Черные крылья Ктулху • 2 (fb2)

- Черные крылья Ктулху • 2 [Восемнадцать историй из вселенной Лавкрафта] [сборник] (пер. Светлана Борисовна Лихачева, ...) (а.с. Антология ужасов -2020) (и.с. Иностранная литература. Большие книги) 1.34 Мб, 340с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Чет Уильямсон - Николас Ройл - Брайан Эвенсон - Джон Ширли - Дон Уэбб

Настройки текста:



Черные крылья Ктулху • 2 Восемнадцать историй из вселенной Лавкрафта Под редакцией С. Т. Джоши

Предисловие Перевод В. Дорогокупли

Каковы отличительные черты «лавкрафтианского» рассказа? Вопрос только кажется простым; на самом деле за ним скрывается множество неясностей, двусмысленных толкований и парадоксов. Термин «лавкрафтианский» может охватывать широкий круг произведений — от самых откровенных подражаний, пытающихся (как правило, безуспешно) имитировать плотную, вычурную прозу Лавкрафта и банально использующих его богов, персонажей и места действия, до оригинальных историй, лишь частично основанных на лавкрафтовских темах и образах, и вплоть до пародий, как вполне уважительных («К Аркхему и звездам» Фрица Лейбера), так и не лишенных сарказма («Хребты бессветия» Артура Кларка). В серии «Черных крыльев» я поставил себе целью всячески избегать первых, при этом продвигая вторые и, уже в меньшей степени, третьи из вышеупомянутых типов произведений. Давно прошли времена, когда Август Дерлет или Брайан Ламли могли придумать нового бога или запретную книгу, заявляя, что «работают в лавкрафтовской традиции». Что требуется сейчас, так это более изобретательное и глубокое внедрение лавкрафтианских элементов в текст, чтобы они органично сочетались с собственным стилем и мыслями автора.

С учетом вышесказанного для авторов и читателей в равной степени важно понимание как сущности вселенной Лавкрафта, так и литературных приемов, которые он использовал при изложении своих эстетических и философских принципов. Одним из главных успехов современных исследователей творчества Лавкрафта стала убедительная демонстрация того факта, что Лавкрафт был чрезвычайно серьезным писателем, который — согласно его письмам и очеркам — постоянно обращался к ключевым вопросам философии и пытался найти ответы на них средствами литературы ужасов. Каково наше место в макрокосмосе? Существует ли бог — или боги? Какая судьба в конечном счете ждет человечество? Эти и другие «большие» вопросы неизменно поднимаются Лавкрафтом в манере, свойственной для его «космического» мировосприятия, выверенными штрихами он передает мимолетность и хрупкость человеческого бытия в беспредельной вселенной, которой, в свою очередь, недостает ясной цели и предназначения. При этом сильная привязанность Лавкрафта к родным местам сделала его своего рода регионалистом, оживляющим историю и топографию Провиденса, Род-Айленда и Новой Англии в целом, чтобы на фундаменте этой незыблемой реальности воздвигать свои космические умопостроения.

То, каким образом современные авторы используют эти и другие идеи и темы Лавкрафта в своем творчестве, мы можем видеть на примере произведений из данного сборника. Космических масштабов безразличие заложено в основу рассказа Мелани Тем «Георгины», и здесь для передачи эффекта не требуются какие-то ужасные или сверхъестественные подробности. Уникальный в своем роде топографический — даже археологический — хоррор, какой мы наблюдали в «Хребтах безумия», отчетливо присутствует в рассказах Ричарда Гэвина «Обитель падших» и Дональда Тайсона «Безликий». Том Флетчер при работе над вызывающим чувство тревоги «Видом» вполне мог вдохновляться клаустрофобным ужасом лавкрафтовских «Снов в ведьмином доме». «Другой» Николаса Ройла предлагает изысканно-жутковатый подход к теме идентичности — теме, присутствующей в таких произведениях Лавкрафта, как «Изгой» и «За гранью времен».

Многие истории Лавкрафта связаны со вмешательством чужеродных сил в жизнь обычных людей, и эту сложную тему — очень по-разному, но равно увлекательно — подхватывают Джон Лэнган («Расцвет») и Джонатан Томас («Хозяин Котовьих топей»). Рассказ Томаса по характеру и обстановке перекликается с «Зовом Ктулху», как и — на свой лад — произведения Джейсона Экхарта «Тогда отдало море мертвых…» и Брайана Эвенсона «Неликвид Уилкокса». «Невеста гончей» Кейтлин Р. Кирнан отдает дань уважения лавкрафтовскому «Псу», а рассказ Ника Маматоса «Мертвые носители» сюжетно связан с «Шепчущим во тьме». Однако во всех этих случаях проработка персонажей заметно отличается от собственно лавкрафтовской, что поднимает их над уровнем обычных подражаний и стилизаций. Разрыв материи вселенной в рассказе Даррелла Швейцера «Часовой Король, Стеклянная Королева и Человек с Сотней Ножей» подается как слияние фэнтези и хоррора, тогда как «Ожидание в мотеле „Перекресток“» Стива Резника Тема сливает воедино место действия и образ главного героя на общем фоне, который иначе как «лавкрафтианским» и не назовешь.

Одно из самых интересных явлений последних лет, видимо порожденное массой новых сведений о повседневной жизни и характере Лавкрафта, которые стали общедоступными после публикации его переписки, — это все более частое появление самого писателя на страницах художественных произведений в качестве персонажа или даже культовой фигуры. Джон Ширли в «Рождении через смерть» и Рик Дакан в «Связуя несовместное» для создания мрачной и таинственной атмосферы обращаются — каждый по-своему — к индивидуальным особенностям личности Лавкрафта. Все более активное использование лавкрафтовской тематики в кино и на телевидении подсказало сюжеты для «Кастинга» Дона Уэбба и «Так предназначено» Чета Уильямсона — произведений, которые балансируют на грани пародии, притом оставаясь пугающими и тревожными. Джейсон В. Брок напрямую обращается к эпистолярному наследию Лавкрафта в истории, где недосказанное значит куда больше сказанного.

Тот факт, что столь непохожие писатели так или иначе соприкасаются с творчеством Лавкрафта, является свидетельством нетленности и востребованности его главных идей и тем. Здесь будет уместным вспомнить его высказывание: «Мы живем на мирном островке счастливого неведения посреди черных вод бесконечности, и самой судьбой нам заказано покидать его и пускаться в дальние плавания»[1]. Но ведь авторам художественных произведений как раз и назначено судьбой в своем воображении покидать пределы этого мирного островка; и зачастую результатом этого оказывается ужасающее осознание нашей пагубной отстраненности от грандиозных процессов, происходящих во вселенной. Лавкрафт потратил всю свою жизнь на поиски выхода за границы обычного человеческого восприятия, в космическую бесконечность, и сейчас мы видим, что все больше новых авторов готово вступить на этот путь вслед за ним.

С. Т. Джоши

Рождение через смерть Джон Ширли Перевод Т. Матюхина

Джон Ширли — автор большого числа романов, сборников рассказов, в том числе получивший премию Брэма Стокера «Черные бабочки» (Black Butterflies), и киносценариев. Так, он является автором сценария к фильму «Ворон» (The Crow). Среди его последних романов: «Демоны» (Demons, 2007), «Черное стекло» (Black Glass, 2008), «Мрачная история» (Bleak History, 2009), «Bioshock: Восторг» (Bioshock: Rapture, 2011) и «Все насмарку» (Everything Is Broken, 2011).

— Доктор, кто-то вломился в дом.

Федор не заметил и тени страха в серых глазах Леа. Впрочем, он никогда не видел ее испуганной, хотя она проработала бок о бок с ним без малого восемь лет — с тех пор, как Федор окончил интернатуру и открыл психиатрическую практику. Леа откинула каштановую прядь с бледного лба, поправила очки и продолжила:

— В вашем кабинете на окне сломана защелка. И мне кажется, я слышала, как кто-то ходит внизу, в подвале.

— Вы вызвали полицию? — спросил Федор, не сводя глаз с двери в подвал. Во рту у него пересохло.

Они стояли в прихожей старого дома перед аркой, ведущей в приемную.

— Да, конечно. Я как раз собиралась вам звонить, но вы уже появились.

Довольно долго они простояли, не проронив ни звука, прислушиваясь. Слабые лучи зимнего солнца проникали через эркерные окна приемной и отбрасывали на плетеный ковер причудливые тени тюлевых занавесок. Дальше по улице брехала собака, завывала противотуманная сирена — привычные звуки для городка Провиденс, что в штате Род-Айленд.

Внезапно прямо из-под паркетного пола раздался взрыв радостного смеха. И оборвался столь же внезапно, как начался, так что Федор даже засомневался, а не послышалось ли ему.

— Мне показалось или вы тоже слышали… смех?

— Да. — Леа глянула в окно и прибавила: — Полиция что-то не торопится.

— Леа, вам бы лучше подождать на улице.

Федор решил, что стоит пойти проверить, как бы незваные гости (кем бы они ни оказались) не устроили пожар и не причинили большого ущерба. Он как раз вел переговоры о покупке всего этого здания, чтобы устроить в нем лечебницу, оказывающую разные виды медицинских услуг, так что появление вандалов было сейчас особенно некстати. Дом, построенный в 1825 году, был огромен, и в настоящее время большинство его помещений не использовалось. Расположенный на первом этаже кабинет идеально подходил для работы с пациентами, а гостиная, примыкающая к парадному входу, была переоборудована в приемную.

Федор шагнул через арку, и в этот момент дверь подвала с шумом распахнулась. На пороге, всего в нескольких шагах от Федора, стоял субтильного сложения молодой человек с бутылкой вина в руке. Широкая улыбка быстро сползла с его лица.

— Ох! Я, кажется, совсем потерял счет времени. Как это неблагоразумно с моей стороны, — сказал неизвестный с акцентом уроженца южных штатов.

Он был одет в опрятный темный костюм, немного старомодную фланелевую куртку, накрахмаленную белую рубашку с узким синим галстуком и до блеска начищенные черные ботинки. Довершали картину серебряные запонки, ухоженные ногти и аккуратно зачесанные назад прямые черные волосы. Все это Федор отметил с профессиональной бесстрастностью, но в то же время он был слегка удивлен: в его представлении взломщик должен был выглядеть не элегантным джентльменом, а кем-то вроде тех угрюмых юнцов, которых он иногда осматривал в центре для содержания несовершеннолетних преступников. Темно-карие глаза незнакомца смотрели прямо на него — взгляд был искренним, улыбка казалась неподдельной, и тем не менее прямо-таки маниакальная аккуратность могла свидетельствовать о наличии определенного расстройства личности.

— Вы, похоже, заблудились, — заметил Федор, в то же время сигнализируя Леа выйти на улицу. Инстинктивно он пытался защитить женщину, но в случае с Леа это было неуместно: она имела атлетическое телосложение и, вероятно, лучше его сумела бы постоять за себя в драке. — Собственно говоря, молодой человек, вы, кажется, сбились с пути и попали в наш дом прямиком через окно…

— О да! — На его губах дрогнула улыбка. — Но только посмотрите, что я для вас нашел, доктор Чески! — С этими словами он помахал пыльной бутылкой. Она была старая на вид, без этикетки. — Я прежде не имел обыкновения пить. Мне захотелось взять эту бутылку, захотелось начать с чего-то старинного и прекрасного. Я хочу начать новую жизнь. Мечтаю, чтобы все пошло по-другому. Жить! Бьюсь об заклад, вы и не догадывались, что внизу есть вино.

Федор моргнул:

— Ну… на самом деле…

По правде говоря, он никогда не думал, что в подвале может быть вино.

Завыла сирена, звук ее становился все громче, а потом резко оборвался. Громкие голоса перемежались треском раций, по дорожке перед домом затопали тяжелые башмаки. Молодой человек, вздохнув, аккуратно поставил бутылку на пол, прошел мимо замершего на месте Федора к двери и распахнул ее. Взмахом руки радушно приветствовал полицейских:

— Джентльмены, полагаю, вы явились за мной. Говорят, мое имя Роман Карл Боксер.


С пыльной бутылкой вина в руке Федор спускался по лестнице в подвал и думал об этом Романе Карле Боксере — не мог ли молодой человек быть когда-то его пациентом, не консультировал ли он его в свое время? Лицо казалось незнакомым, но, возможно, прежде он был не таким чистеньким и аккуратным, может быть, страдал от прыщей. «Говорят, мое имя Роман Карл Боксер». Весьма интересный способ представляться.

Подвал являл собой коробку из потрескавшегося бетона. Здесь сильно пахло плесенью, в дальнем углу скопилась лужица воды. С затянутого паутиной потолка свисала одинокая лампа без абажура, дававшая достаточно света, чтобы Федор смог разглядеть по левую руку от себя кучки чего-то, больше всего напоминающего помет мелких грызунов. Справа же громоздились коробки со старыми папками — их только недавно сюда перенесли, и, судя по всему, с тех пор к ним никто не притрагивался. Никаких винных бутылок Федор пока не обнаружил, только на полу, покрытом слоем пыли, кое-где виднелись смазанные следы.

Некоторое время Федор стоял и вдыхал запах плесени и влажного бетона. Потом повернулся, чтобы уйти — долго здесь находиться не было никакого желания, — но решил все же более тщательно присмотреться к архивным коробкам. В них как-никак содержалась конфиденциальная информация, касающаяся его пациентов, и если этот парень забрался в них…

Он подошел к ящикам, убедился, что папки с бумагами выглядят нетронутыми, и тут увидел в дальнем конце подвала дыру в полу. Рядом с ней валялся небольшой блестящий ломик с сохранившимся ценником. Раньше Федор дыру видеть не мог — ее загораживали ящики с папками.

Он склонился над отверстием площадью почти в два квадратных фута и обнаружил, что прежде его прикрывала крышка из дерева и бетона — сейчас она была прислонена к стене. Внутри Федор разглядел несколько темных бутылок, помещенных каждая в деревянное гнездо. Бутылки с вином.

Одно гнездо пустовало. Бутылка, которую Федор принес с собой, точно вошла в пустую выемку.


Неделю спустя.

— Сделка совершилась. Я стал владельцем дома, — объявил слегка возбужденный Федор, проходя в приемную. Снял мокрое пальто и повесил на вешалку. Шмыгая носом, покрасневшим от холодного, промозглого ветра, он уточнил: — Ну, на паях с банком.

— Прекрасно! — воскликнула Леа, улыбнувшись одними уголками губ.

Она вешала картину на стену приемной. Это была репродукция морского пейзажа Тернера: абстрактное предымпрессионистское полотно, выполненное в золотистых, коричневых и голубых тонах. Предположительно, оно должно было успокаивающе действовать на пациентов психиатра, настраивать их на философские размышления. Впрочем, некоторых больных могла бы вывести из состояния равновесия даже такая безобидная картина.

Леа отступила от стены и удовлетворенно покивала.

Федор посчитал, что картина висит несколько неровно, но не стал ее поправлять. Он знал, что тем самым вызовет раздражение у своей ассистентки, хоть и проявится оно лишь в легком дрожании губ. Удивительно все же, насколько хорошо он узнал девушку, научился предугадывать ее реакцию, и в то же время насколько ровными были их отношения. Ничего не попишешь — необходимость соблюдать профессиональную дистанцию. Но как же ему хотелось преодолеть ее в случае с Леа…

— Звонил вежливый детектив, — сообщила Леа и сама поправила репродукцию. — Он спрашивал, будем ли мы настаивать на обвинении этого человека во взломе.

— Я лично не настроен подавать на него в суд.

— Правда? Его отпустили на поруки, вы знаете? Он же может вернуться.

— Мне бы вовсе не хотелось начинать здесь практику с предъявления обвинения первому же душевнобольному, с которым меня свел случай.

Федор подошел к эркерному окну и выглянул на улицу, где под унылым дождем мок, качая голыми ветвями, растущий перед домом старый, искривленный вяз, почерневший от времени.

— Но ведь вы его по-настоящему и не осмотрели…

— Он был дезориентирован настолько, что забрался в окно и, не обращая внимания на хранящиеся в доме ценности, спустился в подвал и начал там вскрывать пол.

— Вы проверили вино? То, которое он обнаружил внизу?

Федор кивнул:

— Хэл провел экспертизу. Это итальянское вино урожая начала двадцатого века, доставлено прямиком с какого-то виноградника. Увы, с годами оно не сделалось лучше. По его словам, там практически чистый уксус.

«Но каким образом Роман Боксер узнал, что в подвале спрятано вино? Похоже, оно находилось в тайнике несколько десятилетий».

Что-то еще беспокоило доктора в этом происшествии, что-то такое, чему он не мог подобрать определение. Просто ощущение, что он должен был распознать нечто в этом Романе Боксере. Но пока все казалось таким туманным…

— Ой, вы же получили одобрение на ограниченное тестирование SEQ10. Письмо лежит у вас на столе. Там содержатся определенные предписания, но…

SEQ10. Они прождали почти целый год. Дела постепенно налаживались.

Он обернулся, чтобы посмотреть на Леа, и внезапно ощутил прилив нежности по отношению к девушке. Как хорошо, что она работает вместе с ним. Она держалась немного чопорно, сдержанно, всегда трезво мыслила и контролировала свои чувства, но иногда…

— И еще, — с заминкой прибавила Леа, направляясь к двери, — звонила ваша мама.

Мать оставила ему сообщение следующего содержания:

«Пожалуйста, позвони. Этот сумасшедший санитар опять взялся за свое».

Его мать. Ложка дегтя в бочке меда. Опять причитает по поводу санитара из психиатрической больницы, который, как она себе вообразила, преследует ее. Но именно мать и стала той причиной, которая привела Федора Чески в психиатрию. Ее мания, ее приступы амнезии. Психоаналитик Федора предполагал также, что мать отчасти послужила причиной некоторой его замкнутости и холодности — компенсация за ее экстравагантное поведение. Экстравагантность и эпатаж были характерны для нее в одни периоды, а в другие — почти кататоническое состояние и подверженность амнезии. Только решительность и сила воли помогали ему справляться с обеими крайностями. А периоды амнезии вызвали интерес к SEQ10.

Прозвенел дверной колокольчик, и Федор направился к себе в кабинет, чтобы принять первого на сегодня пациента. Но первым посетителем оказался вовсе не пациент. Леа провела в кабинет невысокую даму средних лет с убранными в тугой хвост черными волосами, подрисованными бровями, темно-красной помадой на губах и избытком румян на щеках. На ней был розовый макинтош, с зонтика также розового цвета на ковер капала вода.

— Я знаю, доктор Чески, что мне не следовало приходить сюда без предварительной договоренности, — заговорила дама оживленно, то понижая, то вновь повышая голос. При этом она на птичий манер вертела головой, переводя взгляд с Федора на Леа. — Но он был так настойчив, мой сын Роман. Он сказал, что должен увидеться здесь со мной. Здесь или больше нигде и никогда. А потом просто повесил трубку. Господь свидетель — он уже доставил вам массу неприятностей. Скажите мне: он здесь?

— Здесь? Сегодня? — спросил Федор и посмотрел на Леа. Девушка пожала плечами и покачала головой.

— Он сказал, что будет наверху.

Над головами у них раздался глухой стук. Заскрипели половицы — кто-то быстрыми шагами ходил взад-вперед.

Леа прикрыла рот рукой и нервно рассмеялась. Для нее такое поведение было совсем нехарактерно.

— О господи! Он опять вломился в дом!

Взгляд матери Романа метался между доктором и Леа.

— Не опять! Я полагала, ему было назначено. Он сказал, что никому другому не доверяет. Понимаете, он едва меня знает…

Губы женщины задрожали.

Леа нахмурилась:

— Вы… отдали его на усыновление?

Сверху снова послышался глухой стук. Все присутствующие подняли глаза на потолок.

— Не-е-е-ет, — медленно протянула миссис Боксер. — Нет, он… уверяет, что не помнит, как рос вместе с нами. Со своей собственной семьей! Я показываю ему фотокарточки — он говорит, они ему «кажутся знакомыми», но говорит, все это происходило не с ним. Я просто не представляю, что бы это все значило. — Она вздохнула и торопливо продолжила: — Он все ходит-ходит по Провиденсу и ищет что-то… но не говорит, что именно.

Федор понимал, что должен вызвать полицию, но, когда Леа направилась к телефонному аппарату, велел ей остановиться.

«Уверяет, что не помнит, как рос вместе с нами. Со своей собственной семьей!»

SEQ10 являлся снотворным препаратом, предназначенным для лечения в том числе и истерической амнезии.

Федор задумчиво поглядел на миссис Боксер. На ней были надеты с виду непримечательные, но явно дорогие туфли. Она носила изысканные драгоценности, роскошный бриллиант украшал обручальное кольцо. Совершенно очевидно, что у нее водились деньги. Она сможет заплатить за лечение. Одна страховка не покроет затраты на SEQ10.

Федор сделал глубокий вдох, вытер вспотевшие ладони о брюки и поднялся по лестнице на второй этаж.

Романа он обнаружил в гостевой комнате, расположенной прямо над кабинетом. Молодой человек сидел на краешке кровати с пологом на четырех столбиках и нервно крутил в руках стакан вина — этот стакан он позаимствовал из соседней ванной комнаты.

— Вижу, сегодня вы принесли вино с собой, — заметил Федор.

— Да. Мерло калифорнийского урожая. Все еще пытаюсь понять, каково это — пить. — Роман застенчиво улыбнулся. Сегодня на нем был тот же самый костюм, что и в предыдущий раз. Аккуратный, будто с иголочки. — Странные ощущения вызывает алкоголь. — Спустя мгновение он добавил: — Да, простите меня за дверь. Когда я пришел, здесь никого не было. А мне необходимо было войти.

Федор недовольно фыркнул. Он намеревался сдавать эту комнату под офис, а теперь этот ненормальный все испортил! Дверь, ведущая на наружную лестницу, была распахнута, дерево вокруг замка расщеплено. На прикроватном столике валялась большая отвертка.

— Ну и зачем? — воскликнул Федор. — Я имею в виду: отчего такая необходимость попасть в дом? Почему было просто не записаться на прием?

Роман поболтал вино в стакане:

— Я… я ищу здесь что-то. И я… не мог ждать. Не знаю почему.


В обычные дни в это время Федор уже должен был отправиться домой, но сегодня он задержался ради особенного пациента. Мать Романа быстро распорядилась починить сломанную дверь и заплатила приличный задаток за лечение сына. Кроме того, Роман был намного интереснее большинства рядовых пациентов Федора.

Сейчас молодой человек сидел, откинувшись на спинку большого мягкого кресла, и, казалось, был полностью погружен в свои мысли. Время от времени он разглаживал несуществующие складки на пиджаке.

— Ваша мать вкратце ввела меня в курс дела, — сказал Федор. — Может быть, расскажете, что вы сами считаете истинным, а что нет?

Он прочитал вслух свои записи.

Роману исполнился двадцать один год. Единственный ребенок в семье, он до девяти лет страдал от ночных кошмаров и периодически писался в кровать. Когда мальчику исполнилось тринадцать, умер его отец. Впрочем, они никогда не были близки. С трудом заводил друзей, но, так как был милым, располагающим к себе мальчиком, пожилые люди его любили. Сам Роман обожал кошек, однако после четвертой принесенной в дом кошки мать заставила его на этом остановиться. Когда одна из его питомиц умерла, Роман устроил ей пышные похороны. В старших классах поначалу был примерным учеником, дружил в основном с девочками, но именно дружил — не встречался. Сексом совершенно не интересовался. В последние годы учебы все стало плохо: юноша подвергся интернет-травле. С неохотой обсуждает эту тему. В итоге отказался посещать школу и доучивался на дому, получив диплом, эквивалентный диплому об окончании школы. Два года учебы в колледже, который он посещал весьма нерегулярно. В большинстве своем самоучка. На редкость тяжело переносит холодную погоду. Близких друзей нет, «за исключением книг».

— Роман, то, что я сейчас прочитал, все верно? — спросил Федор, запуская на ноутбуке текстовый редактор.

Молодой человек выглядел озадаченным.

