Между львом и лилией (fb2)

- Между львом и лилией (а.с. Самум-1) 965 Кб, 278с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Максим Дынин

Настройки текста:



Road Warrior Самум: Между львом и лилией

Пролог

Где-то в горах Ингушетии. Весна 2018 года.

Капитан 3-го ранга ССО Хасим Хасханов, позывной «Самум».

– Халидыч! – в палатку просунулось лицо Волги – тебя Мотоциклист вызывает.

Хасим нехотя оторвался от книги, которую читал, лежа на спальнике, подложив под голову тактический разгрузочный пояс вместо подушки, и посмотрел на своего пулеметчика.

– Что там?

– Не знаю. Наверно задача какая нарисовалась… Он с НШ в штабном домике сидит.

Хасим задумался. Читать он любил, а вот когда его отвлекали от этого занятия – не очень. Но Мотоциклист был известен крутостью нрава и лишний раз злить его не стоило. Да и засиделись они здесь… Точнее, залежались.

Группа «Студенческого СтройОтряда» занималась самым тяжелым делом в жизни каждого настоящего военного. А именно, отдыхала и наповал убивала время. В конце прошлого года их отряд был выведен из Сирии, где они полностью выполнили поставленные перед ними задачи, умудрившись при этом отправить в «Страну Вечной Охоты» одного уважаемого шейха, прибывшего проинспектировать местное крыло ИГИЛ, и захватить вместе с местным Мухабарратом двух полевых командиров. Командировка выдалась тяжелой, отряд привез нескольких раненых, в том числе пару тяжелых. После реабилитации в одном из крымских санаториев и небольшого месячного отпуска группа была отправлена на «отдых» в Ингушетию.

Командировка эта особого восторга не вызвала, поскольку на Кавказе давно и плотно сидело ФСБ, и к армии там относились по принципу: «принеси, подай, иди нахрен, не мешай». В лучшем случае, инфа давалась левая и устаревшая. В худшем же случае – подобно москвичу-лимитчику, у которого приезжий спросил дорогу на Красную площадь – указывалось прямо противоположное направление. Причем, беспокоясь за здоровье и сохранность жизни военнослужащих, «фэйсы» отправляли их как можно дальше от истинного места обнаружения НВФ, а, переживая за физическую подготовленность, старались проложить маршрут как можно протяженнее и сложнее. Вот и наматывали товарищи офицеры десятки километров зеленой тайги на подошвы своих армейских ботинок.

Исключение составляли те редкие случаи, когда собственные опера умудрялись раскопать какую-то информацию. Тогда, с целью ее оперативной реализации, группы отправлялись в поиск либо «засаживать»[1], а «коллег» извещали о районе действия групп, попутно объясняя, что не успели, мол, предупредить, согласовать, известить, испросить разрешения и т. п. Пудрить мозги – это особый вид оперативного искусства, которому обучают, начиная с военных училищ и заканчивая академией ГШ, и опыт в котором армией накоплен веками.

Собственно, так на этот раз и произошло. Опера по своим каналам добыли инфу, охренели от ее масштаба, и наскоро проверили ее по другим источникам. Получив невнятное подтверждение, они подумали и доложили начальнику разведки отряда. Зам по разведке тоже немного подумал и доложил командиру. А тот долго думать не стал и приказал готовить группу для ее проверки. Ничего этого Хасим пока еще не знал. Он отложил книгу, сунул ноги в тактические ботинки и побрел к штабному зданию.

У штаба ему повстречался Рустам Жумашев, оперативный офицер закрепленный за их группой. С Руссо – такой позывной был у Рустама – они дружили. Он был выходцем из «окопного быдла»[2], по ранению списанный в оперативный состав. Кроме того, Рустам обладал весьма ценным качеством для оперативного – он ходил практически на все выходы со своими группами, и никогда не лез в решения командира, не мешая ему «рулить» подразделением. Они хлопнули ладонями, и Хас поинтересовался:

– Ну, что у нас плохого?

– Не знаю… – Рустам пожал плечами. – Вроде задача для вас есть.

– Опять поиск? Или что поинтереснее?

– Вроде засада.

– Ого, – Хас оживился. «Засада» говорила о том, что опера действительно что-то нарыли.

– А где именно?

– Не знаю. Мотоциклист сейчас все скажет. Меня самого только что вызвали.

Они подошли к входу в штабной домик. Хас постучал, приоткрыл дверь и просунул голову.

– Прошу добро, товарищ командир?

– А, Хасханов! – полковник Мотовилин оторвался от карты, над которой он склонился с начальником штаба, подполковником Восьмеркиным, – заходи. Где Жумашев?

– Тут он, со мной.

– Давай, заходите быстрее.

Офицеры зашли и присели за стол, на которой была расстелена карта местности.

– Итак, товарищи офицеры, – Мотовилин взял в руки карандаш вместо указки. – По данным разведки в одно из сел должен пожаловать эмиссар Аль-Каиды на Северном Кавказе. Его позывной «Турок» – карандаш указал точку на карте километрах в ста двадцати от тактического значка, обозначавшего базу отряда. – По предварительным данным, цель его появления– передача денег местным главарям джамаатов на джихад, а также сбор флэшек с отчетами о проделанной работе. Появиться он должен ориентировочно через 3–4 дня. С ним будет человек десять сопровождения. Задача: выдвинуться группой в указанный район, забазироваться, пронаблюдаться. При появлении «Турка» – уничтожить его. Постараться собрать флэшки с отчетами, доставить сюда, на базу. Их уже будут наши опера крутить. Вопросы?

– Товарищ полковник, – поднял руку Рустам, – способ выдвижения группы?

– На ваше усмотрение. Постараемся всем обеспечить. Еще вопросы есть?

– Ориентировочный срок выполнения задачи?

– Рассчитывайте на три-четыре дня.

– Количество человек на встрече?

– Количество неизвестно, – Мотовилин начал потихоньку повышать голос. Видно было, что скудность полученной информации его тоже нервирует, – Сколько главарей, и сколько с ним будет людей – неизвестно. Но вряд ли много. Это не нейтралка в Сирии. Они на нашей земле, и большое количество народа привлечет к себе внимание. Так что вряд ли их будет много. Еще вопросы?

– У меня есть, – поднял руку Хасим. – С главарями-то что делать?

– По возможности уничтожить. Но главное – это «Турок». Уничтожите главарей и «Турка», или хотя бы одного «Турка» завалите – можешь готовить дырочку.

– Товарищ полковник, – Хасим был сама Серьезность, – что у вас за методы такие? Чуть что – так сразу готовь дырочку?

– Хасханов! – Мотовилин начал понемногу закипать, – ты что, шибко умный стал? Тебя с гор за солью спустили, а ты умудрился потеряться на бескрайних просторах Красной площади. А сейчас, когда ты, наконец, понял что Карл, Маркс, Фридрих, Энгельс, это не четыре человека, а всего два, а Слава ВДВ – вообще не человек, ты поумничать решил? Еще вопросы?!

– Связь?

– Возьмете центровой «Арахис»[3].

– Из «тяжелого»[4] что-нибудь берем?

– А оно тебе надо? Как ты его в горы с собой потащишь? Если что-то надо – то бери. Но понесешь по себе. Ещё вопросы есть?

Офицеры синхронно покачали головами.

– Сергей Витальевич, ты что-нибудь добавишь? – спросил Мотоциклист у своего начальнику штаба.

Тот посмотрел на офицеров и сказал.

– Спланируйте выезд на рекогносцировку. Лучше завтра с утра. Прокатитесь, посмотрите, что к чему. Завтра к вечеру у меня должен быть замысел и решение командира. Готовность группы к выдвижению – завтра вечер, тире, послезавтра утро. Времени на раскачку нет. Вопросы?

– Никак нет, – офицеры поднялись из-за стола, – Добро на выход?

– Добро.

Откланявшись, группник[5] с оперативным убыли в свое расположение.

Хасим расстался с Рустамом возле палатки оперативных. Зайдя в свое хозяйство, он увидел сидящего у входа в палатку и курившего Стаса Анопко.

– Апач, свистать всех наверх, – скомандовал он. – Сбор группы через четверть часа в кают-компании.

Потом зашел в палатку, взял карту, канцелярские принадлежности, блокнот и вышел к месту сбора. Кают-компанией называлось место, оборудованное возле палатки из подручного материала: досок, снарядных ящиков и ящиков из-под ПТУРов, которое представляло собой грубо сколоченные длинные стол и лавки. Место служило для «сиесты» группы, вечернего отдохновения, совещаний и т. д. Через пятнадцать минут он уже наблюдал перед собой своих парней, смотревших на него настороженно и с интересом.

– Товарищи офицеры! – начал он. – То, чего мы с вами так долго ждали, наконец, свершилось. Начальство вспомнило, что мы слишком долго отдыхаем. Короче: группе суточная готовность к выходу. Выдвигаемся на три-четыре дня с задачей распетушить залетного орла и его сопровождающих. Поскольку встречать его будут местные орлы, то по возможности отпетушить и их. Но залетного – обязательно. Завтра утром выезд на рекогносцировку. Еду я, Леня, – он посмотрел на своего «замка»[6] и Леня кивнул ему в ответ, – Север, и Мастер. С нами еще Руссо. Выезд завтра в 6:00. Вопросы?

Посыпались стандартные вопросы: в какой район выход, что брать, какой тип засады, и тому подобное. Хасим отвечал, понимая, что в принципе, завтрашняя рекогносцировка ничего не решит. Он уже прикидывал, с чем пойдет его группа, как, что с собой брать, и как примерно он будет выполнять эту задачу. Основной вопрос – брать с собой «тяжелое» или нет? С одной стороны, это хорошее подспорье, особенно когда точно не знаешь силы противника, и возможны всякие варианты. С другой – оно существенно замедлит группу, и снизит ее мобильность. Это Хас решил отложить до проведения рекогносцировки.

Закончив экспресс-совещание, он распустил группу и пошел готовить снаряжение к завтрашнему выезду. Ну, и отдохнуть по возможности. У палатки его отловил Леха Каширин, мичман из его группы, который на этой командировке был в составе отряда тяжелого вооружения, где он формально и числился. На лице Лехи было выражение вселенской тоски, и он напоминал собаку, которую хозяин в лютый мороз выгоняет на улицу. Хасим не удивился – сарафанное радио уже сработало.

Леха переминался с ноги на ногу, жалобно поскуливал, и его очень хотелось накормить и обогреть.

– Командир… Так че там?… Едем завтра куда или нет?

– МЫ, едем, Леха, – мягко сказал Хас. – А вот ВЫ пока никуда не едете.

– А че, ты «тяжелое» не берешь с собой?

– Пока еще не решил. Скорее всего, нет. Пойдем пешком, все придется тащить на себе. Куда нам еще «тяжелое»?

– Так это… командир… у нас там «тридцать четвертый»[7] находится на боевой апробации, можем взять с собой… Он же как раз в носимом варианте. Мы его с Магой и потараканили бы.

Для подкрепления собственных слов Леха постарался сделать лицо, как у актрисы Елены Воробей в известном монологе на тему «ну возьмите меня…».

Хас задумался. Откровенно говоря, «тяжелое» ему бы совсем не помешало. Очень много неизвестных в его уравнении. С другой стороны, ему не помешал бы и сам Леха. Леха начал свой путь разведчиком-срочником во Псковской бригаде спецназа в 1999 году. Там же остался на контракт, получил прапорщика, был замком, потом отучился на снайпера, причем дошел до инструктора. Кроме того, у него боевого опыта было на троих и бойцом он был отменным.

– Хорошо, – наконец произнес Хас. – Но «улитки»[8] потащите сами. Нам и так дохрена на себе переть.

Леха просиял, как человек, который внезапно узнал, что стал долларовым мультимиллионером, и на рысях умчался в свое расположение, готовить АГС и Магу к выходу.

Рекогносцировка особых данных не добавила. Мастер, старший снайперского расчета, прикинул дальности и возможные позиции, Хас, Рустам и Леня осмотрели район выполнения боевой задачи. Ясно было одно – успехом операции может стать только скрытность вывода группы в район. Местные жители, жившие, как завещал Владимир Семенович: «Послушай, Зин, не трогай шурина. Какой ни есть, а все ж родня», при обнаружении группы немедленно известили бы старейшин села. Это поставило бы под угрозу сам факт появления «Турка».

Поэтому выбора нет – придётся крайние 15–20 км до точки базирования пройти пешком. Причем, как минимум половину маршрута – по горам. И не порожняком, а с грузом и не малым. Хас печально вздохнул, представив, как заблеет его группа, узнав, что ей предстоит.

Понимая сложность ситуации, и посоветовавшись с Руссо и Удавом, Хас заложил на вывод группы в район двое суток. Этого было достаточно, чтобы группа в спокойном темпе прошла требуемое расстояние. К вечеру Хас «решился»[9] и утвердил замысел и решение у Руссо и Мотоциклиста.

Едва начало светать, группа была построена и готова к выходу. В виду того, что выводиться и базироваться предстояло в горно-лесистой местности, группа была одета в британский DPM, который наряду с немецким «флектарном» был одним из самых эффективных паттернов для леса; в патрульном рюкзаке у каждого лежал запасной боевой комплект в цвете мультикам.

Основной и запасной связисты группы качнули связь с Центром, проверили «Арахисы», группа включилась в канал и проверила портативные радиостанции. Связь исправно работала. На левом фланге группы стоял расчет тяжелого вооружения в лице командира, старшего мичмана Каширина, и его второго номера, лейтенанта Исаева. АГС-34 в походном положении лежал у их ног.

Рустам официально зачитал приказ на выполнение боевой задачи. Окончив, он посмотрел на Хасима. Тот, сделав шаг вперед, довел порядок выдвижения, расстояния между подгруппами, порядок действий при внезапном нападении, основную и запасную точки сбора, то есть все, что обычно доводится в подобных случаях. Закончил монолог он своей традиционной фразой:

– Джентльмены, каждый из вас знает, что ему делать. Давайте пойдем и немного поработаем…

Группа, по команде, разбилась на подгруппы и разошлась к своим транспортным средствам. Половина группа выдвигалась верхом на БТРе, половина – в КАМАЗе-бронекапсуле. Обеспечивала вывод еще одна группа их отряда на двух «Тиграх» и БТРе.

Проверив загрузку своих на технику, Хасим пошел к кабине КамАЗа. У самой кабины, уже открыв дверь, Хасим посмотрел в сторону гор, куда они выдвигались. Он увидел, рваные сгустки тумана, собирающиеся ближе к вершинам. Постоял, прислушиваясь к себе, потом качнул головой и полез в кабину. Включил станцию, проверил связь в колонне, и дал команду на выдвижение. Тонкая змея колонны начала движение навстречу своей судьбе…

* * *

Где-то в Ингушетии. Весна 2018 года.

Капитан-лейтенант Леонид Зинченков.

Леня сидел на броне, рядом с открытым люком командира машины, свесив в него длинные ноги. Сам командир бэтэра сидел между своим люком и люком мехвода, держась за пушку. Машина споро ехала по грунтовке, и ветер неслабо задувал в лицо. Выручали тактические очки-пыльники и бафф, натянутый на лицо под самые очки. В группе Леня был одним из ветеранов, как по возрасту, так и по опыту. Старше его были только Самум и Мастер. Да и то на годок всего. При росте в 187 см и весе 90 кг, Леня был достаточно проворным, а в борьбе – очень вязким, за что и получил свой позывной «Удав». До прихода в Студенческий СтройОтряд Леня сам был группником в Балтийском МРП. Но то другая группа и другой контингент: матросы-срочники. Потом их постепенно стали вытеснять контрактники, но все равно, это были матросы, со всеми отсюда вытекающими менталитетом и привычками.

С Хасимом он сработался сразу. Два моряка (Хасим пришел с Тихоокеанского МРП), одинаково любящие море, водолазную службу, жизнь, войну и женщин, не могли не сработаться. Даже то, что Леня учился в Калининградском военно-морском, а не в Ленинградском[10], не могло повлиять на это.

Сейчас Леня ехал на броне и молча думал о чем-то своем, не забывая посматривать вперед и по сторонам, и держа руки на «семьдесят четвертом» с примкнутым подствольником.

Наконец машины дошли до крайней точки своего маршрута. Дальше предстояло двигаться пешком. Леня дал команду спешиться, и спрыгнул с брони. Потом он подошел к люку десанта и доставал свой рюкзак из чрева бэтэра. К этому моменту вторая часть группы под руководством Хасима тоже спешилась и активно вытаскивала свое имущество из бронекапсулы.

Наконец, все вещи были извлечены и машины, утробно урча, развернулись для следования обратно, в ПВД. Парни пожали руки экипажам БТР, парням из группы, обеспечивающей их вывод (эта же группа будет сидеть дежурной в ПВД на случай, если они вдруг вкиснут, либо если возникнут иные нештатные ситуации), и построились по подгруппам. Колонна ушла, а Хасим еще раз довел порядок движения подгрупп, интервалы-дистанцию; группа качнула связь, и связист вышел на ОДСэ и сообщил в штаб отряда о начале второй фазы вывода.

Хас дал команду, группа навьючила на себя рюкзаки, проверила оружие и построилась в походный порядок. Леня вывел свой головняк вперед, занял место в боевом порядке подгруппы и хлопнул впереди стоящего офицера, давая команду на выдвижение. Группа начала втягиваться в зеленку…

* * *

Где-то в предгорьях Ингушетии. Весна 2018 года.

Старший лейтенант Наиль Хурамшин, позывной «Салават».

Наиль в группе был инженером, да еще и в головняке[11], поэтому занимал первое место в боевом порядке подгруппы. Ходить в головняке – почетная и скорбная обязанность. Может быть, кто-то задумывался когда-нибудь, почему головняк водит, как правило, сам замок? Парням, которые ходят в головняке, выпадает честь первыми обнаружить врага, принять бой и, если не повезет, встретить свою смерть. Потому замок и водит головняк. Его полномочий, опыта и мастерства хватает для того, чтобы быстро сориентироваться, правильно оценить обстановку, и принять верное решение: вступать в бой или пропустить противника, подтягивать к себе группу или, наоборот, упереться и дать группе отойти. Головняк действует в достаточно большом отрыве от остальной группы. Головняк первым заходит на местность и досматривает ее, они торят проход в минном поле. Они первыми обнаруживают либо попадают в засаду. Потому и ходят в головняке матерые рэксы[12], которые не боятся ни черта, ни Бога. Наиль не мог похвастаться особым боевым опытом, но было в нем что-то такое, что подкупило Леню, и он взял Салавата к себе в подгруппу. Хасим не возражал.

Когда замок дал команду на выдвижение, Наиль проверил висящий спереди на разгрузке джипер[13], тронулся вперед и набрал привычный темп, цепко осматривая местность впереди себя и с боков, на предмет обнаружения растяжек и признаков минирования.

Группа медленно ползла по зеленке, периодически останавливаясь и слушая лес. Поскольку все были навьючены, темп движения был практически черепаший. Наиль, в чьи обязанности также водило выбирать и траекторию движения группы в рамках маршрута, ненадолго замирал, осматривая местность перед собой и прикидывая возможны векторы движения, с учетом того, что в группе были пулеметчики, которые были гораздо габаритнее своих товарищей и не через все кусты могли продраться, а также с учетом АГС, который нес на себе расчет тяжелого вооружения, идущий в ядре.

Остановившись в очередной раз, Наиль заметил, что они практически подошли к началу тумана. Издали он казался гораздо разреженнее, но вблизи напоминал дымчатую стенку. Наиль остановился, сделав рукой условный жест, и давая команду на остановку всей группы. После обернулся, нашел глазами Удава, и знаками показал ему, что они входят в туман. Удав также знаками передал информацию далее по цепочке. Когда инфа дошла до Хасима, тот передал по подгруппам, чтобы сократили дистанцию и усилили бдительность, и дал команду следовать дальше. В группе сразу же все подтянулись друг к другу и начали движение…

* * *

Туман. Время и место неизвестно.

Капитан-лейтенант Леонид Зинченков. Позывной «Удав».

Группа уже довольно долго ползла в этом странном тумане. Леня в очередной раз посмотрел на джипер, но показания его не менялись – на экране было видно, что группа находится на верном треке, но при этом стрелка, показывающая владельца прибора, стояла на месте. Поневоле в голову закрадывалась мысль, что джипер залип.

Внезапно сзади по цепочке пришла команда: «Стой! Наблюдать!», а секундой позже: «Занять круговую оборону!». Группа моментально сыпанула вправо-влево по подгруппам, каждый из специалистов нашел себе укрытие и, держа оружие наизготовку, начал «держать» и наблюдать свой сектор. Не было ни паники, ни удивления. Все давно привыкли, что Самум, полагавшийся на свою чуйку, иногда давал неожиданные, порой странные команды. Но Хасим был не только умелым, но и фартовым группником, и группа ему верила. Раз дал команду – значит что-то почувствовал. А что и как – война план покажет. Все знали, что в бою в Хасиме просыпался Зверь. И этот Зверь обладал редким чутьем, хитростью, а в бою – яростью. Хасим не раз вытаскивал группу из самых разных передряг, и потому все относились к таким моментам с понимаем. Потянулись минуты ожидания…

Минут через пятнадцать от ядра пришла команда: «Продолжить движение, смотреть в оба». Леня сжал пальцами плечо Салавата и кивком головы и жестом показал ему, что необходимо двигаться дальше. Через какое-то время уже и Лене стало казаться, что они не одни в этом тумане. Мелькали какие-то тени, слышались странные звуки.

Немного поколебавшись, он дал команду остановиться и занять круговую оборону. Команда ушла по цепочке, группа опять привычно рассыпалась по секторам. Своей подгруппе Удав жестами показал: «наблюдать и слушать». Через какое-то время ему показалось, что он слышит сдавленный стон. Звук исходил от кого-то, находящегося примерно на два часа от вектора движения группы и метрах в десяти-пятнадцати. Хотя в таком тумане вряд ли можно верно определить расстояние… Леня еще немного послушал лес и вопросительно посмотрел на Наиля. Тот чуть заметно кивнул и вытянул руку, примерно в том же направлении, откуда Лене послышался стон. Затем жестом показал: «Человек. Один. Предположительно противник. 10 м». Поколебавшись, Наиль выкинул на пальцах: «20 м». Леня тут же передал в ядро: «Обнаружил цель. На два часа по ходу движения группы. Дистанция 10–20 м. Прошу добро на досмотр».

Из ядра пришел ответ: «Добро на досмотр. Группе занять круговую оборону». Леня тут же развернул свою подгруппу полумесяцем и она, разбившись на пары, уступом начала медленное движение вперед, по дуге огибая предполагаемое место обнаружения цели, чтобы оказаться от него сзади-сбоку.

Вдруг Салават резко остановился, и тут же подал команду на остановку подгруппы, а затем вытянул руку. Туман, который в этом месте был разрежен, и напоминал больше решето с прожилками, позволял разглядеть лежащее на земле тело. Причем, оно было неподвижно. Похоже, что человек был или мертв, или без сознания. Леня понаблюдал еще несколько минут, но тело не двигалось.

Дав команду второй паре прикрывать, Леня показал Салавату: «Вперед»» и они, крадучись, начали по полшажку подходить к телу, держа его на мушке автоматов.

Подойдя практически вплотную, они увидели, что это рослый и атлетически сложенный мужчина лет сорока или чуть поболее того. Судя по лицу, он был европейцем. Светлые волосы были перемазаны кровью, а на лбу была видна здоровенная ссадина. Небольшая светлая бородка мужчины была слегка опалена. Видимо, он имел дело с открытым огнем – к примеру, недавно сидел у костра. Лежащий был странно одет – в куртку из тонкой выделанной кожи, такие же брюки, и мягкие башмаки, напоминающие индейские мокасины. Левый бок куртки был окровавлен. Кровь была свежая, похоже, что человека убили или ранили совсем недавно.

На куртке видно было входное отверстие, но человек лежал на спине, и выходное отверстие, если оно и было, заметить не удалось. Правая рука мужчины неестественно вывернута, и похоже, что она сломана в запястье.

Аккуратно опустившись на корточки, Леня снял перчатку и приложил пальцы к сонной артерии лежащего. Пульс едва заметно и слабо пробивался. Показав Салавату, что человек дышит, Леня натянул перчатку и легкими аккуратными движениями начал медленно прощупывать грунт под человеком на предмет «сюрприза» в виде эфки «на разгруз». Прощупав с каждой стороны и убедившись том, что человек не заминирован, Удав дал команду подтянуться второй паре. Та подошла и заняла оборону по секторам, давая время Удаву подумать и принять решение…

Леня колебался, брать ли человека и нести его к группе или подтягивать группу сюда. Или вообще нарушить радиомолчание и запросить по рации Самума, чтобы он принял решение. В конце концов, он решился выйти по радиостанции, все-таки ситуация была неординарная. Леня поднес гарнитуру ко рту и надавил на тангенту радиостанции.

– Самум – Удаву!

– Самум – да!

– Обнаружил человека. Гражданский, оружия нет. «Трехсотый». Повторяю: гражданский – «трехсотый». Тяжелый. Мои действия?

Наступила пауза. Потом рация отозвалась голосом Хасима.

– Удав – Самуму!

– Удав – да!

– Раненый транспортабелен?

– Да.

– Забирайте его и оттягивайтесь к нам.

Леня жестом показал Ромео, старшему второй пары, чтобы они взяли раненого. По команде Ромео, его второй номер, Динго, скинул рюкзак и отнайтовал от него плащ-палатку. Когда Салават дотронулся до мужчины, тот с трудом разлепил глаза и посмотрел на обступивших его бойцов.

– Господи, – пробормотал он запекшимися губами, – неужто русские? Откуда вы здесь взялись?

И снова потерял сознание. Раненного уложили на плащ-палатку, Салават и Ромео взялись за ее концы и двинулись в направлении основной группы. Леня и Динго, который был пулеметчиком в его подгруппе шли сзади, прикрывая отход. Головняк начал оттягиваться к ядру…

* * *

Туман. Неизвестно где и когда.

Капитан 3-го ранга Хасим Хасханов. Позывной «Самум».

Если честно, то вся эта экспедиция не понравилась Хасу с самого начала. Вся его чуйка вопила о том, что что-то обязательно пойдет не так. Точнее, все пойдет не так. А своей чуйке Хасим привык доверять. Волк, живший в нем просыпался именно в минуты опасности, и тогда Хасим сам начинал напоминать волка, такой же настороженный, с такими же глазами и оскалом. Хасим не помнил уже, когда именно он почувствовал в себе Зверя, когда научился слышать его и доверять ему. Его сестренка, Мадина, гораздо лучше разбиралась в таких вещах. Мать их была сибирячкой, в которой причудливо смешались казачьи, местные татарские корни, и Бог знает еще какие. Возможно в числе его предков были сибирские шаманы, которые умели общаться с духами стихий и животных. Видимо, от матери им это передалось, Мадишке – больше, Хасу – меньше.

Когда от головняка пришла инфа, что они заходят в туман, Хасим на мгновение испытал сильное желание остановить группу и поискать кружной путь. Но… «Коней на переправе не меняют». И Хас скомандовал: «Вперед!». Уже в тумане, он почувствовал, даже не на физическом, а на каком-то ином, подсознательном уровне, что они здесь не одни. Он не мог сказать однозначно, кто это – друзья или враги, но то, что они уже были не одни – это был факт. Все естество его кричало об этом, и не привыкший противиться ему Хас скомандовал: «Стой! Наблюдать!», а секундой позже, уже не колеблясь: «Занять круговую оборону!»

Группа привычно рассредоточилась по секторам и стала наблюдать и слушать лес. А Хас стал слушать себя. Наконец, придя к консенсусу со своим Волком, что все вокруг очень странно, но безопасно, он дал команду следовать дальше.

Однако через некоторое время аналогичная команда пришла от головняка. Значит не зря Волк тихонько рычал внутри него. Леня тоже что-то такое увидел или почувствовал. Вскоре группа опять тронулась в путь, а спустя минут десять время от Удава прошла информация, что они обнаружили «трехсотого». Причем, Леня сообщил это по радиостанции. Значит, ситуация действительно была очень странная, если Удав решился выйти в эфир.

Группа уже давно давно ходила вместе, и слажена была так, что все уже давно понимали друг друга невербально. Хасим дал команду оттянуться головняка вместе с раненым к основной группе, и подозвал к себе Дарта, группного медика. Тот выслушал Хасима, отстегнул от своего рюкзака плащ-палатку и стал спокойно и деловито готовиться к оказанию первой медицинской помощи.

Наконец появился головняк, тащивший на плащ-палатке чье-то тело. Замыкал процессию Удав с Динго. Дарт показал, куда положить раненного, затем достав из рюкзака ПНВ и включившись в него, приступил к осмотру, пальпируя тело руками в хирургических перчатках. Проведя осмотр, он посмотрел на Хасима. Тот склонился к нему и Дарт чуть слышно прошептал: «Сквозное. Мягкие ткани на вылет. Жить будет, но рана тяжелая».

Делать было нечего. Хасим отдал команду группе на базирование, а Дарт стал деловито заниматься раной. Он достал гемостоп[14], засыпал оба отверстия, входное и выходное, и свел по очереди края каждой раны, заклеивая их. Затем подвел медицинский пластырь на каждую рану, проклеил его по краям медицинским скотчем и начал готовить руку больного к постановке Системы. Достал пластиковую бутылку с раствором, похимичил с ней и не глядя, протянул за спину. Стоявший сзади специалист, подхватил ее и ловко принайтовал к ближайшему кусту, обеспечивая ток раствора. Дарт уже к этому времени ввел катетер и закрепил пластиковый провод скотчем на руке незнакомца. Хасим повернулся к стоящему рядом Рустаму и, кивая на раненого, тихонько спросил его:

– Ну, что думаешь обо всем об этом?

Рустам, который, как и Хасим, был немногословен, только пожал плечами. Действительно, выглядел раненый достаточно экзотично. Вся его одежда словно говорила о том, что он совсем недавно стоял на съемочной площадке какого-нибудь вестерна. Или это был шальной реконструктор, которого черти занесли в горы Ингушетии. Хасим знавал подобных любителей экстрима, только свои реконструкции они обычно устраивали среди карельских скал, или где-нибудь на Урале.

Хасим, и Рустам присмотрелись внимательно к одежде раненого. Она была сшита из хорошо выделанной оленьей кожи. На поясе у него висел нож в ножнах, сшитый из лосиной шкуры, и украшенных бисером. Клинок чем-то напоминавшим финский пууко, рукоятка его сделана была из березового капа. Мужчина был светловолос, но это еще ничего не означало – на Равнинном Кавказе можно было легко найти природных блондинов с голубыми глазами. Хасим знал, как минимум, три тейпа своих соплеменников, где преобладал именно такой генотип.

Ладно, утро вечера мудрёнее. Надо отдыхать, нагонять же придется завтра. Хасим дал Лене команду распределить «фишку»[15] и скомандовал группе:

– Отдыхать, – а потом, повернувшись к Рустаму, добавил тихонько, чтобы услышал только он, – И думать.

Группа мгновенно достала и расстелила спальники, кто-то уже кипятил себе чай или кофе в джетбойле[16], а кто-то уже забылся рваным чутким сном разведчика…

Бобровые войны

Все началось с бобров. Точнее, со шкурок этих забавных и трудолюбивых зверюшек, которые были всегда в большой цене. Одним словом, шкурная вышла история…

В Средние века шкурки пушных зверей называли мягким золотом. Действительно, шубу или шапку из соболя или бобра мог купить лишь обеспеченный человек, имеющий к тому достаточно высокий статус. Одежду из горностая или куницы могли носить высшие сословия, из лисицы или выдры – представители среднего класса. Простонародье довольствовалось заячьими шкурками.

Со временем стоимость мехов выросла, так как в Европе пушные звери к XVI–XVII векам были практически все истреблены. Лишь в далекой Сибири еще водились соболя и лисы, да в недавно открытом Новом Свете в лесистой Северной Америке в бесчисленных озерах и реках строили свои плотины сотни тысяч бобров.

Где-то в начале XVII века племена индейцев-алгонкинов изгнали из бассейна реки Святого Лаврентия ирокезов и начали расширять свои владения. Ирокезы откочевали на юг и запад и расположились в районе Аппалачей. Война между этими племенами была вызвана, помимо всего прочего, соперничеством из-за охотничьих территорий.

Когда же к берегам Нового Света причалили корабли англичан и французов, индейцы в числе прочих товаров для обмена, предложили бобровые шкурки. Европейцы мгновенно оценили выгодность подобного товарообмена – выменянные за бесценок меха можно было продать в Старом Свете с большой выгодой. Началась настоящая «бобровая лихорадка».

Ирокезы, которые первыми поняли всю выгоду торговли мехами, стали требовать за них не только «огненную воду», но и ружья и железные ножи с топорами, которые позднее станут известны всему миру, как томагавки. Ирокезы рассуждали здраво – с помощью огнестрельного оружия можно покорить другие индейские племена. К середине XVII века ирокезы почти полностью истребили бобров на своих землях и стали нападать на соседей.

Французские поселенцы, которые и сами были не прочь поохотиться на бобров, начали вторгаться на земли ирокезов, и строить там свои укрепленные торговые фактории. В бескрайних канадских лесах и на берегах Великих озер они столкнулись с индейцами, которые не испытывали большого желания уступать пришельцам свои охотничьи угодья. Сначала французы попробовали договориться с конкурентами. Но потом они решили, что выгоднее будет вооружить враждебные им индейские племена и натравить их на ирокезов.

Вскоре между индейскими племенами охватила большую часть северо-востока Америки. Гуроны и могикане, которых поддерживали французы, совершали военные походы на ирокезов. А те, в отместку, совершали набеги на соседей и на французские поселения. Кончилось все тем, что Франция была вынуждена отправить в Северную Америку армейские части.

Британцы, вековые соперники французов, в свою очередь, стали помогать ирокезам. Но в Канаде позиции Британии были еще слабы, и ирокезы потерпели поражение. Французы и их индейские союзники к концу XVII века заставили ирокезов пойти на мир с европейцами. В 1701 году в Монреале был заключен договор, по которому ирокезы не могли воевать против Франции, а добыча пушнины переходила под ее контроль.

19 июня 1754 года отряд английской колониальной милиции под командованием Джорджа Вашингтона вступили в перестрелку с французами. Будущему первому президенту США выпала честь начать Семилетнюю войну. Правда, основные боевые действия велись на территории Старого Света.

Как ни странно, но поводом для вооруженного противостояния между Британией и Францией стали все те же бобровые шкурки. Дело в том, что к тому времени цены на пушнину в Старом Свете резко пошли в гору. Городское население там росло одновременно с благосостоянием среднего европейского бюргера, и потому им требовалось больше мехов для повседневной одежды.

Но, к тому времени основную часть бобров на территории до Аппалачей уже успели истребить, а поэтому нужно было осваивать более удаленные земли, чтобы обеспечить растущий спрос. Для этого надо было не только контролировать прибрежные земли, но и держать фактории внутри страны. Наиболее перспективной для этого территорией была Канада. Формально она принадлежала Франции, но метрополия довольно прохладно относилась к своей заморской колонии, хотя там и проживало более 60 тысяч ее подданных.

В своей войне против Франции Британия могла опереться на силы ополчения, которые были сформированы в тринадцати ее североамериканских колониях. В ходе войны обе стороны традиционно активно использовали индейцев, а также европейских поселенцев, которые жили на пограничных территориях.

Бледнолицых, охотившихся на бобров и других пушных зверей, называли «трапперами» – от английского слова trap – «ловушка для бобров». Эти люди жили на землях, которые официально принадлежали Англии или Франции, а на самом деле фактически оставались бесконтрольными. Трапперы промышляли не только охотой, но и продажей скальпов, снятых с индейцев. Причем британское правительство платило не только за скальпы воинов, но так же за детские и женские скальпы.

Часто трапперы собирались в «бригады», состоящие из двух-трех десятков человек, и отправлялись дальний поход, осваивая еще неизвестные для европейцев земли. Далеко не все из них возвращались в свои фактории. Ведь и индейцы любили добывать скальпы бледнолицых. Да и природа в тех краях была суровая, и в диких лесах, полных хищными зверями могли выжить только опытные и храбрые люди. Трапперы очень ярко описаны Фенимором Купером в его романах о Зверобое и Чингачгуке.

Эти люди и стали основной ударной силой в войне Англии с Францией. Из них формировали колониальную милицию, и многие ее командиры впоследствии возглавили войска восставших жителей североамериканских колоний Британии, в конечном итоге добившись независимости. Вспомним того же Джорджа Вашингтона. Франция к тому времени была экономически ослаблена, и находилась на пороге революции. И потому не смогла оказать действенную помощь своим подданным в далекой Канаде.

После начала Семилетней войны, англичане отправили в свои заморские колонии восемь тысяч солдат, и провели мобилизацию среди жителей приграничной с Французской Канадой территорий. В ходе боевых действий, где вместе с европейцами яростно сражались с обеих сторон и индейские племена, англичане нанесли ряд чувствительных поражений французам. А когда в битве при Квебеке они окончательно разгромили французов, то по мирному договору 1763 года Британия присоединила к своим колониальным владениям и всю Канаду.

Вот тогда-то трапперы развернулись по полной. На север и запад сотнями уходили отряды охотников за бобрами. С индейцами они не церемонились, считая, что добывать скальпы краснокожих не менее выгодно, чем шкурки бобров. Если же трапперы встречали организованное сопротивление индейских племен, то тогда им на помощь приходили регулярные британские части. Трапперы истребляли одинаково активно и бобров и индейцев. А сам бобровый промысел стал еще более масштабным.

А еще через несколько лет капитаны и полковники из американской армии, которых британцы на свою голову обучили воевать против Франции, сами разбили «красных мундиров» и провозгласили создание независимых Соединенных Штатов Америки.

К XIX столетию владения нового государства – Соединенных Штатов Америки – раздвинулись до Скалистых гор. Оказалось, что там тоже водятся бобры, которых почти полностью уничтожили в Канаде. Молодое государство нуждалось в деньгах, и потому в Вашингтоне решили направить многочисленные экспедиции в горы за мехами.

Трапперы не всегда возвращались назад с добычей. Так, в 1817 году из 117 охотников, которые вышли в горы, только 21 вернулся живым. Но количество желающих разбогатеть не уменьшалось: до начала Калифорнийской золотой лихорадки в 1848 году добыча бобров была основным стимулом по освоению Колорадо и нескольких других штатов США. Эта же причина привела к войнам с местными индейцам, которые уже прекрасно знали – что несут им бледнолицые – просто убивали всех встретившихся им охотников за бобрами. Именно для защиты трапперов была построена система фортов, которые стали форпостами для продвижения новых поселенцев через горы и последующего заселения Калифорнии. А там трапперы столкнулись с русскими охотниками за бобрами – речными и морскими – представителями Российско-Американской компании…

* * *

12 июня 1755 года. Долина реки Сасквеханна.

Эбенезер Джейкоб Скрэнтон, скаут отряда генерала Эдуарда Брэддока.

– Значит так, парни. Попробуем отловить какого-нибудь индейца. Если их будет больше, то всех, кроме одного – прикончим. Один мне нужен живым.

– То есть как – прикончим? – вскипел молодой Джонни Оделл. – Господь их создал точно так же, как Он создал нас с вами. И мы не имеем права забирать жизнь даже у дикарей, если они ни в чем не виноваты, и не наши враги.

Я сделал знак, и мои ребята шустро скрутили слегка опешившего Оделла, засунули кляп ему в рот, и привязали его к серебристому стволу молодого бука. Я проверил путы – сделано качественно, распутаться он не сможет, но рубцов они не оставят, мои ребята знают свое дело. А потом, даже если Оделл пожалуется Брэддоку, ну и что с того? В этих местах других скаутов он не найдет, а посылать за новыми у него времени нет.

Я придвинулся к молодому хирургу и внимательно посмотрел на него. Через пару минут, тот отвел глаза.

– Слушай, ты, молокосос, – сказал я тихо, но стараясь, чтобы мой голос был как можно более убедительным. – Я же тебе говорил, что все мои распоряжения – закон. Так что у тебя будет время подумать. Вильсон, Грант, Джексон, Хейз, остаетесь здесь. Можете развязать этого – я показал на Оделла – часа через два, но только если он пообещает себя хорошо вести и больше не перечить старшим. Остальные – за мной!

Мы находились в лесу, который рос на холме над рекой Сасквеханна, в предгорьях Голубого Хребта Аппалачей, на земле, принадлежавшей Мэриленду, хотя на нее претендуют и французы, и Пенсильвания, и Виргиния, и даже Коннектикут. Именно эта неопределенность и явилась причиной того, что тут практически нет белых людей, разве что трапперы и скупщики шкурок у индейского населения. Ну это пока.

Два года назад, до Виргинии дошла весть, что в землях за Голубым Хребтом появились французы, которые начали строить форт у слияния рек Аллегени и Мононгахелы. Эту землю своей считали и Виргиния, и Мэриленд, и Пенсильвания. Но именно Палата Бюргеров Виргинии – так именуется их парламент – решила послать к лягушатникам миссию с требованием немедленно очистить земли, принадлежащие Виргинской Колонии. Главой миссии решили назначить молодого Джорджа Вашингтона, которому тогда был всего двадцать один год (да и сейчас ему только двадцать три), но чей отец был одним из лидеров Палаты Бюргеров.

За несколько недель до того, ко мне явился некто, назвавшийся Антони Меркелем, из поселка Монокаси на севере Мэриленда. Точнее, тех земель, чью принадлежность к Мэриленду никто не оспаривал. Меркель говорил с ярко выраженным немецким акцентом, но довольно бегло, так что понять его не составило большого труда. И, как обычно бывает с приезжими с его родины, он сразу же взял быка за рога.

– Герр Скрантон, видите ли, к северу от нас, на реке Сусквеханна – он именно так произнес мое имя и название реки – «Скрэнтон» и «Сасквеханна», – находятся земли, которые интересуют определенную группу… ну, скажем так, инвесторов. Единственное препятствие – это индейские племена, населяющие эти земли.

– Сасквеханноки, вы хотите сказать, – усмехнулся я. – И у них есть огнестрельное оружие, хоть и устаревшее, зато его много. Да и физически эти парни чертовски сильны. И они вам очень мешают, правильно я вас понял?

– Именно так, герр Скрантон. Нам рассказывали, что у вас есть… скажем так, определенные методы работы с ними. Мы понимаем, что вы не сможете уничтожить их всех, но если вы их сильно проредите, то мы готовы вам заплатить…

Сумма, предложенная им, была не очень большой, но я сумел увеличить ее примерно втрое, после чего потребовал задаток в размере половины оговоренной цифры, и предупредил, что результаты будут видны не позднее следующего лета. Выдвигаться я собирался следующей весной, как только сойдет снег. Но тут ко мне пришел посыльный от мистера Вашингтона с предложением для моей группы поработать у него скаутами, причем сразу.

Мы довели его до слияния рек, после чего он сообщил нам, что остается здесь строить крепость и более в наших услугах не нуждается. Оговоренную сумму он заплатил нам в полной мере, и даже добавил процентов двадцать. Да, этим южане выгодно отличаются от северян, особенно янки из Новой Англии – те бы за лишний пенни удавились. И мы решили, пока в горах еще не выпал снег, заняться нашим вторым контрактом. В пирогах, купленных у местных индейцев, мы поднялись вверх по Аллегени, Конемаух и далее по ее притокам, перетащили пироги волоком через Голубой Хребет, и спустились по ручьям и речкам до Сасквеханны и далее в те места, на которые нацелились мои заказчики.

С местными индейцами я был достаточно хорошо знаком; ранее, у них всегда можно было выменять бобровые шкурки. Только вот в последнее время некто Джон Харрис, который поселился недалеко отсюда, перебил мне всю торговлю. Да и бобров в последнее время становится все меньше, и уже лет пять они торгуют разве что белками… Так что мне их было совсем не жалко. Я бы не сказал, что хороший индеец – это мертвый индеец[17], иногда они бывают полезными, но эти были совершенно не нужны.

Язык сасквеханноков я неплохо понимал – он был похож на языки ирокезских племен. А язык могавков, одного из них, я неплохо знал с тех пор, как вместе с дядей промышлял торговлей шкурками, закупаемыми у индейцев у верховий Гудзона. Мама у меня голландка, из респектабельного рода, а дядя был своего рода черной овцой семьи. Именно он научил меня, как нужно заражать одеяла оспой. Когда же шкурки в тех краях стали редкостью, мы подрядились «очистить» один район от индейцев. Дядя выменял несколько оставшихся шкурок на дюжину одеял, и через пару месяцев нам оставалось только перебить немногих выживших. Я и дядя успели несколько лет назад переболеть оспой, от которой у нас осталось лишь несколько рябинок на лице. Так что эта болезнь нам была не страшна. Потом, конечно, у тех, кто там поселился, тоже началась оспа – дядя же говорил им сжечь длинные дома индейцев, а они, судя по всему, сначала в них залезли из любопытства. Но это уже не моя проблема, хотя заказчиков я с тех пор исправно об этом предупреждаю.

И вот сейчас, когда генерал Эдвард Брэддок пошел в поход против французов, а адъютантом назначил моего старого знакомого Вашингтона, последний убедил его взять в качестве скаутов мою группу. Деньги генерал предложил намного меньшие, чем некогда Вашингтон, но наш маршрут проходил по долине Сасквеханны, через Монокаси. Я договорился с Брэддоком, что встретимся мы именно в этом поселке – дорога туда шла по “цивилизованным” местам, и в моем присутствии до того момента он не нуждался – а сам направился в Монокаси.

Меркель и его товарищи встретили меня чуть ли не в штыки. Да, индейцы практически все перемерли, но когда туда поехали первые группы немецких колонистов, то многие умерли от оспы, а других посетили индейцы с ружьями и попросили их убраться. Насчет первого я ему напомнил, что говорил ему про то, чтобы никто не заходил в длинные дома, а вот, касательно второго, предложил ему разобраться с оставшимися, но за сумму, в три раза превышавшую ту, которую мне платил Брэддок; немцы, как я заметил, еще более прижимисты, чем янки, но здесь у него не было выбора. Тот, понятно, заныл, что, мол, почему так дорого, я ему ответил, что теперь придется с индейцами воевать, и вероятны жертвы и с нашей стороны. Он, причитая, что откуда деньги у бедного шваба, в конце концов сторговался до двукратной суммы (я вообще-то рассчитывал на полуторную), и мы расстались довольными друг другом. А через день я увидел длинную колонну людей в красных мундирах, сдобренную колонистами в менее заметной форме – это были люди Брэддока.

Генерал действовал методично – вдоль всего маршрута прорубалась просека, именуемая «дорогой Брэддока», поэтому скорость прохождения его отряда была небольшой. Мы же занимались разведкой дальнейшего маршрута, по дороге вырезав одну полувымершую деревню дикарей. Но, примерно через неделю, Брэддок вызвал меня к себе и познакомил с Джонатаном Оделлом. Мол, этот молодой хирург еще и натуралист, и ему очень хочется описать природу наших новых земель для науки. А еще он родственник то ли самого Брэддока, то ли кого-то из его офицеров – я точно не помню.

Последний аргумент был решающим – на него у меня возражений не было и быть не могло. Конечно, было ясно, что нужно будет тщательно следить, чтобы у Оделла с головы даже волос не упал. Впрочем, до сегодняшнего дня он смотрел мне в рот. Одно мне не понравилось с самого начала – оказалось, он решил в ближайшем будущем забросить медицину и пойти учиться на священника. Мол, у него было видение, в котором ему явился Сам Господь и объявил, что от него и других «избранных» зависит, чтобы все индейские племена приняли Господа нашего Иисуса Христа как своего Спасителя.[18]

Я всегда считал, что университетское образование – штука вредная. А этих университетов и без того расплодилось – теперь вот и в Нью-Йорке появился Королевский Колледж. Оделл же год назад закончил недавно созданный Колледж Нью-Джерси в Ньюарке. Вот такое вот чудо свалилось на мою голову…

Сегодня с утра я, как обычно, залез на ближайший холмик и стал осматривать окрестности через подзорную трубу, позаимствованную мною когда-то у одного из офицеров Вашингтона. А потом отряд Вашингтона напал на десяток-другой французов и перебил их всех, но и сам потерял несколько человек, включая хозяина подзорной трубы. Вскоре укрепления, построенные ими, захватили французы. Но, ведомые непонятным мне гуманизмом, они зачем-то отпустили их всех под честное слово никогда больше с французами не воевать. То-то они практически все сейчас опять идут на войну…

Где-то там, за одним из холмов, я увидел дымы. Ветра не было, и они поднимались строго вверх, причем их было несколько рядов. Это могло означать только то, что это – длинные дома, что означало либо ирокезов, либо сасквеханноков. Вполне вероятно, что сюда пришло одно из племен с севера (что было бы весьма нежелательно – в отличие от сасквеханноков, их родственники намного более воинственны, и намного меньше доверяют белым), либо переселились те, кто переболел оспой, и тогда фокус с одеялами уже не пройдет. Ну что ж, в обоих случаях придется действовать по жесткому варианту. Если их мало, то мы, смею надеяться, их уничтожим, если много, тогда я расскажу Брэддоку, что они напали на нас, и воспользуюсь «услугами» моего работодателя. Но сначала неплохо бы узнать, сколько их и кто они.

Под моим началом было четырнадцать человек – все, как и я, из «индейских трейдеров». Плюс одна паршивая овца – этот полоумный Оделл. Ну ничего, пусть побудет пару часиков привязанным к дереву – может, это выправит ему мозги. А ребята проследят, чтобы с ним ничего не случилось. Для разведки же десяти человек вполне хватит.

Махнув рукой четверке, остававшейся с Оделлом, мы растворились в лесной чаще.

* * *

15 июня 1755 года. Долина реки Сасквеханны.

Кузьма Новиков, он же Ононтио.

– О-о-х, как бок болит! Просто мочи нет, как болит! Это ж надо, как меня угораздило! Помру я, наверное, останусь в стране этой чужой, так и не увидев больше родную землю. Старики рассказывали мне, что когда человек умирает, то перед ним проходит вся его жизнь. Вот лежу я сейчас, слышу, как птички надо мной щебечут, и вспоминается озеро Шерегодро, у которого я и родился. Там тоже птички щебетали, и лес был большой. Но, не такой, как на земле этой, Америкой называемой.

Село наше – Кончанское – принадлежало царевне Елизавете Петровне, дочери императора Петра Алексеевича. А сами мы – карелы, или ливгиляйне, как мы себя называли. Бабка мне рассказывала, что предки наши жили далеко от этих мест, у Ладожского озера. А после того, как царь Михаил Федорович отдал те земли шведам, карелы решили не оставаться под лютеранами, и ушли на юг. И поселились они в Новгородской земле. Мы хотели быть с русскими – нашими братьями по вере православной.

Вот так я и стал русским, хотя помню рассказы бабки про нашу родимую землю, и язык наш еще не забыл. Эх, как давно это было!

Но, когда исполнилось мне шестнадцать годков, староста отправил меня в Петербург, ко двору царевны Елизаветы Петровны. Только, какой там двор – царевна была беднее некоторых графьев или баронов. Не жаловала ее царица Анна Иоановна. Одно только было хорошо – добрая была дочь Петра Алексеевича, не обижала слуг своих понапрасну. Вот и меня приставила к делу – начал я помогать кузнецу, который работал на Смольном дворе – там жила Елизавета Петровна в Девичьем дворце, который велел построить для нее царь Петр.

Работа мне нравилась. Силушкой меня Господь не обидел, да и, махая тяжелым молотом, вспоминал я кузнеца Ильмаринена, выковавшем волшебную мельницу Сампо. О нем рассказывала мне бабушка.

– Учись делу, Кузьма, – говаривал мне кузнец, дядька Игнат. – Руки твои всегда тебя прокормят.

И действительно, наука его мне потом не раз пригодилась.

А вот сейчас я лежу один под кустом, и жду, когда смертушка моя придет. Нет, не видать мне никогда родной сторонушки. А так хочется увидеть…

А началось все с того, что я стал моряком. Точнее, корабельным кузнецом. Началась замятня в Польше, где умер старый король, а новых королей на его место оказалось сразу двое. Одного – Станислава Лещинского – поддерживал его зять, французский король Людовик. А второго – сына покойного короля Августа Саксонского Фридриха – поддерживала наша царица Анна Иоановна. Чтобы посадить на польский престол этого Фридриха, в Польшу вошли наши войска. А в Данциге хотел было высадиться французский десант, но его отбили и заставили убраться восвояси.

Меня же, когда началось все это, взяли и отправили послужить России-матушке. И попал я на 32-пушечный фрегат «Митау», которым командовал капитан полковничьего ранга Петр Дефремери. Хороший он был человек, хоть и папист. Матросов не обижал, с офицерами ладил. Только не повезло ему.

В начале лета 1735 года фрегат наш оказался неподалеку от Данцига в окружении сразу четырех больших военных французских кораблей. Уже стемнело, и уйти от противника – а ведь войну французы нам так и не объявила – было опасно. Места там мелководные, и можно было запросто выскочить на песчаную косу. Капитан Дефремери созвал офицерский совет, на котором было решено, что раз Франция и Россия не воюют, то опасаться нечего, и захват нашего фрегата будет сравни пиратству. К французам послали мичмана Войникова, но обратно он не вернулся.

А вместо него к нам на шлюпке приплыл французский офицер, который велел, чтобы капитан Дефремери немедленно прибыл на флагманский корабль французской эскадры. Наш командир сказал, что он когда-то служил вместе с адмиралом Берейлом, который командовал французской эскадрой, и думает, что договориться с ним все закончить миром.

Только все вышло по-другому. Французы арестовали капитана Дефремери, а с их кораблей спустили шлюпки, захватили наш фрегат, объявили его призом и увели в Копенгаген. Вот так я и попал в плен.

Правда, продержали наш «Митау» и его команду в плену недолго. Как я узнал потом, уже через месяц наши вернули французам их пленных, а они – фрегат и наших пленных. Только меня уже с ними уже не было.

Дело в том, что я сбежал из плена. Ну не нравится мне быть в неволе. Да еще французские солдаты – такие наглые. Все норовят толкнуть, когда идешь мимо них, и при этом смеются прямо в лицо. Ох, как хотелось ударить кого-нибудь в морду! Но ведь они с оружием, а ты без. Убьют, и за борт выкинут.

В общем, как-то ночью я вышел на палубу, увидел, что караульный спит, прислонив фузею к мачте. Потихоньку спустился по трапу, сел в лодку, отвязал канат и был таков.

Потом я бродил по порту, где таких же, как и я, моряков было полным полно. Неожиданно я услышал знакомую речь – кто-то кого-то спрашивал по-фински о том, какая завтра будет погода, и откуда будет дуть ветер.

Финский и карельский языки похожи. Я подошел к морякам и заговорил с ними. Они были матросами шведского торгового корабля, который направлялся в Квебек – это город такой в Новом Свете. Шведы везли туда железо, а назад собирались взять мягкую рухлядь – шкурки бобров, выдр и других зверей. Финны, которых звали Пекко и Микко, предложили мне отправиться вместе с ними в Новый Свет.

– Вернешься, денег заработаешь, да и война к тому времени кончится, – говорил мне Пекко. – А может, и насовсем там останешься – я слыхал, что в Канаде этой живется легко и весело…

Да, весело… Бок болел все сильнее и сильнее. Кровь вроде уже больше не тела из раны, но я чувствовал, что силы покидают меня. Надо как-то добраться до дома. Только бы дождаться темноты. Эти разбойники, что меня подстрелили, к ночи вряд ли сюда вернутся.

Корабль наш дошел до Квебека благополучно. Правда, попали мы по дороге в сильный шторм, думали, что пойдем ко дну, только Господь смилостивился, и море успокоилось. Как оказалось, в Квебеке жили французы – такие же, как те, от которых я сбежал в Копенгагене. Только здесь они были попроще, да и нос перед нами не задирали. А вот англичане…

Из-за них-то я и остался здесь. Разгрузили мы корабль, и стали ждать, когда наш капитан сторгуется с местными купцами, и наберет товару на обратную дорогу. А мы с Пекко и Микко отправились в местный кабачок, чтобы выпить стаканчик-другой рома. Эх, зря мы туда пошли…

Сидели мы втроем за столом, пили, разговаривали. И тут к нам прицепился пьяный английский моряк. Морда у него была красная, видно, он уже давно бражничал. Чем-то ему Пекко не понравился. Сначала он бранился дурно – я уже начал понимать немного по-французски и по-английски – а потом взял, да и ударил Пекко по лицу. Ну, тут и началась драка. Англичане полезли на помощь к своему, а за нас заступились французы – они страсть как англичан не любили. Этот краснорожий выхватил нож, и кинулся на меня. Я взял, да приложил его оловянной кружкой по голове, да, видно, перестарался. Англичанин упал и помер.

Тут стражники местные прибежали, но французы, которые с англичанами дрались, не выдали меня, а помогли из города бежать. А один охотник за бобрами, Жаком его звали, с собой взял, сказав, что пока все это дело не забудется, мне лучше бы в лесу пожить. А потом можно будет вернуться в Квебек и наняться на корабль, идущий в Европу. А там уже и до России рукой подать…


Добрались мы с Жаком до хутора, на котором жили дикие люди, индейцами называемые. Это я потом узнал, что они разные бывают, и друг друга часто не понимают. А так мне они показались одинаковыми, все на одно лицо. И бабы у них – те, к кому я попал, их называли «иаконкве», тоже на наших не похожи. Но среди них были молодухи ничего, на лицо приятные.

Узнал я и как племя именуется, в которое меня Жак привел. Французы называли их «макуасами», сами они себя – «каниэнкехака», а если по-русски – «людьми кремня». Мужики у них были хорошими охотниками, но смотреть на них было страшно – головы выбриты, лишь клок волос торчит. А как на войну идти, так еще раскрашивали себя страхолюдно. Воевать они любили, нападали друг на друга, таких же как они индейцев. Бились жестоко, а если в плен кого и брали, то мучили немилосердно.

Но меня они встретили хорошо. А когда узнали, что я в кузнечном деле разумею, да и в плотницкое знаю – так вообще зауважали. Даже жену для меня нашли, правда, не девку, а бабу вдовую, с двумя детишками – парнем и девкой. Мужа ее медведь задрал на охоте, так и жила она одна без мужика, бедствовала. Сама она еще не старая была, моя ровесница. И на лицо пригожая. Белое Облачко ее звали. Красивое имя. А мне они тоже имя дали. Стали называть Ононтио – «огромный», «большой» на их языке. И вправду, я был выше их мужиков. Да и силушкой меня Господь не обидел.

Вот так мы и стали жить с ней невенчанные. Только где в лесу священника найдешь-то? Можно было, конечно, в Квебеке у кюре тамошнего повенчаться, только мне тогда в город лучше было не соваться, да и не любил я папистов. Хотя, были среди них и хорошие, душевные люди. Вон, Жака взять. Он мне из Квебека инструменты кузнечные и слесарные принес, недорого взял. Я с ним шкурками рассчитался – вспомнил о самодельных ловушках, которые у себя в Кончанском делал. Стал их ставить, вот и пушнина появилась. Индейцы на них смотрели удивленно, и только головами качали.

Жили мы с моей женой хорошо. Жили отдельно, хотя тамошние индейцы живут все вместе в длинных домах – под одной крышей весь род. Строят дом они всем скопом – созывают всех молодых парней и девок из селения. А за работу потом с ними рассчитывались угощением. Работают они споро – день-два и дом готов. Правда, строили они дом не как у нас. Не рубили сруб, а строили из дерева каркас и покрывали его корой. Селения их обычно состоят из одного-трех десятков таких домов. Но их может быть и больше. Хотя «люди кремня» и слывут воинственными, но свои деревни они на всякий случай огораживают высоким тыном.

Здешние бабы хотя мужей и слушают, но власть в племени имеют большую. Без их совета вожди ихние ничего не делают. В мирное время у них самый главный в роду «сахем». Все сородичи стоят друг за друга, помогаю, мстят за обиды. Только вот выбирают этих самых сахемов самая старшая из баб местных – «овачира» их называют. Меня как бы приняли в род, но все равно посматривали косо. Наверное, потому что мы с моей женкой жили отдельно. Я срубил избу, рядом устроил кузню, словом, хоть и со всеми, но как бы и сам по себе.

Родилось у нас двое детишек – сын и дочка. Я им русские имена дал: Андрей и Василиса. Но крестить их не крестил, хотя молитвам православным и научил. Жили мы не тужили, я в кузнице работал, ножи ковал – индейцы за них много шкурок давали, оружие чинил, а если время было – на охоту ходил. Помню, как медведя на рогатину посадил. Мех у него оказался не такой как у нашего – черный и гладкий. Правда, здешние медведи были поменьше наших и не такие злые. А Облачко мое – я ее Аграфеной называл – хозяйство вела: еду готовила, одежду шила, детей нянчила. Здесь бабы все хозяйство вели: сажали маис – это трава такая высокая – с человеческий рост, а на ней в листьях колос с зернами крупными. Сажали они на огородах бобы и тыквы. Индейцы собирали этот маис и продавали французам. А вот мужики такой работы чурались. Они заставляли рядом с бабами трудиться в поле пленных. Еще они сок варили, который добывали из местных кленов. Когда начиналась варка, то селение становилось пустым – все уходили в лес, ставили там шалаши и вываривали сок.

А вот воевать и охотиться – это мужское дело. Ну, а если не было войны и охоты, то мужики рыбу ловили.

Так я прожил в селении индейском лет пятнадцать. А потом пришла беда, откуда не ждали. Начали в селении люди болеть. Сначала у них начинался жар, на коже появлялись пузыри, которые вызревали и лопались. Люди задыхались – у них нарывало горло – а потом и умирали. Болезнь эта страшная называлась оспой. Поговаривали, что ее занесли к нам английские торговцы, которые продали в соседнем селении одеяла, в которые раньше заворачивали своих больных оспой.

От этой проклятой болезни умерла моя жена и старшая дочка. Сыновья и младшая дочка, Бог миловал, не заболели. Да и я остался в живых, хотя за Аграфеной ухаживал до самой ее смерти.

А вот наши соседи почти все поумирали, а те, кто остался, разбрелись. И пришлось мне тоже уходить из селения, где я счастливо прожил столько лет. Решил я поселиться подальше от этого страшного места, где умерло столько людей. И пошли мы на юг, но ни в одной индейской деревне нас не приняли; где просто прогоняли, а где и насилие нам учинить хотели, пару раз мы еле-еле отбились от них. Кричали, что «люди кремня» – их враги.

И вот, наконец, дошли мы до земель племени, которых соседние племена называли «сасквеханноками», а сами они себя - «конестога». Вот и у них почти все племя перемерло от той же болезни, а те, кто остался в живых, перебрался в новую деревеньку, в которой было всего четыре «длинных дома». По языку они были схожи с «людьми кремня», и когда я спросил у них разрешения остаться, их совет после долгого совещания нам это разрешил.

Сасквеханноки были людьми рослыми и крепкими. Каждый был, считай, с меня ростом. Я еще подумал, что у них меня вряд ли назвали бы «Большим» или «Огромным»...

Ох, совсем мне что-то стало плохо. Перед глазами плывет какой-то морок. Вроде тумана, но это не туман. И на дым непохоже. Что-то мелькает перед глазами, а что – не пойму. Голоса какие-то слышаться. Может, это Аграфена за душенькой моей пришла? Подожди, родная, скоро будем вместе.

А ведь не старый я еще, да и детишки у меня остались. Они, правда, взрослые уже. Два сына – один родной, один пасынок. Старший уже воин, сильный и храбрый. Вот только жив ли он – Желтый Бобер. Он ведь со мной был рядом, когда по нам из кустов эти злодеи стрелять начали…

А ведь мы никого не трогали, шли к англичанину, Джону Харрису, который поселился неподалеку. Хотели у него обменять шкурки белок и лис – бобры-то в этих местах уже повывелись – на порох и свинец. У нас стрелять стало нечем, вот я и решил вместе с сыном и двумя молодыми воинами заглянуть к торговцу. Индейцев он, правда, случалось, обманывал. Но меня-то нет. Стреляного воробья, на мякине не проведешь. Ан вот как все вышло-то...

Идем мы, значит, по тропке, что вдоль обрыва стелется. Вдруг из кустов впереди – бах – бабах! Вижу, как воин, который впереди шел, взмахнул руками, и упал. Желтый Бобер – он тюки с мехами нес – уронил тюки и за грудь схватился. А третий воин, Скачущий Олень, крикнул мне, что он уведет врагов, и стал карабкаться на скалу. У самого же кровь по руке течет – похоже, что его пуля задела.

А потом снова кто-то выстрелил из кустов, и меня словно палкой по ребрам ударило. Ноги у меня подкосились, и я полетел вниз, с обрыва. Ох я и летел! Стукался о камни, кусты царапали мне лицо. Один раз так о камень боком ударился, что в глазах темно стало. А потом, когда уже перестал было вниз катиться, упал так, что руку подвернул. Сломал, похоже. Причем, правую руку, так что я теперь с супостатами и сразиться не смогу – левой рукой делать это несподручно.

