все снять успели?

— Ничего не успели. Стали репетировать, а Мельгунов сбежал, — объяснил Лифшиц.

Я изумлённо уставился на него.

— Как это сбежал? Может он просто в сортир ушёл, — предположил я.

— Да нет. Сказал, что болит голова, он не в форме и сбежал.

Я представил физиономию Верхоланцева и чуть не расхохотался. Мы вернулись на съёмочную площадку. Техники переставляли осветительные приборы, отражатели, устанавливали камеру. Я не заметил Верхоланцева, наверно, он решил повеситься или застрелиться. Я вскочил на сцену, сел за чёрный рояль. Открыв крышку, наиграл пару нот.

— И что играть умеешь? — спросила Милана недоверчиво.

Она оказалась рядом, облокотившись на крышку, снисходительно изучала меня. Я провёл быстро по клавишам и стал наигрывать бодрый мотивчик. Конечно, получалось у меня плохо, но в глазах Миланы зажёгся интерес.

— И долго учился?

— Четыре года в музыкальной школе по классу фортепиано. Мама считала, что интеллигентный человек обязан уметь играть на рояле, — ответил я с притворной гордостью.

— Спой что-нибудь, — вдруг сказала она.

Я бросил взгляд на её лукавую улыбку, виски ударили в голову. Пробежался по клавишам и начал петь блатняк из репертуара Аркадия Северного:

Мама, я лётчика люблю.
Мама, я за лётчика пойду!
Он летает выше крыши,
Получает больше тыщи.
Мама, я лётчика люблю!
Мама я жулика люблю
Мама, я за жулика пойду
Жулик будет воровать
А я буду продавать
Мама я жулика люблю.

Милана звонко рассмеялась, показав во всей красе очаровательные ямочки и белые, идеальной формы зубки.

— Потрясающе! — отсмеявшись, сказал она. — Надо вставить в наш фильм. Как ты считаешь? Ну а серьёзное что-нибудь.

— Пожалуйста, — сказал я. — Не стреляйте в пианиста. Он играет, как может, — предупредил я.

Я хотел бы пройти сто дорог,
Но прошёл пятьдесят.
Я хотел переплыть пять морей, -
Переплыл лишь одно,
Я хотел отыскать берег тот,
Где задумчивый сад,
А вода не пускала
И только тянула на дно.

Милана нахмурилась, и через паузу спросила:

— А вот это знаешь? «Не плачь, мой друг, не плачь. Никто не умирает».

— Да. Я почти весь репертуар Макара знаю. Но может не стоит? — засомневался я. — Давай я что-нибудь весёленькое сбацаю?

— Спой! — приказным тоном сказала она.

Я встряхнул головой и начал:

Пусть горе и печаль, церковной свечкой тают.
Последнее прости, последнее прощай…
Не плачь, мой друг, не плачь, никто не умирает…
И не они, а мы, от них уходим вдаль.
Пусть Бог нам положил до времени разлуку,
Но, если ты упал и враг нанёс клинок,
Они помогут встать и остановят руку
Разящего врага и взгляд их будет строг.

Совершенно предсказуемо Милана захлюпала носом, вытащила маленький платочек, уткнулась. Я мгновенно оказался рядом. Пытаясь успокоить, прижал к себе, но она вырвалась и убежала со сцены. Я ощутил себя полным идиотом. Зачем я её послушал? Обернувшись, я заметил Верхоланцева мрачнее тучи. Видимо, он давно наблюдал за нашими играми.

Я подошёл к краю сцены, спрыгнул вниз.

— Ну и что же ты ей такое сказал, козел?! — буркнул он.

— На рояле сыграл.

— А на балалайке сможешь?

— Нет.

— А на барабане?

— На гитаре ещё могу. На шестиструнке. Больше ни на чем, — сообщил я твердо, чтобы прекратить идиотские расспросы.

— Молодец, — протянул он насмешливо. — А рожу-то где расцарапал?

— Бандиты напали.

— Бандиты? Ух, ты, — ехидно прокомментировал он. — Ладно, сейчас ты чуть больше на мужика похож, а не на пидора.

В душу, будто вода из прорвавшейся плотины, хлынула ярость, я готов был развернуться и со всей силы врезать ему по морде. Но меня осенило. Он говорил то, что хотел бы сказать Мельгунову, но не осмеливался. На мне, беззащитном, бесправном человечке, можно сорвать зло, а сказать правду в лицо мегазвезде главреж не решался. И бесился из-за этого. Сволочь. Я разозлился и с моих губ чуть не сорвался жестокий вопрос, за каким хреном он убил Северцева, которого так любила Милана.

— Иди переодевайся и гримируйся, — хмуро добавил Верхоланцев, будто прочитав мои мысли.

Я вышел в коридор и направился к гардеробной, как вдруг меня схватил кто-то за рукав.

— Олег, мне нужно с вами поговорить, — услышал я хрипловатый голос.

Я обернулся и увидел Семена Непогоду, сценариста.

— Это не займёт много времени, — добавил он, и на его унылом лице появилось заискивающее выражение.

Он отвёл меня в комнатушку. Сигаретный дым висел столбом, хоть топор вешай, в куче исписанных бумаг, пепельницы с Монбланом окурков возвышалась пишущая машинка. Неужели сценарист до сих пор пишет свои опусы на древнем аппарате?

— Олег, садитесь, — быстро проговорил он. — Курите?

Я подумал, что табачного дыма и так слишком много и помотал отрицательно головой.

— Дмитрий Сергеевич предложил увеличить вашу роль. Я решил посоветоваться с вами. Ваше видение, что бы вы хотели добавить.

Я опешил. После такого мерзкого отношения ко мне главрежа, тот решил увеличить мою роль? Видимо, Мельгунов его довёл до ручки.

— Я бы хотел, чтобы мой персонаж выглядел благородней что ли. Не просто разбойник с большой дороги, а человек, способный на что-то хорошее, великодушный поступок.

— Так-так. Это интересно. И что именно вы хотели бы?

— Ну, скажем, этот пианист, к которому ушла Белла, убил кого-нибудь. Случайно. Белла обратилась бы за помощью к своему другу. Франко пытается замаскировать следы убийства, но все равно полиция выходит на след пианиста, и Франко берет все на себя. И его казнят потом, на электрическом стуле. Можно сделать под конец, что Белла флэш-бэком видит разные эпизоды из прошлой жизни, вспоминает о прошлой любви. Потом надпись: «Франко Лампанелли был казнён такого-то числа». Не слишком мелодраматично?

Сценарист выслушал мой параноидальный бред о розовых соплях, уставился на меня, и проговорил, как мне показалось, с восхищением:

— Олег, вы не пишите книги?

Я ощутил неловкость от того, что сценарист воспринял мою чушь всерьёз. И лишь пожал плечами.

— Нет, не пишу. Может быть, ещё постельную сцену вставить стоит. Все-таки показать, что Франко и любовник был неплохой.

Непогода взглянул задумчиво на меня.

— Вы знаете, Дмитрий Сергеевич отрицательно относится к подобным вещам. Но я постараюсь. Спасибо, Олег за ценные советы.

Я вернулся на площадку, и мы сняли, наконец, злополучную сцену, на которой прервались, когда приехал Мельгунов. Верхоланцев почти не вмешивался. Мы сделали пару дублей Миланы, потом меня и главреж устало бросил:

— Ладно, перерыв. Потом другую сцену будем репетировать.

К нему подскочила Лиля и стала шептать ему что-то с таким выражением лица, будто через пять секунд наступит Апокалипсис. Верхоланцев матерно выругался, потом взглянул на меня и буркнул:

— Ты, пианист хренов, сядь за рояль и сбацай что-нибудь.

Я разозлился, издевательские слова оказались последней каплей. Ни слова не говоря, я снял пиджак, зацепив за петельку, забросил за спину и демонстративно направился к выходу из кафе.

— Ты что оглох? — поинтересовался Верхоланцев с долей удивления. — Куда пошёл?

— Я вам не быдло, чтобы меня мордой по столу возить, — огрызнулся я.

Я ждал, что он разразится потоком матерных ругательств, заорёт, чтобы я выметался со студии. Выгонит навсегда. Но вместо этого Верхоланцев произнёс с иронией:

— Звёздная болезнь началась? Ладно, Олег, не обижайся, — добавил он дружелюбно. — У нас пианист заболел, надо снять пару кадров. А ты я вижу, хорошо умеешь на рояле играть. Ну чего уставился. Что мне перед тобой на колени встать?

— А по-человечески нельзя относиться? — буркнул я.

Он подошёл ко мне, приобнял за плечи, отвёл в сторонку. Улыбаясь в усы, тихо спросил:

— Ты за «пидора» обиделся что ли? Олег, ну ты ж мужик, разве такая глупость может тебя задеть? Это шутка была. Ну, извини, я сорвался. Что я тебе скажу, я нашему сценаристу предложил твою роль увеличить, потому что ты вписался в нашу команду. Молодец. Да, бывает, что я ору. Но я ору на всех, потому что всех вас, засранцев, люблю. Давай дуй в гардеробную, чтобы тебе роскошный фрак выдали.

Через полчаса я сидел за роялем, рядом суетились техники, выставили камеру.

— Кирилл, спину снимешь и крупный план рук. Понял? — отдавал приказания Верхоланцев.

Лиля поставила на пюпитр пачку нот, от чего мне стало хреново. Но Верхоланцев, увидев на моем лице растерянность, проронил:

— Играй что хочешь. Не переживай.

Когда начали съёмку, краем глаза я замечал, что Верхоланцев все больше мрачнеет, будто моя игра его раздражала. Я внутренне сжался, ожидая окрика: «Эмиль Гилельс хренов, играть не умеешь, а берёшься».

Но он молчал, лишь отдавал короткие указания Кириллу, который снимал мои пальцы, бегавшие по клавиатуре рояля.

— Стоп. Снято! — наконец, воскликнул Верхоланцев, и добавил: — Молодец, Олег. Сегодня выпишем тебе двойную ставку. Иди отдыхай.

Я спустился вниз и на выходе из павильона столкнулся с длинным, тощим, как швабра, мужиком, одетым в наглухо застёгнутый темно-серый костюм. По его выправке сразу понял, что это мент.

— Господин Верстовский? — спросил он глухим, металлическим голосом. — Виктор Николаевич Звягинцев, старший следователь. Я должен с вами поговорить. По поводу убийства Северцева. Пройдёте.

Звягинцев провёл меня по коридору, и мы оказались в комнатке без окон, где стоял лишь металлический стол и два стула напротив. Около стены скучал здоровенный амбал в полицейском форме, что мне совершенно не понравилось.

— В каких отношениях вы были с господином Северцевым? — ошарашил следователь первым вопросом.

— Да ни в каких. Я видел его только мёртвым, нашёл в гроте тело.

— Как же так? Вы же заменили его в этой роли. Это нам известно.

— Это произошло совершенно случайно! Я приехал в гости к своим друзьям. Гулял по берегу, зашёл в пещеру, нашёл труп. О чем честно сообщил в полицию. Всё!

— Почему вы так сердитесь? — глухо произнёс Звягинцев, пристально изучая меня. — Вы в составе съёмочной группы, погибает актёр, вы занимаете его место.

— Вы что обвиняете меня, что я его убил, потому что хотел роль получить? Чушь! Я даже не актёр, я — журналист. Приехал отдохнуть. Случайно оказался на съёмочной площадке, они искали актёра на замену. Я подошёл, рост и вес у меня такой же, как у Северцева.

— Откуда вы знаете вес Северцева?

— Потому что размер у меня одинаковый, его костюмы мне идеально подошли, даже перешивать не пришлось.

— Удивительно, не правда ли? — следователь откинулся на спинку стула, не сводя с меня глаз. — Вы случайно приезжаете в город. Случайно попадаете на место преступления. И случайно получаете роль убитого актёра. Не слишком много случайностей?

Безумно захотелось долбануть придурка по башке стулом, и стоило огромного труда взять себя в руки.

— А в каких отношениях вы с Миланой Рябининой?

Я озадаченно взглянул на него:

— Ни в каких.

— Вот как. Очень красивая женщина. Вы её партнёр. По нашим данным у неё с Северцевым была связь. Двое мужчин, одна женщина.

Я подумал, что следователь начитался Агату Кристи и разыгрывает передо мной пьесу «Мышеловка».

— Вы забыли о муже Миланы. У него как раз и был мотив убить Северцева, — саркастически проронил я. — А я тут совсем ни при чем. Я появился в городе после убийства Северцева, и даже не подозревал о том, что он снимается здесь. Послушайте. Вы что разыгрываете карту — поскольку я нашёл тело, обвинить меня в убийстве? Чушь собачья!

— И почему вы так нервничаете? — в голосе следователя звучало нескрываемое ехидство.

— Это говорит о моей вине? В следующий раз, когда найду мертвеца, никогда в жизни в полицию не позвоню. Вместо того, чтобы заниматься поисками убийцы, дурью маетесь.

— Нам лучше знать, чем заниматься. Распишитесь в протоколе. И никуда не уезжайте из города до конца следствия.

— Это почему? Когда моя командировка закончится, я уеду. Или я арестован? Я — подозреваемый?

— Вы ценный свидетель, — сказал Звягинцев.

Я поёжился от его ледяного взгляда. Вляпался я в эту историю основательно.

Глава 7. Признание

— Милана, я люблю тебя.

Эти слова вырвались так неожиданно, что я испугался, а Милана с усмешкой изрекла:

— И на что только мужчина не идёт, чтобы затащить женщину в постель. Даже признается в любви.

— Ты не веришь? — я нежно сжал её руку. — Могу доказать. Милана. Вижу, ты очень несчастна со своим мужем. А я дам тебе то, в чем ты нуждаешься. Хочу признаться — я не студент театрального вуза, а журналист. Уже давно состоявшийся, семь лет работаю в журнале. Пишу статьи на паранормальные темы. И неплохо зарабатываю. Конечно, ты не будешь жить, как королева, но я сделаю для тебя всё, что в моих силах.

— Я не верю ни одному твоему слову, — она лукаво улыбнулась. — Ладно, я дам тебе то, чего ты хочешь. Пошли.

Она схватила меня за руку, потащила куда-то по узким проходам с тусклыми лампочками. Мы оказались в широком арочном коридоре из стекла на металлическом каркасе. Я подошёл ближе и замер от удивления. За прозрачной стеной со дна океана вырастали башни, искажённые толщей морской воды. С ярко горевшими окнами и неоновыми вывесками на фасадах. Потрясающее зрелище.

— Впечатляет? — воскликнула звонко Милана. — Мы все время находились здесь, только окна закрыты щитами.

— А когда их открывают?

— Когда сюда приезжают избранные гости. Идём.

Мы прошли по стеклянному арочному переходу, миновали улицу, застроенную деревянными двухэтажными домами. Остановились около входа.

Распахнулись двери, мы оказались в холле, наверх вела широкая лестница. Милана поманила меня за собой. Мы начали подниматься по скрипучим ступенькам. Вышли в коридор с широкими окнами, из которых открывался великолепный вид на океан — на изрезанных морской водой каменистых террасах росли светящиеся водоросли розового, красного, ярко-голубого цвета, полипы, причудливо ветвящиеся кораллы, резвились экзотические рыбки. Милана подвела меня к дверям с изящными вставками из резного дерева, набрала код. Из коридора прошли в крошечную спальню, освещённую мягким розовым светом. Милана мгновенно разделась, и расположилась на широкой кровати во всей красе обнажённых прелестей.

— Ну что ты стоишь? — усмехнулась она. — Быстрее. Иначе наше исчезновение заметят.

Я сбросил одежду, оказался рядом, впился в её мгновенно распухшие губы, ощущая их сладкий вкус. Погрузился в пьянящий аромат её духов — густой, насыщенный тон ванили, свежесть лимона и мяты. Она застонала, словно от боли, когда я овладел ею, прижала к себе. Мне стоило невыносимого труда сдержать себя. Я замирал на мгновение, чтобы не дать бушевавшей страсти вырваться раньше времени. Мы слились воедино, дыша в такт. Милана тяжело дышала, все громче стонала.

Кто-то грубо схватил меня за плечи и шмякнул изо всех сил об стену, так что из глаз посыпались искры, а рот наполнился кровью.

— Я говорил тебе, чтобы ты не лез к Милане, засранец! — услышал я истошный вопль Верхоланцева.

И откуда у него взялось столько сил? Багровый от злости, он врезал мне кулаком в лицо. И я рухнул вниз. Но тут же кто-то очень сильный подхватил меня под руки. Верхоланцев подлетел ко мне, бросив злой взгляд, прошипел:

— Я предупреждал тебя, что яйца тебе оторву? Теперь пеняй на себя.

Меня пронзил страх, как удар электротоком, я стал извиваться в руках мучителей, пытаясь вырваться. Краем глаза увидел, как он взял в руки блестящий предмет, похожий на клещи, у меня подкосились ноги.

— Верхоланцев, я знаю, что ты убил Северцева! У меня есть доказательства!

— Да, это я убил этого выродка! Раз ты знаешь об этом, последуешь вслед за ним! — крикнул он, с силой ударив между ног.

Пронзила адская боль, я услышал свой истошный крик и… проснулся. В первые секунды не мог понять, как оказался на кровати. Вскочил, пытаясь рассмотреть в темноте, где нахожусь. И лишь потом расслабился, упал без сил, вглядываясь в потолок. Меня сотрясало крупной дрожью, кошмар был потрясающе реален.

Немного отдышавшись, оделся и, взяв сигареты, спустился во двор. Присел на качели, закурил. Лёгкий бриз, насыщенный морской солью и никотин постепенно успокоили. Я выбросил из головы вторую часть кошмара и вспоминал, как мы с Миланой занимались любовью. Я никогда не видел её обнажённой полностью, только представлял по фильмам. Но моя фантазия оказалась очень богатой.

Внимание привлёк шум, который шёл со стороны двора, там, где находился сарай, обычно закрытый на амбарный замок. Свернув за угол дома, я обнаружил, что ворота распахнуты. Из окон струится мертвенный, призрачный свет. Подобравшись ближе, я проскользнул внутрь. Весь сарай был заставлен столиками, лавками, на которых стояли горящие свечи и фотографии в рамочках, много фотографий. На стенах под углом висело несколько зеркал. Отражаясь, они составили длинный коридор, ведущий в бесконечность.

В центре сарая над землёй парила фигура с длинными развевающимися волосами в белом одеянии.

— Нина, пожалуйста, пожалуйста. Прости меня! — услышал я голос Сергея.

— Нет! Никогда! — раздался пронзительный, женский крик.

— Нина, уже ничего не вернёшь! Оставь нас в покое! Оставь! Что ты хочешь от меня? Что?! Зачем ты мучаешь меня?

— Ты знаешь, что я хочу! Мести! Я буду мстить тебе и всей твой семье!

С потолка ударил ярко-белый разряд молнии, Сергей зашатался и упал ничком на пол, как подкошенный. Свечение разом исчезло, я кинулся к Сергею, пощупал пульс, приложил ухо к груди — тишина. Расстегнул ворот рубашки, положив на спину, начал делать массаж сердца, вперемежку с искусственным дыханием. Через пару минут, губы Сергея порозовели, он открыл глаза и взглянул на меня.

Я бросился в дом, заколотил в дверь. На пороге стояла Екатерина в ночной рубашке, с наброшенным на плечи халате.

— Быстро вызовите скорую, вашему мужу плохо!

Она метнулась к телефону, начала дрожащими руками набирать номер. Я схватил плед с диванчика в прихожей и вернулся в сарай. Сергей уже пришёл в себя, но явно чувствовал себя паршиво. Прибежала Екатерина, засуетилась.

— У вас есть сердечные лекарства? — спросил я. — И принесите одеяло.

Она кивнула и бросилась в дом. Я услышал скрежет по асфальту, и, резко обернувшись, заметил старичка, который вылез из канализационного люка и, шаркая ногами, побрёл к помойке.

Через минут десять приехала скорая.

— Я поеду с ним, — сказал я твердо Екатерине, которая с дрожащими губами, смотрела, как мужа на носилках заносят в машину. — Я позвоню.

Она слабо кивнула, готовая упасть в обморок, прижимая к себе перепуганных, заспанных детей.

Я просидел в холле реанимации с час, когда из двери появился врач. Поравнявшись со мной, он спросил:

— Это вы проводили реанимационные действия?

— Да. Как он, доктор?

— Состояние удовлетворительное. Обширный инфаркт, но вы вовремя привезли его. Надеюсь, всё будет в порядке. Самое страшное позади.

— Слава Богу.

— Подождите, — схватив меня за руку, проронил врач. — Он хотел с вами поговорить. Только не волнуйте его сильно.

Сергей лежал на подушках, обвитый датчиками. Взглянув обречённо, просипел одними губами:

— Олег, я хочу вам кое-что рассказать. Присядьте. Выслушайте меня, пожалуйста.

Мне совершенно не хотелось присутствовать на исповеди прямо сейчас.

— Сергей, сейчас не время. Вам надо прийти в себя. Давайте перенесём это на другой раз.

Он тяжело вздохнул, закрыл устало глаза, потом вновь открыл и через силу повторил:

— Это важно, Олег.

Я присел рядом и приготовился слушать.

— Это началось двенадцать лет назад. Мы с Катей очень хотели ребёнка. Но у нас никак не получалось. Ходили по врачам, народным целителям, покупали кучи лекарств. Ничего не помогало. И мы решили взять ребёнка из детдома, нашли Вадика, ему было два годика тогда. Чудесный мальчик, мы сразу его полюбили, оформили опеку над ним. Хотели усыновить, но оказалось, что его мать жива, она не давала согласия на усыновление. После автокатастрофы она стала инвалидом, не ходячим. Но все годы отрывала из скудной пенсии деньги и присылала нам. Для Вадика, — он замолчал, перевёл дыхание, и с трудом продолжил: — А потом, неожиданно, Катя забеременела. У нас родилась Ирочка. Понимаете, двое детей, такое счастье. Но мы жили в однокомнатной квартире, очень тесной. Мы умоляли мать Вадика разрешить усыновить его. Хотели получить материнский капитал, купить трёхкомнатную квартиру, чтобы у каждого ребёнка была своя комната. Но Нина отказалась. Она надеялась вернуть его, единственное утешение.

Сергей закашлялся. Я обеспокоено взглянул в его лицо, но он вновь открыл глаза и тихо продолжил:

— Мы не знали, что делать. Органы опеки не хотели давать разрешение на усыновление Вадика, потому что его мать была против.

Он замолчал, отвернулся к стене, по щекам потекли бессильные слезы. Я решил уйти, чтобы не беспокоить его. Я и так все понял, но вновь услышал его тихий голос:

— Я устроился временно работать медбратом, в больницу, где лежала мать Вадика. Понимаете? У меня не было другого выхода. Я… убил её. Это оказалось так просто. Временно отключил аппарат и всё.

— Было следствие?

— Да, но быстро закончилось. Женщина-инвалид, почти восемь лет. Никаких родственников, кроме маленького сына, который о ней даже не помнил. И мы усыновили Вадика. Купили квартиру, потом заболел дядя. После его смерти мы получили дом, его деньги. Если бы это произошло раньше…

— Сергей, а когда это видение стало появляться?

— Последний год.

— Понятно. Знаете, я не судья вам. Не знаю, утешит это вас или нет. Но я не верю, что это призрак матери Вадима. Думаю, кто-то узнал вашу тайну и просто это инсценировал. Тот, кто хочет выжить вас из дома.

Он удивлённо поднял брови.

— Вы не верите в то, что это дух Нины?

— Нет. Если бы это был её дух, он начал бы являться к вам сразу, после смерти. А не бродил бы где-то и вдруг явился. Я не верю в подобные совпадения. Я с этим сталкивался и не раз. Скажите, кого вы могли бы подозревать? Родственников, скажем, племянника дяди. Кажется, он жил вместе с вами.

— Да. Но он уехал до смерти дяди, он подводник, по полгода в море. Ему не нужен был этот дом. Да и с дядей у него были натянутые отношения.

— Может быть, это связано с вашей работой? Кто-то не доволен, что именно вас назначили директором лицея?

— Не знаю. Зачем все это было нужно делать? Если кто-то узнал, он бы мог просто начать шантажировать меня напрямую.

— Возможно, он не хочет открывать себя, потому что вы его знаете.

— Ничего не могу сказать, — Сергей устало прикрыл глаза. — Это моя ужасная вина.

Я похлопал его по руке:

— Ничего уже не сделаешь, но вы нужны жене и детям. Выздоравливайте.

Я вышел из палаты и наткнулся на бледную, как мел Екатерину. Она кинулась ко мне, вглядываясь в лицо.

— Все в порядке. Не волнуйтесь, — я обнял её, ощущая, как она дрожит.