— Не очень-то лестная история, правда? Я слушал, и мне казалось, будто все это происходило с кем-то, кого я знал, но непохоже, что со мной. Хотя, по-видимому, это все же про меня.

Федор напечатал: «Вероятно, расщепление личности, вызванное неудовлетворительным самовосприятием».

— Но с прошлого года ваши воспоминания кажутся вам… вашими?

— Верно, с прошлого года. Все теперь кажется реальным. Из того, что было прежде, я ничего не могу припомнить, если только кто-то мне не подскажет, но и тогда… это похоже на то, как восстановить в памяти давно увиденную телепередачу. Хотя на самом деле я этого тоже не помню…

Роман перевел взгляд на свисающую с потолка викторианскую люстру:

— Эта люстра висит здесь уже сотню лет.

— Вообще-то, я бы предположил, что она даже более старая, ведь дом был построен в начале девятнадцатого века, — рассеянно заметил Федор, пристраивая ноутбук таким образом, чтобы Роман не видел, что он печатает.

— Нет, — уверенно возразил молодой человек, — ее повесили здесь в начале двадцатого столетия. Хотя изготовлена она была в девятнадцатом.

Федор записал: «Возможно, мегаломания? Синдром ложной эрудиции?»

— По словам вашей матери, вы не уверены, что вас зовут Роман. Хотя она показывала вам свидетельство о рождении. Вы считаете, что свидетельство…

— Фальшивое? Ненастоящее? Что это часть заговора? — Роман усмехнулся. — Совсем нет! Я говорил лишь, что чувствую: мое имя не Роман. Я отзываюсь на него просто удобства ради. А каково мое настоящее имя — я действительно не представляю. Роман Боксер — это правильное имя. И неправильное. Но не нужно терять время и допытываться, почему это так. У меня нет ответа на ваш вопрос.

— И началось это, когда вы гуляли по пляжу…

— Да. В сентябре прошлого года. Мы отправились на остров Сэнди-Пойнт. Я и… ну, мать. У нее на острове есть небольшой домик… так мне стало известно. Мои настоящие воспоминания начинаются… собственно, с той самой минуты, когда я в тот день пришел на пляж. До того я почти ничего не помню. Она пробуждала кое-какие воспоминания, но… — Он прочистил горло и продолжил: — Знаете, у меня были такие странные ощущения с того момента, как я ступил на песок. — Роман мрачно улыбнулся. — Я чувствовал, что я — это не я. А затем… Об этом не поведать в двух словах…

— Прошу вас, расскажите мне свою историю.

Лицо Романа просветлело, и он начал повествование:

— С удовольствием. У меня уже набралось с полдюжины записных книжек, заполненных всякими историями. Но эта — чистая правда. В общем, стоял чудесный день бабьего лета. Мне хотелось побыть одному. Эта женщина, которая настойчиво называет себя моей матерью… она и тогда часто пробуждала во мне тягу к одиночеству, поэтому я отправился на Напатри-Пойнт. Как вам известно, это большая прибрежная песчаная коса. Море казалось синим-синим, пушистые облака скользили по такому же синему небу — настоящая почтовая открытка. Никого — только я и чайки. Понимаете, я не питаю особого интереса к прогулкам по берегу моря. Меня ничуть не привлекают всякие непонятные предметы, приносимые волнами. И еще этот запах моря — так могло бы пахнуть какое-то гигантское животное. Я бы лучше сходил в библиотеку. Но я постоянно слышу разговоры о том, как море служит источником вдохновения для многих людей. Я стремлюсь приобщиться к тому Огромному Нечто, которое таится вдали. Посему я шел по пляжу, пытаясь избавиться от странного чувства внутренней дезориентации. И я в самом деле проникся тем, как причудливо лучи света пронзают гребешки волн, уподобляя их синему стеклу. Я ладонью прикрыл глаза от солнца и устремил свой взор вдаль над волнами в попытке разглядеть все-все до самого горизонта. И испытал удивительное ощущение, словно кто-то или что-то в свою очередь глядит на меня оттуда.

Федор еде сдержал улыбку и напечатал: «Обожает драматизировать».

— И тут ни с того ни с сего я вдруг почувствовал себя беззаботным маленьким мальчиком. Потом был странный импульс, откуда-то изнутри меня. Он поднялся по позвоночнику, проник в голову, и вот я уже ору во весь голос: «Эй, там!» — Роман сложил ладони рупором, демонстрируя, как он кричал. — «Эй, я здесь!» Не знаю, доктор. Думаю, я действовал под влиянием момента, но я воистину был будто озорной мальчишка…

Федор напечатал: «Необычная манера выражаться с употреблением архаизмов. Проявляется время от времени. Возможно, клиническая лабильность? Приходит в возбуждение, когда рассказывает».

— …и я прокричал: «Я здесь! Вернитесь!» Забавно, как мой собственный голос завибрировал эхом в ушах, и внутри головы вдруг отчетливо прозвучал пришедший из неизвестного далека ответ: Они звонят, но из бессолнечных эпох, Что извергают… И я громко выкрикнул эти строки в синюю даль. Сам не понимаю, почему я так сделал. Но я этого никогда не забуду.

«Слуховые галлюцинации, — констатировал Федор. — Компульсивное влечение».

Роман скорчился в кресле и, облизав губы, продолжил:

— Чудно это прозвучало, да, доктор? Вроде как неоконченная строфа из стихотворения.

«Снова использует вышедшие из употребления слова, например „чудно“, „вроде как“. Претенциозность?»

— И стоило мне произнести эти загадочные слова, как я услышал звон гигантских колоколов — самых больших из всех, какие кому-либо доводилось слышать. И звон доносился будто бы из самой глубины морской! Чуть приглушенный толщей воды, но все же очень впечатляющий. Звон становился все громче и громче, он гремел с такой силой, что у меня заболела голова, как будто меня били по ней одновременно с каждым ударом колоколов. И с каждым ударом море, все раскинувшееся передо мной до самого горизонта полотно, становилось чуть темнее, и весьма скоро оно совсем почернело — да! все море сделалось черного цвета.

«Периодические галлюцинации, возможно, пароксизм. Наркотики?..»

— …Нет-нет, доктор, я не употребляю наркотики! Я же вижу, вы сейчас подумали об этом. — Роман нервно улыбнулся и поправил галстук. — Но я никогда не увлекался наркотиками. Ну хорошо, пару раз бывало: покуривал марихуану через кальян — но всего несколько затяжек. Ничего даже и не ощутил.

Федор откашлялся — в горле застрял комок, и он не сразу смог задать вопрос:

— Когда у вас было это видение… когда вы увидели, как море почернело, вы не падали? Не утратили контроль над своим телом?

— Нет! Я… я не падал. — Роман облизал губы, выпрямился в кресле и весь задрожал от охватившего его возбуждения. — Ощущение было такое, будто меня парализовало увиденное. Понимаете, эта чернота, поглотившая океан, она крепко держала меня в своих объятиях. Хотя на самом деле нельзя говорить, что само море почернело, — это было как будто море исчезло, а его место заняло… ночное небо! Темное ночное небо, полное звезд! Я глядел в морские глубины, но в то же время смотрел в это ночное небо! У меня желудок подскочил к горлу, можете себе представить? Я видел созвездия, о которых вы и слыхом не слыхивали, видел, как они мерцают в море. Целые галактики в море! И вот мой взор привлекла одна большая желтая звезда. Она, казалось, становилась все больше и больше, и еще она приближалась, пока наконец я уже не видел ничего другого, кроме нее. А потом на ее фоне я заметил черный шар… Планета! Я вдруг оказался много ближе к ней и мог рассмотреть ее поверхность. Я узрел странным образом искривленные здания (вы вряд ли поверили бы, что они вообще могут устоять, настолько они были изломаны), видел разбитые купола и летающих над ними бледных тварей без лиц. И я подумал, что это мир, который зовется… — Роман задумчиво покачал головой, рот его скривился. — Что-то вроде… Йеггет? Только не так. Я не могу вспомнить, как оно в точности произносится. — Он пожал плечами, потом развел руками и рассмеялся. — Да, я знаю, как это звучит. Так или иначе, я глядел с высоты на эту планету и слышал этот… это шипение. А потом — внезапная вспышка света, и я снова очутился на песчаном пляже. У меня слегка кружилась голова, поэтому я присел и посидел немножко, пытаясь припомнить, как я оказался на этом пляже. Но не мог вспомнить, тогда не мог. Воспоминания о том, что я увидел в море, в черном небе — они были такими живыми! А что же было прежде того? Я пришел на пляж. Вроде бы хотел избавиться от общества какой-то назойливой особы…

— И ничего о том, что было раньше?

— Образ. Место. Я лежал на узкой кровати в белой комнате, и эта милая маленькая сестричка держала меня за руку. Вспомнив об этом, я испытал острейшее желание оказаться в этой белой комнате, на этой кровати, рядом с этой медсестрой. Там царили такой покой и умиротворение! Мне казалось, я даже слышу ее голос!

А потом, снова на пляже, я почувствовал, как у меня в кармане зажужжало. Я испугался: подумал, что там притаилась змея. Сунул руку, и тут что-то выскользнуло из кармана. Маленький серебристый предмет упал на песок. Он лежал там, жужжал и дергался на месте, точно взбесился. Теперь я видел, что это некий инструмент или, точнее сказать, прибор. Он казался мне одновременно знакомым и незнакомым, понимаете? Пришлось задуматься над тем, как заставить его работать. И я раскрыл этот механизм и услышал доносящийся из него голос, который повторял: «Роман! Роман, ты здесь?» Это была… это была моя мать. — Он уставился невидящим взглядом в стену. Голос его прервался. — Моя мать…

— Но вы не узнали предмет? Не поняли, что это был мобильный телефон?

— После того как услышал ее голос, я вспомнил. Но это было больше похоже на штуковину из одного научно-фантастического фильма, который я смотрел, «Звездный путь». Я совершенно не помнил, как купил эту вещь.

Федор сделал несколько пометок и кивнул:

— И с этого времени начались постоянные проявления долговременной памяти, ваше собственное имя стало казаться вам незнакомым. И вы испытываете чувство беспокойства. Все верно?

— Да, беспокойство. Внутреннее… побуждение. — Роман откинулся на спинку кресла и уставился на старинную люстру. — У меня появились проблемы со сном. Еще до рассвета я выхожу из дому и отправляюсь в свои долгие скитания… по старым районам Провиденса с их размеренным, десятилетиями не меняющимся укладом жизни, с контурами старинных крыш и георгианских шпилей на фоне неба…

«Старомодная манерность проявляется чаще, когда пациент предается воспоминаниям», — записал Федор.

— Вы говорили, у вас было такое чувство, будто вы что-то ищете…

— Верно. И я не знаю, что именно я ищу. Только неуловимое ощущение «вот оно окажется там, вот за этим поворотом или, может быть, за следующим». И так раз за разом, пока однажды я не оказался здесь. Я стоял перед этим домом и смотрел на вашу вывеску. Дверь была заперта. Тогда я взял такси и поехал в лавку Таргета — у них как раз начинался рабочий день. Там я купил небольшой ломик. Вернулся к дому, а остальное вам уже известно. Я до сих пор так и не знаю, что такого особенного в этом доме. Вы ведь купили его, верно? Как вы его нашли, доктор?

— О, на самом деле мне его порекомендовала моя мать. Она работала агентом по продаже недвижимости, пока с ней не… — Федор оборвал себя. Не хватало только разговаривать с пациентом о своих личных проблемах. — Ну, что вы еще расскажете? У нас осталось мало времени.

— Ваша мать?! Ее же поместили в психиатрическую клинику, да? — По губам Романа скользнула лукавая улыбка. — Это послужило вдохновением для вашей карьеры! И вы единственный ребенок в семье — в точности как и я, только представьте себе!

По спине Федора пополз неприятный холодок.

— Но… как… откуда…

— Не надо так пугаться, доктор, — хихикнул Роман. — Это все интернет. Я просто поискал информацию о вас в «Гугле». Та статья, которую вы написали для бюллетеня Ассоциации психиатров штата Род-Айленд, — ее можно отыскать в Сети. Тяжелое детство, проведенное с больной матерью, пробудило в вас желание разобраться в причинах психических заболеваний…

Федор с трудом сохранял бесстрастный вид. Он терпеть не мог, когда пациенты пытались поменяться с ним ролями.

— О’кей. Хорошо. Мне надо обдумать все, что я узнал сегодня.

Он сохранил файл и закрыл ноутбук.

— И вы не назначите мне никакого лечения, доктор Чески?

— Я дам вам один полезный совет. Не надо больше вламываться в чужие дома.

Роман отрывисто рассмеялся и вышел.


Роман Боксер отправился домой вместе с женщиной, которую называл матерью, хотя и сомневался в этом. Стоя у окна, Федор наблюдал, как они садятся в ее роскошный черный «линкольн».

Неуравновешенный молодой человек. Возможно, опасный молодой человек: изучал зачем-то прошлое Федора, потом вломился в его дом. Дважды. Нет, ему здесь совсем не место.

Роман отказался от направления в психиатрическую больницу. Он сказал Федору:

— Я не стану принимать все эти ужасные лекарства для душевнобольных. Не желаю быть зомби. Я просто сбегу и в конце концов опять окажусь здесь. Я нашел его. Мне пришлось долго бродить по Провиденсу, чтобы отыскать этот дом, но я это сделал. Знаю: мама говорит, я никогда здесь не жил, однако когда-то я был здесь счастлив. Я должен получить здесь помощь.

Роман, так же как и мать Федора, был восприимчив к действию SEQ10. Этот препарат, предназначенный для выявления нарушений в работе мозга, можно было назначать только на кратковременный срок и обязательно под непосредственным присмотром врача. Для этого предстояло заполнить кучу форм и получить разрешение от Американской ассоциации психиатров.

Федор вернулся в кабинет, ощущая себя не в своей тарелке. Как бы ему хотелось, чтобы в доме была где-нибудь припасена бутылочка бренди. Нет-нет, нужно прогнать прочь мысли об алкоголе.

Какая жалость, что вино в подвале испортилось. В любом случае было бы безумием пить его…


Он посидел некоторое время за столом, рассортировал файлы по нужным папкам, отправил по электронной почте письма коллегам, которые могли бы проявить интерес к аренде помещений в этом доме. Сделал несколько записей, касающихся своего нового пациента, Романа Боксера. На улице завывал холодный ноябрьский ветер, дребезжали в оконных рамах стекла, гудели трубы системы вентиляции, перегоняя теплый воздух. Он пожалел, что не попросил Леа задержаться сегодня на работе подольше. Огромный старый дом казался таким пустым, что Федору чудилось, будто он бормочет что-то себе под нос каждый раз, когда его сотрясает очередной порыв ветра.

Около половины десятого в кармане брюк завибрировал сотовый телефон. От неожиданности Федор даже подскочил. Будто змея…

Он сунул руку в карман и с трудом вытащил аппарат. Руки этим вечером отчего-то плохо слушались.

— Алло.

— Ты забыл про меня.

Из трубки донесся прокуренный голос матери. Связь была неважной, сквозь море статических помех на заднем плане то и дело пробивались голоса других людей.

— Мама. Как я… Ох, сегодня же этот день?

Сегодня был день, когда мать должна была ему звонить. Вероятно, сперва она набрала его домашний номер.

— Ты купил дом…

— Да. Я отправил тебе об этом сообщение. Спасибо за наводку. У тебя хорошая память. Столько ведь лет прошло, как ты продавала дома. Я очень надеюсь, что мне удастся сдать остальные комнаты другим врачам под кабинеты. Тогда это с лихвой покроет расходы по ипотеке… Мама, ты меня слышишь? Эта связь…

— Я родилась… — голос прервался в треске помех, — …тридцать пятом году…

— Да-да, я помню, что ты родилась в тысяча девятьсот тридцать пятом.

— …в этом доме. Я из католической семьи. Я жила там, пока не вышла замуж. Твой отец был православным. Отец Данн не одобрял этого. Отец Данн умер в тот год…

Голос ее звучал монотонно и безжизненно, хотя среди помех разобрать наверняка было трудно.

Федор нахмурился:

— Постой. Ты родилась… в этом доме? Я уверен: ты показывала мне дом, в котором родилась. Здесь, в Провиденсе, но… это была старая развалина. Не помню уже где… Я тогда был еще ребенком. Но… да, агент говорил, что дом отреставрировали.

Возможно ли, чтобы это в самом деле был тот дом?

— …Чрез затонувшие долины на мертвом дне морском, — произнесла мать под аккомпанемент ветра за окном.

— Что?

На столе зазвонил городской телефон. Федор снова подскочил в кресле и сказал в трубку:

— Мама, подожди.

Он отложил мобильник и снял трубку стационарного аппарата:

— Доктор Чески слу…

— Федор? Тебя не было дома… А ты, оказывается, здесь! — Звонила его мать. На этой линии помех не было, голос звучал громко и отчетливо. — Ты должен поговорить с этим сумасшедшим санитаром! Он постоянно ходит за мной по всему отделению…

Ветер швырнул в оконное стекло пригоршню мокрого снега.

— Мама… Ты там что, развлекаешься с их телефонами? Ты раздобыла где-то мобильник? Тебе не разрешено иметь мобильный телефон.

Повинуясь внезапному импульсу, он поднес к уху свой сотовый:

— Алло!

— Они звонят, но из бессолнечных эпох…

Конец фразы потонул в шуме статических помех. Но это был действительно голос его матери — только… какой-то механический.

Теперь он сменился длинным, низким гудком. Мать отключилась.

Федор медленно отложил мобильник и сказал в трубку стационарного телефона:

— Мама, у тебя там два телефона, по одному на каждое ухо?

— Федор, ты говоришь так, словно ты не психиатр, а пациент психиатра. А я ведь пытаюсь тебе объяснить, что этот ненормальный, который утверждает, что работает здесь санитаром, так вот он… Что? — Мать теперь обращалась не к Федору, а к кому-то, кто находился с ней рядом. — Врач сказал, что мне можно поговорить с сыном… Да, я уже звонила, но его не оказалось дома…

На заднем плане послышался низкий мужской голос, затем этот человек заговорил в трубку, обращаясь к Федору:

— Это доктор Чески? Прошу меня извинить, доктор, но ей не разрешается пользоваться телефоном после восьми вечера. Я бы мог попросить дежурную медсестру…

— Нет-нет, все нормально. Скажите только: у нее есть сотовый телефон? Мне показалось, что она разговаривала со мной одновременно по двум линиям.

— Что? Нет, у нее не должно быть мобильника… Все, она идет. Мне нужно уладить тут дела, доктор Чески. Но вы не волнуйтесь — ничего особенного, она каждый вечер устраивает разнос Норману…

— Ну разумеется, выполняйте свою работу.

Федор повесил трубку и взял со стола мобильный телефон. Поднес к уху. Тишина. Он решил проверить в меню, кто ему звонил только что, и обнаружил, что последний входящий был от Леа два дня назад…


На следующее утро — был по-зимнему холодный, но солнечный день — Федор заехал в психиатрическую больницу, расположенную на противоположном конце города. Старшая сестра вяло махнула ему рукой и процедила:

— Она в комнате активного отдыха.

Мать играла в карты с пожилой чернокожей женщиной. На ней была надета длинная гавайская рубашка и красные пластмассовые сандалии, редкие седые волосы накручены на синие бигуди. Усыпанные пигментными пятнами руки тряслись, но так было всегда, и в целом мать выглядела вполне счастливой. На экране телевизора с приглушенным звуком герой «мыльной оперы», размахивая руками, произносил какие-то невнятные угрозы.

— Мама, тот дом, который ты порекомендовала тете Вере для меня, — ты говорила, что родилась в нем?

— Родилась в нем? — переспросила мать, не отрываясь от карт. — Да. Я тебе этого не говорила, но я родилась в том доме. Мейси, не жульничай! Ты ведь сама знаешь, что жульничаешь, детка. А вот я никогда не мошенничаю.

— Мама, вчера вечером ты звонила мне два раза? Я имею в виду: ты два раза разговаривала со мной?

— Два раза? Нет. Но я помню, что с телефоном творилось что-то непонятное. Как будто все слова, которые я произносила, отдавались эхом и потом как-то перемешивались. Черви, Мейси!

— Ты помнишь, как читала по телефону стихи? Там была строчка про какие-то эпохи…

— Я не читала стихов после того случая у Джимми Долана. Твой отец тогда жутко на меня рассердился. Я забралась на барную стойку и декламировала Анаис Нин{1}… Чего ты смеешься, Мейси? Можно подумать, ты никогда не залезала на барную стойку! Я уверена: залезала. Следи лучше за картами!

Федор спросил, как у нее дела, на что мать просто пожала плечами. В кои-то веки она не пожаловалась на «этого сумасшедшего» санитара Нормана. Всем своим поведением она демонстрировала, что Федор мешает ей весело проводить время.

Он похлопал мать по плечу и покинул клинику, на ходу размышляя, не послышалось ли ему все накануне. Возможно, это был рекламный звонок или что-то в этом роде.

«Предположим, — думал он. — Большой, пустой дом. Фантастическая история, рассказанная Романом. Может, у меня слуховые галлюцинации?»

Непохоже, чтобы он страдал биполярным расстройством, как мать. Ему было уже тридцать пять, и симптомы расстройства (если таковое имелось) давно бы уже проявились. Он был вполне нормален. Если не считать легкой боязни кошек — но ничего серьезного…

Федор приехал на работу с опозданием лишь на несколько минут и сразу начал прием пациентов. Всего в тот день было назначено шестерым: четыре невротика, один депрессивный тип и еще один, страдающий манией грызть ногти. Он слушал, давал советы, выписывал рецепты.


Спустя несколько дней — после того, как Роман подписал целую пачку заявлений об отказе от любых претензий к врачу, — Федор сидел возле своего пациента в гостевой комнате, где накануне починили замок, и ждал начала действия лекарства.

Роман лежал поверх покрывала с закрытыми глазами, но не спал. Выглядел он совершенно расслабленным. На нем были футболка и отутюженные брюки. Пиджак, галстук и рубашка со стрелками на рукавах лежали аккуратно сложенные рядышком на стуле. Под стулом ровно стояла пара до блеска начищенных черных ботинок. По настоянию матери на время сеанса Роман надел теплые домашние тапочки. Руки его были скрещены на груди, на правой белела небольшая повязка в том месте, где была сделана инъекция. Роман попросил, чтобы отопление в комнате включили на полную мощность, и теперь, по мнению Федора, здесь было слишком жарко.

С одной стороны от кровати стояла тележка на колесиках, на которой Федор приготовил кассетный магнитофон для записей во время сеанса. Также там лежал использованный шприц и несколько наполненных шприцев на маленьком подносе на случай негативной реакции. Лишняя предосторожность не помешает.

Неслышно вошла Леа. Когда Федор обернулся, она кивнула в сторону лестницы и тихонько прошептала:

— Пришла его мать.

Федор решительно замотал головой. Только наблюдающих матерей ему тут не хватало. Роман уже не мальчик.

— Я так странно себя чувствую… странно, но приятно, — пробормотал Роман, провожая взглядом выходящую из комнаты Леа.

— Хорошо, — кивнул Федор. — Сейчас просто расслабьтесь. Отдайтесь своим чувствам, пусть они управляют вами. — Он включил магнитофон и направил микрофон на пациента.

— Я… мне хочется пить.

Роман снова закрыл глаза, руки плавно опустились вдоль туловища и периодически слегка вздрагивали.

— Это пройдет… Роман, давайте вернемся к тому случаю на берегу океана, чуть больше чем на год назад. Вы рассказали, что вспомнили белую комнату и медсестру в ней. Мы могли бы поговорить об этом подробнее?

— Я…

— Не спешите.