Полежал я чуток, а потом собрал последние силы и отполз в кусты. Вовремя я это сделал. Слышу – разговаривают наверху. По-английски говорят, а что именно никак разобрать не могу. В голове все шумит, да и английский язык знаю плохо. Понял я лишь одно, бандиты эти решали – что им делать дальше – спуститься и добить меня, или догонять индейца, который от них сбежал. Потом голоса затихли. Видно, они за Скачущим Оленем погнались. Только его не зря так назвали – бегал он быстро, и так просто его трудно будет поймать.

А солнышко высоко на небе – почитай, в зените... Видно, не дотерплю я до темноты – совсем мне худо стало. Проваливаюсь я куда-то, словно в яму темную. Свет у меня померк в глазах, и я сомлел. Привиделось мне, что Аграфена вместе с бабушкой моей идут вдвоем по зеленому лугу у нас на Шерегодро-озере, разговаривают и смеются. Бабушка говорит по-русски, Аграфена – по-индейски, но друг друга понимают. А меня не видят. Значит, не время мне к ним, на тот свет идти…

Очнулся я от того, что кто-то меня ворочает. Тихо так, словно старается мне больно не сделать. Открываю я глаза, и вижу: стоят вокруг меня люди, одетые чудно. На индейцев непохожи, и на трапперов тоже. И не солдаты вроде. И вот слышу, как они тихонько между собой переговариваются. ПО-РУССКИ ПЕРЕГОВАРИВАЮТСЯ!

– Господи, – пробормотал я, – неужто русские? Откуда вы здесь взялись?

И снова провалился в вязкую тьму…

* * *

15 июня 1755 года. Долина реки Сасквеханны.

Кузьма Новиков, он же Ононтио.

Не помню – сколько я провалялся без памяти. Но очнулся я от слов, сказанных по-русски.

– Командир, как ты считаешь, откуда это чудо здесь появилось?

– Ума не приложу… Думал, что это какой-то реконструктор шальной, решил в Чингачгука поиграть. Только, что-то тут не вяжется. Ну, не похож он на любителя экстрима, который, надев мокасины, начинает размахивать томагавком и звать всех на тропу войны.

– Кто же он тогда?

– А вот давай у него прямо и спросим. Видишь, он очухался – хотя глаза и не открывает, но слышит, о чем мы тут с тобой говорим.

– Эй, мил человек, – надо мной склонился один из моих спасителей, – как зовут тебя, и откуда ты родом?

Я полностью открыл глаза, и зажмурился от ярких солнечных лучей. Когда зрение мое полностью восстановилось, я увидел стоявших вокруг меня людей в чудной одежде. И оружие, которое было у них, тоже я никогда раньше не видал. Но они спасли меня от неминучей смерти, и я им был за это благодарен.

– Кузьма я, Новиков, родом из Новгородской губернии, Боровичского уезда, Кончанской волости.

– Это где Суворов в ссылке был? – спросил меня один из моих спасителей.

– Не знаю я никакого Суворова, – ответил я. – А село наше принадлежит императрице Елизавете Петровне.[19]. Я же попал в плен к французам на фрегате «Митау». В Копенгагене сбежал от них, нанялся на шведский корабль, и отправился в Новый Свет в город Квебек. Ну, а потом я стал жить среди индейцев. Много чего со мной случилось. А сегодня какие-то тати напали на нас в лесу. Двух индейцев убили, один сбежал от них, а я вот получил пулю в бок, да и упал с обрыва вниз. Ребра болят, и рука вот…

Совсем было с жизнью простился, да вот, спаси вас Господи, спасли вы меня. Теперь я вечный ваш должник…

Пока я говорил, мои спасители удивленно переглядывались между собой и пожимали плечами. Видно было по их лицам, что они не верили ни одному моему слову.

– Клянусь, что то, что я вам сказал – правда истинная. Крест готов в этом целовать. Ни в чем плохом перед Россией, и матушкой нашей, императрицей Елизаветой Петровной не замешан, – я стал шарить левой рукой под одеждой, стараясь найти нательный крест.

– Ладно, Кузьма, лежи, – один из моих спасителей, видимо старший, удержал руку. – Значит, ты говоришь, что попал в плен к французам? А в каком году это было?

– В 1735 году от Рождества Христова, – ответил я. – А сейчас на дворе 1755 год. Я за временем слежу, отметки на специальной доске дома делаю. Надо же знать – когда Рождество отмечать, а когда Покров.

– Значит, ты говоришь, что сейчас на дворе 1755 год? – спросил меня старший. – А ты ничего не путаешь?

– Нет, не путаю, – мне даже стало обидно, – Вы что, думаете, я тут среди дикарей сам дикарем стал? Тут один англичанин – Джоном Харрисом его кличут – у него я порох и свинец покупаю – когда я к нему в гости прихожу, рассказывает мне о том, что в мире происходит. От него я и узнал, что императрица Анна Иоанновна померла, а править стал император-младенец Иоанн Антонович. А потом там что-то в Петербурге произошло, и на престол взошла императрица Елизавета Петровна. Я ее хорошо знал – работал кузнецом на Смольном дворе, там, где дворец царевны стоял.

– Во дела! – старший не мог скрыть удивления, – это ж надо же, куда мы попали! Вижу, Кузьма, что ты не врешь. Скажи мне лучше – далеко ли деревня твоя? Ну, или становище, как тут у вас оно называется.

– Да верст с десяток будет, – ответил я. – Только ты, барин, не обессудь – я сам идти не могу. Совсем я плох. Бок болит, да и рука тоже.

– Не боись, Кузьма, – улыбнулся старший. – Тебя мои ребята на руках понесут, словно шаха персидского. Да, кстати, а индейцы твои разве дорогу к становищу не охраняют? Ведь те люди лихие, которые тебя подстрелили, могут к лагерю вашему незаметно подкрасться, и всех людей в нем поубивать.

– Охраняют, как не охранять. Только мало мужиков в становище осталось. От оспы многие поумирали. Вот женка моя… – Тут мне снова привиделась Аграфенушка моя, стоит у сосны и так печально на меня смотрит. По щеке моей покатилась слеза, и я смахнул ее левой рукой.

– Ладно, Кузьма, – сказал старший, – ты нам только говори – куда идти, куда поворачивать. Ну, а дозорных индейцев встретишь – скажешь им, что мы друзья, а не враги.

До становища мы шли не спеша. Воины внимательно смотрели по сторонам, и держали свое оружие наизготовку. Видно было, что они знали свое дело, и так просто их не возьмешь. А в полуверсте от становища на тропу вышел дозор – три воина, среди которых был и мой младший сын, Андрей, или как его индейцы называли, Хитрый Барсук. Я помахал левой рукой, и крикнул по-индейски, что люди, которые со мной – наши друзья.

Воины были вооружены, словно собирались немедленно идти в бой. У каждого был лук со стрелами, деревянные дубинки и маленькие топорики. У моего сына, помимо всего прочего, было ружье – я купил его у Джона Харриса, заплатив за него два десятка отличных бобровых шкурок. И это было еще дешево – с индейцев за ружья французские и английские торговцы брали дороже. Два воина, кроме того, надели доспехи, сделанные из деревянных пластинок, перевязанных бечевками, и в руках держали небольшие круглые деревянные щиты.

Вскоре мы были в селении. Меня донесли до моего дома. Из него выскочила с кувшином воды Василиса, или как ее звали индейцы – Рыжая Белка. Действительно, не знаю в кого из моей родни, но волосы у нее были золотыми. Она подбежала ко мне, и дала мне напиться. Мои спасители с любопытством посматривали на мою дочь. Она была очень красива, и мало похожа на здешних индейских девок.

Потом ко мне подошел сахем – вождь рода, и я рассказал ему все, что со мной случилось. Черный Медведь – так звали сахема, покачал головой.

– Похоже, что бледнолицые снова будут воевать между собой на нашей земле, – сказал он. – А как всегда достанется больше всех индейцам. Я думаю, что нам придется уходить из этих мест. Если, конечно, мы хотим уцелеть.

Черный Медведь опять покачал головой, и, посмотрев на воинов, которые спасли меня от смерти, сказал:

– Эти люди, хотя они и бледнолицые, имеют доброе сердце, и они не способны на дурные дела. Пусть они живут у нас столько, сколько захотят. Ты переведи им мои слова.

Потом сахем медленно, по старчески шаркая ногами, пошел в сторону длинного дома…

* * *

17 июня 1755 года. Долина реки Джуниатты недалеко от впадения ее в Сасквеханну.

Капитан 3 ранга Хасим Хасханов, позывной «Самум».

Хас сидел в центре индейской деревни, там, где отвели место его группе. Опершись спиной на рюкзак, он гонял в голове мысли уже по десятому кругу. Он уже свыкся с мыслью, что они в Северной Америке, причем в далеком прошлом. В отличие от большинства своих сослуживцев, семьи он не имел, постоянной девушки тоже не было. Немного тревожила мысль, как там родители, как его пес и кот, которых он на время командировки распихал по друзьям. В любом случае, то что они имеют – это уже данность и объективная реальность. Можно признавать это, можно и не признавать, но от этого ничего не изменится. С другой стороны, его грела мысль, что он сам стал участником приключения, о котором до этого читал только в книгах. И он мог повлиять на ход истории, мог изменить ее.

Только, в отличие от книжных героев, у них не было каких-то академических знаний по истории, ноутбуков с учебниками и энциклопедиями и какими-либо фундаментальными знаниями в области наук и производств они не обладали. Они были обычными парнями, которые делали свою работу. Правда, делали ее очень хорошо. И еще надо понять, каковы их запасы, и как они будут жить в этом мире. А в том, что в этом мире им придётся жить очень-очень долго, Хасим не сомневался.

– Чи-чи, – прошипел он сигнал внимания/вызова. Околачивавшийся неподалеку Север моментально принял охотничью стойку.

– Через десять малых большой сбор, – скомандовал Хас. Север кивнул и ушел оповещать парней.

Минут через пятнадцать все собрались вокруг Хаса.

– Товарищи офицеры, – начал он, – вы уже, наверное, поняли, что мы попали в глубокое прошлое, да еще на американский континент. Обстановка сейчас здесь сложная. Насколько я помню, здесь уже вовсю идут трапперные войны. Англичане и французы делят новые земли, а лет через двадцать-тридцать американцы начнут войну за независимость. В Европе идет Семилетняя война[20]. В общем, если кто-то смотрел или читал Чингачгука и прочих Зверобоев, то он примерно может себе представить, о чем идет речь. Нам с вами надо определиться, как мы будем жить дальше. И с кем мы будем жить дальше. И что мы можем предложить этому миру. Есть какие-нибудь мысли, товарищи офицеры? Согласно традиции прошу высказываться, начиная с младших офицеров.

– А русских в Америке сейчас нет? – спросил Дарт.

– Есть. Но по-моему, они находятся где-то в районе Калифорнии и на Аляске.[21]

– А мы можем дойти до них? Со своими все-таки как-то проще…

– Может, и попробуем. Но не в ближайшей перспективе. Еще вопросы будут? – Хас посмотрел на Севера.

Тот отрицательно кивнул головой.

– Хорошо. Давайте облегчим задачу. Надо определиться – с кем мы сейчас законтачим, установим отношения, и попробуем наладить какой-то элементарный быт. Или вы хотите всю жизнь в индейских вигвамах прожить? Нет? Хорошо. Тогда у нас три варианта: французы, англичане и американцы[22]. Крови между нами и ними пока нет, и мы вполне можем с любыми из них вступить в переговоры. Кто-нибудь хочет к англосаксам?

Вся группа отрицательно покачала головами.

– Хорошо. Тогда это, предварительно, французы. Хотя они тоже обезьяны порядочные…

Сейчас я хочу следующее: Удав – Леня кивнул ему, – подсчитать весь БК, который в наличии у группы.

– Салават, – Наиль поднял руку, – от тебя доклад по минно-взрывным средствам.

– Север, – Андрей тоже поднял руку, – с тебя доклад по АКБ ко всем радиостанциям, и предложения по их зарядке. Вопросы?

Группа синхронно покачала головами.

– Добро. Тогда разойдись. А вас, Руссо, – голосом папы Мюллера произнес Хас, – я попрошу остаться.

– Ну, что ты думаешь? – когда они остались одни, спросил Хас.

– Что тут думать, – пожал плечами Рустам, – ты все верно, в принципе, сказал. А, вообще-то, надо как следует все оценить и взвесить.

В это время у длинного дома, как его называл Кузьма, началась какая-то движуха. Хас некоторое время прислушивался, а потом тронул Рустама за плечо.

– Пойдем-ка, понюхаем, что там стряслось. Что-то мне не нравится вся эта возня.

Когда они подошли к дому, то увидели группу индейцев, которые что-то возбужденно рассказывали и жестикулировали, показывая руками в сторону леса. На земле сидел молодой изможденный индеец в окровавленной одежде. Видимо, он был или сильно избит, или легко ранен. Хас увидел стоящего в толпе, и опиравшегося на плечо симпатичной рыжеволосой девушки Кузьму, ухватил его за рукав, и спросил:

– Что там у них произошло? – и кивнул головой в сторону о чем-то горячо спорящих индейцев.

– Так это, индейцы из лесу возвратились. Они за раненым своим ходили. Ну, которого вместе со мной подстрелили. Раненого нашли и привели, а от него узнали, что по его следу белые трапперы идут. Он со скалы из заметил – они по ущелью шли. Он их как следует по лесу покружил, но, похоже, что они крепко его след взяли. Скоро они будут тут.

– Эти охотники – американцы? – спросил Хас.

– Кто? – не понял Кузьма.

– Я говорю, это англичане идут? – тут же поправился Хас, вспомнивший, что до американцев здесь еще дело не дошло. Надо было чуть-чуть потерпеть – всего каких-нибудь двадцать лет.

– Да, англичане, – ответил Кузьма.

– И что теперь будет?

– Биться с ними будут, вот что. Если они наше селение найдут, то запросят подмогу, и индейцам тут не жить. Опять придется все бросить и бежать. Ведь эти ироды вырежут всех. Они ни баб, ни детишек не пощадят. Вон, когда я у макуасов жил, мне рассказывали, что губернатор Массачусетса Уильям Шерл платит 40 фунтов за скальп индейца-мужика и 20 фунтов – за скальп бабы. Большие деньги, между прочим… Вряд ли здесь по другому.

Хасим и Рустам переглянулись. Вот она, первая кровь… Быстро же… Но выбора не было. Англичане большими силами выйдут сюда и начнут резать всех подряд, не разбираясь, кто здесь индеец, а кто русский. Если что, то их скальпы сбагрят, как скальпы французов. Да и Хасу неожиданно захотелось схлестнуться с англичанами, если честно. Он ощутил боевой кураж, как тогда, на Юго-Востоке, когда они распотрошили группу британской САС.

– Сколько их? Откуда идут? Далеко отсюда?

– Этот воин, его зовут Скачущий Олень, говорит, что две руки будет – человек десять. Идут они с восхода, – Кузьма махнул левой, невредимой рукой в сторону леса. Здесь скоро будут, вроде в верстах трех-четырех отсюда. Надо уходить побыстрее. Они, хоть сразу и не нападут, но пошлют за своими, а те к вечеру уже будут здесь.

Хасим и Рустам еще раз переглянулись между собой.

– Кузьма, скажи индейцам, чтобы они не вздумали соваться в лес. Иначе мы и их порешим под горячую руку. Мы сами с этими охотниками за скальпами разберемся.

Оба не сговариваясь, быстрым шагом зашагали в сторону своих. Подходя к дневке, Хас на ходу скомандовал:

– Группа к бою! Готовность десять минут! Рюкзаки не берем!

Парни, привычные к подобным делам, быстро облачались в разгрузки, разбирали оружие, досылали патрон в патронник и строились в одну шеренгу по подгруппам.

– Внимание! – произнес Хас, – Время и судьба все решили за нас. Сейчас к лагерю по лесу подбирается отряд англичан, человек десять. Хотят выследить индейцев и затем напасть на лагерь. Нападут на лагерь – разбираться не будут, кто тут индеец, а кто – нет. Задача: выдвинуться в лес. Группу англичан обнаружить и уничтожить. Одного оставить живым. Надо поговорить с ним. Засаду ставим следующим образом – тыльник выделяет наблюдателей, обнаруживает англичан, пропускает их мимо себя, передает по радейке нам, и дальше следит, чтобы ни одна британская морда живой не сбежала. Два ядра садятся вдоль дороги, дистанция от дороги 20–30 метров. Интервал между подгруппами 10 метров. Головняк садится поперек тропы в 20–30 метрах от нас. Короче, ставим классическую «Г-образную» засаду. Местность позволяет. Снайпера не работают, только наблюдают.

Пулеметчикам расход БК разрешаю 50 выстрелов. По моей команде. Давить не надо. Их там мало и оружие у них кремневое. Они стреляют метко, но перезаряжают свои «зверобои» долго. Все работают одиночными или отсечками. Хочу видеть ван шут – ван килл[23]. Вопросы?

– Где их искать-то в лесу? – спросил Мажор.

– Элементарно, Ватсон. Они охотники, а, значит, идут по индейским следам. Индейцы доведут нас до тропы, по которой они возвращались. Еще вопросы? Нет? Хорошо. Джентльмены, каждый из вас знает, что ему делать. Давайте пойдем и поработаем. Напра-во!

Группа повернулась направо и порысила в сторону леса.

* * *

12 июня 1755 года. Долина реки Джуниатты.

Томас Форрестер Вильсон, траппер и трейдер, бывший студент.

Минут через десять после того, как босс с ребятами нас покинули, я посмотрел на Робина Хейза – именно он был правой рукой нашего командира – и мотнул головой в сторону Оделла. Тот подошел к незадачливому натуралисту и спросил:

– Ну, что скажешь, хирург? Развязывать я тебя пока не буду, а вот кляп могу вынуть. Но только если будешь себя хорошо вести. Если согласен, кивни.

Джонни кивнул, и Хейз вытащил грязную тряпку из его рта. Оделл закашлялся, а Хейз ему отеческим тоном сказал:

– Здесь тебе не Нью-Джерси, где и индейцев-то, наверное, почти не осталось. Здесь они – хуже диких зверей. Особенно здешние, сасквеханноки. У них у многих есть ружья – когда-то им раздали их шведы. Они убивают наших людей, насилуют наших женщин, и вообще, чем быстрее мы их уничтожим, тем лучше.

На самом деле сасквеханноки – весьма миролюбивое племя, воюют только тогда, когда на них нападают, а про насилие в отношении женщин я не слышал ни разу. Да и Оделл, судя по физиономии, не поверил Хейзу, но ничего не сказал.

Впервые про заказ на уничтожение сасквеханноков я услышал после того, как наши ребята вырезали какую-то их деревню милях в тридцати от Монокаси. Мне, к счастью, в этом участвовать не пришлось – меня, как нового человека в группе, оставили в дозоре. Но выстрелы я слышал, да и трупы видел своими глазами – а там были все, от стариков до младенцев. Меня вырвало, за что Скрэнтон с компанией заставил именно меня, плюс Артура Честера, еще одного новичка, которого точно так же стошнило, побросать тела в овраг. Деревня была чуть в стороне от маршрута солдат Брэддока, и Скрэнтон решил, что трупы можно не засыпать.

Нас с Честером Скрэнтон взял к себе в Монокаси, за половинные паи («вы же новички»). Речь была лишь о сопровождении группы Брэддока до форта Дюкень, хотя шеф туманно намекнул на “дополнительные заработки”.

Чем Артур ранее занимался, не знаю. А я до этого четыре года торговал с индейцами, но не здесь, а западнее, пока меня не схватили и не побили новые конкуренты. Забрав ружье, нож, деньги, и весь запас шкур, они подожгли построенную мною избушку, и их главарь напоследок бросил:

– Еще раз тебя увидим, пеняй на себя. Это теперь наша территория.

Денег у меня почти не оставалось – в углу избушки в землю была зарыта кубышка с четырнадцатью испанскими долларами, которую, к счастью, бандиты не нашли. Этого не хватало даже на новое ружье, без которого жизнь трейдера была невозможной. Подумав, я отправился в Вильямсбург, к родителям. Шел недели три, сторонясь каждой тени – меня не только медведь, любой волк бы убил на раз – из оружия у меня была лишь палка с острым наконечником из тына избушки, из еды – ягоды и другие “дары леса”. Два раза заходил к знакомым индейцам, которые меня каждый раз кормили – что ни говори, а индейцы, которые я знаю, пусть не “благородные дикари” из трудов герцога де Лаонтана, но намного более приличные люди, нежели большинство белых, даже родственников.

Каким-то чудом дошел я тогда благополучно до родного дома. Постучался в дверь, но дворецкий, Джим, увидев меня, сказал:

– Масса Том, подождите здесь.

– Почему, Джим?

– Вы же знаете, что родители запретили вам даже появляться на плантации. Но я попробую с ними поговорить. Вот вы какой исхудалый и оборванный…

Но минут через пятнадцать, он вышел, скорбно качая своей черной кудрявой головой:

– Увы, масса Том, я им и про блудного сына напомнил, и рассказал, как вы жалко выглядите. Миссис сказала, что нет у нее больше сына. Вот, возьмите – и он протянул мне старое ружье, и мешочек с монетками – здесь три доллара, мои сбережения. Берите, масса Том, вы всегда были добры к нам, невольникам, не то что ваши братья… А вот в этом узелке – кое-какая еда. А здесь – пулелейка, свинец и порох. Берите и ступайте. Даст Бог, увидимся при других обстоятельствах…

Обнял он меня, заплакал, и помахал рукой на прощанье.

Моя настоящая фамилия не Вильсон, а… Впрочем, неважно; Вильсон – девичья фамилия моей любимой бабушки. Вырос я в богатой семье, да и помолвлен был с дочерью вице-губернатора колонии. И послали меня учиться на хирурга в университет Вильяма и Мэри, в родном Вильямсбурге. А за полгода до диплома вдруг… расскажу лучше в другой раз. Кончилось тем, что родители объявили мне, что у них теперь три сына вместо четырех, выдали мне двадцать фунтов, и сказали на глаза им больше не попадаться.

Тогда я подался в новосозданный городок Ричмонд, где открыл врачебную практику. Но не прошло и месяца, как ко мне явился чиновник от губернатора и заявил, чтобы я немедленно прекратил сие занятие, так как лицензии у меня на это нет. Я отправился дальше на запад, в предгорья Голубого хребта, где и занялся торговлей с индейцами. Языки я их – как ленапе, так и сасквеханноков – выучил быстро, все-таки я с детства знал французский, немецкий, латынь, а в университете еще добавил к списку древнегреческий… А с местными индейцами проблем не было, особенно после того, как я излечил вождя одного из сасквеханнокских деревень от лихорадки, а сыну другого спас поврежденную волком ногу. Деревень этих больше нет – в прошлом году, как мне рассказали в Монокаси, почти все тамошние жители перемерли от оспы, а немногие оставшиеся куда-то ушли.

В Монокаси я и отправился после неудавшегося визита к родителям, надеясь примкнуть к каким-нибудь трейдерам либо трапперам; я понял, что в одиночку этим лучше не заниматься. За зиму, мои деньги практически кончились, пришлось подрабатывать у местных немцев при рубке леса, а вы знаете, какие они скупые, еле на жизнь хватало… Там я и познакомился с Честером. И когда пришел Скрэнтон, он развесил объявления о том, что ему нужны люди; нас он выбрал из двух десятков желающих, меня – за то, что я умею врачевать, а почему Честера, не знаю.

А с молодым Оделлом я сдружился сразу; учил его индейским языкам (он страшно удивился, узнав, что «индейского» языка нет, и что сасквеханнокский от ленапе отличается сильнее, чем древнегреческий от английского), а также языку жестов, с помощью которого общаются индейцы разных племен. Я рассказывал про нравы и повадки разных племен, про природу и географию. Да и про врачебное дело мы с ним потолковали – он знал его лучше меня, все-таки я недоучка. Зато я смог показать ему растения, которыми лечатся индейцы, и рассказал, как именно они их употребляют. И вот сейчас я слушал, как Хейз рассказывал ему, почему индейцев нужно перебить. Во мне все кипело, но что я мог поделать? Одно слово против начальства, и мне еще повезло бы, если бы меня не нашли с дыркой в голове в каком-нибудь овраге…

Через полтора часа, мы развязали Оделла, поели, и решили вздремнуть по очереди. Мы с Адамсом легли первыми; помню еще, как я сквозь дрему услышал выстрелы, а минут, наверное, через двадцать меня вдруг начали трясти за плечо, и голос Хейза прервал мой сон:

– Эй, Вильсон, просыпайся! Оделл сбежал!!

* * *

12 июня 1755 года. Долина реки Джуниатты.

Майор Сергей Наумов, позывной «Хазар».

Сергей расположился в кустах, метрах в двадцати от тропы, по которой должны были пройти англичане. Индеец довёл их до нужного места, объяснил наскоро особенности рельефа, и был отправлен Хасимом обратно в лагерь. Участок для засады был выбран там, где тропа делала небольшой поворот, что и позволяло поставить Г-образную засаду. Сергей со своей подгруппой расположился метрах в пятидесяти от ядра Хасима. Между офицерами подгруппы было по 5–7 метров расстояния, что позволяло маневрировать во время боя. Медленно тянулись минуты и Сергей поневоле возвращался мыслями к молодой жене и маленькой дочке. Как они там? Семья осталась в Рязани, он так и не успел перевезти их к себе. Ничего, в крайнем случае, родители заберут их к себе, в Казань.

Внезапно справа раздалось тихое «Чи-Чи» от Апача, который сидел крайним правофланговым в его подгруппе. Хазар сквозь просветы в зелени нашёл Апача, тот начал жестами передать информацию: «Наблюдаю противника. Направление 11 часов. 7 человек». Сергей немного приподнялся, пытаясь рассмотреть двигавшихся людей. Вроде как их должно было быть около десяти, хотя количество сообщали ориентировочно, так что не догма. Мимо него, крадучись, проследовала семерка людей, одетая в костюмы из выделанной оленьей кожи, на некоторых были бобровые или енотовые шапки. На ногах мокасины, в руках ружья. У некоторых за поясом томагавки и у всех ножи. Двигались и вели себя в лесу они достаточно профессионально. Сергей моментально оценил их уровень. Недооценка противника ведёт к скорой встрече со всевышним. Однако Хазара и его подгруппу люди не заметили и не учуяли. Британские камуфляжи прекрасно работали в лесу, да и опыта у группы было на три роты таких охотников. Ведь и Сергей, и все остальные несколько лет охотились в лесу не на дичь, а на себе подобных, и делали это весьма хорошо. Пропустив охотников мимо себя, ещё раз пересчитав их и убедившись, что сзади них никого больше нет, он дал два длинных тоновых сигнала тангентой радиостанции и получил один длинный тоновый сигнал в ответ. Значит, его инфа принята. Через какое-то время в гарнитуре радиостанции раздался приглушённый голос Хасима:

– Триста!

Сергей знал, что по этой команде офицеры приникли к окулярам своих коллиматорных прицелов и разобрали цели.

– Тридцать!

Пальцы офицеров выбирают свободный ход спускового крючка, одновременно с глубоким вдохом-выдохом, насыщающим мозг кислородом и придающим ему гиперактивность.

– Три!

На полувыдохе одновременный спуск и характерное шипение пуль при вылете из автоматов, снабжённых пэбээсами.

– Дробь огонь! Наблюдать.

– Хазар-Самуму!

– На приеме!

– Семь! Как принял меня?

– Принял тебя! Подтверждаю, семь!

Значит, никто из охотников не ушёл.

– Урал-Самуму!

– Урал-да!

– Подгруппе – досмотр и контроль! Остальным – прикрывать.

Потянулись очередные минуты ожидания… минут через пятнадцать-двадцать в гарнитуре прозвучало:

– Внимание группе! Сбор в основной точке. Как приняли меня?

– Удав – да!

– Урал принял!

– Хазар – да! – ответил Сергей и дал своей подгруппе команду сворачиваться и уходить. Основной точкой была обозначена индейская деревня, из которой они пришли.

На опушке леса группа собралась вместе и построилась в походный порядок. В центре ядра Урала находился один из охотников, с кляпом во рту, с руками, стянутыми за спиной, и в окровавленной куртке. Его под руки тащили Казак и Мастер. Группа скорым шагом направилась в деревню…

* * *

12 июня 1755 года. Где-то в лесах долины Джуниатты.

Джонатан Оделл, хирург при отряде генерала Эдуарда Брэддока.

Сегодняшний день был одним из самых черных во всей моей жизни. Люди, к которым я успел проникнуться уважением, оказались не более чем жестокими убийцами несчастных людей, кому всего лишь не повезло родиться с красной кожей вместо белой. Меня поразило, с какой радостью на лице мои недавние товарищи шли на убийство; да и на лицах троих из тех, кто остался со мной, было лишь сожаление, что им не доведется поучаствовать в кровавой вакханалии. Вот разве что Томас Вильсон, с которым я успел сдружиться за эту неделю, не выказывал никакого восторга.

В экспедицию я попал, когда к моим родителям приехал дальний родственник моей матери, генерал Эдуард Брэддок. Узнав, что я только что отучился на хирурга, он неожиданно предложил:

– Том (так как он был родственником, он меня называл по имени), а не хотел бы ты прогуляться с нами за Аппалачи? Наш главный хирург сильно заболел, и не сможет отправиться с нами.

Я сначала попытался осторожно отказаться, но, подумав, что я увижу новые земли и людей, их населяющих, дал ему себя уговорить, тем более, что деньги он мне предложил весьма неплохие. Но довольно быстро я понял, что мои таланты понадобятся еще нескоро; по моей просьбе, дядя Эдуард поручил меня Эбенезеру Скрэнтону и его людям. Сам Скрэнтон показался мне настоящим “горным человеком” – очень хорошо знал местную природу, умел ориентироваться на местности, да и когда один из его людей вывихнул ногу, а я ее сразу вправил, мне наконец-то стало интересно.

А про Тома Вильсона я, как оказалось, уже слыхал. У нас в университете рассказывали про некого студента-медикуса из колледжа Вильяма и Мэри, у которого в его университетской комнате нашли двух дам, “на которых из одежды были только чепчики” и с которыми он занимался не просто развратом, а тем, что Церковь осуждает под названием fornication.[24] Когда я узнал, что Вильсона выгнали из университета в последний семестр, я не нашел ничего лучшего, чем прямо спросить у него, не он ли это был. Тот рассмеялся и ответил:

– Все было немного не так, Джонни. Видишь ли, однажды на прогулке я познакомился с некой шотландкой, недавно приехавшей к родственникам. После очередной совместной променады, она попросилась посмотреть наш колледж. Приводить женщин было строжайше запрещено, но я на свою голову согласился. И когда мы пришли в мою комнату, она у меня вдруг спросила, как мы лечим женщин. Узнав, что обследовать их приходится на ощупь – их тела перед осмотром драпируются специальными покрывалами – она вдруг сказала, что, мол, женские тела сильно отличаются от мужских. Теоретически, мы это знали – книги с иллюстрациями у нас были – но практически, даже анатомию мужского тела мы изучали по трупам казненных, которые иногда передавали колледжу, что уж говорить о телах женских.

Дженни – так ее звали – сказала мне безапелляционно, что хирургу надо знать анатомию человека, которого он лечит. Тут бы мне ее выставить, а я заинтересовался, и она вдруг сняла с себя все, кроме чепчика, и предложила мне ознакомиться с ее… органами. Никакого fornication там и близко не было, да и доцент вошел в мою комнату сразу после того, как она разделась – наверное, ему донес кто-то из моих соседей. Оказалось потом, что Дженни прислали в Виргинию после какого-то скандала в Шотландии, и что приехала она к семье моей невесты. То, что после этого из университета меня отчислили, было плохо; то, что родители выгнали меня из дома, еще хуже. Вот разве что то, что помолвка моя была расторгнута, меня, наоборот, обрадовало; бывшая моя невеста, которую я не раз успел повидать, была больше всего похожа на откормленную свинку, да еще с трубным голосом и скверным характером.

Вильсона я мог слушать часами – он и рассказывал мне про природу и про разные индейские племена, и учил меня лекарственным растениям, и индейских языкам… Я думал было поговорить с ним, но понял, что он полностью зависит от Скрэнтона – он успел рассказать мне про свою одиссею – и вряд ли сможет мне помочь. Так что пришлось действовать на свой страх и риск.

И когда меня наконец развязали и покормили, и Вильсон с Адамсом завалились спать, я подумал, что нужно предупредить дядю Эдуарда о преступлениях Скрэнтона с компанией, и, улучив момент, когда Грант с Хейзом начали играть в кости, рванул в ту сторону, где, как мне казалось, находился лагерь Скрэнтона. Через минуту раздался топот – как в моем направлении, так и почему-то в другую сторону. Я побежал еще быстрее – все-таки я был чемпионом университета в ежегодном студенческом забеге; как только я увидел какую-то полянку, я выбежал на нее и, подумав, побежал налево, где и затаился за кустами. Минуты через две, через полянку перебежал Адамс и скрылся в лесу. Переждав минут пять, я подался еще левее и пожалел об этом, оказавшись в густых зарослях черной малины. Продираясь сквозь колючки, я вдруг услышал утробный рев; футах в ста от меня показалась огромная черная туша, стоявшая на задних лапах. Медведь…

Я замер, и, к счастью, зверю было не до меня; через минуту, рык прекратился, и туша исчезла за малинником. Как можно тише, я начал красться в обратном направлении, вслушиваясь в шорохи леса и молясь про себя Господу об избавлении от диких зверей. И когда я вновь оказался на поляне, я наконец почувствовал себя с Господней помощью в безопасности. Я как можно тише пошел к тому ее краю, где, как мне казалось, проходил путь к лагерю отряда дяди Эдуарда, как вдруг понял, что это не та поляна – на той определенно не было таких огромных дубов.

Спасти меня могло только чудо – я не знал, где я находился, а вокруг меня были медведи, дикари, которые вряд ли посмотрят на меня благосклонно после того, как на них напали, а также сам Скрэнтон и его люди. И именно они, при всем моем отвращении к ним – мой последний шанс.

* * *

12 июня 1755 г. Долина реки Джуниатты, деревня Аткваначуке.

Капитан 3 ранга Хасим Хасханов, позывной «Самум».

Группа возвратилась в деревню. Пленного тут же потащили к месту днёвки группы, но сам вид захваченного пленного собирал толпы любопытных, поэтому, когда группа добралась до места своего базирования, вокруг них собралось практически все племя, включая вождей. Мастер достал из своего рюкзака раскладной алюминиевый стул, на который Казак подсечкой ловко усадил пленного, и они с Мастером тут же подперли его с боков, удерживая его на стуле. Хасим встал напротив него, сделал едва заметное движение, и англичанина освободили от кляпа.

– Do you speak English? – задал Хасим стандартный проверочный вопрос.

Англичанин молчал, лишь с ненавистью глядя на непонятных ему и необычно выглядевших людей.

Хасим хищно осклабился. Группа, заметившая это, тут же стала плотнее, не желая пропустить это интереснейшее зрелище. Все уже знали этот волчий оскал. Знали и то, что у Хасима говорили даже глухонемые и мертвые. Ещё одно незаметное движение головой, и пленному тут же опять забили кляп в рот. Хасим подошёл вплотную к англичанину. Тяжёлый боевой кинжал Гербер Mk 2, имеющий серейторную заточку с одной стороны лезвия, бесшумно вылетел из ножен и Хасим, коротко размахнувшись, всадил его на две трети в правую ляжку англичанина. Глаза последнего полезли из орбит, он протяжно замычал и попытался вскочить со стула, но Казак с Мастером мгновенно придавили его к месту. Хасим дал ему время сполна насладиться болью, а потом начал серейторным концом лезвия не спеша вспарывать ляжку. Пленный уже не мычал, он уже визжал сквозь кляп. Кровь обильно пропитывала штанину. Хасим остановился и по-английски поинтересовался у пленного:

– Ну что? Ты хочешь говорить?

Пленный отчаянно закивал головой.

– Подожди. Я ещё не закончил.

И Хасим ещё на пару миллиметров взрезал ляжку. Англичанин опять завизжал сквозь кляп.

Хасим выпустил рукоять ножа и кивнул Мастеру. Тот вынул кляп изо рта англичанина, и по лагерю раскатился поросячий визг. По кивку Хасима, Мастер опять забил кляп в рот пленному.

– Ты будешь визжать или говорить? – вкрадчиво поинтересовался Хасим, берясь за рукоять ножа. Англичанин отчаянно закивал и попытался успокоиться. Его опять освободили от кляпа, и пошёл продуктивный диалог. Если отделить его стоны, писки и вопли от информации, то выходило, что их отряд был нанят генералом Эдвардом Брэддоком по рекомендации его адъютанта, Джорджа Вашингтона из вирджинской колониальной милиции. И что группа Скрэнтона – так звали англичанина – получила дополнительный заказ от немецких переселенцев из поселка Монокаси в северном Мэриленде, которые положили глаз на земли сасквеханноков и собирались туда переселиться; им совершенно не нужны были населявшие их будущий Heimat[25] индейцы.

На границе с индейскими землями, местные племена рассматривались как разновидность дичи, и трапперы не брезговали на них поохотиться, когда это было выгодно. А в данном случае еще и имелась перспектива дополнительного заработка – за индейские скальпы достаточно неплохо платили. Как говорится, nothing personal, just business.[26]

А еще пленный рассказал, что не все были в восторге от подобной “халтуры”. Какого-то Джонатана Оделла, хирурга, даже пришлось связать и обездвижить перед выходом. С ним оставалось четверо “для его же безопасности – ведь он – родственник чуть ли не самого Брэддока”, а еще четверо пошли в обход для устройства засады с другой стороны деревни.


Хас выслушал англичанина, постоял, подумал, и, кивнув каким-то своим мыслям бросил Мастеру, указав на англичанина:

– Перевяжите его и обработайте. Потом на цепь. И фишку выставьте, пусть смотрят за ним.

Потом поманил к себе Рустама и Лёню.

– Пойдёмте, джентльмены, обсудим дела наши скорбные…

Они отошли и уселись в кружок, а Хас продолжил:

– Ситуация следующая: мы недурно пощипали англичан. Первый раунд за нами со счетом 7–0. Но, по словам этого лимонника, в лесу ещё как минимум столько же. Часть из них сторожит какого-то дока, а часть выдвинулась на разведку деревни с какой-то другой стороны. В любом случае, они поймут, их товарищи уже ушли в страну вечной охоты. Нападать на деревню они не будут. Не идиоты… значит что? Вернутся к основному отряду и сообщат ему о случившейся печальке. Так что скорее всего, ждать нам в гости либо весь отряд, либо какую-то его часть. Горящих праведным гневом и строящих коварные планы изощренной мести. Поскольку ждать не в наших традициях, предлагаю встретить их по накатанной схеме. Да и товарища Георгия Вашингтона хочется проводить на встречу со Всевышним. Прям вот детское чувство какое-то… что скажете?

Лёня с Рустамом переглянулись.

– Ну, товарища Георгия Вашингтона проводить в последний путь – святое дело, – не спеша и обстоятельно начал Лёня – но сколько с ним людей будет? И где мы его встретим? Нужна разведка. Без этого мы слепы, как котята. Можно тех же индейцев выслать. Пусть немного поработают. В конце концов, это их деревню спалить к хренам хотят. И второй вопрос – а что потом делать? Ну, сейчас потеряем мы этих американцев. Или англичан. Не суть, короче… а потом что? Нас мало, БК рано или поздно кончится… что делать будем? Мы короли, пока у нас патроны не кончились… – Лёня вопросительно посмотрел на Хаса.

– Ты прав. Во-первых, после того как мы проводим господ британцев в лучший мир, у нас остаётся только одна дорога – к французам. А оттуда уже можно думать, как пробраться к нашим. Насколько я помню, они где-то здесь в Америке уже должны быть[27], но туда семь тысяч километров через весьма негостеприимные земли. Так что будем думать, как бы нам добраться до России, но и это нужно тщательно спланировать.

Во-вторых, патроны кончатся, рано или поздно, тут ты прав. Поэтому мы должны сделать что? Правильно. Во-первых, жёстко их экономить, во-вторых, осваивать кремневые ружья, томагавк и нож. И пользоваться ими, когда нет необходимости в нашем оружии. Говоря высоконаучным языком, мы должны полностью ассимилироваться с местной средой и местными аборигенами. Тем более, у индейцев есть, чему поучиться. А ты что скажешь? – Хас посмотрел на Рустама.

– А что сказать? – Рустам пожал плечами – я согласен. По всем пунктам. Только надо сесть и подумать, как мы будем жить, с кем мы будем жить и где мы будем жить. И потом уже руководствоваться этим. С индейцами же вечно жить не будешь…

– Хорошо, – Хас хлопнул себя по ляжкам, поднимаясь с земли. – Удав, готовь подгруппу, пойдёте на разведку. Руссо, возьми Кузьму, пусть объяснит нашим краснокожим братьям, что необходимо выслать несколько дозоров с целью своевременного обнаружения лимонников. Это в их же интересах. И начинаем потихоньку планировать занятия с индейцами по обучению наших господ офицеров местной тактике и местному оружию. Заодно и сами индейцев поднатаскаем. Нам же есть что сказать, джентльмены? – голосом Леонида Ярмольника из фильма «Человек с бульвара Капуцинов» закончил он свою мысль.

* * *

15 июня 1755 года. Долина реки Сасквеханны.

Кузьма Новиков, он же Ононтио.

Я сидел на пеньке у входа в избу. Бок у меня уже не ныл и не кровоточил. Лекарь у встреченных мною в лесу незнакомцев был хороший – даже моя бабка, которая в нашей деревне была первой знахаркой и травницей не смогла бы так хорошо меня перевязать. И руку мою правую тоже привязали к двум большим кускам дерева, так, что сломанная кость не шевелилась и не болела. И где только их лекарь, которого старшой почему-то называет Дротиком, а еще и по английски,[28] так научился пользовать хворых и раненых? Непонятно…

Да и без того мне многое было непонятно. Вот, скажи на милость, откуда в здешнем лесу взялись эти люди? Я ведь и слыхом не слыхивал, что в индейских землях появились русские солдаты. Я – не в счет, я беглец, которого занесла нелегкая в земли эти дальние. А они все – воины, с оружием, о котором я даже и не слыхал, со своим командиром, которого они слушаются, словно отца родного. Нет, какие-то они не такие…

А воевать они умеют. Скачущий Олень, слава Богу, уцелел, убежал от головорезов английских, и пришел в становище. Рассказал, что они идут по его следу, и скоро будут здесь. Так эти солдаты пошушукались, и отправились навстречу этим разбойникам. И перебили их всех, а одного взяли, сказали, что он будет у них «языком». А как они его допрашивали! Даже индейцы головой качали. А ведь они сами любят помучить своих пленных.

Нет, какие-то они не такие, эти русские. А может быть они и вовсе не русские?! Хотя говорят они вроде по-нашему – я их понимаю, они меня тоже. Слова, правда, не всегда мне понятные употребляют. Хотя, вон моряки, с которыми я на «Митау» в море был, так те вообще на своем языке разговаривают. Как начнут про «бом-брам рею» говорить, или «шкентели» поминать, так голова кругом идет. Сидишь, как дурак, и только ушами хлопаешь.

А эти вроде и понятно говорят, а смысл сказанного не всегда понимаешь. И поведение их какое-то странное. Нет, надо с ними обязательно поговорить по душам, а то плохо будет, если мы друг на друга будем коситься. Может, пригласить к себе их старшего, которого так чудно зовут – Хасом. Василиса сготовит что-нибудь вкусное. Она у меня мастерица готовить. Да и девка красивая – вон, как солдаты на нее посматривают, я все замечаю, только виду не подаю.

Сядем с ним за стол, выпьем по стаканчику виски – купил я в прошлом году бутылку у знакомого моего Джона Харриса. Я сам не люблю бражничать, а индейцам не наливаю – уж очень они охочи до хмельного, «огненной водой» его называют. Если дорвутся, то не успокоятся, пока всё не выпьют.

Так вот, выпьем мы с Хасом, и я расспрошу его про то, кто они и откуда. Скажет мне всю правду – хорошо, не скажет – Бог ему судья. Все ж он и его солдаты спасли меня от смерти неминучей, за что я перед ними должник.

Надо будет мне с ними прикинуть, что дальше делать будем. Чувствую я, что скоро здесь война начнется. Англичане начнут биться с французами, а индейцы им союзные – между собой. И никому мало не покажется. Поэтому, надо уносить отсюда ноги подобру-поздорову. Вот только куда? Лучше бы домой, на родимую сторонушку. Эх, как я по России нашей соскучился! Ночами мне снится Кончанское наше, Шерегодро-озеро…

Только как туда попасть-то? По морю плыть, если война начнется, и думать нечего. Англичане будут корабли французские пленить-разбивать, французские корабли – английские… Так что вместо России нашей быстрее на дно морское попадешь. Можно, конечно, через горы высокие перебраться, и выйти к океану Великому, где, как мне мореходы рассказывали, и до русских земель недалеко. Только путь посуху тоже будет труден и опасен. Там племена индейские живут, воинственные и жестокие. Биться с ними придется, а у нас народу-то совсем немного. Хотя, если сказать прямо, мне кажется, что легче с индейцами дикими договориться, чем с французами или англичанами, которые ученостью своей и образованностью кичатся.

И вот это тоже надо обсудить с Хасом этим. Я к тому времени поправлюсь, рука у меня заживет, срастется. Со мной пойдет сын мой, Андрей, да дочь Василиса. Сын воин хороший, стреляет метко, и топориком умеет биться. А Василиса, как все индейские девки, тоже защищать себя обучена. Обузой они в походе не будут. Может быть, с нами кто из индейцев пойдет. Хотя я в этом и не уверен. Ну, это уже их дело – как у нас говорят: «Вольному – воля»…

Я поднялся с места. Василиса, которая неотлучно при мне находилась, помогла мне встать, поддержала меня. Все-таки не совсем я здоров, шатает меня порой, будто хлебнул я зелья винного.

– Ну что, девонька, – сказал я ей, – давай пройдемся, посмотрим, что у нас творится. И ты давай, прикинь, что вкусного ты сможешь сготовить к вечеру. Надо моих спасителей угостить – отблагодарить. Как ты считаешь?

– Отец, ты правильно думаешь, – по-русски Василиса говорила хорошо, только порой задумывалась ненадолго, подыскивала подходящее слово, – эти воины спасли тебя, и я им за это благодарна. Давай пойдем домой. Тебе надо полежать, сил набраться. А я все к вечеру сделаю, как надо.

* * *

12 июня 1755 года. Долина реки Джуниатты.

Томас Форрестер Вильсон, непонятно кто.

– Так. Грант, давай за ним, ты быстро бегаешь. Вильсон, ты же говорил, что хорошо идешь по следу, тоже пойдешь за ним, на случай, если Грант его упустит. Мы с Адамсом – к Брэддоку, на случай, если он побежал туда. Вильсон, а ты что стоишь?

– Вряд ли он доберется до Брэддока – он побежал совсем в другую сторону. Да и фора у него была. Торопиться некуда.

– Ты мне не умничай! – И Хейз с Адамсом побежали вниз по противоположному склону горы. Топот Гранта слышался уже вдалеке. Спешить было и правда некуда – в том направлении, в котором убежал Оделл, изгиб Джуниатты, более ничего.

Я чуть замешкался, взял свое ружье, вещмешки – Оделла и свой – и пошел по следу. Оделл, мне стало сразу понятно, к Скрэнтону уже не вернется. Да и мне, если честно, тоже особо не хотелось – было мучительно стыдно, что я не ушел еще из первой деревни. А Честеру, помнится, начало нравиться; я заметил тогда, что он украдкой поднял подол индианки и вырезал ее гениталии, потом проделал то же с молодой девочкой, а когда я до него добежал, он уже занялся третьей.[29]

Я дал Честеру в рожу; он нажаловался Скрэнтону, и тот мне сказал, что индейцы – нелюди, и что его люди что хотят с ними, то и делают. И что не будь я столь необходимым ему хирургом, он бы выгнал меня в… определенном направлении. Именно поэтому он сейчас оставил меня с Оделлом, а Честера забрал с собой на разведку.

В мешке Оделла был его набор хирургических инструментов, а также книги по медицине и "записки натуралиста". Мои же инструменты и книги забрали все те же «конкуренты»; вряд ли они им понадобятся, но выручить за них можно было много.

Все, что у меня оставалось, это две флорентинские тетради, из тех, которые родители подарили мне в самом начале моего обучения в колледже Вильяма и Мэри; в первой были мои записи о местной природе и индейцах, с небольшими составленными мною грамматическими очерками и словариками языков ленапе, сасквеханноков, и онеид, а во второй – кое-какие записи о медицинских свойствах разнообразных растений. Там же были зарисовки Дженни, сделанные мною во время второй встречи; в основном они были, пардон, анатомическими, сделанными с сугубо научными целями, но там были и два ее изображения в полный рост – в одетом и обнаженном виде.

Когда после памятного разговора с Джимом я брел с родительской плантации в направлении Монокаси, я вдруг услышал:

– Томми! Как я рада тебя видеть!

Это была Дженни, и, к моему вящему удивлению, она не только не одарила меня презрением, как один из моих соучеников, которого я встретил за полчаса до того, а бросилась ко мне на шею, обняла и поцеловала. Затем она схватила меня за руку и утащила в рощицу. Я сразу спросил, не замужем ли она, и красавица со смущенной улыбкой (оказывается, она может смущаться!) ответила:

– Знаешь, милый, после того случая, ко мне никто не сватался, кого моя родня сочла бы достойным женихом.

– Прости меня!

– Это ты меня прости. Я сама все тогда устроила. Кто ж знал, что все так получится… А насчет этих… знаешь, я тут ни за кого замуж не хочу.

Я тогда шутливо спросил, «а за меня?», на что она ответила вполне серьезным тоном:

– За тебя, милый, пошла бы хоть сейчас.

– Но зачем я тебе, без денег, без каких-либо перспектив в жизни?

– Люб ты мне, и мне все равно, есть у тебя деньги или нет. Приходи, когда будешь готов.

А потом Дженни предложила мне продолжить “обследование”, начатое тогда в колледже. Нет, невинность я с ней не потерял – впрочем, у меня уже были, скажем так, пара “нежных объятий” с прекрасными индианками – но именно тогда и возникли все те зарисовки. А после того, как закончилась научная их часть, я решил ее нарисовать одетой – и потом, по ее настоянию, нарисовал ее обнаженной в полный рост. Оригиналы я вырвал из тетради и отдал ей, а сделанные тут же копии оставил в тетради.

Вздохнув, я отвлекся от сладких воспоминаний и углубился в лес. Я, конечно, не индеец, но след вижу хорошо, тем более городского человека, бегущего по лесу. Да и Грант, преследовавший Оделла практически по горячим следам, оставил след ничуть не менее заметный. Ага, бежал Оделл вот до этой поляны. А дальше куда? С другой стороны опушки виден след Гранта – одного. Ну, это меня интересует мало. А вот что это вон там, слева? Понятно, здесь Джонни спрятался и пропустил Гранта мимо. А что дальше? Малинник. И вон там явственно видны следы пребывания медведя. Но в ту сторону следы не идут – и правильно, медведи редко нападают на людей, но приближаться к ним все равно не стоит. А вот в этом направлении что-то угадывается. Пойдем-ка для интересу. Куда это он направлялся? Как говорится, «иди на запад, молодой человек»?[30] Там, в Аппалачах, он точно не выживет, у него не то что ружья, а даже ножа с собой нет. Вот разве что выйдет на каких-нибудь индейцев, но после художеств Скрэнтона и это может кончиться весьма плачевно. Итак, поторопимся…

Надо было мне не забывать одну из любимых пословиц моей бабушки, «haste makes waste»[31]. Кроме следа Оделла, я перестал обращать внимание на то, что было вокруг меня. Поэтому я несколько удивился, когда неожиданно ощутил, что земля ушла у меня из-под ног и я начал стремительно падать лицом вниз. Практически на лету мои руки подхватили и растянули в стороны, а кто-то уселся на меня сверху, запрокинув мою голову за волосы назад и зажав мне рот, и со странным акцентом прошептал мне в ухо:

– Представьтесь, мистер, будьте так добры…

* * *

12 июня 1755 года. Леса где-то между Сасквеханной и Джуниаттой.

Джонатан Оделл, хирург.

Положение мое было отчаянным. У меня не было ни ружья, ни даже ножа – его вместе с футляром снял с меня Хэйз перед тем, как распутать меня, и сунул в мой мешок, а вокруг бродили лишь злые медведи, люди Скрэнтона, и индейцы, которые, после того, что учинил с ними Скрэнтон, вряд ли будут ко мне добрее тех самых медведей. Я вознес молитву к Господу нашему Сладчайшему Иисусу, и даже не заметил, как начал произносить ее вслух; а затем и запел сто сорок девятый Псалом в божественной обработке Исаака Уоттса:

“Пойте Господу песнь новую; хвала Ему в собрании святых.
Да веселится Израиль о Создателе своем; сыны Сиона да радуются о Царе своем.
да хвалят имя Его с ликами, на тимпане и гуслях да поют Ему,
ибо благоволит Господь к народу Своему, прославляет смиренных спасением.
Да торжествуют святые во славе, да радуются на ложах своих.”

И тут вдруг я почувствовал сильный удар по ребрам; как хирург, я подумал, что хорошо еще, что они вроде не треснули. Я упал и повернул, как мог, голову. Надо мной возвышался звероподобный Ахиллес Грант. Последовал еще один удар ногой; на этот раз, восьмое ребро сильно заныло, а мой мучитель прошипел:

– Заткнись, сволочь! Ты что, хочешь, чтобы сюда сбежались индейцы?

Другой голос (как мне показалось, Мартина Филлмора) ответил Гранту:

– Ахиллес, не надо! Вспомни, что сказал босс – с его головы не должен упасть ни один волос!

– Волос и не упадет. А так пусть запомнит, как нужно себя вести. А про Брэддока не беспокойся – Хэйз и Адамс побежали в лагерь, расскажут ему, как все было. – И Грант (больше было некому) изо всей силы дал мне еще раз по ребрам.

– Хватит, Ахиллес, – проворчал еще кто-то; наверное, Генри Бичер – тот обычно молчал, и его голос я слышал хорошо если два или три раза. – Хватайте эту свинью за руки, и пошли отсюда поскорее.

И вдруг я услышал всхлип от Гранта. Я обернулся. Двое в странной лохматой одежде опускали на землю тела Бичера и Филлмора – почему-то я сразу подумал, что они либо мертвы, либо уже не жильцы – а третий сидел на моем мучителе; руки его были стянуты за спиной, а во рту красовалось нечто бежевое. Не успел я поблагодарить Господа за неожиданное спасение, как увидел рядом с первыми двумя мертвенно-бледного Вильсона, тоже со стянутыми руками.

– Это и есть ваш Оделл? – спросил у него один из зеленых. Акцент его мне показался странным – говорил явно иностранец, но произношение его было ближе всего не к английскому жителей метрополии, а к акценту колонии Новой Кесарии, известной обыкновенно как Нью-Джерси. Вильсон, чей рот точно так же был чем-то забит, лишь кивнул головой.

– Господин Оделл, мы ваши друзья, – сказал мне тот же человек, подавая мне руку. – Как ваше самочувствие?

– Мне кажется, что одно из ребер треснуло, а так, в общем, нормально, с учетом ситуации, – вымученно улыбнулся я. – А вы кто?

– Господин Вильсон рассказал нам, что вы бежали из протеста против того, что Скрэнтон с его людьми пошли громить индейскую деревню. Да и сам Скрэнтон подтвердил, что приказал вас связать и оставил под охраной. Поэтому к вам претензий никаких. Наш медик осмотрит потом ваши ребра, а пока пройдемте с нами.

– А что с Томом Вильсоном? – спросил я. – Он тоже не принимал никакого участия в убийствах индейцев. Да и человек он очень хороший.

Вильсон благодарно посмотрел на меня, но во взгляде его я заметил некий фатализм; похоже, он решил, что отмучился, и что жизнь его подходит к концу. Но незнакомец ответил:

– Посмотрим. Индейцы требуют, чтобы мы отдали им всех, кто был в группе Скрэнтона. Но решать будет наш командир.

– Благодарю тя, Христе Боже, – возрадовался я. – Индейцы, как я читал у французских философов – люди благородные, и, когда разберутся, то ничего Тому не сделают.

Взгляд же Вильсона потускнел, только мне там еще почудилось нечто саркастическое. Да, подумал я, похоже, маловер он – не верит ни в благородных дикарей, ни в промысел Господень. Ну что ж, придется мне помолиться за него, и, тем более, поговорить с этим их командиром.

Тем временем, двое других сноровисто обыскали Гранта и оба трупа, сняли с них ружья, ножи, и все, что они несли, и связав попарно, навьючили все мешки на Гранта и Вильсона, хотя на последнем уже было два мешка, в одном из которых я узнал свой. И мы, под конвоем этих странных зеленых, пошли по лесу в каком-то известном лишь им направлении.

* * *

15 июня 1755 года. Деревня Аткваначуке.

Кузьма Новиков, он же Ононтио, радушный хозяин.

Кузьма, предупрежденный, что в гости к нему придет не только старший пятнистых людей, но и двое его помощников, велел Василисе готовить угощения побольше – все мужики любят покушать как следует, да и сытые люди обычно более покладистые, сговорчивые.

Вечером в избу пришли трое – сам Хас и еще двое, назвавшиеся Леонидом и Рустамом. Они поздоровались, с любопытством посмотрели на Василису, которая накрывала на стол, но в дальнейшем предпочитали помалкивать, лишь иногда вставляя фразы и слова, когда Хас вопросительно смотрел на кого-нибудь из них.

Кузьма поставил на стол бутылку виски «Shenk's». Хозяин пояснил, что этот виски с недавних пор начали изготовлять в Пенсильвании, и Джон Харрис, у которого он купил эту бутылку, утверждал, что оно ничуть не хуже, чем хваленые шотландские и ирландские сорта. Разлив каждому по половине глиняной чашки, он достал кувшин с водой, но Хас, чуть продегустировав содержимое стакана, покачал головой и сказал, что этот почтенный напиток нельзя пить разбавленным.

Чувствовалось, что гости пьют по накатанному, и тосты уже не раз произносились за различными застольями. За хозяев дома, за здоровье… удивили Кузьму третий и четвёртый тосты. Третий тост гости молча встали и выпили, не чокаясь, поминая всех своих павших товарищей, в том числе и погибшего приемного сына Кузьмы. А четвёртый тост был выпит за то, «чтоб не в последний раз так сидели» или чтоб по самим гостям как можно дольше не пили третий…

После того, как все выпили и закусили жареной олениной, Кузьма начал разговор, ради которого и пригласил к себе гостей.

– Вижу, что вы прибыли в наши края откуда-то издалека. Откуда – не знаю, и, хотя вы и говорите по-русски, но на русских вы мало похожи. Извините, если что не так.

Да и появились вы в месте, которое у здешних индейцев считается нехорошим. Старики рассказывали, что ущелье то, откуда вы на свет Божий вышли, порой затягивает густой туман. Появляется он словно из ничего – было ясно, солнечно, а потом вдруг – раз, все словно дымом густым застилало. Случается, что люди в этом тумане исчезали бесследно, и больше их никто не видел – ни живыми, ни мертвыми. А случалось, что в тумане видения разные появлялись – люди в чудной одежде, дома удивительные. Вот я и думаю – не из того ли тумана вы здесь появились?

– Ты прав, Кузьма, – сказал, чуть помедлив, Хас, – мы пришли из тумана. И мы русские. Как ни удивительно… несмотря на то, что у меня в группе с десяток разных национальностей. Только, как говорил знаменитый русский генерал Василий Филиппович Маргелов: «Неважно, какой у вас цвет кожи или разрез глаз. Для врагов вы все русские». Да, мы вышли из того самого тумана. А жили мы в другом времени – двести шестьдесят с лишним лет тому вперед. Мы отправились в путь в далеком 2018 году. И вот мы здесь. В это трудно поверить, в том числе и нам. Но это так.

Кузьма удивленно покачал головой. Он догадывался, что его спасители попали в их края откуда-то издалека. Но, чтоб они явились из будущего… Верилось бы с трудом, если бы не их вид, одежда, оружие диковинное и вещи непонятные. Кузьма был человеком простым, но не глупым. Жизнь научила его, когда нужно помалкивать, наблюдать, и запоминать происходящее вокруг него. Он еще раз обдумал сказанное Хасом и решил, что его новый знакомый говорит правду. И, чтобы заслужить его доверие, с ним тоже следует говорить напрямую.

– Русский человек так устроен, – вздохнул Кузьма, – что как бы ни было ему хорошо в чужой землице, но домой его тянет, и ничего тут уже не поделаешь. Я вот что думаю. Надо отсюда уходить подобру-поздорову. Чую я, что скоро тут начнется война большая. Англичане нападут на французов и попытаются их прогнать. Только французы тоже воины храбрые, и так просто уйти не захотят. Война будет кровавая, и никто из них не будет щадить друг друга. Ну, и индейцы тоже – ни те, кто будет воевать за французов, ни те, кто станет помогать англичанам. Это сасквеханноки такие мирные, а многим другим – ирокезам, например – все равно ведь, кого резать.

А что делать-то? Ведь, как ни крути, нам достанется ото всех по первое число. Может, лучше будет, если мы, не дожидаясь начала войны, уйдем из этих краев. Можно попробовать пробраться в Россию. Вот только как это сделать? – видя, что Хас и остальные молчат, Кузьма продолжил. – Есть у меня одна мысль. Надо сесть на корабль, идущий в Европу, и доплыть до Дании или Швеции. Туда часто приходят корабли из России. Можно заплатить шкиперу, и он возьмет нас на борт. А дома мы найдем, к кому обратиться за помощью. Я, когда цесаревне служил, со многими ее приятелями познакомился. Сейчас они, наверное, в большой силе. Да и обузой мы не будем – воины вы знатные, а России, матушке нашей, всегда есть с кем воевать.

Хас выслушал Кузьму, подумал, переглянулся со своими товарищами, и едва заметно кивнул. Хозяин плеснул себе и своим гостям еще немного виски, выпил вместе с ними, и терпеливо стал ожидать ответа старшего «пятнистых». Прожевав кусочек сочной оленины, Хас сказал:

– Тут, Кузьма, не все так просто. Во-первых, индейцев просто так не бросишь. Их иначе банально вырежут. Или англичане, или союзные им индейцы. Либо снова начнется мор, и бедняги попросту умрут от болезни. Надо им помочь. Один французский писатель говорил: «Мы в ответе за тех, кого приручили»[32]. А во-вторых, нас очень мало. А вот оружие и другие примочки к нему у нас весьма интересные. Как бы нам в плен не попасть. Я согласен, что на Родину пробираться надо. Но следует крепко подумать, как это сделать, чтобы было максимально безопасно.

Кузьма одобрительно кивнул и посмотрел на свою дочь. Та, видимо, с трудом понимая сказанное Хасом, разобралась в главном – вождь этих храбрых воинов решил защитить их племя. И он готов сразиться с врагами сасквеханноков. Рыжая Белка с благодарностью посмотрела на Хаса.

Ее отец помолчал, сделав вид, что не заметил взгляда, которым Василиса одарила командира пришельцев, а затем произнес:

– Я вот что думаю. Англичане нам все равно не простят, если узнают, что мы людей их побили. Поэтому, если вместе с французами мы прогоним этого их английского генерала, который со своими солдатами идет сюда, то мусью посчитают нас союзниками, и тогда они не станут нам мешать. Можно отправиться к испанцам – англичане с ними вроде как пока не собираются воевать. В общем, посмотрим, как дела пойдут.

И еще – у англичан, которых мы побьем с вашей помощью, наверняка деньги есть. Мы их себе заберем. Мушкеты их продадим, порох, сабли. Деньги нам будут нужны для дальнего путешествия. В общем, будем потихоньку к нему готовиться.

Хас кивнул. Видимо, предложение Кузьмы ему понравилось.

– Тут ты прав, Кузьма. Что с бою взято – то свято. Это ещё в старинном казачьем законе было записано. Конечно, что-то отдадим индейцам, что-то реализуем… То есть, продадим, – поправился Хас, увидев недоумение в глазах Кузьмы, – насколько нам хватит денег – не знаю. Мы пока плохо знаем ваши цены. Но есть у меня одна мысль – взять подряд у французов на уменьшение количества англичан в этой местности. Поголовье уменьшим, деньги получим. Женщин и детей, а также фермеров, убивать не будем, в худшем случае, попросим переселиться обратно на восток. А вот людей вооруженных… Всем от этого будет только лучше.

Кузьма хотел было ответить Хасу, но кто-то за стенами избы заорал диким голосом. Хозяин встрепенулся, хотел встать, но неудачно задел поломанными ребрами за угол стола. Он охнул, скривился от боли, и плюхнулся на лавку. Василиса, выскочившая из избы, вскоре вернулась назад и сказала что-то по-индейски отцу. Тот кивнул головой, и обратился к своим гостям:

– Это индейцы пленников английских мучают. Сколько уже лет живу среди краснокожих, а все никак не могу привыкнуть. Просто не смотрю, и все. Хотя это было больше у людей кремня, у сасквеханноков такое в первый раз на моей памяти.