Вернулся в дом, поднялся к себе в комнату, прихватив камеру, фотопричиндалы и отправился в сарай. Вошёл и замер на пороге — ни зеркал, ни свечей! Но я же отчётливо помнил треск, запах горящего воска! Шаг за шагом, внимательно обыскал помещение, залез в каждую щель, заглянул под стол, стеллаж — никаких следов, даже крошечного огарка. Кто же смог за такое короткое время все убрать? Вадим? Я вернулся в дом. Вадим вместе с Ирочкой сидел на кухне. Он словно стал старше, осунулся, сгорбился, как маленький старичок. Я присел рядом, попытался приободрить:

— С папой будет все хорошо. Не волнуйтесь. Он обязательно поправится.

Вадим бросил исподлобья хмурый взгляд и пробасил:

— Не обманывайте, я не маленький уже.

— Зачем мне тебя обманывать? Я разговаривал с твоим отцом в больнице. Ему уже стало лучше. Сейчас с ним ваша мама. Все будет в порядке. Есть хотите?

Вадик покачал отрицательно головой. Маленькая Ирочка сидела тихо, как мышка, уставившись в одну точку, не капризничала, не плакала. Я встал, сварил кофе, после бессонной ночи начало клонить в сон. Я услышал, как хлопнула дверь, вошла Екатерина.

— Как дела? — спросил я.

Бросив на меня быстрый взгляд, она пробормотала:

— Пока — тьфу, тьфу. Вы не завтракали?

Она начала суетиться около плиты, готовить еду. У неё заметно дрожали руки.

— Помочь? — предложил я, как можно мягче.

— Спасибо. Я справлюсь.

И начал быстро взбивать яйца для омлета.

— Екатерина Павловна, может быть, мне уехать? — спросил я осторожно, когда мы сели завтракать. — Моё расследование зашло в тупик. Я ничем вам не помог.

— Олег, пожалуйста, останьтесь. Мне нужна ваша поддержка. Я вам так благодарна, — она всхлипнула. — Вы спасли Серёжу. Врач сказал, что благодаря вам он выжил. Пожалуйста, если вам не трудно.

— Конечно, Екатерина Павловна.

Мы вздрогнули синхронно от громкого телефонного звонка. Я вскочил с места, снял трубку, стараясь не смотреть на сжавшуюся в комок от ужасного предчувствия хозяйку.

— Господина Верстовского, пожалуйста, — услышал я женский, манерный голос.

— Я у телефона.

— Господин Кастильский ждёт вас сегодня к десяти часам в своём доме, чтобы провести сеанс. Не опаздывайте, обязательно принесите с собой часы вашего деда. Не употребляйте алкоголя, кофе. Оденьтесь в тёмную, лучше чёрную, одежду. Благодарю вас.

Я не успел сказать, что не в состоянии прийти. Но положив трубку, решил, что это к лучшему. У меня появился шанс исследовать дом колдуна.

— Это от Кастильского звонили, — объяснил я, садясь за стол. — Приглашают на сеанс.

— Вы к нему ходили? — удивилась Екатерина. — Зачем?

— Екатерина Павловна, я скажу вам откровенно. Я считаю, что вся чертовщина, которая происходит в вашем доме, и вообще во всем городе, связана с этим экстрасенсом. Может назвать это шестым чувством, интуицией. Я ходил к нему под предлогом, что хочу повидаться с духом моего деда. На самом деле, просто хотел получить информацию о его деятельности.

— Это очень опасно, Олег, — тихо проговорила Екатерина.

— Опасностей я никогда не боялся. Это моя профессия — рисковать. Иначе я никогда не смог бы вывести мошенников на чистую воду.

Через пару часов я уже подходил к дому Кастильского. Оделся, как мне сказали — в тёмную одежду. Открыла та же тощая дама и провела в кабинет.

— Садитесь, господин Верстовский. Сейчас я подготовлю вас, — изрёк он. — Во-первых, вы должны оставить свой мобильный телефон и часы. Я имею в виду ваши наручные часы. Во-вторых, уясните одну вещь — вы не должны целенаправленно ждать результата. Это затруднит общение с духами. Вам следует полностью расслабиться, никакой концентрации, или малейшего желания повлиять на итог. Это нечто похожее на форму сенсорной депривации, которая позволит вашему разуму достичь транса, оставаясь в сознании, выйти за пределы реальности и воспринять визуальную информацию, которая отбрасывается мозгом в обычном альфа-состоянии. Я понятно выражаюсь?

— Это похоже на гипноз? — понял я.

— Да, но вы будете находиться в состоянии бодрствования, видеть образы с открытыми глазами, сможете контролировать своё поведение.

Он взял со стола пульт, щёлкнул кнопкой, напротив меня открылся небольшой экран, на котором возникло изображение прямоугольной комнаты.

— Вот здесь находится зеркало, — показал он лазерной указкой. — Когда вы войдёте в транс, оно помутнеет, станет туманным, или потемнеет. Изменение отражающей способности покажет, как скоро вы станете свидетелем видений. Возможно, вы ничего не увидите, услышите голос. Не пугайтесь, если вам покажется, что вас затягивает в зеркало, или вы ощутите, что видение дотронулось до вас. Сами образы обычно существуют не больше одной-двух минут. Потом они исчезнут. Идемте.

Он встал и пошёл, указывая дорогу. Мы вышли из кабинета, дошли до конца коридора и оказались у лифта. Кабина мягко двинулась вниз.

— Выходите, — сказал Кастильский.

Мы прошли по коридору. Он довёл меня до двери и распахнул передо мной:

— Вот здесь.

Комната без окон, с потолком и стенами, выкрашенными чёрной краской. В центре, наполовину огороженное тёмной, плотной тканью, мягкое кресло без ножек, за спинкой которого располагался светильник со шторками, на стене висело большое зеркало, наклонённое немного вперёд.

— Это Психомантиум, где вы сможете общаться с духами. Садитесь, — сказал Кастильский. — Выберите позу, которая вам наиболее удобна. Вы не видите вашего отражения в зеркале? Хорошо. Положите рядом часы вашего деда.

За моей спиной хаотично замерцал тусклый, еле заметный свет.

— Расслабьтесь и пристально смотрите в глубину зеркала, не пытаясь вызвать какие-либо образы. Ваши руки станут тяжёлыми, в кончиках пальцев начнутся покалывания. Это будет означать, что вы входите в транс.

Он закрыл занавес, и я остался наедине с зеркалом в почти полной темноте, куда проникал лишь тусклый, призрачный свет маленького светильника, напоминающего свечку.

— Сеанс продлится полтора часа, — услышал я голос Кастильского будто издалека. — Если устанете, или просто захотите прервать сеанс, нажмёте кнопку справа от кресла. Через полтора часа я вернусь и мы поговорим о том, что вам удалось увидеть. Рекомендую вам ничего не записывать, это будет только отвлекать вас.

Я услышал звук поворачиваемого ключа в замке — Кастильский меня запер. Это мне совсем не понравилось. Я решил все-таки посидеть какое-то время и проверить, что за кино будут показывать в этом загадочном зале. Несколько минут я честно пялился в зеркало, но затем начало клонить в сон. Я встряхнул головой и действительно заметил, что блестящая поверхность, отражающая только абсолютную тьму, начала мутнеть. По ней пронеслись облака. Я дал волю фантазии, представил, на что это может быть похоже. Но ничего не успел придумать — в зеркале начал скапливаться туман, который быстро приобрёл мерцающие контуры высокого, худощавого человека. Проклятый колдун ошибся и подсунул мне видение вовсе не деда, а какого-то незнакомого мужика! Я вгляделся в лицо призрака и нахмурился. Он чем-то напоминал меня, только был старше лет на десять. Видение стало чётче, показалось, что я вижу отражение себя самого, но сильно постаревшего.

— Ты кто такой? — спросил я.

Видение подвинулось ближе, вышло из зеркала, и через паузу я услышал тихий, неживой голос:

— Северцев.

От радости я чуть не подпрыгнул на кресле.

— А кто твой убийца? — задал я животрепещущий вопрос.

— Я не могу сказать. Это не в моих силах.

— Это Верхоланцев? Скажи, это он тебя убил? Я нашёл его запонку на месте убийства.

Призрак наклонил голову и печально взглянул мне в лицо.

— Милана в опасности. Помоги ей! Прошу тебя. И будь осторожен с…

Я вскочил с места, протянул руку, но призрак мгновенно распался в мерцающую дымку. А я так и не услышал, с кем, или с чем, должен быть осторожен. Я матерно выругался, плюхнулся в низкое кресло, и вновь уставился в зеркало, пытаясь вызвать дух Северцева. У меня ничего не выходило, я начал злиться.

Наконец, с досадой понял, что это абсолютно бесполезно. Я автоматически взглянул на запястье левой руки и вспомнил, что часы оставил у Кастильского в кабинете, а командирские часы деда остановились давным-давно. Их нужно было заводить каждые сорок восемь часов. Я этого никогда не делал, хранил, как память.

Я откинулся в кресле и нажал кнопку на подлокотнике. Прошла минута, две, пять, целая вечность. И никто не пришёл за мной. Я нажал ещё раз — никакого эффекта. Забеспокоившись, вылез из этого паноптикума, и начал громко колотить в дверь. Прислушался, не слышны ли шаги. Мёртвая тишина. Щёлкнул выключателем — никакого результата. Метнулся к креслу, но светильник был намертво привинчен к полу. И тут меня осенило, я пошарил в кармане, нашёл перочинный нож с кучей полезных инструментов в рукоятке: отвёртка, шило, фонарик, ножовка, кусачки, пинцет, лупа. Присел рядом с дверью, осветил замок. Кажется, ничего сложного, пошуровал шилом, замок слабо щёлкнул.

Приоткрыв дверь, выглянул в коридор. Никого. На цыпочках, осторожно добрался до лифта, но даже не смог понять, как его вызвать. Тупик. Я решил вернуться в свою тюрьму, но вдруг услышал шаги и голоса. Встречаться с ними не хотелось. Увидев в конце коридора распахнутые двери, ринулся туда. Это походило на небольшой кинозал с тремя рядами откидных кресел, большим экраном во всю стену и чёрной коробкой проектора на высокой тумбе. Голоса приближались, я лихорадочно осмотрелся и спрятался у стены за креслами.

— Проходите, господа, — услышал я резкий голос Кастильского. — Оденьте очки.

Я осторожно выглянул из-за кресла и увидел рядом с колдуном двух высоких, плотных мужчин в дорогих твидовых костюмах. Один — в темно-синем, другой — в чёрном. Они прошли в зал, вальяжно расположились в креслах и надели очки. Я понял, что Кастильский собирается демонстрировать что-то трёхмерное на экране.

Погас свет, яркий луч ударил из проектора, быстро нарисовав выпуклый чертёж двухэтажного здания.

— Устройства монтируются здесь, здесь и здесь, — начал рассказывать Кастильский.

— Сколько на это понадобится времени? — поинтересовался господин в чёрном костюме.

— Около часа-двух. Не больше. Также быстро их можно убрать. Бесследно.

— Электропитание?

— Двести двадцать вольт. Бытовая сеть.

— Это неудобно, — проговорил капризно второй мужчина. — При отключении электричества пропадёт эффект.

— Для этого, господин Долматов, — объяснил Кастильский. — Устройство предполагает автономное питание. Батарею, которая незаметно подзаряжается.

— Как часто возможно использование?

— Я рекомендую хаотичное применение. Скажем, два дня подряд, потом неделя перерыва, потом два раза через день. Тогда невозможно уловить цикличность.

— И насколько это эффективно? — спросил мужчина в темно-синем костюме.

— Я даю гарантию на год. Если вы не получаете нужного результата, вам вернут деньги, — ответил Кастильский, как показалось, с гордостью.

— Ну что ж, — сказал Долматов, вставая. — С понедельника начинаем монтаж. Благодарю вас за содержательную беседу, господин Кастильский, — добавил он, пожимая руку колдуну.

Я подождал, когда стихнут голоса и шаги, вылез из-за кресел и осторожно вышел в коридор. Без приключений добрался до двери своей комнаты. Поковыряв в замке, вновь его закрыл. Забрался в кресло и решил терпеливо ждать, когда все-таки Кастильский соизволит прийти. Если он решил уморить меня голодом, по крайней мере, я знаю, как отсюда выбраться.

Но через пару минут с радостью услышал звук поворачиваемо в замке ключа.

— Не устали? — поинтересовался Кастильский.

— Нет, — я понял с облегчением, что он не знает о моем исчезновении из тюрьмы.

— Ну что же, теперь давайте поговорим о вашем эксперименте.

Мы вернулись в кабинет, он сел в кресло и подвинул ко мне часы и мобильник.

— Вам удалось что-нибудь увидеть?

— Да. Но только это был не мой дед, а совершенно другой человек.

— Так бывает, — спокойно произнёс Кастильский. — Ваш родственник?

— Нет. Совершенно незнакомый мужчина.

— Вы не смогли его узнать? Это странно.

— Он сам мне сказал, кто он такой. Это убитый недавно актёр Григорий Северцев. Я нашёл его труп в гроте на берегу.

— Значит, у вас с ним образовалась духовная связь. Подумайте, каким образом это возможно.

— Мне предложили играть его роль, его костюмы мне подошли. Даже перешивать не пришлось. Как оказалось, я похож на него.

— Это очень плохо. Очень плохо, — пробурчал Кастильский. — Вы совершенно напрасно это сделали. Вы не только приняли на себя незаконченную работу другого человека, но и его карму.

— И что? Мне отказаться от роли? — спросил я недовольно.

— Ни в коем случае. Если вы откажитесь сейчас, вы нарушите карму, которую приняли на себя. Вам придётся выполнить все, что предназначено.

— Скажите, господин Кастильский, Северцев не посещал вас? — спросил я, уверенный, что колдун ничего не скажет. — Ну, то есть, я имел в виду, когда был ещё жив.

— Да, он приходил на сеанс ко мне, — неожиданно ответил Кастильский. — Больше я вам ничего не могу рассказать. Это тайна моих клиентов. Но имейте в виду, господин Верстовский, теперь призрак Северцева может навещать вас в любом месте, не только в моем доме.

— Он будет преследовать меня? — я поёжился от этой мысли.

— Да. Пока вы не закончите то дело, которое начал он.

— Он хотел предупредить меня об опасности. Но я так и успел понять, в чем она заключалась.

— Значит, вам придётся самому это выяснить. Возможно, это закончится для вас печально. Вы допустили ошибку, приехав сюда. Наверно, теперь вы, наконец, это осознали. Увы, люди часто совершают опрометчивые поступки и не слушают ничьих советов.

Глава 8. Призрак

— Встречаются два оператора. Один другого спрашивает: «Я слышал, ты женился. Красивая?». «Ну, это как свет поставишь», — отвечает другой.

Все присутствующие рассмеялись, хотя, наверняка, как и я, слышали этот бородатый анекдот раз сто. Мы сидели у мамы Гали в гримёрной и болтали. В съёмочной группе оказалось несколько товарищей, настолько древних, что они могли бы вспомнить байки со съёмок братьев Люмьер. Ну, или, по крайней мере, режиссёра Александра Артуровича Роу, судя по количеству сказок, которые я услышал. Чтобы не напрягать маму Галю я купил три килограмма докторской колбасы и пять батонов хлеба, уже нарезанного, чтобы ей не пришлось мучиться, делая бутерброды. И что вы думаете? Эти уроды сожрали всю колбасу мгновенно. Так, просто, сидя в хорошей компании, травя древние байки. Мне достался маленький обрезок жопки.

Мы ждали Мельгунова. Вчера в половине двенадцатого ночи услышал по телефону голос Лифшица, который приказным тоном сообщил, чтобы я готовился к съёмке, которая назначена на восемь часов утра. Голодный, не выспавшийся, раздражённый я сидел в синем фургончике уже в семь.

И вот сейчас на часах двенадцать, а Мельгунов так и не явился. Утром позвонил его менеджер и сообщил: «Игорь Евгеньевич прибудет через пятнадцать минут». Прошло четверть часа, потом ещё полчаса, два часа. Мельгунов не приехал. Верхоланцев ходил по съёмочной площадке, и уже не орал, а сипел, поскольку сорвал голос от злости.

— А вот ещё был случай, — произнёс тощенький старичок в старомодном пенсне, до этого времени молчавший. — Снимали мы кадр — захват деревни. Великая Отечественная война, значит. Режиссёр объясняет задачу: «здесь пойдут танки, здесь каскадёры бегут. Но одна просьба — холостых патронов у нас мало, поэтому на репетиции не стреляйте». Все поняли. Полдня репетировали. Все прекрасно. На отлично прошла генеральная. Режиссёр кричит: «Съёмка! Приготовиться!» Все пылает, танки пошли, взрывы. Массовка бежит, кричит: «Ура!», но не стреляет. Остановить невозможно. Режиссёр в полуобморочном состоянии рвёт на себя волосы: «Боже, боже, они не стреляют!» А оператор ехидно отвечает: «Живьём взять хотят».

Все опять расхохотались, хотя я ничего смешного в этом не увидел. Представил ужас группы о пропавшем дубле с таким количеством техники, загубленной плёнки. Что-то, а в этом я немного, но разбирался.

— Ну, это ещё что! — подал голос, сидевший в углу длинный тощий мужик в замусоленной спецовке. Снимали мы совместный с иностранцами фильм. Было это ещё в совке. Приехали в Грузию, а для одной сцены был нужен ишак. Ну, обычный такой ишак, ничего особенного. Нашёл я ишака, хозяин мне говорит: «Бери, дарагой, сфатаграфируй и обратно приведи». Ни денег не взял, ни документов. Веду ишака через город, останавливает мент и говорит: «Нельзя ишак в город». Я спрашиваю, почему. «Постановление горсовета», — отвечает. «Разрешенье нужно». А вы знаете, как в совке с этим трудно было. Оставил я ишака около мента и пошёл к нашему администратору. Он прибегает и начинает вопить: «Мы снимаем совместно картину с иностранцами. Один день простоя — огромные штрафы. В валюте!» Мент посмотрел на него и отвечает спокойно: «До тебя уже был товарищ. Я ему сказал по-человечески: не ты нужен, а разрешение». Я предлагаю: «Давайте мы вместе ишака проведём через город, снимем и обратно». А мент такой упорный попался: «Нэ могу, дарагой, мой начальник говорит — увижу ишак в городе, голову сниму!» Побежали мы с нашим администратором в горисполком. Нашли там заведующего отделом культуры и говорим: Мы снимаем комедию, немец от теплохода отстал. Идёт грустный. Навстречу едет грузин на арбе, которую ишак везёт. Спрашивает немца: «Чего такой грустный, дарагой. У тебя кто умер?» Иностранец отвечает по-немецки: «От корабля отстал». Грузин не понял, но говорит: «Садись, подвезу». Посмотрел на нас заведующий, покачал головой и говорит: «Слушай, как-то не хорошо, иностранцы увидят, что у нас ишаки в городе. Давайте грузин ихнего немца встретит на чёрной „Волге“. До Сухуми довезёт, и немец на пароход успеет. Я вам свою машину дам». Битый час уговаривали. Наконец, он согласился и, прощаясь, недовольно бросил: «Передайте вашему режиссёру, что у нас уже три месяца постановление действует. И ваш немец никак не может ишака в городе встретить. Не соблюдаете вы правды жизни».

Историю про ишака я слышал раз пять. Бесполезное сидение в гримёрке мне осточертело до безумия. Как можно незаметнее я выскользнул из двери и решил прогуляться до сортира. И услышал обрывок разговора Розенштейна и Верхоланцева, который уже смог обрести частично голос, но судя по заплетающемуся языку, был уже хорошо навеселе.

— … сам посуди, ну какая дура уйдёт от такого, как Верстовский к…удаку Мельгунову? Он же пидорас! Пидорас! — услышал я пьяный голос Верхоланцева. — И в прямом и переносном смысле.

— Ну, это в жизни, а в кино — другое дело. Знаешь, сколько у него поклонниц? — ответил Розенштейн. — Они пищат от счастья, когда видят его.

— Какое другое дело? Давид, а давай переделаем сценарий. И пусть Верстовский играет главную роль. Пусть Милана к нему вернётся. И останется. Пусть Верстовский убьёт этого говнюка и все делов.

— Дима, ты, когда упьёшься до зелёных чертей, такую феерическую чушь несёшь — уши вянут. Я тебе разрешил сцены добавить и будь доволен. Мне и так пришлось объяснять Мельгунову, в чем это он будет ещё играть.

— Слушай, Давидик, меня твой Мельгунов уже задолбал, — голос Верхоланцева обрёл твёрдость. — Когда он вылезет, наконец, я его убью, как Иван Грозный своего сына. По башке тресну и привет. Или задушу, как Отелло Дездемону.

— Картину доделай, а потом можешь убивать хоть всю группу. Дима, и я тебе предупреждаю ещё раз — не позволяй Верстовскому лезть в наши дела. Он мне подозрительным кажется. Очень. Сует нос всюду.

— И чего? — пробормотал Верхоланцев.

— Чего-чего! Он может узнать про Северцева!

Я превратился в слух. Затаив дыхание, ждал с адским нетерпением, что ответит главреж. Как определит свою роль в этой игре? После очень долгой, как показалось, паузы, я услышал, наконец, голос Верхоланцева:

— Давидик, что так нервничаешь? Верстовский занят тем, как затащить Милану в постель — больше его ничего не волнует.

— Дима, и ты будешь спокойно на это смотреть?! — воскликнул Розенштейн.

— Я с тебя удивляюсь, Давид. Будто Милана твоя жена, а не моя. Чего ты волнуешься? Верстовского я предупредил. Он не дурак, все понял.

— Иди проспись, Дима, — отрезал Розенштейн. — Через пару часов будем снимать.

Я услышал шаги и юркнул в туалет. Переждав какое-то время, я выбрался и решил прогуляться по коридорам — почему-то безумно захотелось увидеть Милану. Зная по прошлому опыту, что заглядывать в закрытые помещения достаточно опасно, я искал скопление народа. Завернув за угол, наткнулся на импровизированный бар с квадратными деревянными столиками и стульями с высокой спинкой. Перед стойкой на табурете сидела потрясающе выглядевшая Милана в бриджах песочного цвета и блузке в крупную бело-синюю клетку. Она мило беседовала с барменом — смазливым молодым человеком с длинными густыми волосами, крупными, блестящими, как маслины глазами, и по-девичьи пухлыми губами. Милана, заметив меня, приветливо улыбнулась и помахала рукой. Я присел рядом.

— Сурен, познакомься, это Олег Верстовский. Заменил Гришу Северцева.

Я поймал себя на злорадной мысли, что миловидную физиономию бармена сильно портит крупный нос с горбинкой и костлявый подбородок.

— Что будете пить? — спросил Сурен.

— Скотч, — улыбнувшись, ответил я, уверенный, что такого здесь отродясь не водилось. — Со льдом.

Но Сурен, глазом не моргнув, достал бутылку, налил в стаканчик, ловким движением бросил туда щипцами прозрачные кубики и подтолкнул ко мне.

— Олег, опять начинается, — в голосе Миланы послышались раздражённые нотки. — Сейчас ведь работать начнём.

— Я в этом не уверен. Думаю, Мельгунов не приедет вообще.

Милана переглянулась с Суреном и оба загадочно улыбнулись. Я ощутил себя идиотом, поскольку они знали что-то такое, чего не знал я. Милана, видимо, поняла, что я обиделся, сжала мне руку:

— Мельгунов давно приехал. Просто не выходит пока из гримёрной. Очень занят.

Последнюю фразу она сказала с заметной иронией. Взяла меня за руку и мягко потянула в угол бара. Когда мы присели за столик, Милана, наконец, тихо, с улыбкой объяснила:

— Мельгунов сидит со своим приятелем. Они готовятся.

— И почему вся группа должна ждать, когда он соизволит выйти? У меня и без этого дел хватает.

Милана вдруг пристально взглянула на меня:

— Олег, скажи честно, ты ведь не актёр.

— А что, играю хреново?

Милана вытащила изящным движением тонкую сигарету, я галантно протянул зажигалку. Сделав затяжку, она разогнала дым и только после этого объяснила:

— Нет. Не в этом дело. Играешь ты нормально. Вполне. Не гениально, но не выпадаешь. Ведёшь ты себя очень независимо. Будто тебе до фонаря вся эта кутерьма. Слишком раскован, хотя явно не дурак, не рисуешься.

— Да, ты права, я не актёр. Журналист.

— Ого, какой у тебя будет потрясающий материал. Только будь осторожен. По судам затаскают. Не обрадуешься.

— Милана, меня не интересует бомонд, гламурные приключения, чьи-то приятели и все остальное. Я пишу совсем на другие темы. Занимаюсь паранормальными явлениями — призраками, ведьмами, оборотнями. Приехал в этот город, чтобы разобраться в одном деле. И съёмки в мои планы не входили.

— Почему же ты согласился?

— Во-первых, чтобы заработать бабла. Ты не будешь меня осуждать? Во-вторых, хотел узнать кое-что о Северцеве.