— Она держит меня за руку. Это то, что я о ней помню. Легкое прикосновение, моя рука в ее руке. Тяжело дышать. Давление в груди, что-то давит изнутри и сжимает мне легкие. А потом — мой последний вдох! Я помню, как еще подумал тогда: неужели это взаправду последний вдох в моей жизни? О боги! Боль в животе возвращается, действие морфия прекращается… Доктора говорят: у меня рак кишечника, но все же… Может быть, стоит попытаться сказать сестричке о том, что боль становится сильнее? Она такая миленькая и не подумает, что я какой-то нытик. Остальные здесь общаются со мной более формально, а она… она называет меня Говардом… Я сейчас ощущаю к ней такую близость, какой никогда не было у нас с Соней… Моя маленькая еврейская женушка… Ха-ха, подумать только: я женился на еврейке… А моим лучшим другом какое-то время — пока он не помешался на религии — был добрый старина Данн, ирландец… Я хочу поднести руку сестрички к своим губам, хочу поблагодарить ее за доброту ко мне. Но я уже не чувствую ее руки. Я парю над нею… Слышу голос, горловой, нечеловеческий голос. Он раздается надо мной, выше потолка, выше крыши дома. И он взывает ко мне. Он даже выше неба. Но нельзя обращать на него внимание. Я должен убраться оттуда, должен найти что-то такое, что поможет мне удержаться в этом мире… Я хочу сообщить своим друзьям, что со мной все в порядке… Я плыл, плыл по воздуху и наконец очутился перед домом Данна. Там под большим вязом свернулась клубочком кошка, беременная. Я люблю кошек. Чувствую, как меня тянет к ней. И снова он, этот зов из-за горизонта, из далеких далей. Мне нужно задержаться в этом мире. Кошка… Я падаю… падаю в нее. Теплая, умиротворяющая темнота… потом звуки и запах… запах ее молока и ее мягкого живота. Свет! И я помню, как исследую окружающий мир: двор, огромное дерево, нависшее надо мной… Проходят дни, и я расту… Вкусненькая мышка бежит стремглав, пытаясь спастись от моих когтей…

Федору пришлось наклониться к пациенту, чтобы лучше слышать.

— О, мыши, они гораздо приятнее на вкус, когда пойманы за миг до спасения! И еще птички — они, кажется, счастливы умереть в моих когтях. Их глаза как самоцветы… Свет меркнет… Самоцветы проваливаются в вечность… сливаются там со звездами… Я едва ли способен думать, но за меня думает мое тело, когда я брожу в ночи. Неслышно плыву через глубокие тени… Другие коты и кошки — большую часть времени я избегаю их. Если я испытываю потребность в общении, я иду в дом… в этот дом!.. Через заднюю дверь… меня запускает внутрь девочка… Я знаю, что означает девочка, что означают люди, я хорошо это помню. Знаю, что в доме еда и уют. Я трусь спиной о ноги девочки, забираюсь к ней на колени. Здесь я позволяю себе расслабиться. Девочка просто обожает мои золотистые глаза. Она рассказывает матери и отцу Данну, который пришел с визитом, что кот понимает все, что она говорит. Она командует: иди за мной! И кот идет за ней. Она сообщает взрослым: «Я так думаю, он понимает, что я говорю вот прямо сейчас! Он не похож на других котов…»

Федор в задумчивости покачал головой. Сеанс проходил не так, как он планировал. Под воздействием этого препарата Роман не должен был быть способен к фантазиям. По своему составу препарат близок пентоталу натрия, «сыворотке правды», однако действует еще более эффективно. Он слой за слоем вскрывает воспоминания человека, истинные воспоминания… Но воспоминание Романа о том, как он был котом… Возможно, он вспомнил какой-то эпизод из детства, в котором воображал себя котом?

— Как… — Завороженный происходящим, Федор откашлялся, сердце его громко стучало в груди. — Как далеко простираются ваши воспоминания? До того, как вы были котом, до белой комнаты?

Роман негромко застонал:

— Как далеко… как глубоко… ночные призраки… Я пришел в этот дом повидать Данна. Из всех моих друзей по Клубу провиденсских литераторов-любителей ему я доверял более всех остальных. Удивительно вообще, отчего я так доверяю какому-то ирлашке — я ведь порой в открытую насмехаюсь над их братией из Норт-Энда, но тем не менее я люблю работать вместе с добрым старым Данном на его маленьком печатном прессе в подвале этого огромного, пахнущего плесенью старого дома. Я часто испытываю искушение принять его предложение и отведать вино, которое его отец хранил в том тайнике внизу. Но я этого не делаю. А Данн любит периодически отхлебнуть немного вина из отцовских бутылок. Потом доливает туда виноградный сок. Старый ирландский плут прячет бутылки от жены — она не одобряет его пристрастия к выпивке… Вино привезено из Италии, его поставляет старику один тамошний священник… Дорогой мой старина Данн! Как-то я даже написал за него речь, которую он потом с успехом произнес… Да, побыл «литературным негром» — удивительно и даже забавно думать о том времени, если принять во внимание, как долго я бродил по Провиденсу, от дома к дому, страшась Великой Бездны, которая распахнула надо мной свой зев в тот миг, когда я испускал последний вздох. Меня больше нет. Заметил ли это хоть кто-нибудь? — Он издал негромкий хриплый стон. — Что люди будут помнить обо мне? Главным образом, я думаю, им на память придут интеллектуальные грехи моей юности. Но почему вообще люди должны вспоминать меня? Нет, я уверен: никто и не вспомнит… Если бы только можно было рассказать им, что я увидел в тот день во время поездки во Флориду! Я вышел тогда из автобуса на побережье Южной Каролины, на промежуточной остановке… то была последняя моя настоящая поездка, в тридцать пятом году… шофер сказал нам, что автобус задержится более чем на час… было время посетить маяк на мысе неподалеку от автобусной станции. Я тогда был полон решимости поближе узнать океан. Хотел действовать наперекор самому себе. Но нельзя дважды войти в одну реку. Тем не менее я из кожи вон лез, пытаясь что-то изменить. Я пойду к морю и не успокоюсь, пока не примирюсь с его бурными безднами. Вопреки тому, что я говорил Уондри, — или же благодаря этому. Я покажу им, что они ошибаются, считая меня всего лишь заумным чудиком, боящимся всего и вся. Вышел к маяку — это древнее полуразвалившееся сооружение с остатками ограды. Сломанный шпиль на крыше… какая жалость! Похоже, накануне был сильный шторм… я вижу принесенный морем мусор, перемешавшийся с обломками маяка… яростные волны разрушили нижнюю часть обращенной в сторону моря стены… А это что, там, под ней? Полость? Я перелезаю через ограду, пробираюсь по осклизлым камням, привлеченный тайной, возможностью обнаружить загадки далекого прошлого… Вероятно, маяк был сооружен на месте старого колониального строения… И вот — углубление, затянутая паутиной потайная камера, и в ней небольшой водоем с черной непрозрачной водой, в которой кое-где поблескивают желтые пятна. Что такое может сверкать желтоватым в черном, как ночь, пруду, сокрытом под старым маяком? Как будто у маяка горит один огонь на верхушке и второй, перевернутый, обращенный к глубинам преисподней… Теперь я стою, гляжу в эти черные воды и вижу… нечто такое, что прежде встречал только в снах! Искривленные шпили, разрушенные купола, летающие твари без лиц… Не могу удержаться на ногах… падаю… падаю в эту черноту… глотаю соленую воду. Что-то извивается в воде, когда я делаю глоток. Угорь? Угорь, не имеющий физического тела. И все же он устраивается внутри меня, ждет чего-то, шепчет…

Кругом темнота… Бреду куда-то…

Вот я уже в автобусе, все вокруг словно в тумане. Как я вернулся к автобусу? Не помню. Водитель с обеспокоенным лицом спрашивает меня: «Вы уверены, сэр, что с вами все хорошо? Вы насквозь промокли». Убеждаю его, что я в полном порядке. Прошу только подождать несколько минут и иду в туалетную комнату на станции, чтобы сменить платье. Остальные пассажиры гневаются — из-за меня им пришлось еще больше задержаться. Испытываю странное чувство, когда иду назад к автобусу. Должно быть, исследуя полуразрушенный маяк, я где-то сильно ударился головой. У меня было видение, кошмарное видение, не могу только припомнить в точности… мне чудилось, будто нечто пробралось ко мне в рот, потом проникло в желудок и еще дальше, в кишечник… нечто, не имеющее тела в привычном понимании… Я очень устал. Мгновенно засыпаю на сиденье, а когда пробуждаюсь, мы уже едем по северной Флориде.

Федор взглянул на магнитофон, чтобы удостовериться, что он работает. Неужели он неверно рассчитал дозу лекарства? Это не могут быть настоящие воспоминания! Роман просто не может помнить того, что происходило в 1935 году! Тем не менее ему определенно удалось приоткрыть дверцу, ведущую в подсознание Романа Боксера. И что там открылось — натура писателя? Похоже. Одно повествование внутри другого, воспоминание о воспоминании. И что же скрывается за всем этим?

Глаза его закрыты, веки трепещут. Роман облизывает губы и продолжает хриплым голосом:

— …путешествие на Кубу пришлось отменить, довольствовался Флоридой. Видел аллигаторов в неподвижной зеленой реке — показалось, будто мельком приметил длинный, узкий зеленый глаз и внутри этого глаза желтоватый свет, льющийся с неведомых черных небес… На обратном пути в автобусе пришлось написать целую кучу писем, боюсь только, что почерк будет с трудом разбираем… О, опять эта боль! Она поселилась внутри и беспрестанно грызет меня. Будь оно проклято, мое слабое здоровье! В последние годы мне вроде бы удалось набраться сил, я открыл для себя целительную силу солнца — но вот опять старый недуг впился в меня своими зубами. Я боюсь показаться врачу. Равно как и не могу себе этого позволить. Вся моя пища сегодня состоит из нескольких крекеров и чашки чая… большего мне просто не удастся проглотить из-за этой сводящей с ума боли во внутренностях… Похоже, я теряю вес… Умер Р. Э. Г.! Трудно представить, что «Боб с двумя пистолетами» наложил на себя руки.{2} Он должен был бы быть могучим воином, играючи расправляющимся своим мечом с безликими летающими тварями, атакующими его в заброшенном жутком храме, а не потерянным человечком, который вечно бормочет что-то о своих техасских соседях и не может пережить тяжелой болезни матери. Все мы не должны быть теми, кто есть, всем нам предначертано было стать кем-то другим, лучше, чем на самом деле. Но мы были взращены на зараженной почве — и я, и Р. Э. Г., зараженные души, которых коснулось сияние извне. Я писал от всего сердца, но сердце мое было заключено в оболочку из темно-желтого стекла, дававшего мертвенный свет. А как много всего я хотел еще написать! Большой роман о поколениях исконных обитателей Провиденса, об их борьбе и их великолепии, об их мрачных тайнах и их доблести. Возможно, после смерти я смогу быть с ними. Я стану одним целым со старинными домами Провиденса, буду бродить по городу и отыскивать его тайны… И я ни за что не покину Провиденс после того, как испущу свой последний…


Милая маленькая сестричка берет меня за руку — нежнее, чем когда-либо брала Соня. Но благослови Господь Соню за ее бесконечное терпение! Если бы только… но сейчас уже слишком поздно думать об этом. Сестричка обращается ко мне: «Говард, вы меня слышите?.. Доктор, мне кажется, мы его потеряли! Жалость-то какая! Такой был приятный джентльмен, и едва ли старше, чем…» Остального уже не слышу; я парю над ними, удивленный тем, насколько истощено мое безжизненное тело: губы оттянулись, обнажив зубы, массивная челюсть выдвинулась вперед, в пальцах, кажется, не осталось и кровинки. Я рад наконец освободиться от этого тела. Здесь нет больше боли! Но что-то зовет меня из тьмы наверху. Сияние Небес? Нет-нет, мне-то все ведомо. Я знаю о мрачных безднах, о бесконечном провале там, на краю неба. Вечно голодная Бездна. Я не хочу туда! Я отправлюсь повидать Данна. Да, добрый старина Данн. Есть что-то умиротворяющее в компании моего приятеля по Клубу. Я отыщу дорогу к дому Данна… Сюда, а затем сюда… Перелетаю от одного дома к другому… Сколько времени прошло? Годы? Да, но это не имеет значения. Я несусь, точно падающий лист, с потоком времени, меня гонит по улицам Провиденса. Как же быстро сменяются времена года! Желтеющие листья, падающий снег, весенняя капель, тюльпаны… Я вижу других духов. Некоторые пытаются заговорить, но я их не слышу… Вот он — дом Данна! Сейчас посмотрю, дома ли он сам. Но нет, отец Данн переехал отсюда{3}. Вижу маленькую ирландскую девочку, которую усыновили Данны. И еще вижу кошку, ее кошку, вскорости ожидающую потомства. О, быть котом! Почему нет? Мышки… они вкуснее, когда убегают… говорю с девочкой… она в страхе кричит и швыряет в меня какой-то предмет. Прогоняет меня из дому!

Но что это? По улице несется одна из этих грохочущих металлических штуковин! Я попадаю под колеса огромного грузовика, и они сминают меня, будто мокрую тряпку… Чудовищная боль… Я парю над грузовиком и вижу, как корчится в предсмертной агонии мое тело — тело кота. Но я снова чувствую себя умиротворенным и вновь дрейфую над старым Провиденсом. Хочу, как и ранее, странствовать от одного дома к другому… и ждать. Быть может, в следующий раз мне повезет найти более подходящий объект. Кого-то. Пару рук, которые смогут придать форму грезам…

Великая Бездна взывает ко мне, снова и снова. Но я не отвечу на ее зов! Моя древняя душа исполнена силы, такой силы, какой никогда не имело мое тело. Она сопротивляется. Теперь я могу вспомнить, что увидел в развалинах старинного маяка: под его фундаментом скрывался потайной водоем, древний пруд шаманов из индейского племени наррагансетт. В нем был сокрыт фрагмент огромного полупрозрачного желтого камня, часть гораздо большего монолита, ныне затерянного глубоко в водах океана, а некогда располагавшегося в самом центре древнего храма в стране, которую некоторые зовут Атлантидой.

Похожий на кошачий глаз камень откололся от Юггота в результате столкновения с кометой и спустя какое-то время прилетел на нашу планету, где вступил в мысленный контакт с первыми «настоящими людьми». Он дал древним шокирующее знание об их ничтожности в масштабах Вселенной и о бесконечном мраке Космоса.

Он говорил и со мной, завораживающим шепотом, еще с той поры, когда я был ребенком. Моя мать тоже его слышала и видела мельком его проявления: безликих тварей, которые уползали от него и скрывались за углом дома. Она мне все рассказала о них, моя дорогая полубезумная матушка Сара. Она бывала в том месте и слышала его шепот. И похоже, он заронил в меня свое семя — и семя это проросло в причудливое древо моих невероятных историй…

Я дрейфую над обсаженной вязами улицей, не в силах покинуть мой любимый Провиденс. Однако зов Великой Бездны столь силен. Настойчив. Особенно громко он звучит, когда я посещаю кладбище Суон-Пойнт. И он уже более не просит — теперь он требует!

На этот раз есть только один способ избавиться от него: я должен скрыться в чьем-то теле… Мне нужно найти место, в котором можно было бы затаиться, как я прежде затаился в теле кота… Замечаю женщину. Это миссис Боксер, она ждет ребенка. Я чувствую, как в ее чреве колотится сердечко — и оно взывает ко мне… Проникаю в нее и засыпаю там, соединяюсь с ее сыном, он сейчас как «чистая доска»…

Прихожу в себя на пляже, уже взрослым человеком. Я не могу нормально говорить. Не способен контролировать свое тело. Оно дергается, словно в лихорадке, и произносит что-то в маленькое устройство, а оттуда раздается голос: «Господи, о чем ты? Это же твоя мать! Ради всего святого, что такое ты говоришь, Роман?» Если б только я мог заговорить и назвать ей свое имя. Слышу голос — он исходит из моего собственного рта, но это чужой голос, он принадлежит не мне. Хочу назвать ей свое имя, но не могу… Меня зовут…

Федор склонился еще ниже над пациентом. Следующие слова тот произнес едва слышным шепотом:

— …Говард. Говард Филлипс. Говард Филлипс Лавкрафт…

После этого Роман уснул — естественная реакция организма на действие препарата. Сейчас его нельзя было беспокоить, будить, задавать вопросы, ради его же безопасности.

Совершенно сбитый с толку Федор сидел рядом с Романом и внимательно смотрел на мирно спящего молодого человека. Он находился в фазе быстрого сна. Как бы Федору хотелось знать, что ему сейчас снится!


Федор вырос в Провиденсе и, конечно же, как все местные жители, слышал про Лавкрафта. У юного Федора Чески был в жизни свой «лавкрафтовский» период. Но однажды — было ему тогда тринадцать лет — мать обнаружила книги, решительно собрала их в стопку и с грозным видом объявила сыну, что он может навсегда забыть обо всех поблажках и хорошем к себе отношении, если вздумает снова их читать. Она сказала, что ей-то известно про этого Лавкрафта. Люди украдкой рассказывают о нем такое, что и произнести в приличном обществе неудобно.

Безусловно, это был один из приступов паранойи, так характерных для матери, но после того случая Федор стал проявлять интерес к более современным авторам: сначала Брэдбери, за ним последовал Сэлинджер, а после он переключился на Робертсона Дэвиса. О Лавкрафте Федор больше не вспоминал — по крайней мере, осознанно.

Мать Федора, когда на нее «находило», бывало, болтала о коте, который жил у нее, когда она была маленькой девочкой. Этот кот разговаривал с ней. Она смотрела в его глаза и слышала, как его голос звучит у нее в голове, как он нашептывает ей о других мирах. Мирах мрака. И вот однажды она не смогла больше выносить этого и вышвырнула кота на улицу, где его раздавил несшийся на бешеной скорости грузовик. Мать боялась, что с тех пор душа кота преследует ее; и еще она боялась, что она будет так же преследовать Федора.

Холодок пробежал по спине Федора, когда он осознал, что всецело поддался чарам невероятного повествования Романа Боксера. Надо же — почти поверил в то, что этот молодой человек является реинкарнацией известного писателя, скончавшегося в 1937 году. Вероятно, ему все же частично передалась от матери ее повышенная впечатлительность.

Федор вздрогнул. Сейчас очень кстати было бы выпить.

Он подумал о вине, обнаруженном в подвале. Оно по-прежнему оставалось там. По словам Хэла, вино превратилось в уксус, но он же проверил только одну бутылку. Федор почувствовал неодолимое желание снять пробу с еще одной. Возможно также, внизу ему попадется что-то могущее пролить свет на историю Романа…

Молодой человек мирно спал. Почему бы и нет?

Федор спустился на первый этаж и обнаружил, что мать Романа ушла. Леа, зевавшая за своим столом, сообщила, что та, не находя себе места от беспокойства, отправилась проведать сестру.

Он посмотрел на девушку и в который уже раз подумал, что надо бы как-нибудь пригласить ее на свидание. Насколько Федор знал, она ни с кем не встречалась, так что шансы у него были.

Он уже практически произнес заготовленные слова, но в последнюю секунду передумал, кивнул Леа и сказал:

— Я справлюсь здесь и сам. Пациент спит… он останется здесь на ночь… Так что можете идти домой.

Федор проводил девушку взглядом и направился к двери в подвал. По дороге он припомнил слова агента, что этот дом на протяжении многих поколений принадлежал семейству Данн. Несомненно, Роману удалось каким-то образом разузнать историю дома, и теперь он ввел ее в свое безумное повествование. Наверное, парень просто является фанатом Лавкрафта.

Федор нащупал выключатель на стене вверху лестницы, включил свет и начал спускаться в подвал. Лампочка, по его мнению, была слишком яркой для такого пространства, и у него сразу заболели глаза. Проклятый желтый фонарь!

Он прошел в угол подвала, где находился тайник. Крышка прикрывала отверстие, как он ее оставил в прошлый раз. Ломик также лежал там. Действуя ломиком как рычагом, он приподнял крышку — это оказалось труднее, нежели он ожидал. Бутылки были на месте. Но как же их открыть?

Черт возьми, почему бы не рискнуть немного и не попробовать сделать так, как показывают в кино? Федор вытащил первую попавшуюся бутылку и ударил о стену горлышком. Оно аккуратно отлетело. Вино выплеснулось кроваво-красной струей на серый бетонный пол.

Федор осторожно принюхался — уксусом совсем не пахло. Напротив, аромат — букет вина — мог бы сравниться с духами.

Горлышко откололось очень ровно, и можно было без риска сделать небольшой глоток. Он уселся на один из ящиков, поднес бутылку ко рту и отхлебнул совсем чуть-чуть, готовый тут же сплюнуть, если вино окажется испорченным.

Однако оно оказалось восхитительным. Очевидно, эта бутылка была закупорена лучше той, которую тестировал его приятель Хэл. Странно было представить, что вино пролежало нетронутым долгие годы — оно находилось здесь еще в то время, когда его мать жила в этом доме. Лишь один-единственный раз она упомянула фамилию людей, которые ее удочерили. Данны…

Федор испытывал сильное желание так и сидеть здесь, потягивая вино из отбитого горлышка. Это было совсем на него не похоже. Пара бокалов отменного пино в престижном баре — другое дело. Однако сейчас он был здесь…

Нет, как все же странно сидеть в подвале старого дома, среди пыли и бетона, и пить вино из бутылки, открытой столь экстравагантным способом.

«Как будто я — это не я. Словно я до сих пор нахожусь под влиянием, под чарами этих бредней Романа. Словно что-то привело меня сюда. Что-то побуждает меня подносить бутылку ко рту… делать большие глотки…»

Да почему бы и нет? Еще один глоток. Если он собирается пригласить Леа на свидание, нужно действовать более непринужденно. Можно было бы позвонить ей и сказать, что вино оказалось намного лучше, чем они предполагали. Да, неплохая мысль! Попросить ее приехать и попробовать…

Федор облизал губы и отхлебнул еще. Вино было просто превосходное, с насыщенным и каким-то необычным вкусом. Похоже на трагическую песнь. Он рассмеялся над своими мыслями. Сделал глоток. Как там говорил Роман?

Я прежде не имел обыкновения пить. Мне захотелось взять эту бутылку, захотелось начать с чего-то старинного и прекрасного. Я хочу начать новую жизнь. Мечтаю, чтобы все пошло по-другому. Жить!

Федор снова приложился к бутылке… и, подняв голову, посмотрел на лампочку. Ему пришлось зажмуриться — настолько ярко и агрессивно било в глаза это маленькое солнце. Точно глаз, сверкающий желтый глаз, глядящий на него из какого-то далекого далека…

Внезапно он вскочил, вздрогнул всем телом. Непослушные руки не удержали бутылку, она грохнулась на бетонный пол и разлетелась на осколки с оглушительным звоном, который, казалось, бесконечно, отражался от стен подвала, породив эхо… и в этом эхе зазвучал голос. Голос его матери… тот самый голос, что он слышал в телефоне и который произносил загадочные фразы. На этот раз слова были другие:

Нам нужны души. В нашем мире осталось их лишь несколько. Приди к нам. Приди чрез Великую Бездну. Возроди наш мир. Стань одним из нас.

Подвал, до того освещенный одной-единственной лампой, внезапно, как показалось Федору, озарился всеми цветами радуги. Ослепленный, он повернулся и, спотыкаясь, зашагал к лестнице. В голове гудело.

Он поднял голову и увидел Романа Боксера, стоящего на верхней ступеньке.

— Доктор! С вами все в порядке? Вы ведь доктор Чески, верно? Я помню, так вас зовут…

Шатаясь, Федор начал подниматься. Должно быть, вино оказалось чересчур крепким. Уже мерещится всякое. И он никак не может одолеть эту чертову лестницу…

Когда он добрался до третьей сверху ступеньки, Роман протянул ему руку:

— Вот, держитесь. Вы, кажется, не очень хорошо стоите на ногах.

Но Федор отшатнулся. Он боялся прикоснуться к Роману, хотя сам не понимал почему.

— Вы… вы должны сейчас спать.

— Ну да, но я просто проснулся. И все в полном порядке! Не знаю, какое снадобье вы мне дали, но подействовало оно наилучшим образом. Боль в животе исчезла! Я так удивился тому, что нахожусь не в больнице. Да… Мне уже думалось, я не жилец. Как это мило было с вашей стороны привести меня домой. Домой, я не ошибаюсь? Скажите, а эта сестричка — она здесь?