– Ну это же не ты их научил, – криво усмехнулся Хас. – Тем более, что мучают они не агнцев непорочных… если бы все по-другому сложилось бы, ещё неизвестно, кто бы на столбе висел, а кто бы под ним костёр разжигал… Как говорится в книге пророка Осии, глава восьмая, стих седьмой: «Посеявший ветер, пожнёт бурю». Кузьма, давай сделаем перерыв. Мы тут выйдем, покурим. А то все равно толком не поговорить – вон как болезный орет, надрывается…

* * *

12 июня 1755 года. Деревня Аткваначуке.

Джонатан Оделл, военный хирург и натуралист.

Деревня сасквеханноков находилась на склоне небольшого холма и представляла из себя пространство яйцевидной формы, окруженное частоколом. Внутри располагались четыре длинных дома, покрытые древесной корой, несколько построек пониже, вероятно, складских либо хозяйственных помещений, и два небольших домика такой же постройки неизвестного предназначения. Напротив стояли два бревенчатых строения с печными трубами – вероятно, именно здесь жил тот странный белый индеец – а вдоль частокола располагались грядки. Имелись также две калитки с противоположных сторон деревни, ведущие наружу. А в центре было пустое пространство с четырьмя столбами неизвестного мне назначения. Между ними горел костер, а вокруг сидели на земле десятки индейцев – спереди, как ни странно, женщины, за ними – мужчины и дети. А рядом стояло несколько сасквеханноков в головных уборах; то ли вожди, то ли шаманы, подумал я.

Я решился попробовать поговорить с ними о Томе Вильсоне. Но пожилой индеец, к которому я обратился, посмотрев на меня, процедил что-то типа «но инглич» и показал на молодого соплеменника с обезображенным оспой лицом, стоявшего позади группы. Тот подошел ко мне и сказал:

– Говорить, белый!

Но только я попытался более понятно сформулировать фразу, как послышались приветственные вопли индейцев. Я обернулся; из одной из отдельно стоящих хижин вывели Скрэнтона, Гранта и бедного Тома. К ним подошла группа женщин и начала срывать с них одежду; Грант и Скрэнтон кричали и сопротивлялись, как могли, а Том с сардонической улыбкой сделал индианкам знак, и сам разделся догола, аккуратно сложив все в стопочку. После этого, индейские воины привязали всех троих к столбам и отошли в сторону, а дамы, ведомые женщиной постарше в расшитом бисером кожаном костюме, обступили трех обнаженных мужчин. Главная из них взяла длинную палку и сунула заостренный конец в костер; ее примеру последовали и несколько других.

– Что они делают? – испуганно спросил я у моего собеседника.

– Это враг, белый. Ты не враг, они враг.

– Но они же люди!

– Да, они люди, который убить индейцы. Много индейцы. Наши братья. Поэтому они умереть.

– Но не так же жестоко!

– А что значить жестоко?

– Плохо.

– Они плохо жить, умереть тоже плохо, – и индеец отвернулся, дав мне понять, что разговор закончен. Но я еще попробовал промямлить:

– Но Вильсон, тот, третий, никого не убивал.

– Он вместе с ними. Они убить индейцы в деревня Сероскваке. Много индейцы. Все индейцы. Он умереть. Ты уходить, белый человек. Или ты тоже хотеть туда? Есть место – и он показал на четвертый столб.

Я отвернулся, с трудом давя набегающие слезы; плакать мне хотелось, наверное, в первый раз после того, как я расстался с детством. Вот тебе и «благородные дикари»!

Неожиданно, кто-то взял меня за плечи. Я повернул голову и увидел одного из тех самых странных «черно-зеленых» воинов. Он посмотрел на меня и сказал:

– Два года назад, в этих местах жили сотни сасквеханноков. Именно Скрэнтон и его люди заразили их оспой. То, что ты здесь видишь – те немногие, кто пережил ту эпидемию. Кроме них, есть две таких же деревни, где обитают немногие выжившие. Точнее, были – одну Скрэнтон уже вырезал. Под корень. И Вильсон – он сам сознался – хотя сам в этом не участвовал, зато стоял в дозоре и потом помогал избавиться от трупов. Мы, кстати, пробовали уговорить индейцев пощадить хотя бы его…

– Но они такие жестокие, прямо чудовища!

– Настоящие чудовища – это те, кто убивал женщин и детей.

Тем временем, раздались истошные крики, как мне показалось, Скрэнтона. Через пару минут, они прекратились, и «черно-зеленый» сказал:

– Мистер Оделл, давайте отойдем подальше. Кстати, у меня к вам будут несколько вопросов. Если вы, конечно, не против.

Мы вышли за частокол и чуть углубились в лес. Когда я заметил, что тут, возможно, медведи, тот засмеялся:

– Здешние медведи – просто миляги по сравнению с гризли. Если им не угрожать, никогда сами не нападут. Вы бы еще посмотрели на камчатских медведей…

Не знаю, что такое «гризли», и где эта Камчатка, но, вспомнив черную тушу, повстречавшуюся мне в лесу, я позволил себе усомниться в его словах, но – про себя; тем более, что с этим человеком я почему-то чувствовал себя в безопасности. А дикие крики возобновились с удвоенной силой, и я узнал голос Гранта. Мой же собеседник начал задавать мне вопросы – про жизнь в колониях, про мою профессию, про то, как я попал к Брэддоку… Но когда он спросил про отряд Брэддока, его командира и его состав, я посмотрел на него и сказал:

– Простите, сэр, но это – мой командир и мой отряд, и я – не предатель.

– Хорошо, мистер Оделл. А про Вашингтона вы мне сможете чего-нибудь рассказать? Что он за человек?

– Джордж Вашингтон? Не самая приятная личность. Довольно молод, перед Брэддоком заискивает, с подчиненными держится высокомерно. Но, должен сказать, следит за тем, чтобы его люди – колонисты из Виргинии и Мэриленда – не третировались «красными мундирами».

Ходит слух, что два года назад Палата бюргеров Виргинии послала Вашингтона к французам с требованием убраться из верховий Огайо, которые они считают своими. Французы над ним посмеялись, а он, вместо того чтобы вернуться в Виргинию, решил построить свой форт. Французы послали к нему делегацию, а он их всех перебил. Тогда французы пришли во всеоружии, и Вашингтон с компанией оказались в плену. Он слезно попросил пардону, и дал честное слово никогда впредь не воевать с французами; те их отпустили. Если это действительно так, то данное честное слово он нарушил, и многие на него косятся.

– У нас говорят про таких – хозяин своего слова, – усмехнулся мой визави. – Захотел, дал, захотел, забрал обратно.

– Ага, – рассмеялся я, но потом, после особенно громкого вопля Гранта, мне стало не до шуток. Вскоре крики моего тогдашнего мучителя прекратились, и сменились громкой декламацией – ее было слышно даже здесь – бессмертного монолога Гамлета, читаемого голосом моего бедного друга Тома. Эх, вряд ли я его еще увижу живым, подумал я. Все, что я могу сделать – это навестить его Дженни и рассказать ей о том, что человек, который ее любил, умер, как настоящий мужчина. И я, ничуть не смущаясь своего спутника, встал на колени и начал воздавать молитву Господу за раба Его Томаса.

* * *

12 июня 1755 года. Долина реки Сасквеханны.

Генерал Эдвард Брэддок, главнокомандующий английской армией в североамериканских колониях, командующий экспедиционным отрядом.

– Мистер Вашингтон, значит, вы хотите сказать, что этот участок дороги будет готов только завтра к вечеру?

Хотя этот молокосос Вашингтон и получил от Палаты бюргеров звание полковника, Брэддок не считал какую-то колониальную легислатуру вправе раздавать офицерские звания направо и налево, и называл командующего отрядом ополчения только по фамилии, что последнему определенно не нравилось. Но тот, как всегда, проглотил свою гордость и ответил:

– Именно так, сэр. Увы, участок здесь холмистый, что сильно усложнило работу.

На самом деле, Брэддок это и так знал; по словам Скрэнтона, до слияния Аллегени и Мононгахелы, где и располагался форт Дюкень, оставалось менее ста девяноста миль. И даже при скорости в пять миль в день, как в последние два дня, на это ушло бы тридцать восемь дней. А скорость на равнинных участках была выше. «Дорога» представляла из себя просеку в десять футов шириной, так, чтобы по ней могли проехать телеги и пушки. Трудились на ее строительстве личный состав Виргинского и Мэрилендского ополчения – ими и командовал Вашингтон – а также саперная рота, которая, впрочем, как ни странно, показывала более скромные результаты.

– Генерал, – с полупоклоном сказал появившийся во входном проеме палатки адъютант Брэддока, лейтенант Броум – тут к вам мистер Хэйз и мистер Адамс от мистера Скрэнтона. Говорят, что срочно.

Брэддок нахмурился. Скрэнтона он ожидал завтра в течение дня, причем тот всегда докладывал лично, хотя обычно и в сопровождении Хэйза. А тут и сам он не пришел, и его люди появились на день раньше, и, видите ли, дело у них срочное. Да еще и в шесть часов пополудни, незадолго до ужина. Ладно, посмотрим, что у них такое произошло, что не могло подождать до завтра. И пусть пеняют на себя, если это окажется пустяком…

– Генерал, – сказал появившийся в проеме Хэйз, – простите нас, но у нас тут… – он посмотрел на вошедшего вслед за ним спутника, что тоже удивило Брэддока, и продолжил:

– Генерал, мистер Адамс объяснит ситуацию получше меня.

Последний с полупоклоном начал:

– Генерал, недалеко от заданного маршрута находится деревня недружественных индейцев. Причем два года назад их там не было. Они напали на нашу группу, отправившуюся в деревню под командованием самого мистера Скрэнтона для переговоров с индейцами; согласно приказу, мы оставались на базе и в перестрелке участия не принимали, а в случае подобных столкновений должны были предупредить вас.

– Что с Джонатаном Оделлом?

От Брэддока не ускользнуло, что оба траппера переглянулись, после чего на этот раз ответил Хэйз:

– Мистер Оделл в это время находился в лесу в сопровождении Гранта и Вильсона. Услышав перестрелку, они должны были точно так же отправиться в направлении базы главного отряда.

– Понятно… Что скажете, мистер Вашингтон?

– Генерал, я бы завтра с раннего утра взял с собой ополченцев и разобрался с краснокожими.

– Почему не регулярные части войск Его Величества?

– Генерал, все-таки у них нет опыта борьбы с индейцами. Не говоря уж о том, что их мундиры видны за милю, и, кроме того, у них нет опыта боев с индейцами.

– Мистер Вашингтон, ценю ваш пыл, но ваши ополченцы уже показали себя у форта Несессити. Все, на что они были способны – перебить малочисленную делегацию, которая даже и не думала начинать боевых действий. А что было после прихода регулярной французской армии, вам напомнить?

Вашингтон с видимым усилием совладал собой и ответил:

– Генерал, но ведь, как вы сами и подчеркнули, там мы воевали с французской армией, а не с кучкой индейцев.

– Мистер Вашингтон, как меня информировали, у вас даже был какой-то союзник среди индейцев, без которого вас бы разбили еще раньше. Как бы то ни было, если крупного боестолкновения все-таки не было, нам лучше попытаться с индейцами договориться – я бы даже подумал о попытке перетянуть их на нашу сторону. Да, и сколько там дикарей, мистер Хэйз?

– Генерал, мы не были вблизи деревни, но, судя по количеству дымов, полагаем, что около шестидесяти воинов.

– Не были вблизи деревни? Откуда же вы знаете про недружественных индейцев и про боестолкновение?

– Деревню мы видели с холма, где мы устроили базу. Перестрелку мы услышали примерно в полутора милях от базы, на пути следования наших ребят.

– Мистер Вашингтон, мои инструкции остаются неизменными. Возьмете с собой этих господ, они покажут вам дорогу. А пока распорядитесь, чтобы их накормили и определили на ночлег.

* * *

12 июня 1755 года. Деревня Аткваначуке.

Томас Форрестер Вильсон, пленник сасквеханноков.

Посреди деревни возвышались три столба. К каждому из них был привязан голый бледнолицый – к правому – Скрэнтон, к среднему – Грант, который посреди индейцев впервые не казался гигантом (хотя, если честно, те странные белые, которые повязали нас, размерами от сасквеханноков отличались мало). А на левом, притороченный крепкими кожаными ремнями, висел ваш покорный слуга, Томас Форрестер… ну, скажем, Вильсон собственной персоной.

Нечто подобное тому, что сейчас происходило с нами, я уже успел повидать, только в деревеньке ленапе, севернее этих мест. Произошло это после того, как на них напали мохоки; ленапе вышли из схватки победителями, и двух оставшихся в живых мохоков они точно так же привязали к столбам, и дали свободу своим женщинам. Я, как назло, прибыл в Туманараминг (так именовалась сия метрополия) в тот самый момент, когда то, что осталось от второго мохока, кричало и извивалось от боли, а первый, обугленный, уже валялся перед столбом. Так что, похоже, и мне предстоит та же участь. Впрочем, после всего, что со мной произошло, за жизнь я не очень-то и цеплялся, и единственное, о чем я молил Господа (что я, если уж по совести, делал слишком редко) – это встретить свою кончину достойно.

Здесь, как и у ленапе, главными мучителями были женщины. Первым принялись за Скрэнтона, но не прошло и десяти минут, как его – после того, как ему прижгли гениталии – скрутила судорога, и я сказал по сасквеханнокски:

– Сердце. Уже не жилец.

Седовласая женщина, заправлявшая пытками, странно посмотрела на меня, и я подумал, что где-то я ее уже видел; это для тех, кто с индейцами незнаком, они все на одно лицо, а на самом деле различия даже среди одного племени весьма и весьма существенные. Дама, похоже, была ранее красивой, но старость, возможно, преждевременная, и крупные оспины на лице превратили ее в страшную мегеру. Тем временем, Скрэнтон перестал дергаться и поник на своих ремнях; его отвязали, и один из воинов, подойдя поближе, снял с него скальп, после чего – похоже, на всякий случай – перерезал ему глотку и пнул его ногой, прежде чем вернуться в круг зрителей.

Следующим был Грант. Этот оказался более стойким, но и он орал благим матом, пока его резали, жгли, а потом с живого сняли скальп, и, наконец, разожгли у его ног костер. Да, подумал я, не повезло им – ведь местные индейцы не только узнали, что мы пришли по их души, и про то, что наш отряд уже вырезал безымянную индейскую деревню, но еще и оказалось, что именно Скрэнтон с компанией полтора года назад принесли одеяла, зараженные оспой. Меня тоже странные белые спросили, участвовал ли я во всех этих событиях; я им честно сказал, что в прошлом году меня не было, а вот в этом, увы, я стоял в дозоре во время той резни, и потом помогал избавиться от трупов и поджечь то, что оставалось от деревни. Поэтому, в отличие от Оделла, меня точно так же передали сасквеханнокам для расправы.

Я, конечно, мог бы напирать на то, что я, мол, никого не убивал, и вообще сбоку припеку. Но, как меня учила моя любимая бабушка Мейбел, урожденная Вильсон, “никогда не оправдывайся, и никогда не кланяйся никому, кроме Господа – а если ты виноват, то терпи наказание с гордо поднятой головой.” Тем более, что я мог уйти еще тогда, после той деревни под Монокаси, но не ушел же…

Жалел я только об одном – я больше никогда не увижу Дженни. Мне разрешили еще разок поговорить с Оделлом, и передать ему мои скромные пожитки. Я показал Оделлу самое большое мое сокровище – записи в тех двух тетрадях. Рассказав ему про страницы, посвященные Дженни, я попросил Джонни после моей смерти вырвать их и сжечь, не разглядывая их. Тот клятвенно мне это пообещал, и сказал, что будет молить индейцев и этих белых, чтобы меня помиловали – я же приказал ему этого не делать и дать мне достойно уйти к Господу. На что тот встал на колени и начал возносить молитву “за раба Божьего Томаса”. Хотя потом, когда нас привязывали к столбам, мне показалось, что я услышал краем уха, как голос Оделла умолял индейцев меня пощадить.

После Гранта, та самая горгона и ее подручные переключились на меня. Сначала мне прижгли тело в нескольких местах; я же, памятуя, что у них полагалось был стойким перед лицом смерти, напустил на лицо сардоническую мину и начал декламировать монолог принца Гамлета из бессмертной трагедии господина Шекспира. “Быть, или не быть – вот в чем вопрос…”; когда-то мы с друзьями поставили эту пьесу в колледже, и мне довелось тогда сыграть главную роль. Я пытался держать голос ровным и тогда, когда острая палка с красным раскаленным концом приблизилась к моему причинному месту. И тут вдруг выбежал подросток и закричал:

– Мама, что ты делаешь? Это же тот самый белый, который три года назад вылечил мою ногу!

Мегера вздрогнула и опустила палку, а я вспомнил – действительно, именно она была женой вождя в одной из деревень у Сасквеханны, и матерью этого мальчика. Но какая же она была тогда красивая, и во что ее превратила тяжелая судьба…

* * *

15 июня 1755 года. Деревня Аткваначуке.

Кузьма Новиков, он же Ононтио, радушный хозяин.

И вот они снова сидят за столом: Кузьма Новиков, человек из XVIII века, волею судьбы занесенный в Северную Америку, а рядом с ним Хасим, Леонид и Рустам – «вежливые люди», из XXI века невесть как попавшие на территорию, где вот-вот вспыхнет война между англичанами и французами. И разговор у них шел без преувеличения судьбоносный. А именно – как жить дальше.

Кузьма все еще никак не мог привыкнуть к тому факту, что имеет дело с людьми, пришедшими из будущего. Впрочем, он философски рассудил, что случилось Чудо, которое могло произойти лишь по воле Господней. Почему он так решил? Просто острый глаз Кузьмы заметил крестик на груди одного из пришельцев, причем, крестик православный. Из увиденного Кузьма сделал вывод – Нечистый здесь ни при чём. Ведь не будут же ему служить люди, носящие крест и верящие в Спасителя! К тому же Хас совсем недавно цитировал Библию. Продавший душу дьяволу так бы никогда не поступил.

Кузьма разлил остатки виски в кружки, и мужчины выпили – на сей раз за то, чтобы все, что они задумали, получилось. Потом наступила тишина. Мужчины неторопливо закусывали, а Василиса, которой отец, видимо, успел сообщить о том, кто эти странные люди и откуда они пришли, не сводила глаз с гостей.

– Послушай, Кузьма, – сказал Хас, – ответь мне вот на какой вопрос. Согласятся ли сасквеханноки отправиться с нами в Россию? Или они останутся здесь, просто переселившись на новые для себя места. Я думаю, что им вряд ли будут рады племена, рядом с которыми они поселятся. И при случае они их всех перережут.

– Может такое случиться, – вздохнул Кузьма, – индейцы между собой люто враждуют. Вроде и в родстве друг с другом состоят, и языками схожи, только режут своих же не жалеючи.

Кузьма взял со стола бутылку, убедился, что она пустая, подумал о чем-то, и отдал Василисе. Потом он внимательно посмотрел на Хаса и спросил:

– Послушай, мил человек, ты знаешь, что произойдет в будущем. Расскажи мне – чего ждать-то всем нам? Что случится в здешних краях, и что в России?

Хас помялся, видимо вспоминаю историю Семилетней войны, а потом сказал:

– Кузьма, ничего хорошего здесь не случится. Англичане начнут войну с французами, а индейцы будут помогать кто одним, кто другим. А Россия будет воевать с пруссаками. Жестоко будет воевать, разобьет короля Фридриха в нескольких сражениях, и даже займет Берлин. А вот потом… Ну, это мы еще посмотрим – будет ли снова все как у нас, или совсем иначе.

Хас решительно поднялся с лавки, вслед за ним встали его спутники. Они попрощались с хозяином и его дочерью (Василиса бросила быстрый взгляд на Хаса) и вышли из избы.

Кузьма сел на жесткий топчан, застеленный медвежьей шкурой, и тяжело вздохнул. Василиса, тихо ступая по струганому полу, подошла к отцу, и присела рядом с ним.

– Скажи, отец, – спросила она, – эти воины и правда пришли в наш мир из будущего?

– Да, доченька, – ответил со вздохом Кузьма.

– И они могут творить чудеса?

– Я и сам не знаю, – немного подумав, ответил Кузьма. – Понятно лишь одно – эти люди необычные, оружие у них такое, которого здесь нет ни у кого, и они готовы помочь сасквеханнокам, на которых собираются напасть англичане. Что будет дальше – Бог весть. В общем, поживем – увидим. Ты отправишься со мной в Россию?

– Да, отец. Я пойду с тобой на твою родину. Я никогда там не бывала, но по твоим рассказам полюбила места, где ты появился на свет. Там ведь живут такие же хорошие люди, как ты?

– Всякие люди там живут, доченька. Есть хорошие люди, есть и плохие. Но они все НАШИ… Вот эти воины – они из будущего, но все равно НАШИ… И ты тоже НАША – ведь правда?

Василиса улыбнулась и потерлась щекой о руку отца. После смерти матери он стал единственным близким ей человеком. Братья был воинами, которые, женившись, ушли бы из семьи в длинные дома. А она хотела оставаться как можно дольше с отцом. И если он отправится в свою далекую Россию, она, не раздумывая, последует за ним…

* * *

12 июня 1755 года. Долина реки Сасквеханны.

Майор Джордж Вашингтон, командующий отрядом ополчения при экспедиционном отряде генерала Брэддока.

Я никак не мог заснуть – в голове все время слышался голос этого английского петуха, генерала Брэддока. Тоже мне, великий полководец – перед походом, я проштудировал все, что мог найти об этом человеке, и единственной битвой, в которой он «отличился», была провальная оборона нидерландского форта Берген оп Зоом. Как обычно, после боя британцы утверждали, что вина за позорное фиаско лежала на голландских силах, а голландцы – что причина поражения в хваленой британской армии. Да, и у меня не все было гладко – нас разбили под Грейт-Медоуз, но мы много чему научились у наших французских «друзей», прямо как русский император Петр у шведов. Надеюсь, что в будущем и мы сможем показать нашим «учителям», что мы неплохо выучили урок… Но вряд ли это получится, если нами будут командовать такие вот Брэддоки.

– Масса Джордж! Масса Джордж!

Меня тормошил за плечо Соломон, раб, привезенный мною из родительского поместья в Маунт Верноне. Хотя я знал, что Сол не рискнет меня тревожить по пустякам, я все равно не смог сдержать ворчания:

– Сколько сейчас времени, Сол?

– Простите бедного негра, масса Джордж, да, сейчас уже около половины одиннадцатого, но только что приходил лейтенант Броум, говорит, что генерал срочно вас к себе требует.

– Благодарю тебя, Сол. Помоги мне одеться.

Через пять минут, я уже входил в палатку Брэддока – не будь у меня Соломона, я бы и за пятнадцать минут не справился, приходится ведь для встреч с начальством надевать недавно придуманную Палатой бюргеров форму майора виргинского ополчения, включая этот идиотский парик.

– Мистер Вашингтон, – ответил Брэддок на мое приветствие, по своему обыкновению проигнорировав мой титул, – только что пришел еще один человек от Скрэнтона. Лейтенант, – обратился он к Броуму, – приведите, пожалуйста, Квинси.

При свете свечи, этот Квинси показался огромным и звероподобным. Но речь его была неуверенной и скомканной.

– Генерал, вы… хотели меня видеть?

– Мистер Квинси, расскажите мистеру Вашингтону то, что вы рассказали мне. Мистер Вашингтон, задавайте свои вопросы.

– Ну… эта… мы с Миллардом поспешили сюда после всех этих событий, чтобы рассказать обо всем генералу. Когда стало темно, Миллард споткнулся и повредил ногу, а я все-таки дошел.

– Каких таких событий? – спросил с раздражением я.

– Э-э-э… началось все с того, что Скрэнтон обнаружил группу индейцев и решил захватить одного из них. Там был один белый, поэтому троих других он приказал пустить в расход.

– Зачем?

– У него был дополнительный заказ на очистку этих мест от сасквеханноков. А белый смог бы ему рассказать о деревне, количестве индейцев, их вооружении, ну, вы знаете.

– Понятно. Значит, индейцы враждебными не были.

– В начале и правда не были. Но после того как мы убили двоих, и ранили белого, Скрэнтон приказал нам догнать четвертого. Его мы ранили, но не убили. Нас Скрэнтон отправил левее основной группы, а Филлмора и Бичера – правее. Больше мы их не видели, точнее… не видели живыми. Позднее, мы обнаружили трупы всей группы.

– Ясно. А выстрелы были?

– В том-то и дело, что не было. Как именно наши люди были убиты, и сколько там было трупов, точно не знаю, мы не рискнули подойти поближе – но там были либо все, либо почти все из основной группы. Мы сразу же направились в базовый лагерь, чтобы предупредить наших ребят, и по дороге увидели трупы Филлмора и Бичера. И еще – чуть позже, в кустах, мы случайно увидели шляпу, которую носил Джонатан Оделл. А в базовом лагере не было вообще никого.

– То есть вы считаете, что индейцы…

– Перебили большую часть отряда, и захватили Оделла, и, вероятно, Гранта – его труп ни с кем не спутаешь, Ахиллес ростом не менее шести футов, а ни одного мертвого гиганта мы не увидели.

– И в таких случаях, индейцы обычно не церемонятся с пленниками, – сказал я больше для Брэддока, чем для Квинси.

– Именно так, майор, – ну хоть этот назвал меня соответственно. – И, увы, даже если наших людей захватили живьем, их, вероятнее всего, уже замучили до смерти.

Мне вспомнилось, как мой бывший союзник, вождь племени минго Таначарисон, убил французского посланника, Жюмонвилля – он снес ему полголовы томагавков и вымыл себе руки его мозгами; и, скорее всего, индеец ограничился этим только потому, что это случилось в присутствии наших солдат. Конечно, это произошло после того, как мои люди ему напели, что Жюмонвилль прибыл для того, чтобы убить Таначарисона, тогда как на самом деле француз был к нам направлен с небольшим отрядом, чтобы передать нам послание их генерала. Так что, как ни крути, Квинси был абсолютно прав, о чем я и сказал Брэддоку. Тот прокашлялся и сказал:

– Благодарю вас, мистер Квинси. Завтра вы отправитесь с мистером Вашингтоном. Индейскую деревню за убийство наших людей, и особенно мистера Оделла, необходимо будет уничтожить со всем населением. Если кто-нибудь из наших пленников выжил, освободите их – но даже в этом случае с индейцами нужно будет поступить по всей строгости. Господин Вашингтон, берите столько людей, сколько сочтете нужным.

* * *

13 июня 1755 года. Долина реки Сасквеханны.

Джонатан Оделл, разочаровавшийся.

Вчера вечером, когда я закончил смазывать ожоги Вильсона мазью, которую дал мне один из «пятнистых» – видимо, их доктор – я сказал Томми:

– Ну вот, кажется и все, с Господней помощью. Ты знаешь, мне пора обратно к своим. Я – офицер армии Его Величества, и мое место в отряде, к которому я приписан.

– Ну что ж, завтра с восходом солнца и отправимся в путь.

– Все-таки эти индейцы – звери, – сказал я с грустью. Обидно, знаете ли, когда собственные иллюзии в одночасье развеиваются. – Недалеко они ушли от животных…

– А вот тут ты не прав, – к моему удивлению, ответил Вильсон. – Сасквеханноки никогда не отличались излишней кровожадностью, и никогда, насколько я слышал, не воевали с другими племенами, когда те на них не нападали.

– Так почему же они тогда так жестоко обошлись с пленными? – удивился я.

– Видишь ли… Еще два года назад, тут повсюду находились их деревни – и по Сасквеханне, и по Джуниате, и по другим рекам. Их было пять племенных союзов. Именно они так радушно приняли первых колонистов, в том числе и моих предков, прибывших в Джеймстаун в 1609 году. Именно из их числа происходит знаменитая Покахонтас, чьими потомками считает себя почти вся старая виргинская аристократия. Включая, кстати, и меня – по маминой линии. Хотя, скажу я тебе, это не похоже на правду – у Покахонтас было всего двое детей. Ведь она довольно быстро умерла, переехав в Англию, климат Британских островов оказался для нее не слишком полезным.

А теперь представь себе – сначала у сасквеханноков отобрали побережье Чесапикского залива и нижнее течение Потомака и Сасквеханны. Потом их начали теснить все дальше и дальше на север и запад. Но еще недавно в этих краях было шесть их деревень. В начале же прошлого года, Скрэнтон с компанией обменял им на шкурки одеяла, зараженные оспой. Все шесть деревень перемерли, а немногие выжившие живут здесь, и в еще одной деревне – точнее, жили там, Скрэнтон их истребил. Я в этом не участвовал, но в дозоре стоял, и от трупов помогал избавляться. А сейчас мы – ладно, не я, но Скрэнтон с группой – убили тех двоих, ранили двух других, и собирались уничтожить всех остальных. Христианскому всепрощению здешние аборигены не обучены, да и наши, пусть и в церковь ходят, вряд ли бы подставили другую щеку в этой ситуации. Вспомни, что и у вас в Нью-Джерси ранее жили ленапе, и где они сейчас? Их истребили, хотя они никому никакой угрозы не представляли.

– А почему тогда тебя эти сасквеханноки отпустили?

– Да узнали меня – я когда-то вылечил двоих, и они вспомнили обо мне. Индейцы предложили мне поклясться в том, что я лично никогда никого из них не убивал, и когда я это сделал – ведь так оно и есть – они решили сохранить мне жизнь. Да и то, что я не кричал и не унижался, стоя у столба пыток, сыграло свою роль – они это уважают. Хотя, конечно, если б мне тестикулы прижгли той палкой, боюсь, что я бы не выдержал и заорал. Но, как видишь, обошлось. Впрочем, индейцы индейцам рознь. Одно дело сасквеханноки или даже ленапе, а другое, к примеру, мохоки – те намного более жестокие. Ладно, давай на боковую, завтра рано вставать.

Разбудил меня Вильсон еще до рассвета. Позавтракав вяленым мясом и кашей из маиса и каких-то кореньев, принесенной нам той самой дамой, которая вчера чуть не замучила Томми, Вильсон посмотрел на нашу кормилицу и прижал руку к сердцу – я последовал его примеру – мы вышли за частокол и пошли по лесу. Как Томми находил дорогу, ума не приложу – я понял тогда, что вряд ли бы смог сам выбраться к своим, когда убежал тогда от Хэйза с компанией. Но часа через четыре, я услышал шум. Вильсон улыбнулся:

– Наши идут!

Я громко крикнул:

– Хелло! Мы здесь!

Минут через пять, к нам вышел передовой дозор, и двое молодцов доставили нас к командиру отряда, пробиравшегося через лес. Им оказался молодой Вашингтон. Посмотрев на нас, он сказал:

– Здравствуйте, мистер Оделл. Рад видеть вас в добром здравии. А то нам рассказали, что вас индейцы замучили. А кто это с вами? Неужто, Томми Робинсон, он же Tommy the Fornicator[33]?

– Моя фамилия теперь Вильсон, Джорджи-Порджи[34], – ответил мой друг. – Не забыл еще, как мы тебя в детстве называли?

– Вильсон, так Вильсон, – меланхолично произнес Вашингтон. – А вот урод ты еще тот. Что с вами произошло?

– Нас захватили индейцы после того, как Скрэнтон и его люди попытались их уничтожить. Но потом отпустили, – выпалил я.

– Просто так индейцы никого не отпускают. Оделл ладно – он родственник Брэддока, его мы не тронем. А вот тебя, Томми, мы повесим за измену. Или, если ты выведешь нас к их деревне, то мы, может быть, тебя и помилуем.

– Какую измену? – изумился я. – Его пытали индейцы. Хорошо еще, что не убили.

– Молчи, Оделл, а то ведь я могу и передумать. А потом скажу Брэддоку, что тебя индейцы замучили, и он мне поверит; он и так считает, что тебя уже нет в живых.

– И что вы сделаете с индейцами?

– Эти дикари, как волки, которые отведали человечинки. Теперь они будут и дальше убивать белых. Поэтому им не место на этом свете.

«Да, – подумал я грустно, Вильсон был прав – индейцы хоть убивают лишь тех, кто провинился конкретно перед ними, а эти…» Вслух же я спросил:

– За что вы так Вильсона ненавидите?

– Томми? Видишь ли, мой брат Лоренс говорил в свое время с вице-губернатором Динуидди о том, чтобы тот выдал за меня свою родственницу, Дженнифер Кер. Она, если помнишь, племянница герцога Роксбурга. А Томми, видите ли, завлек ее к себе и соблазнил. После этого Лоренс отказался от сватовства, и я не породнился с герцогами. Теперь понятно?

То, что никакого «fornicatio» там и близко не было, я был уверен – Томми бы меня не обманул. Но тут, похоже, попал он из сковородки в огонь[35] – и ничего тут не попишешь… Но Том, к моему удивлению, лишь улыбнулся одними краешками губ.

Потом, улучив минутку во время привала, когда Томми оказался чуть в стороне от остальных, я ему сказал:

– Томми, я ожидал всего, чего угодно, но такого…

– «There are more things in heaven and earth, Horatio, than are dreamt of in your philosophy»[36] – ответил он цитатой из Гамлета.

– Ну и что теперь скажешь?

– Что скажу? Уходить мне надо. Только не к Брэддоку, а к «пятнистым». Может, как раз им я и пригожусь.

– Возьми меня с собой! – выпалил я, к своему собственному удивлению.

– Конечно. Вот только сначала нам надо будет придумать, как уйти от этих. И как позаботиться о том, чтобы мы успели к деревне задолго до того, как «Джорджи-Порджи» с компанией на нее нападут.

– Господь нам поможет! – с жаром сказал я. – Давай помолимся! – И начал читать вслух двадцать третий псалом[37]: «Господь пасёт меня и ни в чём не даст мне нуждаться…»

К моему удивлению, Томми присоединился. Я считал его почти что за нехристя, а он, оказывается, знает молитвы.

«Да, – подумал я про себя, пока читал дальше псалом, – как сказал Спаситель: не судите, да не судимы будете…»

* * *

13 июня 1755 года. Деревня Аткваначуке.

Капитан 3 ранга Хасим Хасханов, позывной «Самум».

Хас сидел и морщил лоб. Обычно не колеблющийся при принятии решений, он сейчас задумался – и было над чем. Подгруппа, высланная на рассвете к распадку на разведку места предполагаемого перехода из века XXI-го в век XVIII-й, ничего не нашла. Был обыкновенный для данной местности участок леса. Ошибки в определении местоположения распадка быть не могло – на всякий случай, группу сопровождал Андрей, сын Кузьмы, знающий этот лес как свои пять пальцев.

Опросы вождей, старейшин и шаманов сасквеханноков тоже ничего не дали. Да, изредка там появлялся странный густой белый туман. Да, иногда там пропадали люди. Время от времени в том тумане они видели какие-то огромные дома, удивительные строения и нездешнюю природу. И вроде как, когда-то кто-то так же, как и они, попадал сюда. Но были ли они из их времени или нет, установить невозможно.

Хас спинным мозгом чувствовал, что настало время поговорить начистоту с группой. Парни держались, не роптали, и все команды выполняли беспрекословно. Но бесконечно так продолжаться не могло. Значит, надо созвать большой военный совет. И желательно не откладывать это мероприятие. Бог знает, как будут складываться ближайшие события.

Он уже сидел с Рустамом и Леней, пытаясь совместными усилиями восстановить историческую хронологию событий, которые происходили в Северной Америке в этот период. Сейчас было решено привлечь к этому всю группу. Особых специалистов среди его бойцов по североамериканским индейцам не было, но мало ли, кто там что в детстве читал из авторов, которые рассказывали как раз об этих краях и этих временах.

Хас скосил глаза и посмотрел, кто из офицеров, находившихся поблизости от него. Рядом сидел Мага, который был очень похож на одного из латиноамериканских певцов, по которому роняли слезы миллионы девчонок по всему миру, и который, применительно к нынешним реалиям, очень сильно смахивал на индейца. Лишь короткая стрижка и борода отличали его от местного коренного населения. Хас иронично называл Магу «самым красивым офицером стройотряда», но Мага не обижался на эти подначки.

– Чи-чи, – позвал Хас. Мага тут же обернулся и принял охотничью стойку, – через полчаса большой сбор группы. Оповести.

– Принял, – ответил Мага, отложил в сторону автомат, который протирал, легко поднялся на ноги и начал обходить офицеров…

Совет группы продлился около трех часов. Началось все с доклада спикера (Хаса), затем заслушали членов Президиума (Леню и Руса), потом начали высказываться остальные. На этом первая часть Мерлезонского балета закончилась.

Группа достала джет-бойлы, вскипятила кофе и после четвертьчасового перерыва на кофе и раздумья начались прения сторон. Особой паники или растерянности ни у кого не было. Семейные, естественно, грустили по семьям, которые остались в далеком будущем, и обсуждали, что и как будет с ними в том, пропавшем за Туманом, мире.

Обсуждались и различные варианты действий в этом мире. Иногда спор затягивался, и спорщики убеждали друг друга до хрипоты. Но Хас успокаивал спорщиков, и все переводил на шутки и подколки. Наконец, группа выдохлась, и решено было закончить и вторую часть мерлезонского балета, а после очередного кофепития и перекура собраться и огласить приговор. В итоге большинством голосов решили:

1. Индейцев не бросать, при наличии их желания забрать с собой, а при нежелании – постараться обеспечить им более-менее спокойные условия для проживания (главным образом, путем уменьшения поголовья англичан в округе). Хотя Леня совершенно справедливо заметил, что после истории с группой Скрэнтона, весьма вероятна возможность силовой акции со стороны Брэддока либо сопровождавших его колонистов, и что произойдет это, скорее всего, дня этак через два-три. Так что нужно будет подготовить этим гостям достаточно теплый прием.

И, в любом случае, заказ на истребление сасквеханноков Скрэнтон получил от некой группы немцев в селении Монокаси. Следовательно, с этой группой желательно было бы разобраться, причем в относительно сжатые сроки.

2. Пробираться в Россию. Для этого выйти на французов, предложить им выгодный контракт, заработать необходимую сумму в конвертируемой здесь валюте, и нанять корабль, идущий в Россию.

3. В России постараться выйти на военно-политическое руководство Империи (Императрицу Елизавету Петровну или кого-нибудь из ее ближнего окружения) и попытаться устроиться в России.

Все остальные проблемы решено было решать по мере их поступления.

После окончания совета Хас тормознул Рустама и тихо спросил его.

– Встанешь со мной на намаз?

Рус немного подумал и согласно кивнул.

– Тогда позови Салавата и Ирокеза. Встанем и прочитаем.

Через некоторое время подошли Мага и Наиль с пенками в руках. Хас по компасу отмерил направление на восток, после чего все совершили малый гусль (малое омовение) сняли обувь, встали на пенки, Хас впереди, а остальные в шеренгу позади него. Хас начал читать «Аль-Фатиху» (сура Корана, открывающая намаз):

– Бисмил-Ляяхи рРахмаани рРахиим. Аль-хамду лил-ляяхи Раббиль-‘аалямиин. Ар-Рахмаани рРахиим. Мяялики яумид-диин. Ийяякя на’буду ва ийяякя наста’иин. Ихдина ссырааталь-мустакыим. Сыраатол-лязийна ан’амта ‘аляйхим, гайриль-магдууби ‘аляйхим ва ляд-дооллиин. Амин.

Наверное, впервые в этих диких краях под покровом огромных сосен и лиственниц прозвучали слова мусульманской молитвы, появившейся много веков назад среди песков Счастливой Аравии. Спутники Хаса повторяли эти слова вслед за ним.

Совершив пять ракатов (ракат – повторение), Хас прочитал ташаххуд и такбир, а потом каждый прочитал дуа (дуа – молитва к Аллаху, которую каждый читает в зависимости от того, о чем просит Всевышнего). Закончив намаз, все обнялись, пожали друг другу руки, и пошли к месту ночевки группы…

Кровавый символ нации

Среди отцов-основателей Соединенных Штатов особое место занимает первый президент этой страны Джордж Вашингтон. Без преувеличения можно сказать, что этого государственного деятеля в США сделали символом американской нации. Его портрет красуется на долларовой купюре, его имя носит столица США, его биографию изучают в школах, как пример для подражания.

Но более тщательное знакомство с жизнеописанием Джорджа Вашингтона заставляет многих недоумевать – а того ли человека взяли в качестве символа нации? Уж слишком много крови на первом президенте Северо-Американских Соединенных Штатов.

Охотник за скальпами.

Первый президент США родился 22 февраля 1732 года в Вирджинии. Отец его был крупным плантатором-рабовладельцем. Сын пошел по стопам отца. Юный плантатор-недоучка (Джордж Вашингтон в школе учился плохо, так и не смог ее окончить, и до конца своей жизни писал с орфографическими ошибками), зарабатывал неплохие деньги на торговле табаком и зерном.

Но свободных земель, годных для новых плантаций в Вирджинии уже не было. Зато они были у индейцев, живших на территории Североамериканского континента, контролируемой французами. Поэтому Вашингтон в ноябре 1752 года поступил на военную службу к англичанам. Между Англией и Францией в то время был мир. Вашингтон решил его нарушить. Можно сказать, что именно он и начал Семилетнюю войну, которая закончилась поражением Франции. Впрочем, как оказалось, военачальником Вашингтон оказался скверным. Отряд вирджинских ополченцев под его командованием вторгся на территорию, контролируемую французами в долине реки Огайо. Индейцы и французские колонисты разбили воинство Вашингтона в пух и прах. Сам он только чудом сумел сохранить свой скальп.

Примерно так же в 1755 году закончился поход английского генерала Бреддока, в котором принял участие и майор Джордж Вашингтон. Сам генерал был убит, большая часть его солдат вырезана индейцами и французами, а жалкие остатки английского воинства едва унесли ноги.

Впрочем, не имея военных талантов, Вашингтон все же получил печальную известность своими зверствами. Индейцы и французы, попавшие в его руки, подвергались самым изощренным пыткам.

Зачистки и заложники.

Так как же человек, абсолютно не разбирающийся в военном деле, ухитрился победить во время войны за независимость прекрасно обученную и вооруженную армию английского короля?

Действительно, сперва американская армия, возглавляемая Вашингтоном, терпела одно поражение за другим. Например, в 1776 году во время сражения при Лонг-Айленде из-за неправильно выбора главнокомандующим позиции из 8 тысяч американских солдат было убито, ранено или попало в плен 6 тысяч человек.

Все изменилось после того, как в армию Вашингтона пришли европейские волонтеры, такие, как Тадеуш Костюшко и маркиз Лафайет. Самым ценным военным советником стал прусский барон фон Штойбен. Именно он переформировал полупартизанскую армию Вашингтона и познакомил американцев с тактикой ведения боевых действий армией прусского короля Фридриха Великого. Заслуга же самого Вашингтона заключалась в том, что он железной рукой навел порядок в рядах своего войска. В обозе среди прочего везли 12-метровую виселицу, на которой вешали дезертиров, пьяниц и мародеров. Доставалось и пленным англичанам, а так же лоялистам (американцам, оставшимся верными английскому королю). Их тоже вешали, чаще всего без суда и следствия.

Как бы то ни было, но под командованием фон Штойбена и с помощью французского флота американцам удалось победить англичан при Йорктауне и добиться независимости. Первым делом Вашингтон обрушил свою карающую десницу на лоялистов. Их имущество конфисковали, а их самих ждал суд, чаще всего скорый и неправедный. Спасаясь от репрессий более 100 тысяч человек ушли в Канаду вместе с английскими войсками. Среди них было более 10 тысяч негров-невольников.

Кстати, к неграм у Вашингтона была особая любовь. Плантатор-рабовладелец считал их двуногими животными, и относился к ним соответственно. Любопытна недавняя находка археологов, ведущих раскопки в Филадельфии, на месте особняка первого президента США. Они нашли подземный тоннель, в котором, как они полагают, Вашингтон содержал проштрафившихся невольников.

Не забыл Вашингтон и о своей первой «любви» – индейцах. В 1779 году по его приказу войска совершили экспедицию на Индейскую территорию[38] для того, чтобы, как говорил сам Вашингтон, «зачистить ее от дикарей». Было сожжено более 50 индейских селений, убиты сотни индейцев обоего пола. За короткое время индейское население сократилось вдвое. Из числа индейцев был взяты заложники, включая женщин и детей.

Перед своей смертью в 1799 году, Джордж Вашингтон был удостоен титула «Отца нации».

* * *

13 июня 1755 года. Леса в долине Джуниаты.

Томас Форрестер Вильсон, скаут.

Я чуть замешкался и почесал левое ухо – а через пару секунд сделал шаг влево и скрылся в зарослях, краем глаза проследив, как Джонни Оделл сделал то же самое. Стараясь не шуметь, мы проследовали к известному мне броду через Олений ручей, переправились на ту сторону, и углубились по еле заметной тропе вглубь болота. Все бы ничего, да вот комары в здешних местах хоть и мелкие, да весьма и весьма злобные. Хоть мы и натерлись дикой мятой на предпоследней стоянке, но помогало это не то чтобы очень.

Нас хватятся, наверное, минут через пятнадцать – именно столько должен был продолжаться последний привал, за которым должен был последовать штурм индейской деревни. Вот только находилась она милях в четырех южнее, чем они думали. Да и через болото они так просто не пройдут, придется либо долго и упорно продираться по колено в грязи, либо возвращаться и обходить его. Так что к деревне они выйдут не раньше, чем часа через три, скорее даже через четыре-пять. Это если они ее так быстро найдут; впрочем, полагаю, дымы будет видно с любого холма в радиусе полутора-двух миль, так что обольщаться не стоит. Будем надеяться, что этого времени хватит индейцам и их пятнистым друзьям, чтобы уйти из-под удара.

К моему счастью, Вашингтон взял с собой в качестве скаута одного лишь Квинси. Полагаю, это потому, что двое других бывали только в базовом лагере, и расположение деревни представляли себе смутно. А Квинси обозначил для Вашингтона деревню намного севернее, чем на самом деле. Мне лишь оставалось признать его “правоту”, а также посоветовать бить по деревне со стороны Джуниаты – оттуда сасквеханноки точно не будут ждать нападения. Для этого нужно будет пройти практически до устья Оленьего ручья, где его рукава якобы можно будет перейти по броду; на самом деле устье весьма топко, а единственный проход, который мне когда-то показали сасквеханноки – там, где перешли мы.

– А змеи здесь есть? – прошептал Вильсон.

– Встречаются, но редко. Не бойся, если что, я их замечу. А вот пиявок тут много.

Мы брели по знакомым ориентирам, и скоро под ногами перестало хлюпать, растительность резко изменилась – мы оказались в хвойному лесу, где преобладали тсуги и красные кедры. Сняв сапоги, я у себя ни одной пиявки не увидел, а у Оделла их было целых три; мы обулись заново и двинулись дальше; менее через час, мы подошли к выходу из леса в поля, примыкавшие к Аткваначуке с севера. Не дойдя до кромки леса, я поднял руки на головой, а Оделл последовал моему примеру. Вдруг до моей спины дотронулось нечто твердое. Я медленно обернулся, заметив краем глаза, что Оделл от страха превратился в соляной столб.

Дозор состоял из двух индейцев с ружьями; увидев, что это мы, они чуть отошли, впрочем, их ружья все еще смотрели на нас.

– Что вам нужно, белый? – спросил один из них на ломаном английском.

– На Аткваначуке идет отряд белых, – ответил я на сасквеханнокском. – Человек, наверное, сто пятьдесят-двести. Я пришел вас предупредить. Вас и бледнолицых, которые с вами.

– Тогда отдайте нам свое оружие, и идите в деревню.

Я перевел команду Оделлу, тот по моему примеру снял с плеча ружье и передал индейцу. Я хотел было вытащить нож, но индеец лишь махнул рукой и показал на деревню. У входа через частокол нас поджидали другие, которые отвели нас в хижину, где как раз совещались вождь племени, его помощники, и несколько белых.

Когда я доложил им об опасности – по английски, один из пятнистых посмотрел на двоих других и что-то пробурчал по своему, после чего самый представительный из всех взглянул на меня и спросил:

– Как скоро они могут здесь быть?

– Три часа, не менее.

– Тогда хорошо. Переведи индейцам, что враг уже близко. И что мы вернемся минут через десять. А пока пойдем. И…

– Да?

– Спасибо, что предупредил.

– А мы вообще хотели бы с вами остаться. Если не прогоните.

Наш собеседник задумчиво оглядел нас, и я поспешил добавить:

– Знаю эту местность, знаю все проходы через Аппалачи, могу провести до форта Дюкень или туда, куда вам надо.

Тот, чуть подумав, кивнул и сказал:

– Посмотрим. Ну что ж, пошли, покажешь это место на карте. Заодно и расскажешь, почему ты все-таки решил к нам вернуться.

* * *

14 июня 1755 года. Деревня Аткваначуке.

Капитан 3 ранга Хасим Хасханов, позывной «Самум».

Прошло почти двое суток с тех пор, как Хас и его отряд оказались в деревне Аткваначуке. Приоритеты на ближайшее время были определены, и теперь перед Хасом стояли три основных вопроса. Первый и самый главный – взаимоотношения с индейцами. Второй – порядок действий при возможной атаке со стороны англичан. И, наконец, переход на местное оружие, ведь боеприпасов, принесенных с собой, хватит очень ненадолго.

С сасквеханноками, как ни странно, отношения были весьма и весьма сложными. В Аткваначуке жили беженцы из четырех вымерших деревень, представлявших три клана – Черепаху, Волка, и Лисицу. Именно поэтому в небольшой по размере деревушке было три длинных дома – по одному на каждый клан.

Совет вождей состоял из четырех человек – по одному представителю от каждой бывшей деревни. Оба представителя клана Черепахи, Сарангараро, избранный верховным вождем племени, и Ванахедана, были скорее на стороне пришельцев. Кагорегаго из клана Волка был не столь дружелюбен, а Саракундетт из рода Лисицы не любил белых вообще; даже к Кузьме он относился с плохо скрываемой неприязнью. Помогал тот факт, что женщины деревни успели сплотиться намного быстрее, и их сачема, Серая Цапля, всецело встала на сторону группы Хаса, хоть и происходила из клана Лисицы. Это произошло после того, как Дарт, медик группы, в первый же вечер помог троим приболевшим и получившим бытовые травмы индейцам.

Мешало то обстоятельство, что по английски неплохо говорил разве что Сарангараро; другие, если и знали несколько слов, то понимать их было весьма сложно. Поэтому все переговоры с Советом велись через Кузьму, а к Серой Цапле ходила Василиса.

Никто группу Хаса не гнал – все-таки даже Саракундетт понимал, кому они были обязаны столь впечатляющей победе над трапперами, но попытки договориться с индейцами насчет организации обороны Аткваначуке выявили раскол в племени. Особенно Саракундетт не хотел верить в скорое нападение англичан, и отказался от какого-либо взаимодействия в этой сфере; более того, Кузьма рассказал, что тот напрямую обвинял “новых бледнолицых” в желании захватить охотничьи угодья сасквеханноков. Впрочем, даже Кагорегаго, после первоначального недоверия к пришельцам, в конце концов согласился, что опасность нападения со стороны англичан существует, и пообещал, что его люди примут участие в подготовке деревни к обороне.

Собственно организацию обороны Хас собирался сначала обсудить со своими ребятами, и лишь затем донести ее до индейцев. А пока он вместе с Леней, Рустамом и Лехой Кашириным составил боевой расчет, на случай нападения на деревню, определил основные и запасные позиции, сектора обстрела, а также промерил дальности и обозначил их условными знаками на местности, для снайперов и АГС. Были выявлены позиции, где предполагалось разместить засады из стрелков-индейцев, а также пещера в соседнем холме, которая должна была послужить убежищем для женщин и детей; туда же уже сносили запасы продовольствия из селения.

Но, увы, боеприпасов оставалось далеко не так много, как хотелось бы. Именно поэтому пора было ознакомиться с альтернативой восемнадцатого века.

С согласия Сарангараро, ружья убитых англичан “вежливые люди” оставили у себя, и Хас с Леней, при помощи Кузьмы, провели первое занятие с офицерами по пользованию кремневыми ружьями.

Американцы, которых отправили к праотцам, вооружены были в основном пенсильванскими винтовками, и, как рассказал Кузьма, изготовляли их немцы, компактно проживающие в Пенсильвании. Кстати, если верить Фенимору Куперу, именно такой «оленебой» был у знаменитого Соколиного Глаза.

Несмотря на свои немалые размеры, оружие было весьма удачным. Длинный ствол с нарезами позволял вести прицельный огонь за пределами дальности ружейного выстрела гладкоствольных армейских мушкетов. Малый калибр, от 10,2 мм до 11,45 мм, позволял экономить как порох, так и свинец. После того, как нарезы «слизывались», ствол обычно растачивали под обычный армейский мушкетный калибр 0,69 дюйма. А еще у этой винтовки была интересная система заряжания. Пулю для нее отливали примерно на 0,03 дюйма меньше, чем было надо, и затем оборачивали ее просаленной тканью или тонкой кожей. «Смазанная» таким образом пуля легко, но очень плотно входила в канал ствола. Во-первых, это ускоряло заряжание примерно на четверть, по сравнению с армейским мушкетом, куда пулю приходилось вбивать. Во-вторых, нарезы не засорялись свинцом, скользкая кожа не так сильно портила ствол, следовательно, ствол винтовки служил гораздо дольше, чем у мушкетов. В-третьих, пороха, чтобы вытолкнуть скользкую пулю из ствола, требовалось гораздо меньше, чем если бы такой масляной прокладки между пулей и стволом не было. К тому же, не требовался пыж, пуля крепко торчала в стволе и не выкатывалась, как из гладкоствольного ружья.

Основная же проблема заключалась в том, что частички пороха, при сгорании на полке кремневого замка, могли попасть в глаз стрелка и нанести травму. Поэтому местные «мушкетеры» обычно либо закрывали глаза, либо отворачивали лицо в момент производства выстрела. Что, естественно, влияло на меткость. Тут пришельцев выручили стрелковые очки, которые были у всех офицеров.

И еще один момент – между воспламенением пороха на полке замка и непосредственно выстрелом проходило некоторое время. Поэтому, стрелок должен был, при стрельбе по движущейся цели, делать дополнительную поправку. Чтобы научиться метко стрелять из трофейного оружия, необходимо было сжечь немало пороха и извести большое количество пуль. Но всего этого у индейцев не было. Боеприпасы у них подходили к концу, и не случайно Кузьма с тремя воинами племени следовал вчера в факторию Джона Харриса, чтобы поменять шкурки пушных зверей на порох и свинец. Но, как известно, обмен не состоялся, а добытого у уничтоженного отряда скаутов было слишком мало, чтобы провести качественные занятия по огневой подготовке.

Далее, Хас намеревался устроить занятия с наиболее подготовленными индейцами, по освоению томагавка, а также лука и копья. Чтобы их заинтересовать, он показал троим молодым людям из клана Черепахи несколько приемов работы с ножом, а также азы рукопашного боя. В схватке на ножах или в рукопашной, индейцы ощутимо проигрывали офицерам, которых обучали инструкторы, впитавшие весь, накопленный за несколько столетий, опыт прикладных систем единоборств, и отобравшие наиболее эффективные технические действия.

Кстати, как ни странно, многие индианки в открытую обменивались с некоторыми многообещающими взглядами. Кузьма успел шепнуть Хасу, что Серая Цапля дала понять Василисе, что ни она, ни другие женщины не будут возражать, если вдовушки заведут «амур» с его орлами.

– Понимаешь, – сказал Кузьма, – в племени осталось мало мужчин. А здесь со слабыми не считаются. Скорее, наоборот, более сильное племя нападет, и выгонит всех с насиженного места. Или просто порешит всех – тут индейцы друг друга не щадят. К тому же вождь сказал, что дети, рожденные от храбрых и сильных воинов, должны тоже стать такими же, как их отцы. Ты скажи об этом твоим ребятам, только напомни, чтобы они не вздумали насильничать – здесь это не любят. Да и бабы тутошние, если что, запросто могут порешить кого-нибудь из твоих. Не посмотрят, что они такие ловкие и сильные.

Хас заверил Кузьму, что его ребята не насильники, да и зачем? Тем более, он и сам замечал на себе женские взгляды, в том числе и со стороны Василисы, дочки Кузьмы. Девчушка была смышленая и симпатичная. А потом Хас заметил, какими глазами на Василису смотрит Мага Исаев. Он молча хмыкнул про себя, и решил посмотреть, решится ли Ирокез на разведку боем, или приступит к планомерной осаде девичьего сердца.

А пока он при содействии Андрея договорился с молодыми воинами-Черепахами и Волками сходить с ними в лес и поделиться друг с другом навыками выживания в лесу, а заодно и посоревноваться в поиске следов людей и животных, и, кроме того, провести стрелковые и физические тренировки.

Но тут неожиданно появились двое давeшних англичан, Вильсон и Оделл. И Хас понял, что спокойной жизни деревни пришел конец – а, может быть, и самой деревне…

Без вины виноватые

Виргиния, одна из английских колоний в Северной Америке, в сравнении с прочими территориями, заселенными выходцами из Англии, считалась землей обетованной. Первое племя, с которым новые колонисты вступили в контакт, были миролюбивые сасквеханноки, жившие в бассейнах Потомака и Сасквеханны и по берегам Чесапикского залива. Самоназвания их мы не знаем – колонисты назвали их по имени реки Сасквеханны, но даже это название было взято из языка ленапе, известных нам под названием делавары, и означало «мутная река». Известно, что сасквеханноки представляли из себя союз из пяти племен, и во многом – языке, материальной культуре, организации – походили на своих родственников-ирокезов; основным отличием была их подчеркнутое нежелание воевать, хотя дать отпор вражеским племенам они вполне могли.

В течение нескольких десятилетий, английские колонисты в отношении окружающих Виргинию индейцев особо не лютовали. Этим они отличались от жителей Новой Англии, которые стремились уничтожить всех коренных обитателей Нового Света подчистую. Но после войны с соседними индейскими племенами в середине XVII века, виргинцы заключили с побежденными договор, согласно которому индейцы платили колонистам дань мехами, и выставляли вспомогательное войско в случае войны с теми краснокожими, которые считались «дикими».

Так продолжалось до 1675 года, когда началась «война короля Филиппа». Вождь племени вампаноагов Метакомет, получивший от англичан прозвище «король Филипп», вступил на тропу войны с бледнолицыми. К нему присоединились племена нипмуков, наррангасеттов, массачусеттов и абенаков. Индейцы воевали умело и бесстрашно. Им удавалось громить отряды белых ополченцев и регулярной королевской армии, захватывать форты и укрепленные селения колонистов.

Обеспокоенные всем этим, виргинцы решили разорвать договор с индейцами и согнать их с освоенных и ухоженных земель, принадлежавших этим племенам. С особым рвением в бой рвались плантаторы, живущие рядом с индейцами, и их кабальные слуги[39]. Первые надеялись округлить свои территории, вторые – получить землю и стать фермерами.

Губернатор Вирджинии Роберт Беркли был настроен миролюбиво, и делал все, чтобы боевые действия не начались. Но жители пограничья обращали мало внимания на центральную власть. И плантаторы явочным порядком стали захватывать индейские земли. В июле 1675 года они, якобы по ошибке, вторглись на территорию Мэриленда и напали на поселок индейцев сасквеханноков, которые в то время были союзниками колонистов. Индейцы взялись за оружие и прогнали захватчиков. Тем самым был создан «казус белли» для вторжения на индейские земли.

Виргинцы объединились с колониальной милицией Мэриленда, и, собрав немалые силы – свыше тысячи ополченцев, в августе 1675 года окружили укрепленный лагерь сасквеханноков. Бледнолицые поступили как всегда подло – они пригласили пятерых сахемов (якобы для переговоров), и повесили их без суда и следствия. Посчитав, что лишенные своих военачальников саскеханноки не окажут сопротивления, колонисты пошли на штурм индейских укреплений.

Но штурм закончился неудачей, и тогда бледнолицые решили взять лагерь саскеханноков в осаду, чтобы те умерли от голода. Но индейцы и здесь перехитрили врага – дождавшись ночи потемнее, они просочились сквозь блокадное кольцо, и вырвались на свободу. По дороге индейцы убили пятерых часовых – по одному за каждого казненного сахема. Потом саскеханноки объявили белым, что договор между ними объявлен недействительным, и что они встали на тропу войны.

Тогда виргинцы решили действовать привычным методом – натравить на непокорных краснокожих соседние индейские племена. В мае 1676 года «лояльное» бледнолицым племя оканичи сообщило, что рядом с их селением появились сасквеханноки. Оканичи гостеприимно приняли их, накормили, и предложили отдохнуть в своем лагере. А ночью они напали на саскеханноков, убили три десятка воинов, а еще десяток замучили у столба пыток. Прочих же отправили в качестве подарка губернатору.

Колонисты щедро «отблагодарили» оканичей. Им удалось узнать, что «по слухам, у дикарей скопилось пушнины на тысячу фунтов стерлингов, и было несправедливым оставлять в их руках такое богатство». За день до ухода из лагеря оканичей, во время прощальной пирушки, виргинцы напали на индейцев и вырезали их всех подчистую – воинов, женщин и детей. Кончилось все это безобразие тем, что уцелевшие индейцы откочевали из Вирджинии куда подальше, не желая больше иметь дело с бледнолицыми, которые не держали слова и не выполняли подписанные договоры.

А отдельные поселения сасквеханноков оставались лишь выше по течению Сасквеханны, а также вдоль некоторых ее притоков. К началу 1760-х, некоторые ушли за Аппалачи, где растворились среди других племен, а из оставшихся почти все поумирали от оспы, а немногие выжившие были практически все перебиты колонистами. Оставалось лишь двадцать два человека в деревне Конестога, перешедшие в христианство и поэтому номинально находившиеся под покровительством губернатора Пенсильвании. Банда, называвшая себя «Ребята Пакстона» (Paxton Boys), вторглась в деревню и убила шестерых из них. Губернатор осудил это преступление, но не наказал преступников, а оставшихся индейцев перевели в «дом работы» в городе Ланкастер. Через две недели, «ребята Пакстона» пришли и туда и перебили оставшихся сасквеханноков.

* * *

19 июня 1755 года. Монокаси.

Клаус Ойген Кинцер, оружейник.

– Клаус Ойген Кинцер, за клевету и преступное неповиновение почтенному герру Клингбайлю, старшему твоей группы, ты приговорен к наказанию в двадцать плетей, а также к выплате в тридцать фунтов стерлингов герру Клингбайлю. Кроме того, ты должен оплатить твой переезд в Новый Свет и прочие издержки, которые герр Клингбайль оценил в двадцать фунтов стерлингов, и которые ты ему стал должен, нарушив подписанный тобою контракт.

Я горько усмехнулся про себя. Ни клеветы, ни преступного неповиновения (что это вообще такое, если учесть, что я у него не в кабале) не было, а переход через океан, как я успел узнать, стоил в пересчете пять, максимум шесть фунтов. Дорога из Филадельфии в Монокаси, даже с учетом питания, тоже никак не могла стоить более четырех-пяти шиллингов. Судья же продолжал бубнить:

– Кроме того, тебе надлежит возместить судебные издержки в один фунт стерлингов. Далее, затраты на твое содержание в тюрьме селения Монокаси, в которой ты будешь пребывать до переселения группы герра Клингбайля на новые земли, будут оплачены тобой из расчета семь пенсов в сутки, равно как и стоимость труда палача – в три пенса за каждый удар плетью. Итого – три шиллинга.

Все твои денежные средства, кузнечные инструменты, ружье, нож, и одежда, кроме той, в которую ты облачен, были нами оценены в одиннадцать фунтов, три шиллинга и десять пенсов. Этого будет достаточно, чтобы оплатить судебные издержки и стоимость твоего наказания, но недостаточно для компенсации герру Клингбайлю.

– Но, ваша честь! – воскликнул я. – Вы обещали выслушать и меня…

Высокий пристав дал мне по уху, да так сильно, что я упал, а судья продолжил:

– За неуважение к суду количество плетей удваивается, равно как и оплата таковых – теперь с тебя удержат шесть шиллингов за сорок плетей. Далее. Чтобы выплатить задолженность герру Клингбайлю, ты приговариваешься к кабале у истца. Он согласен платить тебе по одиннадцать пенсов в сутки, но только после того, как вы покинете Монокаси. Твой заработок, за вычетом стоимости крова и пропитания – четыре цента в сутки, пойдет на оплату вышеуказанной компенсации, и кабала твоя продлится до тех пор, пока вся сумма не будет выплачена, причем герр Клингбайль будет иметь право штрафовать тебя за лень, богохульство, либо недобросовестность, по своему усмотрению. Заседание закрыто, – и он ударил деревянным молотком по столу.