— И какое отношение это имеет к твоей работе?

Я наклонился к ней ближе, почти к самому лицу:

— Узнал, что перед смертью ему являлся призрак женщины. Это ужасно пугало его, поэтому я и остался в группе. Ты что-то знаешь об этом?

Милана отшатнулась, нахмурилась. Резким движением затушила сигарету и вытащила следующую.

— Да, это правда. Гриша признался мне как-то, что его преследует дух.

— Он сказал чей?

Милана вздохнула и покачала отрицательно головой.

— Гриша говорил, что с его семьёй связано какое-то родовое проклятие и этот дух послан выполнить свою миссию в отношении его. Он очень боялся.

— Скажи, он не прикладывался сильно к бутылке?

— Ты считаешь, у него была белая горячка? Нет, ну что ты. Нет, он пил, конечно. Как все. До белой горячки не напивался. Вначале, когда мы приехали сюда, он вёл себя, как обычно. Но потом стал нервничать, исчезать, опаздывать на съёмки.

Я вздохнул, собираясь с мыслями. Должен был задать этот вопрос, но Милана опередила меня, будто прочитав мои мысли:

— Олег, ты думаешь, что мы с Гришей были любовниками? Это неправда. Мы были только друзьями, очень хорошими. Гриша недавно женился, боготворил Юлю, свою жену. Понимаешь? А ты ведь уверен…

Я не поверил ей.

— Милана, я не хочу лезть в твои дела. Что бы там ни было.

— Олег! Я тебе сказала: мы были только друзьями, — ледяным тоном отрезала она. — А ты, небось, решил, что из-за этого его убили? Думаешь, это сделал Дмитрий? Да?

— Да. Я так думаю, — честно сказал я, мучительно обдумывая, сказать ей о запонке Верхоланцева или нет. Вдруг она доложит все мужу и тогда мне несдобровать. — Он очень ревнив и мне это продемонстрировал. Пообещал яйца оторвать, потому что я на тебя как-то не так смотрел.

— Это шутка была. Как ты не понимаешь?

— Странные у него шутки, — я покачал недоверчиво головой. — Кстати, я ходил к местному экстрасенсу. Хотел пообщаться с духом своего деда. И как ты думаешь, кто ко мне явился?

— Майкл Джексон, — Милана лукаво улыбнулась.

— Нет. Мне явился Северцев и сообщил, что ты в опасности. Он хотел, чтобы я помог тебе, защитил. И пытался сказать, что я должен кого-то опасаться. Но я не смог узнать кого. Призрак рассеялся, как дым.

— Глупо, Олег, — Милана с обидой поджала губки. — Издеваться над такими вещами. Совсем не смешно.

— Ты не веришь? — изумился я. — Какой мне смысл врать? Я действительно его видел. И спросил, кто убил его. А он ответил, что не может сказать.

Милана помрачнела, задумалась.

— Знаешь, я хочу помочь тебе. Подожди, я кое-что принесу.

Она вернулась минут через пять с объёмистой папкой в руках и положила передо мной.

— Я не стала отдавать Юле. Все равно она не будет этим заниматься. Здесь материалы, который собирал Гриша о своей семье, о родовом проклятье.

— А в чем проклятие-то заключалось? — я с любопытством открыл папку.

— Он говорил что-то о ранней смерти мужчин в их роду.

В папке лежали газетные вырезки, пожелтевшие фотографии, письма, выписки. Мне стало неудобно вот так копаться в чужих тайнах. Хотел уже закрыть папку, но на глаза попалась старая фотография с заломленными кончиками, покрытая трещинками, пожелтевшая, побуревшая в нескольких местах. На ней стояли в обнимку двое парней.

— Гриша говорил, это его дед и брат деда.

У меня по спине пробежал холодок.

— А кто именно дед Северцева здесь?

— Вот этот — Павел Николаевич Коломийцев. А это его младший брат Федор. Что с тобой, Олег? Тебе плохо?

— Милана, вот этот мужчина — мой дед, Фёдор Николаевич. Но я никогда не слышал, чтобы у него был старший брат. Дед ничего об этом не рассказывал. Никогда. Если ты не ошиблась…

— Значит, Гриша твой троюродный брат? — подняв брови, произнесла Милана. — Поэтому ты так похож на него.

— Нет-нет, так не бывает. Приехать в занюханный городок и найти тело своего убитого брата, пусть троюродного. Это невозможно. Как в бразильских сериалах. Глупость полная. Ты что носишь эту папку с собой?

— Я давно хотела тебе отдать. Ты так интересовался смертью Гриши. Я решила, ты сможешь отыскать убийцу, — пояснила она.

Я вздрогнул от грохота. Резко обернувшись, заметил, как в потолке открылся люк, выпрыгнул здоровенный мужик в синем комбинезоне с обрезком водопроводной трубы в руке. Он развернулся к нам и его небритая сине-багровая рожа исказилась в гримасе безумия. Я резво вскочил, схватил деревянный стул и приложил ублюдка по башке. Хрясь! Стул разлетелся на куски, а мужик присел, буркнув: «Твою мать!». Но мгновенно поднялся и, матерно выругавшись, размахнулся волосатым кулаком. Я еле успел отскочить. Схватив другой стул, шмякнул противника по спине. Тот охнул и свалился на пол. Я обернулся к Милане и крикнул:

— Быстро уходи!

Мужик присел на полу, изумлённо разглядывая меня.

— Ты что очертенел? — спросил он вполне внятным человеческим языком. — Я тебя трогал?

Милана рассыпалась в звонком, серебристом смехе. Нас окружили посетители бара, с интересом рассматривая побоище.

— Олег, это же Боря, наш осветитель. За что ты его так? — сказала Милана, отсмеявшись. — Боря, извини, пожалуйста, Олег нервничает перед съёмкой.

Тем временем осветитель Боря поднялся во весь свой двухметровый рост и погрозил мне кулаком:

— Идиот хренов. Попадись мне ещё!

Подняв разводной ключ, который я принял за обрезок трубы, он поплёлся к выходу, бормоча матерные ругательства. У меня запылали от стыда щеки, как бывало в детстве, когда попадался на какой-то проказе. Милана села рядом, приобняла:

— Не переживай, Олежек. Ну что ты. Пойдём, я тебя полечу.

Я не обратил внимания в пылу борьбы, что громиле Боре удалось все-таки расквасить мне нос.

— Не надо, так пройдёт, — проворчал я, размазывая кровь.

— Нет-нет, пойдём. Нос распухнет, а Дима будет ругаться.

Я поплёлся за ней. Она распахнула дверь и я оказался в уютной комнатке с большим трёхстворчатым зеркалом, кожаным диваном у стены, высоким гардеробом и маленьким холодильником. Мягко уложив меня на спину, она достала из морозилки кубики льда и, завернув в полотенце, приложила к моему носу. Перед глазами я увидел выпуклые прелести, и, напрочь забыв про разбитый нос, схватил Милану в охапку, стал лихорадочно расстёгивать её блузку.

— Олег, ну ты что?! — она смущённо, но мягко попыталась высвободиться. — Нас же могут увидеть!

Когда я с неохотой отпустил её, она вскочила. Быстро заперла дверь на два оборота ключа и вернулась ко мне, на ходу сбрасывая одежду. Оставшись в маленьких шёлковых трусиках, которые я с огромным удовольствием стащил с неё. Я разделся, и мы слились в любовном порыве. Я жадно тискал её грудь, затвердевшие соски, покрывал поцелуями её плечи, наслаждаясь каждым прикосновением.

Милана выгнулась, глухо простонала, когда я овладел ею. Начала двигаться в такт моим движениям, распаляя меня все сильнее.

Я не успел вернуться на грешную землю, как Милана высвободилась из моих объятий и убежала, бросив полотенце: «Убери всё, пожалуйста». Через пару минут я услышал журчанье воды, будто ей не терпелось смыть мои ласки. Это меня покоробило. Она вернулась, вытираясь на ходу, быстро натянула трусики, бриджи, кружевную блузку и села у трюмо. Я обнял её, ощутив дурманящий запах её влажного тела, впился в шею.

— Олежек, мне надо приготовиться.

— Я люблю тебя, — сказал я.

Она печально улыбнулась своему отражению.

— Это совершенно необязательно говорить.

— Милана, ну скажи, сколько раз в месяц ты занимаешься с ним сексом? Один? Или один раз в три месяца? Сколько ему? Шестьдесят три? Шестьдесят пять?

— Олег, мне тоже не двадцать пять. Успокойся, дорогой.

Я услышал осторожный стук в дверь, за которым последовал деликатный голос Лили:

— Милана Алексеевна, вас ждут на площадке.

Я плюхнулся на диван, взял папку и сделал вид, что с интересом просматриваю материалы. Милана присела рядом, обняла:

— Олег, уверена, ты быстро успокоишься, потеряешь интерес ко мне.

— Да, я понимаю, — хмуро буркнул я. — Конечно.

Милана встала, открыла дверь и осторожно выглянула в коридор. Потом села обратно и начала наводить марафет. В открытую дверь заглянул Лифшиц.

— Милана Алексеевна, вам уже передали? Сейчас будем снимать сцену в театре. Олег, это вас тоже касается, — добавил он уже грубее.

Милана кивнула, и Лифшиц исчез. Я почему-то представил, что Милана и Северцев занимались здесь любовью. Тут же в гримёрной, потом Милана открывала дверь, и все считали, что они лишь мило беседовали. Правда, верил ли в это Верхоланцев?

Вместе с Миланой мы прошли в другое крыло, спустились по ступенькам и оказались в зале оперного театра с рядами бордовых откидных кресел. Два яруса балконов с позолоченными лавровыми венками, огромная хрустальная люстра на потолке, украшенного позолоченной лепниной. Столько денег вбухали в постройку декораций! Ужас! Не проще было снять где-то на сцене настоящего оперного театра, а не выстроенного в павильоне? На сцене я увидел Мельгунова в окружении четырёх амбалов, Верхоланцева и Розенштейна. Верхоланцев, увидев нас, показал жестом, чтобы мы поднимались на сцену.

— Так, Олег, твоя задача, — обратился он ко мне, как только я оказался рядом. — Входишь, проходишь по проходу, доходишь до сцены и какое-то время наблюдаешь за репетицией. Поднимаешься на сцену, выясняешь отношения. Входит Милана, говорит свой текст. Ты уходишь. Все понятно?

Я кивнул, и, спрыгнув со сцены, направился к выходу. В зале суетилась куча народа, проверяли осветительные приборы, отражатели, камеры — я насчитал их целых три штуки. Одна в углу сцены, другая на балконе, третья — в дальнем углу зала.

Верхоланцев решил снять незамысловатую сцену с размахом. Я заметил, он вообще любил снимать помпезно, обожал панорамы, дальние планы. Впрочем, судя по отснятому материалу, который я уже увидел, получалось у него здорово. Крепкий профессионал, несмотря на скверный характер и привычку прикладываться к бутылке. Хотя на площадке я ни разу не видел его пьяным. Он умудрялся каким-то образом протрезветь именно к началу работы.

Я вошёл в зал, как сказал Верхоланцев. Мельгунов на сцене изображал репетицию — в окружении четырёх дюжих молодцов танцевал чечётку. Хотя нет, это слишком громко сказано — это походило скорее на прыжки гиппопотама, который едва отрывал ноги от пола.

«Не разогрелся», — услышал я странный шёпот, но не стал оглядываться и проследовал к сцене. Сложив руки на груди, я подождал, когда Мельгунов в небесно-голубых джинсах, которые обтягивали его толстые ноги, и белом развевающимся плаще, прыгнет на небольшую площадку перед сценой, закончив номер.

Легко взлетел на сцену и оказался рядом. Да уж, Игорь Евгеньевич вблизи выглядел, мягко говоря, паршиво. Обрюзгшее лицо, круглые оловянные глаза, второй подбородок. Он бросил на меня меланхоличный взгляд и на лице, будто разглаженным утюгом, не дрогнул ни один мускул. Хотя по сценарию он должен испугаться моего персонажа. Все-таки я играл главу группировки влиятельного чикагского клана.

— Винченто, когда ты, наконец, перестанешь волочиться за моей женой? — спросил я с угрозой.

— Женой? Насколько помню, Франко, за десять лет ты так и не удосужился жениться на Белле, — произнёс уныло свой текст Мельгунов.

— А знаешь почему? Потому что я — католик! И не могу жениться, потому что моя официальная жена жива, хоть находится в психиатрической клинике, — вдруг выпалил я, совершенно не по тексту. — Но Белла — моя жена перед Богом, потому что я люблю её. Клянусь Девой Марией!

Я схватил его за грудки, радостно ощутив, как он испугался, обмяк, тусклые глаза выкатились по-рачьи из орбит. Это не походило на игру, скорее на настоящий страх передо мной.

— Мы любим друг друга, — невнятно пробормотал он, пытаясь вяло оторвать мои руки от своего воротника. — Ты не должен мешать нашему счастью! — почти взвизгнул он.

— Франко, когда ты оставишь нас в покое? — услышал я хорошо поставленный голос Миланы за спиной.

Отшвырнув Мельгунова, я мгновенно оказался рядом, сжал в объятьях Милану. Нежно взглянул ей в лицо.

— Белла, я люблю тебя так, как никто никогда не будет любить, — я постарался вложить все свои чувства в эти слова.

По лицу Миланы пробежала лёгкая улыбка — кажется, ей понравилась моя импровизация.

— Стоп! — услышал я истошный вопль Розенштейна.

Он выскочил на сцену.

— Что за самодеятельность, Верстовский?! — заорал он.

— Давид Григорьевич, он меня напугал, — жеманно проблеял Мельгунов. — Скажите ему, чтобы он меня не хватал так. Мне это не нравится.

Розенштейн метнул в него взгляд, потом в зал, на Верхоланцева, сидящего на первом ряду.

— А мне понравилось, — главреж хитро прищурился. — Верстовский придумал хороший ход. Пусть так и играет. И вообще так получается более ярко и живо. А чтобы Игорь Евгеньевич не пугался, мы оставим ему группу поддержки. Когда Верстовский будет умолять Милану, они схватят его и начнут избивать. Как тебе такая идея, Игорь Евгеньевич?

Мельгунов радостно закивал. Трудно сказать, что этим изменением хотел сказать Верхоланцев. Предупредить меня, чтобы я не увивался за Миланой, иначе меня ждёт хорошая взбучка? Или показать Винченто трусом, за которого все делают его охранники? Ведь Франко тоже мог прийти в театр в окружении амбалов, проучить ухажёра Беллы. Он явился один.

Мы провели несколько репетиций, и в момент объяснений с Миланой, громилы Мельгунова хватали меня и «избивали». Лицо мегазвезды европейского уровня при этом излучало садистское наслаждение.

— Хорошо, теперь всем переодеваться и гримироваться, — сказал, наконец, Верхоланцев. — Так, это что у нас такое? — раздражённо добавил он. — Быстро выметайтесь из зала! — заорал он кому-то. — Охрана, выведите! — указывая куда-то на ряды, приказал он.

Из-за кресел выскочило несколько девушек «среднего возраста» и одна из них умоляюще проговорила:

— Дмитрий Сергеевич, ну, пожалуйста, можно мы посмотрим на репетицию? Пожалуйста.

Верхоланцев скривился, молча сделал резкий жест охране и отвернулся.

— Задолбали эти фанатки Мельгунова, твою мать, — пробурчал он раздражённо, и добавил хмуро: — Чего встал как столб? Дуй в гримёрку.

Я начал подниматься к выходу, как вдруг услышал крик. Молниеносно выскочил в фойе. На полу лежал Розенштейн, бледный, как мел, с выкаченными от ужаса глазами. Дышал прерывисто, тяжело.

— Уходи! Уходи! — вскрикивал он все слабее и слабее. — Не трогай меня!

Я присел рядом, пощупал пульс на его пухлой, но вялой руке. Розенштейн вздрогнул, открыл глаза и прошептал одними губами:

— Уходи!

Но уже через мгновение его глаза приобрели осмысленное выражение.

— Олег, достань из кармана лекарство, — попросил он.

Я пошарил в его пиджаке и дал коробочку. Розенштейн бросил в рот пару горошин. Нас окружили галдящие люди, я выбрался из толпы и вдруг заметил чью-то тень, которая показалась знакомой. Бросился вниз по лестнице, распахнув дверь, оказался в баре. За стеклянной стеной извивались длинные ленты зелёных водорослей, плавали переливающиеся серебром рыбки. Лихорадочно оглядевшись, заметил в дальнем углу мерцающие контуры человека. Он обернулся, и меня прошиб холодный пот.

— Северцев, кто тебя убил?! Скажи! — крикнул я. — От кого мне надо спасти Милану?

Он улыбнулся и проговорил тихо, почти беззвучно, но я отлично услышал его, будто слова звучали прямо в мозгу:

— Ты уже совсем близко.

И растаял как дым.

Глава 9. Трагический случай

— Как Сергей? — поинтересовался я.

— Тьфу-тьфу-тьфу, идёт на поправку. И выглядеть стал лучше, — ответила Екатерина.

Мы завтракали. Екатерина приготовила чудесную яичную запеканку.

— Слава Богу. Я очень рад. Мне так жаль, что я не смог вам ничем помочь.

— Ну что вы, Олег, вы нам очень помогли. Если бы не вы… — Екатерина отвернулась и всхлипнула. — И этот ужас прекратился.

Мне хотелось спросить, знала ли Екатерина о «молельном доме» мужа, который тот устроил в сарае. Но решил пока не напоминать об этом.

— Олег, скажите, что вам рассказал Сергей?

— Ничего, — как можно равнодушней я пожал плечами. — Попросил оказать вам поддержку, пока не выздоровеет. Больше ничего.

— Нет, он вам что-то рассказал. Я знаю. Он что-то скрывает от меня. Дети, вы поели? Хорошо. Вадик, погуляй с Ирочкой, только следи, чтобы она не упала с качелей.

Вадик взял сестричку за руку и послушно вышел с кухни. Екатерина подождала какое-то время и потом, понизив голос, сказала:

— Вы знаете, я вам не рассказала, Вадим — наш приёмный сын. Он сын моей сестры Нины. Она вместе с мужем попала в автокатастрофу, муж погиб, а Нина стала инвалидом. Мы сразу взяли опекунство над Вадиком, у нас не было своих детей тогда. Потом хотели усыновить, но Нина заупрямилась. Хотя я уверяла её, как только она поправится, Вадик будет знать, кто его настоящая мать. Но она отказалась, отрывала деньги от своей пенсии и присылала нам.

Я представил себе, что будет с Екатериной, когда она узнает, что Сергей убил её сестру.

— А что потом случилось?

— Нина умерла. Она очень сильно болела, серьёзная травма позвоночника. Лежала в больнице. Когда она умерла, мы смогли усыновить Вадика. Хотя он всегда считал нас своими родными родителями. Когда его настоящие родители попали в автокатастрофу, он был очень маленьким, всего два годика, он ничего не помнил. Потом у нас родилась Ирочка.

— Ира родилась до усыновления или после? — спросил я вдруг и осёкся.

Екатерина с удивлением взглянула на меня, нахмурилась, и стала нервно убирать тарелки со стола.

— Ирочка родилась до усыновления, — глухо сказала она, наконец. — А почему вас это интересует? В этом есть какая-то разница?

— Нет-нет, что вы. Никакой. Просто спросил.

— Олег, зря вы скрываете что-то от меня. Я понимаю, мужская солидарность. Но я бы хотела знать.

— Призрак, который мы видели — это Нина? — я решил перевести разговор на другую тему.

— Она похожа, но не сильно. Вы ходили к Кастильскому? Что-нибудь смогли узнать?

— Да, кое-что. Во-первых, мне явился призрак Северцева. Во-вторых, я понял, что Кастильский снабжает клиентов аппаратурой особого назначения. Думаю, что появление призрака в вашем доме — его рук дело.

— Но зачем ему это нужно? — Екатерина недоверчиво покачала головой. — Мы с ним совсем не контактировали. Он ни о чём нас не просил.

— Нужно не ему, а кому-то другому. Тому, кто хочет завладеть этим домом, или просто навредить вам из зависти. Скажите, а что за старик живёт рядом с вашим домом? Я несколько раз видел, как он вылезает из канализации, идёт на помойку. Может быть, вам обратиться в полицию, чтобы его убрали?

— Он никому не мешает. Безобидный, немного не в себе.

— Давно он здесь поселился?

— Не могу сказать. А почему вас это заинтересовало? Вы подозреваете, что он имеет какое-то отношение к призракам в нашем доме? Боже, Олег, этот старичок еле ходит, — улыбнулась Екатерина. — Вы бы видели его, сгорбленный, с трудом ноги переставляет. Мы с Сергеем пытались помочь ему, но он наотрез отказался. Он немного не в себе.

— Екатерина Павловна, может быть, мне переехать от вас? Призраки больше не появляются, а я стал так поздно приходить из-за этих проклятых съёмок.

— Ну что вы, Олег, меня это не стесняет. Только, если можно, — замялась Екатерина. — Я слышала, вы снимаетесь вместе с Игорем Мельгуновым…

— Да. Не могу сказать, что мы партнёры, но встречаемся иногда.

— Вы не могли бы взять у него автограф для меня. Пожалуйста.

Я опустил голову, чтобы Екатерина не заметила гримасу отвращения. Брать автограф у этого говнюка очень сильно не хотелось. Особенно после того, как я так напугал его во время съёмки.

— Хорошо, я обязательно возьму.

Екатерина улыбнулась, шустро выбежала из кухни и вернулась с роскошной портретной фотографией Мельгунова в очень молодом возрасте. Если бы она только знала, как он сильно отличается от этого снимка!

— Если можно — пусть он распишется. И я хотела ему передать… пару строчек. В благодарность за его талант, работу.

— Обязательно передам.

Рассказывать о том, какой Игорь Евгеньевич «в деле» я не собирался. Я вообще не сплетник. Когда я вышел через полчаса из дома, то увидел старика, ковылявшего по мостовой. Нагнал его и предложил:

— Дедуля, помощь нужна. Денег?

Он бросил на меня быстрый взгляд и пробурчал глухо:

— Нет.

Я остановил его, взяв за рукав плаща, вытащил пару купюр и протянул ему:

— На, купишь себе что-нибудь.

Он как-то слишком резво выдернул руку и заковылял к помойке. Я внимательно понаблюдал за ним. Показалось, что его хромота выглядит слишком театральной, да и сгорбленность — тоже. Я обогнал его, попытался заглянуть в лицо, но он лишь глубже надвинул дряхлую шляпу и, обойдя меня, продолжил свой путь.

Я решил прогуляться, стал нарезать круги по кварталу, пока не наткнулся на кучку бомжей, которые копались в помойке. Я приблизился к ним, стараясь не дышать носом, и весело предложил:

— Ну что, орлы, на бутылку хотите получить?

Они синхронно подняли головы от контейнера и заискивающе взглянули на меня, двое мужиков и баба, все трое в замусоленной, грязной одежде, c сильно помятыми, фиолетово-красными лицами.

— Только пару вопросиков, — быстро добавил я, доставая купюры.

Они жадно взглянули на мои руки и один из них, широкоплечий мужик хрипло спросил:

— И чего надо?

— Старика знаете на Озёрной дом пять? Который в канализации живёт. Любая информация. Как зовут, сколько лет. Родственники. Только без вранья.

Они сразу сникли, растерянно переглянулись.

— Он с нами компанию не водит, — пробурчало, наконец, существо, бывшее когда-то женщиной. — Сам по себе.

— А когда он на улицах появился?

— С год, наверно. Или чуть меньше. До этого его не видел никто. А потом вдруг стал копаться в мусорке.

— А вам он не мешает? Конкуренция, бутылки собирает?

— Не мешает. Бутылки, банки не собирает, — прохрипел второй мужик. — Если кто одежду выкинет, он не берет её, мы потом забираем. И вообще, странный какой-то.

— И чем?

— Непонятно на что живёт. В ночлежке зимой не ночует, сидит в канализации. Там поди сыро, холодно.

— Да, и лекарств не берет, — добавила баба. — И в столовку не ходит. Чудной мужик.

— А менты проверяли его?

— Хто ж его знает, — насупился первый мужик.

— А про призраки, привидения и тому подобное что-нибудь слышали? — я решил попытать счастья на другой теме.

— Тут один тоже про всякие призраки расспрашивал, — мрачно сказал первый мужик. — А потом Вовик его труп обнаружил. В помойке.

— Интересно. А чей труп? — поинтересовался я. — Кто это был, знаете?

— Знаем, — вмешалась баба. — Он грил, корреспондент какой-то. Из Питера кажись. Местные байки собирал, — ухмыльнулась она. — Ходил тут, вопросы задавал. Ну, вот и дозадавался.

— Ладно, спасибо на этом, — я сунул им купюры. — Если что узнаете, я тут рядом живу, на Озёрной пять.