— Сестричка? Как… — Федор облизал пересохшие губы. — Как вас зовут?

— Вы и в самом деле чересчур увлеклись вином, мой друг. Я ваш пациент, Говард Лавкрафт. — Роман широко улыбнулся и вновь протянул доктору руку.

Федор дернулся назад, испытывая иррациональный страх перед этой рукой. Рукой мертвеца. Нога Федора соскользнула со ступеньки, он неловко взмахнул руками… и кубарем покатился по лестнице. Рухнул на пол и услышал тошнотворный хруст…

Тьма стала просачиваться в треснувший от удара череп. Она поглощала Федора, уносила его прочь…

Он двигался сквозь мрак, плыл по орбите далекой планеты. Затем начал опускаться, тонуть в затянутой густыми облаками атмосфере чужого мира…

Нет! Он не хотел попасть туда!

Настанет время — и ты придешь. Мы обменяли его на тебя…

Федор сопротивлялся изо всех сил в попытке вернуть свое нематериальное «я». Это был долгий путь назад — целая вечность, непостижимым образом уложившаяся в несколько минут… И вот он пытается ползти по бетонному полу подвала. Кто-то помогает ему приподняться. Кажется, его зовут… Роман?

Заботливый молодой человек поддерживает его, пока он взбирается по лестнице и выходит в холл. Навстречу выбегает Леа. Она кричит:

— О господи! Федор! Роман, что случилось? Вы ударили его?! У него на голове кровь! Я знала, чувствовала, что что-то произошло! Я была уверена! Федор, все будет в порядке. Вот так, сядьте здесь. Я сейчас вызову «скорую»… и полицию.


Времена года сменяют друг друга в безумном калейдоскопе: весна, лето, осень, зима. И снова — весна, лето, осень… Год, за ним еще один… А потом наступил прекрасный июньский день. Благоухали розы, совсем свежие, еще не тронутые грибком. Мама дремала в расслабленной позе в кресле напротив, глаза ее полностью скрывали солнцезащитные очки. Когда она проснется, то захочет поиграть в карты. Он же предпочитал пазлы.

— Федор? — окликнула его Леа с заднего крыльца. Девушка улыбалась. Одета она была по-деловому. — Мы уходим. Будет встреча с читателями.

— Мм, — промычал Федор, отрываясь от пазла с изображением старого Провиденса.

Мать, недовольно брюзжа, помогала ему собирать картинку на карточном столе, который стоял в чудесном розовом саду позади дома Даннов, пока ее не сморило послеполуденное солнце. Теперь она спала с фрагментом пазла в руке, обмякнув в кресле. Она выглядела совершенно умиротворенной и знай себе сладко похрапывала.

— Я говорю, мы идем на встречу с читателями, Роман будет там подписывать свою книгу. Вы уверены, что не хотите пойти с нами? Приехал репортер из «Нью-Йорк таймс», брать у него интервью.

— Вот как? Хорошо. Много будет народу?

— Да. Похоже, книга станет бестселлером. О, я знаю, что вы не любите большие толпы.

— Да. Толпы и котов…

Он слышал, как литературный агент Романа, хорошенькая блондинка, щебетала за завтраком: «…а сверху будет написано: „Роман Теобальд, человек, которым мог бы стать Лавкрафт“. — Потом она повернулась к Федору и спросила: — Как вы себя сегодня чувствуете? Не хотите еще апельсинового сока?»

Как любезно с ее стороны. Вообще, все относятся к нему очень доброжелательно после несчастного случая. После того, как он серьезно повредил голову.

Леа вышла замуж за «Романа Теобальда» — таков его литературный псевдоним. По-настоящему его зовут Роман Боксер… по крайней мере, это имя указано в свидетельстве о рождении. Иногда, дома, Леа ласково называет мужа забавным именем — Говард. С чего бы это вдруг? Так или иначе, теперь она была миссис Роман Боксер. Леа почти на десять лет старше своего избранника, однако миссис Боксер одобрила их брак. Она выкупила дом Даннов и преподнесла его молодоженам в качестве свадебного подарка. Вскоре после бракосочетания сына миссис Боксер умерла от рака. Ее похоронили на кладбище Суон-Пойнт.

Федор вспоминал об этом, и ему было хорошо. Возможно, все дело в антидепрессантах. Но в самом деле — все вокруг так внимательны, так добры к нему. Роман, Леа, врачи. И Леа всегда проверяла, чтобы он не забыл принять перед сном свои таблетки. Без них Федор просто не мог спать. Особенно без лекарства, избавляющего от кошмарных сновидений. Он почти не сомневался: если снова ему приснится то место, место, о котором звонили колокола из моря, ему не суждено будет проснуться на следующее утро. Никогда уже он не сможет проснуться. И тогда его мать, бедная старенькая мамулечка, останется совсем одна. До тех пор, пока они не придут и за ней…

Вид Том Флетчер Перевод Т. Мамедовой

Том Флетчер родился в 1984 году. Он женат и в настоящее время живет в Манчестере, Англия. Является автором двух романов — «Скачок» (The Leaping, 2010) и «Тварь на берегу» (The Thing on the Shore, 2011) — и множества рассказов. Он ведет блог в www.endistic.wordpress.com; его также можно найти в «Твиттере» под именем @fellhouse и «Фейсбуке» на www.facebook.com/tomfletcherwriter.

— Один холл чего стоит, — сказал Нил. — Посмотри на перила, на плитку, на этот простор.

Холл производил сильное впечатление. Пол был отделан отполированной до блеска белой и черной плиткой, выложенной в шахматном порядке. Перила винтовой лестницы выглядели массивно. Темное, твердое дерево. Тоже хорошо отполированное.

И пространство — шахматный пол казался таким обширным, что в дальнем конце комнаты плитки уменьшались до неразличимости.

— Как будто мы в картине, — сказал Нил.

Они и правда как будто вошли в картину.


Риелтор был невероятно высоким мужчиной в сером костюме и кремовой рубашке, с абсолютно лысой головой, которая блестела, как начищенные плитки пола. В руках он держал доску-планшет, на которой были закреплены несколько страниц. Очевидно, с информацией о доме — судя по тому, как он сверялся с планшетом, прежде чем изложить тот или иной факт. Говоря, он медленно моргал глубоко посаженными глазами.

— Отделка пола сохранилась, — сказал риелтор низким звучным голосом, — со времени постройки первой части дома в тысяча семьсот восемьдесят втором году. Конечно, с тех пор были добавлены пристройки вверх, в стороны и даже вниз.

— В стороны? — спросила я. — Мне показалось, дом примыкает стенами к соседним.

— Так и есть. Вы поймете, о чем я, когда мы пойдем наверх. Предлагаю для начала посмотреть первый этаж, потом я покажу вам верхние этажи, а когда мы спустимся, вы сможете изучить подвал. После этого я дам вам время обсудить все между собой. Как вам такой план?

— Звучит хорошо, — сказал Нил, оглядывая потолок.


Кухня оказалась такой же впечатляющей, как и холл. Мраморные поверхности, глубокая фарфоровая раковина, повсюду эта красивая плитка. Настенные шкафы и выдвижные ящики, явно сделанные на заказ, и снова прекрасное темное дерево.

— Шери, — сказал Нил, — этот дом великолепен. Нам стоит его купить. Однозначно стоит.

— Пока великолепен, — ответила я, — но мы видели не все. Давай посмотрим, а потом решим. И о цене следует подумать. Не стоит соглашаться на первый же увиденный дом. И спешить с выбором в ущерб своим финансам.

— Мм, — сказал Нил, вертя головой по сторонам, — ага…

Агент по недвижимости улыбнулся и жестом пригласил пройти в заднюю дверь.


Сад был длинным и узким, но за осенней дымкой угадывалась пышная яркая зелень. Его окружал высокий деревянный забор. В дальнем конце был разбит ухоженный огород, где на одинаковом расстоянии друг от друга виднелись верхушки спелых тыкв.

Нил сжал мою руку.

— Когда у нас будут дети, — сказал он, — этот сад подойдет идеально.

Мы обернулись, чтобы взглянуть на дом, и я только теперь осознала, насколько сгустился туман. Даже окна первого этажа скрылись в дымке.


Квадратная гостиная была уютной, с теплым деревянным полом, гладким и блестящим от лака, и открытым огнем, который зажгли ради всего-навсего осмотра. Он весело ревел, как довольное животное. Стены были аккуратно окрашены в бледный лимонно-зеленый. Краска выглядела свежей и лежала безупречно.

Риелтор вывел нас обратно в холл и снова широко улыбнулся, демонстрируя зубы.

— Как видите, — сказал он, — недвижимость очень привлекательная. Итак. Пойдемте наверх.


Комнаты на втором этаже были столь же великолепны, как и на первом. Небольшая лестничная площадка вела в две спальни, к одной из которых примыкала роскошная ванная.

— Дом кажется довольно узким, — сказала я агенту.

— Нижние этажи действительно узкие, — согласился он. — Изначально дом был высоким и узким. Поэтому, как вы заметили, на каждом этаже уместилось всего по паре комнат. От этого создается приятное ощущение уюта, но если вы любите простор вокруг, верхние этажи должны понравиться вам больше.

Он широко улыбнулся и продолжил:

— Этот дом и правда вобрал в себя лучшее из двух миров.

Мне стало интересно, кремовая у него рубашка или просто несвежая. Краешек воротника потемнел, как будто засалился. Оставшаяся часть была какого-то неровного цвета.

— А что наверху? — спросил Нил.

— Ну, собственно, комнаты, которые хозяева могут использовать, как им заблагорассудится, — сказал риелтор. — Наверху простор для вашей фантазии!


План третьего этажа почти совпадал с планом второго, только вместо ванной, смежной со спальней, тут имелась просто отдельная ванная. Лестница спиралью поднималась к чердачным помещениям, переделанным в мансарду. Осматривая этаж, мы почти ничего не говорили; я думала о кабинетах, детских, игровых, библиотеках.

— На чердаке мы увидим, с чего начинаются пристройки к дому, — сказал агент, вытирая носовым платком вспотевший лоб. — Поднимемся?

Я не очень поняла, что на этом этапе подразумевалось под фразой «увидим, с чего начинаются пристройки», но не задала вопрос вслух. Я была уверена, что уже скоро все и так станет ясно.

И мы увидели. Слишком скоро. И слишком много.


Чердачный этаж нас шокировал. Лестница заканчивалась крошечной комнатой, с более низким потолком, чем в других частях дома, однако относительно высоким по сравнению с обычными потолками. Стены здесь были небрежно выкрашены розовым, как будто это сделал нетерпеливый ребенок. Лестница располагалась прямо в середине комнаты, что сбивало с толку, ведь на первых трех этажах она всегда шла сзади и слева от центра. Одна дверь вела направо.

— Сюда, — сказал риелтор, показывая на дверь.

Все комнаты на чердаке были связаны друг с другом, имели много дверей и к тому же были разной формы, со странными углами и необъяснимыми резкими поворотами. Проходя, мы включали свет, но этаж все равно казался мрачным.

— Семья, которая когда-то здесь жила, купила чердаки прилегающих домов, — объяснил риелтор, — и превратила все это в такой вот лабиринт. Хорошо подходит для вечеринок, или игры в прятки, или же просто для хранения чего угодно.

— А почему нет слуховых окон? — спросила я. — Разве на чердаках обычно не бывает слуховых окон?

— Ну, — сказал агент, — когда они переделали чердак в эту сеть комнат, то пристроили другой чердак, дополнительный, наверху.

— Логично, — кивнул Нил.

— А для чего предназначались эти комнаты?

— Для чего они предназначались? — повторил агент, снова улыбаясь. — Вот это странный вопрос. Я не уверен, что они для чего-то предназначались. Это, если хотите, своего рода причуда. Если вещи создавались бы только для конкретных функций, этот мир был бы ужасно тоскливым, разве нет?

— Наверное, да, — сказала я, оглядываясь по сторонам.

— Пойдемте наверх? — предложил агент.

— Да, — согласился Нил. — Пойдем, Шери. Какой же интересный дом!

— Довольно интересный, — сказала я.

— Сюда, — позвал риелтор и повел нас в соседнюю комнату.

Мне подумалось, что мы там уже были, однако я ошиблась. Комната была полна старой пыльной деревянной мебели, громоздившейся от пола до потолка. Сломанные стулья, покривившиеся рамы для картин, изукрашенные журнальные столики, обитые кожей скамеечки, из которых выпадал наполнитель, скатываясь по склонам этой груды.

Однако в комнате не было ни дверей, ни лестниц, ни стремянок.

— Теперь наверх вот сюда, — сказал риелтор, указывая на люк в потолке.

Он начал забираться по куче хлама, зажав планшет в зубах и медленно, но уверенно перебирая конечностями, словно четвероногий паук. Довольно скоро он открыл люк, и его потная голова, а затем и все тело исчезли из виду. Нил полез за ним, и я последовала их примеру.

Дополнительный чердак действительно выглядел как самый обыкновенный чердак, вплоть до слуховых окон. Но не то чтобы через них поступало много света — туман за стеклами все сгущался.

Чердак представлял собой одну длинную — и даже очень длинную — комнату, застеленную обрезками коврового покрытия. Она казалась как бы двухуровневой, потому что в одной половине крыша проходила гораздо ниже. В высокой стене имелась дверь.

— Здесь мне нечего добавить к тому, что вы сами видите, — сказал агент. — Давайте подниматься дальше.

Он перенес раскладную стремянку в середину комнаты и, пошатываясь, поднялся к двери, устроенной высоко над полом. Вся эта конструкция — комната, которая как будто свисала с крыши, — была целиком сделана из дерева. Я не могла понять, как она держится, разве что за счет крепления к стенам дополнительного чердака, но даже если это и было нечто вроде эркера, никакой прочности ждать не приходилось. Я легонько постучала по полу — в прошлом крыше — правой ногой.

— А все эти надстройки законны? — спросила я.

— Конечно! — сказал агент.

Но не стал вдаваться в подробности. Я решила тщательнее исследовать этот вопрос после осмотра. Мы поднялись вслед за ним по стремянке.

То, что я сочла некой дополнительной мансардой, оказалось гораздо более пугающим. Как только мы перешагнули порог вслед за агентом, выяснилось, что новая комната, вопреки всем ожиданиям, очень вытянута вверх. Потолок ее был гораздо выше, чем потолок дополнительного чердака. Высоко в боковой стене виднелась дверь, к которой вела приставная лестница.

— Сюда, — сказал агент.

— Мне кажется, мы уже больше не осматриваем дом, — усомнилась я. — Мы просто продолжаем подниматься.

— Ну, — вступил Нил, — все комнаты похожи, если в них нет мебели, правда? Комната — это комната и не более чем комната!

— Да, наверное.

— Кроме того, — добавил агент, — открывающийся отсюда вид — одна из самых привлекательных особенностей этого дома.

— Знаете, — сказала я, — о виде я вообще забыла.

— Ну так вот! — воскликнул агент. — Весьма скоро он нам откроется!

Он улыбнулся, глядя на нас сверху вниз со стремянки. Его рот оказался огромным, а зубы — больше и желтее, чем я думала. Было заметно, что он обильно потеет. Даже на пиджаке появились пятна пота. Я поняла, что его рубашка, вероятно, когда-то была белой, но потеряла цвет из-за обильного потоотделения.

Нил начал карабкаться по ступенькам, и я последовала за ним.

Окно выходило на деревянную платформу, прилепившуюся к стене, сквозь которую мы вылезли, и соединенную с крышей внизу — верхом дополнительного чердака — сложным переплетением металлических балок и опор. Из-за тумана видно было не много, но мы все равно поняли, что это была только первая из последовательности платформ, уходящих вверх и в сторону, и некоторые из них выглядели еще более неустойчивыми.

— О, — жалобно сказал Нил, — конечно, если мы пришли осматривать дом, жди тумана.

— Не беспокойтесь, — утешил его риелтор, — просто нужно подняться повыше.

— Это возможно? — спросил Нил.

— Конечно, — сказал риелтор.

Может, мы до того момента просто не подходили к нему близко, но прежде я не чувствовала, как ужасно у него пахнет изо рта.

— Разрешите, я скажу Нилу пару слов наедине? — попросила я агента.

— Конечно. Я пойду на следующий этаж и подожду вас.

— Спасибо, — поблагодарила я.

Дождавшись, когда риелтор поднимется по хлипким, грубо приколоченным ступенькам, я повернулась к Нилу.

— Слушай, — сказала я, — я понимаю, что дом отличный, но пожалуйста, не надо слишком увлекаться. Потом надо будет хорошо подумать, может, посмотреть другие дома и принять решение, изучив все варианты.

— Но он и правда отличный, — заметил Нил, — а мы еще даже не знаем, какой отсюда вид.

— Конечно, мы оба увлеклись. Но не будем терять голову.

Нил кивнул. Глаза его были широко раскрыты.

— Знаю, знаю, — сказал он. — Я все понимаю.

Туман вокруг клубился, вращался, смещался — медленно плыл, несмотря на безветрие. Я почти ничего не слышала, кроме далекого карканья ворон и звука, похожего на шелест сухих листьев на ветру. Это было странно, ведь, повторюсь, ветра как такового не было. Разве что он дул где-то под нами. Под платформами, под туманом.

На следующей платформе агент разлил чай из термоса по трем чашкам и поставил их на столик. Фарфоровые чашки, термос и столик, судя по всему, были доставлены туда заранее.

— На этом этапе потенциальные покупатели обычно хотят отдохнуть, — сказал он, передавая мне чашку.

Чашка выглядела так, словно ее разбили, а потом склеили. Все три были из разных сервизов.

— Значит, много людей интересуется? — спросил Нил и подул на чай, чтобы его охладить.

— Ну конечно, — ответил агент.

Он чесал себе шею и макушку.

Нил, кажется, только теперь осознал то, что я поняла сразу, — чай давно уже остыл. Он с неудовольствием уставился в чашку. Я отпила глоток из вежливости и почти сразу почувствовала, как из-за ужасного вкуса свело пищевод; чай не просто был холодным, но и отдавал гнилью.

Риелтор пил его с явным удовольствием.

— Да, — сказал он, — эту недвижимость часто смотрят потенциальные покупатели. Она очень привлекательна.

— Очень привлекательна, — сказал Нил, обводя взглядом туман и мокрое дерево. — Особенно когда есть вид.

— Ну конечно, — согласился агент. — Он скоро откроется. Еще этажей пять-шесть.

— А это все крепко держится? — спросила я.

— Настолько крепко, насколько нужно, — ответил он, — просто выглядит так.

Каждый следующий этаж был все более шатким. Платформы располагались неровно, под углом; опоры, трубы и перекладины были абсолютно разной длины; скреплявшие все это винты и болты выглядели недокрученными.

Мне показалось, что я чувствую ветер в волосах.

Риелтор не мог оставить свою шею и голову в покое. Он чесался и чесался. За ушами и над воротником у него будто бы появилась крупная воспаленная сыпь, но туман стал таким густым, что нельзя было сказать точно.

— Летом здесь будет приятно посидеть и пропустить по стаканчику, — сказал Нил.

Но я не ответила. Я была слишком поглощена задачей не потерять равновесие и не сорваться.

По мере подъема платформы уменьшались в размерах, и с нижними их соединяли только четыре деревянные опоры. Посередине каждой платформы было отверстие, чтобы подняться снизу, и лесенка, ведущая к отверстию в следующей. Я все время пыталась понять, не шатается ли конструкция от ветра, но это ощущение могло быть вызвано клубящимся туманом.

Не знаю, сколько «этажей» мы одолели, но явно больше пяти или шести, поэтому я остановила риелтора, пока он не ушел еще выше.

— Сколько еще? — спросила я.

— Совсем немного, — ответил он. — Уверяю вас, пройдя такой путь, вы пожалеете, если не извлечете максимум из осмотра.

— Я знаю, — ответила я. — Не беспокойтесь! Я не собираюсь уходить, ничего такого. Просто хотела спросить.

Мы молча вскарабкались по оставшимся лесенкам. То есть это мы с Нилом поднимались, не произнося ни слова. Риелтор впереди нас шептал себе под нос и продолжал чесаться. Звук, с которым он это делал, теперь не прекращался.

Потом мы оказались выше тумана. Стало хоть что-то видно. Правда, под нами был только слой тумана, но все же. Небо над нами было холодным, бледно-голубым. Конструкция, по которой мы взбирались… в общем, мы не могли оценить ее высоту, потому что видели только нижнюю поверхность следующей платформы.

— Бог ты мой, Шери, — сказал Нил, — потрясающий дом. Столько места!

— Места много, — согласилась я, оглядываясь по сторонам.

Дымка внизу была изжелта-серой, а не белой. Верхние уровни дома заметно покачивались на ветру. Или даже не на ветру — просто тихонько покачивались. Может, само наше присутствие нарушало их равновесие.

— Итак, — сказала я, — продолжим. Пора насладиться видом!

Вид начал вырисовываться еще через пару этажей. Поднявшись достаточно, чтобы открылся обзор за пределами тумана, мы легли на животы и посмотрели через край настила.

— Подождем, — сказал риелтор, раздирая себе подмышки, — пока дымка развеется.

Вне области тумана не просматривалось почти ничего, кроме неясного серо-коричневого пейзажа. Но я не могла его вспомнить — много лет назад я знала эту местность, но думала, что все вокруг застроено жилыми домами.

Когда дымка развеялась, вид прояснился, и мне стало не по себе. Да, внизу стояли ряды домов, но выглядели они не так, как с земли. Даже появилось ощущение, что это какие-то другие, а не те самые дома, которые я ожидала увидеть. Оставшийся тонкий флер тумана не мог объяснить такие отличия. Сплошные ряды высоких викторианских зданий — это само по себе было нормально, правильно, но выглядели они чуть выше и уже, чем дома на улицах, которые я считала знакомыми. И все они были чуть темнее и грязнее. Больше заколоченных окон, размокших, гниющих занавесок, заброшенных садов. Голая земля, видимая вдали, действительно оказалась необжитой — каким-то пустырем. Мне же помнилось, что раньше там стояло какое-то общественное здание: библиотека, музей, мэрия или что-то вроде.

— Мне это место запомнилось другим, — сказала я.

— Ну что ж, у тебя всегда была ненадежная память, — заключил Нил.

— Что? Ничего подобного!

Но Нил уже отвлекся.

— Посмотри! — воскликнул он, показывая пальцем. — Что это?

— Что хочешь этим сказать? Насчет моей памяти?

Но он не слушал. Он уставился вниз, разинув рот и вытаращив глаза.

Внизу что-то двигалось по улице. Что-то большое. Сначала оно показалось мне мусоровозом, но никакой это был не мусоровоз. Слишком оно было большое, высокое, как дома с обеих сторон. И занимало всю ширину улицы. У него была обтекаемая горбатая спина, которая при движении качалась из стороны в сторону. Оно шло на четырех ногах, но передние конечности не были, собственно, ногами. Это были руки. Пятнистую, розовую с белым кожу покрывали мягкие на вид наросты. Голову было не видно, ее загораживала подрагивающая округлая туша.

— Уникальный вид, — сказал риелтор.

Тварь двигалась вперед, пока не достигла пустыря, где раньше было что-то — мэрия, музей, библиотека, — присела там, стала окапываться и в конце концов, кажется, зарылась в землю.

— Должна признаться, зрелище не из приятных, — заключила я.

Агент фыркнул и сплюнул. Слюна стекала с его толстых мокрых губ на неестественно острые зубы.

— Так, — сказал он, — так, так, так. Что же, о вкусах не спорят.

— Мне очень нравится, — вставил Нил.

— А можно поговорить об этом внизу? — спросила я. — В холле или, например, в гостиной? Там, где потеплее?

— Хорошо, — сказал Нил. — Ой, только посмотри на это! — Он снова показал пальцем.

Я бросила взгляд в ту сторону и заметила активное движение в одном из тупиков — мне показалось, там толпятся люди, но я не успела увидеть, что они делают и кто это на самом деле. Я прижалась лицом к деревянному настилу, на котором мы лежали, и сказала:

— Я хочу вниз. Сейчас же.

— Хорошо, хорошо, — согласился Нил. — Идем.