Пристав проверил, хорошо ли связаны мои руки, и повел меня туда, где я уже успел провести неделю – в подвал ратуши, где находилась местная тюрьма – центральная сторожка, из которой три двери вели в камеры; про другие не знаю, а моя имела земляной пол с брошенной в углу охапкой гнилой соломы, а также старой бочки в другом углу, которой я пользовался для отправления естественных надобностей. Других арестантов в камере не было, зато были клопы и блохи, поедом евшие меня с утра до вечера. Кормили дважды в день, утром и вечером. Обычно давали кусок заплесневелого хлеба и небольшой кувшин воды, так что есть хотелось постоянно. В двери было небольшое отверстие, через которое проникал свет из сторожки. Раз в три дня, мне разрешали вынести бочку из камеры и вылить ее в специальную яму за ратушей – естественно, происходило это под конвоем двух вооруженных стражей. Впрочем, убежать я может быть и смог, но куда? Сосед по камере в первые три дня моего пребывания в этом благословенном месте рассказал, что он переехал из Бремена в американские колонии, согласившись на добровольную семилетнюю кабалу. А когда попытался бежать, его схватили местные плантаторы-англичане и привезли обратно в Монокаси; после чего и его приговорили к пятидесяти ударам плетьми, а кабальный долг вырос на сумму вознаграждения за его поимку, его содержания в тюрьме, и оплату «труда» палача. После экзекуции, его привели всего в крови и бросили на пол камеры. Я разделил с ним хлеб и воду – ему ни того, ни другого не дали – но ночью он отдал Богу душу. Труп заставили вынести меня. Я выкопал ему могилу за церковной оградой и вернулся на место, причем друг Клингбайля Меркель, пришедший удостовериться в смерти несчастного, ворчал вполголоса, что этот Майер остался ему должен немалую сумму, и кто ему ее теперь возместит?

После вынесения приговора, я зарылся в вонючую труху и впервые с детства беззвучно заплакал – эх, почему я не подождал и не поехал тогда в Россию?

Родился я в городе Фрибурге, что в Брисгау[40], в семье католиков, бежавших после Реформации из ставшего протестантским Штутгарта, где мои предки были, по словам отца, «большими людьми». Семья сперва жила в Вайле, католическом городке недалеко от Кальва, а дед переехал во Фрибург, где и занялся торговлей. Его дело продолжали мой отец и мой старший брат, а четырех других сыновей родители, как обычно, отдали в обучение. Я попал к Манфреду Фаренбаху, оружейнику в соседнем Зельбахе.

Поселили меня вместе с другими учениками в неотапливаемом хлеву, а готовить приходилось для себя самих – нам выдавали ежедневно пиво, хлеб – часто заплесневелый, и овощи – зимой мороженые, летом гнилые. Изредка, по праздникам, добавлялось немного требухи. Из всего этого мы варили похлебку похожую на помои. Впрочем и ее получалось мало, и нам все время хотелось есть. В круг обязанностей самых младших из нас входила забота о животных и выпас по очереди коров, по два-три дня в неделю. Ученики постарше освобождались от этих работ, они занимались изготовлением подков, молотков, кос и других кузнечных изделий, которые шли на продажу во Фрибург, Вальдкирх, и в другие города и деревни. В оставшееся от работы время герр Фаренбах обучал нас премудростям кузнечного дела, причем метод его был весьма прост – он показывал, как надо было делать тот или иной предмет, и если у тебя не получалось повторить, то побои были обеспечены. Впрочем, часто доставалось и без повода, а уйти было можно, но куда? Дома меня никто уже не ждал, а новое место найти было трудно.

Я достаточно быстро схватывал его науку, так что меня ни он, ни его сыновья били редко. Но стоило мне как-то раз сделать предложение по усовершенствованию метода изготовления стволов, как по приказу герра Фаренбаха его сыновья вывели меня на мороз, сорвали с меня всю одежду, и начали избивать ногами и кулаками, после чего привязали к колодезному журавлю и оставили на холоде.

И тут я вдруг услышал голос:

– За что тебя так?

Я увидел Фридолина Фаренбаха, старшего брата Манфреда, который считался лучшим оружейником в округе – его мушкеты славились по всей долине Рейна. Но к нему было практически невозможно устроиться учеником. Сдерживая изо всех сил всхлипы, я рассказал ему, за что меня наказали. Фридолин неожиданно улыбнулся мне и пошел к Манфреду, и через несколько минут Манфред отвязал меня и сообщил, что отдает меня брату – «пусть он занимается твоим воспитанием, неблагодарная свинья».

У моего нового мастера было всего три ученика, и жили мы в одной из комнат дома наставника, в которой хоть и не было камина, но было довольно-таки тепло. Если у Манфреда нам давали крупу вперемешку с мышиным пометом, и порой требуху, из которых мы варили похлебку, то у Фридолина готовила его дочь, толстенькая девочка с заячьей губой по имени Хильтруд. Еда была вкусная. По воскресеньям и праздникам, кроме, конечно, поста, мы ели даже мясо.

Обучение у моего нового учителя было совсем другим, нежели у его брата. Мы занимались только огнестрельным оружием – ружьями и пистолями, и мечтой его было создать быстро заряжаемое оружие высокой точности и дальности выстрела. Во многом он добился весьма впечатляющих результатов; так, например, его стволы были легче и прочнее любых других, и изнашивались намного медленнее, причем все стволы одной партии были практически одного диаметра, что позволяло изготавливать универсальные пулелейки. Кроме того, он экспериментировал с различными добавками в сталь, а также пытался создать новые виды пороха, причем кое-какие результаты у него уже были.

И, в отличие от Манфреда, Фридолин приветствовал любые наши идеи, даже самые, на первый взгляд, нелепые. Два моих предложения, над которыми сначала смеялись мои соученики, были, к моему удивлению, даже приняты. Впрочем, оба моих коллеги закончили обучение достаточно скоро – все-таки они были меня на несколько лет старше – и я остался единственным учеником у мастера. Новых Фридолин брать не стал – мол, «стар я уже», как сказал мне он, хотя было ему, наверное, всего лет пятьдесят. Зато меня теперь приглашали к хозяйскому столу, и ели мы втроем – фрау Фаренбах умерла при родах Хильтруд, и мой хозяин с тех пор так больше и не женился.

Через три года после моего перехода к нему, мастер вдруг объявил мне, что я всему уже научился, и он производит меня в подмастерья – на полтора года раньше, чем это полагалось согласно условиям контракта. Теперь мне предстояли четыре года странствий, после чего я должен был вернуться в Зельбах, сдать экзамен на звание мастера-оружейника, и, по задумке моего хозяина, женившись на Хильтруд, стать его компаньоном. А в перспективе – унаследовать его мастерскую.

Подмастерья, как правило, работали по два-три месяца на одном месте, после чего перебирались на новое. Таким образом, мы могли ознакомиться с техникой работы других мастеров, по которым нас распределяла местная гильдия. Каждый раз, за месяц до переезда, я отправлял письмо Фридолину, и в гильдии в следующем пункте моего маршрута меня всегда уже ждало письмо от моего мастера.

Но, в один прекрасный день, когда я прибыл в Падерборн, мне выдали письмо не от Фридолина, а от его брата Манфреда, в котором тот писал, что Фридолин умер от ожогов – не иначе как эксперимент с новым видом пороха оказался неудачным, с грустью подумал я. Далее, Манфред сообщал мне, что я более не являюсь кандидатом в мастера. А в конце была приписка, что моя помолвка с Хильтруд расторгнута.

Последнее меня не слишком огорчило – все-таки красотой моя бывшая невеста никак не блистала. А вот найти другого мастера, который ввел бы меня в местную гильдию, было весьма сложно, ведь это было, как правило, обязанностью того мастера, у которого ты обучался. Те же у кого я работал во время странствий, и слышать об этом не хотели, опасаясь нового конкурента.

Но однажды, когда я был в Бремене, герр Аренд, у которого я работал, рассказал мне, что его младший сын, только что сдавший экзамен на мастера, решил уехать в Россию. И если я поеду с ним, то смогу стать мастером там – его сын поспособствует этому, если я отработаю у него год.

Я решил отметить это предложение и пошел в местный кабак, где ко мне подсел благообразный человек лет сорока, назвавшийся Йоахимом Клингбайлем из Дюссельдорфа. Узнав, что я оружейник, и что собираюсь в Россию, он сказал:

– В России холодно, народ там грязный, мерзкий и лживый. Зачем вам туда?

– А что же делать?

– Мы едем в Америку, в английские колонии – там много немцев, и там вам даже не понадобится сдавать экзамен на мастера. Через неделю, я отплываю туда с группой переселенцев, и мне совсем не помешает кузнец. Мы собираемся основать новое поселение, и если вы согласитесь ехать с нами и прожить у нас семь лет, то я полностью оплачу вам дорогу, а в Новом Свете я буду покупать ваши изделия по рыночной цене, причем доход в пять фунтов в месяц вам будет гарантирован.

– Да, но я уже пообещал…

– Кроме того, мы построим и полностью оборудуем ваш дом и вашу кузницу.

– Но я еще и оружейник…

– Тогда гарантированная сумма составит десять фунтов в месяц, и вас будут бесплатно снабжать продовольствием и всем необходимым.

Подумав немного, я согласился, тем более что и сам Клингбайль, и его люди были католиками, как и я. Через два месяца, мы прибыли в Балтимор и отправились далее в крохотный поселок под названием Монокаси, где Клингбайль встретился с человеком по фамилии Меркель, к которому у него было письмо. Вернулся он вполне довольный – мол, скоро будут у нас с вами земли по реке Сасквеханне, вот только их надо очистить от индейцев. Когда я сказал, что индейцы – такие же люди, как и мы, Клингбайль ответил, что нет, они – как дикие звери, и живут на нашей земле.

И тут я совершил большую ошибку. Я сказал, что, раз там живут другие люди, то это не наша земля, а их, и что любой, кто договаривается об убийстве невинных людей, сам убийца. И что я не пойду с ними на землю, обагренную кровью несчастных.

Клингбайль выслушал меня спокойно, а вечером в мою комнату на постоялом дворе ворвались двое и заявили, что я арестован. Я пытался поговорить с ними, но меня избили и бросили в ту самую камеру, в которой я и пребываю сейчас. А сегодня, по прошествии нескольких дней, меня отвели в помещение двумя этажами выше, в зал собраний, в котором и прошло судебное заседание.

Ну что ж, не знаю, переживу ли я экзекуцию – хотя, конечно, вряд ли меня будут бить так, как несчастного Майера, все-таки Клингбайль имеет на меня виды. Но после этого мне надо будет бежать подальше при первой же возможности. Вот только не на восток к англичанам – те попросту выдадут меня моему мучителю – а на запад, за Аппалачи; я слышал, что там находятся французские земли. Тем более, что они такие же католики, как и я. Конечно, это ничего не гарантирует, ведь Клингбайль тоже католик, и сволочь первостатейная – но попробовать все же нужно, тем более что лягушатникам хорошие оружейники, наверное, пригодятся.

* * *

19 июня 1755 года. Монокаси.

Дженнифер Кер, дочь герцога Роксбургского.

Где-то с месяц назад, ко мне пришла моя двоюродная тетя, Ребекка Динвидди, и заявила:

– Дженни, мое терпение лопнуло. Ты здесь уже почти пять лет, твое имя стало притчей во языцех, и на тебе если кто и женится, то какой-нибудь немец. Так что собирайся, в конце июня придет «Катриона» из Эдинбурга, на ней ты и вернешься к отцу. Пусть у него о тебе голова болит.

Я молча поклонилась тете Ребекке, а про себя подумала, что, конечно, радует, что не придется провести остаток дней своих в этой глуши.

Конечно, и дома скандал, из-за которого родители сплавили меня к двоюродной маминой сестре, вряд ли позабыт. Это в Виргинии про меня теперь ходят слухи один другого пикантнее. На самом деле я, уж простите, virgo intacta[41], и до встречи с Томми я ни разу не позволяла себе никаких вольностей с противоположным полом. Но, увидев его, такого милого и где-то нескладного, что-то во мне замкнулось, и если бы не приход одного из университетских профессоров, то, кто знает, может, я бы и согрешила с ним. А во вторую нашу встречу я все-таки смогла удержаться. Но, увы, мои портреты в полный рост, один из которых изображал меня в костюме Венеры, были найдены тетей Ребеккой в моем альбоме (после первого скандала, у нее появилась привычка рыться в моих вещах) и торжественно сожжены в большом камине во Дворце Губернатора. И, как водится, то ли мои кузины, то ли слуги все разболтали – а может, и те, и другие; вот только после этого моей руки не добивался никто. Вообще никто.

…Родилась я в замке Флоорс, что в Роксбургшире, в семье Роберта Кера, второго Герцога Роксбургского, и его первой жены Фионы Охинлек. Мама умерла при родах, и воспитывалась я с детства в пансионе для девочек в Эдинбурге. Тем временем, отец женился во второй раз, на своей кузине Эссекс Мостин, и у меня появилось несколько сводных братьев и сестер. Мачеха меня невзлюбила, но, надо отдать ей должное, нашла для меня достойного жениха – Вильяма Кэмпбелла, младшего сына Джона Кэмпбелла, четвертого герцога Аргайльского. Но домой я приезжала как можно реже – физиономия мачехи всегда выказывала крайнее раздражение при виде моей скромной персоны.

Вместо этого, я часто ездила в горы, к моей подруге Мэри Ойг МакГрегор, внучке знаменитого разбойника Робина Ойга МакГрегора, известного под именем Роб Рой. Жили ее родители достаточно скромно, но принимали меня, как родную. Дядя Ранальд, отец Мэри, брал нас на охоту, учил нас ходить по горам, плавать в студеных горных лохах[42], проводить долгое время в седле. А еще мы то и дело заезжали то к одному, то к другому его знакомому, где мы не раз и не два засыпали под музыку волынок у очага на шкурах, лежащих на полу.

Ранальд, в отличие от своего старшего брата Робина, не поддержал «красивого принца Чарли» – Чарльза Стюарта, в сорок шестом году высадившегося в Шотландии и попытавшегося вернуть себе британскую корону, которая, по праву, принадлежала ему, а отнюдь не Георгу II Ганноверскому, который и тогда, и сейчас правит в Лондоне. Многие шотландские кланы поддержали Стюарта, и казалось, что вот-вот, и он разобьет армию «самозванца». Но поддержка проклятого ганноверца Кэмпбеллами, а также сомнительные полководческие способности «короля из-за моря», привели к разгрому армии Чарльза Стюарта при Каллодене, и жестоким репрессиям, обрушившимся на многие кланы.

И хотя Ранальд и не поддержал «якобинского мятежа», через два года его арестовали, а земли его отдали Кэмпбеллам. До сих пор помню, как Мэри со слезами прощалась с нами – денег на ее обучение у семьи больше не было. Что с ней стало, не знаю – я очень хотела пригласить ее к нам, но мачеха достаточно громко дала мне понять, что не потерпит дочь предателя в своем доме.

Вместо этого, меня в то же лето повезли в замок Кэмпбелл, что в Клакманшире, знакомиться с моим будущим мужем. На роскошном приеме я решила показать свой характер, и заявила, что пока Ранальда не выпустят из Инвернесской тюрьмы, а земли их не вернут, я отказываюсь породниться с семьей, подло нажившейся на горе других. Конечно, после этого желающих на мне жениться практически не стало, и последующей весной, в самом начале навигации, меня отправили к кузине моей матери в далекую Виргинию.

Так что и в Шотландии меня, наверное, не ждало ничего хорошего. Впрочем, отец меня действительно любил, и я надеялась, что он позволит мне поселиться в одном из наших имений, как можно дальше от Флоорса и от мачехи.

В Мэриленд меня тетя Ребекка отправила к Горацию Шарпу, тамошнему губернатору и другу дяди Роберта, мужа тети Ребекки. Дядя Гораций был весьма мил, но все время занят, и я отпросилась у него совершить вояж по его колонии. Он послал со мной свою сестру Мейбел и четырех вооруженных слуг. Мы успели побывать и в Балтиморе, и в Городе Святой Мэри, и в Джорджтауне, но когда я заикнулась про Монокаси, мисс Шарп отказалась туда ехать, сказав, что там только невежи-немцы, а «людей нашего класса» нет вовсе. Но я так горячо умоляла ее, что та сжалилась и отпустила меня туда с одним из слуг – пожилым ирландцем по имени Джеймс.

В Монокаси же мне хотелось попасть только потому, что Томми мне тогда рассказал, что пойдет туда в надежде найти работу. Но действительность оказалась даже хуже, чем мне говорила мисс Шарп – в поселке были церковь, ратуша, куча немецких домов, и больше ничего. И когда я спрашивала про Томми Робинсона, никто про такого даже не слыхивал.

К моему счастью, в одном из домов был своего рода постоялый двор, и для меня выделили лучшую его комнату – по цене, по которой в Эдинбурге можно было поселиться в лучшей его гостинице, но с клопами, мухами, и прочими «прелестями» жизни в этом медвежьем угле. В соседней комнате поселился Джеймс, а кормили нас – на завтрак, обед, и ужин – огромным количеством немецкой кислой капусты (б-р-р-р!) с мясом и сосисками.

Да, подумала я, пора возвращаться. Но все-таки обратилась к мэру сего недоразумения, а тот послал меня к некоему герру Меркелю. Последний напомнил мне свинью в немецком сюртуке – от него примерно так же пахло, а выражение его лица было весьма неприятным. Но узнав, что я – родственница губернатора Виргинии и гостья губернатора Мэриленда, спесь мгновенно слетела с его лица, которое сразу же приобрело умильное выражение и стало, наверное, даже гаже, чем было до того. Он попросил меня описать «этого Робинсона» и, подумав, сказал со своим жутким немецким акцентом:

– Тут был один, по фамилии Вильсон, который подходит под ваше описание. Но он ушел недавно с Эбенезером Скрэнтоном, главным скаутом у генерала Брэддока и майора Вашингтона. Куда, не знаю, простите меня, гнэдигес фройляйн[43]

– Вы имеете в виду майора Джорджа Вашингтона?

– Именно, гнэдигес фройляйн, именно этого молодого и перспективного виргинского военачальника.

Джордж Вашингтон… Тот самый, за которого меня первоначально сватала тетя Ребекка. Гнусный, злобный, самонадеянный – но, надо отдать ему должное, небесталанный. И почему с ним так носится дядя Роберт? В любом случае, после первого скандала с Томми, помолвка была, к моему несказанному удовольствию, расторгнута, но вот кого я видеть точно не хочу, так это «Джорджи-Порджи» – именно так назвал его тогда Томми.

А Томми я, увы, наверное, больше не увижу – не следовать же мне за армией этого Брэддока. Да еще неизвестно, этот Вильсон – мой Томми или кто-то другой. Ладно, переночую здесь еще ночь, а завтра с утра вернусь поближе к цивилизации…

Как Америка стала русской

Век XVII для России стал веком тяжких испытаний. «Бунташный век» – называли его современники. Действительно, он начался Великой Смутой и закончился Стрелецкими бунтами. А еще были Соляной и Медный бунт, разгул воровского атамана Степана Разина, и другие мятежи, коим несть числа.

Но удивительно – именно в XVII веке территория России росла с каждым годом, и вскоре границы страны достигли «Теплого моря» – так тогда называли Тихий океан. Россия шла «навстречь Солнцу». Шли казачьи ватаги и отряды государевых стрельцов. Шли они в поисках ясака, который заставляли платить местные народы, приводили под высокую государеву руку. Мягкая рухлядь – шкурки соболей, куниц и бобров – позарез нужны были стране, которая с большим трудом приходила в себя после Великой Смуты. Шкурки соболей в тогдашней Европе стоили дорого. Ими платили жалование наемникам, служившим в войске русских царей, на них закупали новинки тогдашней военной техники, ими давали взятки дипломатам и политикам, которые вели переговоры с «дикой Московией». Мягкая рухлядь стала своего рода валютой, и требовалось ее с каждым годом все больше и больше.

В поисках еще «неоясаченных инородцев» казачьи ватаги двигались все дальше и дальше на Восток. В дороге они терпели лишения: «шли босы и наги», поедаемые таежным гнусом, умирали от холода и цинги, сражаясь с немирными племенами, часто один против десятка, а то и сотни. За казаками шли государевы люди, которые ставили на новых землях острожки, со временем превратившиеся в города.

В 1632 году на правом берегу реки Лены енисейский сотник Петр Бекетов заложил Якутский острог. А через шесть лет – в 1638 году – было учреждено Якутское воеводство. С Лены и началось движение русских к берегам Тихого океана. Считается, что первым туда вышел Иван Москвитин – казак из отряда атамана Дмитрия Копылова. Москвитин добрался до Охотского моря, или, как его тогда называли, «Ламского моря». Случилось это в конце 1630-х годов. А потом было плавание Семена Дежнева, который из Северного Ледовитого океана прошел в Тихий, обогнув мыс, ныне носящий его имя, и пройдя проливом, который назван в честь датчанина Витуса Беринга.

Великая Северная экспедиция, которая связана с именами Беринга и Чирикова – это великий прорыв новой, Петровской России на дальний Восток. Считается, что именно Алексей Чириков и стал первым из русских, кто достиг берегов Америки, той, которой еще предстояло стать Русской. Но это не совсем так. 23 июля 1732 года от берегов Камчатки вышел в море бот «Святой Гавриил». Командовал им геодезист Михаил Гвоздев, а штурманом был Иван Федоров. С ними на борту «Святого Гавриила» было еще 37 человек. 15 августа бот вошел в Берингов пролив, а 21 августа с попутным ветром он подошел к неизвестной земле… Гвоздев на ней высадился, осмотрел и собрал все материалы, нужные для того, чтобы позднее положить эти берега на карту. Сегодня это часть Аляски и называется мысом Принца Уэльского. Назвал ее так капитан Джеймс Кук, который побывал в этих краях в 1778 году, и занимался тем, что менял названия земель, открытых русскими на английские. Капитан Кук был еще тем мазуриком, и не зря его в конце концов прикончили аборигены. Заслужил…

Осваивать же Америку русские начали с Алеутских островов. В основном это были промышленники, добывавшие здесь каланов, или, как его называли еще – морского бобра. Шкурки этого животного стоили тогда очень дорого. Еще Алексей Чириков, во время своего плаванья к берегам Аляски, писал: «дальше за Камчаткою море усеяно островами, за ними лежит твердая земля; вдоль берегов тянутся плавучие луга солянки, а на них кишмя кишит всякий зверь, среди которого есть один – ни бобер, ни выдра, больше того и другого, мех богаче собольего и одна шкурка стоит до 400 рублей…». А промышленник – Степан Глотов в 1759–1762 годах бывал даже у берегов Северной Америки, на островах Умнаке, Уналашке и других. Там водилось много лисиц, и русские назвали эти острова Лисьими. Заодно они привели жителей Умнака и Уналашки в русское подданство. А промышленник Гаврила Пушкарев провел первую исторически доказанную зимовку русских на Аляске зимой 1760–1761 года. Но серьезное освоение Русской Америки началось лишь тогда, когда в тех краях появился Григорий Иванович Шелихов…

Восточное побережье Северной Америки

Представьте себе три с небольшим тысячи километров берега, покрытого лесом – хвойным на северо-востоке, плавно переходящим в смешанный, изумрудно-зеленый летом и ярко-красный осенью… Далее на юго-запад лес становится вечнозеленым и, наконец, появляются первые пальмы и кипарисы. То и дело в море впадают великие и малые реки, от реки Святого Лаврентия и до реки Саванны и коротких, но широких рек Флориды. Параллельно берегу, от залива Святого Лаврентия и до запада будущего штата Джорджия, невысокая горная система Аппалачей, лишь в одном месте достигающая двух тысяч метров. А с другой стороны – все те же леса, столь густые, что говорилось, что белка смогла бы, прыгая с ветки на ветку, добраться от восточного побережья до реки Миссисипи, ни разу не спустившись на землю.

Море кишело рыбой, крабами, огромными устрицами, китами, а чуть южнее – и крупными морскими черепахами.

А вот климат здесь был не слишком приятным, ведь с севера, там, где находится «морозилка Америки», Гудзонов залив, восточное побережье защищали лишь пологие Аппалачи, а территория к западу от них была открыта всем ветрам с севера. Поэтому зимы в северной части побережья, несмотря на южные широты[44], могут соперничать с европейской частью России, а то и с Сибирью; далее на юг, они становятся мягче, а на побережье Центральной и Южной Флориды практически неизвестны морозы, снег же выпадает раз в тридцать или сорок лет и держится один-два дня. Зато после короткой весны наступает жаркое и влажное лето, резко переходящее в осень, когда смешанные леса приобретают ярко-красный цвет. Потом деревья опадают, и лишь огромные тсуги – похожие на вид на ели, но с плоскими мягкими иголками и небольшими шишечками – зеленеют посреди голых лесов.

Когда-то давно, здесь существовали развитые цивилизации индейцев, но к XIV веку от них остались лишь километровые валы, иногда в форме змеи, с явно различимыми с воздуха головой и языком, и высокие курганы, на которых когда-то находились города. Но к приходу бледнолицых, индейское население к востоку от Миссисипи было относительно немногочисленным, и различные племена постоянно воевали друг с другом.

Первыми европейцами на этих землях были пришедшие из Гренландии викинги, которые основали поселения в Винланде, как они назвали Северную Америку, на рубеже X и XI веков. Одно такое поселение было найдено в Л’Анс-о-Медоуз на крайнем севере Ньюфаундленда; просуществовало оно, судя по всему, недолго, и упоминания об Винланде быстро исчезли из саг, а к XIII веку викинги покинули и Гренландию, климат которой резко похолодал, сделав сельское хозяйство невозможным. И до Христофора Колумба, прибывшего на Багамы и на острова Карибского моря в 1492 году, европейцев в Америке не было.

Но уже в 1513 году испанцы под командованием Хуана Понсе де Леона и Лоайсы высадились во Флориде; по слухам, Понсе де Леон искал «фонтан юности», который, по слухам, находился где-то во Флориде. А вот первое поселение, Сан-Агустин[45], испанцы основали лишь в 1562 году. Колонизация Флориды проходила весьма медленно.

В 1534 году, экспедиция Жака де Картье впервые посетила полуостров Гаспе в Квебеке, который они объявили Новой Францией. Но первый город в Новой Франции, Квебек[46], был основан Самюэлем де Шампленом в 1608 году. На побережье, французы заселили лишь Акадию, район к югу от залива Святого Лаврентия, и остров Ньюфаундленд, вместо этого предпочитая колонизацию долины реки Святого Лаврентия, а чуть позже – и Миссисипи.

К 1755 году, границу Новой Франции они проводили по Аппалачам; впрочем, в результате Утрехтского мира 1709 года они передали Ньюфаундленд и часть Акадии англичанам.

Впервые, англичане исследовали восточное побережье в 1580-х годах под руководством сэра Вальтера Рэйли, который окрестил эти земли Виргинией, в честь королевы Елизаветы[47]. Тогда же, в 1586 году, была основана первая английская колония, на острове Роаноук у берега будущей Северной Каролины. Но когда английские корабли вновь посетили этот остров в 1590 году, от поселения не осталось и следа; лишь слово «Кроатоан», вырезанное на одном из деревьев, дало основание предполагать, что они отправились на соседний остров с этим названием. Но и там никаких следов поселенцев не нашлось.

И, наконец, в 1607 году был основан город Джеймстаун, названный так в честь короля Якова I[48]. Колония росла очень медленно из-за высокой смертности – средняя продолжительность жизни в начале XVII века была всего двадцать четыре года! Люди умирали от желтой лихорадки, от малярии, от прочих болезней, и неоценимой оказалась помощь местных индейцев, особенно из племени сасквеханнок.

В 1620 году, корабль с переселенцами, большая часть которых составляли пуритане[49] не смог добраться до Виргинии, где им даровали земли, вместо этого высадившись у мыса Код в Массачусетсе, где и основали поселение Плимут. Именно их индейцы племени массачусетт спасли от голода, научив их выращивать кукурузу и индеек; в честь этого в Америке до сих пор одним из самых больших праздников является Благодарение. Как бы то ни было, местных индейцев быстро истребили, а климат оказался все же менее гиблым, чем в Виргинии. Колония стала быстро разрастаться, и вскоре столица ее переместилась в Бостон на берегу реки Чарльз, названной в честь короля Карла (Чарльза) I. Именно там в 1636 году был основан первый американский университет, названный в 1641 году Гарвардом в честь Джона Гарварда, пожертвовавшего немалые деньги; впрочем, университет был скорее семинарией для выпуска протестантских священников. Массачусетс был долгие годы теократией, нетерпимой к другим религиям, и именно в массачусетском Сайлеме в конце XVII века были казнены двадцать человек за «колдовство».

Тем временем, в 1624 году, голландцы создали колонию Новый Амстердам на острове Манхеттен, которая быстро распространилась по долине реки Гудзон и по острову Лонг-Айленд. В 1664 году, англичане вероломно захватили колонию и переименовали ее в Нью-Йорк, а земли с другой стороны нижнего Гудзона стали колонией Нью-Джерси. Земли далее на юг были частично заселены голландцами, а частично шведами. Потом все, что было к востоку от реки Делавер, англичане присоединили к Нью-Джерси, а земли, находившиеся далее на запад, были переданы Вильяму Пенну в 1681 году, который создал там колонию и назвал ее своим именем – Пенсильвания. Чуть южнее находилась колония Мэриленд, созданная как убежище для английских католиков; но там начали массово селиться пуритане, которые во второй половине XVII века запретили католичество, и католики переселились в Пенсильванию, знаменитую своей веротерпимостью. Там же предпочитали селиться и немецкие переселенцы.

Пуритане, несогласные с политикой Массачусетса, основали в 1630 году колонию Коннектикут, а в 1636 году Роджер Вильямс, изгнанный из Массачусетса за ересь, создал крохотную и весьма вольнодумную колонию с самым длинным названием – Колонию Род-Айленда и Плантации Провидения. Именно эта территория долгие годы славилась своими контрабандистами и весьма наплевательским отношениям к закону.

И, наконец, между Массачусетсом и Акадией расположилась крохотная Королевская Колония Нью-Гемпшир, созданная также в 1623 году; там селились мелкие фермеры, отвергавшие и пуританизм, и тесные связи с метрополией, и первыми восставшими против англичан во время американской революции.

Южнее Виргинии были созданы колонии Каролина, основанная в 1663 году и названная в честь Карла II, в 1730 году распавшаяся на Северную и Южную Каролину, и, наконец, в 1733 году последней была основана Джорджия, названная так в честь короля Георга (Джорджа) II. В отличие от северных штатов, в южных штатах преобладали крупные плантации, а плантаторы превратились в новую аристократию.

А на севере, Акадия и Ньюфаундленд были заселены в основном индейцами и франкоязычными акадийцами, отказывавшимися присягать английскому королю. Именно поэтому там не сложилось местных англоязычных элит, и после американской революции, эти земли так и остались во владении британской короны.

Территория между побережьем и Аппалачами практически везде оспаривалась несколькими штатами; так, например, долину Сасквеханны считали своей и Мэриленд, и Пенсильвания, и Виргиния, а далее на север – еще и Коннектикут. А все, что находилось за Аппалачами, своим считала и Франция. Поэтому пограничные конфликты не были редкостью не только между англичанами и французами, но и между различными английскими колониями. Лишь испанская граница, состоявшая в основном из огромных Окефенокских болот, была относительно спокойной.

Денежная система в американских колониях

У каждой из тринадцати колоний была своя история, свои особенности, своя организация. Тем не менее, все они принадлежали английской короне, и во всех большинство населения было английского происхождения; разве что в Нью-Йорке и Нью-Джерси проживало немало голландцев, потомков первоначальных колонистов, а в Пенсильвании и приграничных районах Мэриленда, Виргинии и Нью-Йорка немалая часть населения состояла из немецких эмигрантов и их потомков. Но даже там местная система управления создавалась по образу и подобию британской.

Поэтому неудивительно, что денежная система колоний соответствовала английской – официальной валютой во всех колониях были фунты, шиллинги и пенсы, причем один фунт был равен двадцати шиллингам, а один шиллинг – двенадцати пенсам. Но настоящие английские фунты встречались редко, и каждая колония чеканила собственную монету и выпускала собственные бумажные деньги (хотя иногда – как в Массачусетсе в 1750 году – ассигнации прекращали хождение). Деньги эти имели различную ценность, и при путешествии из одной колонии в другую их приходилось менять на местную валюту; то же, увы, касалось и торговли. Поэтому фактическим денежным стандартом колоний были испанские монеты в восемь реалов, известные также (с легкой руки голландцев) как доллары.

Само название “доллар” происходит от голландского “даальдер”, которое в свою очередь восходит к серебряным монетам из богемского городка Йоахимсталь, известного сегодня как Яхимов. Городок был известен своими серебряными копями, и тамошние монеты, известные как йоахимсталеры или сокращенно талеры, чеканились там с 1528 года, и скоро стали де факто стандартом в Европе. Они стали известны даже в России, где ходили под названием “ефимки”. На реверсе монет был отчеканен лев, герб Богемии – и именно поэтому монеты в Болгарии, Румынии (“леу”) и Албании (“лек”) до сих пор носят это название.

Голландские даальдеры и равные им по весу испанские монеты в восемь реалов использовались в торговле не только с Европой, но и между колониями, и быстро стали основной валютой Нового Мира и принимались по номиналу во всех североамериканских колониях. Называли их “испанскими долларами”, и новая валюта Соединенных Штатов получила не только их название, но и содержание серебра; испанские монеты в восемь реалов имели хождение в США вплоть до 1865 года. Состояла монета из восьми “долек” (bits), и ее при надобности можно было попросту разломать на восемь частей.

А вот стоимость местных валют резко отличалась друг от друга: один испанский доллар соответствовал четырем английским шиллингам и шести пенсам, шести массачусетским, коннектикутским, или виргинским шиллингам, семи пенсильванским шиллингам и шести пенсам, восьми нью-йоркским (соответственно, каждая “долька” равнялась нью-йоркскому шиллингу), и одному фунту, двенадцати шиллингам, и шести пенсам в Южной Каролине!

Конечно, трудно сравнивать современные цены с восемнадцатым веком. Например, учитель в Виргинии получал 60 виргинских фунтов, или 200 испанских долларов, в год. Но, кроме того, ему предоставлялись жилье и полный пансион, и он имел право обучать дополнительных учеников, за отдельную плату.

А что насчет цен? За фунт (454 грамма) масла пришлось бы заплатить 4 виргинских пенса, за ярд (около 91 сантиметра) материи – один шиллинг и три пенса, за седло – два фунта. Пара пистолетов стоила 3 фунта, 15 шиллингов, и три пенса. Охотничья двустволка стоила около трех фунтов, мушкет – пять фунтов, тогда как пенсильванское нарезное ружье – 15 фунтов или больше. Комнату можно было снять за $20-$24 в год, питание за хозяйским столом обошлось бы в $2,60-$2,80 в месяц.

Интересно, что в колониях цены на импортные товары были выше, чем в метрополии, но качество товара было тоже, как правило, выше. Причина была простая – перевозки были недешевыми, часто дороже, чем стоимость самого товара, и разница в цене между дорогими и дешевыми товарами была бы минимальной.

* * *

13 июня 1755 года. Деревня Аткваначуке.

Капитан 3-го ранга Хасим Хасханов, позывной «Самум».

Хасим отдыхал, и его мысли летали от события к событию, от места к месту, от времени ко времени. Вспоминался отец, подполковник морской пехоты, который честно отдал Родине двадцать «календарей», заработав в льготах 39 годков, и уволился из армии с Черноморского флота, отказавшись принять украинскую присягу.

Отец был мастером спорта СССР по самбо и «советскому» каратэ, что предопределило и дальнейшую судьбу Хаса: когда ему исполнилось четыре года его взяли за шкирку и поставили на ковер. В дальнейшем все происходило по одинаковой схеме – каждый раз, переезжая к новому месту службы, отец первым делом находил ближайшие секции единоборств и записывал туда Хаса. Ко времени призыва в армию Хас уже был КМС по трём видам спорта. На срочной службе он выполнил одного мастера спорта, а во время учебы в училище – еще двух. В армию Хас попал благодаря отцу – в конце 90-х чеченцев в армию не брали – сказался опыт первой Чеченской кампании. Не спасало даже и то, что Хас родился и вырос на территории РСФСР, но в собственно Чечне практически не жил, а также, и то, что он родился в семье потомственных офицеров.

Вмешался опять отец. Лейтенантом он начинал службу в морской пехоте Тихоокеанского флота, где срочную у него служил будущий президент Ингушетии. Чеченец и ингуш сдружились за время службы, несмотря на разницу в званиях. Когда у Хаса начались проблемы с призывом, тот, недолго думая, набрал телефон друга, который к тому моменту уже был майором ВДВ. Тот позвонил куда надо и, в конечном итоге, Хас попал в 45-й ОРП СпН ВДВ. А вот в Рязанское училище Хаса не взяли, и по очередному звонку отца он отправился поступать в Питер, в «Дзержинку» – Высшее военно-морское инженерное ордена Ленина училище имени Дзержинского.

Мысли перескочили на невесту… Бывшую невесту… За четыре месяца до свадьбы та разорвала помолвку. Виноваты были друзья Хаса…

Из размышлений о том, что осталось в его времени, Хаса вырвал Кошмар, который потряс его легонько за ногу, шепнув: «Командир, подъем! Врагов проспишь». Хас открыл глаза и уставился на Леху.

– Что там?

– Чужие. На 10 часов. «Лиана»[50] сработала.

– Группу поднял?

– Да.

– К бою!

Офицеры разбежались по своим секторам. Леха с Магой колдовали у АГС.

Хас прибежал в свой сектор и плюхнулся в заранее обустроенное укрытие. Рядом уже находился Волга, чуть позже подбежали и заняли свои позиции Дарт и Север. Хас включил станцию, проверил связь. Все уже включились и находились на своих позициях. Хас спросил у Кошмара, предупредили ли индейцев, и получил ответ, что предупредили, но индейцы почему-то не очень в это поверили. Хас заскрипел зубами – сказывалась неповоротливость вождей в принятии решений.

Затем он вышел на «флагманского» инженера Апача. Тот доложил, что «пээмки»[51] в исправности, «монки»[52] к подрыву готовы. Кроме того, на всех потенциально опасных направлениях были раскиданы шесть «помок»[53]. Кошмар доложил о готовности АГС к работе, чуть позже доложились снайпера. Ну, вроде все. Оставалось только ждать…

Взрыв «помки» произошел неожиданно, и не в секторе Хаса, а у Хазара.

– Внимание всем: работаем по готовности, – прошипел в радиостанцию Хас.

И уже через несколько минут в от Хазара пришло:

– Контакт! Цели на восемь, наблюдаю 10–15 карандашиков!

– Руссо – Самуму! Цели наблюдаешь? – вызвал Хас Рустама, который работал корректировщиком с расчетом АГС.

– Да, наблюдаю!

– Жди! Работаете по моей команде.

Хас краем глаза наблюдал за своим сектором, попутно размышляя над замыслом англичан: со скольких направлений они могут пойти в атаку, какими силами располагают, и кто атакует – регуляры или милиция.

А через некоторое время цели появились и в секторе Хаса. Закипел бой…

* * *

13 июня 1755 года. Деревня Аткваначуке.

Капитан 3 ранга Леонид Зинченков, позывной «Удав».

Леня оторвался от автомата и осмотрел свой сектор. Пространство впереди было густо завалено трупами англичан. Вот что могут сотворить две правильно установленные «монки» с дистанции в двадцать метров. Шок англичан после одновременного подрыва двух мин и потерь, понесенных в результате взрывов, был таков, что они тут же откатились в зеленку и пока не предпринимали попыток атаковать на этом направлении. Можно курить, как говорится.

В целом, по переговорам, Леня сделал вывод, что бой складывался для удачно, но не без валидольных моментов. Индейцы, которых предупредили о подходе англичан, то ли отнеслись к этому халатно, то ли долго раскачивались – все-таки три разных рода и четыре разных вождя. Оборону они вовремя не заняли, и понесли довольно чувствительные потери.

На одном из направлений атаки англичанам даже удалось добиться временного успеха, пока они не попали под кинжальный огонь двух пулеметов. Плюс еще Леха Каширин накидал им вдогонку «огурцов» из АГСа. Вообще, судя по переговорам в канале, АГС оказался главным и весьма неприятным сюрпризом для англичан. Самум разрешил расчету расход бэка две «улитки», но и этого хватило. Кошмар подождал, пока регулярные части англичан выйдут на открытое пространство и построятся в боевой порядок, а потом отработал туда прямой наводкой из АГС, благо все дистанции были уже простреляны и назначены ориентиры для стрельбы.

Внезапно радиоэфир взорвался скороговоркой переговоров. Леня напрягся, вслушиваясь, и на минуту похолодел: судя по всему, в секторе Урала бой перешел в рукопашную. Видимо, англичанам удалось каким-то образом незаметно вплотную подобраться к обороне индейцев и группы. Самум со своей подгруппой, расчетом Кошмара и Руссо уже двигался в том направлении. Леня подавил в себе желание сдернуть свою подгруппу на помощь, и стал снова тщательно осматривать свой сектор. Ничего, ребята справятся…

* * *

13 июня 1755 года. Деревня Аткваначуке.

Капитан Андраник Саркисян, позывной «Урал».

Бой вначале складывался удачно. Андрей командовал подгруппой обеспечения, куда входила снайперская пара и пулеметчик. Среди понимающих людей подгруппа называлась «подгруппа героев посмертно». В задачи подгруппы не входило ввязываться в прямой огневой контакт. Снайперы должны были вести свободную охоту, в пределах разрешенного им лимита выстрелов, пулеметчик – прикрывать, Андрей – руководить.

Поначалу все шло по плану. Мастер и Казак начали вести отстрел англичан, Антоха прохлаждался на пулемете. Подобная идиллия продолжалась вплоть до того момента, пока какая-то английская рота не вышла на открытый участок и не построилась в плутонги. Нет более лакомой цели для пулемета, чем скопление плотно стоящих ростовых мишеней. Только Мастер успел выстрелить и отработать офицера, как «Печенег» Малыша выдал длинную очередь почти в ленту длиной. Несмотря на свои скромные габариты,[54] Антон был если не лучшим пулеметчиком в части, то одним из лучших. Рота британцев мгновенно полегла почти в полном составе.

Андрей перевёл дух и осмотрелся. Вроде все было тихо. Внезапно на левом фланге, почти рядом, раздались выстрелы, и несколько индейцев, державших оборону слева от Андрея, упали. Метрах в пятидесяти из леса появились люди, одетые в одежду из звериных шкур. У некоторых на головах были енотовые шапки. Кто-то из них держал ружье, некоторые сжимали в руках томагавки и ножи. Индейцы, не ожидавшие нападения, попятились, и незваные гости врезались в толпу краснокожих, как ледокол входит в ледовое поле. Начался рукопашный бой, причем индейцы явно его проигрывали.

– Мастер, контакт на девять! Контакт на девять! До тридцати «духов»! – Андрей начал срочно ориентировать старшего снайперского расчета. – Малыш, держать сектор!

– Самум-Уралу! Самум-Уралу! У меня прорыв на девять! Идет рукопашная!

– Самум принял. Иду. – в гарнитуре раздался как обычно спокойный голос Хаса.

К сожалению, Андрей мало чем мог помочь индейцам. В начавшейся «собачьей свалке» снайпера не могли работать наверняка, нужно было ждать появления удобной цели. А индейцы, меж тем, уже отступали, но не могли оторваться от отряда скаутов, который разительно отличался от регулярной британской армии, как подготовкой, так и тактикой действий.

В тот момент, когда индейцы окончательно дрогнули, и готовы были пуститься в бегство, на поле боя появились новые действующие лица. Семь фигур, двигавшихся в двух подгруппах, штурмовые четверки и тройки, появились сбоку от англичан и начали свою кровавую жатву. Из-за горячки боя и того, что «длинные стволы» были снабжены ПБСами, англичане не сразу поняли, что появился новый противник. А когда поняли – было уже поздно.

Андрей видел, как четверка разошлась на две пары, и уже три подгруппы вклинились в общую свалку. Дальнейшее Андрей наблюдал, как склейку эпизодов. Вот человек, идущий первым в одной из пар, отстреляв магазин, тут же ушел на колено, понижая свой уровень и производя смену. Его напарник моментально включился в работу, параллельно, рукой за плитник сзади, закидывая его себе за спину. Человек к этому времени уже сменился и теперь шел вторым номером, готовясь прикрыть напарника. Вот первый номер тройки, отстреляв магазин автомата, тут же отработанным движением откидывает его себе набок и переходит на «короткий»[55], моментально отстреляв «мозамбикскую пару» в ближайшего англичанина, тут же выстрелил «флеш» в следующего, и «контролируемую пару» в третьего[56].

Андрей узнал в этом человеке Кошмара. Вот первый номер пары, внезапно отрывается от своего напарника и переводя автомат одной рукой набок, второй выдергивает нож. Траппер, стоящий напротив него, делает пару быстрых и точных выпадов клинком. Офицер убирает корпус из-под первого, тут же перехватывает второй и немного подкручивая англичанина влево от себя, закрывает его своей спиной, Буквально через несколько секунд он отходит от противника, убирая нож в ножны, а англичанин уже стоит, покачиваясь, на коленях и держась за горло, а потом ничком падает в траву.

Бой затих так же внезапно, как и начался. На поляне, усеянной телами, остались стоять лишь офицеры группы и немногочисленные индейцы.

* * *

13 июня 1755 года. Деревня Аткваначуке.

Капитан 3 ранга Хасим Хасханов, позывной «Самум».

Когда Урал доложил, что у него на фланге прорыв, Хас подумал, кого туда лучше отправить. Свободным был расчет Кошмара, который уже отстрелял из АГСа и находился в резерве. Впрочем, осмотрев свой сектор, в котором англичане попробовали было пойти в прорыв, но напоровшись на «помки» и точный огонь, откатились назад и больше попыток атаковать не предпринимали, Хас пришел к выводу, что индейцы смогут самостоятельно удержать данный участок, а, значит, он может присоединиться к Кошмару.

Двумя подгруппами офицеры начали двигаться в сторону Урала. Подойдя к краю одного из «длинных домов», Хас осторожно выглянул из-за угла. На поляне, между «длинным домом» и забором, ограждавшим поселение, кипела рукопашная схватка. Причем, с индейцами схватились не регуляры, а то ли скауты, то ли трапперы, то ли милиция. Индейцы, не ожидавшие нападения, явно проигрывали схватку. Хас глянул на Кошмара, и жестами показал ему, что они двигаются двумя группами, тройкой и четверкой. Потом встретился глазами с Сибирью, который был старшим пары у него в подгруппе, и объяснил ему, что следуют в четверке. Непосредственно перед контактом или в случае внезапного огневого контакта они расходятся на пары, и каждая работает в своем секторе. Такой маневр офицеры неоднократно отрабатывали на многочисленных тренировках.

По жесту Хаса, группы вышли из-за дома и двинулись в сторону боя. Хас чувствовал, как Волк внутри него уже утробно урчал, предчувствуя схватку.

Все получилось в соответствии с замыслом. Подгруппа Хаса разбилась на пары, подгруппа Кошмара работала тройкой, а Руссо моментально встроился в подгруппу Лехи. Дальше Хас оказался вовлечен в схватку, стараясь контролировать своих периферийным зрением.

…Выстрелив очередную контролируемую пару, Хас уже было решил подать команду «красный», чтобы уйти на перезарядку и дать поработать Волге. Патронов в магазине оставалось примерно пять или шесть, Хас по въевшейся привычке на задворках своего разума считал свои выстрелы. И тогда он увидел своего врага. Даже не так. ВРАГА. Волк внутри Хаса уже не урчал, а рычал в полную силу, и Хас не смог отказать ему, хотя понимал, что это неправильно. Траппер тоже заметил Хаса, выпустил индейца, который мягко осел на траву, перехватил поудобнее нож, и кошачьей походкой направился к Самуму.

Хас хлопнул рукой по бедру идущего сзади Волгу, привлекая его внимание, подал команду «Держи! Иду!», и, переводя автомат набок, одновременно другой рукой выдернул «Гербер» из ножен. Англичанин приблизился к нему. В глазах Врага читалось лишь легкое удивление – ни страха, ни паники в них не было. Действительно, достойный противник.

Траппер нанес режущий маховый удар ножом в корпус и тут же, мгновенно поменяв направление и уровень, продолжая движение, провел тычковый удар, целясь в горло. Хас отклонился корпусом, пропуская первый удар мимо себя, и сразу же, разгадав замысел противника, шагнул ему навстречу, левой рукой перехватывая руку англичанина с ножом за запястье, протягивая и слегка подкручивая его влево от себя, а правой нанося секущий удар серейторной частью клинка по запястью захваченной руки, вспарывая вены. Не останавливая движения, он нанес режущий удар в правую подмышку, и завершил комбинацию коротким и мощным ударом ножом снизу в челюсть. Нож, проткнув все на своем пути, вошел в мозг. Англичанин еще стоял, покачиваясь на ослабевших ногах, когда Хас провернул клинок в ране, распарывая серейтором челюсть.

Траппер, удерживаемый Хасом за запястье руки, рухнул на колени. Хас выдернул нож из раны и обтер его о поверженного противника, после чего взглянул ему в глаза. Из Врага уходила жизнь, но свою смерть он встречал достойно. Все-таки убивать, глядя глаза в глаза, и убивать на расстоянии, это совсем разные вещи, мимолетно подумал Хас, убирая нож в ножны. Взяв в руки автомат, он сменил магазин, но бой уже затихал. Живых англичан не было видно, они или погибли, или отступили. Но, надо отдать противнику должное, их отряд находился в шаге от успеха. Противника никогда нельзя недооценивать, и англичане сегодня это доказали.

Самум запросил по рации командиров подгрупп. Потерь у группы не было. Ну что ж, как писал еще не родившийся в этом мире поэт и гусар Михаил Лермонтов о еще не состоявшемся великом сражении: «тогда считать мы стали раны, товарищей считать…»

* * *

13 июня 1755 года. Поле боя у деревни Аткваначуке.

Старший мичман Алексей Каширин, позывной «Кошмар».

После окончания боя, когда группа проверилась и перезарядилась, Хас озадачил индейцев сбором своих и чужих раненых, а часть группы отправил досматривать поле боя на предмет особо ценных трофеев. Леха свистнул Магу, и они вдвоем пошли на холм, который находился от деревни метрах в двухстах-двухстах пятидесяти. Еще будучи на АГСе, Леха заприметил на его вершине группу хорошо одетых англичан, большей частью конных, и, нутром почуяв в них важных персон, отработал по холму с десяток выстрелов.

По пути, Леха осматривал лежащих англичан, надеясь найти у них что-нибудь интересное, а заодно и для контроля. Магу, который порывался «контролить» всех раненых, он остановил, сказав, что не это не дело для белых – пусть такими вещами занимаются индейцы. В иной раз он не был бы столь категоричен, но сейчас его словно буксиром тянуло на этот холм.

Леха был по жизни счастливчиком, а в спецназе это много значило. Он был им и сопливым солдатом-срочником в начале Второй Чеченской компании, и прапорщиком-«замком» группы, уже когда вторая компания плавно перетекла в КТО, и командиром группы в Осетии. Везде он умудрялся принести результат и избежать неприятностей. Леха начинал в Псковской бригаде, туда же вернулся уже выпускником известной на весь Союз Печерской учебки[57]. Леха прошёл путь от «замка» до «группника», отучился на снайпера-инструктора, наконец попал в Центр, где его поставили на мичманскую должность, в отряд спецвооружения.

Но не в его натуре было сидеть на попе ровно. Леху, которому уже присвоили старшего мичмана, забрал к себе в группу Хас, наслышанный о его делах – «замком» Леха начинал в группе у друга Хаса, и ему вполне было достаточно этой рекомендации. Плюс, опять же Печерская учебка – Леха был в последним ее выпуском, а там выпускали «качественный продукт».

Сейчас Леха целенаправленно, но острожно шел на холм, а Мага, подстраховывая, следовал за ним. Добравшись до вершины холма, они увидели кучу трупов, лежавших в самых разнообразных позах, так, как застала их смерть, когда они пытались обмануть ее и скрыться. Если многие англичане были одеты кто как, то трупы на этом месте были в трех видах униформы – двое в красных мундирах с золотыми пуговицами, один в зеленом сюрко при белом жилете и панталонах, а у большинства были красные жилеты и черные сюрко[58]. Леха ничего не понимал ни в форме, ни в знаках различия середины XVIII века, но чутье разведчика подсказывало ему, что в самых нарядных мундирах в те времена рассекало начальство.

Кошмар стал переворачивать трупы и обшаривать их. В двух шагах от него этим же малоприятным делом занимался Ирокез. Переворачивая очередное тело, Леха услышал стон. На автомате он отскочил назад, выдергивая «короткий»[59] из кобуры, но человек, лежавший на земле, был не в состоянии оказать какое-либо сопротивление. Кошмар убрал «Гюрзу» в кобуру и свистнул Магу. Тот поднял голову и вопросительно посмотрел на Леху.

– Живой – тихо сказал Кошмар, вытаскивая человека из-под тел и осматривая его. «Трехсотый» был весь в крови, но явных ранений на нем не наблюдалось. Скорее всего – тяжелая контузия, может быть, мелкие раны. Мага, который подошел к Лехе, внимательно посмотрел на человека в черно-красном мундире, и на его лице отразилась работа мысли.

– Что-то не так? – спросил Алексей.

– Ммм… Знаешь, лицо мне его почему-то знакомо, – ответил Ирокез.

– В смысле? – опешил Леха. – Это ведь англичанин. Тем более, местный. Откуда ты его можешь знать? Или ты во сне путешествуешь во времени?

– Не знаю, – пожал плечами Ирокез, – но физиономию эту я определенно где-то видел. Может быть, на плакате каком-то…

– Ну, ладно, – Леха пожал плечами и не стал забивать себе голову, – давай, помоги его вытащить, надо как-то отбуксировать его до деревни.

Окончив «гроссер шмон», собрав деньги, документы и показавшиеся им ценными вещи, всю добычу распихали по «утилитаркам» и карманам, Кошмар с Ирокезом сняли с убитого коня попону, положили на нее англичанина, и понесли его в индейскую деревню.

* * *

13 июня 1755 года. Какая-то индейская деревня на Джуниате.

Аластер Фрейзер-младший, сержант отдельного нью-йоркского отряда скаутов.

– Лейтенант, вы будете делать то, что я вам приказываю, – тон майора Вашингтона был высокомерным и безапелляционным.

Лейтенант Джонсон, командир нашего отряда, зло посмотрел на виргинского выскочку и ответил:

– Так точно, сэр!

А что было делать? Виргинцы и мэрилендцы отправились в поход, словно на праздник – индейцы им не казались серьезным противником. Повсюду болтали про то, что они наконец смогут вдоволь помучить-понасиловать женщин, «хоть они и грязные индианки». К тому же поговаривали, что у этих индейцев можно найти серебро – почему-то они в это искренне верили. А для меня любые разговоры о насилии – как красная тряпка для испанского быка, и вот почему.

Мать моя была индианкой из одной из селений краснокожих на Сасквеханне. Бабушка забеременела от какого-то траппера, и мать росла непохожей на других девочек – светлокожей и с тонкими чертами лица. За ней пытались ухаживать несколько местных индейцев, включая и племянника тогдашнего вождя, Саракундитта. Но она предпочла выйти замуж за моего отца, который после бегства из Шотландии, где его разыскивали за разбой, занялся торговлей с индейцами.

Когда он уходил в удаленные селения, мама обыкновенно возвращалась в родную деревню. Именно там я научился искусству владеть ножом и томагавком, стрелять из лука, и охотиться на самую разную дичь – от бобров (которых тогда еще было много), белок и куниц и до волков и медведей. Вот только на лис мы не охотились – все-таки мы Лисицы, потомки Великого Лиса, и они – наши родичи.

А когда отец возвращался, то он учил меня стрелять из ружья, а также читать и считать, ведь, как он мне говорил, кто-то должен будет перенимать семейное дело. Ведь, кроме его и меня, в семье были одни девчонки. Так что раннее мое детство можно считать, если не безоблачным, то весьма счастливым.

Но, когда мне исполнилось девять лет, приятель отца принес страшную весть – тот заболел оспой в отдаленном селе индейцев-тускарор и умер. И мы с мамой и сестрами ушли обратно в деревню. Лучше бы мы этого не делали…

Избушка наша находилась в лесах к северу от Сасквеханны, на ничейной земле, где охотились и индейцы, и белые, а деревня располагалась южнее реки. На берегу у нас была припрятана лодка, к которой мы и направлялись. Но где-то на полпути мы наткнулись на Саракундитта с двумя дружками. Услышав у мамы, что ее муж умер, они меня и сестер привязали к деревьям, засунув каждому по тряпке в рот, а над мамой все по очереди надругались, прямо у нас на глазах, обзывая ее белой шлюхой и другими непотребными словами, а затем перерезали ей горло. Нас они оставили привязанными к деревьям и с шутками и прибаутками удалились.

Как я ни пытался, высвободиться из пут, мне не удавалось – ублюдки не пожалели крепких ремней из оленьей кожи. Жутко хотелось пить и есть, а штаны у меня были мокрыми и вонючими – никакой возможности спустить их, чтобы сделать свои дела, не было. Но, как бы то ни было, наши мучения обещали стать непродолжительными – в том, что ночью придут зверушки и сожрут сначала маму, а потом и нас, я не сомневался. Знаю я эти леса…

Ни папа, ни мама не были особо религиозными – мама хоть и крестилась, чтобы выйти замуж за папу, но в церковь мы ходили лишь на Рождество, да и по воскресеньям и праздникам читали “Отче наш”. Но теперь я попросил Господа дать мне возможность выжить, чтобы поквитаться с насильниками и убийцами. И, не удержавшись, попросил о том же Великого Лиса – покровителя клана Лисицы.

Не знаю, пригрезилось мне или нет, но вечером я увидел, как огромная рыжая лиса подошла к телу моей мамы. Я закрыл глаза – мне не хотелось видеть, как зверь будет рвать ее плоть. Но, не услышав никаких звуков, не удержался и посмотрел – лиса стояла у ее тела, как часовой, и всю ночь нас никто не тронул.

С утра она бесшумно исчезла. Силы покидали меня, но я еще раз попробовал освободиться от пут. Бесполезно. Две моих сестры висели, как тряпичные куклы, и лишь старшая, Аллисон, подавала признаки жизни. Да, подумал я, не слышит меня Господь, и еще раз вознес молитву сначала Христу, а затем и Великому Лису.

В ту ночь, лиса вновь дежурила у тела матери. А наутро на поляну прибежал Джон Манро, тот самый папин друг, который рассказал маме о его смерти. Позднее он нас рассказал, что он гнался за огненно-рыжей лисой, которая привела его на это самое место, где он увидел мамин труп и нас.

Младшие сестры к тому моменту уже были мертвы, а Аллисон еще жива, но в ту же ночь скончалась, как ни пытался Джон ее спасти; я же каким-то чудом выжил. Джон забрал меня к себе, сказав, что это самое малое, что он может сделать для своего покойного друга; и мы с ним ушли на север, в земли, которые колония Нью-Йорк считала своими.

У Джона жену, беременную первым ребенком, когда-то давно убил один из Кэмпбеллов. Как он рассказывал мне, он сумел застрелить обидчика, но потом ему пришлось срочно покинуть Шотландию – любой королевский суд всегда будет на сторону Кэмпбеллов, единственного клана, который, по его словам, продался с потрохами англичанам. Во второй раз он не женился, предпочитая обходиться случайными связями и визитами в определенного рода заведения. Но ко мне он привязался, как к собственному сыну, и продолжил мое образование. А вскоре после того, как мне исполнилось шестнадцать лет, я, проснувшись, нашел его бездыханное тело на его топчане.

При жизни, Джон мечтал, чтобы я пошел учиться либо на доктора, либо на юриста – “деньги будут, а голова у тебя светлая”, говаривал он. Теперь же передо мной стоял выбор – уйти в подмастерья, для чего я уже был староват, либо заниматься тем же, чем Джон и мой отец до него. Но на похоронах я услышал краем уха, что началась война, позднее названная «войной Короля Георга», и в колонии создается свое ополчение – Нью-Йоркская милиция. Я и вступил в нее в надежде, что рано или поздно приду на Сасквеханну и поквитаюсь с Саракундиттом и его дружками.

Но первое, что мне пришлось познать – горечь поражения при Саратоге, когда десять лет назад эта деревня на севере Нью-Йорка была полностью уничтожена лягушатниками и их индейскими союзниками. Мне еще повезло попасть в плен именно к французам – индейцы попросту убивали всех мужчин-англичан, особенно тех, кто был с оружием. За три года плена, я в совершенстве выучил язык неприятеля, и даже ухитрился потерять невинность с дочерью одного из местных французов – как и я, метиски. А после войны, в колонии было принято решение об организации отряда скаутов – и я, только-только вернувшись из плена, перешел туда и достаточно быстро дослужился до сержанта.

И недавно наш лейтенант огорошил нас новостью – рота нью-йоркской милиции, усиленная нашим отрядом, отправляется с экспедицией Брэддока к слиянию Аллегени и Мононгахелы, туда, где французы основали форт Дюкень. А особенно обрадовала меня новость, что мы сначала пойдем вдоль Сасквеханны – по моим родным местам. И я помолился Господу, чтобы Он дал мне возможность отомстить Саракундитту, хотя подобные мысли и недостойны истинного христианина. Великому Лису я молиться побоялся – все-таки Бог завещал нам не поклоняться иным богам…

И вот я наблюдал за избиением наших южных соседей. И когда от них уже практически ничего не осталось, майор Вашингтон, гореть ему в преисподней, соблаговолил прислать посыльного – начинать атаку. Лейтенант Джонсон словил первую же пулю, причем выстрела слышно не было, и наших ребят в бой повел я. Мне сразу стало ясно, что шанс у нас один – как можно быстрее преодолеть дистанцию и сойтись лицом к лицу с врагом, иначе нас всех перестреляют; а воевать в рукопашную мы умеем, и умеем совсем неплохо.

Мы смешались с сасквеханноками, и я понял, что Господь услышал мои молитвы – передо мной появился Саракундитт. Я давно представлял себе, как я скажу ему: ты, ублюдок, убил мою мать, за что я теперь убью тебя. Я буду наслаждаться твоими мольбами о пощаде, а затем перережу тебе горло.

Правда, все случилось не совсем так, как я думал. И он, и я держали в руках французские томагавки и ножи. К тому же, он, похоже, меня и не узнал – в последний раз мы виделись с ним, когда мне было всего девять лет. Я сделал обманное движение и всадил ему нож в грудь, и он упал бездыханным к моим ногам. Я мысленно поблагодарил Господа и приготовился сразиться с другим вражеским воином, но тут из моих глаз брызнули искры, и я провалился в липкую темноту.

* * *

13 июня 1755 года. Деревня Аткваначуке.

Kапитан-лейтенант Виталий Цветков, позывной «Корсар».

Виталий стоял на поляне в деревне, вместе со своей подгруппой, и наблюдал, как индейцы стаскивают раненых, а также складируют в кучу трофейное оружие. Живых англичан практически не было – кроме одного, в зелено-белом мундире, со смугловатой кожей и более широким овалом лица, чем-то похожим на сасквеханнока. Его индейцы почему-то не стали добивать, а притащили вместе со своими ранеными, хоть и положили чуть в стороне.

Неожиданно в поле его зрения попали Кошмар, Ирокез и двое местных аборигенов, которые несли на каком-то одеяле то ли труп, то ли еще живого человека. Они подошли к группе, опустили свои импровизированные носилки, на поверку оказавшиеся конской попоной. Теперь стало видно, что на них лежит человек в залитом кровью офицерском мундире. Кошмар нашел глазами Хаса и, кивая на британца, сказал:

– Командир, мы тут лимонника нашли, он живой еще. И, судя по всему, офицер.

– А лицо у него знакомое. По крайней мере, у меня такое чувство, что я его где-то видел – добавил Ирокез.

Хас, приподняв бровь, удивленно посмотрел на Магу. Впрочем, причин сомневаться в его словах не было. Мага, закончивший академию ФСО по связистской специальности и запоминавший влет большие группы цифр, отличался очень хорошей памятью. Хас подошел к попоне и посмотрел на раненого. Туда же подошли Рустам и Леня, а куда вскоре подтянулась и вся группа. Хас всматривался в человека, а потом пожал плечами и посмотрел на Руссо с Удавом:

– Действительно, лицо вроде знакомое. Но этого человека я точно никогда не видел вживую. Может быть, на портрете или на плакате.

Он повернулся к Дарту и сказал:

– Макс, осмотри его и окажи помощь. Придет в себя – допросим.

– А, может, показать его нашим янки?

– Точно! Давай, зови их!

Вильсону хватило одного взгляда, чтобы узнать лежащего перед ними человека. Он даже присвистнул от удивления:

– Господа, позвольте вам представить – майор Вашингтон собственной персоной! Именно он командовал отрядом ополченцев, которых отправили уничтожить Аткваначуке.

– Джордж Вашингтон?! – с изумлением воскликнул Макс. – Тот самый??

– А вы что, про него слыхали?! – в свою очередь удивился Вильсон.

– Приходилось, – одними губами улыбнулся Макс и занялся раненым.