До очередной съёмки оставался час, и я решил найти какой-нибудь сувенир для Миланы, что-нибудь симпатичное. Почему мне пришла в голову эта идея, я не мог понять. Я взглянул в городской справочник, нашёл ювелирный и направился туда.

Довольно большой салон под вывеской «Золотое руно» (фантазии назвать иначе у владельцев не хватило) радовал выбором товаров и я, уткнувшись в витрину, стал размышлять.

— Молодой человек, ищете что-то конкретное? — произнёс мелодичный, женский голос.

Я поднял глаза на девушку в белой блузке и темно-синем коротком жилете, обтягивающий соблазнительный бюст.

— Что, по-вашему, лучше всего купить девушке? Какой сувенир?

— Обручальное кольцо, — продавщица растянула губки в милой лукавой усмешке.

— Нет, это слишком рано.

Она выложила несколько украшений, и я углубился в изучение. Вздрогнул, когда за спиной резко распахнулись двери салона. Обернувшись, я обнаружил торжественную процессию — в окружении двух амбалов в тёмных очках и мента с погонами майора вплыл Мельгунов с «приятелем» Ромой. Они прошествовали к витрине, к которой сразу подбежало несколько девушек-продавщиц, а сзади замаячил мужчина в строгом костюме. Я взглянул на продавщицу, которая обслуживала меня, но она и ухом не повела, и к моей радости не стала меня выпроваживать.

— Опять Мельгунов привёл своего приятеля цацку выбирать, — очень тихо, но с едкой иронией проговорила девушка. — В прошлый раз купил ему браслет с изумрудами за шутку баксов, — доверительно сообщила она.

Я усмехнулся, выбрал кулон на тонкой золотой цепочке, оплатил и вышел на улицу. Я надеялся, что Мельгунов меня не заметил. Я вспомнил про поручение Екатерины и поёжился, общаться с кумиром безумно не хотелось. На трамвае доехал до залива.

Издали заметил суетящихся техников. На каменистом пляже были выложены рельсы с тележкой для камеры, в залив уходила деревянная платформа. По берегу горделиво расхаживал Лифшиц и раздавал указания.

— А Олег, сейчас будем репетировать сцену на пляже. Приготовься.

— Какую сцену на пляже? — удивился я. — У меня в сценарии ничего такого нет.

Лифшиц бросил на меня хмурый взгляд и матерно выругался.

— Лиля! — заорал он. — Почему Верстовскому не дали новый сценарий?

Лиля мгновенно подскочила к нему и растерянно посмотрела вначале на меня, потом на Лифшица.

— Юра, я ничего не знаю про новый вариант, — пролепетала она.

Лифшиц почесал репу:

— Ладно, там все просто. Как скажу, так и будешь делать.

— А где Дмитрий Сергеевич?

— Он с Мельгуновым сцены снимает. А я буду здесь работать с тобой и Миланой, — очень гордый собой, объяснил Лифшиц.

Я заметил, что в отсутствии Верхоланцева, Лифшиц быстро переходил со всеми на «ты», будто возвышал себя таким образом.

— А Милана где? — оглядываясь по сторонам, спросил я, вспомнив про сувенир.

— Верстовский, много вопросов задаёшь, — надменно изрёк Лифшиц. — Сейчас она выйдет. Так, слушай меня внимательно. Дмитрий Сергеевич решил снять несколько сцен, Белла и Франко в молодости. Поскольку ты и так моложе Северцева. Тебя и гримировать, сильно не придётся. В общем, пара кадров об их любви. А вечером уже будет снимать с Игорем Евгеньевичем. Если он сможет, конечно, — добавил он угрюмо.

Я огляделся по сторонам, около пляжа находилось несколько больших трейлеров, особенно выделялся один — самый большой, роскошный, похожий на коттедж на колёсах. Я надеялся, что из него выйдет Милана. Но она подошла с другой стороны, одетая в короткие шортики и блузку, завязанную узлом на животике, что делало её очаровательной.

— Привет! — она взяла меня за руки, показав в мягкой улыбке прелестные ямочки на щёчках.

Захотелось тут же обнять её, но я подумал, что вскоре мне представится великолепная возможность для этого. Официальная. Я поцеловал ей руку, подержав в своей руке немного дольше, чем позволяли приличия.

— Так, давайте репетировать, — скомандовал Лифшиц. — Сразу на камеру будем. Вот здесь, — указал он на пятачок, вокруг которого был выложен круг из рельсов с тележкой и камерой. — Ляжете рядом друг с другом, и будет о чем-нибудь беседовать. Неважно о чем. Это будет идти с музыкальным фоном. Понятна задача?

Я кивнул, подумав с досадой, что эротические сцены с Миланой представлял себе несколько иначе. Когда мы устроились рядом, я сказал:

— Милана, у меня есть для тебя маленький сувенир.

Улыбнувшись, она лукаво спросила:

— Это в честь чего?

— Просто так. Решил подарить.

— Правда? А я думала, ты помнишь, какой сегодня день. А ты забыл, негодник, — щёлкнув меня по носу, с наигранной обидой проговорила она.

— А какой день? — не понял я.

Она упала на спину и засмеялась.

— Мой день рожденья! — звонко крикнула она.

— Я не понял, это по правде, или по фильму?

Она положила мне руки на плечи и, взглянув пристально в глаза, прошептала:

— Взаправду. Вечером будет торжество. Для своих. Но я тебе приглашаю, раз ты уже подарок купил.

— Здорово!

— Олег, ну что ты как тухлая рыба, — мрачно пробурчал Лифшиц, сидевший рядом на корточках. — Никакой жизни, ты же не зомби изображаешь. Больше чувств, страсти в глазах! Никогда баб не любил? Ведёшь себя, как пидор.

Нахлынула обида и страстное желание вмазать по физиономии зарвавшегося Эйзенштейна, но Милана сжала мне руку, и запал мгновенно исчез. Мы начали репетировать. Пригревало солнце, миллионами алмазов сверкали волны залива, и глаза Миланы призывно мерцали, заставляя голову кружиться от счастья.

— Ладно, — холодно сказал Лифшиц. — Ещё репетиция и будет снимать.

Меня разморило. Было так хорошо рядом с Миланой, что я уже не злился на второго режиссёра. Стало жаль Лифшица, который бесновался, ощущая себя лишним на нашем празднике жизни.

— Так, хватит. Идите переодеваться и гримироваться, — деловито проронил Лифшиц, когда мы всласть наговорились с Миланой. — Боря, сейчас будем снимать.

Когда мы вернулись с Миланой, я увидел, что около камеры на тележке сидит увалень в мешковатых джинсах и взмокшей от пота неопределённого цвета футболке с коротким рукавом. Кирилл Невельский, главный оператор-постановщик, видимо, был с Верхоланцевым и Мельгуновым, а здесь орудовал второй оператор Боря.

Рядом с тележкой сидело на корточках двое техников, держали белые отражатели. Солнце уже начало сильно припекать. Лифшиц сделал знак стоящему рядом помощнику с мегафоном, тот проорал:

— Тишина на площадке!

— Фонограмма пошла! Мотор! Плейбэк. Начали! — с удовольствием скомандовал Лифшиц.

Я ощутил, как крутятся лопасти ветродуя — стационарного вентилятора, установленного на тележку, чтобы у нас красиво развевались волосы. Мы вновь начали мило беседовать с Миланой о пустяках, нас приятно обдувало ветерком. Я мог целовать её, прижимать к себе, как мне хотелось. Восхитительная работа.

— Так, перерыв. Потом в воде будем снимать, — бросил Лифшиц. — Верстовский, тебе раздеваться придётся. Не испугаешься?

— Уже сейчас дрожу.

Лифшиц молча пошёл по пляжу, раздавая указания, хотя и без него все крутилось и вертелось. Он играл роль пятого колеса в телеге — не мешал, но толку никакого. Техники стали разбирать камеру, установленную на тележку. Милана устроилась на раскладном стульчике, подставив лицо солнечным лучам. Я улёгся у её ног, как паж у трона королевы. Бросив лукавый взгляд, она спросила:

— Ты действительно мне что-то купил?

— Да. Сейчас принесу!

— Подожди. Вечером подаришь, — остановила она меня, закрываясь рукой от солнца. — Олег, только я тебя прошу. На вечеринке никаких снимков. И обо всём, что увидишь — никому. Молчок. А увидишь, ты там всякое. И, скорее всего, тебе это не понравится.

Я присел рядом.

— Милана, я же говорил, мне эти гламурные похождения до фонаря. Я даже жёлтую прессу не читаю. И ящик не смотрю.

— А чем же ты занимаешься вечерами? — поинтересовалась Милана игриво.

Я усмехнулся и промолчал. Лёг на спину, прикрыл глаза, сквозь щёлочки рассматривая стройные загорелые ноги Миланы, пытаясь разглядеть лучше то место, где они сходились. Но уколы совести не отпускали — развлекаюсь, но совершенно не продвинулся в своих исследованиях. У меня только догадки, а на них далеко не уедешь. Я передёрнулся, вспомнив, как Михаил Иванович в последний раз недовольно орал в трубку. Я не смог сделать ни фотографий, ни внятной статьи.

— Верстовский, ты заснул? — услышал я окрик Лифшица, открыл глаза, и чуть не расхохотался.

Прямо надо мной склонился измочаленный второй режиссёр: потную, багровую физиономию, искажённую злобной гримасой, обрамляли всколоченные кустики волос, что делало его похожим на гоблина. — Грим поправь! Быстро! Сейчас в море снимать будем! Балбес!

Я поплёлся в трейлер к маме Гале. Какой смысл наносить грим, если всё смоет вода? Но гримёр долго колдовала надо мной, что-то поправляла, причёску, глаза. Я вышел из трейлера и залюбовался обнажённой наядой, которая сидела на краю деревянной платформы и болтала ножками. Увидев меня, она соскользнула в воду, отплыла подальше и остановилась, покачиваясь в волнах. Я сбросил джинсы, запутавшись в штанине, сорвал рубашку и бросился в воду.

— Куда ты, чёрт! — заорал Лифшиц. — Камера не готова!

Но я не слышал, ринулся в воду, словно за призом в миллион баксов. И тут краем глаза заметил тёмную массу, стремительно приближавшуюся к Милане, которая разбросав руки и ноги, беззаботно лежала на спине, закрыв глаза.

— Милана, осторожно! — закричал я, с силой махнув рукой, показывая направление.

Она вздрогнула, судорожно оглянулась и в ту же секунду ушла под борт катера, выкрашенного ядовитой синей краской. Я замер, с ужасом наблюдая, как рассекая волны, тёмная махина пронеслась над Миланой, обдав меня фонтаном брызг.

Через мгновение я опомнился, заработал руками и ногами с удвоенной силой, оказался на том самом месте, где только что была Милана, нырнул, пытаясь в прозрачной воде разглядеть её. И лишь у самого дна увидел распластавшееся тело.

Подхватил, вытащил наверх, обхватив рукой за плечи, поплыл к берегу. Там уже столпился народ, слышались матерные ругательства, крики. Я быстро пощупал Милане пульс, и, не обращая внимания на присутствующих, начал делать искусственное дыхание. Она закашлялась, присела. На виске алела глубокая царапина, руки, ноги были иссечены в кровь. Только сейчас я осознал, что она была на волоске от гибели. Я огляделся, и увидел бледного, как полотно Верхоланцева, он упал рядом на колени, и, прижимая Милану к себе, забормотал:

— Как ты, дорогая? Все в порядке. Ну как же ты там оказалась?

Я тяжело встал, огляделся и увидел у берега катер. Рядом стоял Мельгунов, его сердечный дружок и охранники. Маячила лысая макушка Розенштейна. Они вели себя так, будто ничего не произошло! Эти безмозглые уроды едва не угробили нас! Я сжал кулаки и ринулся к ним. Но тут кто-то с силой схватил меня за руку.

— Олег, не надо, — услышал я горячий шёпот Лифшица. — Ты сам-то не пострадал? Врач не нужен?

— Я в порядке, — я вырвал руку, в груди кипела ярость, душили бессильные слезы.

На подкашивающихся ногах я доплёлся до ближайшего трейлера и опустился на ступеньки. Кто-то набросил на плечи плед. И я услышал такой родной голос мамы Гали:

— Олежек, пойдём, я тебя угощу.

Я уселся на кушетке, и только сейчас ощутил, как мелкой дрожью тряслись руки и ноги. Перед глазами стояло иссиня-бледное лицо Миланы с кровавой отметиной на виске. От этого я должен был спасти Милану или нет? Или испытания впереди?

— Выпей, Олежек, — мама Галя протянула маленький стаканчик с янтарной жидкостью.

Я сделал глоток, закашлялся. Гримёр села рядом, обняла.

— Ну как ты? Пришёл в себя?

— Она могла погибнуть. На моих глазах, — глухо сказал я, опустив голову.

— Ты её очень любишь?

Я лишь вздохнул.

— Забудь о ней, сынок. Все равно она от мужа не уйдёт. Никогда, — проговорила она грустно, погладив меня по голове.

— Что так? Очень любит? Или потому что он — режиссёр знаменитый?

— Потому что ты для неё лишь одно из её маленьких приключений. Съёмки закончатся, и она тебя из головы выкинет.

— Это мы посмотрим, — сердито бросил я. — И со мной Верхоланцеву не так легко будет справиться, как с Северцевым.

— Ты что, Олег, думаешь, Дмитрий Сергеевич виноват в смерти Гриши? — удивилась мама Галя. — Глупости это. Они дружили с Гришей, рыбачили вместе. Уж кто-кто, а Дмитрий Сергеевич не мог.

— Разве Верхоланцев не ревновал к Северцеву?

— Он сквозь пальцы на это смотрел. Для него главное — работа. А Милана об этом никогда не забывала.

— Ну, кто-то же убил Северцева?! Кто?

— Олежек, почему это тебя так волнует?

— Галя, я действительно родственник Северцева. Наши деды были родными братьями. Правда, мой дед никогда не рассказывал об этом, поэтому я ничего не знал. Но теперь я должен выяснить, кто убил моего брата. Должен!

— Я давно об этом догадывалась, больно ты похож на Гришу, не только внешне, но и повадками, жестами, голосом. Хорошо, я тебе расскажу, что знаю, — добавила она доверительно. — У Гриши были натянутые отношения с продюсером. Он ведь не только главную роль отдал Игорю. Давид Григорьевич заправляет всеми деньгами, а Гриша в последнее время очень в деньгах нуждался.

— Он много проигрывал?

— Да. Знаешь, скажу тебе по секрету, Олежек. Только ты не смейся, — она смущённо улыбнулась. — Грише являлся призрак. Его очень пугало это, он сутками пропадал в казино, пытался расслабиться, отвлечься. Много денег просаживал.

— И попал в зависимость к Розенштейну?

— Да. В страшную кабалу. Гриша жаловался мне, что не рассчитается до конца жизни теперь.

— Тогда Розенштейну было не выгодно убивать Северцева, — задумчиво сказал я. — Пока долг не отдал бы.

— Гриша выполнял для Давида Григорьевича какую-то работу. Не могу сказать, что именно. Но это было очень неприятно для него. Возвращался по утрам злой и раздражённый. Один раз я услышала разговор Гриши и Давида Григорьевича. Гриша кричал, что больше не будет что-то делать. А Розенштейн ответил: «Гриша, повязан ты серьёзно. Пойдёшь к ментам — сильно пожалеешь». Мой совет, Олежек, держись подальше от Розенштейна. Утомила я тебя. Отдыхай, — добавила она, поцеловав меня в лоб.

Я прилёг на кушетку, задумался над словами мамы Гали. Какую хорошо оплачиваемую работу Северцев мог выполнять для Розенштейна? Наркотики, проституция? Я почему-то вспомнил разговор Верхоланцева с продюсером, когда Розенштейн говорил о том, что я должен участвовать в чем-то. И именно поэтому согласился платить мне ставку в пятьсот баксов.

— Ну что, как наш герой себя чувствует? — услышал я зычный голос Лифшица и приоткрыл глаза. — Отдохнул? Давай собирайся, надо одну сцену снять.

Второй режиссёр стоял в дверях и рассматривал меня. Я сел на кушетку и пронзил его таким гневным взглядом, что мог бы сжечь дотла.

— Что глядишь? Ты профессионал или нет? Некогда раны ковырять. Одевайся, и поедем.

— Как Милана? — спросил я.

— Все в порядке, — ответил спокойно Лифшиц. — Пара царапин. Ничего страшного. Одевайся, машина ждёт, — добавил он и выскочил из трейлера.

Я выругался про себя, но зашёл в свой трейлер, оделся. И когда вышел наружу сразу заметил Верхоланцева, который спокойно беседовал с Мельгуновым. Сволочи! Как будто ничего не произошло!

Лифшиц оказался рядом и повёл к синему фургончику.

Весь путь до места съёмок я пытался представить, как всё это выглядит снаружи? Постарался отодвинуть занавеску и выглянуть в щель. Но лишь заметил, как машина въехала в узкий забетонированный туннель с тусклым освещением, быстро пронеслась. Остановилась и начала опускаться.

Когда мы вылезли, Лифшиц провёл меня по коридору, на ходу рассказывая о предстоящей съёмке. Но слова не достигали моих ушей — я никак не мог отогнать видение тёмной махины, которая пронеслась над Миланой, чуть не убив её.

— Ты слышишь меня? — Лифшиц дёрнул меня за рукав. — Значит так, говоришь: «Белла, это лучший джазмен Америки, а может быть и Вселенной».

Я остановился, как вкопанный, одарив безумным взглядом второго режиссёра.

— Милана будет сейчас сниматься?! Её не отвезли в больницу?

— Нет, конечно. Жаль, она пока не может с декольте сниматься, царапин и синяков много.

— Царапин? — я схватил его за грудки. — Она чуть не погибла! Ублюдки, как вы можете заставлять её работать сейчас?!

Оторвав мои руки от своего воротника, Лифшиц пробурчал:

— Никто её не заставляет. Она сама знает, что делать. Олег, веди себя прилично. Если трахаешь жену главрежа, хотя бы делай вид, что скрываешь свои чувства. От широкой общественности.

Конечно, он употребил нецензурное слово, я давно привык, что работники искусства не церемонятся. Я резко развернулся, и со всей силы вмазал ему в нижнюю челюсть. Он отлетел в сторону, смешно взмахнув длинными ногами. Наклонившись над ним, я отчеканил:

— Никогда так не говори. Понял? Или убью тебя, сволочь!

Лифшиц растерянно пощупал челюсть, и, повертев пальцем у виска, пробормотал:

— Сумасшедший.

Я подал ему руку, помог подняться. Мы в полной тишине дошли до студии, Лифшиц бросал на меня исподтишка осторожные взгляды, словно боялся, что я опять его ударю. Но моя ярость испарилась, душу заполнила бессильная тоска. Около двери Лифшиц остановился и деловито проговорил, будто между нами ничего не произошло:

— Переодевайся и гримируйся. Будем снимать сразу. Там все просто.

Я вернулся к двери студии, одетый в чёрный фрак с белой плиссированной рубашкой и белой бабочкой. Съёмочная площадка представляла собой роскошную гостиную, заставленную старинной мебелью — стульями, креслами. К стене примыкал огромный камин, декорированный природным камнем, с высокого потолка свисала большая хрустальная люстра. На «дворцовом» паркете возвышался концертный рояль. Суетились техники, бродил Кирилл, раздавая указания. Я поискал глазами Милану. И вдруг ощутил, что кто-то сжал мне локоть.

— Ну что, Верстовский, какой орден хочешь получить? — услышал я голос Верхоланцева.

Я резко обернулся, вглядевшись в его лицо, пытаясь определить, набрался он уже или нет.

— Чего смотришь? Говори, какой тебе орден выбить, — продолжил он весело. — Не стесняйся. Для меня это просто. Я ногою дверь открываю в любой кабинет. Даже президентский, — делая вид, что сообщает мне государственную тайну, шепнул он мне громко на ухо. — Ты молодец. Спас мою жену. Увы, вот жену подарить не могу. Она мне сама пока нравится. Ладно, сейчас снимать будем. Дорогая! — театрально воскликнул он, увидев Милану, и протянул ей руки.

Милана выглядела немного бледной, с шеи до ног, как змеиная кожа её обтягивало платье из серебристой парчи, шрам на виске прикрывали жёстко завитые иссиня-чёрные локоны. Она подошла к нам.

— Олег, все в порядке?

Я кивнул, напряжённо оглядывая её. Верхоланцев, смерил нас обоих взглядом и громогласно спросил:

— Все готово? Отлично.

В студию важно прошествовал Мельгунов, сильно утянутый в белый фрак. Уселся на банкетку перед роялем, поёрзал, устраиваясь удобней.

Верхоланцев скомандовал:

— Милана, Олег, встали здесь.

Я взял Милану под руку, сзади нас сгрудилась массовка — женщины в вечерних нарядах, мужчины во фраках. Все выглядело очень натурально.

— Начали! — воскликнул Верхоланцев.

Мельгунов сделал вид, что закончил исполнять пьесу, снял руки с клавиатуры рояля. Всё громко зааплодировали. Когда он приблизился к нам, я торжественно изрёк, стараясь, чтобы голос не звучал насмешливо:

— Белла, прошу любить и жаловать. Винченто Бертинелли. Лучший джазмен Америки, а может быть и Вселенной.

Мельгунов осклабился, манерно поклонился, и горделиво выпрямился. И вдруг замер, круглые глаза расширились так, что стали похожи на блюдца.

— Не смотри на меня так! Не трогай меня! — он гортанно взвизгнул, глядя куда-то через моё плечо.

И как заяц побежал зигзагами по гостиной, поскользнулся, растянувшись на полу, резво вскочил. Распахнув дверь, пулей выбежал в коридор, словно за ним гнались черти.

Я непонимающе взглянул на Милану, потом на Верхоланцева. Главреж матерно выругался, устало шлёпнулся в антикварное кресло, заставив жалобно скрипнуть дерево весьма почтенного возраста. Мрачно вытащил массивный потускневший от времени золотой портсигар с выгравированным на крышке двуглавым орлом с царскими регалиями.

Охранники Мельгунова, чуть не столкнувшись лбами в проёме двери, бросились вслед за подопечным.

— Белая горячка? — весело поинтересовался я.

Милана брезгливо пожала плечами. Но меня одолело любопытство, я вышел в коридор и прислушался. Направился туда, откуда слышались крики и оказался в фойе театра, но не того, где мы снимали сцену с Мельгуновым, а совершенно другого, полуразрушенного, залитого водой, заросшего тиной, со стенами, покрытыми известковыми отложениями.

Я поднялся по раздолбленным ступенькам — крики усилились. Вышел на балкон с рядами сломанных, вывороченных кресел. Мельгунов стоял на четвереньках в проходе и умолял: «Я все сделаю! Пожалуйста, не трогай меня! Пожалуйста! Клянусь, все сделаю!», протягивая вперёд руки. Перед ним возвышалась странная фигура в чёрном плаще, тянула Мельгунова, будто маленькую собачонку цепью, к которой были прикованы металлически браслеты на его запястьях. Я сделал шаг, призрак резко обернулся — вместо лица в капюшоне белел череп с ярко сверкающими огнём пустыми глазницами. Неистовый шквал ветра ударил в грудь, словно включили на полную мощность ветродуй, и подбросил вверх. Как в страшном сне я увидел где-то далеко внизу, перед сценой, два неподвижно лежащих тела — охранников Мельгунова.

Глава 10. Праздник на яхте

— Что вас привело ко мне, господин Верстовский? Я вижу, вы чем-то обеспокоены.

— Это очень важно.

Кастильский, смерив меня пристальным взглядом, нахмурился, но ничего не сказал.

Мы прошли в кабинет. Он устроился за столом, а я — в кресле напротив.

— Рассказывайте. Вы встречались с духом Северцева?

— Нет. Вчера я стал свидетелем явления необычного призрака в чёрном плаще, внутри капюшона был череп с пустыми глазницами, в которых сверкали красные огоньки.

Кастильский посмотрел с осуждением на меня:

— Если вы убедили меня встретиться с вами, чтобы я выслушивал подобные байки, то совершенно напрасно теряете время.

— Байки?! — возмутился я. — Эта хреновина чуть не укокошила меня. Она подбросила меня к потолку. А перед этим убила двух человек!

— Этого не может быть, — спокойно ответил Кастильский. — Не стоит меня обманывать. Если бы вы встретились с этим существом реально, мы бы с вами не разговаривали. Они не оставляют свидетелей.

Я насупился, обдумывая, что дополнительно рассказать колдуну, чтобы он поверил.

— Этот призрак явился не ко мне, а к другому человеку, у которого на запястьях я заметил браслеты, скованные между собой, — пробурчал я. — От них шла светящаяся цепь, которую держала фигура в чёрном.

Кастильский задумался на миг, со скрипом открыл ящик стола, достал толстый фолиант в кожаном переплёте, скреплённый медным замком. Открыв на нужной странице, показал рисунок на пожелтевшей от времени бумаге.