Риелтор шел за нами следом.

Я много раз оступалась, и Нил тоже, но никто из нас не упал.


Мы вернулись в красивый холл. Меня трясло.

— Что такое? — спросил Нил.

— Не знаю, — ответила я. — Есть в этом доме какая-то странность.

— Мне он правда нравится.

— Я знаю. И не забываю об этом. Но… разве там, наверху, не было другого ощущения? На дощатом настиле? Ты не почувствовал неладное?

— А ты почувствовала?

Нил выглядел озадаченным.

— Думаю, да, — ответила я, — хочется уйти отсюда.

Сзади нас риелтор прочистил горло. Звук был громким и противным. Я обернулась и увидела, как он вытирает что-то зеленое с губ.

— Повремените, — сказал он. — Вы еще не видели погреб.

— Я не хочу осматривать погреб, — заявила я.

— Нельзя принимать решение, не увидев весь дом, — возразил агент. — Это может полностью изменить ваши впечатления.

— Я не хочу, чтобы мои впечатления полностью изменились.

— Ну же, Шери, — сказал Нил, — давай посмотрим погреб.

Он взглянул на риелтора:

— Это не займет много времени?

— Нет, — ответил тот, широко ухмыляясь и почесывая кадык. — Это не затянется.

— Пойдем. — Нил потянул меня за руку, как ребенка, в сторону дверцы слева от винтовой лестницы. — Пойдем, Шери.

Риелтор шагал впереди, позвякивая ключами в руке.

— Мы предпочитаем запирать эту дверь, — сказал он.

— Почему? — спросила я.

Но он, кажется, меня не услышал. Он открыл дверь и нагнулся, чтобы пройти в проем. Нил последовал за ним, тоже согнувшись, но при этом ухитрился обернуться, улыбаясь.

— Пойдем, — проговорил он одними губами. За его спиной риелтор спускался по крутой узкой лестнице, зажатой между стенами, с которых облезала краска.

Я колебалась. Оглянулась на черно-белые плитки. Сердце билось так часто, что кровь, казалось, вот-вот вспенится. В ушах шумело. Меня накрыла абсурдная паранойя, как будто только что увиденное было неправильным, странным, невозможным. На минуту я усомнилась во всем происходящем, вспомнив увиденное наверху.

— Шери, — говорил Нил, вновь протягивая руку, — пойдем.

Я улыбнулась ему. И списала панику на усталость и стресс. Поиски дома всегда утомляют.

— Давай посмотрим быстренько, — сказала я.

— Ты и не заметишь, как закончим, — согласился он, кивнув.

Я кивнула в ответ, взяла его за руку и последовала за ним вниз по лестнице.

Невеста гончей Кейтлин Р. Кирнан Перевод М. Акимовой

Кейтлин Р. Кирнан — автор нескольких романов, среди них «Дочь Гончих» (Daughter of Hounds, 2007) и «Красное дерево» (The Red Tree, 2009), которые были номинированы на премии Ширли Джексон и «World Fantasy awards». Ее следующий роман «Мемуары утопленницы» (The Drowning Girl: A Memoir) вышел в издательстве «Penguin» в 2012 году. С 2000 года издательством «Subterranean Press» публиковались сборники потусторонних, фантастических и мрачных рассказов Кирнан — «Сказки страданий и чудес» (Tales of Pain and Wonder, 2000, 2008), «С таинственных, далеких берегов» (From Weird and Distant Shores, 2002), «Чарльзу Форту, с любовью» (To Charles Fort, with Love, 2005), «„II“ означает „пришелец“» (A is for Alien, 2005), «Алебастр» (Alabaster, 2006) и «Аммонитная скрипка и другие» (The Ammonite Violin & Others, 2010). В 2012 году издательство «Subterranean Press» выпустило ретроспективу ее ранней прозы «Два мира и между ними: лучшие рассказы Кейтлин Р. Кирнан. Том 1» (Two Worlds and In Between: The Best of Caitlín R. Kieman. Volume One). Кейтлин P. Кирнан живет в городе Провиденс, штат Род-Айленд, со своей партнершей Кэтрин.

1

Память подводит, мгновения наплывают одно на другое, сливаются, разбегаются в стороны и снова смешиваются. Дождь стекает по стеклу мутными реками, бегущими к морю, или кровью, текущей к стоку по полу скотобойни. Я по-прежнему уверена, было время, когда все это можно было рассказать как вполне обычную сказку, которая началась с более или менее случайного, но, вероятно, ставшего исходным момента: со дня моего знакомства с Изобель Эндекотт, с вечера, когда я села в поезд из Саванны в Бостон или когда, перелистывая хрупкие, пожелтевшие страницы гримуара чернокнижника, наткнулась на гравюру с нефритовым идолом. Но теперь я уже вышла далеко за пределы удобства и условностей хронологии и сюжетов, спустилась в некое место, куда до меня попадало столь мало (и все же так много) женщин. В этом не больше сказки, чем вина в хрустальном кубке, разбившемся о мраморный пол. Меня вот так же сбросили с огромной высоты, и я разбилась о мрамор. Возможно, меня не сбрасывали. Возможно, я всего лишь упала, но сейчас это вряд ли имеет значение. Кроме того, меня могли подтолкнуть. И вполне вероятно, что меня одновременно и сбросили, и подтолкнули, и я упала сама — ни одно из этих событий не исключает остальные. Я ничем не отличаюсь от разбитого бокала, осколкам которого не слишком интересно, как именно они перестали быть единым целым.

Память подводит. Я падаю. По всем причинам сразу. Лечу, кувыркаясь, сквозь грубые, затхлые тени гробниц. Лежу в собственной могиле, вырытой моими собственными руками, и прислушиваюсь к голодным жукам-навозникам и личинкам, занятым уничтожением моей плоти. Меня ведут к алтарю на высоком помосте в Храме Звездной Мудрости, где я возлягу, удостоюсь поклонения и потом истеку кровью до последней капли. Я смотрю из ямы, вырытой в земле, и вижу разбухшую луну. Эти события невозможно упорядочить, как бы я ни пыталась. Даже если бы я очень постаралась. Они либо уже произошли, либо я все еще к ним приближаюсь. В них прошлое, настоящее и будущее; случившееся и неосуществленное; вообразимое и немыслимое. Я была бы проклятой дурой, если бы заботилась о таких мелочах. Уж лучше я буду только проклятой.

— Он пропал, — говорит мне Изобель. — Исчез на долгие годы. Ходили слухи, что в начале пятнадцатого века он оказался в Голландии, где был похоронен вместе с тем, кто носил его всю жизнь. По другим слухам, в тысяча девятьсот двадцатых его выкрали из могилы и перевезли в Англию.

Пока она рассказывает, я прихлебываю кофе.

— Все это завязано на иронии судьбы и совпадениях, и на самом деле я подобным россказням не слишком доверяю, — продолжает она. — Кое-кто заявляет, что голландец, которого похоронили вместе с божком, при жизни грабил могилы и воображал себя настоящим упырем. Очаровательный парень, ничего не скажешь, а затем, пятьсот лет спустя, появляются эти два британских выродка — кажется, откуда-то из Йоркшира. Предполагают, что они раскопали могилу и украли божка, висевшего на шее у мертвеца.

— А до этого… в смысле до голландца, где он мог быть? — спрашиваю я, и Изобель улыбается.

Ее улыбка может растопить лед или заморозить кровь, в зависимости от точки зрения и склонности к гиперболам и метафорам. Изобель пожимает плечами и ставит кофейную чашку на кухонный стол. Мы сидим в ее лофте на Атлантик-авеню. Здание построили в 1890-х годах как холодный склад для мехов. Толстые, прочные стены надежно оберегают наши секреты.

Она закуривает сигарету и смотрит на меня.

Мой поезд прибывает на Южный вокзал, я никогда прежде не бывала в Бостоне и уже никогда его не покину. День дождливый, и мне обещали, что Изобель будет ждать меня на платформе.

— Ну, до Голландии — при условии, конечно, что он хоть когда-нибудь был в Голландии, — как мне рассказывал один человек, божок некоторое время провел в Греции, спрятанный в монастыре Святой Троицы в Метеоре, но монастырь построили после тысяча четыреста семьдесят пятого года, так что это действительно не вяжется с историей голландского гробокопателя. Конечно, еще гончая упоминается в «Аль-Азифе»{4}. Но это тебе известно.

И тогда разговор переходит от нефритового божка к археологии в Дамаске, затем в Йемене и, наконец, на руинах Вавилона. Среди прочего я слушаю, как Изобель описывает голубые изразцы ворот Иштар с их золотыми барельефами львов, быков-аурохов и странных, похожих на драконов, сиррушей. Она видела реконструированную часть ворот в Пергамском музее, когда много лет назад была в Берлине.

— В Германии я была еще молода, — говорит она, глядя в окно на городские огни, массачусетскую ночь и небо, отсвечивающее желто-оранжевым, ведь никто не должен слишком пристально смотреть на звезды.

Это ночь новолуния, и Изобель становится на колени и омывает мои ноги. Я обнажена, лишь нефритовый божок на серебряной цепочке висит на моей шее. Храм Звездной Мудрости пахнет ладаном, гальбаном, шалфеем, гвоздикой, миррой и шафраном, тлеющими в железных жаровнях, которые подвешены к высоким потолочным балкам. Ее золотисто-русые волосы зачесаны назад и собраны в аккуратный шиньон. У ее мантии цвет сырого мяса. Я не хочу, чтобы она смотрела мне в глаза, и все же не могу представить, как поднимусь по гранитной лестнице на помост без ее ненавязчивого, привычного подбадривания. Со всех сторон теснятся темные фигуры в одеждах полдюжины других оттенков красного, черного и серого. Цвета их мантий обозначают ранги. Я закрываю глаза, хотя мне это запрещено.

— Вот наша дочь, — лающе выкрикивает Верховная жрица, старуха, припавшая к земле у основания алтаря. В ее голосе мокрота и треск сломанных шестеренок, диссонанс и волнение. — По своей воле идет она, по своей воле и воле Безымянных Богов свершает она путь.

И даже в это мгновение — здесь, в конце моей жизни и в начале моего бытия, — я не могу не улыбнуться выбору слов Верховной жрицей, она по привычке называет Безымянными Богами тех, кому мы тысячелетиями давали имена.

— Она увидит то, чего мы не сможем, — воет Верховная жрица. — Она будет свободно ходить там, куда никогда не ступят наши ноги. Она познает их лица и объятия. Она будет страдать от огня, наводнений и холода пустошей и будет обедать с Матерью и Отцом. Она займет место за их столом. Она познает их кровь, как они познают ее кровь. Она упадет и заснет, восстанет и пойдет.

Я въезжаю на Южный вокзал.

Я пью кофе с Изобель.

Мне, девятнадцатилетней, снятся голландский погост и оскверненные могилы. Мой сон наполнен шелестом кожистых крыльев и скорбным лаем какого-то огромного невидимого зверя. Я чувствую запах раскопанной земли. Небо смотрит на мир своим единственным, изрытым кратерами глазом, который человечество в своем невежестве ошибочно принимает за полную осеннюю луну. Здесь двое мужчин с лопатами и кирками. Я зачарованно наблюдаю за их зловещей и целеустремленной работой — чудовищной кражей, совершенной за шестьдесят три года до моего рождения. Я слышу, как лопата царапает камень и дерево.

В храме Изобель поднимается и целует меня. Это не более чем бледный призрак всех тех поцелуев, которыми мы обменивались, занимаясь любовью долгими ночами и изучая тела, желания и самые запретные фантазии друг друга днем и по утрам.

Отшельник передает нефритовую чашу Верховному жрецу, который, в свою очередь, передает ее Изобель. Хотя в этом месте и в этот час Изобель вовсе не Изобель Эндекотт. Она — Императрица, а меня здесь зовут Колесом Фортуны. До сих пор я ни разу не видела этой чаши, но прекрасно знаю, что она была вырезана за тысячи лет до сегодняшней ночи и из того же матово-зеленого жадеита, что и кулон, который ношу на шее. Безумный арабский автор «Аль-Азифа» считал, что нефрит появился с плато Ленг, и, возможно, он был прав. Императрица прижимает край чаши к моим губам, и я пью. Горькая коричневатая настойка обжигает и распаляет огонь в груди и животе. Я знаю, что это пламя обратит меня во прах, из которого я восстану подобно фениксу.

— Она стоит у порога, — рычит Верховная жрица, — и вскоре войдет в Зал Матери и Отца.

Толпа бормочет благословения и богохульства. Изящные пальцы Изобель ласкают мое лицо, и я вижу тоску в ее голубых глазах, но Верховная жрица не сможет поцеловать меня снова, не в этой жизни.

— Я буду ждать, — шепчет Изобель.

Мой поезд покидает Саванну.

— Ты скучаешь по Джорджии? — спрашивает меня Изобель через неделю после моего приезда в Бостон, и я отвечаю, что да, иногда скучаю.

— Но это всегда проходит, — добавляю я, и она улыбается.

Мне почти двадцать, я стою в одиночестве на широком белом пляже там, где темные воды реки Тайби впадают в Атлантический океан, и наблюдаю, как к берегу движется воронка урагана. Самые дальние струи дождя секут поверхность моря, но еще не добрались до пляжа. Песок вокруг меня завален мертвой рыбой и акулами, крабами и кальмарами. 5 февраля 1958 года в 7200 футах над этим местом в воздухе столкнулись В-47 и истребитель F-86 «Сейбр», и экипаж В-47 был вынужден сбросить водородную бомбу Mark-15, которую нес на борту. «Бомбу Тайби» так никогда и не нашли, она погребена где-то в иле и тине под солоноватыми водами залива Уоссо, в шести или семи милях к юго-западу от того места, где стою я. Я рисую линию в песке, соединяющую одно мгновение с другим, а ураган стенает.

Мне шестнадцать, и учитель английского средней школы говорит мне, что если в начале истории появляется ружье, то в конце оно должно выстрелить. А если это бомба, добросовестный автор должен позаботиться о том, чтобы она взорвалась, и оправдать ожидания читателей. Все это звучит очень глупо, и я привожу несколько примеров обратного. Учитель хмурится и меняет тему.

В Храме Звездной Мудрости я прохожу сквозь пламя, пожирающее мою душу и занимаю свое место на алтаре.

2

Душный день в конце августа 20… и я иду от тенистой зелени Тэлфер-сквер на север вдоль Барнард-стрит. Попыталась бы описать жжение алебастрового солнца, висевшего в тот день высоко над Саванной, но знаю, что никогда не приближусь к тому, чтобы запечатлеть словами всю его злобу и ярость. Небо выцвело до той же мертвенной бледности, что и бетонный тротуар и беленая кирпичная кладка по обеим сторонам улицы. Я прохожу место, которое более века назад, когда Старый Юг не стал еще Новым Югом, было складом хлопка и зерна. Здание «перепрофилировали» под лофты, бутики и модный ресторан соул-фуда{5}. Я иду, и в тишине летнего полдня мои шаги звучат почти так же громко, как раскаты грома. Чувствую, как начинает болеть голова; хочется пепси или оранжада, чего-нибудь ледяного в запотевшей бутылке. Я заглядываю в кондиционированные святилища по ту сторону витринных стекол, но нигде не останавливаюсь и не захожу внутрь.

Позавчера ночью мне приснился сон, о котором я никому не стану рассказывать, пока спустя два года не встречу Изобель Эндекотт. Мне снилось голландское кладбище и лающая гончая, а проснувшись, я обнаружила адрес на Уэст-Бротон, нацарапанный на бумажной обложке книги, которую читала перед сном. Почерк, бесспорно, был моим, хотя я и не помнила, как брала с тумбочки шариковую ручку и записывала адрес. Я не могла заснуть до рассвета, а позже мне снова снилось то кладбище, шпиль собора и двое мужчин, увлеченно орудующих своими кирками и лопатами.

Я смотрю прямо на солнце, позволяя ему ослепить меня.

— Ты знала, куда идти, — говорит Изобель, и в мой первый бостонский вечер, в мой первый вечер с ней мне уже кажется, что я знаю ее всю жизнь. — Пришло время, и тебя избрали. Даже представить не могу такую честь.

Уже конец августа, я потею и иду на север, пока не добираюсь до перекрестка с Уэст-Бротон-стрит. В левой руке я сжимаю томик «Авессалом, Авессалом!»{6} и притормаживаю, чтобы снова прочесть адрес. Затем сворачиваю налево, а значит, отправляюсь на запад.

— Звезды были правы, — произносит она и снова подливает мне бренди, — что есть всего лишь еще один способ сказать: события не могут произойти, пока не наступит их время. Что есть верная последовательность.

Я иду на запад по Уэст-Бротон, пока не добираюсь до адреса, который спящей записала на книге Фолкнера. Это магазинчик (именующий себя «торговым центром»), который специализируется на антикварных украшениях, фарфоровых статуэтках и «восточных» сувенирах. Пыльная тьма внутри после палящего солнца кажется почти ледяной. В витрине рядом с каталогом я нахожу то, что искала, сама того не подозревая. Это одна из самых отвратительных вещиц, которые я когда-либо видела, и одновременно одна из самых прекрасных. Полагаю, что сделана она из нефрита, но это лишь моя догадка. Я почти ничего не знаю о драгоценных камнях и гранильном искусстве. В тот день я даже не знаю слова гранильный. И не выучу его до тех пор, пока не начну задавать вопросы о кулоне.

За стойкой на табурете сидит мужчина средних лет. Он наблюдает за мной сквозь очки. В нем есть некая жеманная разборчивость. Я замечаю родинку над его левой бровью и очень коротко подстриженные чистые ногти. Замечаю волосок, растущий из родинки. Мама всегда говорила, что глаз у меня наметанный.

— Могу я вам что-то предложить? — интересуется мужчина, и я лишь секунду колеблюсь, прежде чем кивнуть и указать на нефритовый кулон.

— Весьма своеобразная вещица. — Он наклоняется вперед, отодвигает дверцу позади шкафчика и вынимает кулон и цепочку на фетровой подложке. Фетр бледно-бордовый.

Продавец снова садится и через прилавок передает мне кулон. Тот оказывается неожиданно тяжелым и скользит в моих пальцах, словно покрыт маслом или воском.

— Приобрел его на распродаже имущества несколько лет назад, — говорит искушенный антиквар. — Мне самому никогда не нравилась эта вещь, но, как говорится, на вкус и на цвет… Если бы я держал на складе лишь то, что нравится мне, то не особенно заработал бы на жизнь, не так ли?

— Да, — отвечаю я, — думаю, не заработали бы.

Я стою одна на пляже южной оконечности острова Тайби, наблюдая за приближением урагана. Я пришла сюда, чтобы утопиться. Однако уже понимаю, что этого не случится, и осознание этого сопровождается легкой досадой.

— Он из старого дома в Стивенс-Уорде, — произносит мужчина за стойкой. — На Ист-Холл-стрит, если память мне не изменяет. Много лет назад там жила весьма странная компания женщин, но однажды в июне все они внезапно снялись и уехали. В том доме они жили вдевятером, и, ну вы понимаете, люди разное болтают.

— Да, — говорю я, — люди болтают.

— Было бы лучше, если б все мы занимались своими делами и позволяли то же самое другим.

Мужчина наблюдает за мной, пока я изучаю нефритовый кулон. Тот немного похож на крадущуюся собаку, если бы не крылья, а еще он напоминает мне сфинкса. Его зубы оскалены. На моей ладони лежит вырезанная из камня морда каждого оголодавшего, измученного животного, которое когда-либо жило на свете, лицо каждого безумца, чистое зло, которому придали форму. Меня трясет, но ощущения не то чтобы совсем неприятные. Я понимаю, что возбуждаюсь, что я взмокла. У основания фигурки начертаны буквы какого-то алфавита, который я не узнаю, а снизу выгравирован стилизованный череп. Кулон совершенно отвратительный, но я знаю, что не смогу покинуть магазин без него. Мне приходит в голову, что я способна убить, чтобы завладеть этой вещью.

— Полагаю, что так и есть, — отвечаю я, — было бы лучше, если бы все мы занимались своими делами.

— Тем не менее мы не можем изменить человеческую природу, — говорит мужчина.

— Да, мы не можем, — соглашаюсь я.

Поезд прибывает на Южный Вокзал.

Ураган набрасывается на остров Тайби.

А мне всего лишь одиннадцать, и я стою у кованых ворот в кирпичной стене, которая окружает обветшалый особняк на Ист-Холл-стрит. Стена желтая, но не потому, что ее так окрасили, а потому, что при ее постройке использовались кирпичи, глазурованные в цвет золотарника. В жаркий майский полдень они мерцают. С другой стороны ворот находится женщина по имени Мэдди (она говорит, это сокращение от Мадлен). Иногда, как сегодня, я прохожу мимо и вижу, что Мэдди словно поджидает меня. Она никогда не открывает ворота, мы разговариваем только через решетку, в прохладной тени вечнозеленого виргинского дуба и испанского мха. Иногда она читает мою судьбу по картам Таро. Иногда мы говорим о книгах. В этот день, однако, она рассказывает мне о владелице их дома, которую зовут Арамат — имя, какого я, без сомнений, никогда прежде не слышала.

— Разве это не гора, куда, по Библии, причалил ковчег Ноя после потопа? — спрашиваю я.

— Нет, дорогая. То гора Арарат.

— Ну, звучат они очень похоже — Арарат и Арамат, — произношу я, а Мэдди пристально на меня смотрит. Уверена, она думает о разных вещах, которые не собирается произносить вслух, о вещах, которые я не должна услышать.

А потом Мэдди почти шепчет:

— Когда-нибудь напиши ее имя задом наперед. Очень часто то, что кажется необычным, становится совершенно обыденным, если взглянуть под другим углом.

Она смотрит через плечо и говорит, что ей нужно идти, да и мне уже пора.

Мне двадцать три, и это день, когда я нашла кулон в антикварном магазине на Уэст-Бротон-стрит. Я спрашиваю у мужчины за прилавком, сколько он просит за вещицу, а после ответа интересуюсь, нефрит ли это или только похоже.

— Выглядит как настоящий нефрит, — отвечает он, и по выражению его лица я понимаю, что вопрос оскорбил продавца. — Не стекло или пластик, если вы об этом. Я не продаю бижутерию, мисс. Цепочка из чистого серебра. Если вы его желаете, я скину десять баксов от цены на бирке. Честно говоря, от этой штуки у меня мурашки бегут, и я буду счастлив избавиться от нее.

Я плачу ему двадцать пять долларов наличными, он кладет кулон в маленький пакетик из коричневой бумаги, и я возвращаюсь под палящее солнце.

Мне снится кладбище в Голландии и октябрьское небо, наполненное летучими мышами. Хлопки еще одних крыльев раздаются в холодном ночном воздухе, и этот звук издает что угодно, но только не летучая мышь.

— Вот эта карта, — говорит Мэдди, — Верховная жрица. У нее много значений, в зависимости…

— В зависимости от чего? — хочу узнать я.

— В зависимости от множества вещей, — говорит Мэдди и улыбается.

Карты Таро разложены на поросшей мхом брусчатке с ее стороны черных железных ворот. Она стучит указательным пальцем по «Верховной жрице»:

— В этом случае я предполагаю будущее, которому еще предстоит проявиться, и двойственность, и скрытое влияние на твою жизнь.

— Не уверена, что понимаю, что означает двойственность, — признаюсь я, поэтому она объясняет.

— Властительница сидит на троне, а по обе стороны от нее — колонны. Некоторые говорят, что это два столпа из храма Соломона — царя израильтян и могущественного мистика. А другие говорят, что женщина на троне — папесса Иоанна.

— Не знала, что была женщина-папа, — произношу я.

— Вероятно, и не было. Это просто средневековая легенда. — Мэдди убирает прядь волос, упавшую ей на глаза, прежде чем вернуться к объяснению двойственности и символики карты. — По правую руку от Верховной жрицы — темный столб, который называется Боаз. Он олицетворяет отрицательный принцип жизни. Слева от нее — белый столб, Иахин, который олицетворяет положительный принцип жизни. Положительный и отрицательный — это двойственность, а поскольку она восседает между ними, мы понимаем, что Властительница символизирует собой равновесие.