В свое время Макс окончил разведфак «Можайки»[60] и довольно сносно разговаривал по-английски. Раненый на мгновение пришел в себя и, вперемежку с требованиями немедленно его отпустить, угрозами, и обещаниями немалого вознаграждения, если его сейчас же доставят в расположение генерала Брэддока, подтвердил, что он действительно является майором Виргинской милиции Джорджем Вашингтоном.

Теперь стало понятно, почему он показался всем знакомым, ведь однодолларовую купюру с его изображением, наверное, видел каждый. Правда, сходства между человеком, лежащим сейчас на больничной койке, и его портретом на банкноте было не так чтобы много, но оно, несомненно, угадывалось.

В связи с этим, Рустам подошел к Хасу, и еще раз уточнил, что делать с пленным. Тот решения не поменял, буркнув, что, дескать, сначала надо выжать его, как мочалку, в плане информации, а потом отдать местным. Слишком много индейцев погибло в этой битве. Сам Хас выглядел задумчивым, что Руссо списал на большое количество дел.

Однако Виталик, знавший своего командира еще по Хаулаю, готов был поставить на кон весь свой 1010[61], что задумался Самум по причине того, что увидел дочь погибшего вождя. Корсар, как приличный морской офицер, имевший четыре официальных брака за плечами (это в двадцать восемь-то лет!), и «в каждом порту по жене», добродушно злорадствовал над Хасом, у которого личная жизнь упрямо не клеилась. Сейчас он придумывал различные подначки, которыми вечером собирался засыпать Самума. Беззлобный глум был правилом группы, введенным самим Хасом…

* * *

13 июня 1754 года. Деревня Аткваначуке.

Капитан-лейтенант Станислав Анопко, позывной «Апач».

Как любой моряк, Стас был раздолбаем. Как любой подводник, а закончил он минно-торпедный факультет питерского подплава[62], Стас был скрытым, а иногда и не скрытым алкоголиком. В мирной жизни любивший «оседлать синего дельфина»[63] и приносивший кучу бытовых проблем Хасу своим раздолбайством и поведением, на войне Стас собирался, и был жестким и умным профессионалом, не позволявшим себе лишнего.

Стас был младше Хаса по выпуску на три года, но не раз пересекался с ним на соревнованиях, еще когда оба были курсантами. По выпуску Стас попал в Кронштадтский ОСНБ ПДСС, откуда Хас забрал его к себе. От позывного «Хохол», который он бы неминуемо получил за свою чисто украинскую фамилию, Стаса спасла природная смуглота и индейский типаж, который Хас, проживший десяток лет на Дальнем Востоке, называл «чукотским». Оттого Анопко и получил позывной «Апач», а вот кличка «Хохол» в быту за ним осталась.

Сейчас Стас скучал и мучился, ввиду отсутствия алкоголя и вынужденного бездействия, вызванного необходимостью подлечить раненых, заново организоваться, и определиться с вождями и политикой краснокожих. Немного скрашивали вынужденную лень пара пикантных событий, которые произошли в первые один-два дня после прошедшей битвы.

Вероятно, самое неожиданное – это будущий президент США, лежащий у них на больничной койке (точнее, на топчане, покрытом звериными шкурами). Его шансы когда-либо стать президентом в одночасье стали, скажем так, весьма призрачными. Планы Хаса и Руссо в отношение несостоявшегося символа того, что в нашей истории назвали американской демократией, Стасу были известны, и он с ними был целиком и полностью согласен.

Второе же относилось к личной жизни Хаса. Сопровождая труп погибшего вождя «волков» Кагорегаго, Хас столкнулся с его дочь, встречавшую тело отца на пороге полусгоревшего большого дома клана. Высокая для индианки, выше Хаса почти на две головы, с длинными волосами цвета воронова крыла и бронзовой кожей, она сразу зацепила командира. Стас это сразу заметил, да и не только он.

Третье событие тоже было связано с Хасом. Как-то утром один из индейцев увидел его, голого по пояс, обмывавшегося после утренней тренировки у ручья. На Хасе было несколько татуировок, но внимание индейца привлекла одна из них – на левой лопатке, напротив сердца, было набито изображение волка, разрывавшего передними лапами кожу Хаса, словно стремясь из него выскочить. Сам Хас, никогда не делавший ни одной тату просто так, объяснял этого волка наличием альтер-эго, которому он, действительно, время от времени – обычно в бою – давал вырваться наружу.

Реакция индейца на эту татуировку была примерно такая же, как у бомжа, узнавшего, что он внезапно выиграл миллион. Он изумленно забормотал по своему, стал тыкать пальцем в татуировку, а затем помчался к большим домам, выкрикивая что-то на ходу.

Самум обернулся и посмотрел на Стаса, вопросительно подняв бровь. Апач неопределенно пожал плечами и жестом показал на волка, скалившегося на спине Хаса. В ответ командир тоже пожал плечами и продолжил утренний туалет.

А сегодня днем Хаса вместе с Кузьмой позвали на какое-то экстренное совещание совета вождей, причем как минимум одна из причин этого сборища, такое у Стаса сложилось впечатление, заключалась именно в татуировке Хаса. И сейчас Апач сидел на скатанном коримате и ждал окончания этого неожиданного «сейшена».

* * *

13 июня 1755 года. Деревня Аткваначуке.

Кузьма Новиков, он же Ононтио, переводчик.

Мы собрались в доме Совета – небольшой хижине в центре деревни. Мы – это Сарангараро, верховный вождь племени; Ванахедана, второй вождь от Черепах; Дахадагеса, один из немногих выживших Волков; Хасим Хасханов, русский капитан; и аз, недостойный грешник, приглашенный толмачом. От Лис не было никого – все их мужчины погибли в бою, и в клане остались лишь женщины и малые дети. Но клан их возродится, если хоть одну из их женщин кто-нибудь возьмет замуж. Тогда он сразу же станет Лисой.

Сначала Сарангараро молча раскурил трубку и передал ее по кругу. И только когда и я сделал несколько затяжек, от которых закашлялся – и на Руси я не курил, и, сколько лет живу здесь, все равно никак не могу привыкнуть к этому адскому зелью – и трубка вернулась к Сарангараро, тот затушил ее, чуть помолчал, и сказал:

– Братья, сегодня мы победили бледнолицых. Точнее, победили наши новые русские друзья, за что мы благодарим их.

И он, сложив руки лодочкой на груди, чуть поклонился Хасиму. То же самое сделали и остальные сасквеханноки.

Когда я перевел все капитану, тот, не задумываясь, ответил:

– Кузьма, скажи ему, что нас приняло племя Конестога, как родных, и это было самым малым, что мы могли сделать.

Когда я закончил перевод, капитан повторил жест Сарангараро, но затем поднял руку и продолжил:

– Но у нас не так уж много времени. Английский генерал Брэддок вот-вот придет сюда, у него будет намного больше солдат, и они будут намного лучше обучены и оснащены. А воинов из Аткваначуке осталось двадцать три человека, и многие из них ранены, в том числе и Сарангараро.

Вождь, услышав перевод, какое-то время сидел молча, потом сказал:

– Ононтио, спроси у чужестранца, означает ли его татуировка, что и он принадлежит к клану волков?

Хасим сразу ответил:

– Да. именно это она означает.

– Мы не можем сделать его вождем во время мира, для этого нужно родиться конестога[64]. Но спроси у него, Ононтио, готов ли он стать военным вождем племени до тех пор, пока снова не воцарится мир.

На лице Хасима промелькнуло удивление, но он вновь сложил руки лодочкой и сказал:

– Да, я согласен. Но с условием, что ты, Кузьма, и далее будешь моим переводчиком – я пока еще не знаю языка конестога, а мало кто из воинов говорит по-английски, а уж тем более по-русски.

– Что именно нам нужно будет делать? – спросил Ванахедана.

– Первым делом, необходимо сберечь наших людей. Если мы погибнем, то народ конестога перестанет существовать – останутся лишь немногие, которые влачат жалкое существование рабов белых людей. И если мы здесь останемся, то это произойдет очень быстро. Посмотрите, сколько воинов уже сегодня ушли от нас в страну вечной охоты.

Мы можем, конечно, уйти на несколько дневных переходов куда-нибудь в глушь. Но и туда рано или поздно придут англичане. Да и другие индейцы, которые считают те земли своими, могут убить наших мужчин и забрать наших жен и детей.

Единственный шанс, который я вижу – идти на запад, к французам. Они враги англичан, и с ними мы попробуем договориться. Особенно, если мы поможем им в их войне.

Я перевел его слова, и каждый из индейцев, чуть подумав, кивнул. Капитан продолжил:

– Нам известен маршрут, по которому будут следовать люди Брэддока. Кроме этого, в горах нас поджидают минго – они, хоть и родственники нашего племени, но продались англичанам, и с ними также надлежит быть осторожными. Есть ли место по дороге в Аппалачи, не доходя до земли минго, в котором племя могло бы некоторое время отдохнуть и подлечиться?

– Есть такое место, – немного подумав, сказал Ванахедана. – Называется оно Медвежьи горы, и оно – место охоты для всех племен. Там запрещены все войны. До него – три дневных перехода к закату. Дальше находятся земли, где раньше жили конестога, а теперь – минго, но мы знаем тайные тропы через Апаллачи в земли тускарора. Они хоть и не самый мирный народ, но они наши родственники, и можно попробовать с ними договориться.

– Хорошо. Кто из вас знает дорогу в Медвежьи горы?

– Старики. И Дахадагеса – его отец не раз туда водил.

– Дахадагеса, умеешь ли ты ездить верхом?

– Умею, – сказал молодой Волк.

– Тогда сделаем так. Нам надо уйти отсюда не позднее завтрашнего дня, ведь послезавтра здесь, скорее всего, будут наши враги. Четверо моих людей и все племя, кроме Дахадагесы, уходит в Медвежьи горы. С вами пойдет и Джонатан Оделл. А мы с Вильсоном и Дахадагесой навестим Монокаси. Нужно примерно наказать тех, кто велел уничтожить ваше племя… Наше племя.

– А что мы будем делать с пленными?

– Сегодня мы зададим им еще несколько вопросов, а вечером отдадим их Совету. Пусть он решает их судьбу.

– Хорошо, Стремительный Волк, – сказал Сарангараро, и все дружно кивнули. Хасим, услышав свое новое имя, лишь улыбнулся.

Когда мы уже собрались выйти из дома Советов, Дахадагеса неожиданно сказал мне:

– Ононтио, скажи Стремительному Волку. Я заметил, что ему понравилась моя сестра, Быстрая Ласточка. Я не буду против, если он к ней посватается. И скажи ему, что он ей тоже нравится.

Я перевел эти слова и впервые увидел, как Хасим чуть покраснел. Но лицо его осталось невозмутимым, и он еще раз сложил руки лодочкой в знак благодарности.

А мне стало грустно – ведь я надеялся, что отважный русский возьмет в жены мою Василису…

* * *

13 июня 1755 года. Деревня Аткваначуке.

Капитан третьего ранга Хасим Хасханов, он же Стремительный Волк, военный вождь племени конестога.

С Джорджем нашим Вашингтоном все прошло по накатанной. Как только он понял, что влип, причем по самое не грусти, то сразу же начался словесный понос, который пришлось даже притормаживать с помощью легких подзатыльников. Он рассказал обо всем, что только знал – и о составе отряда Брэддока, и об их планах, и об обстановке в Виргинии, Мэриленде, и других колониях, и даже о том, какие именно планы вынашивает Палата Бюргеров Виргинии. Врал он, такое сложилось впечатление, только об одном – он клялся и божился, что именно Брэддок приказал ему уничтожить Аткваначуке, а он был очень даже против этого. Но он не учел, что Оделл успел многое рассказать и про Вашингтона, который ненавидел индейцев, и про Брэддока, который планировал избегать конфликтов с местными племенами.

Разобравшись с «долларовой бумажкой», ребята еще раз попробовали допросить второго – человека без имени, одетого в бело-зеленую униформу. Но тот молчал даже тогда, когда к нему начали применять меры силового воздействия. Даже на заданный ему вопрос об имени и звании лицо «бело-зеленого» оставалось невозмутимым. Майор Вашингтон, когда ему показали второго пленного, определил по форме, что тот принадлежал к нью-йоркскому ополчению, но жалобно добавил:

– Джентльмены, да откуда я могу знать его имя? Я даже не помню, как зовут того, кто ими командует – то есть командовал. Но про все, про что я знаю, я вам расскажу – только не убивайте меня!

Ну что ж, убивать их Хас и его люди и не собирались. А вот что сделает с ними совет вождей, другой вопрос.

По инструкциям, переведенным Кузьмой, их привязали к столбам на центральной площади деревни. Если Совет решит сохранить жизнь одному из них, то его отвяжут, как уже произошло с Вильсоном. Но не успел Хас войти в хижину Совета, как из одного из сохранившихся длинных домов, в которых женщины собирали то, что племени предстояло взять с собой, вышла Серая Цапля. Увидев второго пленника, сахема побледнела, подбежала к Хасу, и стала что-то ему говорить на своем языке. Сопровождавшая ее Василиса перевела – оказалось, что Серая Цапля знает этого человека и просит разрешения с ним поговорить.

К всеобщему удивлению, пленник прервал свое молчание и сказал по-английски:

– Я согласен говорить с Серой Цаплей, но прошу вас, чтобы кроме нее здесь никого, кто бы знал язык сасквеханноков, не было.

Хас кивнул и попросил Василису отойти. Вашингтон заверещал:

– Видите, он агент этих индейцев! Остановите его!

Кто-то из ребят посмотрел на него так, что тот заткнулся, а пленник и сахема заговорили на мелодичном языке племени. Минут через десять, она подозвала Василису и заговорила, а та переводила ее слова:

– Бабушка этого человека – из деревни Лисиц, в которой ранее жила Серая Цапля. Когда умер его отец, его мать поселилась в деревне, и мальчик и его сестры росли, как все Лисицы. А однажды они исчезли. А потом один из друзей Саракундетта, выпив огненной воды, похвастался, что она переспала с ним, Саракундеттом и еще одним. Серая Цапля сразу почувствовала неладное – женщина эта была очень порядочной вдовой, и не раз отвергала ухаживания Саракундетта. А затем она пропала с детьми, и одновременно куда-то делись Саракундетт и его друзья. Потом рассказали, что ходили на охоту, но никакой добычи не принесли.

– Спроси у нее, почему Саракундетт стал главой клана Лисиц.

– Даже если Саракундетта и его друзей мало кто любил, Саракундетт был сыном вождя. Потом, когда почти вся деревня вымерла, многие решили, что его кандидатура – лучшая. Тем более, что оба его друга, которых ненавидели намного больше, умерли от оспы.

– А что рассказал этот человек?

– Что он успел убить только Саракундетта. Не потому, что не хотел – он был воином, и выполнял приказ. Но он не знал, что в деревне жил народ его бабушки. И тем более не был готов воевать с женщинами и детьми. Поэтому он считает, что если его сожгут у столба, то по заслугам.

Хас чуть подумал и сказал:

– Спроси у него, готов ли он остаться с народом своей бабушки и защищать его.

Василиса перевела ответ:

– Он говорит, что не нуждается в милосердии.

– Пусть Серая Цапля скажет ему, что это будет не милосердие, а искупление вины перед его народом. И что мы видели его в бою – он хороший воин. Мы хотим, чтобы он так же мужественно воевал, чтобы они жили.

Пленник долго думал, потом сказал по-английски:

– Хорошо, если Совет решит сохранить мне жизнь, я согласен остаться со своим племенем и воевать за него. Меня зовут Аластар Фрейзер, а настоящего индейского имени у меня не было, его получают только в тринадцать лет. Детей до этого возраста именуют лисятами, ведь мы – клан Лисиц. Но меня звали Волчонком, потому что я был на три четверти белым.

Хас кивнул и прошел в хижину Совета, где уже находились Дахадагеса и Кузьма. Затем, выдержав паузу, соответствующую старшинству, вошли два других вождя.

Сначала собравшиеся еще раз подтвердили решение уходить завтра с утра. Затем заговорили о пленных.

Хас попросил Кузьму перевести его слова про Фрейзера. Три вождя долго молчали, потом началась дискуссия. Затем Сарангараро сказал лишь одно слово – "хе-хе". За ним то же повторили и двое других вождей. Хаса не спросили – он был военным вождем, а не вождем племени. Но Кузьма перевел:

– Все три вождя сказали "да". Это значит, что Волчонка освободят.

А по поводу Вашингтона дискуссия была намного короче, и в конце все трое сказали что-то вроде "эк" – что означало "нет". Казнить его решили тут же, не откладывая дела в долгий ящик.

Когда вожди вышли из хижины, оказалось, что всех убитых индейцев сложили в длинном доме Лисиц, из которого вынесли все ценное. И после недолгих молитв, вознесенных Сарангараро – шаман был в числе убитых – дом был предан огню, а воины долго плясали вокруг него, оглашая окрестности криками. Кузьма пояснил, что это была дань уважения смелым воинам.

А затем принялись за Вашингтона – но уже без присутствия "вежливых людей", хотя вопли того, кому так и не суждено было стать президентом САСШ, долго разносились по всей округе.

* * *

Вечер 15 июня 1755 года. Место, где находилась деревня Аткваначуке.

Генерал-майор Эдвард Брэддок, главнокомандующий войсками в колониях, командующий экспедиционным отрядом.

Так как от майора Вашингтона не было ни слуху, ни духу, я распорядился убыстрить постройку дороги; теперь она расчищалась на ширину не двух телег, а полутора, только время от времени создавались закутки для того, чтобы две телеги могли разминуться. Разведку дальнейшего же пути я временно поручил немногим оставшимся у меня колонистам из Мэриленда и Нью-Йорка. И сегодня днем мне доложили, что они наткнулись на место боя Вашингтона с индейцами, и что, увы, победили именно дикари.

То, что я увидел, напомнило мне господина Данте и его «Ад». Куда ни посмотри, десятки и сотни трупов в форме виргинской, мэрилендской, и нью-йоркской милиции, и ни одного тела с коричневой кожей индейца. Сама деревня была окружена частоколом в форме овала; внутри ее оказалось несколько строений, одно из которых сгорело и представляло из себя не более чем головешки. Меня удивило нечто, напоминающее деревянный сельский домик, совершенно непохожий на прочие здания; его я и облюбовал для своего временного штаба.

Этот петух[65] майор Вашингтон, который и настоял на карательной экспедиции, и возглавил ее, заверял меня, что никакого риска это не несет. Увы, его уверенность стоила мне практически всех моих колонистов, что было бы еще полбеды – я не был очень уж высокого мнения об их боевых качествах. Но он взял с собой и нью-йоркских скаутов – самое боеспособное колониальное подразделение, и единственное, которое могло бы восполнить потерю людей Скрэнтона. Мне оставалось только кричать, как некогда императору Августу: Джордж, верни мне моих людей![66]

Тела самого Вашингтона мы не нашли, хотя на площади был обнаружен сгоревший труп, который невозможно было опознать. Очень может быть, что это он и был. И, если так, то пусть скажет спасибо – если его найдут живым, я буду вынужден настоять на том, чтобы его предали военному суду. Увы, и это не поможет восполнить потери, понесенные по его вине. И в первую очередь мне теперь не хватает скаутов. Конечно, двое скрэнтонцев выжили, но это были самые бесполезные из них из всех.

Можно было бы послать гонцов в Виргинию за новыми скаутами, но это заняло бы как минимум три-четыре недели, которых у нас нет. Ведь наша задача – вытеснить французов из земель, которые они незаконно присвоили. И дорога, которую мы строим, имеет первоочередное значение для снабжения и переброски новых сил. Причем важно, чтобы французы об этом узнали как можно позже.

Так что оставалось единственно возможное решение – скаутами будут служить англичане из соответствующего подразделения, и им будут приданы оставшиеся в живых люди Скрэнтона. И мы пойдем дальше согласно первоначальному плану.

Вот только оставлять убийство моих людей этими краснокожими бестиями я не собирался. Колонистам из моего отряда я приказал, разделившись на небольшие группы, искать индейцев из этой деревни, но ни в коем случае не ввязываться с ними в бой, пока не подойдет весь наш отряд. И тогда мы покажем им, как убивать белых людей, даже если они всего лишь колонисты.

Ночь мы провели у индейской деревни, после чего подожгли все, что от нее осталось, и направились далее по намеченному курсу.

Историческая справка

Лесная «братва».

Европейцы, обосновавшиеся в начале XVII века на берегах реки Святого Лаврентия, встретили там воинственные племена индейцев, объединенные в конфедерацию пяти родственных племен. Они называли себя «ходеносони» – «люди длинного дома» на языке сенека либо «каносьони» (длинный дом) на языке могауков.

Происхождение названия «ирокез» до сих пор не выяснено. Согласно одной из теорий, примерно так их называли соседи-алгонкины; на языке инну-аймун «ирно куэ» либо «ирокуэ» – «настоящие гадюки».

Убить и съесть.

Ирокезы – это не племя и не народность. Это союз пяти родственных племен: онондага, сенека, могаук, кайюга и онейда. Поэтому историки называют этот союз «Лигой пяти наций». Позднее к союзу на правах младших компаньонов присоединилось шестое племя – тускарора.

У всех шести племен близкородственные языки и схожая культура. Существовали и другие родственные народы – сасквеханноки, гуроны (также известные как виандоты), и даже чероки, жившие намного южнее. Но все они враждовали с собственно ирокезами.

Европейцы же, поближе познакомившись с ирокезами, назвали их «Римляне лесов». Прибывшие из Старого Света, в основном подданные монархических государств, восхищались почти идеальным с их точки зрения, организованным на принципах народной демократии сообществом свободных людей, с которых европейцам следовало бы брать пример. На самом же деле все было несколько по-другому.

Племена, входившие в конфедерацию ирокезов, изначально не были равны. Онондага, могауки, сенеки считались «старшими братьями»; онейда, кайюга, позже тускарора – «младшими братьями».

Согласно индейской легенде, представители пяти народов собрались вместе и приняли Великий Закон Мира – своеобразную Конституцию формирующейся конфедерации ирокезов. Согласно Закону, все спорные вопросы должны были решаться под «Древом мира» общим советом, состоящим из тринадцати посланников. Представители народа онондага имели право созывать и распускать совет, накладывать вето на принятые решения, но не участвовали в голосовании.

Первыми вопрос рассматривали шесть представителей могавков и три представителя сенека. Затем их решение передавалось четырем представителям кайюга и онейда. Фактически они лишь выражали свое согласие или несогласие. Позже, когда к ирокезам присоединились и тускарора, их представитель получил право лишь сидеть и слушать, о чем говорят «старшие братья». Вот такая вот «индейская демократия».

Чем же занимались ирокезы? Да, собственно говоря, лишь одним – воевали. Трудиться они считали делом презренным и недостойным настоящих мужчин и воинов. Ирокезы с презрением называли племена охотников и собирателей «поедателями деревьев». До прихода европейцев войны шли в основном для захвата добычи и рабов.

Ирокезы хорошо продумывали свою тактику ведения боевых действий, заключавшуюся в сочетании крупных военных компаний с мелкими набегами. Целью набегов было оттянуть силы противника от направления главного удара, заставить его перейти от наступления к обороне, опустошить его поля, захватить лодки (при отсутствии дорог и лошадей главными транспортными артериями у индейцев оставались реки).

В набеги уходили отряды из пяти-двадцати воинов, а в крупных компаниях участвовало не менее двухсот. Ирокезы воевали свирепо и жестоко. Часть захваченных пленников – обычно самых храбрых и смелых воинов – они съедали. Ирокезы относились к жертве с уважением, часто за день до казни ему давали женщину, поощряли его к проявлению храбрости у «столба пыток», после чего убивали и съедали его. Пленных женщин и детей, а также тех воинов, которых не подвергали пыткам, обычно принимали в свое племя. Правда, они считались людьми второго сорта, фактически бесправными.

С приходом бледнолицых на берега реки Святого Лаврентия, ирокезы, поближе познакомившиеся с европейцами, а главное, с товарами, которые те предлагали за меха бобров и куниц, решили монополизировать эту торговлю. Первые же стычки ирокезов с бледнолицыми показали, что луки и стрелы с каменными наконечниками и боевые дубинки индейцев не могут противостоять стальным шпагам и саблям, а, самое главное – мушкетам европейцев. Положение осложнилось еще и тем, что ирокезы ухитрились серьезно испортить отношения с французами, а британцы, которые считали «людей длинного дома» своими союзниками, тем не менее, мушкеты им продавать опасались.

Но, если нельзя достать что-то за большие деньги, то это можно сделать за очень большие деньги. Помимо англичан и британцев в Новом Свете имелись колонии голландцев и шведов. Эти ребята с ирокезами не конфликтовали, и были готовы за ценную пушнину продать воинам «Лиги пяти наций» железные топоры (знаменитые томагавки), «огненные палки», порох и пули. Правда, стоило все это стоило очень дорого. Ирокезы поняли – чтобы получить в нужном количестве шкурки бобров – а именно они особенно ценились бледнолицыми – надо взять под свой контроль торговлю пушниной.

Получив железные топоры, ножи и мушкеты, ирокезы быстро освоили европейское оружие и с удвоенной силой начали воевать с соседними индейскими племенами. Побежденных заставляли поставлять победителям шкурки бобров и других пушных зверей, естественно, даром. Кроме того, зависимым племенам ирокезы запрещали самим торговать с европейцами. Все операции по купле-продаже шли только через ирокезов, которые имели от этих сделок немалую выгоду. Словом, «Лига пяти наций» стала чем-то напоминать наших «братков» времен «лихих 90-х», когда ребята в «адидасах» и золотых цепях заставляли признать их своей «крышей» владельцев ИЧП и торговых точек. Только «братки» из лесов Северной Америки щеголяли не в кроссовках «Найк», а в мокасинах, и вместо утюгов и паяльников использовали для укрощения несговорчивых «барыг» более примитивные орудия пыток.

Войны, которые вели ирокезы в XVII веке, получили название «бобровых войн», так как добыча шкурок бобра стала их движущим мотивом. Ирокезы, жившие во внутренних областях Североамериканского континента, примыкающих к северному и восточному берегам озера Онтарио и в верховьях правобережья реки Святого Лаврентия, стремились оттеснить или подчинить себе прибрежные племена, чтобы вступить в контакт с европейскими торговцами пушниной без посредников. Программа-максимум «Лиги пяти наций» – не только торговать мехами, но и сосредоточить в своих руках контроль над всем оборотом пушнины на Северо-Восточном побережье.

В результате непрерывных завоеваний в XVII веке ирокезы подчинили себе огромные территории. Она включала территорию современных штатов Нью-Йорк, Делавэр, Нью-Джерси, Пенсильвания, Мэриленд, большие части штатов Виргиния, Огайо, Кентукки, северную часть штата Теннесси, части штатов Иллинойс, Индиана, Мичиган и прилегающие области Юго-Восточной Канады.

В дальнейшем воинов ирокезов использовали боровшиеся за господство на Североамериканском континенте европейские державы. Ирокезы воевали против французов, сперва на стороне голландцев, а потом англичан. Пока человеческий ресурс вооруженных сил большинства европейских государств в колониях был весьма ограничен, пара тысяч опытных и храбрых воинов «Лиги» никому не были лишними. Британская колониальная администрация подкупала старейшин конфедерации, военные вожди ирокезов получали офицерские чины, жалованье и награды наравне с офицерами-англичанами. Для британцев военная поддержка ирокезов стала решающим фактором в победе над французами и захвате Канады в 1763 году.

Однако после поражения французов ирокезы стали опасны и самим британцам. К тому же две сотни лет непрерывных войн привели к тому, что ирокезы просто деградировали как народ. Они оказались отстраненными от какой бы то ни было созидательной деятельности, не связанной с войной, будь то охота, рыболовство, прикладные ремесла или земледелие.

Положение усугублялось еще и тем, что области, населенные покоренными «Лигой» племенами, были столь обширны, что контроль над ними отнимал у союза ирокезов остатки человеческих ресурсов. Приходилось выделять людей для сбора дани и надзора за покоренными племенами. Сборщиками дани стали могауки, а надсмотрщиками – онейда. После этого можно было объехать все поселения этих племен и не встретить ни одного мужчины старше 12 лет. Фактически «Лига» кормилась за счет дани, собираемой с племен, завоеванных ирокезами, посредничества в торговле пушниной, военной добычи, и за счет выплат британского правительства за военную помощь.

Помимо войны, ирокезы охотно занимались лишь пушной торговлей. В первой половине XVIII века они ежегодно продавали английским торговцам огромное количество меха бобра. Но уже в 50-х годах XVII века, когда поголовье бобров в районе Великих озер резко сократилось, что привело к экологической катастрофе, ирокезы фактически прекратили охотничью заготовку шкур. Мех, который они продавали англичанам, был либо получен в качестве дани, либо по дешевке скуплен во внутренних областях континента, либо добыт грабежом. Сущность ирокезской торговли лучше всего выразил английский миссионер, живший среди ирокезов: «Ружья для врагов, водка для души».

В таких условиях выросло два-три поколения ирокезов, которые не умели ничего, кроме как воевать. В мирное же время они удивительно быстро опускались до состояния спившихся бродяг. Французский путешественник, посетивший земли «Лиги» незадолго до Войны за независимость США, отмечал, что леса Юго-Западней Великих озер переполнены бродячими шайками ирокезских воинов из племен сенека и кайюга с присоединившимися к ним изгоями из других племен. Эти отряды, не подчиняющиеся своим старейшинам, грабили путников и фермы европейцев и терроризировали зависимое от «Лиги» индейское население.

Американцы – потомки «Лиги»?

Канастега – сахем племени онондага – который вел переговоры с колонистами от имени всей «Лиги», посоветовал им присмотреться к устройству политической системы ирокезов и заключить между собой схожий союз. Американские просветители действительно обратили внимание на политическую систему ирокезов. Позже в ходе Американской революции они широко использовали символику «Лиги». Странный порядок избрания президента США представителями штатов с различным количеством выборщиков также был заимствован из опыта ирокезских народов. Ирокезы до сих пор ведут отсчет родства по женской линии. Достаточно, чтобы в роду была хотя бы одна женщина-ирокез, чтобы все ее потомки считались ирокезами. Так, один сахем каюга серьезно заявил, что добрая половина нынешних жителей Нью-Йорка имеют право называть себя частью народа каюга.

* * *

19 июня 1754 года. Недалеко от Монокаси. Полдень.

Том Вильсон. Или Робинсон?

– Монокаси, – сказал я, показывая на поселок, видневшийся с холмика. В середине, на единственной площади, находилась кирха с высоким шпилем. Напротив нее – ратуша, а по сторонам – особняки немцев побогаче. Посередине площади даже отсюда виден какой-то помост. А вокруг – сотни две маленьких домиков, далее фермы… Немецкая идиллия на границе того, что еще недавно было индейской территорией.

– А где нам здесь найти Меркеля и его людей? – спросил Хас, рассматривая немецкое поселение в бинокль.

– Им принадлежит северное предместье. Его ферма и особняк ближе всего к нам. А в соседних домах живут его приспешники.

– Понятно. А что там, интересно, за помост на площади? Похоже на эшафот. Это что, плаха?

– Да нет, если они кого-нибудь и захотят казнить, они его повесят. Видите, недалеко от него виселица. Но веревки нет. Скорее всего, кого-нибудь будут пороть плетьми. Видел я такое зимой, нас заставили смотреть. Один из нас получил три удара за плохую работу. Потом у него спина загноилась, работать он больше не смог, и его выгнали.

– А где содержатся приговоренные?

– В подвалах ратуши.

– Ну, что делать, ты сам знаешь. Разведай заодно, что у них за заключенные и за что их решили покалечить.

…Ушли мы из Аткваначуке утром шестнадцатого июня. За первый день и половину второго мы преодолели довольно мало – пришлось сделать изрядный крюк, чтобы не наткнуться на Брэддока либо его передовые дозоры. Порой приходилось продираться сквозь чащобу, ведя коней на поводу.

Часам к двум пополудни на второй день путешествия мы решили, что опасность миновала, и направились к «дороге Брэддока». Она представляла собой просеку в двенадцать футов шириной. Пни спиленных деревьев были, как правило, уже выкорчеваны либо срезаны на высоте примерно в полфута. С этого момента, можно было ехать намного быстрее, но все равно приходилось смотреть под ноги коню. Да и верхом ездили наши русские друзья, если сказать честно, довольно плохо. Потому и двигались мы слишком медленно.

Вчера утром мы достигли места, где дорога расширилась до двадцати футов, и пней больше по дороге не попадалось. Эту часть дороги почему-то строили более аккуратно. Да и русские стали держаться в седле намного увереннее. И, если за первые два дня мы прошли всего-то миль двадцать, если считать по прямой, то вчера мы прошли более тридцати, а сегодня к одиннадцати мы уже устроили привал в трех милях от Монокаси. Наспех перекусив, я повел группу на холм, расположенный в полумиле от деревни.

Как и планировалось, в разведку отправились мы с Фрейзером, который был одет так же, как и я – скаутом. Легенда наша была простой – я шел к Меркелю якобы по поручению Квинси для того, чтобы доложить о смерти Скрэнтона, а заодно и об уничтожении «индейской деревни» на Джуниате. А Фрейзер – один из трапперов, которых мы встретили в лесах и взяли для пополнения нашего отряда.

Почему я не действовал от имени Скрэнтона? А потому, что не исключалось, что о гибели части отряда скаутов в Монокаси уже известно – все-таки прошла уже неделя.

Меркель сидел в кресле-качалке и дремал. Услышав топот наших копыт, он встрепенулся и нахмурился.

– Вильсон? А тебе что здесь надо?

– Я от Квинси. Скрэнтон, вы слышали…

– Убит. Да, слыхал. И что вы не сделали того, на что я вас подрядил, мне тоже рассказали.

Я стащил с плеча ружье. Фрейзер последовал моему примеру.

– Значит, Квинси был прав, и немцам доверять нельзя. Работу-то мы выполнили, а вы нас надуть хотите?

– Подожди, подожди, ты что, хочешь сказать, что индейской деревни больше нет?

– Обеих деревень. Одну мы уничтожили вскоре после выхода из Монокаси, другую три дня назад, после того, как мы наткнулись на трапперов и взяли их в свой отряд, – и я показал на Фрейзера.

– То-то я и гляжу, что с тобой новенький.

– Так что платите, – и я протянул ему записку, якобы от Квинси. Написал ее Оделл, чтобы почерк был не мой и не Фрейзера. Ведь откуда Меркелю знать почерк Квинси? Если этот долдон, конечно, вообще писать умеет…

Меркель прочитал бумагу и усмехнулся:

– Ну, это еще проверить надо. Или у тебя есть доказательства?

Я достал два вампума[67]. вождя неизвестной деревни и Сарангараро из седельной сумки. Первый мы нашли в седельной сумке Скрэнтона, а второй я с огромным трудом сумел выпросить у старого главы племени. И, как оказалось, не зря – глаза Меркеля широко раскрылись, а лицо расплылось в улыбке.

– Да, это несомненно вампумы вождей сасквеханноков – только у них такой узор. Но откуда я знаю, кого именно? Может это вампумы других вождей?

– Их и оставалось-то всего два. По одному вождю в каждой деревне.

– Может, это вампумы добыты вами в прошлые годы?

– Поезжайте и посмотрите сами, – усмехнулся я. – Но сначала, согласно уговору, заплатите по счёту. За две индейские деревни.

– Сначала мы должны проверить…

Меркель пожевал губами, и я добавил:

– Слушайте, вы, скряга! Нас ждет Квинси и генерал Брэддок. Мы уходим дальше на запад. У нас нет времени ждать. Или, – я зло усмехнулся, а Фрейзер подъехал чуть поближе и тоже осклабился, – нам нанести вам визит всем отрядом?

На лице Меркеля отобразилась игра мысли. Чтобы не наводить его на ненужные идеи, я отчеканил:

– Нас с товарищем ждут ровно через три дня. Если мы не вернемся вовремя, то Квинси придет сюда со всеми нашими людьми. Ох, не завидую я вам, если это произойдет!

Хоть на физиономии немца и появился страх, но потеря денег, судя по всему, пугала его больше. Он сказал голосом, в котором еле угадывалась дрожь:

– Могу выплатить вам только деньги за первую деревню, не более того. Про нее мы уже знаем. Половину оговоренной суммы. Остальные деньги – после того, как мы убедимся в том, что второй деревни и в самом деле больше нет.

– Три четверти.

– Хорошо, две трети, – вздохнул старый жмот. – Приходите к вечеру, я приготовлю требуемую сумму.

– Не позже трех часов, – ответил я. – Нам еще нужно вовремя отправиться в обратный путь. А ведь еще придется деньги пересчитывать. Зная вас, надо это сделать обязательно. А то ведь снова попробуете нас обмануть. Или вы хотите, чтобы мы опоздали к своим? – сказал я с угрожающими нотками в голосе.

– В четыре. Поймите, мне еще нужно будет поговорить со старейшинами. А еще и палача нужно будет встретить, он вот-вот должен подъехать.

– Палача? А кого вы собираетесь вздернуть?

– Да нет, вешать никого мы не будем. Просто какой-то новый переселенец не хочет возвращать уважаемому герру Клингбайлю долг. И потому он завтра получит сорок плетей. Хотите, оставайтесь, полюбуетесь. Зрелище будет славное. Впрочем, я договорюсь с палачом, чтобы он его не слишком сильно бил – он хороший кузнец и оружейник, и Клингбайль просил его не слишком калечить.

– Так зачем вам все это нужно?

– Он должен знать своё место. А то возомнил о себе невесть что.

Я хмуро посмотрел на него, и мы с Фрейзером сели на лошадей и отправились на площадь, в кабак, располагавшийся в здании под вывеской с шестиконечной звездой[68]. Когда я здесь вкалывал, денег на посещение подобных заведений у меня не было. Теперь же они были.

Внутри кабака было на удивление чисто и уютно. Столы из тсуги, стены, покрытые деревянными панелями, головы оленя, волка, и лося, и говорливый хозяин. Еда у немца была довольно грубой, но сытной – жирная свинина, кукуруза, и действительно хорошее темное пиво. Готтлиб – так звали хозяина – хорошо говорил по-английски, хоть и с сильным немецким акцентом. Почему-то мы ему понравились. Может, потому что заплатили не скупясь, может, потому что старательно нахваливали его пиво, может еще почему. Во всяком случае, он старательно пересказал нам все новые городские сплетни, в том числе и про завтрашнюю экзекуцию.

– Бедный мальчик. Пришел-то он сюда уважаемым человеком. Но когда он услышал про то, что кто-то поубивал недалеко отсюда индейцев, он возмутился, и его арестовали, якобы за долги Клинбайлю. Это один из дружков проклятого Меркеля.

– Ведь этого парня уже судили!

– Да какой это был суд? Комедия одна. Судья-то на довольствии у Меркеля, да и Клингбайль ему заплатит какой-то процент.

– Жалко парня.

– И мне жалко, да что ж поделаешь? Я б давно уехал отсюда, но куда? К англичанам не хочу, а все немецкие поселения здесь под пятой той же шайки. Ладно, господа, хватит об этом – вдруг кто-нибудь услышит, тогда нам всем не поздоровится…

– Хорошо, – сказал я, хотя мне все услышанное совсем не понравилось. – А что еще нового в Монокаси?

– Да почти ничего. Разве что какая-то девушка здесь объявилась. Англичанка, да еще и богатая, – слыхал я, что чуть ли не родственница губернатора Виргинии, к тому же то ли графиня, то ли герцогиня. Ей-то здесь бояться нечего – если с такой что-то и случится, от Монокаси останутся рожки да ножки.

– Герцогиня? – спросил я, не веря своим ушам. Неужто?..

– А вот и она, – шепнул Готтлиб, указывая на дверь.

Я не успел даже обернуться, как меня заключили в объятия, и я услышал любимый голос:

– Томми! Томми Робинсон!! Мой Томми!!!

* * *

19 июня 1754 года. Медвежьи горы.

Джонатан Оделл, почти что сасквеханнок.

Три дня назад на рассвете началась переправа на другой берег Джуниаты, навстречу восходящему солнцу. Я еще спросил, зачем мы идем на восток, когда нам нужно вообще-то на запад. Русский по имени Макс, главный их медик, разъяснил мне, что нам необходимо держаться как можно дальше от Брэддока.

– Знаешь, Джонни – мы уже перешли на имена[69] – с трудом нам удалось победить группу Вашингтона, состоявшую из пары сотен колонистов. Вот только у Брэддока осталось еще больше полутора тысяч человек, и почти все они – регулярные войска. Против них у нас мало шансов устоять. А Брэддок будет нас искать. Конечно, ты, если хочешь, можешь остаться – он же не знает, что ты перешел на нашу сторону.

– Ну уж нет, – сказал я. – Лучше я останусь с вами.

– Вот и хорошо. Мы перейдем через Джуниату и пойдем вдоль реки на север – точнее, не вдоль самой реки, а по параллельной тропе где-то в двух-трех километрах. Это примерно расстояние от мили до двух, – пояснил он, увидев мой непонимающий взгляд. – Река рано или поздно повернет на запад, и где-то там и будет находиться наша цель, Медвежьи горы. Там и дождемся наших.

– А почему мы идем именно туда?

– Ну, во-первых, они как бы по дороге – оттуда можно без больших затруднений дойти до форта Дюкень, куда, собственно, мы и едем. Как нам рассказал Кузьма, далее пойдут земли индейцев-тускарор, а они дружественны и сасквеханнокам, и ирокезам. Так что проблем быть не должно. Хотя сам знаешь, какие сейчас времена… Но ничего, прорвемся!

Мы вели с собой пойманных лошадей из отряда Вашингтона. Кроме того, все мы, включая и женщин, и детей постарше, получили по пенсильванской винтовке и по хорошему ножу. Другое оружие находилось в тюках – мы собирались его продать либо тускарорам, либо французам, вместе с лошадьми.

Полностью скрыть следы переправы вряд ли бы получилось, но хоть что-то сделать было надо. С другой стороны берег Джуниаты был достаточно крутым, и кое-где из него выходили каменные глыбы. Одна из них, в полумиле вниз по течению, вдавалась плоским языком прямо в реку, и именно туда мы и шли. Коней мы переправили вплавь, а оружие, порох, и запасы – в каноэ, которые мы затем спрятали в лесу. Вряд ли они нам еще понадобятся, но, если их найдут, то сразу догадаются, куда мы делись.

Один из русских тихо произнес на своём языке:

«Переправа, переправа,
Берег левый, берег правый,
След кровавый в кромке льда»

Когда я с удивлением посмотрел на него, он сказал:

– Это из русской поэмы про войну. Как раз про переправу, только под вражеским огнем и зимой.

– Вы что, и зимой воюете?

– Приходится иногда, увы…

Мы устроили небольшой привал, и с Максом и Серой Цаплей осмотрели раненых. Должен сказать, что я много чему научился у обоих – Макс был замечательным врачом, но лекарств у него было не так уж и много. Зато Серая Цапля знала, какими травами можно лечить различные заболевания, а также дезинфицировать раны. Меня удивило, что и он, и она были против кровопускания, которое является краеугольным камнем нашей медицины. Зато некоторые их методы были очень похожи друг на друга, несмотря на разницу в культуре и происхождении. Мы, кстати, договорились, что при возможности попытаемся создать руководство по лечению определенных недугов, а также ранений, с использованием местных трав. Тем более, что я уже занимался этим делом и кое-что успел систематизировать.

А потом начался путь по лесу – то лиственному, где преобладали дубы и буки, то хвойному, где нас стегали ветки огромных тсуг. Мне не повезло – нога моей лошадки попала в нору какой-то зверюшки, и я свалился с нее, отделавшись, к счастью, лишь ушибами. А вот бедное животное сломала ногу. Недолго думая, ее зарезали, а мне дали запасную лошадь, с более злым норовом. Может, это было и лучше – приходилось постоянно глядеть в оба, и дальнейших потерь удалось избежать. Был, впрочем, и другой плюс – и на обед, и на ужин мы поели мяса. Никогда не думал я, что буду есть конину, но она оказалась не так уж и плоха.

Шли мы достаточно медленно, с дозорами спереди и сзади, но никого по дороге не встретили. Как сказал Кузьма, а Макс перевел, раньше нам повстречались бы и индейцы, и трапперы. Но бобров в этих местах всех выбили, да и индейцев в большинстве своем успели истребить. А сегодня утром мы добрались наконец до Медвежьих гор.

Они оказались местом, заросшим густым лесом и кишащим дичью. Мы встали лагерем на поляне, надежно укрытой от чужих глаз. Но пешие дозоры, состоящие, как правило, из одного русского и нескольких индейцев, все время тщательно осматривали окрестности. Первый дозор принес оленя, убитого индейцем из лука – ружьями не пользовался, чтобы не привлечь внимания к нашей стоянке.

А вот вторая группа вернулась намного быстрее, причем не в полном составе – русский и один индеец остались в лесу. Кузьма мне перевел на ломаный английский:

– Видеть другие индейцы. Три мили отсюда.

* * *

17 июня 1754 года. Аппалачи.

Танахарисон, вождь племени минго.

– Белый вождь хочет от тебя… – заунывно начал Квинси, траппер, которого я знал уже давно. Он время от времени появлялся у нас и покупал шкурки, причем платил чуть больше, чем другие. Мне, конечно, известно, что получал он за них в три или даже четыре раз больше, чем стоят ему те ружья, ножи, и топоры, которые он привозил мне взамен. Но точно так же мне было известно, что мне никто в поселениях бледнолицых ничего подобного не продаст. Кроме того, Квинси я уважал еще и за то, что, после одной попытки, он больше не предлагал мне ни одеял, ни «огненной воды», и не продавал их другим минго.

Именно огненной водой французы споили членов племени катоба, в котором я родился. А потом их торговцы резвились с нашими женщинами, которые пьяные были готовы отдаться за связку бус, пока их мужья были беспомощны, как новорожденные дети. Я был еще мал, но запомнил, как мою мать валяли на лежавших на земле шкурах французы-перекупщики. Потом у меня родилась сестра со светлой кожей и чертами лица, напоминавшими одного из этих французов. После этого, когда торговцы пришли к нам снова, мой отец убил обоих. Вскоре в селение явились французские солдаты и схватили вождя. Они подожгли нашу хижину и, когда мы выбежали из нее, спасаясь от огня, бледнолицые убили отца и мать, а меня с сестрой увели в свое поселение.

С тех пор, я рассказывал, что французы сварили их заживо. Это, конечно, неправда, но чем лучше то, что они сделали на самом деле? Впрочем, с детьми они обращались неплохо. Сестру удочерила французская семья, а меня послали в школу к монахам-августинцам. Именно тогда я научился читать и писать на французском, а также считать и молиться их Богу. Но другие дети обзывали меня «singe»[70], и не любили меня. Один раз, несколько мальчишек набросились на меня, но я сумел побить двоих, а другие разбежались. Надо отдать должное монахам – они наказали моих обидчиков, а мне лишь сказали, чтобы я больше не дрался. Мне и не приходилось потом это делать – на меня больше никто не нападал.

Жили мы взаперти. За другими детьми летом приезжали родители и забирали их, а я так и оставался в монастыре. Два раза я пробовал бежать, после чего меня перестали выпускать на улицу. И, в один прекрасный день, по дороге из церкви в помещение школы, я взобрался на стену и, пока монахи бегали и кричали, прыгнул в холодную воду реки Святого Лаврентия. Как я смог выплыть, не знаю до сих пор. Потом я долго шел, сам не зная куда, питаясь ягодами и птичьими яйцами. Изголодавший, я добрался до деревни индейцев сенека, которые, хоть поначалу я и не знал их языка, приняли меня в свое племя.

Деревня, где я жил, находилась на озере Эриэлхонан[71]. Конечно, мне там было нелегко – у меня не было прав, какими обладал любой житель деревни. Например, доля моей добычи на охоте была в два раза меньше, зато мне приходилось выполнять любую общую работу – строить частокол вокруг деревни или новый «длинный дом». Все могло измениться, если бы я женился на местной девушке. Но никто из родителей не хотел иметь «приблудного» жениха.

А потом, в один прекрасный день, в деревню пришли голландцы, которые выменяли на шкурки не только топоры, но и несколько одеял. Вскоре почти все племя поумирало в страшных муках, а я почему-то не заболел. Таких, как я, оставалось всего полторы дюжины, и мы решили поискать другое племя. Мы ушли в горы, где встретили других индейцев, точно так же, как и мы, бежавших в горы от бледнолицых. Ранее, многие из них были бы нашими врагами – там были и сасквеханноки, и ленапе, и другие – но мы смогли договориться между собой и порешить о том, что мы будем держаться вместе. Так и появилось племя минго, а меня выбрали военным вождем.

Год назад, к нам пришел бледнолицый англичанин, представившийся по-французски Жоржем Вашингтоном, и принес богатые дары. Кто-то ему рассказал, что я ненавижу французов, и он предложил мне поучаствовать в их походе. Да, мне удалось убить несколько французов у Грейт-Медоуз, включая французского командира, Жюмонвилля. Но англичане обращались с нами ненамного лучше французов, и я увел своих людей из построенного ими форта Несессити, который потом уничтожили французы.

Квинси же приходил тогда вместе с этим Жоржем, и сегодня он явился ко мне с посланием от английского генерала Брэддока. Оказалось, что некие сасквеханноки предательски убили Вашингтона и многих других, а потом ушли в горы. Не похоже это на сасквеханноков, подумал я, но вслух лишь спросил:

– И какую награду мы получим за их скальпы?

– Вам предстоит лишь обнаружить их и дать нам знать. Убивать их только при крайней необходимости. Пять долларов за каждого обнаруженного вами сасквеханнока. А если кого-то вам придется убить, то десять долларов за скальп.

По тому, как он плотоядно усмехнулся, я понял, что сам он получит намного больше. А, раз так, не лучше ли поубивать их всех, и получить вознаграждение за скальпы у английского генерала? Но этого я говорить не стал, и лишь сказал Квинси:

– Задаток – десять долларов.

– Я же тебе принес подарков на двадцать, – обиженно пробормотал тот. Действительно, мне была подарена настоящая пенсильванская винтовка и хороший нож. Но я снова повторил:

– Подарки – это подарки. А задаток – десять долларов.

Квинси махнул рукой, пошарил в кармане и достал оттуда несколько серебряных монет. Потом он рассказал мне, как мне с ним связаться в случае надобности. Он особо подчеркнул, что информацию я должен буду передать лично ему. Потом Квинси удалился вместе со своим молчаливым напарником. А я собрал своих разведчиков и рассказал – что им следует сделать.

На следующий день ко мне пришел один из них, по имени Сойечтова, и сказал:

– Вождь, я их нашел. Они шли вдоль Джуниаты, а теперь повернули в сторону Медвежьих гор. Думаю, что они будут там завтра.

– Хорошо. Там мы их и встретим.

– Вот только… Я заметил, что с ними были странно одетые бледнолицые?

– Это их заложники?

– Нет, они шли вместе с ними.

– Они англичане или французы?

– Я боялся подходить к ним близко. Только один раз я сумел услышать, как двое из них говорили между собой. Один – точно англичанин, другой тоже говорил по-английски, но со странным произношением. Там были еще трое, но, кто они, я не сумел узнать.

Мне все это совсем не понравилось. Но кивком я дал Сойечтове понять, что разговор наш закончен. Радовало лишь одно – если это не англичане, то, наверное, то ли французы, то ли голландцы. А у меня и к тем, и к другим имелся немалый счет. А вот англичанин, тот, наверное, заложник. Надо будет сказать своим воинам, чтобы они его не трогали.

Историческая справка

Плавильный котел в Аппалачах.

К началу восемнадцатого века, многие некогда многочисленные племена, населявшие английские колонии в Северной Америке, находились на грани полного уничтожения. Часть из них пыталась всеми способами удержаться на землях предков. Но практически всегда они были, либо истреблены, либо вытеснены на земли, которые европейским колонистам не были нужны. Другие бежали за Аппалачи, где обитали другие племена, без большого восторга смотревшие на пришельцев, а то и устраивавшие расправу над «понабежавшими». И, наконец, третьи решили закрепиться в Аппалачах, которые из-за весьма неблагоприятного климата были мало заселены.

Большинство из таких беженцев принадлежали к ирокезским племенам сенека и каюга. Но были среди них и сасквеханноки, и ленапе, также известные как делаверы, а также шауни и катоба. Трудно сказать, почему одни племена не истребили других, но факт остается фактом – за сравнительно небольшое время из беженцев – выходцев из разных культур, говоривших на языках, часто даже не родственных – появился новый народ, который враги, и белые, называли «минго».

Название это происходит от алгонкинского слова «мингве», что означало «коварный», и применялось в отношении всех ирокезоязычных племен, от гуронов, также известных как виандоты, до сасквеханноков и ирокезов. Ирокезоязычными были и минго – у них сложился некий «пиджин» на основе языка сенека, но с упрощенной грамматикой и несколько другим произношением.

Минго занимались примерно тем же, что и их «старшие братья» – ирокезы – собирали дань с тех, кто вел торговлю через Аппалачи, продавал шкурки белым. Они заставляли местные племена либо присоединяться к минго, либо платить им дань. Первоначально они считались союзниками французов, но затем их вождем стал Танахарисон.

Танахарисон родился в деревне катоба недалеко от современного города Буффало. Известно, что он рано потерял родителей и провел какое-то время среди французов. Сам же он утверждал, что французы сварили его родителей заживо и съели, что, конечно, маловероятно. Тем не менее, французов он всю жизнь люто ненавидел.

Во время первой экспедиции Джорджа Вашингтона в Форт Дюкень в 1753 году, Танахарисон стал его негласным союзником. Именно он участвовал в захвате и казни французского посольства у Грейт-Медоуз, и лично убил главу посольства Жюмонвилля. Место, где Вашингтон построил свой форт – Форт Несессити – было выбрано по совету Танахарисона. Но люди Вашингтона обращались с минго, как с рабами, и Танахарисон разочаровался в англичанах и ушел от англичан вместе со своими воинами, после чего фортуна отвернулась от Вашингтона, и он попал в плен к французам.

Танахарисон также отказался от участия в экспедиции Брэддока, хоть он и прислал английскому генералу восемь своих скаутов. В том же году, Танахарисон умер от воспаления легких, и вскоре после этого вождем минго стал молодой Сойечтова, также известный как Логан. В отличие от своего предшественника, он вел весьма миролюбивую политику, и при нем минго превратились в весьма успешных земледельцев, напрочь забыв свое бандитское прошлое.

Но в 1830 году Конгресс США принял Закон о переселении индейцев. У минго забрали их фермы, а их самих выселили в далекий Канзас, где они смешались с выселенными туда же индейцами каюга и сенека. А в 1869 году всех их выселили и оттуда, в Индейскую территорию – ныне это штат Оклахома. В 1950-х годах, потомки трёх племён стали называться Oклахомским племенем Сенека-Каюга, а от самобытности минго ничего не осталось – даже названия.

* * *

Ночь на 20 июня 1755 года. Монокаси.

Лейтенант Антон Могучих, позывной «Малыш».

После того, как Хас с Лёней и Рустамом сходили на рекогносцировку, группе довели замысел на бой. В принципе, он был прост, как лом в разрезе. Подгруппа боевого обеспечения в составе Урала, снайперской пары и Малыша располагалась на облюбованном взгорке, метрах в двухстах от деревни. Подгруппа управления, она же подгруппа резерва в составе Руссо, Кошмара и Ирокеза, располагалась на пригорке поменьше, уже в ста метрах от деревни. Хас планировал уничтожить часовых и тремя подгруппами войти в деревню. Две подгруппы должны были чистить ратушу, одна в это время – держать площадь и отстреливать наиболее смелых и ретивых. После ратуши и тюрьмы две подгруппы должны были взяться за особняки богатых бундесов.

План не блистал полководческим размахом, расчёт был на наглость и неожиданность. Атаку решили начать в «час волка», то есть под утро. Антон облюбовал себе позицию, расстелил каримат, и с удобством устроился в небольшой ложбинке. Со своего места он мог спокойно простреливать центр деревни и ее северное предместье, где и располагались интересующие их дома. Метрах в десяти от него расположилась снайперская пара. Корректировать их должен был Урал, у которого для этих целей был ТОД[72].

Планировалось, что снайпера уберут часовых на башенках, после чего будут работать лишь на прикрытие основных сил группы. Антон уже начал было придремывать, когда в ухе раздалось:

– Руссо-Самуму. Я на позиции.

– Я – Руссо. Принял. Все готовы?

– Я – Урал. Один-один[73].

– Тогда начали.

И тут же рядом послышался голос Урала, выдававшего целеуказания снайперам:

– Дистанция 417 метров. Ветер юго-восточный, до 3 м/с.

Снайпера, заранее распределившие между собой цели, ввели поправки и навелись каждый на своих часовых. На дальней стороне было четыре поста и снайпера работали залпом, от краев к середине.

– Триста. Тридцать. Три.

Прозвучало негромкое «шшшшшш», и Антон увидел в ночник, как две крайние фигурки на вышках упали.

– Триста. Тридцать. Три.

Упали две фигурки по центру деревни.

«Началось», подумал Антон…

* * *

Ночь на 20 июня 1755 года. Монокаси.

Капитан Михаил Белецкий, позывной «Ромео».

Как только прозвучала команда от Удава «вперед», головняк рванул к воротам. К этому моменту подгруппа Самума одновременно со снайперами уничтожила ближних часовых. Миша, который был ровесником Хаса, и также как тот, мучился деформирующим артрозом коленных суставов, бежал и думал «да за что ж мне это… нет, чтоб посидеть с пулеметом на пригорочке…». Миша, который был единственным «пиджаком»[74], которого Хас согласился взять в свою группу, и который получил свой позывной за дикую любвеобильность и кобеляж.

Миша, как правило, не слишком любил работать – особенность, которую народная молва приписывает детям «великого народа»[75], хотя от этого самого народа сам Миша постоянно открещивался. Но сейчас он несся на всех парусах вместе с Удавом и Динго к воротам. Чуть сзади легко скользил Салават, который был КМС по триатлону, полиатлону, и еще по паре легкоатлетических дисциплин. Он, казалось, был единственным, кто получал от бега удовольствие.

Удав и Миша подбежали к воротам и, повернувшись лицом друг к другу, взяли руки в крест, чуть расставив ноги и подсев, образовав таким образом «лягушку». Динго подбежал к ним и, встав к ним боком, плюхнулся на четвереньки. Салават, на бегу расстегнувший застежки «плитника»[76], быстро положил автомат, скинул «плитник» и, оставшись в одном поясе, коротко разбежавшись, толкнулся ногой о спину Динго и шагнул на скрещенные руки Удава и Ромео. Те моментально с силой подбросили его вверх.

Салават кошкой взлетел на верх ворот и, сделав выход силой, тут же исчез за ними. Через двадцать секунд ворота распахнусь, и Удав с Мишей тут же ворвались вовнутрь, расходясь «крючком» и контролируя подступы к воротам. Салават, быстро облачившийся в «плитник», вместе с Динго пристроились каждый к своей паре.

– Это Удав. Калитка наша.

– Вперед.

Ромео услышал, как сзади подходят подгруппы Самума и Руссо. Построившись в три штурмовые колонны, офицеры начали движение к центру деревни.

Ночь на 20 июня 1755 года. Монокаси.

Капитан 3 ранга Хасим Хасханов, позывной «Самум».

Пока все шло по плану. Группы зачистили ратушу и тюрьму, из которой приволокли полусонного, заполошного и перепуганного насмерть сидельца, не понимавшего, что происходит и пытавшегося на чистом немецком языке прояснить ситуацию. Сидельца оставили Руссо, который занял круговую на площади и удерживал периметр, пока Самум с Удавом пошли наносить визит вежливости местному бургомистру, судье, а также всем бундесовским олигархам. По дороге Хас в уме напевал: «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро…» Все-таки Винни-Пух не зря мед свой ел, знал, зараза, когда в гости ходить надо…

Зачистки домов прошли без эксцессов, если не считать тумаков, зуботычин и нескольких трупов местных немецких аборигенов. Хас, имевший ассоциативное мышление, в мозгу крутил фразу из мегапопулярного когда-то фильма: «Вы нам, гады, еще за Севастополь ответите…»

За Севас, кстати, предъявить можно было бы. Один из дедушек Хаса, воевавший в морской пехоте в Великую Отечественную, а затем и в Японскую, за Севас предъявлял фрицам аж до самой Праги.

Вскоре подгруппы возвратились, ведя на поводу четырех бедолаг: означенных мэра и судью, а также господ Меркеля и Клингбайля. Меркель, кстати, комплекцией и обрюзглостью лица очень был похож на свою однофамилицу-канцлера начала двадцать первого века, за исключением кое-каких природных отличий, которые, впрочем, в Германии этого самого двадцать первого веке большой роли уже не играли.

Убедившись, что все прошло тихо и гладко, Самум дал команду на отход, и подгруппы рысью понеслись к выходу из деревни. На память о ночном визите остались дорожки из черного пороха между домами и расчекованная ЗМГ[77].

* * *

20 июня 1755 года. Леса к северо-западу от Монокаси.

Клаус-Ойген Кинцер, уже не кабальный.

Я никак не мог заснуть, зная, что меня завтра покалечат, а потом отдадут в кабалу этой свинособаке Клингбайлю. Суд назначил мне «долг» в пятьдесят фунтов, они же, насколько я успел изучить местную денежную систему, двенадцать тысяч пенсов. А после того, как мы покинем Монокаси, мне будет выплачиваться по четыре пенса в день после вычета денег за кров и пропитание. Другими словами, мне предстояло работать на Клингбайля более восьми лет!

Но это еще не все – Клингбайль получил полное право «штрафовать» меня по своему усмотрению «за лень, богохульство, либо недобросовестность», что означает, что я останусь у него в рабстве до конца своей жизни, или пока я не найду способ бежать – причем бежать к диким индейцам. Только там Клингбайль не сможет до меня добраться. Но и это чревато, ведь индейцы, если верить рассказам местных жителей, зажарят и съедят бледнолицего в два счета.

Когда мне принесли мой ужин – какую-то пустую похлебку, отдававшую гнилью – мне сказали, что экзекуция состоится ровно в полдень на следующий день. Дневного света я больше не видел, но днём небольшое зарешеченное оконце в двери было, как правило, открыто, и в камеру проникал свет масляной лампы тюремщика, а ночью оно закрывалось. После ужина, его, как обычно, закрыли, и я улёгся спать.

Чтобы хоть как-нибудь заснуть, я задумался о том, что меня ждало бы в России, если бы я туда поехал. У моего мастера в библиотеке находилась книга про разные страны, где была глава и про эту азиатскую державу – про её огромные размеры, про дремучие леса, и про то, что они привечают немецких переселенцев; но там же писали и об отсталости, и о зверствах, которые злые «козаки» учиняют с народом. Но хуже, чем здесь, там быть не могло, подумал я и незаметно всё-таки забылся.

Мне снилась далёкая Россия, – церкви с луковками, похожие на баварские, деревянные избы, бородатые мужики в огромных шубах, медведи и волки, выходящие из лесов, от которых я еле-еле успевал уйти на моём быстром коне… И вот я уже лежу на гнилой соломе на бедном русском постоялом дворе, а в двери скрипит замок. Я открыл глаза и увидел, как дверь открывается, становится чуть светлее, и в помещение входят некие лесные чудища – в необычной одежде непонятного цвета и странных шапках на головах. Один их глаз был похож на человеческий, другой же – чёрный, напоминающий, наверное, небольшую подзорную трубу.

Без единого слова, чудовища подхватили меня и довольно-таки бережно потащили. Я попытался закрыть глаза, но, когда вновь их открыл, понял, что меня ведут вверх по лестнице из подвала ратуши. Значит, понял я, экзекуцию решили провести, не дожидаясь полудня… Но почему-то на улице темно, разве что тут и там видны огни. Значит, наверное, я всё ещё сплю… Я вновь закрыл глаза, перебирая ногами туда, куда меня вели эти монстры. Которые почему-то были очень уж похожи на людей…

Вскоре я вновь открыл глаза и увидел, как меня проводят через западные ворота Монокаси, и ужас объял меня – я вспомнил легенды Шварцвальда о людоедах, живущих в лесах и приходящих по ночам за человечиной. Я застонал, но один из моих сопровождавших выразительно провёл пальцем по моей шее, и я заткнулся – было понятно, что лучше их не злить, даже если это сон. А вдруг нет?

Меня отвели в лес, где горел костёр и находились трое – один в такой же одежде, что и другие, другой же был одет примерно так же, как английские трейдеры, заходившие иногда в Монокаси – кожаная рубаха и кожаные же штаны, и такая же шляпа на голове. Третий же был самым настоящим индейцем, которых я до того ни разу не видел, кроме двух пьяных метисов в Филадельфии. Рядом с ними сидели связанные люди, у которых во рту находились кляпы. Среди них я с удивлением узнал Меркеля, Клингбайля, и мэра Монокаси. Я приготовился к тому, что меня свяжут, но здешний «ночной кошмар» перекинулся парой слов на непонятном наречии с теми, кто меня привёл, и те ушли, а он заботливо уложил меня на траву и что-то сказал по-английски.

– Простите, «Энглиш»… плохо – дрожащим голосом ответил я на ломаном языке местных хозяев.

Тогда со мной заговорил трейдер, причём на весьма неплохом немецком:

– Не бойтесь, вы у друзей. Меня зовут Том Робинсон. А вас?