— Я не видел их вблизи. Только заметил, что на них выгравированы какие-то значки, — объяснил я.

— Ясно. Скажите, вы крещённый?

— Да, меня крестил дед. Ну, то есть по его настоянию меня крестили, мои родители — атеисты.

— И вы носите крест?

— Да, дедов крест, который я получил после его смерти.

Кастильский вышел из-за стола.

— Вы можете показать?

— Конечно, — распахнув ворот рубашки, я вытащил цепочку.

— Не снимайте! — остановил меня Кастильский. — Никогда не снимайте этот крест. И никому не отдавайте! Чтобы никто, понимаете, никто не мог его даже коснуться!

Он взял лупу и склонился надо мной. Внимательно осмотрев крестик, Кастильский вернулся за стол, и сложил руки домиком перед собой.

— Господин Верстовский, я могу дать вам один совет. Держитесь подальше от человека, который носит эти браслеты. На самом деле это кандалы, которые свидетельствуют, что он заключил сделку с Тёмной стороной. Вам очень повезло, заговорённый крест сохранил вас от гнева посланника Ада.

— Ну, если он продал душу дьяволу, какие проблемы? Это его дело, — с иронией сказал я.

— Это не смешно, — сурово оборвал меня Кастильский. — Этот человек мог отдать не только свою душу, но и заключить договор с Тёмной силой о передаче других душ.

— Чьих душ?

— Талантливых людей, наделённых особой энергией, которую Тёмные силы впитывают, чтобы стать ещё могущественнее. Что-то уже произошло?

— Да, несчастный случай. Мы должны были сниматься с актрисой в море. Когда к берегу прошёл катер, она попала под него. Я еле успел её вытащить.

— Вы её очень любите, — скорее констатировал факт, чем спросил Кастильский.

— Я не могу быть все время рядом с ней, — глухо сказал я.

— Это не обязательно. Ваша любовь будет её охранять.

— А если я его убью? Я смогу её избавить от этого?

— Вряд ли вы сможете убить человека, заключившего сделку с Тёмными силами. Попадёте в тюрьму, погубите душу попыткой убийства. Мой совет — уезжайте с этой женщиной подальше. Иначе…

— Я не могу этого сделать. Она замужем, от мужа никогда не уйдёт.

Кастильский задумался на мгновение, потом открыл другой ящик и достал маленькую тёмную коробочку.

— Этот амулет сможет защитить женщину, которую вы любите. Впрочем, я ничего не гарантирую.

— Господин Кастильский, вы не можете проделать ритуал. Ну, чтобы она забыла мужа и ушла ко мне. И мы смогли бы уехать?

Кастильский брезгливо скривился и положил коробочку обратно в ящик.

— Господин Верстовский, все эти любовные привороты и ворожба — чепуха! Подобными ритуалами занимаются только шарлатаны. Не стоило отвлекать меня по такому нелепому поводу.

— Спасибо, что выслушали, — я встал, собираясь уйти.

— Подождите.

Кастильский оказался рядом и подал коробочку.

— Могу сказать одно. Если то, что вы мне рассказали — правда, вам тоже угрожает серьёзная опасность. Этот человек найдёт способ вас уничтожить. Вы узнали его страшную тайну.

— И что мне делать теперь? Бросить все и уехать?

— Уехать вы должны были раньше, — ответил Кастильский, как показалось, без всякого осуждения. — Теперь вам придётся разрубить узел проблем, в центре которых оказались.

— Скажите, а можно провести обряд, ритуал какой-нибудь. Ну, чтобы избавить этого человека от преследования?

— Это может произойти только с его добровольного согласия. Сделка дала ему очень многое, отказаться от подобного он не в силах. Я подозреваю, о ком вы говорите. Незаурядный актёр, ярко блеснувший в начале своей карьеры. Он сразу захотел большего — денег, славы. Получил это и теперь за это жестоко расплачивается.

Я вспомнил первую главную роль Мельгунова, которая принесла ему популярность — он фонтанировал энергией, обаянием, и сравнил с тем, как премьер выглядит сейчас — потухшие глаза, лишённые жизни, тусклый, невыразительный голос. Возможно, предположение Кастильского не так уж фантастично.

Я вышел из дома колдуна и остановился на мостике через речушку. Облокотившись на ограждение, начал бездумно разглядывать пробегающий с тихим журчаньем серебристый поток. Перед мысленным взором вспыхнули события прошлой ночи. Немыслимая сила, подбросившая меня к потолку, вдруг ослабла, и я довольно мягко приземлился, Мельгунов без сил лежал в проходе, а призрак бесследно исчез.

Я помог встать премьеру, но он высокомерно отстранив меня, проследовал в коридор, даже не поинтересовавшись судьбой охранников. Я спустился в партер. Конечно, парни были мертвы, и помочь им никто бы не смог. Вернувшись в павильон, узнал, что съёмка сорвана. Мельгунов скрылся, в тот вечер я больше его не видел. Банкет тоже не состоялся, или его решили провести без меня. На следующее утро я позвонил Кастильскому, чтобы договориться о встрече. К моему удивлению, колдун согласился незамедлительно принять меня. Правда, разговор с ним оставил тяжёлое впечатление. Кастильский не запугивал меня, лишь предупреждал.

Я открыл коробочку — на тёмно-синей бархатной подушечке лежал кулон в виде удлинённой капли молочного цвета, внутри которого пробегали искорки. Конечно, я могу подарить Милане этот амулет, но будет ли она носить его? Если расскажу, что Мельгунов заключил сделку с дьяволом, и хочет её убить, она посчитает меня сумасшедшим. Или решит, что я разыгрываю её. Может быть, Северцев был убит из-за то, что оказался свидетелем явления посланника Тьмы? Или дьявольской силой или Мельгуновым, который таким образом хотел расплатиться с Хозяином?

Господи, и о чем я только думаю?! Абсурд! Какие могут быть посланцы Ада?! Все это представление наверняка инсценировано. Кто-то решил попугать Мельгунова. Но как бы мне не аукнулось участие в этом адском шоу. Когда я решил вернуться в павильон, наткнулся на Ладу Данилюк, костюмера. Увидев меня в испачканном извёсткой и порванном фраке, она нервно воскликнула: «Вы подрались с Мельгуновым?» Ещё не хватало, чтобы зазнавшийся индюк обвинил меня в попытке убийства. Или свалит на меня смерть своих охранников. От этого говнюка можно ожидать всего.

Пиликанье мобильника вырвало из воспоминаний. Звонил Лифшиц.

— Олег, вечером будет праздничный ужин. За вами приедет машина, — официальным тоном сообщил он.

— А где будет? Я бы мог сам доехать.

— Ужин состоится на яхте. Добраться туда вы сами не сможете.

— А одеваться как?

— Как хотите, в рамках вашего вкуса.

Показалось, что Лифшиц сказал последнюю фразу, пытаясь задеть. Считает, у меня хреновый вкус? Урод, сам одевается, как бомж — старые джинсы и растянутая футболка. Но я решил прикупить одежды, доехал до центра городка на трамвае и уже издалека увидел большой трёхэтажный магазин с вывеской: «Гипермаркет». На втором этаже располагался салон мужской одежды, я решил побродить между вешалок, подобрать что-нибудь поприличней. Я непритязателен в одежде, моя работа обычно связана с простыми людьми, одеваться в дорогой костюм, значит, вызывать у них неприязнь, а тогда ничего не добьёшься в расследовании истории об очередном вампире или призраке. Впрочем, иногда судьба сталкивала с сильными мира сего. Брошенная любовница решила отомстить богатому, влиятельному бизнесмену, наняла проходимцев, которые устраивали шоу в особняке хозяина — кровавые надписи на зеркалах, стуки и танцы по ночам. Я быстро вычислил, кто занимался чертовщиной, и все закончилось для брошенной девушки очень печально. Поэтому я стараюсь избегать общения с людьми, скорыми на расправу.

Я осматривал очередной костюм, когда услышал знакомый голос. Осторожно выглянул, и обнаружил Мельгунова, одетого слишком вычурно для посещения магазина — в малиновую куртку с набивным рисунком и белую, кружевную рубашку. На этот раз его сопровождала особа женского пола: худенькая темноволосая девушка, плоская, с торчащими ключицами, явно намного моложе его. Они выбирали шарфики. Я постарался как можно незаметнее подойти ближе к парочке. Мельгунов сильно вытянул правую руку вперёд, чтобы пощупать очередную тряпку — на его запястье красовались большие, круглые часы на браслете из светлого металла с золотистыми вставками. Странно, почему он носит часы на правой руке, я не заметил, чтобы он был левшой. Но потом я понял, в чем дело. На запястье левой руки у него были другие часы, тоже огромные, испещрённые символами. Может быть, я здорово приложился башкой вчера, и мне все привиделось? Принял за кандалы — доказательство сделки с Тьмой, дорогие хронометры?

— Молодой человек, ищете что-то конкретное? — услышал я совершенно неуместный голос продавщицы.

— Да, костюм для светской вечеринки, — промямлил я, как можно тише.

Но Мельгунов поднял голову, метнул злой взгляд. Сжав девушке руку, быстро вывел её на улицу, где поджидали два охранника в солнцезащитных очках, и массивный Cadillac Escalade с затенёнными стёклами. Почему Мельгунов так напугался? Боится расспросов? Значит, я действительно видел посланника Тьмы вчера? Я представил, что придётся ещё долго общаться с «лучшим российским актёром современности», как льстиво называли Мельгунова наши СМИ, и поёжился. Кастильский сказал, что мне тоже угрожает опасность. Конечно, я не представляю интереса, ибо никаких особых способностей у меня не имеется, но я — свидетель общения мегазвезды с Силами зла.

— Для какого мероприятия? — от размышлений меня отвлекла продавщица.

— День рождения актрисы. Я снимаюсь вместе с ней, в маленькой роли. У Дмитрия Верхоланцева.

Она незаметно вздохнула и задала другой вопрос:

— Какой дресс-код указан в вашем приглашении?

Я непонимающе уставился на неё, но тут же нашёлся.

— Это было устно.

— Хорошо, я вам предложу кое-что.

Быстро оглядев меня, она прошлась по рядам, вытащила костюм:

— Тёмный костюм из тонкой шерсти самого модного сейчас покроя от Roberto Cavalli и чёрная рубашка из блестящего шелка с французскими манжетами. Это подойдёт для любого мероприятия. Примерьте.

Я недоверчиво пощупал материал и как можно незаметнее взглянул на ценник, стараясь не показать виду, что цифра почти в штуку баксов произвела на меня неизгладимое впечатление. Взял вешалку с костюмом, аккуратно сложенную рубашку и вошёл в примерочную.

— Ну что же, сидит хорошо, — сказала продавщица, увидев меня у зеркала. — Только манжеты надо завернуть вот так, и застегнуть запонками.

— А галстук какой? — поинтересовался я.

— К такому костюму галстук не нужен. Расстегнете верхнюю пуговицу.

Я представил, что буду выглядеть на вечеринке, как последний лох и мне захотелось позвонить Милане и отказаться. Но тут же понял, она решит, что я струсил.

— Хорошо, выпишите.

В крайнем случае, буду ходить так на работу. Хотя в нашем маленьком журнальчике никакого дресс-кода отродясь не было, ходили в том, на что могли наскрести денег.

Я вернулся домой, и засел за изучение материалов из папки, которую дала Милана. Я так увлёкся, что с трудом расслышал пиликанье будильника. Принял душ, надел купленный костюм, который погладила Екатерина.

Отражение в зеркале мне понравилось, я почувствовал себя уверенней. Услышал призывный звук клаксона за окном — на этот раз за мной прислали Ауди чёрного цвета.

Ехал я в гордом одиночестве. Но чем ближе мы подъезжали к заливу, тем страшнее становилось — я так далёк от бомонда, светских развлечений. Совершенно не представлял, как вести себя с высокопоставленными гостями, чтобы не опозориться. Машина остановилась на берегу. Увидев тот самый катер, который чуть не убил Милану, я поёжился. В центре залива на волнах покачивалась просвещённая трёхпалубная яхта.

Когда поднялся на борт, ко мне сразу подбежал человек, одетый в фиолетовый смокинг с бархатными лацканами, жёлтый в крапинку галстук-бабочку, из кармана виднелся нагрудный платок кричащего малинового цвета.

— Молодой человек, как вас зовут? — быстро осведомился он, держа перед собой раскрытую кожаную папку.

— Олег Верстовский.

Он быстро пробежался глазами по списку и удивлённо взглянул на меня.

— У вас есть приглашение?

— Меня устно пригласили, — ответил я, ощущая, как судорогой сводит ноги.

Ещё не хватало, чтобы меня вышвырнули с этого мероприятия, как последнего бродягу.

— Олег! — я услышал голос, заставивший сердце забиться сильнее.

Я увидел Милану, одетую в блестящее шёлковое платье карминово-красного цвета, собранное изящными складками на груди и ниспадающее волнами до самого пола. Легкой походкой она почти бежала ко мне, цокая каблучками по деревянному покрытию, и радостно улыбалась.

— Все в порядке, Сильвестр. Олег Верстовский, мой спаситель. Распорядись посадить его на самое лучшее место.

Я вздохнул с облегчением, а расфуфыренный пижон кивнул и мгновенно испарился. Отдал Милане белые розы, которые успел купить по дороге. Протянул смущённо коробочку. Очень боялся, что она скривится от убогого подарка, но она открыла и напряжённо взглянула на меня, и её глаза как-то странно вспыхнули.

— Это старинный амулет. Для защиты.

Она надела цепочку, заправила внутрь.

— Спасибо, — прошептала она, обняла меня и впилась в губы.

Я ощутил, как у меня закружилась голова от пьянящего аромата свежих цитрусов, ванили и мускуса. Она не соблазняла, демонстрировала безоговорочную власть. Могла приказать мне спрыгнуть с маяка, и я бы с удовольствием это проделал.

На средней палубе находился просторный салон, у окон располагались круглые столики, застеленные бело-синей скатертью с тонким фарфором и выстроившимися в ряд бокалами, окна задрапированы бежевыми портьерами. В передней части увидел на небольшом возвышении белый рояль, микрофон, ударные. По залу, боковым проходам, дефилировали гости. Я успокоился, одеты они были, кто во что горазд. По крайней мере, я не выглядел здесь белой вороной.

Со мной сидело четыре человека — двое мужчин, две женщины в вечерних нарядах, с обнажёнными плечами и низким декольте. Нас представили друг другу, но их имена мне ни о чем не говорили. Они брезгливо осмотрели меня, будто в их общество случайно затесался грязный бродяга, и начали мило болтать о светских вечеринках в Москве, показах мод. О том, что некий издательский дом поменял команду ивентмейкеров (Бог его знает, что это такое) и поручил проведение важного мероприятия промоутеру-новичку (в задницу эти англицизмы), который естественно не справился, поэтому никому не понравилось. На что молодой человек, одетый в полосатый пиджак и гавайскую рубашку, возразил, что он присутствовал на том мероприятии, и все было ОК. Особенно стильная видеозаставка и приличная работа по театральной разводке (не имею ни малейшего представления, что это такое). Принесли закуску — коктейль из креветок, на сцену выскочил Сильвестр. Он постучал по микрофону и манерно объявил:

— Сегодня у нас большой праздник! День рожденья одной из ярчайших звёзд на небосклоне российского искусства. Самой очаровательной, милой, любимой всеми и самой талантливой актрисе и певице!

Все захлопали, на эстраду вышла европейская знаменитость, исполнил свой хит, а присутствующие за моим столом отпускали скабрёзные шуточки в отношении его потасканного вида, севшего голоса и мешковатого костюма. Больше всех старалась Эльвира Дурыгина с вытянутым лошадиным лицом, одетая в слишком открытое платье, безвкусно украшенное стразами, которое навязчиво демонстрировало её накаченную силиконом грудь и выпирающие ключицы. Европейскую звезду сменила российская — исполнитель блатняка. Он прохрипел под гитару пару хитов и ушёл под громкие аплодисменты.

Незаметно скользящие по проходу официанты принесли очередное блюдо — томатный суп-пасту и присутствующие за столиком перешли к обсуждению гостей, не щадя никого, ни молодых, ни старых, ни мужчин, ни женщин. Когда Эльвира перешла к Верхоланцеву, я напрягся в ожидании, что она пройдётся по Милане. Но Дурыгина увлечённо трещала о поместье, выстроенном на десяти гектарах под Самарой, с конюшней на дюжину рысаков, теннисным кортом, часовней, и лесными угодьями в двести тысяч гектаров, где режиссёр устраивает настоящие охотничьи побоища.

— Можете представить — вся жители близлежащей деревеньки на него корячатся! — проговорила жеманно Эльвира, будто реально переживала за несчастных сельчан.

Я представил, что она за всю свою жизнь, не подняла ничего тяжелее ридикюля с побрякушками, и спокойно пояснил:

— Насколько я знаю, все довольны, потому что там работы вообще нет никакой. А тут, какой-никакой заработок.

Эльвира бросила взгляд, полный брезгливости и отвращения. Вздёрнув носик, демонстративно повернулась к спутнику. Я сжался в комок, когда Сильвестр объявил выступление Миланы. Она вышла к микрофону, улыбнулась и запела весёлую песенку, изящно двигаясь в такт. Когда она закончила, Эльвира ехидно проворчала:

— Старая кляча, не в состоянии открытое платье надеть, сиськи, небось, так обвисли, смотреть на не что. И морщины не знает, как скрыть. Неужели Вершок не в состоянии оплатить пластику дражайшей половине?

Безумно захотелось врезать по физиономии мерзкой бабе так, чтобы она свалилась под стол. С огромным трудом взяв себя в руки, я отчеканил:

— Я снимаюсь вместе с Миланой, выглядит она великолепно. Молодые девушки позавидовали бы её прекрасной коже и бюсту, — добавил я, пристально глядя в лицо желчной собеседницы. — На съёмках произошёл несчастный случай, она сильно поранилась, поэтому в закрытом платье.

Эльвира презрительно хмыкнув, поджала пухлые, накаченные губки, и отвернулась.

— А вы, простите, кого играете? — поинтересовался спутник девицы, которого представили, как Альберта Сверчкова.

— Я заменил Григория Северцева, играю Франко Лампанелли.

— Правда? — недоверчиво протянул он, оглядев меня. — Ну и как вам работать с Верхоланцевым? — поинтересовался он. — Лютует, как Иван Грозный?

— Я не заметил, все идёт в рабочем порядке.

— А вы раньше где-то снимались?

— Нет, нигде не снимался, служу в драматическом театре. В Саратове.

— Интересно-интересно, и сразу главная роль? — язвительно проговорил он.

— У меня эпизодическая роль, главную играет Игорь Мельгунов.

— О, Игорёчек! Лучший российский актёр, — желчно воскликнула она. — Я слышала, он и своего дружка притащил на съёмки. Правда?

— Меня такие вопросы не интересуют, — отрезал я.

Официанты принесли следующее блюдо — трубочки из лосося с чёрной икрой, украшенные свежими огурцами и перцем. Все увлеклись едой, я вздрогнул, когда услышал знакомый голос:

— Олег, исполни что-нибудь.

Рядом стояла Милана, лукаво улыбаясь. Я отрицательно покачал головой, склонившись над тарелкой, мне было страшно опозориться перед гостями, с яркими представителями которых познакомился только что. Совершенно не стесняясь присутствия гостей и мужа, Милана опустила мне руки на плечи. Прошептав на ухо: «Олежек, не стесняйся», нежно прикоснулась губами к щеке. Подняв глаза, я заметил широко раскрытые глаза Эльвиры, в которых светилась нескрываемая зависть. Она только что убедилась, что я — не случайный гость на этой вечеринке.

Я уверенно встал, отдёрнул пиджак, легко вспрыгнув на эстраду, сел за рояль. Я знал, что исполню. И пусть меня закидают тухлыми яйцами. Поправил микрофон над роялем, и опустил руки на клавиатуру.

Пустым обещаньям и сказкам не верьте,
И Спас не спасёт от сумы да тюрьмы,
Но Жизни на свете чуть больше, чем смерти,
И Света на свете чуть больше, чем тьмы.
И пусть испытанья сулит нам дорога,
Пусть новым прогнозом пугают умы,
Но дьявола, все же, чуть меньше, чем Бога,
И Света на свете чуть больше, чем тьмы.

Когда закончил, оглядел зал, заметив растерянные глаза гостей, которые лишь через мгновение разразились аплодисментами. Подошла Милана, обвила за шею, и поцеловала в щёку. Взяв меня за руку, подвела к микрофону и представила:

— Олег Верстовский! Человек, благодаря которому я родилась заново!

Все вновь захлопали, я посмотрел на столик, стоящий у самой эстрады, за которым восседали продюсер с главрежем. Верхоланцев утирал глаза платочком, видно уже здорово набрался. Он помахал мне рукой, приглашая за столик. Я спустился вниз. Милана села напротив меня.

— Давай, Олег выпьем с тобой! — наливая в стопку из хрустального графина, предложил Верхоланцев. — Здорово ты пел, я даже прослезился. Слушай, можешь хорошие бабки загребать, всем нашим пидорам сто очков вперёд дашь.

— Всех денег не заработаешь и в могилу не унесёшь, — ответил я банальной фразой.

— Да? Значит, ты пока мало видел. И ни черта в жизни не смыслишь, — беззлобно произнёс он. — Ты женат?

— Нет.

— А чего так? — с удивлением поинтересовался главреж. — Жена, дети — это прекрасно.

— Не нашёл пока ту, с которой захочу связать судьбу на всю жизнь, — ответил я очередной заезженной фразой, стараясь не смотреть на Милану.

— Правда? — вдруг подал голос Розенштейн. — Ну, ты прямо, как Народный, — сказал он язвительно, назвав имя очень известного актёра. — Он тоже говорил так, но при этом шлялся по бабам, как не хрен делать. Я тут устраивал мероприятия, и для всех господ, сохраняющих верность супругам, держал отдельные номера. Чтобы кумиры, идеалы нравственности и порядочности, могли, понимаешь, втайне наслаждаться вниманием прекрасных дам, и не ронять имиджа у публики. Для этого я держал целый гарем — начинающие актрисульки, провинциальные репортёрши. Все, кто почитает за честь прыгнуть в постель к известному артисту. Артисты. Не артисты — дерьмо собачье.

— Да, Верстовский, — Верхоланцев с улыбкой довольно ощутимо хлопнул меня по плечу. — Вот выйдет наша картина на экраны, тоже станешь знаменитым. И к тебе в постель поклонницы будут лезть. Хочешь?

— Не хочу.

— Не хочу, — протянул брезгливо Розенштейн. — Потому что ты никто и звать тебя никак. И никому даром не нужен.

— Не всем известность нужна, — я попытался урезонить продюсера.

— Дурак ты, Верстовский. Известность всем нужна. А если тебе лично не нужна, значит ты идиот, — изрёк Розенштейн.

— Популярность свои минусы имеет. Если бы я женился, то не хотел бы, чтобы жена знала о моих изменах. А если кто-то из знакомых об этом проболтался бы, я дал бы ему в морду. А при популярности слишком многим в морду придётся давать.

Розенштейн бросил исподлобья хмурый взгляд, словно пытался осознать, хотел я его оскорбить или нет.

— Верстовский, ты вообще знаешь, кто я такой? — наконец, раздражённо пробурчал он, багровея. — Царь и Бог! И без меня вся эта шарашкина контора летела бы к чертям собачьим. Один Северцев мне в такие бабки обходился, в страшном сне не представишь. Звонит: «Давид, на меня тут наехали, срочно нужно два штукаря. Не отдаёшь, убьют меня». Потом звонит: четыре, десять. А оказывается, он в казино все просаживает. И ведь ничего не вернул, сволочь! А ты думаешь, Верстовский, я — нефтяной магнат или мне за красивые глазки «капусту» вагонами отгружают?

Я подумал, что за свинячьи «глазки» Розенштейна не дал бы и трёх копеек, не то, что вагон «капусты».

— Давид, мы все знаем про Гришу, — Верхоланцев мягко попытался урезонить продюсера. — Упокой, Господи, его душу грешную, — добавил он, перекрестившись, и предложил, наливая продюсеру из графина, и чокаясь с его рюмкой: — Давай выпьем лучше. За твоё здоровье!

— Да что Северцев! Гришка по сравнению с Пашкой (дальше шло имя очень известного актёра) ангел был. Сколько раз я Пашку отмазывал от ментов за то, что тот слишком девочек любит. Да не каких-нибудь, а особенных, обязательно светлые волосы да голубые глазки, и чтобы не моложе двенадцати! Понятно?! А этот засранец Боря (имя известного телеведущего) всю карьеру сделал через задницу. В прямом смысле этого слова! Да в ящике, на «голубом экране» на три четверти все такие. А может быть и на все сто процентом! Да я об этом мемуары напишу ещё! Про этот хренов шоу-бизнес! — воскликнул он, потрясая волосатым кулаком.