Мэдди кладет другую карту — «Колесо Фортуны», но та перевернута вверх ногами.

Мне двадцать пять, и Изобель Эндекотт спит в кровати, которую мы делим в ее лофте на Атлантик-авеню. Я лежу без сна, прислушиваясь к ее дыханию и множеству звуков с улицы тремя этажами ниже. Четыре минуты четвертого, и я мимолетно задумываюсь о снотворном. Но спать не хочется. Правда. У меня осталось так мало времени, и я бы предпочла не тратить его на сон. Все ближе и ближе ночь, когда Звездная Мудрость соберется в мою честь — из-за того, что я привезла с собой из Саванны. И той ночью я ускользну из этого бренного мира (или меня вытолкнут — одно, или другое, или то и другое вместе), и будет достаточно времени на сон, когда я мертвая лягу в свою могилу, или после того, что последует за моим воскрешением.

Я нахожу карандаш и блокнот. Вверху каждой его страницы напечатано название юридической фирмы, на которую работает Изобель: «Джексон, Монк & Роу», с амперсандом вместо «и». Я даже не затрудняю себя тем, чтобы накинуть халат. Иду в ванную в одних лишь трусиках, встаю перед большим зеркалом, висящим над раковиной, и несколько минут смотрю на свое отражение. Никогда не считала себя красивой и до сих пор не считаю. Сегодня я выгляжу как человек, который очень долго не спал. Мои карие глаза кажутся скорее зелеными, чем коричневыми, хотя обычно все наоборот. Татуировка между моими грудями уже начала заживать, чернила на кожу наносил худой, нервный мужчина — Туз Пентаклей, как обозначила его Верховная жрица Храма Звездной Мудрости.

Я пишу в блокноте «Арамат» и подношу надпись к зеркалу. Читаю ее вслух, едва слово появляется в стекле, а затем делаю то же самое с именем Изобель Эндекотт, произнося полную чушь тихим голосом, чтобы не разбудить Изобель. В зеркале нефритовый амулет проделывает свой невероятный трюк, который я впервые заметила через несколько ночей после того, как купила его у искушенного антиквара в магазине на Уэст-Бротон-стрит. В отражении буквы, вырезанные вокруг основания, под когтями похожего на пса чудовища, имеют тот же вид, что и при взгляде прямо на них. Зеркало их не изменяет. Еще не нашлось такое, у которого бы это вышло. Я отворачиваюсь от раковины и гляжу в темноту, обрамленную дверью ванной.

Я стою на пляже.

Я, одиннадцатилетняя, сижу на тротуаре, а женщина по имени Мэдди передает мне «Колесо Фортуны» между створками железных ворот.

3

Память подводит, и мои мысли превращаются в беспорядочный бурный поток. Я — покойница, вспоминающая события жизни, которую оставила, жизни, которую отвергла. Я сижу в этом кресле за этим столом и держу эту ручку в руке, поскольку меня попросила Изобель, а не потому, что сама хотела бы высказаться обо всех мгновениях, которые привели меня сюда. Я не в силах отказать ей, поэтому не стала спрашивать, зачем она заставляет меня писать все это. Я почти задала вопрос, почему она не просила об этом раньше, пока я была живой и связанной ощущением времени, которое выстраивает человеческие воспоминания в более привычный порядок. Но потом случилось прозрение — или что-то вроде прозрения, — и я догадалась, не спрашивая. Ни одна линейная последовательность не удовлетворила бы паству Храма Звездной Мудрости, поскольку они ищут более оккультные узоры, менее интуитивные пути, какое-то альтернативное восприятие отношений между прошлым и настоящим, между одним моментом и следующим (или, если на то пошло, между первым мгновением и последним). Причина и следствие не то чтобы отвергнуты, но найдены крайне нежелательными.

— Это ты, — говорит Мадлен, передавая мне карту Таро. — Ты — «Колесо Фортуны», аватар Тюхе, богини судьбы.

— Я не понимаю, — с неохотой беру карту, и то лишь потому, что мне нравится компания Мэдди и не хочется показаться грубой.

— Со временем это, возможно, обретет смысл, — произносит она, собирает свою колоду и спешит обратно в полуразрушенный дом на Ист-Холл-стрит, надежно спрятавшись от мира за его разваливающимися стенами из желтого кирпича.

Пылая, я ложусь на холодный гранит алтаря. Вскоре моя возлюбленная, Императрица, взбирается на меня сверху — оседлав мои бедра, — а дряхлая Верховная жрица рычит свои заклинания, пока Старшие и Младшие Арканы и все члены Четырех Мастей (Пентакли, Кубки, Мечи и Жезлы) повторяют заклинания, позаимствованные из «Аль-Азифа».

«Асела Экспресс» гремит, качается и ныряет, спеша со мной через Коннектикут, а затем Род-Айленд, по моему пути к Южному вокзалу. «Коль я за смертью не зашла, она пришла за мной…»{7} Женщина, сидящая рядом, читает книгу автора, о котором я никогда не слышала, а мужчина через проход уткнулся в свой ноутбук.

Я просыпаюсь в промозглых объятиях глинистой почвы, которая заполняет мою могилу. Она давит с поразительной, неожиданной тяжестью, желая навечно пригвоздить меня к этому месту. В конце концов, я мерзость и изгой в глазах биологии. Я сжульничала. Паромщик ждет пассажира, который никогда не пересечет реку, или его переправа отложена на неопределенный срок. Все еще без движения, я лежу здесь и поражаюсь каждому неудобству, сдавленным легким и грязи, забившей мой рот и горло. Мне даже не позволили такой роскоши, как гроб.

— Гробы оскорбляют Мать и Отца, — сказала Верховная жрица. — Какая польза от подношения, к которому они не могут прикоснуться?

Я дрейфую в тумане боли и непроницаемой ночи. Не могу открыть придавленные землей глаза. Но даже сейчас, в этой агонии и сумбуре, ощущаю нефритовый кулон, ледяной в сравнении с татуировкой на моей груди.

Я просыпаюсь в своей постели, в доме матери, через несколько ночей после ее похорон. Лежу неподвижно, слушая свое сердцебиение и успокаивающие звуки, которые издают старые дома, когда думают, что никто их не слышит. Я лежу, прислушиваясь к звуку, который донесся до моего сна о голландском погосте и вернул меня обратно в реальность — к скорбному лаю чудовищной гончей.

На алтаре под этими дымящимися жаровнями Императрица начинает очищать мое тело от слизи, грязи и личинок. Жрица бормочет заунывные заклинания, призывая тех самых безымянных богов, обремененных бесчисленными именами. Прихожане монотонно поют. Я брежу, тону в лихорадке, которая поражает воскресших, и мне интересно: познал ли ее Лазарь? Или Осирис? Страдает ли от нее Персефона каждую весну? Я не уверена, ночь ли это моего воскрешения, ночь ли моей смерти. Возможно, это вовсе не два отдельных события, а лишь одно — змея, вечно закрученная в кольцо, с хвостом, крепко зажатым между ядовитыми челюстями. Я изо всех сил пытаюсь говорить, но мои голосовые связки не вполне зажили, чтобы выдавить из себя больше, чем бессвязное, гортанное кваканье.

«…Я — Лазарь воскрешенный,
Пришел поведать обо всем, что видел там…»{8}

— Тише, тише, — говорит Императрица, вытирая землю и голодных личинок с моего лица. — Слова придут, милая моя. Потерпи, и слова к тебе вернутся. Ты не для того проползла сквозь ад и выбралась, чтобы остаться немой. Тише.

Я понимаю, что Изобель Эндекотт пытается утешить меня, но еще слышу страх, сомнение и недоумение в ее голосе.

— Тише, — говорит она.

Вокруг меня на песке мертвая рыба и крабы, тушки чаек и пеликанов.

Лето в Саванне, и с просторной веранды дома на Ист-Холл-стрит пожилая женщина зовет Мэдди, приказывая ей вернуться внутрь. Та оставляет меня с той одинокой картой, моей картой, а я еще полчаса сижу на тротуаре, пристально вглядываясь в изображение, пытаясь понять его и то, что сказала Мэдди. Синий сфинкс присел на вершину Колеса Фортуны, а внизу — обнаженная фигура человека с красной кожей и собачьей головой.

— Долго возишься! — рявкает Верховная жрица, а Изобель резко отвечает на французском.

Я не говорю по-французски, но не настолько невежественна, чтобы не распознать этот язык по звучанию. Мне немного интересно, что же сказала Изобель, и я обожаю ее за порыв, за безрассудство, за дерзость. Начинаю подозревать, что с ритуалом что-то пошло не так, но эта мысль меня не пугает. Хотя я до сих пор наполовину слепа, и глаза мои все еще кровоточат и слезятся, я отчаянно силюсь лучше рассмотреть Изобель. В этот миг во всем мире мне нужна лишь она, иных желаний я и представить не могу.

Субботнее утро через несколько недель после моего десятого дня рождения. Я сижу на качелях на заднем крыльце. Моя мать только что вошла на кухню, разговаривая с кем-то по телефону. Я совершенно ясно слышу ее голос. Это теплый день в конце февраля, и небо над нашим домом безупречного и, кажется, не способного померкнуть оттенка синего. Я витаю в облаках, грежу, глядя в небо за провисающим карнизом крыльца, когда слышу какой-то звук и замечаю в нескольких ярдах от себя большого черного пса. Он стоит в засыпанном гравием проулке, что отделяет наш крошечный двор от соседнего дома. Не знаю, как долго пес стоял там. Я слежу за ним, а он — за мной. У зверя яркие янтарные глаза, и на нем нет ни ошейника, ни жетона. Я никогда раньше не видела улыбку у собак, но этот пес улыбается. Примерно через пять минут он тихонько рычит, затем поворачивается и убегает прочь. Я решаю не рассказывать маме об улыбчивой собаке. Ведь она, вероятно, все равно мне не поверит.

— Что ты сказала ей? — спрашиваю я Изобель через несколько ночей после моего воскрешения.

Мы вместе сидим на полу ее лофта на Атлантик-авеню, а на проигрывателе крутится пластинка «Битлз».

— Что я сказала кому? — хочет знать она.

— Верховной жрице. Ты что-то сказала ей по-французски, пока я была на алтаре. Я не вспоминала об этом до сегодняшнего утра. Твой голос звучал гневно. Я не понимаю французского, поэтому не знаю, что же ты сказала.

— На самом деле не имеет значения что, — отвечает она, разглядывая обложку альбома «Hey Jude». — Важно, что я ей возразила. Старуха труслива…

Где-то в Северной Каролине перестук колес поезда убаюкивает меня. Мне снятся заброшенное голландское кладбище и амулет, ураганы и улыбчивые черные псы. Мэдди тоже есть в моих снах, она предсказывает судьбу на ярмарке. Я чувствую запах опилок и сахарной ваты, навоза и потных тел. Мэдди сидит на табурете для дойки, внутри палатки, под холщовой растяжкой, украшенной словами: «Спешите! Смотрите! Удивительное шоу Высекателя огня & З. Б. Предвестника!», которые написаны жирным малиновым шрифтом пятифутовой высоты.

Она переворачивает следующую карту, это «Колесо Фортуны».

Я лежу в могиле в сознании, но неподвижная, неспособная собраться с духом или с силами, чтобы начать выбираться на поверхность в шести футах надо мной. Я лежу, думая о Мэдди и нефритовом кулоне. Я лежу, размышляя в глумливом уединении места моего погребения, что же происходит. Не означает ли это, что я вернулась, не ощущая внутри абсолютно никакого знания о пережитом после смерти? За какими бы тайнами ни отправляла меня Звездная Мудрость, они остались тайнами. После всех этих опасностей и лишений я не смогу принести откровений своим собратьям. Они зададут вопросы, а у меня не будет ответов. Меня это должно расстраивать, но ничего подобного.

Теперь я слышу шаги на крыше моего узкого обиталища. Кто-то расхаживает туда и обратно, обнюхивает недавно потревоженную землю, в которую меня посадили, словно луковицу тюльпана, словно желудь, словно семя, что раскроется, но, наверное, никогда не прорастет.

«Оно ходит на четырех ногах, — думаю я, — а не на двух».

Гончая лает.

Мне интересно, не будет ли так добр этот неугомонный визитер откопать меня? А еще я задумываюсь о слухах про тех, кто носил нефритовый кулон до меня, и об их судьбах. Например, та парочка омерзительных англичан из тысяча девятьсот двадцать второго года, они занимают мой воскресший разум. Как и отрывок из печально известного гримуара Франсуа-Оноре Бальфура «Культы упырей»{9}, и несколько случайных строк из «Аль-Азифа». Мой посетитель неожиданно перестает ходить и начинает царапать мягкую грязь, принуждая меня пошевелиться.

В храме, когда моя возлюбленная берет меня за руку и ведет к каменному алтарю сквозь огонь, пожирающий меня изнутри, Верховная жрица Звездной Мудрости напоминает всем, что лишь раз в тысячу лет гончая выбирает себе невесту. Только раз в тысячелетие живой женщине предоставляется эта привилегия.

Мой поезд въезжает в депо где-то в южной части Род-Айленда и с ворчанием медленно останавливается, а мои сны прерывает суета остальных пассажиров, которые достают свои сумки и дипломаты и слишком громко разговаривают. Или меня будит тот простой факт, что поезд больше не движется.

После секса я лежу в постели с Изобель, а комнату освещает лишь телевизор у противоположной стены. Звук отключен, поэтому черно-белый мир, запертый внутри этой коробки, существует в дивной зернистой тишине. Я пытаюсь рассказать о том, что случилось со мной в ночь пробуждения. Пытаюсь описать сопение носа и шевеление земли под острыми когтями. Но Изобель только хмурится и снисходительно качает головой.

— Нет, — настаивает она. — Гончая — не что иное, как метафора. Мы не собирались воспринимать ее буквально. Что бы ты ни услышала в ту ночь, ты это вообразила, вот и все. Ты слышала то, что какая-то часть тебя ожидала, или даже стремилась услышать. Но гончая — это суеверие, а мы не суеверные люди.

— Изобель, я, черт возьми, умерла, — говорю я и, стараясь не засмеяться, гляжу поверх ее живота в телевизор. — И вернулась из мертвых. Голыми руками откопалась из своей могилы, слепая в одиночку нашла дорогу в храм. Моя плоть уже гнила, а теперь как новенькая. Это на самом деле со мной случилось, и ты в этом не сомневаешься? Ты сама практикуешь некромантию и при этом хочешь, чтобы я считала себя суеверной, раз верю, что гончая реальна?

Она долго молчит. Наконец произносит:

— Я беспокоюсь о тебе, вот и все. Ты так дорога мне, всем нам, ты уже через многое прошла, — и ее рука крепко обхватывает амулет, все еще украшающий мою шею.

В душный августовский день в Саванне искушенный торговец старинными украшениями и китайским фарфором не пытается скрыть облегчения, когда я говорю, что решила купить нефритовый кулон. Пробивая чек, он спрашивает, хорошая ли я христианка. Рассказывает о Пятидесятнице, затем признается, что будет рад, если кулон уйдет из его магазина.

Я стою на пляже.

Я сажусь на поезд.

Мэдди переворачивает следующую карту.

А на алтаре Храма Звездной Мудрости я делаю глубокий, прерывистый вдох. Чувствую запах ладана и слышу голоса практически всех собравшихся ради моего возвращения. Мое сердце — кузнечный молот, бьющийся в груди, и я бы закричала, но не могу даже говорить. Изобель Эндекотт садится на меня верхом, и ее правая рука тянется к моему влагалищу. Пальцами она выскребает липкую пробку из земли и мельчайших ростков грибницы, которые заполнили мои половые органы за полторы недели, проведенные в могиле. Когда подушечка ее большого пальца касается моего клитора, каждая тень и полупрозрачный силуэт, которые различают мои израненные глаза, словно вспыхивают, как будто мое вожделение заразительно, как будто свет и тьма стали благосклонны ко мне. Я бросаюсь к ней, мои челюсти щелкают, как челюсти любого оголодавшего существа; в ее глазах появляются слезы, когда меня хватают Солнце и Луна, а Повешенный засовывает кожаный ремень между моих зубов.

«Звездный ветер приносит безумие…»{10}

— Тише, — шепчет Изобель. — Тише, тише, — шепчет Императрица. — Это пройдет.

День, когда я в последний раз покидаю Саванну. В спальне дома, в котором выросла, я упаковываю несколько вещей, все еще важных для меня. Среди них фотоальбом, а внутри его спрятана карта Таро, что дала мне женщина по имени Мадлен.

4

Изобель следит за мной с другой стороны столовой. Она следила почти час, пока я писала, и теперь интересуется:

— Чем это заканчивается? Ты хоть представляешь себе?

— Может быть, это не закончится, — отвечаю я. — Я даже думаю, что это и не начиналось.

— Тогда как ты поймешь, когда остановиться? — спрашивает она. Страх сквозит в каждом ее слове, в каждом слоге.

— Не думаю, что остановлюсь, — высказываю я мысль, впервые меня посетившую.

Она кивает, затем встает и выходит из комнаты, и тогда меня охватывает радость. Не могу отрицать, ее отсутствие приносит некоторое успокоение. Я стараюсь не смотреть в глаза Изобель слишком пристально. Мне больше не нравится то, что я там вижу…

Хозяин Котовьих топей Джонатан Томас Перевод Ю. Павлова

Джонатан Томас — автор рассказов ужасов, вошедших в сборники «Истории из большого черного дома» (Stories from the Big Black House, 1992), «Полночный зов и другие истории» (Midnight Call and Other Stories, 2008) и «Манящий Провиденс и другие истории» (Tempting Providence and Other Stories, 2010). Его лавкрафтианский роман «Сияние над Оккамом» (The Color Over Occam) вышел в издательстве Arcane Wisdom, а самые свежие рассказы включены в антологии «Послесловия 22/23» (Postscripts 22/23) и первый том «Черных крыльев Ктулху». Томас родился и живет в Провиденсе, штат Род-Айленд.

Прежде чем включить систему полива газона, Дуайт выглянул из-за шторы гостиной, чтобы проверить, убрались ли садовники. Садовников он не заметил, а вот тщедушный старик, несмотря на изнуряющую июльскую жару уже давно меривший шагами дорожку перед домом, никуда не делся. Старик напоминал бродячую собаку, привлеченную заманчивым запахом. Он то и дело поглядывал яркими, с медным отливом, глазами в сторону дома — зачем? Дуайт никак не мог понять, был ли взгляд старика оценивающим, вопрошающим или презрительным. Если он задумал кражу — на ограбление он вряд ли был способен физически, — то ему не помешало бы вести себя чуть более скрытно. По правде говоря, Дуайт был удивлен, что никто из соседей до сих пор не сообщил об этом откровенно «подозрительном типе» в полицию.

Из-за плеча Дуайта выглянула Эдит, отодвинув штору еще на дюйм, чтобы посмотреть, чем так увлекся муж. Дуайт подскочил от неожиданности.

— Может, ему в туалет захотелось? — предположила Эдит. — Или позвонить. А вдруг его мучит жажда?

— Шел бы он мучиться в другое место. — Дуайт вовсе не считал себя жестоким или высокомерным, но свое высказывание казалось ему вполне справедливым.

— Нельзя, чтобы он и дальше шатался у нашего дома. Что мы будем делать, если его хватит солнечный удар?

Эдит обладала невероятным даром указывать Дуайту, что делать, за мгновение до того, как он решался на это сам. Однако то, что она лишь высказывала его собственные мысли вслух, ничуть не мешало ему чувствовать себя направляемым чужой рукой шариком для пинбола. На всякий случай убрав свои золотые запонки в комод, Дуайт вышел в коридор, по пути споткнувшись о выставленный в ожидании такси багаж. Открыв дверь, он шагнул в сорокаградусную жару и тут же пожелал вернуться обратно в прекрасно кондиционируемое помещение. Потратив несколько секунд на то, чтобы прийти в себя, Дуайт окликнул старика:

— Вам нужна помощь?

К этому моменту старик дошаркал уже до середины асфальтовой подъездной дорожки. Не моргая, он уставился блестящими глазами на Дуайта и облизнул растрескавшиеся губы, прежде чем ответить. Волевой взгляд старика разительно контрастировал с его внешней немощью. Остеопороз скрючил его так, что сушеный стручок фасоли в сравнении с ним был образцом свежести. Смуглая, малокровная кожа старика напоминала Дуайту ядро грецкого ореха — такое же гладкое и морщинистое.

Дуайт совершенно не умел определять на глаз этническую принадлежность людей и даже в упор не мог понять, был старик испанцем, итальянцем или сирийцем. В итоге Дуайт остановился на том, что у старика «средиземноморские» черты лица. Одет он был по-простецки, в застегнутую на все пуговицы белую рубашку с длинным рукавом, свободные брюки цвета хаки и сандалии. Пожалуй, слишком закрытая одежда для такой парилки. Вероятно, у него были проблемы с кровообращением.

— Прошу прощения. Я вернулся на родину после долгого, очень долгого отсутствия, — прокряхтел старик. — Я не вор.

Преисполненное мольбы морщинистое лицо обратилось к Дуайту, но в то же время тон старика был таким, будто хозяин дома ему должен. Дуайту стало не по себе. По акценту старика по-прежнему нельзя было понять, откуда он. Каджун{11}? Португалец? Мексиканец? Дуайт был в растерянности. Да скажи ты хоть что-нибудь!

— Вы работали на прежних хозяев?

— Я владел этой землей! Здесь осталось кое-что, принадлежащее мне!

Черт! Похоже, Дуайт уязвил самолюбие фасолевого стручка. Хозяйский тон незнакомца окончательно сбил его с толку, но уличить старика во лжи Дуайт не мог, пусть и не понимал, как тот мог владеть землей в этом оплоте неоколониализма, в этой цитадели белого человека в Восточном Провиденсе, где испокон веков жили исключительно сливки общества.

Воспользовавшись замешательством Дуайта, старикашка проскользнул мимо него в дом, как нить в игольное ушко. Дуайт бы и не заметил этого, если бы не удивленный вскрик Эдит, заставивший его поспешить внутрь.

Как этот незваный гость, едва передвигавший ноги, мог так быстро очутиться в гостиной? Дуайт услышал его мяукающий голос:

— Извините, я всего лишь Кастро. Вернулся кое-что забрать.

Эдит по-прежнему стояла у окна, и, судя по ее раскрасневшимся щекам, вздернутым бровям и закушенной губе, этот «Кастро», воздевший руки в старомодном успокоительном жесте, успел вторгнуться в ее зону комфорта. Зажатая между бежевых штор, Эдит отодвинулась от лепечущего незнакомца на расстояние чуть больше вытянутой руки. Дуайт прекрасно понимал ее пусть и чрезмерный испуг. В глазах жены он прочитал: «Я хотела, чтобы ты узнал, что ему нужно, а не приглашал его в дом!» Да уж, с этим вышла промашка, за которую будет не оправдаться, пока Эдит сама не успокоится.

Поэтому Дуайт решил сперва утихомирить Кастро. Дряхлый старикан, должно быть, совсем выжил из ума, если рассчитывает найти здесь что-нибудь, принадлежащее ему!

— Мистер Кастро, присядьте, пожалуйста. Мы сию минуту все уладим.

Недоверчиво, будто ожидая подвоха, взглянув на Дуайта, Кастро отстранился от Эдит, оценил окружающую обстановку и плюхнулся на дорогущее мягкое кресло напротив плазменного телевизора. Дуайт присел на край пухлого дивана напротив заднего панорамного окна, откуда мог видеть собеседника под небольшим углом. Кастро чуть наклонился, чтобы смотреть Дуайту в глаза, отчего тот напрягся.

Несмотря на перенесенный стресс, Эдит натянула на лицо улыбку и отступила от окна, желая внести свой посильный вклад в разрешение неловкой ситуации.

— Желаете что-нибудь выпить? Влажность на улице высокая. — Не глядя на Кастро и не дожидаясь ответа, она прошагала на кухню.