– Клаус-Ойген Кинцер, оружейник. Прибыл недавно из Германии…

– А как вы оказались в тюрьме?

– Когда я узнал о том, что герр Клингбайль заказал уничтожение индейцев, живущих в тех местах, куда нам предстояло переселиться, я отказался с ними идти. На что меня арестовали и приговорили к сорока ударам плетьми и к многолетней кабале у герра Клингбайля.

Я боялся, что мне не поверят, но тот лишь кивнул и перевел то, что я сказал, на английский. «Ночной кошмар» что-то ему ответил, и Робинсон сказал успокаивающим голосом:

– Про вас нам уже рассказал Меркель. Да и я могу это подтвердить. Я был в той группе, которая получила заказ, хотя сам никого не убивал. Вот, поешьте, – и он поставил передо мной деревянную миску с наваристым мясным супом и дал мне деревянную же ложку. Я, как мог, начал есть – после тюремной баланды, суп показался мне отменным – и не заметил, как провалился в дрёму.

Проснулся я на поляне в лесу, привязанный к серой с яблоками лошади. На лужайке сидели несколько человек, одетых в ту самую странную одежду – но оба глаза у них у всех были абсолютно нормальными. Рядом находились Робинсон, тот самый индеец, и очень красивая молодая девушка в мужском костюме для езды верхом. А вот моих мучителей не было.

– Слава Богу, вы проснулись! – сказал мне Робинсон.

– А что с Клигбайлем? С Меркелем?

– Сии благородные джентльмены, равно как и другие преступники, были повешены в ночи у деревни. Ведь деревня сасквеханноков, уничтожение которой они заказали, это деревня наших друзей. Её действительно уничтожили с большей частью населения. Вот мы и решили «расплатиться» за это с заказчиками.

– А что будет со мной?

– Если вы хотите, мы выделим вам эту самую лошадь, сбрую, винтовку с порохом и пулелейкой, а также еды и немного денег. На первое время вам хватит.

– Скажите, герр Робинсон, – взмолился я, представив, как я окажусь совсем один в негостеприимных лесах на границе между англичанами и индейцами. – Неужто вам не нужен хороший оружейник? Уверяю вас, я, хоть у меня и не было возможности сдать экзамен на мастера, но я знаю и умею всяко поболее большинства из них. Ведь моим учителем был лучший мастер Германии!

Робинсон перевел это «чудищам», те что-то обсудили на том самом странном языке, не похожем не только на немецкий, но и на английский. Потом один из них сказал что-то Робинсону, а тот перевел:

– Мы уходим далеко от насиженных мест, и вам может не понравиться у нас. Но, если вы хотите, то можете идти с нами – хороший оружейник нам всегда пригодится.

– А на каком языке говорят ваши компаньоны? – спросил я, удивив самого себя.

– На русском. Они русские.

– Вы знаете, я хотел отправиться в Россию, но поддался рассказам Клингбайля и поехал с ним в Америку. Сам Господь показал мне мою ошибку! Возьмите меня с собой! Я обещаю вам, что буду служить вам верой и правдой, и согласен на любую кабалу!

После того, как Робинсон перевёл мои слова, один из русских, невысокий человек с небольшой бородкой, подошел ко мне и протянул мне руку. Мое рукопожатие получилось слабым, но тот произнес по-немецки: «Willkommen!»[78], после чего добавил что-то на английском. Робинсон перевел:

– Кабалы не будет – наши русские в это не верят. На вашу личную свободу никто не покушается. Но во время всего похода вы должны будете беспрекословно подчиняться командиру – зовут его Хас – и другим русским. Вы согласны?

– Да, – почти закричал я и поклонился, как мог, русскому командиру, отчего у меня зарябило в глазах. Робинсон сказал мне строго:

– А теперь отдыхайте. Пейте бульон – вам нужны силы. И ни о чем не беспокойтесь.

* * *

19 июня 1754 года. Медвежьи горы.

Майор Сергей Наумов, позывной «Хазар».

Как же все-таки тяжело бывает с этими индейцами! Сергей даже сплюнул от досады. Вроде адекватные люди, все понимают. Но так зациклены на своих традициях, что переубедить их практически невозможно.

В долину, расположенную среди Медвежьих гор они вчера прибыли, когда было уже хорошо за полдень. Индейцы тут же начали ставить лагерь, а Сергей с парнями начал осматривать долину на предмет ее возможной обороны. Горы здесь были гораздо зеленее, чем на Кавказе и более пологие, скорее сопки, а не горы, разве что все поросло зеленью. Сама долина была довольно ровной, покрытой невысокой густой травой и с периодическими вкраплениями перелесков. А вот от подножия гор и до самых вершин шла густая зеленка, что категорически не нравилось Хазару.

На все просьбы, увещевания и требования выставить посты, индейцы недоуменно пожимали плечами и искренне пытались убедить Сергея, что в этой долине запрещены любые боестолкновения и вообще, это демилитаризованная зона в чистом виде. Рай, а не долина. Сергей, по собственному опыту знавший, что как раз вот в таком раю земном совсем недалеко и до рая небесного, если зевнёшь благодетелей, которые придут тебе помочь туда перебраться, стоял на своём и практически силой вырвал из вождей распоряжение выставить часовых, а также послать разведгруппы по разным направлениям. Часовых-то индейцы выставили, но службу несли из рук вон плохо, не понимая зачем вообще все это надо. А разведгруппы нашли дозор неких других индейцев, то ли сенека, то ли минго в пяти километрах оттуда – причём индейцы сии отошли, как только их обнаружили.

Сергей плюнул ещё раз и расписал дежурство своей подгруппы, включая и себя, не доверяя индейским «зольдатенам». Про себя Сергей ворчал, что если бы индеец-часовой так нёс службу в «сорокпятке»[79], где Сергей начинал группником, то его бы били ногами по голове все, начиная от сержантов-комодов и дембелей, и заканчивая комбатом. Но "здесь вам не тут", и "бить нельзя их, а вот не вникнут, разъяснять." Но поди разъясни, когда английский знают единицы, да и у него он не стопроцентный. Приходилось держать при себе Кузьму в качестве переводчика. Он, кстати, равно как и его сын, Андрей, отреагировал со всей серьёзностью на слова Сергея. Более того, он предложил, что один из них будет всё время бодрствовать вместе с часовыми до прихода основной части группы. Боевая ценность их, положа руку на сердце, была не столь велика, но оба отличались наблюдательностью. А в случае чего они смогли бы передать приказ сасквеханнокам.

Подгруппа расположилась в центре разбитого лагеря, чтобы Сергей имел возможность контролировать периметр и быстро выдвинуться в любом направлении. Сергей ещё раз огляделся по сторонам и пошёл к своему каремату. До его смены оставалось ещё почти два часа, а одно из первых правил разведчика гласит: «нечего делать – спи»…

* * *

22 июня 1754 года. Медвежьи горы.

Джонатан Оделл, врач, а теперь и воин.

Три дня назад, мы пришли в это прекрасное место. Ровная долина, по которой протекал прохладный ручей с весьма вкусной водой. Слева и справа от нас – пологие, поросшие сначала кустарником, а затем и высокими тсугами, склоны. Ягоды, грибы, рыба, а из леса индейцы принесли уже двух оленей. И, как и было обещано, мир и спокойствие – как мне объяснил один из индейцев, который немного говорил по-английски, в этих местах белые бывают очень редко, а индейцы свято чтут неписанный закон – в Медвежьих горах даже злейшие враги друг на друга нападать не будут.

Я опасался поначалу, что от воды начнутся проблемы с пищеварением либо кто-нибудь подхватит какую-либо инфекцию, но и индейцы, и русские просто лучились здоровьем, и даже раненые поправлялись быстрее, чем я ожидал. И это несмотря на то, что на второй день индейцы объявили всеобщую помывку. Каждому врачу известно, что купание должно проходить лишь в тёплой, специально подогретой воде, и не чаще, чем раз в неделю, хотя многие специалисты настаивают, что и это – слишком часто и плохо влияет на организм. Но когда я это высказал русскому врачу, тот поднял меня на смех, и я сдался. Ведь русские уже не раз показали, насколько больше они знают о медицине, чем я.

Индейцы отошли ниже по течению ручья, туда, где бобры (здесь они, как ни странно, ещё встречаются!) соорудили запруду, и там образовался пруд диаметром футов в тридцать. На моих глазах краснокожие все разделись догола – мужчины и женщины вместе! – и по нескольку человек натирались золой от вчерашнего костра, а затем прыгали в воду и тщательно омывались. Потом женщины шли ниже по реке, по ту сторону бобровой плотины, и занимались стиркой для себя и для своих близких.

Меня кто-то тронул за плечо. Я обернулся и увидел индианку лет, наверное, восемнадцати, которая с робкой улыбкой показывала мне на прудик. Она мне показалась смутно знакомой, а, когда я увидел свежий шрам на её правом боку, я вспомнил – она была ранена во время памятного боя у Аткваначуке, и именно мне пришлось эту рану зашивать. Ещё тогда меня поразила её красота, а сейчас при её виде у меня быстрее забилось сердце, и я решился. Раздевшись (но всё-таки обмотав чресла какой-то тряпкой), я побежал вместе с ней к вчерашнему костру, намазался золой, и побежал в прогретую воду небольшого водоёма. Затем девушка забрала мою одежду и пошла вместе со своими товарками вниз по реке.

Надо сказать, что так хорошо я себя давно уже не чувствовал – тело моё обрело необычайную лёгкость, а душа… никогда бы не подумал, что мне будет так хорошо после купания с девушкой, с которой у меня даже не было общего языка.

После индейцев, их примеру последовали русские. Делали они это попарно, пока другие дежурили у своего смертоносного оружия. Да, подумал я, они прямо как Фомы неверующие – всем известно, что никто на нас не нападёт, а они чего-то опасаются. Причём в таком замечательном месте, в котором я был лишь второй день, но где я был бы готов остаться вечно (особенно, хоть я и боялся себе в этом признаться, с прекрасной девой, чьего имени я даже не знал). Но, как мне объяснили, согласно тому же неписаному закону провести здесь можно не более одной луны в год. Более того, если сюда придут мои сородичи-англичане, то нам всем придёт конец. Ну, пусть не всем – меня они, наверное, не тронут – но для меня сасквеханноки и русские стали уже намного более своими, чем Брэддок и его люди.

Но пока бояться, как мне казалось, было нечего. Чтобы успокоить русских, в первый же день после нашего прихода сасквеханноки выслали разведку и вроде даже встретили каких-то индейцев, но те, судя по всему, испугались (почему, собственно, ведь здесь территория мира?) и не вступили в контакт. Зато с тех пор два раза в день, утром и вечером, в лес уходили охотничьи партии, и они ни разу никого не обнаружили, кроме вышеупомянутых оленей и прочей живности. Но русские до сих пор вместо отдыха бдят днём и ночью. Конечно, они военные, им положено никому не доверять. Но это зря – я бы на их месте отдохнул, ведь любой врач (и я в том числе) вам скажет, что труд должен перемежаться отдыхом. Так нам заповедовал и Всевышний – как минимум один день в неделю каждый должен отдыхать, ибо сам Господь на седьмой день творения так и поступил.

Вчера, на третий день нашего пребывания здесь, к вечеру немного посвежело, небо заволокло облаками, но дождя не было. А сегодня с утра я почувствовал, как меня заботливо накрыли медвежьей шкурой. Я чуть приоткрыл глаза и увидел бесшумно удаляющийся стан прекрасной девушки. Лица её я не увидел, но почему-то я был уверен, что это была та самая таинственная незнакомка, которая уже стала мне так дорога. И я вновь заснул со счастливой улыбкой на лице.

Разбудила меня ружейная пальба. Я вскочил и увидел, что из леса по нам стреляют, и, даже не задумываясь, начал лихорадочно заряжать свою пенсильванскую винтовку. Нападающих я, впрочем, не видел, но даже если это англичане и даже если они меня бы и пощадили, я не могу позволить им убить ту, которую я за столь короткое время успел полюбить. А в голове крутилась мысль – всё-таки эти русские были правы…

* * *

22 июня 1755 года. Медвежьи горы.

Лейтенант Лев Быков, позывной «Мажор».

Лев только что сменился. Передав вахту Хазару, он завалился на свой коврик. Сон не шел, хотя усталость чувствовалась. Постой-ка вахту два через шесть днем, и час через три – ночью в течении двух суток…

Сказать по правде, Лев и не надеялся попасть в Студенческий Строй Отряд. Выпускник Саратовского училища внутренних войск мог мечтать лишь о службе в отряде «Витязь», и о том, что когда-нибудь он оденет краповый берет.

Кстати, «Крабовый» берет ему прилюдно подарил Хас, отличавшийся едким чувством юмора. Не любивший внутренние войска и относящийся к их спецназу с предубеждением, он как-то на 29 августа[80] подарил Леве берет, выкрашенный в цвет варёного краба, и белую майку, на которой таким же цветом парни нарисовали горизонтальные полосы, превратив ее в подобие тельняшки. Под громкий смех все это было вручено Лёве с наказом обязательно носить это дома на 27 марта и 29 августа.

Но не было бы счастья, да несчастье помогло. В 2007 году Министром обороны стал человек, который в мебели разбирался больше, чем в армии. В 2008 году, он в рамках «реформ», запущенных для развала, простите, преобразования армии, в военные училища был прекращен набор абитуриентов. Соответственно, с 2013 года армия столкнулась с кадровым голодом младших офицеров. Их просто неоткуда было взять. По согласованию с Главкоматом ВВ МВД было разрешено набрать ограниченное количество лейтенантов-выпускников училищ внутренних войск. Таким образом Лёва и очутился в сем богоугодном заведении. Отличавшийся с детства хорошим здоровьем и физической силой, посещавший все спортивные секции, наличествовавшие в его деревне под Оренбургом, курсант-выпускник сразу был отобран для прохождения дальнейшей службы в организации, о которой он не мог мечтать даже в самых своих смелых снах.

Но по сравнению с тем, где он очутился в последние несколько дней, это были лишь цветочки. Сначала, конечно, было трудно. Но последние несколько дней – бои с англичанами, уничтожение «портрета с долларовой бумажки» и его войска, марш в Медвежьи горы – окончательно превратили этот мир в реальность, а Россия двадцать первого века осталась лишь в далеких воспоминаниях. Он не раз ловил себя на мысли, а было ли оно?

Но по ночам ему снились, то родная деревня, то родители, то боевые операции из его прошлой жизни. Вот и сейчас Лев, проваливаясь в сон, увидел словно наяву ёлку, маму с папой и бабушку с дедушкой, сестру с ее любимой куклой, телевизор, по которому показывали Спасскую башню и уже слышался звон курантов.

Неожиданно тишину разорвали два сдвоенных выстрела, и зычный голос Хазара: «К бою!»

Там же и тогда же.

Капитан-лейтенант Виталий Цветков, позывной «Корсар».

Когда раздались выстрелы, Виталий спал, благо до его вахты оставался как минимум час. Еще до того, как прозвучала команда Хазара «к бою!», он быстро вскочил, и, ещё не понимая, что происходит, подхватил лежавший под рукой автомат и рванул к своей позиции. Все они, а также сектора огня и наблюдения, были заранее распределены между офицерами дотошным Хазаром, ничего не пускавшим на самотёк. Добежав до своего сектора и упав за укрытие, он осмотрелся. Впереди не было видно ничего, кроме периодически мелькавших в зеленке индейцев. Стоп! Это не те индейцы! Точнее, это не их индейцы! Проведя достаточно времени среди сасквеханноков, Корсар запомнил детали их одежды, прически и внешний вид. Краснокожие, мелькавшие в зеленке, сильно отличались от привычных уже соплеменников – таковыми Корсар уже начал считать сасквеханноков.

Виталий нажал на тангенту радиостанции и доложил в радиоэфир:

– Это Корсар. Я на позиции.

Вскоре такие же доклады поступили от Апача и Мажора.

– Внимание! Нападение в секторе от 10 до 2. Это индейцы! Повторяю, индейцы!

Виталик держал сектор с 12 до 3, и он видел мелькавшие тут и там коричневые тела врагов. Но огня не открывал, предпочитая, чтобы нападавшие осмелели и подставились под гарантированное поражение.

Сзади раздались вой и улюлюканье, а затем до Корсара донеслись звуки рукопашной схватки. Видимо, на каком-то из направлений врагам удалось-таки прорваться в лагерь.

* * *

22 июня 1755 года. Медвежьи горы.

Лейтенант Магомед Исаев, позывной «Ирокез».

Однообразность пути уже начала вгонять Магу в легкую дрему. Как и любой военный с мало-мальским опытом, Мага умел спать на ходу, и его время от времени посещали крамольные мыслишки подобным образом подремать. Однако как только он думал о том, что будет, как только это увидит Хас, сон как рукой снимало. Хас был довольно терпеливым командиром и любому проступку подчиненного мог найти оправдание и принять взвешенное решение, не рубя с плеча. Но были вещи, которые он органически не переносил и наказывал жесточайшим образом: ложь, предательство, и сон на фишке.

Их отряд уже подходил к месту дневки в Медвежьих горах, когда от головняка прошел доклад, что впереди идёт бой. Группа тут же рассыпалась, беря под контроль окрестности. Несколько секунд все вслушивались и всматривались в окружающий пейзаж. А потом ухо Ирокеза уловило отдаленные звуки выстрелов. Хас быстро подозвал к себе Рустама, и они кратко о чем-то посовещались. А потом Мага увидел, как лицо Хаса на минуту исказилось гримасой, а затем на нем появился уже знакомый хищный оскал. Мага сразу сообразил, о чем подумал Хас. У него были схожие мысли: как там Василиса? Все ли с ней хорошо? Успела ли спрятаться? Самум дал короткую команду, и группа, рассыпавшись «трилистником», оставив в тылу англичан и немца, начала плавно окружать место где, как предполагалось, могли прятаться нападавшие…

* * *

Там же, через час с четвертью.

Майор Сергей Наумов, позывной «Хазар».

Сергей сидел на траве, держа на коленях ещё не остывший от боя автомат. Перед ним сидел Хас, точно так же державший автомат и слушавший рассказ Хазара.

Битва кончилась так же внезапно, как и началась. На одном из направлений нападавшим удалось добиться локального успеха и ворваться в лагерь, учинив немалый переполох, но Хазар оперативно среагировал, сняв двойку Апача со своих секторов и отправив его на помощь индейцам. Исход боя решило появление Самума с группой, которые с ходу расстреляли особенно колоритную группу индейцев, после чего минго сначала пришли в замешательство, а потом начали откатываться в зелёнку, под пулемётным и автоматным огнем. Хас дал команду не преследовать убежавших, но выставить усиленные посты, а затем подошёл к Хазару и убедился, что все из его подгруппы целы и никто не ранен. Сергей заметил, что взгляд Хаса скользнул по лагерю, но, увидев знакомый силуэт, командир заметно подуспокоился и спросил у Томми Вильсона, не знает ли тот, кем были нападавшие.

Вильсон – тьфу ты, Робинсон, бросив один взгляд на убитых, сплюнул:

– Минго. Я торговал с ними раньше. Племя-гиена, известное своими набегами на других индейцев и на французских поселенцев.

– А никого из них не узнаёшь?

Робинсон перевернул ногой тело, на голове которого торчало наибольшее количество перьев и присвистнул.

– Танахарисон! Их верховный вождь.

Он обошёл погибших, затем указал на ещё три трупа:

– Члены совета племени. Не хватает лишь самого приличного из них – Сойечтовы.

– Хотелось бы знать, почему они напали, – протянул Хас. – Тем более, в Медвежьих горах. Сасквеханноки же говорили, что здесь священное место для всех племён.

– Для меня это тоже загадка, – медленно проговорил Робинсон. – Такого никогда не делали даже минго. Более того, они не могли не видеть белых, путешествовавших с индейцами и не похожих на французов, а в таких случаях они никогда не нападают. Очень странно.

Тем временем, Макс осмотрел сасквеханноков. Ранены были практически все мужчины, в основном, к счастью, легко, но при прорыве минго в лагерь погибли четверо, включая одного подростка, вставшего грудью перед своей матерью. Плюс охрана лагеря, вырезанная Минго. "Потери наши велики, господин генерал…" – с грустью подумал Сергей.

Единственным плюсом было то, что теперь хлебнувшие лиха сасквеханноки несли службу бдительно, ни на что не отвлекаясь, строго по уставу караульной службы.

Внезапно рядом с ними возник сын Кузьмы, Андрей, и, указывая пальцем произнёс:

– Пришёл вождь минго, один, с вампумом-поясом мира[81].

– Пусть идёт. Один, – сказал Хас.

* * *

22 июня 1755 года. Медвежьи горы.

Сойечтова, теперь Великий вождь племени минго.

О том, что Танахарисон собирался напасть на пришельцев в Медвежьих горах, я догадывался, но он продолжал утверждать, что ему нужно лишь разведать, что это за люди, сколько их, и какие у них планы. На мой вопрос, зачем для разведки ему понадобились восемьдесят человек, по двадцати из каждой деревни минго, он ответил, что, мол, а что, если они нападут на нас? Ведь среди них есть и белые, и им наш закон не писан.

Вчера вечером, мы пришли на Медведицу – так именовалась гора, с которой просматривалась вся «долина мира» между Медвежьими горами. Лагерь пришельцев был виден издалека – было их всего несколько десятков, зато, по словам наших разведчиков, у них было с полдюжины белых, причем на французов они похожи не были. А с наступлением темноты в лагере запылали костры, и Танахарисон сказал с нескрываемым презрением:

– Не воины они. Завтра мы их перебьем, ведь за их скальпы англичане платят, и платят немало. И за сасквеханноков, и за белых.

– Англичане? За белых? Они, по словам разведчиков, не французы.

– Не знаю, чем они так насолили скунсам, но нам за них обещаны деньги.

«Скунсами» мы называли англичан – ведь они очень редко мылись. От французов тоже пахло, но намного меньше.

– Деньги? Из-за денег ты собираешься нарушить вековой закон? Не боишься, что Хавеннио[82] накажет тебя и пошлет бога смерти Отагвенда, который отдаст победу сасквеханнокам?

– Если бы Хавеннио был мною недоволен, он давно бы уже наказал меня. Не трусь, Сойечтова, или я изгоню тебя из Совета вождей, а твои люди не получат своей доли.

Подумав, я решил, что сам закон не нарушу, а своим людям позволю решать, будут ли они участвовать в этом позорном деле или нет. Танахарисон, узнав о моем решении, лишь обронил:

– После боя я соберу Совет вождей, и мы выберем нового вождя из людей из твоей деревни. Ты недостоин именоваться вождем.

– Пока люди моей деревни не лишили меня этого звания, я остаюсь вождем, – спокойно ответил я. – Таков закон.

– Законы для того и писаны, чтобы их менять.

К моему стыду, двенадцать человек из моей деревни решили пойти с Танахарисоном, и только семеро собрались остаться со мной на вершине Медведицы. Более того, один из троих моих сыновей тоже захотел поучаствовать в неправедном деле.

Ночью я не спал, Сегодня же с утра я припал к подзорной трубе, когда-то взятой у погибшего француза. Сначала у меня возникло впечатление, что нападение удалось, но затем я увидел, как минго один за другим падают. Я подумал, что сам бог грома, Хине, поддержал обороняющихся. А потом я увидел, как фигурки минго позорно убегают к спасительному лесу, причем и среди них многие рушатся на землю, не добежав до своей цели.

Нужно было спускаться и спасать тех, кого еще можно спасти. А потом надо будет решать, как уберечь свой народ от пришельцев – если учесть, что Хине на их стороне, шансов у минго в бою против них нет совсем.

Когда-то давно, мой отец, вождь онеида Шикеллами, послал меня в миссионерскую школу в Филадельфии, где меня научили чтению, письму и счету, но более всего поклонению богу белых, Иисусу Христу. Именно тогда мне было дано имя Логан. Но когда я следующим летом приехал домой и заявил отцу, что Хавеннио и другие наши боги на самом деле демоны, тот запретил мне возвращаться к белым. А затем нашу деревню сожгли белые, мой отец погиб, а мы с братьями ушли к минго.

Я до сих пор говорю, читаю и пишу по-английски, а также умею считать так, что трейдерам ни разу не удалось облапошить жителей моей деревни. Поэтому в прошлом году, после смерти моего брата Тачнечториса, вождем от моей деревни выбрали меня. Тем более, у меня была слава великого охотника и смелого воина. Но смелый не означает безрассудный, и тем более не даёт право преступить закон. Но сейчас именно мне выпала задача спасти тех, кто возомнил себя выше богов и был ими наказан.

Мы перешли по горному кряжу, а затем начали спуск в те места, куда улепётывали выжившие. Вскоре я услышал тяжелое дыхание. На небольшой лужайке собралось около сорока воинов; многие из них были ранены, двое – тяжело. Они побросали все, от оружия до тыкв с водой – и мы первым делом напоили и накормили их, а я посмотрел на обоих тяжелораненых и помазал их раны. Увы, по ним сразу было видно, что и за ними вот-вот придет Отагвенда; они потеряли слишком много крови, да и ранения были весьма нехорошими.

– Ты был прав, Сойечтова! – закричал один из них, из моего селения. – Наказали нас боги. Все прочие вожди убиты, и ты теперь наш верховный вождь.

Я подсчитал выживших, не считая обоих умирающих. Двенадцать «моих» – семеро, оставшихся со мной, и пятеро спасшихся из пекла, среди которых, как я отрешенно заметил, не было моего среднего сына, Араххота. Да, он не послушал меня и нарушил закон, но он всё равно мой сын. Был моим сыном. Но единственное, что я смогу для него сделать – это попросить неизвестных противников выдать мне его тело, вместе с телами другим воинов.

Из других деревень выжило тридцать четыре минго. Немного, если учесть, что в самих деревнях осталось хорошо если по три десятка воинов. Теперь можно будет либо уходить в новые места и отвоевывать себе место под солнцем, либо возвращаться и ждать, когда придут сегодняшние победители и перебьют нас. Третья же альтернатива была самой трудной, но, как мне показалось, самой действенной – попробовать договориться.

Я снял со спины ружьё и отдал его своим людям, затем сделал то же с томагавком и ножом. Посмотрев на выживших, я приказал:

– Всем оставаться здесь. Если я не вернусь, возвращайтесь в деревни и уходите из этих гор – лучше всего на юг. А там надо будет попытаться присоединиться к какому-нибудь племени.

– Но они помнят наши набеги и нашу жестокость и, скорее всего, просто нас перебьют, – возразил кто-то из толпы.

– Поэтому уходить нужно будет подальше. Но это только если я не приду, или вы увидите, что меня убили. Для этого пошлите кого-нибудь на верхушку Медведицы. Вот моя подзорная труба.

Я вздохнул, взял вампум мира, а затем достал из-под одежды крест, некогда подаренный мне миссионерами. Хоть они так и не смогли привить мне веру в их Христа, я знал, что белые, как правило, поклоняются ему, и понадеялся, что это мне поможет. Не оборачиваясь – боги этого не любят – я направился вниз по склону.

Секрет из двух человек, одетых, как сасквеханноки, я увидел сразу. Один из них был постарше, лет, наверное, сорока, не меньше. Меня поразило, что он был белым. Другой же – красивый мальчик, с чертами лица, похожими одновременно и на отца – без сомнения, это были отец и сын – и даже не на саксвеханнока, а, наверное, ирокеза, мохока или онеиду. Я бесшумно появился перед ними, держа в руках вампум, и сказал на языке онеида, близком к мохокскому:

– Не бойтесь! Я пришел с миром.

Догадка моя оказалась правильной – отец посмотрел на меня с изумлением, а сын сказал:

– Ты кто?

– Вождь минго Сойечтова. Хочу переговорить с вашими людьми.

– После того, как вы подло и коварно напали на нас, ты не боишься?

– Меня в том бою не было – я отказался нарушать закон. Я и часть моих людей. Других же покарали боги.

– Хорошо, я расскажу нашему военному вождю, что ты пришел.

* * *

22 июня 1755 года. Медвежьи горы.

Кузьма Новиков, он же Ононтио, переводчик.

Высокий минго протянул вампум Хасу. Я шепнул на ухо главному из пришельцев:

– Хас, возьмите его. Это будет означать, что вы согласны на мирные переговоры.

Хас взял вампум обеими руками и внимательно посмотрел на минго. Тот чуть помолчал и сказал на языке онеида, который я неплохо понимаю после многих лет прожитых у мохоков:

– Вождь минго Сойечтова просит твоего времени, вождь.

Я перевел, и Хас, после короткой паузы, ответил:

– Слушаю тебя. Мое имя – Стремительный волк. Я военный вождь племени конестога из селения Аткваначуке.

Сойечтова склонил голову и произнёс печальным голосом:

– Мои соплеменники нарушили божественный закон, напав на вас в этом священном месте. Многие из них ушли в страну вечной охоты, другие же бежали, словно испуганные женщины, покрыв себя вечным позором. Но не все мы участвовали в этом набеге – были и такие, которые отказались преступить закон.

Хас переглянулся с Сергеем, и тот чуть заметно покачал головой. Тогда Хас снова посмотрел на минго:

– Ты говоришь правду, вождь. Тебя мы не видели среди нападавших. Ни я не видел, ни мои люди. Значит ли это, что ты не принимал участие в этом нападении?

– Именно так, вождь. Ни я, ни еще несколько воинов из моей деревни, не стали нарушать запреты наших богов.

– Скажи мне, Сойечтова, – Хас пристально посмотрел в лицо минго, – чего вы хотите – ты и твои люди?

– Мы хотим принести свои извинения – и нашим богам, и тебе, вождь. Поверь мне, это совсем не потому, что вы победили нас в битве. То, что было сделано нашими людьми, нарушило запрет богов, и те, кто погиб в битве, этого заслужили. Но я бы хотел, чтобы война между моим и твоим народом прекратилась. У нас нет желания проливать кровь – ни свою, ни чужую. Хватит смертей…

И еще, – Сойечтова взглянул в глаза Хаса, – я хотел бы попросить у тебя, вождь, дать нам возможность собрать трупы убитых минго и зажечь погребальный костер.

Хас задумался, а потом спросил у минго:

– Скажи, вождь, были ли у тебя родственники, погибшие в этом бою?

Лицо у Сойечтова помрачнело.

– Были, Стремительный Волк. Мой средний сын, Онангватго, нарушил волю богов и мою волю. Он не вернулся из боя. Я не держу на вас зла за его смерть – справедливая кара настигла его. Но, как отец, я не могу не оплакивать его.

Хас взглянул на Макса, тот посмотрел на Сойечтову и сказал:

– Среди раненых есть один индеец, очень похожий на вождя минго. Он ранен, но жить будет.

Хас перевёл взгляд на меня, и я перевел слова Макса на язык мохоков. Лицо Сойечтова осталось спокойным, но голос его чуть задрожал:

– Если ты, бледнолицый, спас его жизнь, или даже жизнь любого из минго, то я перед тобой в долгу. Я прошу разрешения посмотреть на этого раненого. Не сейчас – после…

Макс кивнул, а Хас продолжил переговоры:

– Скажи мне, вождь, почему ваши люди решили напасть на нас? Старики наши говорят, что у них никогда не было с вами ссоры, и что в Медвежьих горах боги запретили индейцам воевать.

– Белый вождь, пришедший из-за Большой воды, приказал нам узнать, сколько вас и где вы находитесь. А Танахарисон решил добыть ваши скальпы и продать их этому вождю. Серебро затуманивает человеческий разум. Прошу вас, о, воины Аткваначуке, зарыть топор войны и заключить с нами мир. Мы же готовы обеспечить вас припасами. Кроме того, я пошлю двух других сыновей – они не участвовали в нападении на вас – и они проведут вас самой короткой дорогой к французскому форту.

– И, наверное, сами захотят заключить мир с французами?

– Ты мудр, Стремительный Волк. Именно так они и поступят.

А еще мы отдадим вам двух французских женщин и их детей, которых люди Танахарисона недавно взяли в заложники на реке Мошаннон. Мужчин они убили, а жилища разграбили и сожгли.

– Они были на вашей земле?

– Да, Стремительный Волк, именно так. Но одно дело – уничтожить деревню, а другое – надругаться над женщинами и детьми. Я обещаю тебе, что ничего подобного я больше никогда не допущу.

Хас посмотрел на Сойечтова, затем на Томми Робинсона. Томми кивнул:

– Сойечтова никогда не нарушал данного им слова.

Тогда Хас еще раз внимательно посмотрел на минго и кивнул:

– Мы согласны, Сойечтова.

Сойечтова достал из расшитой бисером сумочки, висевшей у него на поясе, калюмет[83], и не спеша набил ее табаком из кожаного мешочка. Ударами кусочков кремня друг о друга он заставил затлеть трут, после чего торжественно раскурил трубку.

Вождь минго сделал несколько затяжек, выпустил тонкой струйкой изо рта дым, и протянул калюмет Хасу. Тот бережно взял трубку и тоже сделал три или четыре затяжки. Затем он вернул ее Сойечтове и сказал Максу:

– Покажи вождю его сына.

* * *

30 июня 1755 года. Окрестности форта Дюкень.

Томас Робинсон. Уже не Вильсон.

Из леса показался пятеро кавалеристов в яркой красно-синей униформе. Трое остановились чуть поодаль, с ружьями наизготовку, а двое подъехали к нам. И один, одетый в расшитый золотом камзол, ледяным голосом произнес:

– Вы находитесь на земле, принадлежащей Его Величеству Людовику, королю Франции. Я – лейтенант Дюпюи. Кто вы и что вы здесь делаете?

Я начал переводить это нашему командиру, но в этот самый момент неожиданно мы услышали крик одной из француженок:

– Этьенн! Этьенн! Это я, Амели!

– Амели! – лейтенант приподнялся на стременах, и посмотрел на бывшую заложницу. – Амели! Как ты сюда попала? Где Жан-Батист? Где дети?

– Дети со мной, а мужа моего убили минго. Мы были у них в плену целых три месяца. А потом их новый вождь освободил нас и передал отряду майора Каскана, чтобы они доставили нас вам.

– Слава Богу, что вы выжили, – лейтенант подозрительно посмотрел на наш отряд. – А они вас не… обижали?

– Нет, люди майора – настоящие шевалье. Да и их индейцы вели себя не как дикари, а как настоящие цивилизованные люди. Над нами не совершили насилия, даже когда мы были у минго. А один из офицеров – он еще и врач – вылечил моего маленького Эрве, который сильно заболел. А как моя сестра?

– Жанна в порядке, опять беременна. Она здесь, в Дюкени. – Лейтенант немного помолчал, а потом спросил у Амели. – Так, значит, это майор Каскан?

Он спешился, передав поводья одному из своих солдат, подошел к Хасу, и двумя руками крепко схватил его правую руку. Выразив таким способом благодарность, он произнес:

– За то, что вы спасли от смерти и бесчестья мою свояченицу и ее детей, а также ее подругу, я ваш должник, майор.

Я перевел, а Хас, улыбнувшись своей, немного волчьей улыбкой, ответил по-английски:

– Мы сделали лишь то, лейтенант, что обязан был сделать каждый русский офицер. Но давайте поговорим о делах насущных. К большому сожалению, мы принесли вам не очень радостные вести. Дело в том, что к вам движется отряд под командованием британского генерала Брэддока. По моим расчетам, они будут здесь дней через десять. Мы двигались быстрее, так как они одновременно прокладывают дорогу для переброски солдат и припасов.

Лейтенант был ошарашен. Видимо, сообщение о продвижении колонны генерала Бреддока оказалось для него полной неожиданностью.

– Значит, вы говорите, что сюда идут британцы?.. Кстати, а как вы, русские, здесь оказались?

Хас пожал плечами.

– Лейтенант, сейчас это не так уж важно. Как-нибудь я вам расскажу историю нашего появления здесь. Скажу только одно – мы здесь не для того, чтобы оспаривать права Франции на эти земли. Более того, мы готовы помочь вам оборонять форт Дюкень.

Я же добавил от себя:

– Лейтенант, эти люди уже уничтожили около двухсот человек из колониальной милиции, и их командира, майора Вашингтона, когда те напали на деревню сасквеханноков Аткваначуке.

– Вот как? – удивленно произнес Дюпюи. – И какие у них при этом были потери?

– Ни одного человека, лейтенант, и ни одного раненого. У индейцев же потери были.

– Майор, – француз вновь обратился к Хасу. – Я рад встрече с такими храбрыми и отважными воинами, как вы. Мои люди проводят вас в форт Дюкень. Вот только индейцы…

– Индейцы тоже мои люди, – нахмурился Хас. – И они поедут со мной. Или мы вообще никуда не поедем.

– Вот как… – лейтенант был обескуражен ответом русского майора. – Хорошо, пусть они будут с вами. А что за европейцы следуют вместе с вашими воинами?

– Миледи[84] Кер – дочь шотландского герцога. Мсье Томас Робинсон, – тут Хас указал на меня, – и мсье Джонатан Оделл…

– Они англичане? – в голосе француза я ощутил враждебность.

– Да, мы англичане, – ответил я ему. – Но мы теперь на стороне русских. И, если придется воевать против Брэддока, мы тоже возьмемся за оружие и будем на вашей стороне.

– Мсье Кинцер, – продолжил тем временем Хас, – немец, спасенный нами от произвола и рабства. Он тоже с нами. А эти двое – сыновья вождя минго Сойечтова, с которым мы договорились о заключении мира. Именно он отпустил вашу свояченицу и другую француженку, а также их детей.

– Вождь минго Танахарисон не раз нарушал клятвы, убивал послов, а также мирных французов, – с сомнением покачал головой лейтенент.

– Танахарисон пробовал напасть и на нас, – ответил я. – Его и многих других минго мы убили, равно как и оставшихся вождей, кроме Сойечтовы. Он же в нападении участвовать отказался, а теперь желает мира и с французами.

– Ладно, пусть идут с вами. Там посмотрим, – махнул рукой Дюпюи.

– Лейтенант, мне необходимы гарантии их неприкосновенности, – произнес Хас.

Француз задумался.

– Хорошо, – наконец произнес он, – Двигайтесь к форту Дюкень. С вами пойдут трое моих людей, а мы с сержантом отправимся в форт и доложим о вас генералу Пекоди де Контркёр. Я могу вам пообещать, что в любом случае вам не причинят вреда. Надеюсь, что и генерал даст вам все необходимые гарантии для дальнейшего сотрудничества.

* * *

30 июня 1755 года. Форт Дюкень.

Томас Робинсон, переводчик.

Дорога вышла из леса, и перед нами показался необычного вида форт. На больших, наверное, в шесть футов[85] высотой валах возвышались сложенные из бревен стены примерно той же высоты. Форма форта напоминала прямоугольник, но периметр шел зигзагом, то с острыми, то с тупыми углами. Он был окружен глубоким рвом. С левой стороны виднелись крыши деревянных зданий и высокая башня, вероятно, церковь, а справа возвышалась не менее высокая цитадель, своей формой похожая на звезду. Въезд в цитадель напоминал рукав, проходивший между стен внешнего форта. Через ров был переброшен разводной мост.

Люди Дюпюи подвели нас к небольшому зданию перед мостом, судя по всему, построенному для охраны. Перед ним несли службу двое часовых, но, когда мы появились, из него вышли несколько человек. Один из них, по виду командир, подошёл к нам.

– Сержант, – обратился к нему один из наших сопровождающих, – это люди, о которых вам сообщил лейтенант Дюпюи.

– Понятно. Мадам, и вы, мадам, заходите в форт с вашими детьми, – сказал он француженкам, а затем повернулся к нам.

– Ждите здесь, – сержант указал на поле футах в пятидесяти от помещения для караульных. А вы, мадемуазель, подождите, – и он что-то приказал одному из своих людей. Из домика для Дженни вынесли табуретку. Та кивнула французу и сказала с аристократическим прононсом:

– Простите меня, сержант, но здесь есть дамы и постарше меня, – Дженни показала на женщин из Аткваначуке.

– Но, мадемуазель, они же индианки! – воскликнул сержант.

– А чем я их лучше? – Дженни усадила на табуретку Серую Цаплю, сама же села с другими индианками на корточки. Француз непонимающе посмотрел на нее, но ничего не сказал.

Где-то через полчаса из цитадели вышел Дюпюи в сопровождении нескольких солдат.

– Губернатор Лагардер де Сен-Пьер примет вас.

Я перевел, потом поинтересовался у лейтенанта:

– А говорит ли ваш губернатор по-английски?

– К сожалению, нет. У нас вообще мало кто знает этот язык, – ответил тот.

Узнав об этом, Хас сказал:

– Тогда, Томми, придется вам идти с нами. – И дал знак троим своим людям следовать за ним.

Мы прошли через деревянные ворота обитые стальными полосами во внутренний двор цитадели. Там царила суета – солдаты сновали туда и сюда, перетаскивая какие-то мешки и бочонки. Офицеры же отдавали им приказы.

Нас провели в здание, окна которых были закрыты щитами с узкими щелями для стрельбы из мушкетов. Сержант постучал в дверь одной из комнат, и, получив разрешение, ввел нас в небольшую комнату, где из мебели находились лишь стол и несколько стульев. Наши конвоиры указали нам на стулья – мол, садитесь и ждите, а сами стались стоять. Через несколько минут в комнату вошли двое. Судя по одежде, это были старшие офицеры.

– Господа, меня зовут Жак Лагардер де Сен-Пьер, – представился один из них, а потом, указав рукой на своего спутника, добавил, – а это командующий гарнизоном форта, генерал Клод-Пьер Пекоди де Контркёр, и его заместитель, капитан Даниэль Лиэнар де Божё. Именно он убедил меня выслушать вас. И, наконец, капитан Жан-Даниэль Дюма. Лейтенанта Дюпюи и его людей вы уже знаете, – Лагардер небрежно мазнул ладонью куда-то себе за спину, где в полутьме коридора стояло несколько военных.

Я, в свою очередь, представился сам и представил русских:

– Майор Хасханов и его офицеры. Они служат в русской армии.

– Томас Робинсон, – губернатор подозрительно покосился на меня. – Вы случайно не родственник мсье Робинсона, спикера Палаты бюргеров Виргинии?

Меня так подмывало сказать, что фамилия моя весьма распространенная среди жителей колонии, но я лишь ответил Лагардеру:

– Вы угадали. Но я никак не связан ни с Виргинией, ни с какой-либо другой английской колонией. Здесь же я нахожусь в качестве переводчика.

– Тогда переведите майору… Каскану… Ну, в общем, старшему русскому, что времени у нас очень мало. Может ли он объяснить мне, как он и его люди сюда попали, и что им здесь нужно?

Я перевел, и Хас лишь улыбнулся своей волчьей улыбкой.

– Мсье губернатор, должен сразу сказать вам, что мы сюда попали случайно, и не претендуем ни на пядь здешних земель. Но я пришел не с просьбой, а с информацией. И с предложением. Информация у меня такая – английский генерал Брэддок движется к Дюкеню и будет здесь, наверное, дней через десять-двенадцать.

– Это мне уже известно, – высокомерно ответил Лагардер. – Может быть у русских есть еще что-то, что может нас заинтересовать?

– У генерала Бэддока около трёх тысяч человек, а задерживается он потому, что его люди строят дорогу в Дюкень для переброски солдат и припасов, – произнес Хас.

Выражение лица губернатора не изменилось, но тут вмешался де Божё:

– Откуда вы знаете о численности англичан, и о дороге, которую они строят?

– У меня есть люди, которые видели все своими глазами. Более того, две роты милиции, виргинская и мэрилендская, напали на индейскую деревню Аткваначуке при содействии взвода скаутов нью-йоркской милиции и под общим командованием майора Джорджа Вашингтона.

– Вашингтон, – сказал Пекоди, – да, конечно. Мы его отпустили в обмен на клятву более не воевать против Франции.

– Клятву эту он уже не нарушит, – сказал Хас и дал знак Леониду, который достал из сумки свёрнутые в рулон знамена подразделений колониальной милиции и треугольную шляпу несостоявшегося клятвопреступника. На лице Божё я увидел изумление. А Хас тем временем продолжил:

– Мы хотели бы предложить вам свою помощь в грядущей битве с англичанами.

– Вы? Помощь? – на лице Лагардера удивление было смешено с презрением. – Я не знаю, откуда вы взяли эти знамена. И я не могу поверить вам, что вы смогли разбить две роты англичан. Ведь вас, по словам лейтенанта Дюпюи, чуть больше дюжины, плюс трое или четверо англичан, и горстка индейцев. Я не знаю, что вам здесь нужно, но ваша история с победой над колониальной милицией смахивает на сказку.

– Мсье губернатор, – Пекоди попытался успокоить Лагардера. – Могу заверить вас, что такие знамена можно добыть только в бою. Я склонен поверить мсье майору. Вот только как они смогут нам помочь? Ведь нас в десятки раз больше, а выучка наших солдат выше всяких похвал.

– Надеюсь, что сможем, мсье генерал, – спокойно ответил Хас. Но я заметил, что русский командир с большим трудом сдерживает себя. Действительно, наглость и глупость французов просто поражала – как можно было отказываться от помощи лучших в мире солдат – а именно таковыми я с недавнего времени считал людей майора. – Видите ли, не обязательно действовать общепринятыми методами ведения войны…

* * *

30 июня 1755 года. Форт Дюкень.

Капитан 3 ранга Хассим Хасханов, позывной «Самум».

Переговоры явно зашли в тупик. Мсье Жак Лагардер де Сент-Пьер категорически отказывался адекватно воспринимать реальность. Генерал Пекоди де Контркёр поверил своим собеседникам, но не был склонен к экспериментам в военном деле. Хорошо еще, что при сем присутствовал де Божё, который был известен тем, что взял на вооружение элементы индейской тактики ведения боя. Но и он не хотел что-либо менять в плане стратегической обороны, опиравшемся на чисто европейскую линейную тактику. Все попытки убедить этих разряженных как павлин французов ни к чему не приводили.

Переминавшийся с ноги на ногу Леха Каширин, которому не хватило стула, молчал в тряпочку, но его взгляд красноречиво говорил о том, что они просто зря теряют время. Ну никак не получалось убедить их, что группа в шестнадцать человек способна доставить большие проблемы четырем тысячам обученных и хорошо вооруженных солдат.

Хас замолчал и задумался, а когда Лагардер красноречиво посмотрел на извлеченные из кармана камзола большие позолоченные часы – дескать, господа, пора заканчивать этот бесполезный разговор – ему неожиданно вспомнился один старый затрепанный фильм, ремейк отличного советского кино, который российские кинематографисты, как обычно, умудрились опошлить и свести к абсурду. Но была в нем одна сцена…

– Сколько солдат находится в прихожей? – внезапно спросил он.

– Что? – не понял вопроса стоявший рядом лейтенант Дюпюи. – Собственно, что вы имеете в виду?

– Это вопрос. Сколько солдат сейчас находится в комнате и коридоре?

– Ну, это обычный караул, – недоуменно ответил лейтенант.

– Будьте любезны, позовите их сюда, – сказал Хас, любовно поигрывая большой хрустальной пепельницей, стоявшей на столе Лагардера. – Мне нужно, чтобы здесь собралось десять-двенадцать солдат.

Дюпюи недоуменно посмотрел на Лагардера. Тот переглянулся с Пекоди и Божё и утвердительно кивнул. Лейтенант вышел в коридор и отдал команду. Через две минуты в кабинете стояла уже дюжина гренадеров.

– Леня, Рустам, – Хас едва заметно кивнул головой на дверь. – Подождите нас в коридоре. Вы знаете, что делать, – и Самум подмигнул им.

Стоявший рядом Томми ничего не понимал из сказанного, но исправно переводил слова командира.

– Лейтенант, прикажите вашим солдатам взять нас на прицел. – Хас с сожалением бережно поставил пепельницу на стол и пристально посмотрел на офицера. – Как вы считаете, лейтенант, есть ли у меня и моего друга, – Хас кивнул на уже все понявшего и подобравшегося Кошмара, – хоть какие-нибудь шансы против вашей дюжины гренадеров?

Дюпюи посмотрел на Лагардера, на стоявших рядом с ним офицеров, солдат с ружьями наперевес, на русского майора, сидящего возле стола на стуле, и на зажатого между двумя дюжими солдатами Кошмара. Потом он уверенно произнес:

– Нет, мсье майор. Я думаю, что никаких шансов у вас нет. Солдаты вас убьют при малейшей попытке сопротивления.

– Хорошо, – Самум удовлетворенно кивнул и вновь стал крутить пепельницу в руке. – Тогда вот что произойдет в течении ближайших десяти минут: мой друг опрокинет своих конвоиров, потом разберется с теми солдатами, которые стоят у окна, – Хас кивнул на четырех столпившихся там солдат. – В то же время я начну с солдат, стоящих вокруг меня, – он показал взглядом на шестерых гренадеров, – а затем займусь вами и вашими офицерами. А кончится все тем, что я возьму в заложники господина Лагардера.

Дюпюи пару минут переваривал услышанное, а потом брови его изогнулись в гримасе удивления и на устах появилась сардоническая улыбка.

– Да неужели? – ядовито спросил он. – И как, позвольте спросить, вы собираетесь это сделать?

Хас снова почувствовал, что внутри него встрепенулся и заворочался волк.

– Очень просто, – он постарался, чтобы его слова звучали спокойно и непринужденно. – И… простите нас, лейтенант.

А потом Хас упал… Точнее, Дюпюи показалось, что он упал.

* * *

30 июня 1755 года, форт Дюкень.

Старший мичман Алексей Каширин, позывной «Кошмар».

Леха сразу понял, что задумал Хас, и его сильное натренированное тело сладко заныло в предвкушении схватки. Ему сразу стало ясно, почему Хас оставил именно его, а не, например, Лёню. Или Рустама. И тот, и другой в драке вполне могли бы выстоять против такого количества соперников. Но Леня, при всех своих габаритах, и несмотря на то, что был кандидатом в мастера спорта по вольной борьбе и боевому самбо, не обладал нокаутирующим ударом. А Леха обладал. Несмотря на то, что боксировал Леха все время в среднем или в полутяжелом весе, Леха был панчером и обладал тяжелым и мощным ударом супертяжа. Норматив мастера спорта по боксу Леха выполнил, сделав в своем весе четыре нокаута в семи боях.

Когда Хас на стуле опрокинулся назад, перекувырнувшись и пройдя в ногу ближайшему солдату, Леха моментально сделал сайд-степ и двумя мощными апперкотами сбил на пол своих конвоиров. Затем, качая маятник, приблизился к солдату у окна. Тот начал вскидывать ружье, но Леха, придержав его оружие, нанес служивому апперкот. Толкнул падающего солдата на его товарища и провел мощнейший свинг в челюсть, добавив кросс левой. Развернулся к оставшейся паре гренадер. Те неуверенно переглянулись и двинулись на Леху. Тот рванул навстречу и резко сделав рывок в сторону правого, выполнил нырок, на выходе пробив классическую боксерскую комбинацию печень-голова-печень, сделал шаг в сторону, пробил лоу левому и выполнил хук левой-апперкот правой. Шесть человек лежало на полу. Кошмар оглянулся на Хаса.

* * *

30 июня 1755 года, форт Дюкень.

Капитан 3 ранга Хассим Хасханов, позывной «Самум».

Хас резко опрокинулся на стуле, сделав кувырок назад, и на выходе из кувырка прошел в ногу ближайшему солдату. Вытащив свою первую жертву на «второй этаж», он прогибом резко бросил его на товарища. Затем он сделал еще один кувырок назад и двумя ударами ноги в голову надежно дофутболил растянувшихся на полу гренадеров. Хас ушел в сторону от укола штыком, захватив ружье двумя руками, поддел прикладом гренадера за пах, заведя ружье так, что солдат остался на нем сидеть, как ведьма на метле. Потом он провел «мельницу», используя ружье, как рычаг, и тут же добил солдата ногой в голову, отрубая его.

Отбросил ружье в сторону – в такой тесноте им было не очень удобно работать – он ушел от очередного укола штыком, захватив одной рукой мушкет следующего солдата, а второй выполнил тычок в горло. Солдат захрипел, а Хас, сорвав одну его руку с ружья, и используя его как рычаг, выполнил на эту руку болевой прием, заставив солдата согнуться буквой Г, и тут же нанес рубящий удар ребром ладони в основание шеи, вырубая противника. Рванулся к очередному, в нырке нанес ребром ладони правой чувствительный удал в пах, а на выходе из нырка ребром ладони левой – в основание шеи. Толкнул падающее тело на его товарища и тут же через это тело пробил сильный и хлесткий маваши в голову набегающему солдату.

Хас быстро оглянулся, краем глаза ухватив, что Леха уже справился со своей частью и контролирует ситуацию, после чего рванул в толпу офицеров, заслонивших собой Лагардера. Отбив в сторону шпагу лейтенанта Дюпюи, он пробил ему жесткий лоу в колено, и отшвырнул себе за спину, где Кошмар встретил его тяжелым кроссом с задней руки. Затем Хас ухватил капитана Дюма за ворот камзола, поднырнув под его руку, захватил бедро и выполнил классический «огнетушитель», бросив его прямо на капитана де Божё, пытавшегося схватить Хаса. Не останавливаясь, он скользнул за спину опешившему Лагардера и, когда капитан де Божё и генерал Пекоди рванулись к Хасу, тот уже прикрывался Лагардером, прижимая к его горлу острие подхваченного штыка.

– Господа, я полагаю, мы закончили? – осведомился Хас.

Все напоминало знаменитую немую сцену из гоголевского «Ревизора». Кроме Лагардера, на ногах остались лишь два старших офицера и Томми Робинсон. Но если лицо Пекоди перекосилось от ужаса, то во взгляде де Божё виднелось плохо скрываемое восхищение.

Тишину нарушил сам Лагардер, которому было весьма некомфортно стоять со штыком у горла.

– Господа, прошу вас, достаточно. Вы меня убедили.

Хас отпустил коменданта, и тот потер горло, озирая разбросанные в живописных позах тела.

– Сожалею, что так получилось, но по-другому вы бы нам не поверили, – сказал Хас. – Прошу оказать необходимую помощь раненым и пострадавшим. Если потребуется, мой врач их осмотрит.

Он покосился на белого, как мел, Робинсона, который все это время стоял у стеночки, остекленевшими глазами взирая на творившийся бедлам.

«Ну да», подумал Хас, «в ближнем бою ты-то нас не видел. Ничего, отойдет Томми.»

* * *

30 июня 1755 года, форт Дюкень.

Старший мичман Алексей Каширин, позывной «Кошмар».

Леха с удовлетворением озирал дело рук своих и Хаса, с удовольствием перебирал в памяти моменты схватки и сожалел, что все уже закончилось. Все-таки Леха был создан для войны и в бою ощущал наивысший кайф.

– Могу ли я позвать своих друзей? – осведомился Хас.

– Да, из… извольте, – заплетающимся языком ответил Лагардер.

– Леха, – Хас посмотрел на Кошмара и кивнул на дверь.

Леха открыл ее, просунул голову в коридор и, найдя глазами Лёню с Рустамом, кивнул.

Леня, войдя в кабинет первым, обозрел натюрморт на полу и радостно осклабился:

– О, кто-то страйк выбил?

Хас предпочел не отвечать, но Леха не удержался:

– Поскользнулись. Кто ж знал, что тут такой каток?

Лагардер, тем временем, распорядился послать за медиком. И, повернувшись к Хасу, сказал:

– Господа, мы готовы вас выслушать.

* * *

1 июля 1755 года. Форт Дюкень.

Майор Сергей Наумов, позывной «Хазар».

Сергей сидел со стаканом вина в руке за деревянным столом, и отходил от прошедших событий, сбрасывая накопившееся напряжение. Впрочем, держа в руках стаканы сидела вся группа. Слишком многое произошло за эти дни – разгром банды Скрэнтона (иначе ее не назовешь), разгром двух рот и отдельного отряда скаутов при Аткваначуке, уход с сасквеханноками в Медвежьи горы, битва с минго… Впрочем, другие три подгруппы повеселились еще больше – они прогулялись в Монокаси с ответным визитом к ублюдкам, которые заказали геноцид сасквеханноков, но не ожидали, что это может им аукнутся, причем, очень скоро.

А вчера Хас с ребятами ходил в цитадель и наглядно продемонстрировать местному начальству, что русские способны творить чудеса. Сразу после этой демонстрации, отряду выделили комнаты в офицерском крыле цитадели, а наших индейцев разместили напротив, в полупустом солдатском корпусе – форт был построен в расчете на гарнизон, состоящий из четырех тысяч человек, но реально он насчитывал всего несколько сотен штыков. Кроме того, русских поставили на офицерское довольствие. И, если еда и не тянула на «высокую кухню», то вино оказалось весьма неплохим.

Решающая битва с бриттами, в которой Хас намеревался развеять их, как пепел по ветру, была еще впереди. А сегодня нам был объявлен день отдыха. Некоторые отправились на романтические свидания, Дарт вместе с Оделлом ушли к раненым индейцам, Кузьма и немец, которого спасли в Монокаси, завели мудреный разговор на профессиональные темы, а те, у кого не было ни дамы сердца, ни неотложных дел, расслабились с бокалом вина из личных запасов губернатора.

* * *

1 июля 1755 года. Форт Дюкень.

Майор Рустам Жумашев, позывной «Руссо».

Рустам сидел с ребятами, смаковал вино, и мысленно снова и снова вспоминал прошедшие события. Оборона Аткваначуке, рейд на Монокаси, точка, поставленная в битве с минго, переход в Дюкень… Переговоры с французами, поначалу зашедшие в тупик из-за непроходимой спеси и упертости местного "команданте" по имени Жак Лагардер, в конце концов увенчались успехом благодаря оригинальной, хотя и весьма рискованной выходке Хаса, убедившего французов в своей серьезности, профессионализме и компетентности.

А еще ему запомнился восторг в глазах одного из французов – капитана де Божё. После переговоров в широком кругу, он подошел к Руссо и на ломаном английском начал его расспрашивать о битвах при Аткваначуке и в Медвежьих горах. Про Монокаси Рустам решил не распространяться – кто знает, как на подобный рейд отреагируют французы. Сам же капитан затем рассказал ему о нововведениях, которые он позаимствовал у местных индейских племен. Эх, было бы время, можно было бы поднатаскать его ребят… Но за оставшуюся до прихода наших английских «друзей» неделю ничего путного сделать не успеешь.

Так что пока можно чуток расслабиться и обнулиться…

* * *

7 июля 1755 года. Форт Дюкень.

Капитан 3 ранга Хасим Хасханов, позывной «Самум».

Хас вместе с Лёней, Рустамом, и Робинсоном находился на военном совете, который возглавил военный комендант форта Дюкень, генерал Пекоди де Контркёр. Помимо него, на совете присутствовали губернатор Дюкеня, господин Лагардер, и офицеры Контркёра, капитаны де Божё, Дюма, де Линьери, а также четыре лейтенанта и шесть младших лейтенантов. Кроме того, на совет был приглашен Шарль Ланглед, знаменитый лесной бродяга из французской Канады, наполовину француз, наполовину индеец, а также индейские вожди ряда племен: ленапе, шауни, оджибве, потаватоми, абенаков, конавага, оттава и гуронов. Были также индейцы-христиане из канадских миссий, которых возглавлял Атанас, один из самых авторитетных среди индейцев вождей.

Совет длился уже два часа подряд, но все разговоры на нем сводились к тому, что ни французам, ни индейцам очень не хотели воевать. Большинство из присутствующих надеялись отсидеться кто в форте, кто в лесах. Все это очень злило Хаса, не привыкшего дожидаться, пока противник придет и возьмет тебя за задницу. Единственный, кто рвался в бой, был де Божё. Но голос деятельного капитана был гласом вопиющего в пустыне.

А ситуация была близка к критической. Армия Брэддока стояла на западном берегу Мононгахелы, возле дома немца-кузнеца Фрейзера, в двухстах-трехстах ярдах от устья Черепашьего ручья. Брэддок уже перешел через броды Мононгахелы, и от французов британцев отделял лишь лес, через который англичане прорубали для себя дорогу. Однако энтузиазм капитана натолкнулся на неменьший энтузиазм Атанаса, который активнее всех возражал против битвы с англичанами. Не выдержав, де Божё в отчаянии воскликнул:

– Неужели этот гурон может говорить за всех вас?!

Индейцы молча переглянулись.

Капитан воодушевленно призывал и своих товарищей, и индейцев выступить из форта и устроить засаду на англичан. Однако Хас видел, что все его красноречие пропадало втуне. Индейцы выслушали де Божё, подумали, и дали ответ:

– Отец наш, ты так хочешь умереть, что и нас тянешь за собой? Нас всего восемьсот, а ты просишь нас напасть на четыре тысячи англичан? Воистину, это неразумно. Но мы обдумаем твои слова, и завтра ты услышишь наше решение.[86]

Хас, выслушав все это, молча плюнул с досады…

* * *

8 июля 1754 года. Форт Дюкень.

Капитан 3 ранга Леонид Зинченков, позывной «Удав».

Сегодня утром военный совет собрался вновь. К этому моменту стали известны две вещи:

Во-первых, гарнизон форта вызвался идти на англичан[87], что немало удивило коменданта форта, который хотя и дал свое согласие на проведение засады, но сказал, чтобы брали только добровольцев. Понятно, что, услышав данные об армии англичан, комендант и губернатор приуныли. И причина тому имелась.

Армия Брэддока насчитывала четыре тысячи солдат-ветеранов, прибывших с ним из Европы. Кроме того, с ним были отряды колониальной милиции из Нью-Йорка и Коннектикута. Таким образом, общая численность англичан составляла примерно 4200 человек. Хорошо ещё, что с ним отказались идти индейцы южных колоний[88].

А французский гарнизон насчитывал порядка восьмисот человек. Примерно столько же насчитывал объединенный индейский отряд. Еще порядка ста пятидесятя канадских ополченцев пришли вместе с де Лангладом. Так что англичане обладали более чем двукратным численным перевесом, и биться с ними в чистом поле французам откровенно не улыбалось.

Но было еще и во-вторых. Сегодня утром индейцы ответили отказом вести боевые действия против Брэддока[89]. Взвесив все «за» и «против», они пришли к тем же выводам, что и Конрекур с Минневиллем. Это окончательно доконало Хаса. Встав, он молча долгим хмурым взглядом осмотрел всех и тихо произнес:

– Господа, мы пойдем в бой одни. Отсиживайтесь здесь, как крысы. Может быть, вам повезет уцелеть.

Де Божё, чья дворянская честь не могла стерпеть такого унижения, вскочил со стула и громко крикнул:

– Господа, и я пойду на врага с этими храбрыми воинами! Я уверен в победе! Неужели вы позволите вашему отцу уйти одному? Я обещаю вам английские скальпы и богатую добычу[90].

И тут наконец случилось то, что стало в-третьих. Когда все задумались, осмысливая слова де Божё, двери в каминную распахнулись и в комнату вбежал запыхавшийся и запыленный гонец, хрипло выкрикнувший пересохшим ртом:

– Англичане всего в трех лье!

* * *

Тогда же и там же.

Капитан 3 ранга Хасим Хасханов, позывной «Самум».

Сказать, что слова гонца вызвали переполох – это значит не сказать ничего. Выражение лиц губернатора и коменданта вполне соответствовало известному выражению «Станция Петушки – хватай мешки, вокзал тронулся». По присутствующим было видно, что им хочется произнести, подобно герою одной гайдаевской кинокомедии: «Кац предлает сдаться…».

В этой ситуации Хас с удовлетворением отметил хладнокровие и спокойствие на лицах де Божё, Дюма, де Лаглада и еще нескольких человек. Ну что ж, круг людей, на которых можно опереться, вполне определился. Остальные будут только без толку путаться под ногами и мешать. И следует ковать железо, не отходя от кассы, как говаривал незабвенный Лёлик, а то, того и гляди, все закончится паническим бегством.

– Леня, подгруппу – в разведку, отслеживать Брэддока, и докладывать о его пересечениях. Взять с собой индейцев, организовать взаимодействие с местными индейцами.

– Рустам, наших женщин и детей укрыть в форте, обеспечить охраной из наших индейцев. Расчету тяжелого подготовиться к стрельбе, расход – до полного.

Как ни жалко было Хасу окончательно расстаться с АГС, но вечно его таскать с собой не будешь. С одной стороны, эта штука – весьма весомый аргумент, с другой – слишком ограниченным оказался боезапас. Кто ж знал, куда нелегкая занесёт их… Ну, а армия «лимонников» – вполне достойная цель для завершения славного пути станкача.

– Шарль, – Хас пристально посмотрел на де Ланглада. – Необходимо помочь Леониду организовать взаимодействие между индейцами, и нужна ваша помощь при выборе места встречи. Вы лучше всех знаете эти места.

Лесной бродяга молча кивнул.

– Гиацинт, – Хас повернулся к де Божё. Гиацинт было его вторым именем, но Самуму понравилось называть его именно так. – Подготовьте войска к немедленному маршу. Пусть возьмут двойной запас патронов. И скомандуйте индейцам – пусть тоже будут наготове. Выступление – по моему сигналу. Я убываю готовить группу к выходу. Через час всем быть в готовности выдвигаться. Полагаю, господа, вы справитесь за это время.