Розенштейна прорвало, словно канализационную трубу, он сыпал именами знаменитых артистов, художников, писателей, режиссёров, припоминая одну гнусную историю за другой. Все представители богемы по его словам были жлобами, алкашами, наркоманами, завистниками, развратниками, игроками, просаживающими целые состояния. Казалось, что я сам по уши в вонючем дерьме. И вдруг меня осенило — Розенштейн очень обижен на всю эту шатию-братию, как не старается встать на один уровень с ними, как не корячится, все равно его считают лакеем. Когда Розенштейн на минуту затих, наливаясь очередной рюмкой, я, будто себе под нос, невозмутимо проговорил:

— Мой предок, Пётр Андреевич Вяземский, очень сокрушался о потери записок Байрона. И написал об этом своему другу — Александру Сергеевичу. А тот ответил: «Потеряны? Да и черт с ними! И, слава Богу, что потеряны. Толпа жадно читает исповеди, потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врёте, подлецы: он и мал и мерзок — не так, как вы — иначе».

Над столиком повисла мёртвая тишина, казалось, муха пролетит — будет слышен каждый взмах крылышек. Милана с ужасом воззрилась на меня, а Розенштейн насупился и мрачно спросил:

— Верстовский, а ты в каком театре играешь-то?

— В драматическом, в Саратове, — быстро отбарабанил я, вспомнив слова, о которых мне говорил второй режиссёр.

— В Саратове? — протянул он пренебрежительно, и зловеще добавил: — Странно, что тебя оттуда не попёрли. Актёр из тебя полное дерьмо.

— Ну ладно, чего уж там, — Верхоланцев засуетился, полез под стол, вытащил какую-то бутылку и сунул мне в руки. — Иди, Олег, выпей за наше здоровье. Давай. Будь здоров.

Я взглянул на этикетку, отметив, что это весьма неплохой коньяк — Hennessy в изящном сосуде, украшенном орнаментом из виноградной лозы. Подбрасывая бутылку на руке, я отправился к своему столику, где застал обрывок фразы Эльвиры:

— … замухрышку какого-то, сопляка. Пристроила к себе в картину, старая шлюха. Скоро хахалей будет в яслях искать.

Я понял, что она говорила обо мне и Милане, но спокойно присел за столик, лишь бросив пренебрежительный взгляд на сплетницу. Эльвира мгновенно захлопнула накрашенную пасть, углубившись в поедание заливной осетрины, с крабами, раками и каперсами.

— Эльвира, судя по вашей озлобленности и агрессивности, — произнёс я, как можно спокойней. — В вас чувствуется серьёзная неудовлетворённость собственной личной жизнью. Так что мой совет — или заведите ещё одного любовника или купите себе парочку фаллоимитаторов. Так сказать, для исправления вашего настроения.

Я рассчитывал, что Альберт Сверчков попытается врезать мне по физиономии, но он лишь трусливо втянув голову в плечи, быстро-быстро начал орудовать столовыми приборами, словно не слышал оскорбительных эпитетов, ярко характеризующих его спутницу. Эльвира растерянно поморгала, перевела глаза вначале на Альберта, потом на меня, и покраснела, как рак на её тарелке.

Я открыл бутылку коньяка, предложил остальным, Эльвира и Альберт отказались, а Витольд и его подруга очаровательная худенькая Женя с ярко-рыжими волосами и симпатичными веснушками с удовольствием согласились.

Перед десертом я решил проветриться, вышел на корму, где начал разглядывать ярко освещённый снизу прожекторами маяк, высокие отроги гор и ряд фонарей на проспекте, которые выглядели отсюда, как россыпь светлячков. В низине раскинулся маленький городок, все выглядело так мирно и дружелюбно, что я выбросил из головы разговор с Розенштейном и Эльвирой. Сам виноват, что завёлся, не стоило обращать внимания на дураков и завистников. Но тут словно ветерок пробежал по ногам. На голову обрушился страшный удар, искры посыпались из глаз, кто-то схватил меня снизу за ноги, лишая опоры и перебросил через перила. Я рухнул вниз и ледяная вода накрыла меня с головой.

Глава 11. Нападение

Я открыл глаза — вокруг простиралась лишь кромешная тьма. Попытался нащупать выключатель рядом на столике, щёлкнул кнопкой, маленький ночник вспыхнул слабым, розовато-жёлтым светом. На подушке разметались иссиня-чёрные волосы Миланы, я наклонился, чтобы поцеловать её и проснулся, к своему громадному сожалению. В большое окно, занимавшее почти всю стену, заглядывали яркие южные звезды.

Издалека доносился весёлый шум, музыка. Я вспомнил, как упал в воду, камнем пошёл ко дну и там, в глубине, будто поднимающиеся со дна россыпь ярких огоньков, которые весело перемигивались, словно приглашали в гости, но, ощутив, что мне нечем дышать, изо всех сил рванул к поверхности. Вынырнув, обнаружил, что нахожусь довольно далеко от яхты. С трудом доплыв до неё, попытался взобраться на борт, но не нашёл ни трапа, ни сетки, ничего, за что мог бы зацепиться. Кричать было бессмысленно, хотя я пару раз попытался это сделать. Естественно, никто не услышал. Я огляделся, доплыть до пляжа не представлялось возможным, скалы, нависавшие над заливом, были слишком крутыми, чтобы взобраться на них. Я проплавал с полчаса, свело ноги от холода, потемнело в глазах, и в последнюю секунду перед тем, как окончательно утонуть, я услышал зычный голос Верхоланцева, усиленный мегафоном:

— Вот он! Держи его!

В глаза ударил яркий луч прожектора с верхней палубы, я услышал всплеск воды, и почти сразу рядом оказалась шлюпка, в которую меня втащили. Видимо, потом я потерял сознание и больше ничего не помнил.

Я вдруг услышал, как тихонько отворилась дверь. Проскользнула тёмная фигура, в руках у незваного гостя что-то белело. Он метнулся ко мне, с силой прижав мою голову к подушке, но я сумел вывернуться, перекатился через кровать. Вскочив на ноги, наткнулся на вовремя подвернувшийся стул, и обрушил его на голову противнику. Хрясь! Стул разлетелся на куски, но мужика это лишь разозлило. Он резво перемахнул через кровать и кинулся на меня, как бык на тореадора — в последнюю секунду я отпрянул в сторону. Амбал промахнулся и красиво вылетел через огромное окно, разбив вдребезги. Мелкие осколки с жалобным звоном усыпали всё вокруг.

Я понаблюдал, как подбежали охранники, подхватили его, надавали по мордасам и куда-то потащили. Включив свет, я осмотрел кавардак. Шевельнулась досадная мысль: а не предъявит ли хозяин яхты немаленький счёт мне за испорченные вещи. Но разбить окно я сам не мог, а разломанный стул, в случае чего, оплатить сумею.

Около стены заметил дощатый гардероб, где висело несколько летних костюмов, слишком большого размера, но это лучше, чем бегать голышом. Я вышел на палубу, веселье было в полном разгаре, слышались пьяные вопли, песни, грохотала музыка. Прошёлся по проходу и наткнулся на Верхоланцева, который едва держался на ногах. С двух сторон его поддерживали две полуголые длинноногие блондинки. Главреж размахивал початой бутылкой и что-то громко объяснял спутницам. Я проследовал дальше, свернул в коридорчик. Навстречу попалась девица с длинными, соломенными волосами и чёлкой, закрывавшей пол-лица. Увидев меня, она кинулась мне на шею с воплем:

— Красавчик, не хочешь заняться любовью?

Конечно, она сказала гораздо более откровенно. Но я отстранил её, заставив скукситься:

— Ты голубой? — разочарованно протянула она.

Я вдруг представил, что найду Милану в объятьях пары мужиков и стало противно. Но я взял себя в руки, прошёл в салон, заметив целующуюся парочку у окна. Вернее сказать, невзирая на свидетелей, они занимались любовью. Проследовал мимо, я поднялся на верхнюю палубу. По коридору дефилировали пьяные в дупель гости обоего пола.

В поисках Миланы, я аккуратно заглядывал в полуоткрытые двери кают, натыкаясь на развесёлые компании. Вышел на нос, здесь была устроена танцплощадка. Несколько пар, тесно прижавшись друг к другу, медленно двигались под музыку. И тут стало одиноко и холодно, я развернулся, чтобы вернуться в каюту и вдруг услышал возглас:

— Олег!

Милана подбежала, прижалась и начала целовать меня в таком исступлении, словно я вернулся с того света.

— Господи, какое счастье! — она наконец оторвалась от меня, обжигая радостной синевой глаз. — Безумно напугалась, когда зашла в твою каюту. А там все вверх дном перевёрнуто.

Чтобы не рассказывать, что на меня напал убийца, я сжал её в объятьях и начал покрывать жадными поцелуями лицо, шею.

— Подожди, дорогой.

Схватив меня за руку, потащила вниз, по винтовой лестнице. Мы оказались на нижней палубе. Она распахнула дверь и буквально затащила меня внутрь, дрожа от возбуждения. Я отнёс её на кровать, которая занимала большую часть каюты, оформленную в нежно-розовых тонах. Милана разделась сама, но тут же спряталась под одеяло. Почему она вдруг начала стесняться? Я понял, когда нырнул за ней: почти все её тело было в эластичных бинтах.

Чёрт возьми, я ведь мог потерять её навсегда. Осторожно прикасаясь губами, словно Милана была хрупким сосудом, начал целовать. Пару раз она скривилась, когда я все-таки сделал ей больно. Я спустился ниже, туда, где распустился цветок нашей страсти, лаская языком, Милана дрожала от возбуждения, быстро завелась. И мы слились воедино, став на время единым существом. Я выбросил из головы глупые мысли. Лишь хотелось держать и не отпускать никогда моё драгоценное сокровище. Я называл её самыми нежными именами, какие смог придумать, шептал о любви.

Она лежала на спине, блаженно улыбаясь. Она не убежала, как в первый раз. Наоборот, прижав мою голову к себе, запустила пальцы в волосы, ласково поглаживая, проговорила:

— Боже, я так жутко испугалась. Прибежал Боря с вытаращенными глазами и сказал, что ты упал за борт.

— А что ж меня так долго искали? — спросил я с иронией. — Полчаса вокруг яхты плавал, никто меня не видел.

— Наверно, он не сразу обнаружил тебя. Но, слава Богу, вытащили же!

Если она так боится за меня, может быть, у меня есть шанс?

— Я должен тебе сказать, Милана. Я люблю тебя. Уйди от Верхоланцева. Мы будем вместе навсегда. На всю жизнь.

Она усмехнулась, мягко провела пальчиком по моему лицу, обведя глаза, нос, подбородок.

— Олег, ну представь себе. Я уйду, у меня не будет ни одной роли больше. Он постарается. Он же «серый кардинал» кино всея Руси. Буду сидеть дома, стареть. Лет через десять ты будешь ещё очень и очень молод, а я стану старухой, толстой, некрасивой. Ты бросишь меня, и я останусь ни с чем.

— Какая старуха! Семь лет разницы — это так страшно? Когда мужчина на сорок лет старше жены — это нормально. Когда жена старше чуть-чуть — катастрофа, — зло воскликнул я.

— Я тебе нужна, потому что не твоя, а когда стану твоей, ты потеряешь ко мне интерес. Я знаю, — печально возразила она. — Давай не будем об этом. Нам ведь просто хорошо вместе. Зачем что-то менять?

Я присел на кровати, отвернулся.

— Понимаю, съёмки закончатся, выбросишь меня из головы. Другого найдёшь.

— Ты что обиделся? — она обвила за талию, прижалась, нежно погладила. — Олег, пойми, эти вопросы так не решаются. Ты мне очень дорог. Я впервые ощутила, как мне может быть дорог мужчина. Но я не могу так — взять и уйти. Олежек, ну, пожалуйста, не обижайся. Расскажи лучше, как идёт твоё расследование.

Я тяжело вздохнул, понимая, что разговор начал совершенно зря. Улёгся на спину, заложив руки за голову.

— У меня трое подозреваемых. У всех есть мотив, хотя доказательств у меня немного, но кое-что есть.

— И кто?

— Ну, во-первых, твой муж. На месте преступления я нашёл запонку Верхоланцева. Такую же обнаружил в его гардеробной, когда случайно там оказался. Во-вторых, Розенштейн. Северцев попал в финансовую кабалу к нему: работал на него. Что делал — пока не знаю, но это было явно противозаконно и очень неприятно для него. Возможно, Северцев пригрозил продюсеру, что пойдёт в полицию и все расскажет.

— Господи, Олег, они не могли этого сделать. Чепуха! — перебила она меня раздражённо. — Если ты случайно попал в комнату Дмитрия, то и любой мог попасть. Взять запонку, подложить на место убийства. Он мог эту запонку потерять. Дальше. Розенштейн был в бешенстве, когда Гриша пропал — мы и так выбивались из графика, а замена актёра — страшные расходы. Давид — жуткий скупердяй, за копейку удавится. Если может на чем-то сэкономить — всегда сделает. Нет, ты, конечно, прав, у Гриши действительно были серьёзные денежные проблемы. Но какой смысл Розенштейну его убивать? Он потерял возможность получить назад свои деньги.

— Возьмёт с жены, — предположил я.

— Вряд ли. Ну, а третий кто?

— Как ни странно — Мельгунов.

— Господи, Олежек, ты ходишь по кругу, — снисходительно проговорила она. — Одни и те же люди и все не могут быть причастны к смерти Гриши. Уверяю тебя. Ну, были у Гриши и Мельгунова плохие отношения, но ты же видел это чмо. С кем у него могут быть хорошие отношения?

— Милана, ты не знаешь, почему Мельгунов носит на обеих руках часы?

— У него контракт с фирмой. За рекламу получает ощутимый гонорар, вот и старается. Если бы мог, он бы их и на нос себе надел, и на член, — она коротко рассмеялась. — Какое отношение это имеет к твоему расследованию?

Я только открыл рот, чтобы рассказать историю о призраке, как вздрогнул, услышав стук в дверь.

— Милана Алексеевна, вы здесь? — прозвучал робкий голос Лили. — Бенедикт Романович приехал. Вас приглашают.

Я мысленно выругался. Наверняка, Лиля слышала, как мы тут мило беседовали. Пойдёт и доложит теперь Верхоланцеву.

— Хорошо, через полчаса я приду, — спокойно ответила Милана. — Олег, подожди меня, я принесу тебе костюм.

— Не надо, — буркнул я, вылезая из кровати. — На палубе посижу, подышу воздухом.

— Олег, ну хватит дуться. Что ты, как маленький ребёнок.

Она быстро оделась и осторожно выскользнула в коридор, через десять минут вернулась, и подала стопку одежды.

— Примерь, мне тоже надо переодеться. Приходи в салон.

Чмокнув меня в щёку, выпорхнула из каюты.

Я нацепил чёрную рубашку, пиджак кофейного цвета в яркую золотистую полоску, и такие же брюки. Ко всему попугайскому гардеробу прилагался длинный, узкий галстук темно-бордового цвета с чёрной окантовкой.

В салоне за столиками уже расселись гости, хотя часть мест оставались пустыми — явно не все гости смогли привести себя в более-менее трезвый вид. Хотя я увидел почти ровно сидящего рядом с Миланой Верхоланцева. На сцене в круге света явился Сильвестр и торжественно объявил, показывая в улыбке сверкающие фарфоровые зубы:

— Наш самый дорогой и почётный гость — Бенедикт Романович! Встречайте!

Все захлопали, в салон важно прошествовал немолодой человек в дорогом старомодном костюме, сильно облысевший, в очках с толстыми дужками, с солидным брюшком. Он взошёл на сцену и театрально произнёс, будто выступал на сцене перед многотысячным залом:

— Извините, друзья мои, что только сейчас смог присоединиться к вашему празднику. Дела. Дела. Пару часов назад я гулял по Парижу, смотрел на звёзды. У меня было романтическое настроение, я мечтал. О чем? Конечно, о самой красивой женщине, талантливой актрисе и певице. Мучился мыслью, что можно подарить звезде? Снять звезду с неба? Нет-нет. Этого мало. Судьба занесла меня совершенно случайно в антикварный магазинчик. И именно там я увидел вещь, которую не стыдно подарить императрице моей души!

Он сделал знак — в салон прошествовал молодой человек, держа в руках огромный футляр из бордового бархата, открыл и в ярком свете засияли, переливаясь всеми цветами радуги драгоценные камни помпезного гарнитура — колье, диадема и серьги.

Милана в воздушном платье небесно-голубого цвета, украшенном яркими цветными разводами, словно экзотическая бабочка впорхнула на сцену. Бенедикт Романович по-хозяйски её осмотрел, расцеловал в щёчки, и пророкотал:

— Чаровница, кудесница, милая, прекрасная, неотразимая, сногсшибательная, обворожительная, прелестная Милана. Поздравляю от всей души!

Он одел ей колье, застегнул сзади замочек, водрузил на голову диадему. Обняв олигарха, Милана чмокнула в щёку. Зал утонул в громких аплодисментах. То, что эти украшения нувориш купил вовсе не в антикварном магазинчике, а где-нибудь на аукционе Сотби, я понял сразу. Стало безумно стыдно. Что я могу предложить «императрице»? Двухкомнатную квартирку в Красногорске? Форд «Мустанг» 1993-го года? Зарплату нищего журналиста? У меня застрял комок в горле, я сильно пожалел, что меня спасли. Если бы я утонул, не ощущал бы сейчас таким униженным и несчастным.

— И как дополнение маленький сувенир, — Бенедикт Романович хлопнул в ладоши.

В салон вкатили на тележке два здоровенных круглых ящика, украшенные золотистой фольгой. Зазвучала барабанная дробь, вверх ящиков вскрылся, и оттуда синхронно выпрыгнуло двое мускулистых парней, одетых лишь в узкие плавки. Они встали на колени перед Миланой и протянули огромные букеты роз.

— Эти молодые люди поступают в твоё распоряжение, дорогая Милана, — сказал Бенедикт Романович. — Они будут рады выполнить любое пожелание! Леонид и Тимур.

Все опять яростно зааплодировали. Захотелось вылететь на сцену и вмазать по довольно лоснящейся физиономии этого шута горохового. Тем временем Бенедикт Романович спустился со сцены и с комфортом устроился за столиком в мягком кресле. Милана осталась на сцене, подошла к микрофону и громко объявила:

— Для нашего дорогого гостя!

Бросила взгляд на музыкантов, которые расселись за инструментами за её спиной, и запела «Очи чёрные» Михаила Круга:

Над обрывом гнётся ива
Сердце рвётся в облака
Что ты, Русь, глядишь тоскливо
От чего печаль-тоска
Где твоя былая удаль
Золотые времена
Эх, сударыня, эх сударь
Не осталось ни хрена

Бенедикт Романович остались довольны, и выразили свою радость аплодисментами. Милана исполнила несколько русско-народных песен: «Ехали на тройке с бубенцами», «Окрасился месяц багрянцем», «Тонкая рябина». А когда Милана запела «Когда я вернусь в Россию», олигарх даже прослезился.

Но я вернусь в Россию на рассвете
А я вернусь в свой город над рекой
А я вернусь пусть даже после смерти
С разбитым сердцем, с раненой душой
А я вернусь домой святой и грешной
Согреет водка голос мой больной
Моя душа заплачет безутешно
Когда вернусь, когда вернусь
Я в дом родной

В конце концов, последнюю песню «Приходите в мой дом», Бенедикт Романович исполнял вместе с Миланой, обняв за талию.

Я закрою глаза, и обиды забуду,
Я прощу всё, что можно, и всё, что нельзя.
Но другим никогда, Видит Бог, я не буду,
Если что-то не так, Вы простите меня.

Конец песни утонул в бурных аплодисментах. Любовь к шансону — неотъемлемая черта нашей «аристократии бабла». Вместе с олигархом Милана спустилась с эстрады и села за его столик. Двое подаренных парней застыли рядом, как часовые.

Как из рога изобилия посыпались выступления певцов, пародистов, жонглёров. По залу призраками носились официанты, обнося присутствующих десертом и коктейлями. Мне принесли кофе капучино, надо сказать, великолепный, горячий, с огромной шапкой молока, посыпанной корицей. Почти все на празднике было сделано по высшему разряду. Я задавался вопросом, кто оплачивал весь этот банкет. Сама яхта, конечно, принадлежала Бенедикту Романовичу. Неужели он и праздник проплатил тоже? От большой любви к Милане?

Возникла странная пауза, я взглянул на сцену — никто не вышел. Наверно, перерыв, сделал глоток кофе и чуть не поперхнулся, услышав голос Лифшица, который, как приведение, возник рядом:

— Олег, исполни что-нибудь.

Я готов был сжечь его взглядом, но второй режиссёр, несмотря на кажущуюся подобострастность, обладал железным характером.

— Давай-давай, — уже твёрже повторил он, подталкивая меня в спину.

Ничего не оставалось, как встать и пройти к роялю. Я решил похулиганить. Оказавшись рядом с оркестрантами, заговорщически спросил:

— «Тётю Розу» знаете?

— А то, — ухмыльнулся контрабасист с иссиня-красным мясистым носом, выдававшим явную слабость к горячительным напиткам.

Остальные одобрительно кивнули. Я уселся за рояль, поправил микрофон. Ударив по клавишам, заиграл разудалый мотив:

На привозе к тёте Розе.
Видно, в очень сильной дозе
Подошёл какой-то идиёт.
Он сказал стихами в прозе
Нашей бедной тёте Розе
Что сейчас скандал произойдёт.
Эта глупая угроза
Впилась в сердце как заноза.
Тётя Роза ножик достаёт
Три раза курнула в спину
И свалила на малину,
Но к несчастью выжил идиёт.
А тётя Роза ведёт себя нахально,
А тётя Роза с рожденья аморальна,
А тётю Розу не стоит обижать,
А то Одессы-мамы больше не видать.

Оркестр умело подыгрывал, и получилось неплохо. Бенедикт Романович хохотал, как ребёнок, потом махнул мне рукой, чтобы я присоединился к ним. Я спустился вниз, проходя мимо столика Розенштейна и Верхоланцева, с удивлением заметил, как главный продюсер, багровый от злости, прожёг меня бешеным взглядом. Показалось, он вытащит из-под столика «пушку» и пристрелит меня.

Я присел рядом с олигархом, Милана нежно сжала мне руку под столом и загадочно улыбнулась.

— Ну, молодец, — воскликнул Бенедикт Романович, хлопнув меня по плечу. — Где так здорово научился? В кабаках выступал?

— Да нет, исполняю для друзей, знакомых, на вечеринках.

— Мне сказали, ты в Саратове в театре играешь? Хочешь, помогу в Москву перебраться? В любой театр пристрою. Для меня это не проблема. Или сольные сделаю. В театре Эстрады, или в Барвихе.

— Да нет, спасибо, — я ощущал себя неловко.

— Ладно, сыграй нам что-нибудь нежное, о любви. Давай.

Я вновь сел за рояль, но не успел даже прикоснуться к клавишам, раздался грохот, вопли, шум борьбы, в салон ворвались вооружённые до зубов парни в тяжёлых бронежилетах и масках.

— Всем на пол! — заорал мордатый парень, держащий наперевес «тавор-коммандо», массивную, штурмовую винтовку.

Взгляд зацепился за нечто интересное за широким иллюминатором, и я все понял. Огляделся по сторонам — гости, испуганно дрожа, улеглись носом в пол. Один из бандитов держал на мушке Бенедикта Романовича, бледного, как мел, а Милана сжавшись в комок, наклонилась над столом. Остальные прошлись по ряду, бесцеремонно пиная лежащих, и рассредоточились по углам салона.

— Ты, ублюдок, — услышал я окрик одного из братков. — За пианиной, быстро на пол.

Я невозмутимо встал, и нагло прошипел ему в лицо:

— Пошёл на х…

С силой вырвал из его рук винтовку, которая оказалась предсказуемо лёгкой, и бросил на пол. Сложив руки на груди, подождал реакции. Один из бандюков матерно выругался и вдруг задорно воскликнул, снимая маску:

— Один говнюк все удовольствие испортит!

Он сбросил бронежилет, под которым оказался щегольской смокинг с бабочкой.

— Ах ты, зараза! — заорал олигарх.

Они обнялись, постучав друг другу по спинам кулаками.

— Милана, дорогая. Извини, хотели порадовать эффектным появлением, — проговорил «главарь», целуя ей руку. Милана привстала, бледная и раздосадованная, и через силу улыбнулась. — Для тебя маленький подарок, — добавил он, доставая из смокинга бумаги и ключи, им галантно передал ей.

Взял её под локоток, вывел на палубу, рядом с которой на понтоне покачивался в свете прожекторов роскошный седан «Lexus LS 460» цвета неба в июльский полдень.

— Благодарю, Вахид Джафарович, — проговорила Милана сухо. — Очень рада.