Второпях она очень сильно качала бедрами. Прежде, еще до женитьбы, Дуайт находил это очень привлекательным, лишь впоследствии узнав, что такая походка была у Эдит от природы и она вовсе не собиралась таким образом его соблазнять. Вряд ли Эдит хотела как можно скорее утолить жажду Кастро; скорее, искала повод скрыться.

Кастро проводил ее взглядом, который Дуайт предпочел расценить как благодарный. На морщинистой коже старика было не больше влаги, чем на окаменелом дереве, словно его потовые железы с годами атрофировались. Он наверняка хотел пить, пусть и не поблагодарил Эдит, заметив лишь:

— У вас красивая жена.

Дуайт не нашелся, что на это ответить. Кастро ответа и не ждал, принявшись разглядывать комнату. Он переводил взгляд с японских гравюр то на коринфский пьедестал с бюстом работы Эрте{12}, то на камин с бронзовыми статуэтками из Бенина. Неужели он все-таки собирался обнести дом, несмотря на уверения в обратном? В голове Дуайта вырос целый список фраз, но он так и не попытался его сократить, озвучив хоть одну из них. Ушлый старикашка наверняка заметил чемоданы в коридоре. Теперь все две недели отпуска в Коста-Рике Дуайту с женой придется волноваться! Кстати, куда там запропастилась Эдит с напитками?

— А вот и я! — нараспев произнесла жена, входя в гостиную с голубой пластмассовой кружкой, наполненной колой.

Она умела выбрать момент. Кастро взял кружку и, задумчиво поджав губы, принюхался к ее содержимому. Когда пена спала, он попробовал напиток на вкус и пренебрежительно поморщился.

— Добавьте-ка сюда хорошего рома, — потребовал он. — Доброго кубинского рома!

Дуайт и Эдит растерянно переглянулись. Их и без того не радовало присутствие в доме чудаковатого незнакомца, а если он еще и напьется? Вдобавок Дуайта смущало то, что Кастро как будто знал о подаренной начальником литровой бутылке «Эдмундо Дантеса», нелегально ввезенной в страну через канадскую границу. Бутылка была надежно заперта в серванте эпохи второго ампира в столовой, дожидаясь особого случая, чтобы быть раскупоренной. Откуда Кастро о ней знать? Он что, ясновидящий? Или его подослал начальник Дуайта, чтобы подшутить? В любом случае отказ почти наверняка грозил обернуться скандалом, ведь Кастро уже успел продемонстрировать всю несдержанность своего нрава.

Эдит с радостью воспользовалась новой возможностью улизнуть. Дуайт услышал, как она шарит в дорогой миске с шоколадными конфетами «Линдт», где был спрятан ключ от серванта. Вскоре раздался щелчок открываемого замка. Чуть склонив голову, Кастро также внимательно слушал. Новый щелчок, царапанье стекла по стеклу и дереву, а затем — скрип и хлопок выдернутой пробки.

Эдит вернулась танцующей походкой и все с той же притворной улыбкой на лице, которая, возможно, могла сбить с толку Кастро, но уж точно не Дуайта. Кастро протянул кружку навстречу бутылке. Эдит держала бутылку на вытянутой руке, и Дуайт в очередной раз подивился ее умению не приближаться к неприятным ей вещам больше, чем было необходимо.

— Скажите, когда будет достаточно!

Улыбка сходила с лица Эдит по мере того, как уровень жидкости в кружке рос и поднялся весьма значительно, прежде чем Кастро сдержанно кивнул. Попробовав баснословно дорогой коктейль, незваный гость довольно причмокнул. Дуайту этот звук напомнил клацанье жвал опасного насекомого.

Черт побери, из-за всей этой суматохи с напитками Дуайт едва не забыл, зачем Кастро проник в дом. Старик окончательно расслабился и наслаждался ромом с колой. Чуть приподнявшись с дивана, Дуайт обратился к нему самым твердым и уверенным тоном, на какой был способен:

— Мистер Кастро, когда мы приобрели этот дом, на чердаке было пусто, в подвале было пусто и во всех кладовках и шкафах тоже было пусто. Что бы вы ни забыли, этого здесь нет — если только мы не пропустили какой-то тайник.

— Забыл? — презрительно фыркнул Кастро.

Угнездившись поудобнее в бордовом кожаном кресле, он сделал еще глоток и блаженно улыбнулся.

— Прошу вас, миссис Никерсон, присядьте. — Вытянув руку в направлении дивана, Кастро несколько раз крутанул пальцем в воздухе.

Вздохнув, Эдит решила пойти у него на поводу. Ей еще удавалось скрывать раздражение, но улыбка окончательно сошла с ее лица. Дуайт гадал, кто сорвется первым — хозяйка или гость. Чем-чем, а терпением Эдит не отличалась. Подождите-ка, а откуда Кастро узнал их фамилию? Дуайт всполошился, но тут же успокоился. Если позволить старику себя запугать, тот станет хозяином положения. В конце концов, на их почтовом ящике написано «Никерсон». А если Кастро и вправду владел этим домом, то мог где угодно выяснить, как зовут новых хозяев.

— Эти дома вокруг, эти улицы, тротуары и земля под ногами кажутся такими прочными и надежными, будто они всегда были и будут здесь, — начал Кастро. — Но совсем недавно все было иначе.

— Не понимаю, какое отношение это имеет к делу.

Дуайт не хотел выслушивать лекции. Неужели он слишком многое позволил старикашке?

Словно в подтверждение этого, Кастро раздражающе медленно, причмокнув, отпил из кружки.

— Взять хотя бы тот участок земли, на котором стоят эти большие дома с садами. Тысячи лет на этом месте было болото — рассадник болезней и опасных насекомых. Еще каких-то сто лет назад здесь оставались заболоченные участки. Первые поселенцы, англичане, прозвали эти места Котовьими топями, а улица, ныне известная как Олни, звалась Котовьей тропой и вела прямиком к болоту. Теперь болото засыпано, но кто сказал, что оно исчезло навсегда?

— Впервые об этом слышу. Да и какая разница, было тут болото или нет? — огрызнулся Дуайт, разозленный тем, что Кастро сравнил его элитный район с рассадником малярии. — Почему мы вообще должны вам верить?

Кастро равнодушно пожал плечами:

— Многие люди даже не знают, какие тайны хранит их собственный задний двор.

— Кажется, я понимаю, о чем вы, — вмешалась Эдит. — Я слышала, что на месте Элтон-стрит раньше был овраг. Но как это связано с принадлежащей вам вещью?

— Овраг? Абсолютно никак не связан, — хитро подмигнул Кастро.

Разумеется, старик лишь строил из себя чудака. Можно подумать, что его паясничанье кого-то обманет!

— Хорошо. В таком случае объясните, — продолжил Дуайт, не в силах остановиться, пусть и чувствовал, что все глубже заглатывает наживку, — почему здешние топи были названы Котовьими?

Кастро многозначительно поднял указательный палец и поводил им туда-сюда, словно говоря: «Всему свое время, сынок».

— Мне пришлось потратить некоторое время, чтобы убедиться, что мое сокровище по-прежнему у вас. Чтобы объяснить, как это сокровище здесь оказалось, понадобится еще время.

«Боже, ну выкладывай ты!» Дуайт был готов вспылить и уже сожалел о том, что вообще выглянул из окна. Эдит, очевидно, переживала те же эмоции.

— Все началось с гонений на веру, но это лишь одна из причин моего появления здесь. — Кастро жадно отхлебнул из кружки. — В стародавние времена, в Андалусии люди свободно поклонялись любым богам. Но после изгнания мавров те, кто не следовал христианским канонам, подверглись преследованиям и больше не могли там оставаться.

«О нет, — простонал про себя Дуайт, — неужели он собирается пересказывать нам историю начиная с тысяча четыреста девяносто второго года?»

Кастро определенно собирался, и Дуайт наверняка бы нервно заерзал, если бы непрерывная болтовня старика не вгоняла его в сон.

— Инквизиция и войны на религиозной почве распространились по всей Европе. Самым надежным способом спастись было присоединиться к португальским мореплавателям и отправиться в земли, где еще не ступала нога христианина и где не обитали завистливые божества. Пусть португальцы и построили на месте нынешнего Ньюпорта форт и церковь, чтобы обращать в свою веру индейцев-ниантиков, здесь, на территории современной Новой Англии, было безопаснее всего. Прошло лишь несколько лет, и, как и ожидалось, священники с солдатами перебрались из этих краев к месторождениям золота и серебра, туда, где процветала торговля. Пилигримы, оставшиеся в форте переживать шторма и ураганы, были вскоре позабыты. Прошло время, и о португальском присутствии остались напоминать лишь видимые с моря развалины церкви, ставшие для картографов ориентиром задолго до появления первых протестантских колоний.

Необъяснимо, но чем больше Кастро пил, тем четче становилась его дикция. Он рассказывал грамотно, с выражением, что нельзя было объяснить простой любовью к теме повествования.

— Таким образом, вместо католических догм здесь прижились другие. Безо всякого вмешательства извне они процветали, привлекая как коренное население, так и последователей из Старого Света, решившихся искать приют на американских берегах. Во избежание конфликтов с вождями и шаманами местных племен новоприбывшие обосновались на землях, имевших дурную славу, — болоте к северу от бухты. Там они спокойно предавались возлияниям и совершали тайные обряды во имя божественных сил земли, моря и звезд. Индейские вожди не трогали болотных жителей, не желая навлечь на себя гнев этих незнакомых богов.

Осушив кружку до дна, Кастро аккуратно поставил ее на пол у кресла. В глазах Дуайта он успел превратиться из слабоумного старика в настоящего безумца, и это был еще не конец. Сбежать и незаметно вызвать полицию казалось наилучшим решением, но тут Кастро продолжил лекцию, и Дуайт решил подождать следующей паузы, чтобы лишний раз не сердить и без того вспыльчивого гостя.

— В те времена единственными англичанами на этих берегах были приезжавшие на лето рыбаки. Их интересовали только выпивка и индейские женщины. Именно эти рыбаки, а отнюдь не прибывшие спустя столетие переселенцы дали Котовьим топям их имя. Позднее считалось, что своим названием болота были обязаны завезенному сюда котовнику или обитавшим в округе многочисленным рысям, но всему виной были кошки рыбаков, охотившиеся на болоте на мышей и насекомых. — Кастро тихо сложил руки, направив пальцы на Дуайта. — Вот и ответ на ваш вопрос, мистер Никерсон.

Дуайт не придумал ничего лучше, кроме как беспомощно кивнуть. Его словно уносило бурным, опасным потоком, и все его силы уходили на то, чтобы держать голову над водой. Был ли рассказ старика всего лишь потоком слов?

Эдит выглядела такой же отрешенной, как и он сам.

— Болотные жители не мешали кошкам плодиться, ведь животные были достойным подношением их всемогущим, алчущим поклонения божествам. Еще более достойным подношением считалась человеческая кровь, источником которой были рыбаки — либо пьяные и потерявшие всякую осторожность, либо пойманные взбешенной родней поруганных ими индейских девушек. Голыми и связанными их приносили на болото. Даже когда рыбаки пропадали целыми экипажами, мало кто о них вспоминал, а те, кто вспоминал, во всем винили жестокие воды Атлантики.

Дуайт убеждал себя, что безумная история — лишь плод воображения старого болвана. Наверняка его подослал начальник, чтобы разыграть Дуайта перед отпуском. Это вполне в его духе. В любую минуту Кастро, сам начальник или кто-то еще раскроют карты.

— Миссис Никерсон, вас заметно взволновали последние подробности моей истории. Позвольте успокоить вас: в те времена многие были рыбаками, насильниками и работорговцами в одном лице.

Кастро продолжил рассказ, не дожидаясь реакции Эдит:

— Как и мы когда-то, первые английские поселенцы прибыли сюда, спасаясь от гонений. Они расселились вокруг бухты, иной раз в пределах слышимости от алтарей, на которых мы приносили в жертву кошек, но в таких случаях притворялись глухими, ведь репутация этих животных в те времена была, мягко говоря, сомнительной. Миссис Никерсон, я вижу, что вы вновь потрясены, но ничего не поделаешь — ваших предков действительно не волновала судьба бедных котиков.

Руки Кастро по-прежнему были сложены, но теперь двигались будто по собственной воле. Они неритмично дергались то назад, то вперед, то вверх, то вниз, словно их притягивали неведомые полюса. Это вконец взбесило Дуайта, но он так и не нашел слов, чтобы заставить старика остановиться. По крайней мере Эдит, благослови ее Господь, собралась с духом, чтобы съязвить:

— Мистер Кастро, вы всерьез считаете, что мы поверим россказням о том, что Провиденс основали ведьмы?

— Ну что вы, миссис Никерсон, — спокойно поправил ее старик, — ведьмы любят кошек. Большинство ваших предков допускали ту же ошибку, что и вы, и никто даже не пытался осознать всю глубину пропасти, отделяющей мои верования от ваших дурацких суеверий. Однако число ваших предков неукротимо множилось, и со временем они стали селиться все дальше от берега. То, что творилось за Котовьей тропой, стало понемногу их беспокоить, и они решили выгнать болотных жителей из их векового пристанища. В спешном бегстве жертвы ненависти рассеялись кто по необжитым лесам, кто по далеким портам, где никто их не знал и не ведал о путях, ведущих к бессмертным сущностям, способным преумножить людскую мудрость и сделать человека неуязвимым как для ему подобных, так и для самого времени.

Дуайт решил, что теперь самое время для появления кукловода, если таковой существовал. Но черные настенные часы равнодушно тикали, и никто не появлялся.

— Между тем ваши невежественные предки яро стремились прогнать мой народ не только с обжитых земель, но и из памяти. Тогда мы считали это величайшим оскорблением, но время показало, что так было к лучшему. Среди этих лицемерных очевидцев нашего существования лишь Уильям Блэкстон сохранил дневник, в котором упоминалось о нас. Этот дневник сгорел вместе со всей библиотекой Блэкстона через несколько дней после его смерти.

— И это никому не показалось подозрительным? — осмелился спросить Дуайт.

— Уильям Блэкстон умер от вполне естественных причин. — Если это и было так, кривая усмешка Кастро вовсе не выглядела невинной, будто он все равно скрывал правду за завесой таинственности. — По слухам, шифрованные заметки о моем народе сохранились также у Роджера Уильямса, но их так никогда и не расшифровали. А возможно, он просто любил клеветать на всех своих соседей. Вы знаете, что его останки превратились в яблоневый корень?

Что? Дуайт опешил настолько, что даже не чувствовал под собой дивана, будто его ноги отнялись, а дух покинул тело.

— Мистер Кастро, вы действительно убеждены, что в нашем доме находится нечто принадлежащее вам? — спросил он. — Вас не затруднит сказать хотя бы, что это? Желательно уложившись в одно простое предложение.

Губы Кастро расплылись в блаженной улыбке. Или снисходительной? Его медные глаза, напротив, потеряли всякое выражение, став похожими на змеиные.

— Величайшие наставники моей религии скрывались в дебрях Катая{13}. Новообращенным не хватило бы и трех жизней, чтобы сравниться с ними в мудрости.

Руки Кастро продолжали двигаться сами по себе, будто плетя «кошкину люльку» без веревки. Вот только формы, которые чертили пальцы старика, расплывающиеся и по спирали устремляющиеся одна к другой, не соединяясь, вызывали у Дуайта тошноту. Он чувствовал приближение беды, но у него все равно не хватало духа отвести взгляд.

— Наставников, в совершенстве овладевших секретными искусствами Катая, не могло быть слишком много — это неминуемо привело бы к бессмысленному и беспощадному конфликту, — и потому, познав главные таинства, я отправился странствовать и наконец осел в Луизиане. Там, на новом болоте, я несколько десятилетий учил новых последователей, пока очередные недоумки, возомнившие себя представителями закона, снова не прогнали нас. Меня поймали и уже готовы были казнить, но я прикинулся слабоумным метисом и обманул их. Стоило моим тюремщикам на секунду расслабиться, как я воспользовался своими религиозными знаниями и сбежал. «Разыграл расовую карту»{14} — так, кажется, это теперь называется?

Кастро недовольно скривился. Его руки продолжали свою нечестивую пляску.

— Когда это было?

Эдит крепко сжимала бутылку «Эдмундо Дантеса», не выпуская ее из рук с того самого момента, как села на диван. С ее стороны было наивным считать, что после всех увиливаний Кастро даст ей прямой ответ.

— В те времена ваш прекрасный ром, да и любой другой алкоголь, был вне закона, — ответил Кастро.

— Хотите сказать, что вы жили еще в тысяча девятьсот двадцатых?

Врет и не краснеет! Сколько же ему тогда лет? Больше ста?

Кастро презрительно нахмурился, разочарованный тупостью Дуайта.

— Сколько лет назад вы жили в этом доме? — спросила Эдит, не дождавшись ответа на вопрос мужа. В ее тоне не было ни капли любопытства, будто она держала в себе куда более волнующие вопросы. Неужели она настолько превосходила Дуайта умом?

— Я никогда не жил в этом доме.

Судя по тому, как Эдит побледнела, Кастро, сам того не ведая, ответил на другой ее вопрос — тот, что она боялась задать. Бешеный танец старческих пальцев не прекращался ни на секунду. Почему Эдит не настаивала на том, чтобы старик покинул их дом? Дуайт и сам бы это сделал, если бы смог сосредоточиться.

— Давайте расставим все по местам, — осторожно предложила Эдит. — В начале вашего эпического повествования вы намекали, что прибыли сюда с переселенцами из Европы и поселились на болоте, которое якобы здесь было. Таким образом, выходит, что вам больше четырехсот лет?

— Нет, что вы, мне не четыреста лет.

С толикой ревности Дуайт заметил, что Кастро был куда более снисходителен, когда неверные предположения высказывала «красивая» Эдит. Раз она так понравилась старику, то, может, ей стоило бы попросить его прекратить эти игры руками?

Медные глаза Кастро сверкнули, словно потешаясь над молчаливым негодованием Дуайта.

— Во время моего пребывания в Катае я бродил по горам Сычуаня, любуясь реликтовыми метасеквойями. — Кастро принялся говорить нараспев, еле слышно, и Дуайту пришлось вытянуть шею и напрячь слух. Чтобы раскрыть свой возраст, старик вновь избрал витиеватый путь. — Эти деревья заставили меня размышлять о природе хищных растений. Иногда я замечал, что мухи и пчелы, садившиеся на мягкие зеленые предпобеги, буквально растворялись в них, оставляя после себя лишь блестящую бескрылую оболочку. Я предположил, что в хвое содержатся некие соки, способные переварить насекомое. Химический состав растения и уязвимость к нему насекомых предопределили то, что секвойя стала, по сути, хищником{15}, нуждающимся в животном белке.

Дуайт лишь растерянно сидел, едва вникая в суть лекции. Полоумный сектант теперь изображал из себя ботаника с сомнительными постулатами. Мало того, его акцент практически исчез. Убрать еще пару дифтонгов, и старик спокойно сможет вести вечерние новости.

— Я понял, что те деревья, которые питались соком жертв, были способны размножаться куда эффективнее остальных. Таким образом, некоторые плотоядные виды смогли полностью вытеснить своих сородичей вплоть до полного их исчезновения.

Кем же на самом деле был Кастро? Эту загадку не могла решить даже Эдит, а о Дуайте и говорить нечего. Выбирая между двумя крайностями — опасным психопатом и безумным гением, Дуайт склонялся к первому. В его понимании Кастро был невероятно красноречивым, но безнадежным социопатом. Дуайт привык судить о людях по одежке и избегать неприятных личностей и потому решил считать научные заключения старика лишь бредовым отступлением от его столь же бредовых исторических фантазий.

— Ранним плотоядным растениям требовалось умение обездвиживать жертву, как это делают пауки или другие хищники, при этом не сдвигаясь с места.

Кастро замолк, будто его рассказ подошел к логическому концу. Его руки, столь настойчивые в своем колдовском кружении, обмякли и опустились на колени.

Блеск в глазах Кастро стал еще ярче и, казалось, осветил даже морщины на его лице. Теперь на Эдит и Дуайта смотрела торжествующая маска. Вдобавок в ноздри Дуайту ударил запах мускуса, будто Кастро, неподвижный, словно окаменелое дерево, от возбуждения выпустил этот аромат не из атрофировавшихся потовых желез, а из какого-то другого места. К запаху примешалась вонь застарелой мочи и грибка с примесью тухлятины и тлена — так пахло тело старого соседа, которое Дуайту как-то пришлось опознавать в холодном морге. Дуайт попытался отодвинуться подальше от этой мерзости, но не смог и пальцем пошевелить. Он был словно муха на предпобеге древней метасеквойи, словно жертва гипноза — или чего-то иного, сотканного неугомонными руками Кастро.

— Пришла пора, — возобновил рассказ Кастро, — открыть вам истину, о которой вы и сами догадываетесь. В те мрачные времена, когда не было ни этих домов, ни дорог, эти места принадлежали мне. Воды и грязь Котовьих топей скрывают священный для меня предмет, поспешно спрятанный от недругов. У меня было множество последователей, мне приносили жертвы, под моим руководством проводили ритуалы, и когда всемогущие силы, что бушевали на земле до начала времен, вернутся, чтобы положить конец ходу истории, я восторжествую. В будущем, когда звезды сойдутся, я обрету истинное величие — я, кто в стародавние времена звался Хозяином Котовьих топей.

— А с нами что будет? — Прежде низкий, протяжный голос Эдит стал глухим, напряженным, словно ее голосовые связки распухли и перекрыли дыхательные пути. — Почему мы не можем пошевелиться?

Кастро с удивительным проворством вскочил, отряхнул невидимую пыль с рубашки и развел руками. В его осанке не осталось ни намека на остеопороз.

— Вы, по вашим собственным словам, на своем законном месте. Зачем вам его покидать?

Безмятежная улыбка Кастро никак не сочеталась с беспощадным взглядом его медных глаз.

— Мы ведь вам ничего не сделали! — Дуайт вложил все силы в произнесение слов, но его голос все равно был неестественным и булькающим.

— Мистер и миссис Никерсон, вы ведь гордитесь своей безупречной родословной? Вашими предками, что выстроили города на месте дикой природы, или, как вы любите говорить, «нанесли их на чистый лист»? Как ни взгляни, вы ничем не отличаетесь от тех, кто истреблял коренное население, и тех, кто истреблял нас. То, что я пришел получить, — лишь малая толика того, что я потерял по вашей вине.

— Но мы не имеем отношения к тому, что делали наши предки! — Дуайт давился каждым слогом, но Кастро прекрасно его понял.

— Пусть так, но вы их прямые наследники. Верно? — Улыбка Кастро стала такой же мрачной, как и взгляд. — Будете это отрицать? Встанете и оспорите это утверждение? Нет? Так я и думал.

— Умоляю, позвольте нам помочь. Что бы вы ни искали, мы отыщем это для вас. — Сдавленная мольба Эдит свидетельствовала о том, что она паникует не меньше Дуайта. Кастро наверняка задумал навсегда оставить их неподвижными. — Все, что угодно!

— Люди всегда готовы продать душу дьяволу, — заметил Кастро. — Но не стоит приплетать его сюда и усложнять ситуацию. Я веду дела не с ним.

Шагнув к Эдит, Кастро вырвал бутылку «Эдмундо Дантеса» из ее рук, словно пробку штопором. Пальцы Эдит остались сжимать воздух.

— Позвольте еще раз поблагодарить вас за угощение. Порадовали старика. Если помните, я не уточнял, когда именно мне понадобится ром. В любом случае вам он теперь без надобности.

Дуайт услышал, как сандалии Кастро шлепают по кухонному линолеуму. Следом раздался скрип двери, ведущей во вторую гостиную, а спустя еще мгновение массивная задняя дверь распахнулась с таким грохотом, что дом содрогнулся. Сквозь панорамное окно Дуайт мог следить за тем, что Кастро делал на заднем дворе. Раздобыв в гараже лопату, старик ожесточенно копал землю в тени — какое совпадение — молодой метасеквойи, подаренной Дуайту на новоселье начальником. Тут на Дуайта снизошло озарение, которое можно было в равной степени считать первым признаком психоза. Насколько хорошо он знал своего начальника? В частности, его религиозные убеждения?