И, кивнув собравшимся, он развернулся и направился к выходу. Вслед за ним потянулись Леня, Рустам, и остальные.

* * *

7 июля 1754 года. Окрестности форта Дюкень.

Старший мичман Алексей Каширин, позывной «Кошмар».

Лёха лежал возле АГСа и покусывал травинку, пока Мага в свой монокуляр наблюдал за великолепнейшим зрелищем под названием «марш британской армии при параде в одну сторону». Армия Брэддока действительно шла, как будто находилась не в лесу на войне, а на Красной площади на параде. Солдаты сияли начищенными мундирами и фурнитурой, блестели ружья и бляхи на кливерах, развевались знамёна, гремела походная музыка[91].

…Все решилось очень быстро. Поражённое напором Хаса высокое начальство предпочло умыть руки. А энергичные де Бoжё, Дюма и де Линьери развили бурную деятельность.

К воротам форта подкатили бочки с порохом, кремнями и пулями, выбили крышки, и каждый воин взял столько, сколько ему требовалось. Затем, раскрасившись в военные цвета и приготовившись к бою, отряд двинулся ко второму броду. В нем было 637 индейцев, 146 канадских ополченцев и 72 солдата регулярной армии. Под началом де Божё были два капитана – Дюма и де Линьери, четыре лейтенанта, шесть младших лейтенантов и двадцать кадетов.[92]. Отряд двинулся навстречу лимонникам и остановился в шестидесяти футах от них, услышав топоры англичан, рубивших просеку.

По замыслу, французы должны были встретить разведку и передовой отряд англичан и завязать с ними бой. Дальше уже подключался Хас.

Лёха ещё раз пошевелился, разминая затёкшее тело. Скоро, совсем скоро будет бой. И тело снова сладко заныло…

* * *

Тогда же и там же.

Капитан Андраник Саркисян, позывной «Урал».

Андраник расположился со своей подгруппой на небольшой возвышенности. Задача снайперов была стандартна – выбить офицеров передового отряда, но не слишком усердствовать и не заниматься тотальным геноцидом офицерского фонда Великобритании. Хас не хотел, чтобы лимонники ударились в бегство. В дальнейшем, так же отстреливать офицеров и особо ретивых, при этом следить, чтобы англичане не предприняли какой-либо манёвр. Конечно, делать это в лесу им было бы затруднительно, но чем черт не шутит. Пулемётчик должен был включиться только тогда, когда брод начнут форсировать основные силы.

Со своего места он видел разведчиков Брэддока, шесть всадников и несколько проводников. Внезапно перед ними выскочил раскрашенный, как индеец, человек с офицерской бляхой на груди, взмахнул шляпой[93], и из-за деревьев ударил залп. На какое-то время солдаты оцепенели. А затем, немного оправившись, открыли ответный огонь. Впрочем, достаточно бесполезный, поскольку французы и индейцы прятались за деревьями.

Урал с интересом следил за разворачивающимся зрелищем, подмечая особенности тактики англичан и французов, следя за их действиями. К чести англичан, следует заменить, что держались они стойко. Кроме того, к ним на помощь подошла команда лесорубов, довольно сильно усилив отряд, и англичане стали выкатывать орудия и готовить их к стрельбе. В эфире было чисто, команд от Хаса не поступало, так что Андраник продолжал наблюдать.

* * *

Тогда же и там же.

Майор Сергей Наумов, позывной «Хазар».

Сергей наблюдал за разворачивающимся боем. Французы и их союзники обстреливали англичан, используя деревья в качестве укрытий, избегая линейного боя и выкашивая англичан, как свежую траву поутру. Однако, несмотря на весь натиск, англичане держались. К ним подошло подкрепление, по всей видимости, команда, которая рубила просеку, англичане стали выкатывать орудия.

Сергей заметил, что снайперская пара подгруппы Урала уже начала работать. То один, то другой офицер или сержант, наиболее ретиво пытавшийся личным примером воодушевить личный состав, падал, сраженный пулей калибра.338. Кто-то из французов, скорее всего, де Божё, выскочил вперёд, воодушевляя своих солдат и в это время англичане ударили из орудий.

Когда ветер развеял пороховой дым, Хазар увидел, как де Божё и ещё дюжину людей буквально смело зарядом картечи. Он закрутил головой, пытаясь найти глазами точку, на которой наблюдал Хас со своей подгруппой, одновременно вслушиваясь в эфир, но в эфире стояла тишина. Видимо, Самум выжидал, желая увидеть реакцию союзников на случившиеся. И она не заставила себя долго ждать.

Первыми побежали канадцы. Сергей с нарастающим холодком в груди наблюдал, как подались назад индейцы, не желая стоять под пушками. Паника грозила перерасти в тотальное бегство. Хазар уже подумывал вмешаться самому, не дожидаясь Команды от Хаса, когда среди отступавших замелькали две фигурки, останавливая бегущих и заставляя их снова занять позиции. Ценой невероятных усилий Дюма и де Линьери удалось восстановить порядок и заставить всех снова сражаться. Сражение вспыхнуло с новой силой, но некоторое время ни одна из сторон не имела перевеса. Крики «Да здравствует король!» по-английски и по-французски, боевые кличи индейцев слышались одинаково отчетливо.

Но затем непрерывный и убийственно точный огонь из укрытий переломил чашу весов в пользу французов. Канадские индейцы под началом вождя Атунаса заняли господствовавший над полем боя холм и превратили его в идеальную огневую точку. Главные силы французов и индейцев оставались невидимы для англичан.

«Молодец! – подумал Сергей про Атунаса. – Громче всех призывал не сражаться с англичанами и отступить, а сейчас сражается яростнее всех.»

* * *

Тогда же и там же.

Капитан 3 ранга Леонид Зинченков, позывной «Удав».

Леонид видел завязку боя, как к англичанам подошли подкрепления, как погиб де Божё. Затем было бегство французов, которое едва удалось остановить, а сейчас он наблюдал, как к этому были близки англичане. Ряды их заколебались и прянули назад. Леня увидел, как от основного отряда англичан отделился крупный военный отряд во главе с красиво одетым офицером на белом коне и устремился через брод Мононгахелы на помощь своим. Удав понял, что развязка близка. Стоявший рядом Наиль поинтересовался у него со своей башкирской непосредственностью:

⁃ Слушай, а почему Хас запретил снайперам валить офицеров?

⁃ Потому, что если бы Мастер с Казаком сейчас отстреляли бы всех всех офицеров и сержантов, то англичане бы побежали. И мы бы никого не убили. А сейчас под строгим и твёрдым командованием своих идиотов-офицеров они делают то, что надо Хасу. И нам не придётся бегать за ними по лесам и вылавливать их.

В это время полк англичан, подошедший на выручку, подпер ряды дрогнувших и англичане опять сомкнули ряды. В гарнитуре неожиданно прозвучал голос Хаса:

⁃ Салават, приготовиться. Подъем по моей команде. Кошмар – в готовности. Работаешь после Салавата. Мастер-Самуму. Приготовиться. Огонь по команде. Сначала всех офицеров на этом берегу, потом перенос огня в тыл. Приоритет – командиры. Как приняли?

⁃ Салават – да.

⁃ Кошмар – да.

⁃ Мастер – да.

⁃ Приготовились.

Салават достал пульт управления. Вдоль дороги, на которой сейчас стояли англичане, на радиоуправляемых линиях подрыва стояли все «монки», имевшиеся в группе.

⁃ Салават, работай!

Наиль щелкнул тумблером и вдавил кнопку. Раздался громкий взрыв. Перещелкивая тумблер и вдавливая кнопку, Наиль последовательно привёл в действие все мины.

⁃ Кошмар, работай!

⁃ Кошмар – да!

Раздалась короткая лающая очередь АГС. Три разрыва поднялись в стороне от строя, но часть осколков зацепила англичан, стоявших с краю. Раздалась вторая короткая очередь и разрывы легли более или менее среди лимонников.

АГС перешёл на стрельбу длинными очередями. Все-таки Кошмар был мастером своего дела.

⁃ Мастер, работай!

⁃ Принял.

Снайперов не было слышно, но и они не менее успешно собирали свою кровавую жатву.

* * *

Тогда же и там же.

Капитан 3 ранга Хасим Хасханов, позывной «Самум».

Дождавшись, когда англичане бросят в бой практически все свои резервы – у обоза оставалось всего около 300 человек – Хас наконец-то отдал команду на нанесение огневого поражения противнику средствами группы. И сразу же заухали мины. Практически одновременный подрыв нескольких «полтинников» с расстояния в 30–35 метров в плотные ряды англичан дал наибольший эллипс рассеивания осколков. Англичане валились рядами.

Сразу же заработал станкач Кошмара, и это действительно стало настоящим кошмаром для англичан. Люди гибли, не понимая, что происходит. Начали работать снайпера. Лощёный полковник, поведший людей на штурм холма, чтобы выбить оттуда Атунаса с его индейцами, внезапно покачнулся в седле и упал под копыта своего коня. Офицера, который вслед за полковником выскочил на своём коне вперёд, чтобы заменить убитого командира, постигла та же участь.

Тем временем, с лимонниками на этом берегу Мононгахелы было все кончено. АГС и снайпера перенесли свой огонь в тыл, в расположение обоза. Хас видел, как офицер в расшитом золотом мундире упал с коня. До этого, этот же самый офицер метался по всей поляне, безжалостно пиная своих солдат и выгоняя их из-под деревьев, где они пытались укрыться от губительного огня.[94]

К пяти часам пополудни все было кончено. Солдаты Брэддока бросали все – ружья, пояса, рюкзаки, даже снимали мундиры, чтобы облегчить свой бег. Индейцы гнались за ними до воды, и многие англичане пали под ножом и томагавком. Однако тех, кому удалось переплыть реку, победители не преследовали – добычи в избытке хватало и на этом берегу.

Только около сотни англичан, пробежав с полмили, дали себя уговорить остановиться. Но оставшиеся в живых два офицера через час остались одни. Солдаты бросили их на произвол судьбы, рассеявшись по лесу.

Ну что ж… «Тогда считать мы стали раны, товарищей считать».

* * *

8 июля 1755 года. Форт Дюкень.

Капитан 3 ранга Хасим Хасханов, позывной «Самум».

Победа была полной. Англичане потеряли только убитыми более двух тысяч человек. Еще порядка полутора тысяч были ранены и сдались в плен. Потери же французов и их союзников в этом бою были небольшими. Офицеров они потеряли троих убитыми, а еще четверо были ранены. Рядовые и канадские ополченцы потеряли девятерых. Общее же соотношение потерь оказалось следующим: французы – шестнадцать; человек, а их индейские союзники – около сорока.[95]

Обходя поле боя и разглядывая тела поверженных врагов, парни Самума наткнулись возле трупов генерала Брэддока и офицеров его штаба на убитого дородного мужчину средних лет, лицо которого показалось им знакомым. Пленные английские офицеры сказали, что это труп Бенджамина Франклина, генерального почтмейстера Пенсильвании, который в армии Брэддока фактически исполнял обязанности квартирмейстера.

«Ну вот, на стодолларовой купюре, если, конечно, она когда-нибудь будет напечатана, теперь будет изображен другой», – подумал про себя Хас. – «Таким образом, этот завоевательный поход оказался последним сразу для двух несостоявшихся президентов США».[96] Впрочем, Самум отнесся ко всему произошедшему достаточно равнодушно. Видимо, начал привыкать к новой жизни в прошлом.

Его больше интересовали насущные проблемы. Для транспортировки раненых необходимо было срочно найти где-то большое количество телег, которых у французов в данный момент не было. Потому де Линьери отправил гонца в форт с вестью о победе. А заодно он попросил прислать необходимое количество подвод и солдат для конвоирования пленных. Пока же доктора во главе с Дартом и при участии Робинсона и Оделла оказывали раненым необходимую медицинскую помощь на месте.

Хас переговорил с де Лангладом, который оказался весьма интересным собеседником и рассказал много нового и познавательного об индейской тактике ведения боевых действий, а заодно и о европейской линейной тактике, господствовавшей тогда на поле боя. Впрочем, и Жан, в свою очередь, с большим интересом слушал рассказы Хаса, в том числе и о приемах ведения боевых действий в лесистой местности.

Молодые люди были весьма довольны беседой, и стали если не друзьями, то добрыми приятелями. По совету Самума, Дюма выставил боевое охранения по периметру полевого лагеря. Охрану периметра взяли на себя смешанные караулы французов и индейцев. Теперь враг не мог внезапно напасть на лагерь, и свободные от вахты и работ люди могли спокойно отдыхать.

Впрочем, Хас думал о совсем другом, а именно, что им делать дальше. Он напряженно размышлял, пытаясь решить – остаться ли им здесь, или двинуться дальше, ища себе хоть какое-то временное пристанище.

* * *

27 июня 1755 года. Аппалачи.

Генерал-майор Эдвард Брэддок, главнокомандующий войсками в колониях, командующий экспедиционным отрядом.

– Квинси, что слышно от Танахарисона? Он должен был уже давно объявиться.

– Не знаю, генерал, с тех пор я ничего от него не слышал.

– Если до завтра от него не придут гонцы, вам придется еще раз отправиться к нему и пригрозить, что, если он не выполнит обещанного, то мы его примерно накажем.

Брэддок нахмурился, вспомнив, как попытка «примерно наказать» другое племя – сасквеханноков – закончилась более чем двумястами погибшими под какой-то никому не нужной индейской деревней. И, что еще обиднее, трупов индейцев на поле не было, были следы кремации, но, по словам скаутов, сожжено было не более двух-трех десятков тел, возможно, даже меньше.

Через три часа Квинси вернулся.

– Генерал, пришли гонцы.

– И что ты узнал от них?

– Они рассказали, что Танахарисон выследил пришлых индейцев.

– Где они?

– Генерал, он решил их лично уничтожить. Результат – многие минго убиты, включая всех вождей, кроме одного – Сойечтовы, которого мы именуем Логаном. Теперь он – верховный вождь минго.

«Какой идиот этот Танахарисон! – подумал Брэддок. – Я же приказал ему – выследить их, но не ввязываться с ними в бой.»

Вслух же сказал:

– Надеюсь, этот Логан хотя бы передал нам, где находятся наши враги.

– Нет, генерал, не передал.

– И где его люди?

– С нашими скаутами-минго.

– Немедленно приведите их сюда.

Но, увы, Квинси так и не вернулся. Где-то через час Брэддок послал своего адъютанта, капитана Орма, узнать, что случилось, и тот вернулся через пятнадцать минут:

– Генерал, Квинси и Хэйза нашли примерно там, где ранее находились минго, в кустах, в разных местах. Им… Им перерезали горло.

– А где минго? Где они, я вас спрашиваю?? – Брэддок перешел на крик.

– Не знаю. Их тел мы не нашли.

– Понятно… Значит, скорее всего, наших скаутов убили эти адские минго! Они предали Его Величество короля Георга III. Когда мы вернемся, надо будет с ними разобраться, но сейчас нет времени. Вот только у нас не осталось скаутов, знающих эти горы и эти леса. Совсем не осталось.

– Может, послать в Монокаси за новыми?

– Нет времени, лейтенант.

– Один из людей Скрэнтона ещё жив. Миллард.

– У него же вроде была сломана нога?

– Не сломана, как оказалось, лишь растянуты связки.

– Тогда узнайте, как Миллард себя чувствует и сможет ли он провести нас до Дюкени.

– Я узнал. Ходить он может лишь с трудом, но ездить верхом – да.

– Вот и хорошо. Пусть выполнит свой долг и доставит нас в Дюкень.

* * *

11 июля 1755 года. Кладбище у форта Дюкень.

Лейтенант колониальной морской пехоты Шарль-Мишель Муэ де Ланглад, командующий отрядом Совета трёх костров.[97]

– Cines ad cinerem, pulvis in pulverem[98], – произносил кюре над всё ещё разрытой могилой, в которой лежали бренные останки лучшего моего друга из гарнизона форта Дюкень, капитана Даниэля-Гиацинта-Мари Лиенара де Божё. Одет он был в парадный мундир, индейская раскраска и кровь смыты с его изуродованного лица, столь непохожего на его жизнерадостную физиономию при жизни. А жил он, как античный герой, и умер, как Ахилл, поражённый в пятку стрелой Париса.

Кюре закончил свою молитву, после чего гроб закрыли крышкой, заколотили гвоздями, и четверо из нас – генерал Контркёр, капитан Дюма, русский майор и я – медленно опустили его в могилу. Затем все присутствующие – сначала те, кто дрался вместе с ним, а после них и остальные – бросили по кому земли в могилу, и гробовщики начали её засыпать. А я стоял и молил Бога за всех наших погибших – и Гиацинта, и шестерых моих индейцев, и шестерых же солдат-французов, и полутора десятков людей вождя Атунаса…

Трупы моих погибших, и людей Атунаса, сожгли в вечер после боя по обычаю практически всех индейских племён. При этом присутствовали и капитан Дюма, и русские, а ближе к концу церемонии пришёл генерал Контркёр и снял головной убор перед погибшими индейцами – жест, который не остался незамеченным.

А вот с англичанами поступили по-разному. Генерала Брэддока и их погибших офицеров похоронили с воинскими почестями на небольшом участке за кладбищенской оградой – всё-таки они не католики, и кюре воспротивился тому, чтобы их хоронили вместе со всеми. А для нижних чинов военнопленные англичане вырыли несколько длинных братских могил и побросали туда сотни трупов. Затем наш кюре прочитал короткую молитву, и пленных отвели в бараки, построенные для индейцев-рабочих, но пока пустовавшие. Именно там им и предстоит жить в ближайшие дни, пока не решится их судьба. А днём, чтобы им не было скучно, они будут работать – строить новые бастионы, дома, склады… Единственное исключение – офицеры, которых разместили под охраной в самом замке.

Но по убитым англичанам я не горевал – для меня намного большей потерей был мой друг Гиацинт. Когда я прибыл со своими индейцами, большинство в гарнизоне смотрели на меня с высокомерием – сам, видите ли, индеец, и привёл таких же. Впрочем, узнав о моей фамилии, они сразу замолкали – всё-таки я принадлежу к французской аристократии, мой дед – знаменитый Пьер Муэ, сьёр де Мори, а мой отец – Огюстин Муэ, сьёр де Ланглад. Но мать моя – Домитильда, сестра вождя оттава, и поэтому кожа у меня коричневатая, волосы чёрные, как смоль, а черты лица больше индейские, чем европейские. И я не раз и не два слышал у себя за спиной слово "метис", хотя, когда я поворачивался, все сразу же делали вид, что это были не они – у меня репутация бретёра, скорее незаслуженная, конечно, но мало кто хочет проверить это на практике.

А вот Гиацинт сразу подошёл ко мне и представился, добавив, что очень хочет узнать у меня о том, как воюют мои люди, добавив, что наслышан о моей победе над вождём Мемеския и племенем майями. За стаканчиком вина "от моей родни из Божоле"[99] мы долго обсуждали тактику и стратегию индейцев, и он меня поразил, сказав, что "у индейцев можно научиться большему, чем у иных наших военачальников". В тот же день, я предложил своим воинам сделать его почётным членом племени оттава, и мы собирались провести церемонию после того, как мы отразим английское нападение на Дюкень.

Три дня назад, когда гонец доложил, что Брэддок уже близко, причём на несколько дней раньше, чем мы ожидали, и губернатор де Миннвилль и генерал де Контркёр испугались идти в атаку, мы присоединились к русским и вышли в поле. Я сразу предложил встретить их в расщелине между холмами, через которую врагам придётся пройти по дороге на Дюкень, и Гиацинт, а также Ас – так звали русского майора[100] – меня поддержали.

Но зрелище наступающих под барабанный бой англичан в красных мундирах и колониальных войск, одетых каждый по своему, многих напугало, ведь англичан было так много, а нас так мало. И после первых же стычек сначала побежала французская морская пехота, а за ними и мои индейцы! Я пытался их остановить, но ещё спасибо, что меня не сбили с ног. Казалось, битва была проиграна, не успев начаться. Только люди вождя Атунаса стояли насмерть, но что они могли сделать против стольких врагов?

И тут де Божё выскочил прямо перед англичанами с пистолетом в руке и закричал:

– За мной! Братья, французы и индейцы, умрём, но не сдадимся!

Я прокричал нечто подобное своим людям и тоже побежал вперёд, к врагу. И, к моей радости, смешанной с изумлением, мои подчинённые побежали за мной! Конечно, мы не встретили их в штыки и не пошли линия на линию, а рассредоточились в лесу на индейский манер. Вот молодой оттава Нанабуш, названный в честь великого героя племени моей матери, выскочил из-за деревьев и топором размозжил голову английскому офицеру. Другие стреляли из-за деревьев из своих допотопных ружей – других не было – всё время меняя позицию. Англичане то и дело отвечали залпами, вот только, как правило, там, куда они стреляли после того, как наконец догорал фитиль их мушкетов, давно уже никого не было.

Некоторые англичане – судя по форме, из колонистов – пытались отвечать тем же – стрелять из-за деревьев, но кто-то в расшитой золотом красной форме бежал туда и гнал их вперёд. Ретивого офицера достаточно быстро застрелили, но смерть его привела к тому, что англичане сначала смешались, не зная, что и делать, а затем побежали – прямо в руки людей капитана Дюма, либо к русским, каким-то поистине магическим способом убивавших "омаров", как наши прозвали англичан за цвет их мундиров.

Вскоре всё было кончено. Вся теснина была усеяна красными трупами, а ещё больше сдалось в плен. Тем временем, из крепости начали выползать регулярные войска, чтоб им было пусто. Мы перепоручили им охрану пленных и пошли дальше по просеке, где наткнулись на вражеский обоз. Тот сдался после двух-трёх выстрелов.

Да, победа была разгромной, и наших погибло мало. Но смерть Гиацинта перечеркнула для меня всё хорошее. Ну что ж, мой друг, пусть тебе будет хорошо в раю – ведь сказано, что нет большей любви, чем отдать свою жизнь за други своя. Так что я был уверен, что де Божё в раю. А если правда то, что говорят соплеменники моей матушки, он сейчас в доме Гитчи-Маниту, Великого духа. Ведь, увидев, что Гиацинт погиб, мои люди сразу же посмертно произвели его в вожди оттава, сказав, что "теперь он один из нас".

После похорон, ко мне подошёл русский майор Ас[101] и сказал по-английски:

– Мсье де Ланглад, я бы хотел, чтобы вы были моим другом. Моим и моих ребят. Приходите к нам, мы помянем Гиацинта так, как это делают русские.

* * *

16 июля 1755 года. К востоку от форта Дюкень, на "дороге Брэддока".

Капитан Роберт Орм, в недавнем прошлом – адъютант генерал-майора Эдварда Брэддока.

За спиной, французы обустраивали свой форт, названный ими Милль-Па, Тысяча шагов. Он расположился в месте, где просека проходила по узкому склону между двумя горами вдоль реки Джуниаты, в трёх милях от места, где река образует петлю, после чего начинает течь на северо-восток. Место было выбрано, по мнению самого Орма, идеально – обойти форт будет сложно, а на колёсном ходе – достаточно далеко на юге или севере от укрепления.

Орм пожалел, что с таким трудом проложенная дорога сгодилась не старой доброй Англии, а её заклятому врагу, именующему себя Францией. Хотя каждый англичанин знает, что законный король Франции – Его величество Георг III, король Великобритании, а их Луи – не более, чем наследственный узурпатор.

Впереди было несколько дней пути по диким местам, ещё недавно заселённым дикарями-сасквеханноками, а теперь готовые к принятию белых поселенцев. А у Монокаси дорога резко поворачивала на юг, и через три-четыре дня Орм уже будет у своих с письмом, переданным ему французским губернатором де Миннвиллем. Про содержание письма он ничего не знал, но догадывался, что французы потребуют мирного соглашения с демаркацией границы где по восточным отрогам Аппалач, где, наверное, даже по Джуниате, и только после этого согласятся отпустить военнопленных. Они и не торопятся – именно пленные строят новые укрепления, в том числе и этот проклятый пограничный форт.

Перед мысленным взором Орма прошла недавняя экспедиция, которую иначе как позором не назовёшь. Свыше четырёх тысяч человек – военные и лесорубы, колониальная милиция и грозная регулярная пехота из метрополии, а ещё артиллерия и сапёры. На бумаге с ними никто не мог сравняться. И, когда они переходили вброд через Мононгахелу – артиллерию пока оставили на том берегу, пока артиллеристы построят для неё плоты… И вперёд, только вперёд, к гнезду французов – незаконно построенному форту Дюкень!

Но до форта они так и не дошли. Тропа вела сквозь узкую расщелину, и несколько сот французов выставили там то, что Орм воспринимал лишь как свидетельство нищеты – практически все, кто там стоял, были индейцами. При приближении англичан многие из них побежали, и Орм подумал, что победа уже у них в руках. Насмерть стояли лишь индейцы неизвестного Орму племени, но что такое две-три сотни индейцев против такой силы, как наша!

Но тут какой-то индеец с размалёванным лицом выбежал и крикнул "Вперёд". Его быстро убили, но утекавшие было индейцы развернулись и начали-таки драться, причём не так, как положено – линия против линии, а по-индейски подло и трусливо – из-за деревьев, из-за камней, перебегая с места на место… А когда так же повели себя колониалы, то светлой памяти генерал Брэддок лично заставлял этих трусов выходить из мест, где они хоронились от индейцев, и возвращаться в строй. Увы, его скоро убили, и грозные английские солдаты превратились в толпу, то стрелявшую на любой шум и убивавшую своих же, то просто мешавшую другим. Многих французы поубивали, а другие позорно сдавались в плен. И когда Орм попытался повести хоть кого-нибудь в атаку, он почувствовал удар сзади по голове и очнулся уже в плену.

Как и других офицеров, его препроводили в их форт, где разместили во вполне сносной комнате с тремя другими офицерами. При допросе он указал, что являлся адъютантом генерал-майора Брэддока, после чего их губернатор Миннвилль неожиданно предложил капитану послужить парламентёром и отвезти в Балтимор, где находился штаб операции, их предложения о мире. Ему придали рядового Делоне, доставили в строящийся форт Милль-Па, где снабдили лошадьми, едой и питьём, но не оружием, и отпустили восвояси.

Не успели они отъехать от форта Милль-Па, как где-то вдали показались с десяток конных минго; Орм опасался, что они нападут, но Господь отвёл эту опасность. Теперь лишь бы вернуться в Монокаси, подумал Орм, и нанять троих или четверых наёмников для дальнейшей дороги. И если в штабе его спросят о его мнении, он им скажет, что нужно обязательно готовить вторую экспедицию, чтобы взять своё и заодно отомстить за генерала. Но что, наверное, лучше обучить их индейской тактике.

Интерлюдия #1

Подмосковье, 2014 г.

Kапитан-лейтенант Хасим Хасханов, позывной «Самум».

Хас сидел у себя в канцелярии, в кресле. Рядом с ним, сбоку от стола пристроился Леня, лениво разглядывая стопку разложенных на столе учетных карточек кандидатов. На тумбочке в углу весело закипал в очередной раз электрочайник, пахло ароматным кофе.

– Ну что, зови следующего, – сказал Хас, обращаясь к Лёне.

– Следующий, – громко гаркнул Лёня, которому лень было оторвать свою жопу от стула.

В дверь постучали, она отворилась и зашёл долговязый парнишка, почти под два метра ростом с погонами старшего лейтенанта и эмблемами космических войск.

– Разрешите? – робко поинтересовался он.

– А чего разрешать? Ты ж уже вошёл, – ответил Хас. – Присаживайся.

Судя по шеврону, парнишка был из их соседей, с другого берега озера. Хас ещё раз глазами пробежался по учетной карточке и поднял взгляд на парнишку.

– Ну и что к нам привело?

– В смысле? – оторопел старлей.

– В прямом. Зачем к нам?

– Нуууу… я всегда хотел в спецназ… с детства мечтал.

– Ну так и поступал бы в Новосиб. Или в Рязань. Ты ж Можайку[102] закончил?

Дождавшись утвердительного кивка парнишки, Хас продолжил:

– Ну вот. А к нам зачем?

– Я в спецназ всегда хотел, – непонимающе ответил старлей.

– Ну так иди в спецназ. У нас бригад в стране хватает. А к нам зачем?

– Я именно сюда хотел. Самые лучшие здесь, – начал нервничать и накаляться "космонавт".

– Так то лучшие. А ты лучший?

– Я ФП сдал на «отлично». Можете в карточке посмотреть.

– Я вижу. Но ФП – это ещё не все. А что ты у нас будешь делать?

– В смысле? – не понял парнишка. – То же, что и все.

– В прямом, – вмешался в разговор Леня, понявший куда клонит Хас. – Сколько поражающих элементов в МОН-50? Какие они?

– …

– Радиус сплошного поражения ОЗМ-72?

– …

– Ладно, – Леня придвинул парнишке чистый лист бумаги и ручку. – Нарисуй схему проведения засады и расскажи, какие подгруппы при этом выделяются.

– …

– ОК. Нарисуй хотя бы ВОП[103].

Парнишка злился, краснел, но лист бумаги оставался девственно чистым.

– Ты позвоночный?[104] – напрямую спросил Хас.

Парнишка покраснел, но смолчал.

– Ты понимаешь, что уровень знаний у тебя никакой? В группе все уже с опытом. А тебя придётся подтягивать. Ты группу тормозить будешь. Мёртвый якорь ты. Знаешь, что такое мёртвый якорь?[105]

Старлей покраснел ещё больше и отрицательно помотал головой. Хасу на минуту показалось, что он заплачет.

– Кем ты сейчас у себя трудишься? – спросил он.

– Начальник отделения боевых алгоритмов.

– Чтоооо? – протянул Хас. – Начальник отделения чего?

– Боевых алгоритмов.

– Вы там что… в денди играете? Дружище, ты сюда зачем пришёл? Здесь из тебя Дарта Вейдера не сделают. Световых мечей у нас нет. Джедаем ты тоже не станешь, товарищ Йода уже давно на пенсии, пробуждать твою Силу у нас некому. Зачем к нам?

– Я хочу сюда. Здесь лучшие, – упрямо протянул мальчишка.

– Братан, у нас карьеры не сделать, – опять включился Леня. – Хас уже десять лет кэпом бегает. Денег ненамного больше платят, чем у вас. А шансов дожить до счастливой старости гораздо меньше.

– Я хочу к вам, – упрямо повторил "космонавт".

Было видно, что аргументировать своё появление в группе ему нечем. И было видно, что от своего он не отступит. А закрывать дыры в группе надо. Хаса «через не могу» заставили отдать трёх офицеров на повышение в другие группы и сейчас надо было доукомплектовываться. Хас посмотрел на Лёню, и тот чуть заметно кивнул.

– Хорошо, – подвёл итог Хас. – Обещать ничего не буду. Ничего не найду лучше – ты принят. Позвоню о решении – упредил он вопрос парнишки.

– Ну, что думаешь? – спросил он Лёню, когда за старлеем закрылась дверь.

– А что думать? – пожал плечами Леня. – ФП он реально хорошо сдал, я сам принимал адскую неделю[106]. А то, что знаний нет – съездит в Загу[107], подучится. Мы все равно сейчас в полный отпуск идём практически, его как раз и отправим на это время.

– Добро, – Хас отложил его карточку. – Тогда этого Дарта держим про запас, если реально никого не будет лучше, берём.

«Тем более, что он позвоночный», – подумал Хас про себя. А это значит, что давление сверху будет неслабое. Лучше уж взять нормального позвоночного, чем ненормального позвоночного…

Интерлюдия #2

Одна из арабских республик, 20… г.

Капитан 3 ранга Хасим Хасханов, позывной «Самум».

Хас сидел на раскладном стульчике, который всегда возил с собой, и пил кофе. Группа уже второй день пыталась наблюдать противника с этого опорника, но все было глухо. Видать, союзнички слили, как обычно.

«Ещё один день и можно сворачиваться, если ничего не нароем», подумал Хас.

Начинало вечереть, скоро ужин, а потом вахта. Все, как обычно. Они занимали крайний левый опорник в передней линии. Всего было три линии опорников, прикрывавших международную трассу, ведущую из одной Республики в другую. По фронту опорники располагались на расстоянии 600–700 м друг от друга, расстояние между линиями было от полутора до двух километров. Обычный гарнизон составлял около взвода, то есть от двадцати пяти до тридцати пяти человек. Средств усиления никаких не было, по крайней мере на этом опорнике.

…Ночь спустилась незаметно, и в пустыне от «очень жарко» днём стало очень холодно ночью. Обычное дело… Хас накинул софт-шелл и посмотрел на сидящего рядом Мастера.

– Ну что там?

– Тихо, – Мастер только сменился с вахты, передав ее Казаку.

– Ладно. Наблюдаем.

Идиллию прервал голос Казака в рации:

– Азимут 237, наблюдаю вспышки на соседнем опорнике.

Хас отставил кружку и быстрым шагом направился к прибору наблюдения, возле которого стоял Казак.

Артём подвинулся, чтобы дать место Хасу. Тот приник к окулярам прибора и постарался сосредоточиться на представшей картинке. Перед его глазами предстал опорник, на котором периодически мелькали вспышки – язычки пламени, вырывавшиеся из ДТК автомата при стрельбе. Затем Самум разглядел группу людей, порядка двадцати, окруживших опорник и сжимавших кольцо вокруг него. Часть из них уже зашла на опорник; именно их вспышки увидел Казак.

«Контролят», – понял Хас. Повёл прибором влево-вправо и увидел с десяток пикапов, часть из которых стояла перед опорником, а ещё пятерка уже неслась ко второй линии опорников.

«Твою ж м…ь», – мелькнула мысль, а дальше все понеслось уже на автомате. Мозг Хаса как будто со стороны фиксировал отдаваемые им команды.

– Группа, к бою! Противник на два! Дистанция шестьсот. Множественные цели. Расчёт ПТУРа – термобар к бою! Хус на связь! Хус на связь!

Команду «к бою» группа выполнила очень быстро, благо пять или шесть человек, привлечённые репликой Казака уже находились рядом с Хасом и наблюдали соседний опорник в ночники и тепляки. Расчёт бросился к «Корнету», ПТРК уже стоял с прогретым и откалиброванным тепляком, контейнер ракеты был вставлен в паз, но не зафиксирован. Первый номер расчета быстро довёл рукояткой фиксации тубус и приник к окуляру, крутя маховики наводки. Второй подтащил поближе ещё два контейнера ракет и замер рядом.

– Самум-Турку! Самум-Турку!

– На приёме!

– Готов работать! – Хуссейн, командир БТРа, усилившего Хаса на опорнике, вышел на связь. Хуссейн был этнический турок-месхетинец, но настолько обрусевший, что любил Россию больше, чем иные русские. БТР был придан Хасу от роты охраны их сводного отряда, с Хусом они дружили, и Самум ему доверял.

– Турок, наблюдай пикапы, которые едут ко второй линии! Как подсвечу их – начинай работать. Хус, надо накрыть их. Иначе они развернутся и нам будет тошно. Хазар-Самуму!

– Хазар – да! – отозвался командир расчета ПТРК.

– Цель – пикапы перед опорником. Дальность примерно кило-кило двести.

– Хазар принял.

– Все, работаем по команде.

«Ну вот и кончилась скукота», – отстранённо подумал Хас…

Интерлюдия #3

Одна из арабских республик, 20… г.

Капитан 3 ранга Хасим Хасханов, позывной «Самум».

– Все работаем по команде!

«Ну вот и кончилась скукота», отстранённо подумал Хас…

Он смотрел, как боевики добивали союзников на соседнем опорнике.

«Прос…али, балбесы… наблюдателей ночью не выставили и проспали все».

Помочь он им ничем не мог.

– Урал – Самуму.

– Урал на приёме.

– Наведись на опорник. По моей команде дай туда очередь.

– Да, принял!

Хас знал, что Урал сейчас выставляет исходные значения на прицеле АГС, наводя его на уже захваченный опорный пункт. Все дальности были промерены ещё в первый день, оставалось только выставить прицел.

Дождавшись, когда ещё пара машин рванула вслед предыдущим, он скомандовал: «Огонь!»

"ТАТА-ТА-ТА-ТА", – запела пушка 2А72. БТР был модели 82А и имел на вооружении пушку вместо крупнокалиберного пулемета, что оказалось серьезным подспорьем.

С шипением унеслась ракета, пущенная с ПТРК, и Хас увидел периферическим зрением вспышку, это загорелся ближний пикап. Стрельба из ПТУРа на малой дистанции имеет свои особенности. Средняя скорость ракеты примерно триста метров в секунду. Километр ракета пролетает за три секунды с небольшим, при этом первые две секунды у оператора возникает так называемое «залунение», когда он не видит цели. Тут нужен огромный опыт и большая практика, чтобы удержать прицельный маркер на цели. Хазар не подвёл.

Затявкал АГС. Сначала коротко, а через некоторое время протяжно. Урал быстро внёс корректуру в прицел и накрыл опорник.

В прибор Хас наблюдал, как боевики, не ожидавшие нападения и упрямо рвавшиеся к федеральной трассе, были вынуждены остановиться и развернуться на нового противника. БТР очередями накрыл несколько пикапов. Он не добился прицельного попадания, но когда рядом с машиной приходит очередь тридцатимиллиметровых ОФЗ[108], для людей этого вполне достаточно, да и для двигателя тоже. Самум наблюдал, как 4 уцелевших пикапа развернулись на их опорник и понеслись к нему, на ходу разворачиваясь.

– Турок, назад! Турок-назад! – заорал Хас в рацию.

В кузове пикапов обычно стояли «Дашки» или того хуже, «Шилки»[109], и то, и другое было одинаково опасно для их БТР, чью броню можно было развалить даже из Корда.

Хус уже сам понял опасность происходящего, его БТР начал играть в «салочки» с противником, то выкатываясь и давая очередь, то закатываясь опять под укрытие опорника. Хас перевёл прибор влево. Хазар успел зажечь ещё один пикап, но третий вышел из-под огня и отчаянно маневрировал, стараясь не подставиться под ракету. Хазар благоразумно выжидал, не тратя дефицитные боеприпасы.

– Противник на двенадцать! Наблюдаю пять пикапов! Дистанция 5–5,5! Сближаются!

Это один из наблюдателей, Закат, вышел на связь.

Пикапы сумели подобраться незаметно к позициям, проехав по вади[110] и выскочив практически перед носом у группы.

«Песец», подумал Хас, «сейчас сблизятся на пару километров, начнут давить крупняком и спешат людей. Пока группа будет прижата огнём к земле, духи подойдут в упор и начнётся просто пи…рез».

Хас спохватился, что в горячке боя забыл доложить на КП.

– Север-Самуму!

– На приёме!

– Выйди на Мотоциклиста, доложи что веду бой с превосходящими силами противника. До 20 пикапов и… – Хас мысленно прикинул, сколько может быть народу там. В каждый автомобиль обезьяны умудрялись набивать по 8-10 человек – …и до 100 человек живой силы.

– Принял!

Хас опять прильнул глазами к прибору. Пикапы, которые развернулись на опорный пункт, уже вовсю азартно перестреливались с БТРом, что не мешало им сближаться, и было видно, что бронетранспортёр эту дуэль потихоньку проигрывает.

Разрывы от снарядов начали уже рваться возле опорника, а иногда и внутри его.

Хас понял, что неслабо вкис…

Интерлюдия #4

Одна из арабских республик, 20… г.

Полковник Владимир Мотовилин, позывной «Мотоциклист».

– Дебилы хреновы!!! – Мотовилин в гневе сломал в руке пластиковую ручку и, бросив ее остатки на стол, выскочил из машины управления БПЛА, куда его позвал Женя Петров, командир расчета.

Женя Петров пожал плечами и отхлебнул кофе из пластикового стакана. Когда пришло радио от Хасханова о том, что группа приняла бой, он сразу же отправил матроса Митю за Мотовилиным. Тот моментально прилетел в машину и сразу же связался с Хасхановым. К этому моменту группа уже вела полноценный бой, причём находилась в полуокружении. При помощи глаголов и неопределенных артиклей Мотовилин пытался узнать у Хасханова, где тот умудрился найти 20 пикапов и целую роту боевиков, за каким хреном он попал в такую ситуацию, и как он собирается из неё выбираться. Попутно он несколько расширил теорию Дарвина, объяснив Хасханову, что тот произошёл вовсе не от обезьяны, а от однополого неравного брака человека и животного класса парнокопытных семейства лошадиных вида Equus asinus asinus (или ослов по-простому) и при этом тут же отнёс Хасима к виду Rangifer tarandus (известному также как северный олень), чем поставил в тупик мировую науку и в частности ученых-зоологов.

Буквально через минуту Мотовилин опять заскочил во внутрь и, обращаясь к Жене, спросил:

– Есть новости от Самума?

В его голосе была нешуточная тревога.

Женя отрицательно покачал головой.

Мотоциклист схватил рацию.

– Самум – Мотоциклисту! Самум – Мотоциклисту!

– Самум – да – отозвалась радиостанция голосом Андрея Пилецкого.

– Как обстановка у вас?

– Ведём бой. Противник пытается прижать огнём и сблизиться.

– Чем вам помочь?

У Мотовилина не было даже резервной группы под рукой. Направление не считалось перспективным и держать на нем две группы смысла не было. Он вызвал по телефону ближайшую группу, но пока она погрузится, пока в ночи доедет… это время. А времени у Хасима как раз и не было.

– Нужна авиация. Дайте нам авиацию.

Мотовилин отложил гарнитуру и связался по телефону с группировкой. Но командующий тактическим направлением наотрез отказался давать вертушки, ссылаясь на запрет командующего группировкой, а так же на то, что пилоты имеют малый налёт ночью и рисковать машинами он не будет. В ходе трехстороннего телефонного моста между Мотовилиным, Хасхановым и командующим тактическим направлением выяснилось, что командующий вертушки выделять не хочет, типа они ночью не летают, на что Хасханов резонно возражал, что лично видел на аэродроме «двадцать восьмые»[111], а они как раз таки летают ночью, а Мотовилин, заведённый уже не на шутку, при помощи всё тех же глаголов и неопределенных артиклей начал объяснять командующему, что ему придётся выделить все-таки борта или Мотовилин лично его погонит в бой на деблокирование группы. Услышав вышеуказанные выражения, командующий несколько засмущался. А поняв, что Мотоциклист в запале может расширить теорию Дарвина ещё больше, борт выделить пообещал. Мотовилин, герой России и полный кавалер ордена Мужества[112], пользовался авторитетом не только у себе в системе.

Мотовилин происходил из старинного казачьего рода. Окончив Рязанское училище, он распределился в одну из бригад спецназа и отличился во вторую чеченскую компанию. В дальнейшем, в каждом военном конфликте, который Россия вела начиная с тысяча девятьсот девяносто девятого года, он находил место подвигу. Однако вспыльчивый и горячий нрав Мотоциклиста иногда выплескивался и на его ближайшее окружение. Потому даже его любимчики были не застрахованы от выволочки и внеплановых сеансов любви. Мотовилин жил войной и любил людей, которые жили тем же.

Он сел на стул, успокоившись и начал размышлять, чем ещё можно пособить группе Хасханова. С союзниками он связался сразу, те, как водится, обещали помощь, но Мотоциклист прекрасно знал, что ночью они не вояки. Они и днём-то не очень воюют.

В этот момент пришло сообщение от Хасханова:

– У меня триста![113]

Интерлюдия #5

Одна из арабских республик, 20… г.

Капитан 3 ранга Хасим Хасханов, позывной «Самум».

– Ромео – триста!

Голос в гарнитуре принадлежал Удаву. Хас чертыхнулся про себя. Что и следовало ожидать… Группа уже вела полноценный бой, боевики прижимали группу к земле и под прикрытием крупняков пытались подобраться вплотную к опорному пункту. Хас понимал, что это вопрос времени. Оглянувшись, он не увидел союзников на опорнике. «Сбежали, твари», – мелькнула мысль. Связавшись с Уралом, он попросил его проверить палатки, в которых те спали. Через пять минут Урал вышел на связь и доложил, что все хорошо, союзники спят сном младенца и воевать вовсе не собираются. Самум аж опешил от услышанного, но, придя в себя, дал команду Уралу господ не будить, а то вдруг и вправду настоящая война начнётся, а они не выспавшиеся. И тут в ухе раздался голос Хазара:

– Закат – триста!

«Вот и все. Вот и кончился в тюбике клей…», – начала крутится в голове песенка на манер «не плачь, Алиса» когда-то популярного Андрея Державина. Теперь группе даже не оторваться. Ракеты к ПТРК кончились, БТР стоял в укрытии, рисковать им смысла не было, запасы выстрелов к АГС подходили к концу. Ленты уже переснарядили по второму разу. В это время в воздухе появился БПЛА. Их беспилотник. И, подлетев к духовским пикапам, начал пикировать, подсвечивая их. Боевики прекратили огонь и начали маневрировать. Опытные, они знали, что, как правило, после этого по ним следовал БШУ[114]. Вся штука заключалась в том, что никакого БШУ не будет, и Хас об этом прекрасно знал. А вот боевики – нет. Самум мысленно вознёс слова благодарности Жене Петрову, который в такой ситуации нашёл способ помочь группе, и пообещал себе, что накроет ему самую большую поляну, какую только сможет собрать. Женя давал группе так необходимые ей драгоценные секунды и минуты перерыва.

На него вышел Север и сказал ему, чтобы он включил «абэвэгэдейку»[115], с минуты на минуту будет борт, Мотоциклист все-таки пробил авиацию. Правда, только один. Самум второй раз за ночь нешуточно изумился. Вертушки никогда не летали по одиночке, только парами. Он мог бы предположить, почему так получилось, но благоразумно не стал это озвучивать даже себе.

– Самум – Зеленому! Самум – Зелёному!

– Самум на связи!

– Через пару минут буду над вами, готов работать!

– Принял тебя. Цели подсвечу ЛЦУ в ИК-режиме.

– Принял. И обозначьте себя.

– Принял. Работаем.

– Группа, циркулярно! Всем включить ИК-маркеры. Подсвечиваем цели слева направо.

Несколько невидимых глазу лучей сошлось на крайнем левом пикапе. Послышалось характерное «шшшшшиииииххх», и на месте машины образовалась вспышка. «Молодец!», мельком подумал Хас. А лучи уже взяли в перекрестье вторую машину. Опять характерный звук и опять вспышка. «Да он реально снайпер! One shot – one kill», – восхитился Самум. И мысленно пообещал себе накрыть две самые большие поляны, какие он сможет собрать. Вторая полагалась летунам. После четвёртого вспыхнувшего пикапа до боевиков наконец-то дошло, что фортуна им изменила, и, погрузившись в оставшиеся машины, бармалеи бросились улепётывать. Вертолёт их какое-то время преследовал, но потом бросил это дело и, попрощавшись по рации, ушёл на свой аэродром.

Под утро прикатили Кошмар и Ветер, которые подгрузили раненых и повезли их на аэродром. Закат получил тяжелое ранение в голову, и его погрузили в искусственную кому. Его и Ромео отправляли на операцию в Москву.

Днём прибыла резервная группа, которая поменяла их на опорнике, и Хас с парнями поехать мыться, отдыхать и восстанавливать силы. На душе была какая-то пустота…

* * *

16 июля 1755 года. Форт Дюкень.

Мишель-Анж Дюкень Де Меннвилль, маркиз Дюкень, губернатор Новой Франции.

За круглым столом сидели четверо – сам маркиз Дюкень, генерал Контркёр, русский майор Хасханов, и некто Томас Робинсон, служивший переводчиком. Контркёр попросил майора найти другого переводчика, который не был бы англичанином, но майор улыбнулся и сказал, что Робинсон – англичанин лишь по происхождению, а на самом деле русский.

– Ещё раз хотел бы выразить свою благодарность за вашу помощь, – сказал де Меннвилль. – Если бы не вы, в форте моего имени хозяйничали бы англичане, а земли вдоль реки Огайо стали бы собственностью короля Георга.

– Поверьте мне, мсьё маркиз, – улыбнулся русский. – Ваши люди под командованием де Божё справились бы и без нас. Разве что немалая часть англичан смогла бы уйти.

– А сейчас они заняты на строительстве, – продолжил его мысль генерал.

– Важнее другое – после такого разгрома, они вряд ли решатся повторить подобную экспедицию в ближайшее время. Тем более, что новый форт Милль-Па сможет сдерживать любое наступление по "дороге Брэддока" до подхода подкреплений. А любая попытка обойти эти места – например, через север Виргинии – будет не менее затратной по времени, и произойдёт не ранее следующего года – в этом им попросту не хватит времени подготовить подобную операцию. Да и человеческие потери заставят их задуматься. Конечно, рано или поздно придётся отпустить пленных, но лучше дождаться конца войны, и, кроме того, заставить их лично поклясться больше не участвовать в боевых действиях против Франции. И против России.

– Но это – поведение, несвойственное благородному сословию, – возразил де Меннвилль.

– Вспомните, что майор Вашингтон поклялся своей честью никогда не воевать с Францией. И нарушил это обещание, как только у него возникла такая возможность. Вести себя по-рыцарски стоит только, если другая сторона также придерживается подобных стандартов.

Де Меннвилль задумался и понял, что русский майор, увы, прав. Но вслух он озвучил ещё один вопрос, который уже несколько дней не давал ему покоя:

– Майор, а что вы хотите для себя лично? Для себя и для ваших людей. Могу предложить вам и вашим людям дворянство, если вы согласитесь принять французское подданство.

Улыбка русского майора стала ещё шире.

– Спасибо, мсьё маркиз! Но все мои люди уже дворяне, согласно русской Табели о Рангах[116]. Кроме того, знаете ли, родину не выбирают.

– Тогда как я вас смогу наградить?

– Мы хотели бы отправиться в Квебек, вместе с нашими индейцами.

– Вашими индейцами?

– Они теперь такие же наши, как и мои люди. То же и про наших англичан. И нашего немца.

Когда Робинсон переводил эти слова, его лицо разгладилось – он понял, что его не бросят.

– Тогда я готов обеспечить вам питание – для вас на офицерском уровне, для индейцев – по нормам для солдат. И, кроме того, я могу предоставить вам жильё в Квебеке. Если хотите, можете остаться там жить.

– Спасибо, но рано или поздно нам бы хотелось вернуться на Родину, в Россию.

– Вместе с индейцами?

– Если они этого захотят.

– Тогда давайте сделаем так. Послезавтра мы уходим в Квебек. Если вы согласитесь нас сопровождать, я буду очень рад.

– Мы сами собирались вам это предложить. Тем более, что не исключено нападение англичан на ваш конвой – насколько нам известно, там действуют отряды массачусетской, нью-йоркской, и нью-гемпширской милиций. А особенно последние – достойный противник.

– Хорошо. Но, майор, не забудьте – я всё ещё ваш должник. А я не люблю оставаться в долгу. Так что давайте вернёмся к этому разговору в Квебеке.

Интерлюдия #6

Подмосковье, 2015 год.

Старший лейтенант Виталий Цветков, позывной «Корсар».

Виталий одернул парадную тужурку и постучал в дверь канцелярии. Услышав, как голос из-за двери произнёс «входите», он рывком распахнул дверь.

– Прошу добро.

– Добро на вход, – протянул человек, сидящий в кресле, внимательно глядя на Виталия.

Стол. За ним человек. Справа шкаф, на дверце висит парадная тужурка. Виталий оценивающе глянул на неё. Слева висели поплавок[117], «мастер спорта России», «За дальний поход», «Инструктор-парашютист», и знак об окончании водолазного класса. Справа – свежий орден Мужества, медали «За отвагу», Суворова, Жукова, «За боевые отличия», и ещё полдюжины ведомственных. Иконостас впечатлял.

Честно говоря, внешне человек впечатления не создавал. Среднего роста, с короткой чёрной бородой. Плотное телосложение, покатые плечи. Из-под камуфляжа виднелась военно-морская тельняшка. Чёрные глаза… взгляд… взгляд был тяжёлый. Когда он посмотрел на Виталика, тому стало неуютно.

– Старший лейтенант Цветков. Остров Русский. Представляюсь по случаю прибытия к новому месту службы.

Человек встал и протянул ему растопыренную пятерню. Виталик «дал краба»[118], отметив интересную особенность, человек второй рукой легко хлопнул по тыльной стороне его кисти. Так здороваются на Востоке, так жмут руки борцы перед началом схватки.

– Присаживайся.

Человек показал на стул перед собой.

– Где служил?

– РПМ.[119]

– Добро. Кто ротник?

– Саня Войтиков. Он вам салам кидал.

Человек чуть заметно улыбнулся.

– Саня у меня ещё группником начинал. Как он?

– Нормально. Роту держит.

– Замполит не гнобит его?

– Нет, они замяли эту тему.

– Добро. Сам с какой должности?

– Группник.

– Какая группа?

– Вторая.

– Воронец там ещё? Русик? Серега Гриф?

– Воронец там, но обленился, женился и не выступает. Русик перевёлся на УТК, ждёт мичмана. Гриф уволился, теперь в Приморском СОБРе.

– Аааа… ну добро. Кофе будешь?

– Какой военно-морской офицер откажется от кофе?

– Женат?

– Разведён.

– Уже?

– Уже трижды.

– Чтооо?

Про Самума говорили, что его тяжело чем-то удивить, но Виталию сейчас удалось.

– Ладно, расскажешь потом.

Закипел чайник, Самум насыпал кофе в кружки, залил водой.

– Сахар?

– Один.

Кусок сахара булькнул в кружке с ароматной коричневой жидкостью.

– Где был?

Виталик отхлебнул кофе и откинулся на спинку стула.

– Две БС[120], одна в Австралию, другая в Ливию. На боевых не был.

– Ничего. Тут съездишь.

Виталик неспешно отхлёбывал кофе, смотрел на Самума и пытался сопоставить то, что ему говорили про него в РП[121], с тем что он видел перед собой.

Когда Виталик только перевёлся с «коробки»[122] в РП, его распределили в роту специального назначения. Когда же он заикнулся про роту подводного минированиях, Зам командира странно улыбнулся и сказал, что туда не назначают. Туда отбирают. Так поставил предыдущий командир роты, так делает нынешний ротник и он эту традицию ломать не собирается.

Через полгода, когда его заметили и оценили, предложив перевестись в РПМ, он ещё не единожды сталкивался с «предыдущим командиром роты». Но традиции в роте были сильны, матросы – лучшие на флоте, офицеры своенравны и дерзки, а невыполнимых задач для роты не было. И это тоже было от «предыдущего командира роты».

Виталий допил кофе и вопросительно глянул на Самума.

– Где кости кинул? – спросил тот.

– Пока у кореша.

– Добро. Иди располагайся, завтра с утра в парадной форме. Пойдём представляться по замам.

Виталий встал, одернул тужурку.

– Прошу добро на сход.

– Добро на сход, – улыбнулся Самум.

* * *

24 июля 1755 года. У водопада на реке Ниагара.

Лейтенант Роберт Роджерс, командир отряда нью-йоркской милиции.

Я стоял у кромки леса. Слева от меня, река Ниагара падала сто десять футов[123] с каменного полога, образуя в лучах утреннего солнца еле заметную радугу и разбиваясь о камни у подножья обрыва. Далее находился безымянный островок и ещё один каскад – повыше, но намного уже, напоминающий фату невесты[124], а за ним, за заслонявшей его каменной махиной Козьего острова, слышен третий водопад, самый широкий и мощный – Подкова.

Мои разведчики сообщили мне, что партия губернатора Миннвилля шла по восточному берегу Ниагары по направлению к форту Денонвилль[125], который находится там, где река впадает в озеро Онтарио. Именно оттуда проходит самый удобный путь в Квебек – на корабле по озеру Онтарио и далее по реке святого Лаврентия до столицы Новой Франции. Конечно, не будь на реке водопадов, можно было бы спуститься по Ниагаре от форта Фронтенак у её истока на озере Эри; но водопады есть, и губернатор-маркиз не трейдер, который выволок бы свои лодки несколько выше этой преграды – для этого есть одно довольно удобное место – и миновал бы разгул водяной стихии по суше, а затем вернулся бы на реку где-нибудь в миле или двух ниже, там, где течение несколько успокаивается.

Было ясно сразу, что пойдут они именно по восточному берегу – иначе им пришлось бы пересекать Ниагару не один, а два раза, ведь и Дюкень, и Денонвилль находятся именно по эту сторону быстрой реки. И единственный возможный путь – именно здесь, между бурной рекой и дремучими лесами, в которых охотятся индейцы, не слишком благожелательно смотрящие на нарушителей.

Около месяца назад в форт Вильям Генри, далеко на востоке отсюда у южной оконечности озера Джордж, прискакал гонец от лейтенант-губернатора Нью-Йоркской колонии Джеймса Де Ланси, временно исполняющего обязанности губернатора колонии. Было у него и письмо на моё имя, в котором значилось:

"Лейтенант, экспедиция под началом генерала Брэддока отправилась к форту Дюкень. Если этот форт будет взят, то, скорее всего, его передадут Виргинской колонии. Вам приказываю отправиться к северо-востоку от форта, дабы в случае необходимости разъяснить виргинцам, что земли к северу от форта принадлежат Нью-Йоркской Колонии. Вы можете взять с собой до взвода солдат по вашему выбору. Вам в этом поможет рота нью-йоркской милиции под командованием капитана Горацио Гейтса, отправившаяся с Брэддоком. Да поможет вам Бог!"

Непростое задание, что уж там скажешь. Уж не знаю, какого размера отряд Брэддока, но что мы сможем сделать, даже с помощью капитана Гейтса, моего старого знакомого – тем более, что наши с ним отношения дружественными назвать никак нельзя… Да и воевать с армией Его Величества Георга III нельзя ни в коем случае. Разве что если виргинская милиция отправится одна, без сопровождения войск из метрополии… Да и в этом случае их будет в несколько раз больше, чем нас, даже с учётом людей Гейтса. Но приказ есть приказ, да и уважаю я Де Ланси.

Мой отряд уже был сформирован – из трапперов, трейдеров, и моих друзей-контрабандистов; должен признать, что в прошлом я немного занимался торговлей разнообразными товарами в обход таможен, и даже попал из-за этого под суд. Если бы не вмешательство Де Ланси, я бы, скорее всего, трудился на какой-нибудь плантации вдоль реки Гудзон или на Лонг-Айленде. Вместо этого, я оказался в форте Вильям Генри и даже получил лейтенантскую комиссию и право набирать людей, которым я и воспользовался. И вышли мы на следующий же день после прибытия гонца.

Идти до форта Дюкень было свыше трехсот миль, и немалая часть пути проходила по горам. Десятого июля мы натолкнулись на троих рядовых в нью-йоркской бело-зелёной форме; все они были ранены, и это было всё, что осталось от отряда Гейтса – другие либо погибли, либо попали в плен при разгроме хвалёного отряда Брэддока. По их словам, французов было намного меньше, и большинство их армии составляли индейцы, но галльские петухи[126] каким-то образом сумели не просто победить в этой схватке, но и практически полностью уничтожить либо пленить людей Его Величества короля Георга.

Подумав, я решил пока не уходить из этих мест. Я лично провёл рекогносцировку французских укреплений – кто знает, когда это может понадобиться. И, к своему удивлению, увидел, как французы хоронили кого-то из своих на кладбище у форта. И одного из присутствующих я узнал и не поверил своим глазам – это был тот самый губернатор Миннвилль, маркиз Дюкенский, которого я год назад лицезрел в Квебеке. А ещё там присутствовали странные белые люди в невиданной формой – не яркой, а практически сливавшейся с лесом.

"Ну что ж, подумал я тогда, ему рано или поздно придётся возвращаться в Квебек. Так что нет худа без добра – теперь у нас появилась возможность захватить его. живьём. А подобный подарок определённо обрадует Де Ланси и, вполне возможно, приведёт к моему повышению по службе.

Подумав, я оставил дозор у форта Фронтенак, решив, что они пойдут именно этим путём. И, как видим, не прогадал – менее чем через час они будут здесь. По словам разведчика, с ним небольшая свита – большая их часть по виду французы, но есть и другие – те самые в странной пятнистой форме, несколько гражданских лиц, и небольшая группа индейцев. "Ну что ж, самоуверенность до добра не доводит, мсье губернатор," – подумал я, а вслух, да и то вполголоса, произнёс лишь:

– К бою!

И мои люди рассыпались по лесу так, что их с дороги было практически не заметить, а нам было всё как на ладони.

* * *

24 июля 1755 года. Где-то на реке Ниагара.

Капитан 3 ранга Хасим Хасханов, позывной «Самум».

Хас ехал, мерно покачиваясь в седле и глазея по сторонам. Их кавалькада неспешно двигалась по восточному берегу Ниагары в сторону форта Денонвилль, где, по словам губернатора, их ожидает корабль. Была возможность пройти по Ниагаре на баркасах, протащив их волоком в районе водопадов, но губернатор отказался. Ему претило, как простому рыбаку, сидеть в утлой лодчонке без какого-либо комфорта. Поэтому выбрали конный путь.

Неспешность же кавалькады была вызвана тем, что большинство людей Хаса были знакомы с лошадью исключительно по фильмам с ковбоями и по девочкам с лошадками, просящих деньги на прокорм этих самых лошадок. Хас смотрел на своё воинство и на ум ему приходил один из указов Петра I: «Морякам верхом на лошадях в расположение конных частей являться запрет кладу, ибо они своей гнусной посадкой, как собака на заборе сидя, возбуждают смех в нижних чинах кавалерии, служащий к ущербу офицерской чести.»[127] Их отряд был небольшим. Взвод легкой кавалерии, взвод морской пехоты, губернатор с малой свитой и его группа. По нынешним временам, когда большие боссы предпочитали путешествовать с пышным кортежем и эскортом, это был очень маленький отряд.

В Дюкене же все дела были сделаны. Павших после битвы похоронили, раненых положили на лечение. Вопрос встал, что делать с пленными англичанами, коих набралось достаточно внушительное количество. Хас чуть было не предложил идею концентрационных лагерей, злорадно скалясь и думая, что бумеранг в жизни имеет место быть. Все-таки первые концентрационные лагеря изобрели американцы в период Гражданской войны, а англичане массово внедряли их уже во время войны англо-бурской, причём впервые сидели в них женщины, дети, и старики. Но затем Самум подумал, что печально будет войти в Историю, как человеку, изобрётшему первый в мире концлагерь, и решил эту идею не озвучивать.

Своих индейцев он оставил в Дюкене, причём ему стоило больших трудов уговорить их остаться. Воины рвались сопровождать его, особенно молодняк. Пришлось воспользоваться своим правом военного вождя, объяснить, что военное положение никто не отменял и он пользуется всей полнотой власти, а потом «наложить вето на табу». Но он пообещал послать за ними, как только ситуация на местах прояснится.

Внезапно Хаса как будто что-то толкнуло. Он тревожно вскинулся, привстал в стременах, и закрутил головой по сторонам. Все было тихо и спокойно. С одной стороны река, с другой лес. Тишина и лепота. Даже птицы в лесу не пели. Было слышно убаюкивающее журчание реки, дуновение ветерка и мерный цокот копыт. Стоп! Птицы не поют! Хас ещё раз привстал на стременах, негромко свистнув, привлекая к себе внимание, и увидев, что группа посмотрела на него, показал рукой знак «внимание». Никто ничего не понял, но все подобрались и переложили оружие под руку. Хас теперь ехал, всматриваясь в лес до рези в глазах, но разглядеть так ничего и не смог. Впрочем, чуйка его уже вовсю вопила об опасности…

Внезапно он увидел как на опушке леса появился небольшой туман и, прежде чем он понял, что это значит, его мозг уже отдал команду и он заорал «K бою!», одновременно давая шенкелей и свешиваясь на бок лошади, прикрываясь им от стрелков… А впереди уже валились из сёдел всадники…

* * *

Тогда же и там же.

Старший мичман Алексей Каширин, позывной «Кошмар».

Алексей сидел на лошади, всем своим видом являя полную иллюстрацию к знаменитому указу Петра «… и посадкою своею гнусною, аки собака на заборе…». На лошадях он ездить не умел от слова «совсем». Впрочем, со своим конем он договорился достаточно быстро, прикормив и запугав его. Кнут и пряник… классика…

Пару уроков верховой езды ему дали их индейцы. К ним он пошёл после того, как Хас, к которому он обратился первым, принял профессорский вид и нудным голосом стал читать ему лекцию из серии «если вы хотите обогнать впереди идущее лошадиное транспортное средство, включите левый поворотник, убедитесь, что вас в этот момент никто не обгоняет, и потяните поводья влево». Впрочем, Хас стебался недолго, потом все-таки дав Алексею несколько дельных советов.

…После того, как Хас показал группе «внимание», Лёха начал всматриваться в кромку леса. Из всего окружающего пейзажа опасность могла исходить только от неё. На какой-то миг ему показалось, что он разглядел какое-то движение, а потом началось…

Хлобыстнули выстрелы, начали падать всадники, а Лехин конь понёсся вперёд, и Кошмар вцепился в поводья, чтоб не вылететь из седла. Внезапно лошадь как будто споткнулась на бегу и начала заваливаться вперёд-влево. Лёха вынул ноги из стремян и дождавшись, когда лошадь начнёт клониться к земле, соскочил с неё и пробежав по инерции пару шагов, плюхнулся на живот. Занял позицию, огляделся по сторонам и тут же змеей начал ползти, смещаясь вправо, заползая за лошадиный круп. Приподнявшись и осмотрев лошадь, он понял, что был прав в своих предположениях: в его коня попали сразу две пули и ему дико повезло, что его при этом не задело.