Гости начали молча вставать, отряхиваться, никто даже не выругался, а мне безумно захотелось дать Вахиду в морду за его «эффектность».

Милана с Вахидом вернулись в салон, он хлопнул в ладоши. Сверху просыпались лепестки роз, устлавшие пол толстым слоем. Гости, уже пришли в себя, и громко зааплодировали. Я отошёл на место, взял остывший кофе. В груди клокотала ярость, которую всеми силами пытался сдержать. После формальностей Вахид совершено потерял интерес к Милане, вместе с Бенедиктом и Розенштейном они вышли из салона, беседуя о делах. Гости начали постепенно расходиться, я допил холодный кофе и тоже пошёл к выходу. На палубе наткнулся на Верхоланцева, который будто поджидал меня.

— Слушай, Верстовский, а ты действительно отношение к Вяземским имеешь? Князьям? — он схватил меня за рукав. — Или так, приврал для красного словца?

— Бабушка рассказывала по секрету, что наш род ведётся от князя Петра Андреевича Вяземского.

— Ого. Так по знатности меня догнал? — присвистнул Верхоланцев, и ехидно проворчал, заметив мой недоуменный взгляд: — Дурак, ты, хоть и Вяземский, о великих режиссёрах надо все знать. Как же ты у меня снимаешься, а ни хрена не знаешь, кто я такой. Один мой предок был действительный статский советник. А второй — великий художник Поленов. Покопайся в Интернете. А то выпорю, — погрозил он мне пальцем. Он вдруг расхохотался, о чем-то вспомнив, и добавил: — Здорово, ты нашу «тётю Розу» подцепил, с ним чуть удар не случился.

Я изумлённо воззрился на главрежа, решив, что тот свихнулся на почве чрезмерной дозы спиртного.

— У Розенштейна прозвище такое, за глаза, «тётя Роза», он же в Одессе родился, как в этой песне, — объяснил Верхоланцев. — Скупая, жадная сволочь, — лицо исказилось гримасой отвращения.

— Я не знал об этом, просто решил в тему исполнить.

— Да ладно, не оправдывайся. А как ты понял, что Вахид инсценировку устроил?

— Увидел лексус на понтоне, а потом присмотрелся, винтовки — бутафорские.

— Молодец, умный парень. И внимательный. Впрочем, ты ж репортёр, тебе и карты в руки. Хороший у тебя материал будет теперь для твоего журнала. Светские вечеринки, сплетни. Приврёшь, как это бывает. Только мой совет, лучше молчи обо всем. Так тебе спокойней будет.

— Я не пишу о развлечениях бомонда и сплетнях. Меня интересуют другие вещи, — холодно объяснил я.

— Да, я вспомнил, ты же о призраках и ведьмах пишешь. Я хотел об этом фильм снять. О призраках Тьмы, но потом передумал, хотя уже сценарий написали, костюмы начали шить.

— Почему не стали?

— Посоветовался кое с кем и решил не тревожить эту нечисть. Знаешь, лучше не трогать её, чтобы она тебя не трогала. Да, предупредить тебя хотел, лучше с ментами дело не затевай. По поводу нападения на тебя. Никого не найдут, только больше врагов приобретёшь.

— Я и не собирался даже.

— Ну и молодец!

— Если убийц Северцева не нашли, то уж для такой мелкой сошки, как я, тем более никто пальцем не пошевельнёт, — проговорил я, изучая выражение лица Верхоланцева.

Главреж напрягся, с лица сползла дурашливая пьяная ухмылка.

— Значит, врёшь, что только привидениями интересуешься, — пробурчал он. — Ну, рассказывай, что узнал об этом деле.

— Ну, во-первых, Северцеву перед смертью являлся призрак, которого он ужасно боялся. Из-за этого проигрывать стал больше. Во-вторых, он — мой троюродный брат. Его дед и мой были братьями. Только я об этом понятия не имел. Узнал случайно.

— Ясно, значит, кровная месть, — с иронией проронил Верхоланцев. — Ну и кого ты подозреваешь? Давай-давай, колись. Ведь что-то откопал? Молчишь? Понятно. Меня, надо понимать, подозреваешь?

— Нет.

— Врёшь! — воскликнул он весело. — Да, если бы я всех хахалей моей супруги убивал, знаешь, сколько на мне трупов висело? Не было у них ничего. Это я точно знаю. В отличие от тебя, — добавил он хитро. — Чего испугался? Ты думаешь, я слепой? Но я сам разрешил.

Я нахмурился и попытался рассмотреть выражение его лица в свете тусклых фонариков, висевших над палубой.

— В общем, что я тебе скажу, — заговорщицки проговорил Верхоланцев, дыша перегаром мне в лицо. — Только ты не обижайся. Ты для Миланы знаешь где? Между этими стриптизёрами, которых Беня подарил, и её шофёром. У неё интерес к тебе имеется. Она ребёнка хочет. Вот выбрала тебя. Молодого парня, здорового. Ты вроде не наркоман, не пьяница.

— А чего ж тогда она от стриптизёра не родит? Он поздоровее меня будет, — возразил я, ощущая уязвлённым до глубины души.

— Ну, ты даёшь. Она же не хочет такого дебила, как эти качки. Ей нужно, чтобы умный был. Не идиот какой-нибудь.

— Почему она решила, что я — умный? — хмуро бросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал от обиды.

— Читала твои статьи, когда мы хотели кино снимать об ангелах Тьмы. Очень ей нравился твой стиль. Вначале, когда ты на неё запал, она не хотела с тобой сближаться. Но потом уяснила, именно такой, как ты ей нужен. Для этого дела. Мы с ней серьёзно поговорили и я согласился. Пойми, Олежек, видит она в тебе только одно место. Не обижайся, но не рассчитывай на большее.

Я чуть не спросил, почему этого места она не видит в собственном муже, но Верхоланцев, похоже, уловил ход моих мыслей.

— У меня сейчас только внуки получаются. Да, ладно, Олег, не огорчайся ты так, — добавил он уже веселее. — Все бабы — стервы. Пойми это и прими, как должное. Может, я ещё тебе позавидую, что ты не женат. Да, кстати, документы на тебя уже в Москву ушли. Получишь скоро орден Мужества!

— Не надо, — буркнул я.

Но он уже не слышал меня, похлопав дружески по плечу, медленно поплёлся по проходу. Я навис над ограждением, безумно захотелось привязать себе что-нибудь тяжёлое на шею и спрыгнуть в воду. Я её спасал! Она, сука, рассматривает меня, как быка-производителя! Но зачем Верхоланцев все это рассказал? Чувствует себя униженным перед всеми этими «тётями Розами», Бенями, Вахидами. Талантливый человек зависит от выбившихся из грязи в князи новых купцов, подсуетившихся и укравших в нужный момент цистерну с мазутом. Ему хочется, чтобы кто-то также страдал от унижения, как он сам. Если бы знал, что Милана использует меня в таком качестве, стал бы спасать её? Да. Стал ли я меньше любить её? Нет. Но на душе скребли кошки.

Я вернулся в салон, нашёл пару бутылок крепкого спиртного, и решил уйти в свою разгромленную каюту, напиться до зелёных чертей. Если на меня, нарезавшегося в дымину, опять нападёт какой-нибудь бандюган, будет уже все равно. Я спустился вниз и заблудился. Совершенно вылетело из головы, где находилась моя каюта, не мог даже вспомнить, на какой палубе она была. Как баран начал блуждать по лестницам, подниматься, спускаться, и вдруг отчётливо услышал знакомый голос.

— Давид, я разочарован. Если дело пойдёт так дальше, я вытаскиваю свои бабки, и ты остаёшься с носом.

— Беня, уверяю тебя, я нашёл потрясающую кандидатуру. Молодой, смазливый пацан. Здоровый, сильный. И это не будет стоить тебе ни гроша, — удивительно заискивающим тоном проговорил «тётя Роза».

— Давид, ты говорил это и в прошлый раз, — послышался голос с сильным кавказским акцентом. — Если ты нас обманешь, пеняй на себя. Будешь с ментами разбираться сам.

— Вахид, тебе-то меньше всего надо опасаться, твоих хрустов кот наплакал.

— Вот только нэ надо так говорить, дарагой. И нэ надо делить — меньше, больше. Я рискую больше Бени, ты это должен помнить.

Глава 12. Мерзкое шоу

— А на казни вчера присутствовал?

— Конечно! Сделал такие снимки, закачаешься! Мой редактор сказал, несколько подобных репортажей, он простит половину моего долга! — воскликнул я.

— Тебе надо меньше за бабами ухлестывать, и не торчать в казино, тогда не будешь создавать долги, — пробурчал мой собеседник.

— Алекс, ну ты ворчишь, как старая перечница? Бабы, казино. А чем другим заняться в этом занюханном местечке? Скоро горожане совсем перестанут читать, а для подтирания задницы наша газетёнка слишком дорогая. Я же не ною по этому поводу.

Мы сидели в маленьком уютном баре и мирно беседовали. Звучала приятная музыка, вызывавшая сильный приступ ностальгии, что-то блюзовое, тридцатых-сороковых годов прошлого века. К нам подошла миниатюрная брюнетка в очень коротком красном платье. Круглое личико с кричащим вульгарным макияжем обрамляли жёстко завитые локоны, обесцвеченные перекисью.

— Молодой человек, не угостите даму сигареткой, — проронила она манерно, сделав попытку приземлиться рядом.

Я галантно вытащил пачку сигарет и зажигалку, но Алекс грубо спихнув деваху с табурета, злобно прошипел:

— Пошла вон, сука. Чтобы я тебя не видел здесь.

Особа лишь хмыкнула и направилась к выходу из бара, покачивая широкими бёдрами, которые еле-еле прикрывала короткая юбчонка.

— Ты чего, Алекс, ничего бабёнка, — с деланным огорчением произнёс я.

— Крис, я предупреждал, чтобы ты портовыми шлюхами не пользовался. Хочешь, предоставлю нормальный товар.

Я вздрогнул от резкого воя сирены, но не растерялся, поскольку знал отлично, что делать. Резво перемахнув через прилавок бара, вытащил припрятанный заранее дробовик. Мой собеседник оказался рядом и тоже схватил в руки оружие — оптическую винтовку. Через пару минут в бар ворвалось несколько чумазых мужиков в грязных, порванных костюмах с иссиня-красными лицами, искажёнными безумием. Они громко вопили, размахивая гаечными ключами и обрезками труб. Быстро перезаряжая дробовик, я выскакивал из укрытия, делал пару выстрелов и вновь прятался. Одного из уродов я подпустил совсем близко, выпрямился и съездил ему прикладом по морде, он закачался и рухнул вниз, как мешок с картошкой. Спустя четверть часа поток нападавших иссяк, а весь пол был завален трупами. Условными, конечно. Я знал, что пулевое отверстие образуется так называемыми «закладками», которые делают пиротехники для имитации взрыва при попадании.

Когда мы вылезли из-под прилавка, Алекс махнул рукой и его персонал начал оттаскивать «трупы» в служебное помещение.

Вновь уселись за столик и продолжили разговор, как ни в чем ни бывало.

— Да, казнь, это круто, — проговорил я с довольной улыбкой. — Впрочем, для этих ублюдков я не стал бы тратить верёвку, можно всех забесплатно топить в океане.

— Смотри, как бы ты сам не оказался на их месте, — проворчал Алекс.

— Господи, ну я-то тут при чем? Я — добропорядочный гражданин, ничего не нарушаю, контрабандой не торгую. Убиваю только при самообороне.

— Они тоже были добропорядочными, пока не попали в руки копов, — угрюмо пробурчал Алекс. — И те показания не выбили.

Я сделал вид, что задумался. Весь диалог мы придумали экспромтом, поскольку могли импровизировать, как нашей душе угодно, но в рамках сюжета. Я изображал прожжённого репортёра, он — владельца маленького бара. Я получал удовольствие от того, что находился в этом странном месте. Меня, наконец, пустили в святая святых — павильоны, которые всегда были закрыты металлическими щитами.

Утром позвонил Лифшиц и быстро проговорил:

— Олег, в твоём контракте прописано участие в съёмках, помимо фильма с Дмитрием Сергеевичем. Ты не имеешь права отказываться.

Он решил, что я буду возражать! Идиот! Я ждал этого приглашения с нетерпением. Можно сказать, жаждал принять участие в той работе, о которой все время говорил Розенштейн. За мной как обычно пригнали синий фургончик, привезли в таинственный павильон. Лифшиц встретил меня, завёл в комнатку.

— Олег, эти съёмки проходят в режиме реального времени.

— Реалити-шоу, — резюмировал я со знанием дела.

— Да. Тебе ничего особенного делать не придётся, будешь себя как обычно. Выбери персонажа по вкусу.

Он подал тонкую папку, в которой лежало несколько листков с коротким описанием каждого персонажа — жителя некоего города. Ничтоже сумняшеся, я выбрал репортёра по имени Кристофер Стэнли. Мне выдали пару старомодных костюмов и допотопную фотокамеру, похожую на ту, которую дед привёз с фронта, в память о его погибшем друге, военном корреспонденте. Эта камера Contax III делала вполне приличные снимки, на плёнку, в ней стоял хороший объектив, которому позавидовали бы и современные зеркалки. И я сумел ощутить себя настоящим репортёром, вспомнив с ноющей в сердце болью о том, как дед обучал меня «стрельбе по мишеням» с помощью подобной камеры. Он сам неплохо фотографировал. Долгими ночами мы проявляли плёнки, печатали фотографии при красном свете. Незабываемое время.

— Олег, ты должен вести себя так, словно давно живёшь в этом городе, — начал объяснять задачу Лифшиц. — Если начнёшь ошибаться, оговариваться, не страшно. Съёмки будут продолжаться пару часов. Иногда будут связаны с определённым риском. Не бойся, опасности для жизни никакой. Все предусмотрено.

«Определённый риск» был связан исключительно с нападением так называемых мутантов. В какой бы части «города» я не находился, перед их появлением срабатывала сигнализация — громкая сирена или светильники, встроенные в стены, начинали загораться и гаснуть ярко-красным светом. «Город» состоял из нескольких уровней, на которых находились магазинчики, жилые помещения, театр, парк, казино. Они сообщались между собой лифтами, похожими на батисферы. Когда я впервые вошёл в павильон, дух захватило от великолепия, раскинувшегося за огромными окнами — поднимающиеся со дна океана высокие башни. Все выглядело удивительно реалистичным: длинные ленты водорослей, ярко-оранжевые кораллы и стайки переливающихся серебром рыбок, быстро сновавших перед толстым стеклом. Я познакомился с некоторыми актёрами, в том числе с Владом Самариным, который изображал владельца бара, и по совместительству лидером повстанческой группировки, Алекса Робинсона.

— Ну ладно, — сказал я. — Пойду, меня редактор ждёт.

Это был условный знак окончания моей работы. Я вышел из бара, свернул к незаметной двери, за которой начинался коридор в служебное помещение, переоделся в гардеробной и пошёл искать Лифшица.

— А, Олег, уже закончили, — услышал я голос второго режиссёра. — Идемте, сейчас будет снимать сцену с Миланой.

Сразу испортилось настроение. Я не знал, как вести себя с Миланой. Сделать вид, что ничего не знаю, принимать её знаки внимания, как обычно. Или сразу расставить все точки над ё, выяснить отношения и разорвать эту связь навсегда? Я уговаривал себя до тех пор, пока Лифшиц вёл меня по коридору. Но как только я вошёл, увидел Милану, все приготовленные заранее слова вылетели из головы. А циничные откровения Верхоланцева перестали казаться ужасными. Милана улыбнулась, очаровав ямочками на нежных щёчках, тёплая волна залила душу, и я решил отложить неприятный разговор.

— Олег, как я рада видеть тебя! — она протянула ко мне руки. — Нам с тобой предстоит очень тяжёлая работа, — добавила она, лукаво подмигнув.

— Кирпичи таскать? — предположил я, целуя ей пальчики.

— Да, что-то в этом роде. Эротическая сцена, — она махнула ручкой в сторону огромной кровати в стиле Людовика XIV, стоявшей у стены на паласе с выцветшим восточным орнаментом.

Я присвистнул от удивления, медленно подошёл ближе, обошёл вокруг. Такую мебель я видел только в музее — широкая кровать со спинками резного дерева, отделанного позолотой, и огромным живописным полотном в изголовье. Рядом суетились техники, проверяя камеру, освещение. Кирилл, поднимая длинные ноги, как цапля, медленно обходил комнату по периметру, осматривая закреплённые осветительные приборы. Стало неуютно, на глазах целой кучи людей мы будем изображать любовь?

— Что такой растерянный, Верстовский? — услышал я громогласный окрик Верхоланцева.

Главреж стоял в центре, с чуть заметной усмешкой изучая меня.

— Не растерянный, а задумчивый, — огрызнулся я.

— Ладно, не волнуйся, на съёмке только я присутствовать буду, да Кирилл. А мы и не такое видели.

Верхоланцев начал что-то объяснять Милане, она внимательно следила за его жестами, изредка кивала. А я сел на кровать, раскрыл сценарий, начал перечитывать реплики, пытаясь унять волнение.

— Верстовский, хватит в сценарий пялиться. Дуй сюда, будем обсуждать, — скомандовал главреж, и деловито продолжил, когда я оказался рядом: — Значит так, втаскиваешь Милану в комнату, кидаешь на кровать, срываешь верх платья и целуешь. Она сопротивляется какое-то время, потом ослабевает и отдаётся. Понял?

— Понял, — мрачно буркнул я.

Почему Верхоланцев пытается меня унизить при Милане, выставить идиотом? Милана забросила руки за голову, несколько раз пригладила волосы — жест, выдававший в ней сильное волнение.

— Лиля, метки нанесла? — спросил Верхоланцев. — Отлично. Ну, попробуем.

Милана сопротивлялась, колотя по моим плечам маленькими кулачками очень реалистично, так, что пришлось собрать все силы, чтобы справиться с ней.

— Я тебя ненавижу, — рычала она. — Не можешь понять, что между нами все кончено. Ненавижу!

Я бросил её на кровать, навис сверху, и сделал вид, что разрываю на ней платье.

— Стоп! — услышал я окрик Верхоланцева. — Верстовский, мало каши ел? Что ты, как нюня какая-то. Мощней, сильней надо. Ты же любишь эту женщину, хочешь её, а ведёшь себя, как мокрица. Смотри, — он начал показывать. — Ведёшь вот так, кидаешь. Все надо делать быстро и динамично. А ты на ходу спишь.

Он специально меня злит или ревнует? Вторая репетиция прошла успешней, хотя я чётко ощущал, что на моих плечах останутся синяки.

— Ладно, — снисходительно проговорил Верхоланцев после шестой попытки. — Гримируйтесь и переодевайтесь. Все снимаем моментально. Дел по горло. Возимся с одним кадром, — проворчал он.

Я вышел в коридор, направился к гардеробной, навстречу шествовал Мельгунов со своей свитой — телохранители и «приятель». Они проследовали мимо, один из амбалов грубо оттолкнул меня к стене, чтобы освободить дорогу. Мельгунов обернулся, мёртвые глаза акулы на мгновение ожили, он криво усмехнулся. Я лишь покачал головой и направился в гардеробную. Переодевшись, подошёл к гримёрной.

Комнатка мамы Гали, как всегда кишела народом. Я сел в кресло, краем уха прислушался к разговору. Виссарион Германович, тощий старичок с аристократичной осанкой, рассказывал очередную байку из его бурной жизни.

— И вот должны мы, наконец, приступить к съёмкам финала — казнь, значит, народовольцев, — с удовольствием смакуя слова, проговорил он. — Их у Павловского дворца в Гатчине повесили. Приехали мы туда, чтобы, значит, виселицу-то построить, и в строительный трест наведались. А нам там говорят: нету плотников, ни одного, все занятые. Как так — нету? Мы туда-сюда. Нам и посоветовали — обратитесь, мол, в милицию, ну чтобы нарушителей, которые по 15 суток сидят, прислали. Авось там плотники будут. Прислали нам группу, и действительно свезло нам, оказался там плотник, хоть один, но все-таки. Остальные на подмогу. И начали мы эту виселицу строить. Дело-то нехитрое, а народ интересуется. Ходют-ходют вокруг, обсуждают, мол, кого это вешать будут.

А тут, как на грех, в Питере-то процесс шёл по делу расхитителей народного добра, значит. И все решили, что это их вешать будут, и даже знатоки день казни называли. Забыли, что у нас никого не вешают-то, — захихикал он. — Построили мы с грехом пополам виселицу. И начали снимать. А в Павловском дворце какое-то учреждение было. Так все эти работники, побросали дела и кинулись, значит, смотреть на съёмку. Интересно же. Режиссёр схватил мегафон и кричит: «Товарищи дорогие, отойдите, пожалуйста, от окон, мы снимаем казнь народовольцев, которая происходила в девятнадцатом веке! Тогда в Гатчине только царь с семьёй находился!» Не слышат! Рванули мы в эту контору, вместе с режиссёром, оператором. Умоляли, упрашивали, грозили, чтобы люди, значит, от окон-то отлипли. Вроде сделали все, я говорю режиссёру нашему:

— Снимайте!

А он махнул рукой и мрачно так бросает:

— Да вон там кто-то в окне торчит.

Бросились мы на последний этаж, а там на самой верхотуре какая-то деваха курносая, поставила стул на стол, в окно вылезла и смотрит, как в театре. Пришлось её вместе со стулом снимать со стола.

— Ну, казнь-то сняли? — спросила мама Галя странным, упавшим голосом.

— Ну, сняли, конечно, а чего же не снять.

— Страшно все это. И смертельно опасно.

— Почему? — удивился я. — Это же не по-настоящему.

Она покачала головой.

— Я работала в картине о Дмитрии Каракозове, который покушался на царя Александра Второго. Снимали казнь на Васильевском острове, огромная массовка, несколько камер в разных точках установили. Вывели актёра, который играл Каракозова, поставили на табурет, надели петлю на шею. Мы все знали, что снимут общий план, потом переставят свет, камеры, чтобы сделать крупный. Ждём команды: «Стоп!», а она не звучит! И тут палач выбивает табурет… Все вскрикнули от ужаса.

Я вздрогнул и взглянул в лицо мамы Гали:

— Случайно?

— Нет, — покачав головой, с горечью объяснила она. — Режиссёр специально так сделал, чтобы настоящий испуг снять и на лице актёра, и массовки. Получилось. Актёра-то спасли. Только после этого у него сердечко шалить стало, а спустя пару лет, он покончил с собой, повесился.

Воцарилась мёртвая тишина, а мне стало не по себе, недаром актёры так не любят играть смерть.

Я побродил по коридору, чтобы выбросить из головы все эти идиотских рассказы о повешеньях, казнях. Когда вернулся в студию, первой увидел Милану, одетую в лёгкое, воздушное платье ярко-алого цвета, очень возбуждающее. Мы начали работать, я сжал её в объятьях, как полагалось по сценарию. И стало безразлично, что на нас смотрит куча народа, я отгородился от всех, словно зеркальной стеной. Мы были наедине в этой роскошной комнате. Когда упали на кровать, Милана пыталась оттолкнуть меня, но постепенно сопротивление угасло, и она отдалась моим поцелуям, расслабилась. Окрик главрежа прозвучал в самый неподходящий момент. Я присел на кровати, тяжело дыша, и задорно взглянул на Милану, она лежала, раскинув руки, и счастливо улыбалась.

— Ну, неплохо, неплохо, — пробурчал Верхоланцев, оказавшись рядом. — Что, зря я вас остановил? — вдруг хитро спросил он. — Перерыв!

Я походил по студии, пока проверяли камеру, выпил соку и вдруг ощутил жуткий приступ боли, словно терновый венец, охватившей голову. Перед глазами рассыпался фейерверк цветных искр. Я еле удержался на ногах. Приступ закончился также неожиданно, как и начался, оставив жгучее раздражение и озлобление. Почему-то захотелось разнести на куски антикварную мебель, в душе фонтаном била дикая ярость, которую я не мог усмирить.

С остервенением я схватил Милану в охапку. Она вздрогнула, глаза на мгновение расширились от изумления, с силой бросил на кровать, разорвал верх платья. Во мне клокотало бешенство, хотелось избить её до полусмерти, задушить.

— Верстовский, ты что оборзел? — мрачно спросил Верхоланцев после первого дубля. — Что вытворяешь? Мы же двести раз репетировали. А ты что делаешь?

— Ревность изображаю, — буркнул я, стараясь унять дрожь в пальцах.

Захотелось врезать ему по физиономии. Перед глазами ярко вспыхнул образ главрежа с верёвкой на шее, как он задыхается в петле, пытаясь сорвать её, и ощутил прилив невероятного злорадства.

— Верстовский, ты заработался? — удивлённо проговорил Верхоланцев, вглядываясь в моё лицо. — На себя не похож. Перерыв нужен? — с несвойственной ему заботливостью поинтересовался он.

С какой это стати он стал проявлять обо мне заботу?

— Не нужен, я — в порядке, — холодно объяснил я.

— Ну, хорошо-хорошо. Так, дубль. Сможешь? Или плохо чувствуешь себя?

Я скривился и пошёл к первой метке мелом, которую восстановила Лиля.

— Мотор! Начали! — скомандовал Верхоланцев.

Выбежала Лиля с хлопушкой, я поморщился от её неприятного, резкого возгласа, услышал громкий стрекот камеры, который звучал, как скрип железа по стеклу. Невыносимо яркий свет бил в глаза. Съёмка превратилась в мучительную пытку, каждый шаг давался с огромным трудом, я еле сдерживался. Милана дёргалась в моих руках, словно в предсмертных муках, я почти перестал контролировать себя. И с огромным облегчением услышал:

— Стоп! Хорошо. Закончили.

Присел на кровати, пытаясь отдышаться, огляделся по сторонам, вся обстановка, стены, камера, люди вдруг зашатались передо мной, все залила мутная, красная пелена, закружилась голова, засосало под ложечкой.

— Верстовский, отдыхай. Хреново выглядишь, — бросил Верхоланцев.

Издевается надо мной, сволочь! Изо всех сил сдержавшись, чтобы не врезать ему, я встал и медленно вышел из павильона. Прошёл по коридору, распахнул дверь и свалился без сил на кушетку в гримёрной.

— Олежек, что с тобой? — услышал я сочувствующий голос Миланы.

Прибежала за мной, сучка. Боится, что с её быком-производителем что-то случится и придётся другого искать.

— Ничего, — буркнул я.

Она присела рядом, дотронулась до лба, я оттолкнул её руку, и отвернулся к стене. Она наклонилась ко мне, мягко погладила по волосам.

— Не волнуйся, со мной все хорошо, — глухо буркнул я. — Не приставай!

Я думал, она обидится, уйдёт. Но она по-прежнему ласково гладила меня по голове, спине, обняла. Я резко вскочил и злобно впился в неё глазами.

— Милана, со мной все нормально, — прорычал я. — Хватит играть роль влюблённой дурочки! Прекрасно знаю, что тебе от меня нужно. И не надо притворяться, делать вид, что ты страстно влюблена. Давай договоримся так — если ты мне позволишь воспитывать моего ребёнка, я останусь с тобой, пока это будет нужно. Нет — ищи себе другого кобеля.

Милана изумлённо моргая, взглянула в моё лицо и пролепетала:

— Я ничего не понимаю, что ты говоришь. Какой ребёнок?

Я зло расхохотался.

— Я все знаю, Милана. Я нужен тебе только для одного — сделать ребёнка. Видите ли, от мужа ты рожать не хочешь. Староват. А стриптизёр, которого тебе олигарх Беня подарил — глуповат. А я в самый раз — помоложе и не такой дурак. Хотя сейчас думаю, что я действительно идиот.

Она замерла, будто её хлестнули кнутом. На глазах выступили слезы, задрожали губы. То, что Милана — великолепная актриса, я знал всегда.

— Ты меня больше не любишь? — совершенно нелогично прошептала она.

Я направился к двери, взялся за ручку и процедил сквозь зубы:

— Больше не люблю. Но наш договор остаётся в силе.

За спиной я услышал горькие рыданья, но это совершенно не взволновало.

Я возвращался домой в синем фургончике, с ощущением, что душа выглядит, как деревенский сортир. Ярость испарилась, и я мучительно хотел понять, зачем сказал Милане злые, несправедливые слова? Какой бес в меня вселился? Даже, если я хотел сказать о признании Верхоланцева, то совсем не в таких выражениях. Почему я повёл себя, как последний мерзавец? Хотелось отхлестать себя по щекам. Мрачнее тучи, я прошёл в дом и увидел Екатерину Павловну. Она собирала чемоданы.

— Что случилось? — спросил я, подозревая самое худшее. — Что-то с Сергеем?

— Нет, что вы, Олег! Его выписывают, мы просто решили с ним пожить в другом месте, пока он окончательно не придёт в себя.

— А, понятно, тогда я тоже соберу вещи.

— Нет-нет, Олег, прошу вас, останьтесь в нашем доме. Пожалуйста! Мы хотели попросить вас с Сергеем пожить здесь.

— Мне неудобно, я совершенно посторонний человек и ничем помочь не смог, — пробормотал я смущённо.

— Вы спасли Сергею жизнь, и уверена, сможете докопаться до сути происходящего. Распоряжайтесь всем в доме, как сочтёте нужным. Вот, адрес и телефон, где мы будем жить. Если понадобится что-нибудь — звоните.

Я устало плюхнулся на диванчик.

— Екатерина Павловна, должен вас предупредить. Призрак может последовать за вами. Если он настоящий, конечно.

Она испуганно взглянула, стала бледной, как полотно, руки безвольно повисли вдоль тела.

— Правда? Господи, а что же делать? Я так боюсь за Серёжу. Он еле выкарабкался.

— Но я уверен. Почти. Что этого не произойдёт, — твердо сказал я. — Сообщайте обо всем. Желаю Сергею скорейшего и полного выздоровления.

Я помог ей вынести чемоданы, загрузить в багажник. Мы обнялись, краем глаза я заметил старикашку рядом с канализационным люком. Он какое-то время изучал нас. Его губы искривила довольная ухмылка. Заметив, что я наблюдаю за ним, он быстро развернулся и заковылял в сторону помойки.

— Да, и не сообщайте никому ваш новый адрес, — предупредил я. — Постарайтесь не пускать незнакомых людей.

Меня-то они пустили. Когда она уехала, я оглядел двор, калитку и поплёлся в дом, медленно взошёл на крыльцо. На меня нахлынуло мучительное, ни с чем несравнимое, одиночество. Промелькнула мысль, а хорошо бы обыскать дом, залезть в канализацию и все там прошерстить. Но вместо этого я дотащился до кухни, нашёл в холодильнике початую бутылку водки, и поднялся в свою комнату. Алкоголь не успокоил, наоборот, только ухудшил душевное состояние, хоть в петлю лезь. Я вытащил револьвер, который вожу с собой, на всякий случай, взглянул в его дуло. И услышал странное шипение. Я с горечью усмехнулся: призрак-то не в курсе, что хозяева покинули дом и пугать больше некого. В углу начал скапливаться мерцающий дым, который быстро приобрёл до боли знакомый силуэт.

— Северцев? — воскликнул я, стараясь разглядеть получше.

Он взглянул с осуждением, и тихо, не шевеля губами, произнёс. Звуки впивались в мозг, как раскалённые иглы:

— Она умирает. Ты не смог ничего сделать.

Видение исчезло, я потряс головой, вскочил с кровати и ринулся во двор. Остановился, как вкопанный. Не имел ни малейшего представления, где сейчас Милана. Выбежал на улицу, стал ловить машину. Но все, будто сговорившись, объезжали стороной, даже не пытаясь остановиться. Наконец, рядом затормозили древний жигуль. И я узнал водилу. Он привёз меня в этот городок.

— Чего случилось? — поинтересовался он. — Садись.

Я впрыгнул на сиденье и бросил:

— В самую лучшую гостиницу отвези меня.

— Чего это вдруг? — с иронией спросил он. — В два часа ночи? Давай лучше я тебя к себе домой отвезу, мы с тобой за жизнь выпьем.

— Нет, отвези в гостиницу. Ты не знаешь, где артисты съёмочной группы живут? Ну, которые снимаются тут в городе у вас?

— А то. Конечно, знаю, — ответил он с гордостью.

Завёл мотор, тачка резво снялась с места, пронеслась вихрем по опустевшему городку, подпрыгивая на булыжной мостовой, и резко остановилась около арочного входа, украшенного колоннами.

— Спасибо! — крикнул я, лихорадочно пытаясь найти в кармане деньги.

— Да не надо, чего уж тут, — сказал шофёр. — Беги. Пожар что ли у тебя?

Я ринулся в фойе, за стойкой с чашкой горячего чая, зевала девочка. Она испуганно заморгала длинными ресницами.

— В каком номере остановилась Милана Рябинина? Быстро! — крикнул я, вытаскивая револьвер.

Она подпрыгнула на месте, открыла рот, чтобы завопить, но издала лишь сипящий звук, словно пробитый резиновый мяч. Я отшвырнул её от монитора, быстро пробежался по клавишам, просмотрел списки и бросился на второй этаж, без лифта, не разбирая дороги, опрокидывая за собой вазы с цветами. Постучал кулаком в дверь, вдруг на секунду представив, как глупо выгляжу. Милана может спокойно лежать в постели с мужем, или с каким-нибудь хахалем, а я ломлюсь к ней, потому что мне явился призрак. Меня точно после этого отвезут в ментовку, а, скорее всего, в психушку. Я выбил плечом дверь, ворвался в номер, щёлкнул выключателем, люстра вспыхнула болезненно-ярким светом. Пусто.

И тут я услышал журчанье воды, исходившее из ванны, очень тихое, но отдававшееся в ушах, как грохот водопада. Распахнул дверь и замер на пороге. Милана с закрытыми глазами, лежала в мутной, бурой воде, с иссиня-белым лицом, сливавшимся с мраморной ванной. Пол начал уходить из-под ног, я схватил пару полотенец с вешалки, обвязал изрезанные запястья. Вытащив отяжелевшее тело, перенёс в гостиную, укутал в плед, который валялся тут же. Дрожащими руками набрал телефонный номер.

— Скорая! — заорал я. — Пожалуйста, гостиница… черт, — я похолодел от ужаса, вспомнив, что не знаю названия этого проклятого места. Судорожно обернулся и увидел на подушке вышитые золотой вязью слова. — Гостиница «Жемчужина». Номер двести семь. Женщина умирает. Приезжайте быстрее!

— Представьтесь.

Я матерно выругался, к чему эти ненужные формальности?! Буркнул имя. В трубке что-то щёлкнуло, и голос холодно произнёс:

— Ждите, выезжаем.

Я бросил трубку, прижал Милану к себе, чувствуя, как из неё по каплям уходит жизнь.

— Чего случилось? — услышал я голос знакомого водилы. — Плохо стало?

— Да, — глухо ответил я. — Ты как здесь оказался?

— Дык, решил помочь. Ты, как сумасшедший бежал, я за тобой, еле успел.

Он подошёл ближе и, заглянув в мертвенное лицо Миланы, и радостно протянул: — Ух, ты, артистка, известная. А ты как понял, что ей плохо? Ты её знаешь? Да? Она позвонила тебе?

— Неважно.

— Смотри-ка, ты прям экстрасенс, как Кастильский. Он тоже ясновидящий. Все про всех знает, предупреждает. Молодец. Да-а-а, — протянул он, оглядывая номер. — Неплохо эти артисты живут. Шикарно, а мы тут корячимся-корячимся, а шиш имеем…

— Слушай, помоги, пожалуйста, — я не выдержал его трескотни. — Встреть скорую, чтобы они сразу сюда пришли.

Водила кивнул и мгновенно исчез. Через десять минут я услышал топот ног, в номер ворвались трое в белых халатах с носилками. Один из них, высокий пожилой мужчина, оказавшись около Миланы, пощупал ей пульс, и, нахмурившись, покачал головой.

Её положили на носилки, прикрепили к руке капельницу.

Я сидел, сгорбившись на диване, не в силах задать простой вопрос, ответ на который так хотелось услышать. Заставил себя встать, подошёл к носилкам, вглядываясь в бледное лицо Миланы.

— Все-все, несите аккуратно, — сказал врач.

Я остался в центре номера, оглянулся на брошенный плед бежевого цвета с кровавыми разводами, выбитую дверь.

— Вот он! — услышал я сердитый возглас.

На пороге стояла немолодая женщина в форменной одежде с бейджиком и двое ментов.

— Вы что, молодой человек, себе позволяете?! — визгливо вскрикнула она. — Врываетесь, разносите номер на куски! Боже мой, что это?! — она схватилась одной рукой за сердце, а другой подняла за краешек окровавленный плед.

Когда мент надел мне наручники, охватило лишь равнодушие. Я не сказал ни слова в своё оправдание, да разве кто-нибудь поверил бы мне? Это не имело ни малейшего значения. Я медленно умирал вместе с Миланой.

Глава 13. Из огня да в полымя

Загремели ключи в замке, тяжёлая дверь медленно отъехала в сторону. На пороге стояли два хмурых конвоира — тощий и длинный, как оглобля, и другой, рослый битюг с багровой квадратной физиономией.

— Верстовский, выходи! — услышал я гулкий окрик одного из них.

Я с трудом поднялся с заплёванного пола. Мы прошли длинными коридорами, выкрашенными ядовитой зелёной краской, сильно вонявшей. Распахнулась дверь и я остолбенел, подкосились ноги от пронзившего, словно электроразряд, страха. Посредине широкого двора возвышался высокий деревянный помост с виселицами на разной высоте, на которых уже покачивалась пара трупов. Я нервно обернулся к охранникам, заметив на их лицах странное, презрительное выражение.

— Иди-иди, — грубо подтолкнув меня в спину, сказал мент, тощий и длинный, как оглобля.

Почему они в чёрной форме? Промелькнула мысль. И что это за автоматы у них в руках? Инсценировка? Попугать решили? Но отвратительный запах, исходивший от разлагавшихся тел, свидетельствовал об обратном. Конвоиры втащили меня на помост, я начал упираться, рваться из рук палачей, ощущая абсолютную безнадёжность моего положения.

— Это произвол! — мой голос жалобно разносился по пустому двору, не достигая даже высокого, бетонного забора. — Вы не имеете права! Без суда!

Это невозможно, немыслимо! Я ощутил шершавую петлю на шее, стиснувшей горло. Ноги перестали чувствовать опору, я рухнул в пустоту и… проснулся. В темноте попытался разглядеть то место, где находился. Тускло светила лампочка в коридоре, освещая таких же несчастных пленников. Один из них, с курносым, будто вдавленным в плоское лицо носом, радостно улыбнулся, присел рядом и сказал, шепелявя:

— Колян меня зовут. Смирнов. А тебя как?

— Олег Верстовский, — ответил я тихо, стараясь взять себя в руки.

— Слушай, у тебя паспорт есть с собой?

Я удивлённо взглянул на него, пошарил в пиджаке.

— Есть.

— Скажи ментам, что ты меня знаешь. Ну что я — твой кореш, — его горячий шёпот ожёг мне ухо. — Понимаешь, застрял я здесь. Взяли меня за драку, а я как на грех — без документов.

— Ну и что? Позвони знакомым, друзьям, родственникам. Какие проблемы?

— Да, я тут к одной бабе приехал, понимаешь, да не доехал. Она не будет меня вытаскивать отсюда.

— А чего ты так боишься? — удивился я.

Он напрягся, судорожно обернулся по сторонам, словно опасаясь, что нас подслушивают, и почти неслышно объяснил:

— Слухи ходят, что менты всех бесхозных людишек пристраивают куда надо. Понимаешь? В расход.

— Это как? — не понял я.

— Ну как тебе объяснить. Сгоняют людей, и пускают их на развлечение богатым господам.

Я решил, что у парня явно не все дома, и сделал попытку отодвинуться подальше.

— Ты не думай, я с ума не сошёл, — он помрачнел. — С такими, как я, здесь не церемонятся.

— Колян, а почему ты решил, что со мной церемониться будут? Ты же не знаешь, за что меня замели. Может быть, я кого убил, а ты хочешь моим подельником, что ли выступить?

— Да ладно, ты не такой. Кого ты мог убить? У тебя лицо такое, похож на умного. Если бы убил, то не попался бы, — глубокомысленно заметил он.

Я усмехнулся — логика железная. Умные попадаться не должны.

— Ладно, Колян, постараюсь. Расскажи-ка поподробнее об этих слухах. Ну, то, что людей в расход пускают. Откуда это стало известно?

— Только ты мусорам не говори! — взвился Колян. — Они все в доле состоят. Это я тебе точно говорю. Тут, понимаешь, кино снимают. Только не кино это никакое. А все по-настоящему. Люди исчезают. Раз и нету.

— Брехня. Я в этом кино снимаюсь. Никто там не исчезает. Ну, убили одного актёра, так полиция убийцу ищет. А раздули… Из мухи слона сделали.

— Это не то кино! — раздражённо воскликнул парень. — Я знаю, Верхоланцев новый фильм снимает в Дальноморске. Но это другое! Это сюда никакого отношения не имеет.

Я нахмурился, вспомнив про реалити-шоу, и хотел расспросить парня подробно, но услышал, как открывается дверь.

— Ты, у стены, — ткнув в меня пальцем, пробурчал мент. — Пошли.

Я вышел в коридор, испытав приступ сильнейшего дежавю, засосало под ложечкой, ноги стали ватными. В тесном кабинете без окон сидел майор, плотный, широкоплечий битюг с коротко подстриженными волосами и густыми усами.

— Так, как ваше имя? — спросил следователь. — Где проживаете?

Я попытался разглядеть лицо мучителя получше: голос показался знакомым. Но в глаза бил ослепляющий свет от настольной лампы.

— Олег Янович Верстовский, — я вытащил паспорт и бросил на стол. — Живу на Озёрной, пять.

— Ясно. Ну и почему вы ворвались в гостиницу, выломали дверь в номер? Можете объяснить?

— Пришёл к моей знакомой, она не отвечала на звонки.

— А вам не пришло в голову, что ваша знакомая может не отвечать, потому что в два часа ночи спит? — ехидно, но весьма логично, прокомментировал мент.

— Мы поссорились, я хотел попросить прощения. Боялся, с ней что-то случилось.

— Ага, а почему же вы не знали номер, в котором проживает ваша знакомая, между прочим, народная артиста России? Вы угрожали администратору пистолетом, хотели выяснить, где живёт госпожа Рябинина. Хорошо же вы её знаете.

— Я снимаюсь вместе с Миланой, но живу в частном доме, у своих знакомых. Поэтому номера не знал! — раздражённо прорычал я, хорошо понимая, что мой поступок выглядит совершенно по-идиотски.

— А может быть, дело обстояло вовсе не так, — ядовито изрёк майор, откидываясь на спинку стула. — Вы — фанат Рябининой, узнали, что она снимается в Дальноморске, приехали сюда, нашли номер, чтобы выказать свои чувства. Она вас отвергла, вы решили её убить.

Я тяжело вздохнул, ощутив комок в горле. Менты другое убийство на меня хотят навесить. А я даже не знаю, сумела ли Милана выжить! Но если нет… То какое это сейчас имеет значение? Я потёр лицо руками, от серьёзного недосыпания, беспокойства за Милану, сводящего с ума, режущего, слепящего света жутко трещала башка.

— Я не убивал Милану, она вскрыла себе вены, лежала в ванне. Я вытащил её и вызвал скорую. Я действительно снимаюсь вместе с ней. Вы меня уже допрашивали по делу Северцева. Это я его труп нашёл в гроте.

— Хватит врать, Верстовский! — заорал майор, кидая с грохотом на стол огромный том, заставив меня подскочить на месте. — Отпираться бессмысленно! Ты сначала убил актёра Григория Северцева, а потом Милану Рябинину. Из ревности! И светит тебе двадцать пять лет, не меньше!

Ну вот, уже серийного маньяка из меня сделали. Сейчас начнут бить, я все подпишу. И тут вздрогнул от резкой телефонной трели. Раздражённо схватив трубку, майор буркнул:

— Майор Дмитриенко слушает. Так. Так. Да, он у нас. Я понимаю. Конечно, — с каждым сказанным словом голос звучал всё более подобострастно, в конце стал омерзительно елейным.

Он положил трубку, пожевал кончик уса и холодно изрёк:

— Подпишите протокол, сейчас за вами приедут.

Через полчаса я вышел из здания управления и остановился на крыльце. Солнечный свет резанул воспалённые глаза, жаркий полуденный воздух обжёг лёгкие. И только через мгновение я увидел чёрную Ауди. Вылез Лифшиц и помахал мне рукой.

Когда я плюхнулся рядом с ним, спокойно поинтересовался:

— Я уволен?

— С какой стати? — искреннее удивился он.

— Ну, дверь выбил в номере, администратору угрожал.

Лифшиц расхохотался.

— Если из-за каждой выбитой двери актёра с роли снимать, тогда работать совсем некому будет. Поехали, тебя на съёмках ждут. Сцену ограбления банка снимать будем.

— Какую сцену ограбления? — изумился я. — У меня в сценарии ничего не было!

— Семён дописать успел.

— Послушай, Юра, — как можно спокойнее произнёс я, раздельно произнося каждое слово. — Если через неделю я не вернусь в Москву, меня уволят из журнала, где я работаю десять лет. Мы договаривались всего на пару съёмочных дней, а я торчу здесь две недели.

— Ну и что? — хмыкнул Лифшиц. — Ну, уволят. Зато, когда наша картина выйдет, ты станешь знаменитым. Нарасхват будешь. Мы уже показали отснятый материал фокус-группам. Люди от тебя в восторге. А это для твоих отношений с Миланой важнее. Что лучше — быть малоизвестным репортёром или популярным артистом?

— Не знаю, зачем я вам так понадобился, — устало бросил я. — Но, первое — популярным я не стану — это точно, сказки мне не рассказывай. Второе — я поссорился с Миланой. Между нами, можно сказать, все кончено. Она пыталась покончить с собой из-за меня. Она не простит. Никогда.

— Глупости. Сделала она это не из-за тебя. Ну, может это последней каплей стало. Но она в последнее время и так на нервах вся. Тяжело ей, Олег, понимаешь. Во-первых, чувствует, что стареет. Ты же знаешь, какая она красавица была раньше! Сколько поклонников! В окна лезли, прохода не давали!

— Лифшиц, заткнись, она и сейчас красавица!

Он хитро прищурился.

— Ну да. Молчу-молчу, — притворившись, что испугался, изрёк Лифшиц. — Но, во-вторых, после смерти Гришки, она вся извелась. Вот поэтому.

— А как вы узнали, что я в ментовке?

— Выходим мы с Верхоланцевым из гостиницы, бросается к нам местный житель и кричит: «ваша артистка в больнице, а мой приятель, который спасти её хотел, в ментовке, арестован!» Ну, Верхоланцев сразу к телефону кинулся, узнал про Милану, потом позвонил ментам, вытащил пачку денег и говорит: «Езжай к фараонам, выкупай нашего горе-спасителя». Он мужик хороший, — добавил задумчиво Лифшиц. — Так, иногда, кажется, что придирается по пустякам. А вообще добрый. Всем помочь норовит. Знаешь, когда у меня мать заболела, нужны были деньги на операцию. Огромные. Куда я со своей зарплатой второго. Он мне сам позвонил и говорит: «Юра, ты почему ко мне не обратился? Я же знаю, что у тебя мать болеет. Возьми деньги на операцию». Помогает всем, кто бы ни обратился, даже незнакомым. Потом иногда жалеет, конечно, что очередному говнюку пошёл навстречу. Но все равно, никому не отказывает. Отличный мужик. О душе думает.

— Интересно, где же он ночью находился? — рассуждая вслух, сказал я. — Почему Милана одна осталась?

— Ну, Олег, дела у него. Что ж тут поделаешь, — ответил немного смущённо Лифшиц.

— Ночью?! Дела?

— Черт, ну в карты он перекидывается иногда. То, да сё. Чего ты не понимаешь.

— Юра, отвези меня к Милане в больницу, я хочу прощения у неё попросить. Пожалуйста, — почти умоляюще сказал я.

— Олег, некогда. Там камеры заряжены, свет, массовка. Только тебя ждут!

— Не могу я в таком состоянии ехать! Как ты не понимаешь?! Я хочу узнать, что с ней и как!

— Да все в порядке. Врачи сказали, что крови она не очень много потеряла. Ты вовремя подоспел. Ну, состояние, конечно, немного не то. Но выкарабкается.

— Юра! Вези меня в больницу, — я схватил его за грудки и прижал к сидению. — Или я не знаю, что сделаю.

— Ну, ладно-ладно. Отелло рассвирепело, — он аккуратно отвёл мои руки. — Надо было сразу тебя туда отвезти, чтобы ты угомонился.

Я попросил Лифшица остановиться около супермаркета, купил подарок, но забравшись обратно в машину, обречённо подумал, что Милана не простит меня. Даже, если сделает вид, что простила, все равно прежних отношений между нами не будет.

Машина, подпрыгивая на ухабах, пронеслась по улицам городка. Я ушёл в себя, старался подобрать слова, настроиться на разговор. Но перед мысленным взором, как немой укор, стояло бледное лицо Миланы с закрытыми глазами, и в ушах эхом отдавались слова, который сказал призрак Северцева: «ты не смог ничего сделать».

— Эй, проснись, приехали, — потряс меня за плечо Лифшиц. — Пошли. Врачей надо уговорить, чтобы тебя пустили. А то, знаешь, они зорко следят, чтобы поклонники не лезли.

Я поплёлся за ним, проходя мимо зерк