Он опять начал всматриваться в опушку леса, но там по-прежнему не было видно ничего и никого. Это был уже совсем иной уровень. С таким противником они ещё не сталкивались. «Кто это? Индейцы? Французы вроде заверяли, что поблизости их нет.» Лёха ещё раз повертел головой. На дороге лежало около дюжины трупов, ещё несколько человек были ранены и ползали по земле, призывая о помощи.

«Кто вы, мать вашу, такие??», подумал он. Они действительно схлестнулись с опытным и умелым противником.

– Группа! Статус! – раздалась команда Хаса.

– Зелёный!

– Зелёный!

– Зелёный! – понеслось вдоль дороги.

– Мажор – красный! – вдруг послышалось откуда-то слева.

– Что с тобой?

– Я – триста!

– Тяжело?

– Нет! Могу работать! ПМП[128] провёл.

– Добро! Группа, внимание! Идём в гости! Работаем по подгруппам: сначала Удав, потом Урал, затем Хазар, затем я! Пулеметчики кроют! Снайпера – свободная охота!

И уже по-английски он заорал Тому Робинсону, чтобы тот поднимал французов в атаку.

Снайпера уже вели поиск целей, группа собиралась по подгруппам, все уже включились в станции. Ждали, когда поднимутся французы. Кто-то должен первым встать и пойти под пули… что ж, сегодня это они. А ля гер, комм а ля гер…

* * *

Тогда же и там же.

Лейтенант Магомед Исаев, позывной «Ирокез».

Когда все началось, Мага дал шпоры своему коню, а через какое-то время дёрнув за поводья, осадил его и надавливая ногами в круп лошади, завалил ее набок, тут же переместившись за неё и укрывшись конским крупом. Что-что, а джигитовать Мага умел. Когда Хас подал команду провериться и собраться по подгруппам, Магомед, как и было оговорено ранее, пополз в сторону подгруппы Хаса. Там же должны были собраться Кошмар и Руссо. Когда Ирокез дополз до них, все были уже в сборе. Хас руководил действиями по радиостанции:

– Мастер – Самуму! Цели видишь? Можешь скорректировать нас?

– Мастер – да. Вижу ублюдков. Они в зелёном, так и не найти их. Меняют позиции, действуют грамотно.

– Количество определить можешь?

– Не могу. Вижу шестерых или семерых.

– Ладно. Работай с Ермаком по готовности. Группа, внимание! Приготовились к работе! Удав начинает.

Послышались негромкие щелчки. Это Мастер и Ермак включились в работу. Учитывая, что стрелять они предпочитали наверняка, то парой-тройкой врагов стало меньше. Раздались команды на французском языке, бойцы колониальной морской пехоты попытались собраться в подобие строя и дать залп, как от опушки ветерок опять принёс небольшие клубочки дыма, а через некоторое время – и звуки ружейных выстрелов. Несколько французов упали.

– Удав, давай!

Заговорили пулеметы подгрупп Урала и Самума. Над Хасом некоторые группники зубоскалили из-за того, что его группа таскала не два, а три пулемета, но сейчас это вылилось в огромное огневое преимущество. Учитывая наличие Элканов[129] у пулеметчиков, врагов они наблюдали достаточно ясно.

– Иду!

Подгруппа Удава буквально пролетела вперёд пять-шесть метров и залегла.

– Держу!

– Иду!

Стартанула подгруппа Урала.

Пулеметы работали скупыми злыми очередями.

Группа «змейкой» неотвратимо продвигалась вперёд.

Тактика противозасадных действий была в группе отработана. Хотя любой, кто прослужил более или менее большой срок в соответствующих организациях, знает, что если группа попала в засаду и эта засада грамотно организована – никакая тактика уже не поможет. Весь вопрос в минимизации потерь. Сейчас тактика была одна – сближаться с противником, давить его, использовать своё преимущество в автоматическом оружии. Повезло, что противник его не имел и тратил на перезарядку своих ружей значительное время.

Группа мало-помалу сближалась с опушкой леса. Во время одной из перебежек донеслось:

– Салават – триста! Легко, работать могу!

Мага скрипнул зубами. Вечер переставал быть томным. Наконец они сблизились с опушкой, и Ирокез увидел первые трупы врагов. Солдаты, одетые в зелёную форму, в которой причудливо сочетались европейские и индейские элементы одежды. Группа втянулась в лес. Враги думают, что они играют на своём поле, но они заблуждаются. Группа столько избороздила зеленок на Северном Кавказе, что в лесу чувствовала себя как дома.

А дальше Мага перестал думать, потому что закипел бой…

* * *

Тогда же и там же.

Капитан 3 ранга Леонид Зинченков, позывной «Удав».

Леня выстрелил из подствольника и злорадно оскалился, услышав стоны и проклятия на английском языке. ВОГ пришёл в ствол дерева, под которым, за кустарником, пряталось несколько супостатов, и, взорвавшись, осыпал их осколками. Удав вместе с Салаватом, который тяжело передвигался после того, как ему в плитник пришла пуля, обошёл англичан сбоку и, прикрываясь деревом, произвёл несколько выстрелов в лимонников, два из которых лежало на земле, а один склонился над ними, пытаясь оказать им помощь. Салават держал сектор, пока Леня походил к ним, чтобы законтролить.

Он подозвал Наиля, и они парой двинулись вперёд. Где-то справа, в 7-10 метрах двигались Якут и Ромео.

Внезапно справа послышался шум какой-то возни. Удав тихим свистом привлёк внимание Ромео и знаками показал ему «двигаемся вправо». Выйдя на полянку, они стали свидетелями рукопашной, которую вели подгруппы Хаса и Сергея с англичанами. Леня глазами выхватывал фрагменты разворачивающейся картины. Один из противников сидел спиной к нему на ком-то из офицеров и то ли душил его, то ли пытался достать ножом. Другой англичанин, огромный и здоровый, подобравшись со спины к Хасу, схватил его за шкирку и, как котёнка, забросил в кусты, затем достал нож и прыгнул следом. Зато Корсар как раз поднимался с распростертого под ним лимонника…

Леонид показал Динго и Салавату, чтобы держали сектора, а сам, кивнув Ромео, направился с ним в гущу схватки. Быстрым шагом подошёл к лимоннику, который был к нему спиной, левой рукой ухватил его за подбородок, натягивая голову на себя, а правой несколько раз запустил нож под левую лопатку, стараясь достать до сердца. Затем отшвырнул труп англичанина в сторону и помог подняться с земли Апачу, который никак не мог отдышаться. У того рукав и лицо были в крови. Удав обернулся, но на поляне все уже было кончено. Леонид тревожно осматривал бродивших среди трупов офицеров, не находя Хаса, когда тот, тяжело дыша, выбрался из кустов, обтер нож пучком сорванной травы, и убрал его в ножны.

– Все? – спросил Леня, кивая за спину Хасу.

– Да. Здоровый урод попался, и, что характерно, ни хрена не жир в нем был.

– И как?

– Да как… на слона же не обучали… пришлось тупо убить.

Леня улыбнулся уголком рта. Если командир шутит – значит все нормально.

– Выводи группу. Закончились товарищи англичане…

* * *

Тогда же и там же.

Капитан 3 ранга Хасим Хасханов, позывной «Самум».

Это был разгром. По-другому Хас затруднился бы назвать то, что учинили с ними англичане. Из французского эскорта уцелела едва ли половина. Кавалеристы были истреблены почти полностью. Больше повезло морпехам, которые имели возможность прятаться и маневрировать. В группе так или иначе были ранены все. Слава Богу, что обошлось без тяжелых. Мажору пуля вырвала кусок мяса с предплечья, Салавату пуля вошла в плитник, спас кевлар, который она не пробила. Но что с рёбрами, Дарт сказать затруднялся. Дышал Наиль тяжело. Малышу пуля вошла в мякоть бёдра, и он хромал. Все остальные имели порезы, рассечения, и различные гематомы.

Как в этом хаосе уцелел губернатор, умудрившись вообще практически не пострадать, Хас обьяснить не мог. Видать, под счастливой звездой родился де Миннвиль.

На поляне было выложено тридцать четыре трупа в обмундировании зелёного цвета. Самум и некоторые офицеры с любопытством их разглядывали.

Убитые были обмундированы в штаны и камзолы зелёного цвета, сверху камзолов зелёные же кафтаны. На ногах гетры зелёного цвета, индейского типа, напоминающие чем-то ковбойские чепсы. Из головных уборов – либо береты, как у ирландских легких стрелков, такие Хас помнил по полюбившемуся ему сериалу «Приключения королевского стрелка Шарпа», либо маленькие шапочки, чем-то напоминавшие гренадёрки. Все были крепкого телосложения, из оружия: укороченные пенсильванские винтовки, ножи, штыки, у некоторых – тесаки и томагавки. Больше всего они были похожи на британских легких стрелков, но с индейским уклоном.

«Может, они и были легкими стрелками. Или какими-нибудь рейнджерами. Тогда любое подразделение, которое занималось рейдами и разведкой, называлось рейнджерами», подумал Хас. Но крови англичане им попили изрядно. У Самума даже язык не поворачивался назвать это победой. «Еще одно такое подразделение по дороге – и к Квебеку от нас приедут рожки да ножки». Впрочем, с невеселыми мыслями пора было заканчивать и думать, как добираться дальше, имея на руках столько раненых.

Интерлюдия

Кузьма Новиков, он же Ононтио.

Да, с какими только людьми мне приходилось встречаться, когда служил я у царевны Лизаветы. Помню, как-то раз отправили меня с санным обозом в Москву. Дело было ближе к Великому Посту, и управляющий всеми делами царевны решил отправить в Первопрестольную на продажу товар, купленный у иностранных купцов в Санкт-Петербурге. Ну и я поехал, чтобы людей посмотреть и себя показать.

Торговля в Москве шла бойко, товар мы свой продали быстро и выгодно. Управляющий пересчитал выручку, и сказал, что можно на московских базарах кое-что подкупить для двора царевны. Дал он нам, тем, кто в обозе ехал, по пятиалтынному, и отпустил погулять по Первопрестольной, купить что-нибудь на память о поездке в Москву. Правда, он предупредил нас, что в Москве полно людей лихих, и если зазеваешься, то быстро без денег останешься.

– Вы денежку суньте за щеку, за языком придерживайте, – наставлял он нас. – Хотя, если будете рот раззявя ходить, то и оттуда у вас ее утащат вместе с зубами.

Подумал я, подумал, да и решил, чтобы судьбу не испытывать, пойти в кабак, да и пропить этот пятиалтынный. А деньги, которые я выручил от продажи сделанных мною замков и запоров, я отдал управляющему – пусть они у него хранятся – целее будут.

Вот там, в кабаке, в Китай-городе, я и познакомился с человеком прелюбопытным. Звали его Михайлом, и был он родом откуда-то из-под Архангельска. Он был, пожалуй, мне ровесник, да и телом был схож со мной – высокий, крепкий, в кости широкий.

Слово за слово, разговорился я с ним. Он, как оказалось, учился в Славяно-греко-латинской академии, которая располагалась тут же, в Китай-городе. Михайло изучал риторику – умение красиво, умно и правильно говорить. Но, как я понял, хотел он совсем другое – понять, что из чего происходит, и каковы законы природы, которые управляют миром.

– Верь, Кузьма, я узнаю все про эти законы. И опишу их, чтобы от меня о них узнали и другие люди.

– Я верю тебе, Михайло, только для этого надо изучать не риторику, а другие науки. А нас в Петербурге есть Академия наук, где сидят ученые, законы природы разгадывающие. Только они все немцы, и о чем говорят русскому человеку не понять.

– Да ладно, Кузьма, языки иноземные выучить нетрудно. Мы вот в своей академии латинский и эллинский язык учим. Читаем и пишем на них. Тут главное – желание и трудолюбие. А у меня их на десятерых хватит.

Вот так посидели мы, винца хлебного выпили, блинов да пирогов с икрой поели. Деньги у меня кончились, у него тоже. Решили мы по Москве погулять, посмотреть на Первопрестольную.

Михайло жил здесь не первый год, и много интересного рассказал о городе и его обитателях. Вышли мы с ним на берег Москвы-реки, а там как раз местные удальцы на кулачках бились. Взыграло у нас ретивое, и решили мы с Михайло потешить себя молодецкой забавой.

Правила кулачного боя мы знали – биться можно было только голыми руками, меховые рукавицы одевать запрещалось. А уж тем более брать в ладонь что-нибудь тяжелое – камень или кусок свинца. Бить противника можно было только в грудь или в голову. Удары в пах или по ногам были запрещены. Нельзя было бить лежачего или того, у кого сильно шла кровь из носа или рта. Если же кто-то нарушал эти правила, то его за это наказывали все – и свои и чужие.

Как оказалось, у Михайла было много знакомых среди кулачных бойцов. Они стали зазывать его в свою стенку. Переглянулись мы с ним, и дали согласие. Драться нам пришлось против замоскворецких – ребята там были крепкие, и дрались умело. Это я понял, когда один из них мне в глаз кулаком заехал, да так, что у меня искры посыпались. Только я тоже был не промах – врезал я этому бойцу в поддых, он крякнул, согнулся и опустился на колени. По правилам кулачного боя он считался как бы лежащим, и бить его было нельзя.

Михайло оказался бойцом опытным – от его ударов противник разлетался во все стороны. Мы стали с ним спиной к спине, и прошли каруселью сквозь «стенку» замоскворецких. В общем, побили мы их. А потом все вместе зашли в кабак, где отметили нашу викторию. На прощание я велел Михайле, чтобы он, если окажется в Санкт-Петербурге, зашел ко мне в Смольную слободу.

– Спросишь Кузьму Новикова, кузнеца, там меня каждый знает, – сказал я.

– Ну, а ты, если меня найти захочешь, спроси в нашей Заиконоспасской академии Михайла Ломоносова, – ответил мне мой новый знакомый.

На том мы и расстались. Вечером меня бранил управляющий – глаз у меня заплыл, а шубейка была порвана. Я честно рассказал ему о том, что дрался на льду Москвы-реки «стенка на стенку».

– Ну и как, Кузьма, не посрамил ты наших петербургских молодцев? – поинтересовался управляющий.

– Побили мы замоскворецких, – с гордостью сказал я. – Хотя ребята они крепкие и в кулачном бою умелые.

– Это я вижу по твоему глазу, – рассмеялся управляющий. – Ладно, иди с Богом. И до нашего отъезда больше не дерись…

Интересно, где сейчас Михайло Ломоносов? Сколько лет прошло, а я его лицо вижу, словно все было вчера. Раскрыл ли он тайны природы? Бог весть. Вот, если попаду когда-нибудь в Россию, обязательно его найду. Он, поди, знатным вельможей стал и теперь не захочет разговаривать с простым мужиком, вроде меня.

* * *

26 июля 1755 года. Форт Денонвилль.

Томас Робинсон, переводчик.

– Томми, как ты? – спросил у меня наш командир, увидев кровь на носовом платке, которым я только что вытер лицо.

– Да ничего страшного, – улыбнулся я. – Пуля в камень попала, меня и посекло маленько. Зато и я в стрелка попал. Вон он – и я показал на неподвижное тело ярдах в тридцати от меня[130].

– Неплохо стреляешь.

– Повезло…

Русский усмехнулся и сказал:

– Потом покажешься Дарту, пусть продезинфицирует. А что с Дженни?

– С ней-то как раз всё в порядке. Она всё порывалась пострелять, но я ей приказал оставаться за моей спиной. На ней ни царапины.

– Прямо как с маркизом Дюкень. Кстати, мне с ним надо будет поговорить. Переведёшь?

Маркиз был мало похож на того самоуверенного вельможу, которого мы увидели практически сразу после прихода в Дюкень. Посмотрев на нас, он невесело кивнул:

– Мсье, я вам очень благодарен за спасение моей персоны и моей свиты. Я уже думал, что мне предстоит либо смерть, либо бесчестье плена.

– Полагаю, они рассчитывали на последнее, – ответил Хас, – Но, к счастью, мы оказались сильнее. Но это была Пиррова победа – воистину, ещё одна такая победа, и от нас ничего не останется.

– Что же теперь делать? – спросил растерянно губернатор де Миннвилль.

– Не факт, что этот отряд был единственным, – невесело усмехнулся русский. – Но вряд ли за первым нападением последует второе – в таком случае логичнее было бы для них объединить силы перед нападением. Тем не менее, они могут повторить попытку в ближайшие дни. Нам нужно за это время добраться до следующего форта. Сколько до него осталось?

– Около пяти парижских лье[131]. Дорога ровная и достаточно прямая.

Я перевёл это Хасу, пояснив, что это – чуть более двенадцати английских миль. Тот призадумался.

– Не более пяти часов пути неспешным ходом, если тропа вдоль реки будет примерно не менее проходимой, чем выше по течению. Значит, так. Требуется как можно скорее похоронить убитых и позаботиться о раненых. Кроме того, подготовить носилки для тех, кто не в состоянии идти сам. А легкораненые должны будут идти сами – или ехать верхом. Кроме того, предлагаю послать одного или двух ваших курьеров в Денонвилль, чтобы они послали людей нам навстречу. У вас остались люди, которых можно послать на разведку в лес?

– Шестеро, из них двое легкораненых.

– Хорошо. Пошлите их попарно. Кроме того, пусть ваши люди похоронят убитых. Я приказал собрать оружие нападавших, и, кроме того, мои люди уже обнаружили их лошадей.

Де Миннвилль лишь кивнул и отдал соответствующие распоряжения, а мне было сказано: Томми, теперь ступай к Максу, будешь его ассистентом. Оделл там?

– Вроде да.

– Пусть продезинфицируют твою физиономию, а потом поможешь ему с другими.

Через два с половиной часа всё было готово к дальнейшему продвижению. Шли мы довольно медленно, но больше никого не встретили, и ещё до наступления сумерек прибыли в Денонвилль.

Он оказался мало похожим на настоящий форт, каким являлся Дюкень. Расположился он в месте, где Ниагара – медленная, кроткая, широкая, ничем не напоминающая буйство стихии несколькими милями выше – впадает в величественное озеро Онтарио, больше похожее на море. Форт был мало похож на Дюкень или Фронтенак – цитадель его более напоминала французский замок где-нибудь на Луаре, которые я видел на гравюрах, висящей в холле родительского дома, а стены вокруг были каменными, почти как у средневековой крепости.

На следующее утро мы с Дженнифер решили прогуляться по окрестностям. Вдоль озера располагался длинный пляж, и кто-то из русских на удивление быстро плыл вглубь озера. Сам я плаваю лишь по-собачьи, и то только если очень надо… Я подумал, что надо бы попросить кого-нибудь из них научить меня… впрочем, есть вещи и поважнее, от русского языка и до их медицины.

– Давай потом тоже искупаемся, – улыбнулась вдруг Дженни. – А пока смотри, какой красивый корабль!

У причала стояла двухмачтовая "Звезда Квебека" – личный транспорт нашего губернатора, а рядом с ним – три других судна, поменьше. Из одного из них вышел человек в униформе и прошёл в замок. А минут через десять меня окликнул некий лейтенант, имя которого я не запомнил, но который шёл с нами из Дюкеня.

– Мсье РобинЗон! Мсье РобинЗон!

– Да, мсье лейтенант!

– Мсье губернатор желает вас видеть! Очень важно!

Дженнифер сжала мою руку и сказала:

– Милый, иди, если надо, а я пока пойду искупаюсь!

– Дорогая, но это небезопасно!

– Я – шотландка, и что-что, а плавать я умею. Пусть не так хорошо, как тот русский…

– Хорошо, милая, но будь осторожна!

В одной из комнат замка уже собрались губернатор, тот самый гонец, которого я видел на пирсе, Хас, и Алексей, кивнувшие мне с улыбкой.

– Как хорошо, что вы пришли, – заговорил губернатор. – Переведите, пожалуйста, майору Каскану, что ещё до нашей победы при Дюкени, англичане смогли захватить оба форта на полуострове Шиньекто – это в Акадии. Форты Босежур и Гаспаро. И это означает, что они смогут достаточно чувствительно помешать нашему судоходству в заливе Святого Лаврентия.

Я перевёл. Хас задумался, потом спросил:

– Каким образом были потеряны порты?

– В результате трусости и малодушия, – отчеканил губернатор. – Виновные предстанут перед трибуналом, но нам это не поможет – форты потеряны, и путь англичан в сердце Новой Франции открыт.

Хас кивнул:

– У вас есть карта тех мест, и план фортов, мсье губернатор?

– Есть, майор, в Квебеке.

– И, насколько я помню, в тех местах живут многочисленные французы, именуемые акадцами?[132]

– Именно так. Англия уже завоёвывала часть Акадии, и они сразу же начали сгонять акадцев с их земель. Часть населения этих мест – именно оттуда. Полагаю, что и на этот раз они займутся тем же самым.

– Тогда у меня есть к вам предложение следующего толка. Мы предлагаем создать отряды из акадцев, усиленных людьми де Ланглада, и освободить оба форта. Вооружить их можно будет английским трофейным оружием, захваченным у Мононгахелы.

– Но в чём ваш личный интерес? Вас и ваших людей?

– Мы хотели бы получить в награду остров Святого Иоанна[133] и остров Кап-Бретон, причём они стали бы русской территорией. Я могу вас заверить, что мы не претендуем на какие-либо другие территории в этой части Нового Света. Тем более, эти острова вряд ли продержатся так уж долго[134].

Де Меннвилль задумался, затем задал один вопрос:

– Я понимаю, что это было бы ещё более в наших интересах, майор – Акадия вернулась бы к французской короне, а ваше присутствие на островах помогло бы нам её удержать. Но вы заговорили про "эту часть Нового Света".

– Именно так, маркиз. Мы не собираемся отбирать у Франции ни одну из территорий, ныне ей принадлежащих. Ведь эти острова будут переданы нам абсолютно добровольно. Наши интересы находятся в несколько других частях материка.

Де Меннвилль, чуть помедлив, сказал:

– Будь по сему. Я немедленно напишу генералу Контркёру и попрошу его прислать трофейное оружие в тех объёмах, которые вы запросите. Тем более, что у него оно всё равно будет пылиться на складах. И, кроме того, прикажу де Лангладу немедленно отправиться в Квебек с его воинством. Кроме того, – сказал он, увидев выражение глаз русского, – я распоряжусь, чтобы был подготовлен договор, где чёрным по белому будет оговорена безусловная передача этих двух островов и прилегающих к ним островков короне Российской империи и вам как её представителю.

– А ещё нам понадобятся жильё в Квебеке – для нас и для наших индейцев – и казармы для солдат вблизи нашего жилища. И довольствие – как денежное, так и питание, и одежду, и боеприпасы, в первую очередь для наших друзей.

– Я прикажу добавить это в договор и позабочусь о том, чтобы вы получили всё перечисленное. Кроме того, вам и вашим людям будет положено довольствие по офицерским нормам… Есть ли у вас ещё пожелания?

– Есть. Дозволение акадцам, уже живущим на этих островах, либо желающим туда перебраться, получить российское подданство. Насильно мы никого загонять не станем.

– Хорошо, – кивнул де Меннвилль с несколько мрачным видом. – Да, и ещё. В Квебек я предлагаю уйти уже завтра утром.

– Полагаю, что это к лучшему, – кивнул Хас.

– Тогда, господа, отдыхайте, а через два часа приглашаю вас и ваших людей ко мне на ужин.

Все встали, а я запросил разрешения удалиться и пошёл на пляж восточнее форта, где недалеко от берега плескалась моя Дженни.

Интерлюдия

Одна из стран Латинской Америки. 20… г.

Капитан-лейтенант Хасим Хасханов, позывной «Самум».

Блок, на который они прикатили, больше напоминал собой маленький хорошо укреплённый лагерь. Соответственно, и народу тут было человек 40–50, не меньше. Хас вышел из пикапа и поздоровался с командиром блока.

Тот выдал цветистое латиноамериканское приветствие, строча языком, как из пулемёта. Хас, чьи познания в испанском были гораздо скромнее, чем у его оппонента был вынужден ограничиться фразой «Buenas tardes. Encantado de conocerte.»[135]

Им показали место, куда они могут поставить свою технику и где разместиться. Первым делом, Хас расписал вахты и тут же выставил часового у техники. Офицеры втихаря ворчали, но зная Хаса, в открытую возражать не посмели. Впрочем, им здесь два-три дня побыть и назад, на Базу.

… Второй день принес им сюрприз прямо с утра. К Хасу подошёл командир блока и через переводчика поинтересовался, нет ли у них с собой сыворотки от змеиных укусов. Одного из его людей несколько дней назад укусила змея. Они ему кололи сыворотку, как им прописал ихний доктор, а сегодня выяснили что она у них кончилась. А колоть человеку надо. Хас велел позвать своего медика и у подошедшего Туриста поинтересовался, есть у них сыворотка. Тот ответил утвердительно, но тут же изъявил желание колоть самолично. Чтобы, так сказать, в целях тренировки. Тут Хас врубил «командира» и сказал, что колоть будет он. На что подошедшие Закат и Апач возразили, что в дружном пиратском коллективе так не делается. В итоге, из восьми присутствующих офицеров, каждый изъявил желание поднять свой уровень медицинской подготовки. Поскольку такое важное дело, как определение палача лечащего врача, нельзя было пускать на самотёк, решили подойти к нему серьезно и играть в «камень-ножницы-бумага». По итогу выиграл Закат. Получив от Туриста шприц с вакциной, он направился к домику, где содержали потерпевшего заболевшего. Остальная толпа дружно потопала следом, не желая пропустить это зрелище. Войдя в домик, Закат поинтересовался у переводчика, кто из трёх латиносов, находившихся в комнатке, является больным. Чтобы не дай Бог, не перепутать и не вколоть драгоценную вакцину не тому. Тот пальцем указал на самого маленького из них. Невысокий, меньше 170 см ростом, латиноамериканец с ужасом смотрел на огромного (187 см роста) бородатого Заката и на толпу таких же здоровых бородачей за ним. Закат, который в Рязанском училище учил немецкий[136], а в разведроте Тульской дивизии вообще ничего не учил, на ломаном «латиноамериканском» скомандовал пациенту:

– Ну ты, придурок, давай, поворачивайся, шнелль, сейчас буду тебе укол делать. Алес вирд гут, кейне сорг.[137] Быстро тебе жопу продырявим и ман мусс эссен либер махен унд шнапс дринкен.[138]

Для убедительности он ладонью одной руки несколько раз с силой ударил сверху по кулаку второй, изображая, как ему казалось, процесс производства укола.

Однако маленький латинос усмотрел в жестикуляции Заката совсем другой процесс, потому как он отпрыгнул в самый дальний угол и прижался жопой к стене.

– Ты чего, болезный? – не понял его телодвижений Закат. – Ну-ка ком, леген вир унс хин унд фикен нихт майн гехирн.[139]

– Ты неправильно ему говоришь, – подсказал ему из-за спины давящийся от смеха Хас. – Ему надо сказать «каброн, но пруебес ми пасиенсия и те вуэлвас локо»[140].

– Эй ты, каброн, – дисциплинированно повторил Закат. – Ну ты, это… в общем, ты слышал… давай, делай, как тебе сейчас только что сказали. – И он ткнул пальцем себе за спину, в направлении Хаса.

На беднягу жалко было смотреть. Он разразился быстрой непонятной речью минут на пять, в конце монолога сорвался на визг, а потом вообще заплакал.

– Чего это он? – недоуменно спросил Закат, поворачиваясь к переводчику.

– Он считает, что вы его сейчас хотите использовать как женщину, – пояснил тот. – А он этого не хочет. Он считает, что вы хотите воспользоваться его болезнью и сделать его своим… как это сказать… своим женой.

– Обалдел, что ли? – начал накаляться Закат. – Нахрен он мне нужен, у меня дома жена есть. В общем, давай, талдычь ему, что я просто укол сделаю и все. Ничего больше.

Переводчик и больной вступили в длительную дискуссию между собой, в ходе которой переводчик пытался убедить своего оппонента, что это всего лишь доктор с бригадой скорой помощи, а тот резонно возражал, что для укола достаточно и одного человека, к чему вся эта толпа? Путём длительных высоких переговоров стороны пришли к тому, что в помещении останется только Закат, а остальные будут наблюдать из коридора. Ложиться больной не будет, укол ему сделают стоя, причём для укола он спустит штаны только на одной булке и только чуть-чуть, чтобы иголка вошла. Закат, уставший от этой китайской дипломатии, как только пациент замер в позиции «сломанной березы», подошёл, всадил шприц, как нож в тушу, быстро ввёл сыворотку, отвесил пациенту леща и вышел на улицу, сунув в зубы сигарету. Подошёл и встал рядом Хас, так же прикуривший местную продукцию табачной индустрии. Щурясь на солнце, он задумчиво сказал:

– Жаль, что у вас в Рязани испанский не учили…

– Меня здесь и на немецком прекрасно понимают, – ничтоже сумняшеся ответил Закат.

Интерлюдия

Где-то в Сибири. 20… г.

Лейтенант Максим Носов, позывной «Дарт».

Как ни сопротивлялся Максим, но это язвительное прозвище с легкой руки Хаса к нему прилепилось. Когда он через месяц пришёл к Хасу поговорить по поводу своего позывного, тот философски заметил, что законы Группы неизменны: первое время человек ходит с тем позывным, который сам себе придумает, все остальное – с тем, который приклеит ему Группа. Окончательно добило Макса, когда на день Космических войск Хас под общий смех группы подарил ему деревянный джедайский меч, который по его просьбе изготовили бойцы батальона обеспечения. На мече была выжжена надпись: «Джедайский. 80 лэвел». Макс чуть со стыда не сгорел. Впрочем, Самум славился своими выходками. Один «крабовый» берет Мажора чего стоит… На одной из пьянок Корсар в момент откровения рассказал Максу, что Хас этим отличался ещё на ТОФе. Про одного его «заместителя» можно было только два часа рассказывать. Макс видел этого «заместителя» в кабинете Самума. Бейсбольная бита, настоящая, американского производства. На одной стороне было выжжено «заместитель командира роты по воспитательной работе», на другой – «Антизатупин». Она висела прямо позади кресла Хаса в канцелярии.

…Макс потянулся на каримате и перевернулся на другой бок, поправив рюкзак под головой. Группа выполнила свою задачу: заминировала объекты дивизии РВСН и сейчас вовсю отрывалась от преследования. На хвосте сидели абсолютно все: батальон ПДБ РВСН[141], ФСБ, милиция, даже пограничники. Такие учения проводились, как правило, каждый год, с различными родами и видами войск, а так же со смежными структурами. Для Макса они были первыми.

Группу сбросили парашютным способом. Приземлившись, они собрали и спрятали парашюты, Хас снял координаты по GPS-навигатору и при выходе на ОДС[142] передал их в Центр. Потом за ними подъедут и заберут. Группа сутки выходила к Объекту, 40 километров по сопкам, без сна и отдыха. Только 10 минут перерыва после 50 минут ходьбы, каждый час.

К объекту вышли уже после обеда. Ещё 8 часов вели доразведку, вскрывая систему охраны и обороны, распорядок смены часовых, места расположения штаба, казарм и техобьектов. Параллельно, группа отдыхала, готовясь к ночному мероприятию. Хас отказался от проведения налёта, посчитав это нецелесообразным – сил было слишком мало. Решили провести диверсию. В два ночи группа выдвинулась к объекту, а в три тридцать все уже находились на точке сбора, усталые и довольные. Цели были заминированы, оставалось теперь только выйти на точку эвакуации. На очередном ОДС Самум доложил, что спецмероприятие провёл, группа готова к «тактическому бегству». Вот после этого и началось… Ракетчики не сразу сообразили, что их часть подверглась воздействию диверсантов. Не было ни стрельбы, ни взрывов, ни всего того, что говорит о нападении на объект. Однако, когда вышестоящее начальство с посредниками обнаружило макеты зарядов во всех ключевых местах, начался «Алярм». И теперь их гнали, стараясь найти, изловить и хоть чуть-чуть оправдаться за допущенные промахи.

– Дарт! Дарт!

Макса трясли за плечо. Он и не заметил, как задумавшись, прикемарил. Сказывалась усталость…

Он открыл глаза и увидел Танка, замка группы.

– Вставай! Пора валить отсюда.

Макс вскочил, быстренько свернул каримат, приторочил его к рюкзаку и подхватив оружие, занял своё место место в походном порядке. Вся группа уже была построена, он встал в строй одним из последних.

– Джентльмены! – Хас говорил негромко, но его все слышали. – Нам осталась самая малость, она же и самое сложное: дойти до своих. До точки эвакуации пятнадцать километров. Там нас подберёт вертушка. Каждый знает, что ему надо делать. Давайте немного поработаем.

И группа понеслась в ночь…

Эпилог

Квебек, 23 августа 1755 года.

Джонатан Оделл, второй врач группы, влюблённый.

В небольшой церквушке святого Давида были заняты все скамейки, и практически на каждом квадратном футе кто-то стоял. После того, как невеста, ведомая губернатором де Миннвиллем, маркизом Дюкень, прошла по украшенному сине-белыми андреевскими флагами[143] проходу[144], стало чуть посвободнее – народ распределился и туда. Мне же как шаферу было грех жаловаться – у меня было лучшее место – в первом ряду, со стороны жениха, практически в центре.

Это был единственный в Новой Франции храм Шотландской церкви, прихожанкой которой на родине была Дженни; она считалась "сестрой" англиканской церкви, и потому была "своей" и для Томми, и для меня. Настоятель её, отец Дэвид Джонстон, был одним из немногих протестантских священнослужителей, поддержавших "красавчика принца Чарли"[145]. После подавления восстания отец Дэвид был заключён в Эдинбургский замок и подвергнут пыткам, но ему удалось с помощью некоторых его прихожан бежать из заключения и добраться до Франции, откуда он ушёл в Новую Францию с несколькими сотнями шотландцев, часть из которых были протестантами. Его новый приход и выстроил ему этот храм на окраине Квебека, за крепостными стенами.

Церемония была достаточно длинной, и перед моим мысленным взором прошёл наш путь из Денонвилля в Квебек. После того, как губернатор переговорил с Хасом, он выслал гонцов в Дюкень, распорядившись как можно скорее отправить в Квебек наших индейцев, отряд капитана де Ланглада, и немалую часть трофейного оружия. А на следующее утро мы отбыли на "Звезде Квебека" по озеру Онтарио. Озеро это было огромным и напомнило мне побережье Нью-Джерси – точно так же не было видно другого берега, да и от южного берега мы достаточно быстро отошли. На третий день мы дошли до форта Фронтенак у истоков реки святого Лаврентия, где остановились на обед, а затем пошли вниз по величественной реке святого Лаврентия. Первоначально она напоминала нижнее течение Ниагары – широкая, величественная, неспешная река. Но уже утром третьего дня мы добрались до городка Лашина, где начинались пороги, которые можно пройти разве что на индейском каноэ, да и то, если хорошо умеешь им управлять. Оттуда нас доставили по суше в город побольше – Монреаль, ранее известный как город Марии, а далее – на корабле "Святой Лаврентий" в Квебек, куда мы прибыли третьего августа. Нам выделили запасную резиденцию губернатора, а для наших индейцев – пустующее здание казармы рядом с ней. И на второй день нас познакомили с отцом Дэвидом…

А сейчас он, одетый в белое облачение, спрашивал у Томми, а затем у Дженни, согласны ли они быть мужем и женой "в хорошие времена и в плохие, в богатстве и в нищете, в болезни и в здоровье, пока смерть нас не разлучит"[146], и оба они отвечали утвердительно. Я залюбовался Дженни – она была бесподобна в красном шёлковом платье[147], под кружевной фатой – и то, и другое подарила маркиза Дюкень, причём платье сшили её дочери.

– Провозглашаю вас мужем и женой! – произнёс с явным шотландским акцентом пожилой священник. – Можете поцеловать невесту.

Томми откинул фату Дженни и впился губами в её губы, и гости зааплодировали. А я, радуясь за своего лучшего друга, подумал, что скоро и мне улыбнётся счастье – по расчётам Хаса, сасквеханноки прибудут в Квебек через две-три недели, и в их числе девушка, которая мне стала ох как небезразлична. Конечно, мои родители, наверное, скончались бы от удара, узнав, что я собираюсь жениться не на напыщенной дочери кого-нибудь из людей высшего колониального света, а на "дикарке". Увы, подумал я с некоторым раскаянием, вряд ли я скоро увижу своих маму и папу – мне теперь дорога на английскую территорию заказана, ведь меня там, наверное, считают погибшим, а вот если я воскресну – то предателем. Тем более, что я не могу даже представить себе жизни среди людей, которые так поступают в отношении хозяев этой земли – сасквеханноков и ленапе, ирокезов и массачусеттов, нарангасеттов и гуронов…

А теперь нам предстоит долгая дорога вниз по реке Святого Лаврентия в одноимённый залив, и далее на остров Святого Иоанна, где Хас собирается обучить и оснастить местных акадцев, чтобы в ближайшее время отбить у англичан форты Гаспаро и Босежур, а затем, если Бог даст, и всю Акадию. Первые две роты, кстати, будут состоять из шотландцев – и протестантов, из прихожан отца Дэвида, и католиков. А может, наберётся и целый батальон – запись добровольцев до сих пор идёт весьма резво. Очень уж наши друзья из Каледонии хотят отомстить англичанам.

А мне, конечно, не хочется участвовать в боевых действиях против своих же соплеменников. Но меня заверили, что у меня будет другая работа – под руководством Макса, русского медика, и вместе с Серой Цаплей, нашей задачей будет организация медицинской службы отряда, а также работа над созданием "новой медицины" – в первую очередь, над заменой медицинских препаратов, имеющихся у русских, лекарствами на основе местных растений и имеющихся снадобий.

– Идите с миром! – провозгласил отец Дэвид, и мы пошли в кареты, которые отвезут нас в дворец губернатора. А после свадебного пира, увы, мир нам достаточно долго будет только сниться…

Интерлюдия

Кузьма Новиков, он же Ононтио.

На свой корабль я попал не сразу. Для начала меня отправили на корабельную верфь, где под началом десятника я и еще четверо новичков стали обучать всем премудростям строительства кораблей. Ну, топором я умел пользоваться сызмальства, а когда десятник узнал, что я, ко всему прочему, еще и кузнец, то сразу же доложил об этом плотницкому комендору, а тот – корабельному мастеру Гавриле Окуневу. Тот недавно вернулся из Франции, где обучался судостроению.

Порасспросил тот меня и предложил остаться на верфи в Петербурге, пообещал хорошее жалование и квартирные деньги, чтобы я жил не в казарме, а в снимаемом жилье. Только я сразу отказался. Ведь не выдержу я, отправлюсь к царевне в Смольную слободу, и попаду прямиком оттуда в Тайную канцелярию. Только себе и ей хуже сделаю. Да и хотелось мне выйти в море на корабле, посмотреть на мир, на другие народы.

Фрегат «Митау», который мы строили, был не очень большой, но и не маленький, в длину он был семнадцать с половиной саженей, или сто двадцать два с половиной фута. Строился он на французский манер, коему обучался во Франции Гаврила Окунев. На фрегате было три мачты и 32 пушки. Служить на нем должны были две сотни человек, в числе которых был и я. А командиром фрегата поставили капитана полковничьего ранга Петра Дефремери. В Адмиралтействе решили – коль корабль строился на французский манер, пусть на нем служит француз. А прочие офицеры на нем были русские: лейтенанты Петр Чихачев и князь Алексей Вяземский, и мичманы Харитон Лаптев и Василий Войников. Да и сам командир наш хоть и был французом, но душой был русский.

Проработал я на строительстве фрегата до самого его спуска на воду, который и произошел в мае 1733 года в присутствии самой императрицы Анны Иоанновны. При этом пушки палили в крепости адмиралтейской, и народ, который собрался посмотреть на сие зрелище, кричал ура и радовался, что у державы нашей появился еще один корабль.

Потом фрегат отвели в Кронштадт, где закончили его оснастку и стали готовить к первому плаванью. Только оно оказалось неудачным – как только «Митау» вышел в море, как в трюме его открылась течь, и мне с помощниками пришлось ее спешно заделывать. Командир ругался, но не на нас, а на чинов адмиралтейских, которые приказывали строить корабли из сырого леса. А ведь по правилам лес, из которого строят корпуса кораблей, следовало тщательно просушивать.

Течь мы заделали, «Митау» снова вышел в море, только в дальний поход ему так и не пришлось сходить. Началась осень, а с нею шторма. Потому президент Адмиралтейств-коллегии граф Головин велел идти в Кронштадт, где разоружиться и готовиться к зимовке.

Там в Кронштадте я и просидел до начала навигации 1734 года. Вроде и Петербург под боком, а ездить туда без особой нужды никто не хотел. Уж больно лед в Финском заливе был коварный. Не раз сани и буера тонули по дороге в Рамбов[148] в промоинах. Тот же кому посчастливилось выбраться на лед, молили Бога, чтобы им побыстрее удалось добраться до теплого жилья и отогреться крепким горячим чаем и чаркой рома.

А пока мы всю зиму сидели в Кронштадте, наша армия воевала с поляками у Данцига. Упрямые жители этого города не хотели выдавать бывшего польского короля Станислава Лещинского, укрывшегося за стенами города. Генерал Петр Ласси, попытавшийся силой войти в город, потерял немало солдат при штурме его фортов, после чего начал правильную его осаду. Дабы не позволить французам, которые были союзны полякам, доставлять по морю в город оружие, порох и подкрепление, из Кронштадта к Данцигу вышла эскадра под командованием адмирала Томаса Гордона. В числе прочих кораблей был и наш фрегат «Митау».

Вот во время этого похода мы и попали в плен к французам. И с той поры начались мои скитания по белу свету…

Историческая справка

Новая Франция.

В 1534 году французский мореплаватель Жак Картье поставил крест на полуострове Гаспе, находящемся к югу от устья реки Святого Лаврентия, и провозгласил прилегающие земли владениями французского короля Франциска I. И уже в 1541 году была основана первая колония на месте теперешнего города Квебек – Форт Шарльбур-Руаяль, но просуществовала она лишь два года.

Следующие попытки обосноваться на новом континенте произошли лишь через более чем полсотни лет, но обе оказались неудачной. И лишь в 1608 году была основана первая успешная колония – город Квебек.

Почему более теплолюбивые французы начали колонизацию со столь холодного региона Северной Америки, тогда как привычные к холоду англичане начали с острова Роаноук в теперешней Северной Каролине, а после исчезновения колонии – в Виргинии, остаётся загадкой. Но, как бы то ни было, французы селились именно в долине Святого Лаврентия, где зимой столбик термометра нередко падает до минус тридцати, и это при повышенной влажности. Впрочем, одна попытка обосноваться в более тёплых краях имела место в 1564 году, в теперешней Флориде, но созданный как убежище для гугенотов форт Каролин был практически сразу же захвачен и уничтожен испанцами, которые считали Флориду своей.

К 1712 году, Новая Франция уже состояла из пяти провинций – Канада (примерно соответствовавшая тогда долине реки Св. Лаврентия), Плэзанс – теперешний остров Ньюфаундленд, Акадия – земли к юго-востоку от полуострова Гаспе, залив Гудзона, и, наконец, Луизиана, примерно соответствовавшая долине Миссисипи и основанная позже других, в 1682 году. Именно последняя оставалась французской дольше всех, до 1803 года, когда император Наполеон продал её САСШ. И в одной лишь колонии Квебек проживало на тот момент около семидесяти тысяч французских поселенцев. Но суровые зимы и относительно короткий вегетативный сезон, а также более централизованное управление колониями резко ограничивали эмиграцию с европейского континента, тем более, что основной статьёй экспорта были меха, добыча которых постепенно падала.

В 1713 году по Утрехтскому мирному договору, положившему конец Войне за испанское наследство, Франция уступила Англии восточную часть Акадии, остров Ньюфаундленд, и ряд других колоний в иных частях света. Затем последовала утеря Канады и некоторых других территорий в результате Англо-французской войны 1755–1760 годов, после чего французской оставалась лишь Луизиана. Но и она была продана САСШ в 1803 году. Французскими в Северной Америке с тех пор являются лишь два крошечных острова у южного побережья Ньюфаундленда – Сен-Пол и Микелон.

Интересно, что бывшие французские территории в Акадии и Канаде отказались поддержать мятежников в английских колониях в Северной Америке. Именно на их основе и был создан в девятнадцатом веке Канадский Доминион, нынешняя Канада.

Историческая справка

Акадия.

В 1530-х годах мореплаватель Джованни да Вераццано первым из европейцев посетил земли, которые в будущем стали английскими колониями Нью-Йорк и Нью-Джерси. Эти земли, и всё побережье к северу от них, он окрестил Аркадией – "счастливыми землями" из греческой мифологии. В 1603 году, французский король Генрих IV официально основал колонию между сороковой параллелью и устьем реки Святого Лаврентия, назвав её просто "Кадией". Самюэль де Шамплэн, создавший первую карту Новой Франции, решил вернуть колонии первоначальное название, но на его картах утерялась буква "r", и название превратилось в "Акадия" (точнее, La Acadie).

Первая французская колония на этих землях, Порт-Руаяль, была основана в 1604 (ещё до Квебека) на западном берегу полуострова на юго-востоке новой колонии, получившего название Акадского; в 1607 году, после того, как существование колонии было прекращено указом короля, город был оставлен, и заново основан в 1610. Здесь было изобилие мехов, и, кроме того, условия для сельского хозяйства были намного лучше, чем в долине Святого Лаврентия, и колония заселялась достаточно быстро.

В 1713 году, Франция передала часть колонии к востоку от перешейка Шиньекто англичанам, несмотря на то, что это была самая густонаселённая часть Акадии. Французскими остались лишь острова Святого Иоанна и Кап-Бретон к северу от Акадского полуострова. Но население этих краёв отказалось присягать английскому королю; более того, лишь немногие переселились к западу от перешейка, который французы укрепили, построив там форты Босежур на южной его оконечности и Гаспаро на северной, вместе с рокадной дорогой между ними.

В 1755 году, Англия неожиданно высадила войска у форта Босежур, который командование сдало вскоре после начала артиллерийского его обстрела. Форт Гаспаро сдался практически сразу после этого, причём без единого выстрела. После этого, англичане, опасаясь пятой колонны у себя в тылу, занялись выселением французских колонистов – сначала из восточной Акадии, потом из западной, и, наконец, после захвата обоих островов, и с них.

Часть из них бежали в леса, и их потомки до сих пор живут в этой части Канады. Некоторые ушли на юг, в Массачусетс, в основном в северную его часть, из которой позже сформировался штат Мэн. Определённое количество бежало во Францию. Но большая часть населения ушла в Квебек, а оттуда в Луизиану, где они составили подавляющую часть белого населения дельты реки Миссисипи. Их потомки живут там и до сих пор, и ещё недавно большая их часть говорили на диалекте французского. Называют они себя "акадцами" – acadiens или cadiens, название, которое на английском трансформировалось в cajuns.

А Акадия превратилась в колонии Нью-Брансуик (Акадия к западу от полуострова Шиньекто), Новая Шотландия (Nova Scotia) – Акадия к востоку от Шиньекто, и остров принца Эдуарда – так англичане переименовали остров святого Иоанна. На ней до сих пор остались поселения, где говорят по-французски. Кроме того, после изгнания акадцев в Акадии, в особенности на островах, поселилось множество шотландцев, и до недавнего времени там сохранялись регионы, где говорили по-гэльски либо на шотландском английском.

Примечания

1

Засаживать – т. е. ставить засаду.

(обратно)

2

Из боевой группы.

(обратно)

3

Портативная цифровая УКВ радиостанция.

(обратно)

4

«Тяжелое» – тяжелое вооружение. Сюда относятся АГС, СПГ, ПТУР, крупнокалиберные пулеметы и минометы.

(обратно)

5

Группник, группенфюрер – жаргонное название командира РГСпН в спецназе.

(обратно)

6

Замок – жаргонное название заместителя командира РГСпН.

(обратно)

7

Тридцатьчетвертый – автоматический гранатомет АГС-34.

(обратно)

8

Улитки – коробки с выстрелами к АГС.

(обратно)

9

Решился – составил решение командира РГСпН на засаду.

(обратно)

10

Намек на определенные недопонимания между военно-морскими училищами.

(обратно)

11

Головной дозор группы.

(обратно)

12

На жаргоне спецназа ГРУ – Разведчик Экстра-Класса.

(обратно)

13

GPS-навигатор.

(обратно)

14

Гемостоп – препарат отечественного производства, разработанный военными медиками для остановки интенсивных кровотечений.

(обратно)

15

Вахту.

(обратно)

16

Портативном газовом чайнике.

(обратно)

17

Эту фразу на самом деле придумали газетчики после того, как генерал Филипп Шеридан на переговорах с индейцами в 1869 году, когда вождь Тосави представился как «Тосави, хороший индеец», ответил: «Все хорошие индейцы, которых я когда-либо видел, были мертвы».

(обратно)

18

Такое, как ни странно, считалось нормальным у пуритан и вышедших из них пресвитерианцев – если у человека не было в молодости видения, считалось, что он никогда не спасется.

(обратно)

19

Кончанское стало принадлежать Василию Ивановичу Суворову – отцу великого полководца Александра Васильевича Суворова – лишь в 1763 году.

(обратно)

20

Хасим немного ошибся, Семилетняя война начнется на следующий год.

(обратно)

21

Хас опять ошибся. Постоянно проживающих русских в Америке нет. Русские промышленники бьют каланов у берегов Аляски, но первое постоянное поселение появится лишь в 1784 году на острове Кодьяк. Пока же на Тихом океане освоены только Камчатка и Охотский порт.

(обратно)

22

Американцев, как самостоятельной нации на тот момент еще не было, хотя жители британских колоний в Новом Свете уже противопоставляли себя жителям Метрополии.

(обратно)

23

One shoot, one kill – один выстрел, один труп.

(обратно)

24

От лат. fornicatio – половой акт.

(обратно)

25

Родина (нем.), здесь: территория проживания.

(обратно)

26

Ничего личного, просто бизнес.

(обратно)

27

На самом деле первая колония, на острове Кодьяк, появится только в 1791 году.

(обратно)

28

Dart – «дротик».

(обратно)

29

Такого рода надругательство над трупами происходило не раз, самое знаменитое – в местности Сэнд Крик в территории Колорадо в 1864 году, когда мужчин из племени шайенн местные власти отпустили на охоту за бизонами, после чего армия под командованием полковника Чайвингтона перебила тех, кто остался, и надругалась подобным образом над всеми трупами, даже младенцев.

(обратно)

30

На самом деле, эта фраза впервые появилась почти через сто лет.

(обратно)

31

Можно перевести примерно так: торопливость все портит.

(обратно)

32

Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц».

(обратно)

33

«Томми Трахальщик».

(обратно)

34

Персонаж детской дразнилки.

(обратно)

35

From the frying pan into the fire – примерно соответствует русскому “из огня да в полымя”.

(обратно)

36

«Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам».

(обратно)

37

В православном Псалтыре – двадцать второй.

(обратно)

38

Индейская территория, или Аппалачинская Территория – земли за Аппалачами, которые британское правительство намеревалось оставить индейцам.

(обратно)

39

Кабальные слуги – англ. indentured servants – это переселенцы из Англии, которые заключали договор с корабелами, согласно которому их переправляли в Новый Свет и продавали их услуги плантаторам; по истечении семи лет, если к работе слуги не было нареканий, плантатор был обязан их отпустить и снабдить деньгами и ружьем.

(обратно)

40

Местное произношение Фрайбурга в Брайсгау.

(обратно)

41

Девственница.

(обратно)

42

Лох – озеро, чаще всего горное.

(обратно)

43

Fräulein – до недавнего времени принятое в немецкоязычном пространстве обращение к незамужней женщине; как ни странно, оно среднего рода, почему прилагательное “gnädig” (милостивая) приобретает форму gnädiges.

(обратно)

44

Монреаль находится на широте Милана, Нью-Йорк – южнее Рима, а Филадельфия – Неаполя.

(обратно)

45

Ныне Сент-Огустин.

(обратно)

46

Québec, произносится по-французски «Кебе».

(обратно)

47

Virgin по английски означает «дева», Елизавета так и не вышла замуж, хотя любовников у нее было немало.

(обратно)

48

Яков по-английски – Джеймс.

(обратно)

49

Радикальная протестантская секта.

(обратно)

50

«Лиана» – сигнализационное устройство охраны периметра, срабатывающее на обрыв провода.

(обратно)

51

ПМ-4 – подрывная машинка.

(обратно)

52

МОН-50 – противопехотная осколочная мина направленного действия.

(обратно)

53

ПОМ-2Р – противопехотная осколочная мина.

(обратно)

54

Знающие люди понимают о чем разговор. Для пулеметчика важны масса и габариты для удержания пулемета во время стрельбы с рук.

(обратно)

55

«Короткий» – пистолет.

(обратно)

56

«Флеш» – быстрый сдвоенный выстрел по одной мишени; «мозамбикская пара» – «флеш» (либо «молот») + третий выстрел в голову, «контролируемая пара» – два отдельных выстрела с прицеливанием по одной мишени.

(обратно)

57

Печерская Учебка – 1071-й учебный полк специального назначения в городе Печоры Псковской области.

(обратно)

58

Красные мундиры – Мэриленд, зелено-белые – Нью-Йорк, черно-красные – Виргиния.

(обратно)

59

Пистолет.

(обратно)

60

Можайка – военная инженерно-космическая академия им А.Ф. Можайского в Санкт-Петербурге, сейчас – военный инженерно-космический университет.

(обратно)

61

1010 – премия по итогам года, которая дается согласно приказа МО РФ номер 1010.

(обратно)

62

Высшее военно-морское училище подводного плавания им. Ленинского Комсомола в 1998 году, в связи с так называемой оптимизацией военно-учебных заведений, было объединено с Высшим военно-морским училищем имени М. В. Фрунзе, и получило название Санкт-Петербургский военно-морской институт..

(обратно)

63

Крепко выпить.

(обратно)

64

Сасквеханноком.

(обратно)

65

В те времена, символ хвастовства, а не то, что вы подумали.

(обратно)

66

После того, как Цецилий Вар был наголову разбит германцами в Тевтобургском лесу, и об этом узнал Август, он закричал: Цецилий Вар, верни мне мои легионы!.

(обратно)

67

Вампум – пояс из нанизанных на нитку ракушек. У сасквеханноков и ирокезов вампумы определенного типа были символом власти.

(обратно)

68

У немцев это – не еврейский символ, а знак того, что здесь подается свежее пиво.

(обратно)

69

В английском еще в XVII веке исчезла форма «thou» – «ты», и переход на имена вместо «мистер такой-то» означает примерно то же, что и переход на «ты» в других языках.

(обратно)

70

Обезьяна (фр.).

(обратно)

71

Сейчас это озеро Эри в системе Великих озер.

(обратно)

72

Тепловизионный прибор с дальномером, азимутальным компасом и возможностью видеозаписи.

(обратно)

73

Один-один или одиннадцать – сигнал подтверждения. Ноль-ноль – сигнал, что не принял или что-то не прошло.

(обратно)

74

Пиджак – офицер, закончивший гражданское учебное заведение и получивший звание благодаря наличию в нем военной кафедры. Крайне нелюбимы в войсках.

(обратно)

75

Имеются в виду евреи.

(обратно)

76

Плитник – это, по сути, бронежилет и разгрузочная система, этакий чехол для бронепластин и подсумки c креплением.

(обратно)

77

Зажигательная мина-граната. Работает в двух режимах, как зажигательная мина и как граната.

(обратно)

78

Добро пожаловать!.

(обратно)

79

Сорокпятка – одно из жаргонных названий 45 отдельного разведполка спецназа ВДВ, сейчас отдельная гвардейская бригада спецназа ВДВ.

(обратно)

80

29 августа – день спецназа России. В этот день свой праздник отмечают специальные подразделения ВВ МВД, МВД, УФСИН и т. д. Не путать с 24 октября – днём спецназа Минобороны, т. е. именно спецназа ГРУ ГШ.

(обратно)

81

Пояс из ракушек с определённым орнаментом, означал пожелание начать переговоры о мире.

(обратно)

82

Верховное божество племени сенека, перешедшее и к минго.

(обратно)

83

Длинная трубка – спутница индейского воина, которую часто называют «трубкой мира». Обычно индейцы закуривали ее, после завершения мирных переговоров, считая, что трубка, пущенная по кругу свидетельствует о том, что боевые действия закончены.

(обратно)

84

Такого титула в английском языке не было. Миледи – французский вариант английского my lady – «моя леди». Так как Дженнифер всего лишь дочь герцога, то она не носила его титула.

(обратно)

85

Около 180 см.

(обратно)

86

Реальный диалог, прозвучавший на военном совете в форте Дюкень.

(обратно)

87

Реальный факт.

(обратно)

88

Реальный факт. Индейцы из племен чероки и катавба так и не прибыли – в первую очередь из-за противодействия губернатора Южной Каролины Джеймса Глена, который отказался посылать «своих» индейцев на службу «чужим» интересам. Из-за возможного участия этих племен в экспедиции Брэддока отказались поддержать ирокезы, хоть они и навещали его лагерь. Ни с чероки, ни с катавба – своими давними врагами – они воевать бок о бок не хотели.

(обратно)

89

Реальный факт.

(обратно)

90

Реальные слова, произнесенные де Божё на военном совете в форте Дюкень.

(обратно)

91

Исторический факт. Браддок действительно вёл своих солдат, как на параде. Брэддок знал, что он уже обнаружен, и решил поразить неприятеля числом и силой своих войск. Вашингтон впоследствии вспоминал, что он никогда не видел зрелища красивее, чем Брэддок со своими людьми, переправлявшиеся через Мононгахелу.

(обратно)

92

Исторический факт. Все данные достоверны.

(обратно)

93

Исторический факт. Де Божё действительно нанес на себя индейский грим перед боем.

(обратно)

94

Исторический факт. Брэддок в ярости метался от одной группы своих солдат к другой, пытаясь заставить их восстановить строй. Под ним убили четырех лошадей, но он пересел на пятую и не оставлял своей затеи. Королевские солдаты были деморализованы совершенно; виргинцы, лучше обученные, пытались отбиваться от французов их же методом. Они упрашивали Брэддока позволить им покинуть строй и найти укрытие, но командир остался глух. Если он видел человека прячущимся за деревом, он мчался туда с проклятиями и ударами саблей плашмя снова выгонял его на открытое место.

(обратно)

95

В реальной истории французы и их союзники в битве на Мононгахеле потеряли именно это количество людей, а вот потери англичан составили 977 человек убитыми и ранеными.

(обратно)

96

Распространенная ошибка – Франклин никогда не был президентом США. Он пользовался большим уважением и авторитетом у отцов-основателей США, но высшая должность, которую он занимал – это Президент Верховного Совета штата Пенсильвания. Впрочем, бытовало мнение, что он станет следующим после Вашингтона президентом США, но он умер в 1790, в начале первого срока последнего.

(обратно)

97

Конфедерация индейских племён чиппева, оттава и потаватоми.

(обратно)

98

Пепел к пеплу, прах к праху.

(обратно)

99

Род де Божё происходит из Божё, бывшей столицы Божоле.

(обратно)

100

Во французском нет звука, даже близкого к русскому "х".

(обратно)

101

Во французском нет звука х либо h, поэтому "Хас" они произнесут именно так.

(обратно)

102

Можайка – Военная инженерно-космическая академия в С-Петербурге.

(обратно)

103

ВОП – взводный опорный пункт.

(обратно)

104

Позвоночный – т. е. прибывший устраиваться по звонку сверху, блатной.

(обратно)

105

Мёртвый якорь – груз, как правило из ж/б конструкций, на якорь-репе (якорной цепи), которыми удерживаются на месте плавпричалы на военно-морских базах.

(обратно)

106

Примерно соответствует адской неделе «морских котиков».

(обратно)

107

Зага – жаргонное название одного из мест Подмосковья, где проходят учебные курсы.

(обратно)

108

Осколочно-фугасные зажигательные снаряды.

(обратно)

109

Дашка – крупнокалиберный пулемёт ДШК, калибр 14,5 мм, шилка – зенитное орудие ЗУ-23, калибр 23 мм.

(обратно)

110

Вади – сухое русло реки или высохший водоём.

(обратно)

111

Двадцать восьмой – МИ-28, он же «ночной охотник», ударный вертолёт, предназначенный для боевых действий в том числе и ночью.

(обратно)

112

Полный кавалер – обладатель всех трёх степеней ордена Мужества.

(обратно)

113

Триста, трехсотый – раненый.

(обратно)

114

Бомбоштурмовой удар.

(обратно)

115

Средство для связи с авиацией. Реально называется по-другому.

(обратно)

116

Табель о Рангах 1722 года давала потомственное дворянство с самого первого офицерского чина – прапорщика; в 1856 правила ужесточили – личное дворянство давали с двенадцатого класса, или со звания поручика, а потомственное – лишь с четвёртого, т. е. полковника.

(обратно)

117

Поплавок – знак об окончании высшего учебного заведения.

(обратно)

118

Дать краба – способ приветствия, принятый на флоте, один из главных военно-морских шовинизмов.

(обратно)

119

РПМ – рота подводного минирования.

(обратно)

120

БС – боевая служба.

(обратно)

121

РП – разведпункт флота, правильно МРП, морской разведывательный пункт. Аналог армейской Бригады спецназа ГРУ, но гораздо меньше по численности. Примерно соответствует ООСпН.

(обратно)

122

Коробка – жаргонное название корабля или лодки.

(обратно)

123

Тридцать четыре метра.

(обратно)

124

Он так и именуется по-английски Bridal Veil Falls.

(обратно)

125

Позднее переименованный англичанами в Форт Ниагара.

(обратно)

126

Прозвище французов.

(обратно)

127

Хас ошибается. Этот указ Петра касается офицеров пехотных полков. Но на просторах интернета указы Петра уже столько раз перефразированы в угоду своей профессии, что Хас просто воспроизводит одну из «версий».

(обратно)

128

ПМП – первая медицинская помощь, в данном случае ее первый этап.

(обратно)

129

Элкан – оптический прицел кратностью 1,6.

(обратно)

130

Около двадцати семи метров.

(обратно)

131

Существовали разные французские лье. Парижское лье, также известное как лье дорог и мостов, равнялось 2000 туазам, или примерно 3,9 километрам. Пять парижских лье – чуть менее двадцати километров.

(обратно)

132

Акадия – север штата Мэн и канадские Морские провинции. Французские колонисты, жившие там, именовались "акадцами" – Acadiens или Cadiens. Когда эти земли захватила Англия, французское население было изгнано, и многие перебрались в дельту Миссисипи, где они живут до сих пор под названием "каджуны", искажённое "Cadiens".

(обратно)

133

Ныне остров принца Эдуарда.

(обратно)

134

Крепость Луибур на острове Кап-Бретон в реальной истории была потеряна лишь в 1758, но лишь потому, что англичане первоначально занялись депортацией акадцев с Акадского полуострова, а островами занялись чуть позже

(обратно)

135

Добрый день. Приятно с вами (букв. "с тобой") познакомиться (исп.).

(обратно)

136

Тем, кто в двухтысячные годы выпускался из «два ку-ку», это многое объяснит.

(обратно)

137

На ломаном немецком – "Всё будет хорошо, не беспокойся.".

(обратно)

138

На ломаном немецком – нужно есть, заниматься любовью и пить шнапс..

(обратно)

139

Сюда, ложимся и не трахаем мой мозг (лом. нем.).

(обратно)

140

Козёл, не испытывай моё терпение и сойдёшь с ума. (лом. исп.).

(обратно)

141

Батальон ПДБ РВСН – батальон противодиверсионной борьбы. Формирования в составе РВСН, предназначенные для борьбы с ДРГ противника.

(обратно)

142

ОДС – обязательный двухсторонний сеанс связи.

(обратно)

143

Флаг Шотландии – белый андреевский крест на синем фоне.

(обратно)

144

В западной традиции невесту вводит в храм и проводит по проходу между скамьями её отец, а если он отсутствует, то посаженый отец.

(обратно)

145

Карл Эдуард Стюарт, претендент на шотландский престол, высадившийся в Шотландии в 1745 году; к нему примкнули практически все горные кланы, кроме Кэмпбеллов, а также часть равнинных шотландцев. После ряда побед его войско было разбито при Каллодене, и он бежал обратно во Францию.

(обратно)

146

Формулировка англиканской и шотландской церквей.

(обратно)

147

Традицию носить белое платье ввела королева Виктория, причём тогда это был не символ невинности, а демонстрация экономии – белое платье не нужно было красить. Ранее свадебные платья были, как правило, ярких цветов.

(обратно)

148

Так моряки попросту называли Ораниенбаум.

(обратно)

Оглавление

  • Пролог
  • Бобровые войны
  • Эпилог
  • *** Примечания ***




  • MyBook - читай и слушай по одной подписке