Несмотря на ужасающую жару, Кастро пахал как вол. Время от времени он оставлял лопату в земле и прикладывался к бутылке рома, причмокивая толстыми губами. Дуайт ухмыльнулся бы, но не мог. Был еще шанс, что последнее слово останется не за Кастро. Лишь час назад садовники обработали траву химикатами, которые остаются токсичными трое суток. Что, если доза современных технологий свалит древнего демона? Но, глядя на неиссякаемую энергию демона, надеяться на это не приходилось, и Дуайт все больше падал духом. Галлон пестицидов был Кастро нипочем. Но может, он копает не в том месте? В таком случае поделом ему. С чего он вообще решил уничтожить именно этот участок ненаглядной Дуайтовой лужайки?

Кастро уже по грудь углубился в яму, окруженный горами песка и глины. Нагнувшись, он пропал из вида, но тут же выпрямился. Черт побери, у него в руках что-то было! Нечто размером с небольшую табуретку или пуфик. Кастро аккуратно, нежно поставил предмет на присыпанную землей траву. Чутье, приведшее его к дому Никерсонов, не подвело его и на этот раз. Он благоговейно протер артефакт носовым платком, очистив от земли и корней, и Дуайт смог разглядеть, что предмет был сделан из зеленоватого камня. Понять, что именно представлял собой артефакт, было невозможно. Подумать только: эта штуковина была зарыта на его лужайке почти четыреста лет назад!

Опершись на траву, Кастро подтянулся и выбрался из ямы. Стряхнув с себя грязь и не возымевшие действия пестициды, он осушил до дна «Эдмундо Дантеса» и одной лишь узловатой рукой поднял и прижал к груди свой увесистый трофей. Не выказывая ни малейшего желания прибрать за собой, Кастро прошагал к задней двери и вновь исчез из поля зрения Дуайта. Он лишь мельком увидел зеленую массу, расчерченную пополам белым рукавом рубахи, но так и не понял, что же изображал артефакт — приземистое каменное изваяние непонятно кого. Дуайту показалось, что он заметил переплетенные крылья, когти, щупальца и глаза — все несвязное, непропорциональное, напоминающее то ли оптическую иллюзию, воплощенную в неведомом минерале, то ли кучу отходов на полу какой-то жуткой мясницкой лавки перед самым закрытием.

Когда Кастро скрылся, Дуайт попробовал сопоставить друг с другом две разрозненные части изваяния. Звук закрывшейся автомобильной дверцы привел его в чувство. Перед домом завелся двигатель и вскоре умолк. Вот черт, похоже на «форд-эксплорер» босса. Спохватившись, Дуайт покосился в сторону и обнаружил, что Эдит исчезла.

Ему вспомнилась забавная сцена из фильма, который он видел, будучи студентом. Это был старый — пусть и не настолько старый, как Кастро, — немой немецкий фильм. В той запоминающейся сцене вампир выбирался из гроба, вскидывал его себе на плечо и расхаживал с ним. Каким бы смешным это ни казалось, но Кастро превзошел немецкого кровососа, за раз прихватив и статую, и жену Дуайта. Безусловно, Дуайту было тревожно за судьбу жены, но за свою он тревожился куда сильнее.

Они с Эдит собирались в отпуск. Доставку почты отменили, садовники приехали и уехали, а коллеги и соседи были предупреждены, что в ближайшие две недели Никерсоны будут отдыхать на райских пляжах. Никто о них не вспомнит. Никто не побеспокоится и не позвонит в дверь.

Тянулись дни и ночи. Поначалу Дуайт испражнялся под себя, но вскоре от голода и жажды перестал. Голод и жажда довольно быстро отпустили его, оставив дрожать под кондиционером. В конце концов Дуайт перестал что-либо чувствовать. Боль ушла, все чувства атрофировались, как потовые железы Кастро много столетий назад. Ушли и гнев, и негодование по поводу того, что каменная глыба Кастро оказалась на его, Дуайта, лужайке, а не во дворе кого-нибудь из его соседей, в равной степени заслуживавших медленной смерти на бывших Котовьих топях. Дуайт больше не злился на Эдит за то, что по ее вине он впустил Кастро в дом. Лишь одна мысль осталась в его голове, да и та возникала все реже: рано или поздно жажда и голод его доконают.

Дуайт уже не мог оценить ту иронию судьбы, по которой через беспечно оставленную Кастро открытой заднюю дверь в дом пробрался бродячий кот и принялся по-хозяйски драть занавески и обивку мебели. Не услышал он и грохот, с которым кот повалил бюст Эрте с пьедестала.

Мертвые носители Ник Маматас Перевод Т. Мамедовой

Ник Маматас является автором нескольких романов, включая псевдолавкрафтианское «Движение под землей» (Move Under Ground, 2004) и написанное в соавторстве с Брайаном Кином «Проклятое шоссе» (The Damned Highway, 2011). Он был редактором сборника Эллен Датлоу «Легенды о призраках» (Haunted Legends, 2010) и написал более шестидесяти рассказов, публиковавшихся в журналах и антологиях «Asimov’s Science Fiction», «Lovecraft Unbound», «Long Island Noir» и «Mississippi Review». Маматас родился в Нью-Йорке, потом некоторое время жил в старинном городке Братлборо, штат Вермонт, и в конечном счете осел в Калифорнии.

В Мискатоникском университете, как и в большинстве гуманитарных вузов, никогда ничего не выбрасывают, но и почти ничего не кладут на место. Линор Райкл училась на третьем курсе и знала, где что искать, но на этот раз требовалась помощь — нужен был настоящий фонограф. Для этого пришлось обратиться к Уолту Макдональду, студенту, который подрабатывал в аудиовизуальном кабинете и всегда сидел там. Ответное молчание можно было понять двояко: то ли Уолт не хочет вставать с кресла, то ли он просто глуп и не знает, что такое фонограф. Линор перегнулась через стол и показала немного декольте и почти все зубы. Блеснула пирсингом. Постучала об пол носком тяжелого ботинка. Это на две секунды отвлекло Уолта от «Фейсбука».

— Слушай, я не знаю, — сказал он. — В прошлом году я сам составлял каталог. Теперь у всего есть штрихкод, а кода на фонограф нет.

— Если на что-то нет кода, это не значит, что его не существует, — возразила Линор.

В прошлом семестре они с Уолтом пересекались на курсе лекций по семиологии, где приходилось просматривать очень много рекламных роликов. Они не дружили. Да и знакомы-то были едва. Даже не кивали друг другу при встрече в университетском дворе, но Линор спокойно могла называть его по имени.

— Уолт, — продолжила она, — если нет означающего, это не значит, что нет и означаемого.

Уолт отвечал за работу видеопроектора и не раз спасал ситуацию на семиологии.

— Ну же, — сказала Линор.

Она облизнула губы. Не столько кокетливо, сколько беспокойно.

Уолт снова посмотрел на экран, но скорее на свое отражение, чем на обновления в статусах виртуальных друзей. В Аркхеме друзей у него почти не было. Мало кому из черных ребят удавалось поступить в Мискатоникский университет, а тех, у кого получалось, нередко подспудно травили и подозревали в таких прегрешениях, как мелкое воровство, привилегированный статус «потомков угнетенных» и баскетбольный талант.

Уолт был слишком толст для баскетбола, слишком толст для Линор. Но все же не настолько толст, чтобы делать девушкам с фиолетовыми волосами особые одолжения без видимых причин.

— Зачем может понадобиться фонограф? — спросил он скорее себя, чем Линор.

— Хороший вопрос, — сказала она и полезла в сумку на ремне.

Это была сумка со Странной Эмили{16}, и то, что оттуда появилось, тоже оказалось весьма странным. Маленький цилиндр, завернутый в пожелтевшую бумагу.

— Это то, что я думаю? — спросил Уолт.

— Да! Это цилиндр, цилиндр Уилмарта. Из Братлборо. Таинственная запись так называемого «бостонца» и Ми-Го{17}. И мне нужен фонограф, чтобы проиграть ее, услышать голоса. Это первичный исторический источник.

— О, — сказал Уолт.

Он снова посмотрел в монитор:

— Я думал, у тебя что-то другое. В общем, да, это круто, но ведь все есть на эм-пэ-три, так что зачем напрягаться?

— То, что у нас есть, — это эм-пэ-три с кассет DAT, переписанных с обычных кассет, переписанных с катушек, переписанных с грампластинок, переписанных с этого цилиндра. К счастью, я люблю винил, поэтому разобралась с мертвыми носителями — такие вещи неизбежно выходят из употребления с каждым новым поколением. Эта запись — все равно что рассказ из первых уст. Понимаешь, ее изменили.

Теперь Уолту стало интересно. Он пододвинулся, протянул руку за свертком и осторожно снял часть бумаги и крышку, чтобы рассмотреть восковой цилиндр под ней.

— Ладно, но ты идешь со мной. Одна голова хорошо, а две лучше.

Аудиовизуальный архив располагался в пыльном арочном ангаре отдельно от библиотеки и был набит мертвыми и умирающими аппаратами: там были видеомагнитофоны, потолочные проекторы — старые аналоговые, с циклопическими линзами на вытянутых шеях, — а еще целые полки со слайд-проекторами, и это только по сторонам от широкого и высокого входа. Уолт щелкнул выключателем, и Линор увидела, в чем проблема. С пола до потолка громоздились парты, сломанные телевизоры и рваные картонные коробки, из которых выпирали коаксиальные кабели, свернувшиеся кольцами, словно змеи. Все было покрыто пылью, и если в этом хранилище и присутствовала какая-то логика, то очень простая — самые старые вещи лежали в глубине.

— Фонографы, если они вообще у нас имеются, на другой стороне. Так что давай убирать добро с дороги. В том углу есть тележка, плюс можно использовать телевизионные стойки, у которых еще осталось по четыре колеса.

Линор особо не помогала. На ней было длинное, как выразился бы Уолт, «придурочное» кружевное платье, поэтому ей приходилось все время придерживать подол одной рукой. Но елки-палки, сколько же она говорила.

— Я знаю, это все уровень обычной курсовой. Но так называемая «черная коза лесов» — это отдельная фигура от Шуб-Ниггурат или нет?

Уолт отодвинул пару старых черно-белых мониторов, освобождая проход, и наклонился к Линор, чтобы она увидела, как он закатывает глаза.

— О чем ты говоришь, — сказал он. — Никто не знает. Поэтому и выходит тема для курсовой — можно приводить аргументы за и против, и всем известны и эти аргументы, и возражения на них, и все такое прочее. На данный момент это религиозный спор, а не настоящая задача для исследования. По крайней мере, задача не для студентов. Уилмарт сам не смог понять, что записал на воск, и я не представляю, какое исследование ты запланировала, чтобы это выяснить… через восемьдесят лет.

— Полевое… — сказала Линор, робко роняя слово с языка, — исследование.

Уолт не знал, что ответить. Но уже через секунду нашел аппарат.


Фонограф заработал не сразу. Уолт позаимствовал медные провода от диапроектора и поручил Линор обернуть их изолентой. Когда Уолт открыл не утративший блеска футляр, чтобы добраться на внутренностей фонографа, девушка нахмурилась.

— Это настоящий стимпанк, — сказала Линор, — таких вещей больше не делают. В наши дни все слишком гладкое и стерильное.

— Если любишь винтаж, значит правильно выбрала себе этот драный универ, не сомневайся, — заключил Уолт.

И это была чистая правда. Мискатоникский университет повидал свое. Все камни мостовой во дворе вытерлись от времени. В пору частых зимних бурь мигало электричество. Студенты неизменно щеголяли моноклями, бакенбардами и дедовскими пиджаками, потрепанными и побитыми молью. В кафетерии часто подавали жареную солонину с овощами и печенку. На кампусе не было ни одного торгового автомата.

— Зачем же еще сюда поступать?

— Фью… ну как это, — сказал Уолт. — Есть богатые идиоты, которые не попали в настоящие универы из Лиги плюща, потом, вырожденцы в девятом поколении, у которых здесь училась куча предков-республиканцев, еще местные с другого берега, которым университетские попечители дают стипендию, чтобы никто не переплыл реку и не сжег тут все дотла, еще калифорнийцы, которые хотят быть поближе к горнолыжным курортам и…

— И?.. — весело спросила Линор, растягивая гласную.

Ей понравилась эта тирада.

— Люди типа нас. Ну, знаешь, те, у кого были причины сюда поступить.

— Значит, подбросишь меня до места.

У Линор не было машины. У Уолта — была.

— Сейчас подключу эту штуку и запущу.

Сначала Уолт по ошибке попытался вставить цилиндр задом наперед. Линор открыла расшифровку Экли, сделанную с записи — по крайней мере, Уилмарт утверждал, что получил ее от Экли, — и придерживала ее ладонями. Уолт прикоснулся к цилиндру сапфировой иглой. Запись оказалась далекой и дребезжащей, и больше походила на треск, чем на голос. Был ли то речитатив «бостонского брамина»{18}, сулящего «…изобилие Черной Козе Лесов. Иа! Шуб-Ниггурат! Коза с Легионом Младых» или кривляние старого беззубого вермонтца?

— Может, сам Экли придумал какую-то аферу? — спросил Уолт, но Линор резко на него шикнула.

Потом зазвучал неестественный гулкий голос, почти речитатив: «И Он наденет подобие человеческое, восковую маску и мантию, что прячет…» Вот это голос! Как будто автотюн, просто гвоздь по стеклу. Уолт не столько слышал его, сколько чувствовал. Однако Линор проявила скепсис.

— А если он записал это на другой фонограф, а здесь уже запись, сделанная с того воспроизведения… наверное, от такого будет и шипяще, и странно?

Они снова поставили цилиндр, а потом и в третий раз. У Линор были карманные часы, еще одна модная в университете штучка, и при каждом обороте секундной стрелки она делала пометки.

— Та еще дичь, — сказал Уолт после четвертого проигрывания. — Но разве из нее что-нибудь поймешь? Мы теперь развенчиваем мифы? Вдруг стали скептиками?

— Возьми чистый цилиндр. Давай попробуем, — сказала Линор.

Она записала на фонограф свой голос — «восковую маску и одеяние, что прячет», — потом воспроизвела его, записывая на автоответчик мобильника, после чего включила результат и записала его на еще один цилиндр.

— Да ты вообще гений, Уолт, — сказала она. — Заставил эту штуку работать.

Уолт подумал, что Линор и сама не промах. Ему захотелось, чтобы ничего не получилось, ведь тогда можно будет начать полевое исследование и проводить с ней больше времени. И ничего не получилось. Тихий и далекий голос Линор с некоторым электронным оттенком полился из старого динамика фонографа. Никакого вибрато и никакого шума, от которого у Уолта во рту шевелились коренные зубы.

— Ну ладно, — сказала Линор.

— Может… акустика в пещере помогла изобразить такой голос? — спросил Уолт.

— А зачем Экли стал бы рассказывать правду о пещере, если он затеял мистификацию?

— Ты сказала, что на цилиндре есть вещи, которых не оказалось в эм-пэ-три, и что ты слышала их на старых записях и пленках.

— Есть.

Она пододвинула расшифровку Уолту и снова включила цилиндр Уилмарта.

— Прислушайся. Слушай то, что за словами.

Уолт и Линор посмотрели друг на друга, Уолт — непонимающе, Линор — не понимая его непонимания.

— Я имею в виду помехи, — сказала она. — Их либо удалили, копируя на цифру, либо они просто слабели с каждой новой перезаписью.

Уолт встал и выключил свет в маленьком кабинете.

— Люминесцентные лампы, знаешь ли, — объяснил он. — Гудят.

Он даже выключил компьютер и бросил наручные часы — да, у него тоже была мискатоникская причуда — в ящик стола. Линор включила брелок-фонарик, направила его на расшифровку и следила за записью, подчеркивая слова ногтем с фиолетовым маникюром. И действительно, в первых звуках явно что-то угадывалось. Е-о-е-и-е-е-ов. Потом, после истерического, но узнаваемого «с легионом младых!» — и-у-и-о-а-то. Легчайший намек на И случилось так, что, но без бостонского говора.

— «Бостонцу» подсказывают реплики? — спросил Уолт.

— Похоже на то.

— И делает это Экли.

— Или тот, кто на самом деле записывал. Или некто, стоящий рядом с ним.

— А может, какое-нибудь эхо. В пещере.

— Опять ты про пещеру! — сказала Линор, но все же засмеялась.

Ее бледная кожа почти сияла в затемненной комнате.

— …Но кто знает, — согласилась она.

— То есть в оригинальной записи есть третий говорящий. Это здорово, Линор. Может, на диплом наберется, если обработать подходящей программой и вытащить все оттуда. Но это не документ и не подтверждение насчет Шубби и черной козы.

После Шубби Линор фыркнула.

— Последний раз, — сказала она и переставила иголку на цилиндре.

Теперь, заранее этого ожидая, Уолт услышал еще одного человека — и не только. Шипения и потрескивания показались ему фонемами — кто-то подсказывал слова театральным шепотом или, по крайней мере, предварительно прочищал горло.

— Кхе-кхе. У этих существ, если они там были, вообще есть горло? — спросил Уолт.

— У меня есть предложение! — сказала Линор.

Она вскочила и сама потянулась к выключателю:

— Другие говорящие были! Давай примем это как факт, хотя бы пока. Как минимум еще один человек — сам Экли, или его сообщник, или кто угодно. Очень многие пытались выяснить, кто такой «бостонец», но не факт, что у него была такая уж важная роль. Может, это был просто актер, которому подсказывали реплики? Я думаю, надо поехать в Вермонт и найти этого человека или какие-то следы. Сделать полевое исследование.

— А потом взять и спросить его, может, Шуб-Ниггурат — и есть Черная Коза Лесов с легионом младых? — спросил Уолт.

— Конечно нет. Но мы уже увеличили число знавших о происходящем с двоих до троих. А значит, их могло быть и больше или они есть до сих пор. В общем, давай поедем.

— Ты знала, что я соглашусь, — сказал Уолт.

Люди, у которых не было машин, регулярно упрашивали Уолта подвезти их, но обычно всего-то до ближайшего магазина — затариться перед вечеринкой.

— А если бы я отказался?

Линор пожала плечами:

— Как ты сказал, я была уверена, что ты согласишься. А не согласился бы, тогда автобусом до Бостона и потом на поезде до Вермонта, наверное…

Она отвела взгляд.

Уолт повернулся вместе с креслом и набрал что-то на клавиатуре.

— Если взять завтра выходной… спасибо тебе, система учета рабочего времени… Так, посмотрим гугл-календарь… ну хорошо. Я свободен. Можем поехать…

— Сейчас.

Уолт хохотнул:

— Звезды благоприятствуют?

— Ты как знал, — сказала она.


Ехать с севера Массачусетса на юг Вермонта надо было два часа по скучной дороге. Ночью деревья казались черными, и шоссе кишело фурами. Уолт лениво раздумывал, нет ли у Линор плана убить его в Братлборо, но в итоге решил, что нет. В конце концов, ведь она хотела, чтобы ее подвезли. И как потом избавляться от машины и возвращаться в кампус? А еще после того, как они перевернули склад старого оборудования, остался ужасный беспорядок, который сам по себе потянет на хорошую улику. Кругом отпечатки пальцев в пыли, долбаный фонограф, наполовину выпотрошенный и оставленный на верстаке. На этот раз, решил он, беспокоиться не о чем. Но в целом студентам вроде Уолта и Линор — то есть тем немногим, кто имел причины поступить в Мискатоникский университет, — некоторое учебно-методическое насилие не казалось чем-то немыслимым.

— Тебе не надо в туалет?

— Пописаю в Вермонте, — ответила Линор. — Никогда не писала в Вермонте.

— Хорошо иметь мечты и добиваться их, — сказал Уолт. — Но фабричные городишки, куда можно свернуть, закончатся через пару минут, так что, если тебе нужно пописать…

— А тебе нужно пописать? — спросила Линор. — Или ты просто хочешь так или иначе визуализировать мою вагину и даешь мне об этом знать?

Уолт засмеялся:

— Тебе, женщина, палец в рот не клади!

Линор в миллионный раз поправила на коленях сумку со Странной Эмили.

Сразу перед Братлборо они остановились у мотеля и провели ночь, аккуратно избегая друг друга — спали в отдельных кроватях и старались не столкнуться у двери в крошечную ванную. Смены одежды они не взяли, но Братлборо был полон букинистических магазинов и людей, которые избегали сетевых супермаркетов и делали покупки в местах вроде «Спасите корпорации от них самих»{19}.

— Конопляная одежда для уродин, — постановила Ленор, шагая следующим утром по главной улице.

В общем, они совершенно не выделялись — ни Линор в кружеве, ни Уолт в слишком просторной толстовке и спадающих джинсах.

— Как думаешь, город сильно изменился? — спросила Линор и кивком показала на стенд с газетами и журналами. — «Реформатор» вон еще издается{20}.

— Я видел специальное здание для молочных коров, а по центральной улице громыхал грузовик, полный старого барахла, — сказал Уолт. — Но действительно, место выродилось. На треть деревенщина, на треть яппи и на треть — грязные хиппи. Ну и что, какие планы? Жевать бананы?

— А?

— Что ты собираешься делать? У нас полевое исследование, ты не забыла? Мы ехали два часа не для того, чтобы выпить смузи на обед и вернуться домой.

Уолт вытащил телефон и попытался открыть карту окрестностей, но сигнала не было.

— Что за?.. Ни одной палочки.

— Здесь только «Веризон» ловит! — крикнул походя слишком услужливый старожил в рабочем комбинезоне. — Сплошь и рядом такой сервис.

Линор развернулась и последовала за ним.

— Извините, — окликнула она. — Мы приезжие. Не подскажете, где тут можно найти… коз?

— Для чего? — гнусаво спросил мужчина.

Теперь он смотрел с подозрением. Торчащие фиолетовые волосы Линор его не заинтересовали, но он внимательно оглядел Уолта.

— Чего вам беспокоить скотину, особенно чужую?

— У нас художественный проект, — сказала Линор и быстрым жестом показала на собственную одежду.

— Просто фотографии, — подтвердил Уолт и добавил для Линор: — Нужно найти магазин и купить карту. И одноразовую пленочную камеру.

Старожил порекомендовал «Все за полцены» — прозвучало это как полцаны! — и сказал, что за магазином действительно есть ферма с козами. Потом он кивнул и продолжил путь.

— Странно, — сказал Уолт.

— Почему это странно?

— Странно, потому что не странно, если ты понимаешь, о чем я, — ответил Уолт.

— Ну, не забывай, эта штука с Уилмартом могла быть подделкой. Доказательств как-то слишком много — цилиндр, статьи в газетах, письмо. Если все действительно произошло здесь, почему молчат официальная наука и литература? Может, странно как раз потому, что ничего странного и не было.

На пути к машине Уолт откровенно глазел по сторонам, всматриваясь, выискивая что-то. И нашел — на общественной парковке за магазинами главной улицы, на боку мусорного бака: «Вывоз мусора Гудинаф».


Магазин отыскался без труда, и карты продавались там в изобилии. На стойке обслуживания даже нашелся телефонный справочник, но он не пригодился, потому что ответ был очевиден: Гудинаф-роуд.

— Как сын Экли, Джордж Гудинаф Экли, — сказала Линор.

— Получается, они размножились, — заключил Уолт.

День был солнечный, и Гудинаф-роуд оказалась достаточно извилистой и тенистой, чтобы не наскучить.

— А куда мы, вообще-то, едем? — спросил Уолт.

— Ну да, — сказала Линор. — Может, надо остановиться и купить пистолет. В Вермонте нет ограничений на оружие. Заявимся туда с пушкой!

Уолт посмотрел на нее искоса:

— Ты хоть раз пистолет заряжала?

— Как-то не было никакой мотивации даже прикоснуться к оружию. Просто… ну понимаешь.

И она снова закусила губу, а потом щелкнула зубами, явно в нетерпеливом ожидании.

— Так. Это дорога, она есть на карте и упоминается в документах. Может, мы приедем на козью ферму и увидим там очередь японских туристов и толстых геймеров в поисках чего-то настоящего.

— Именно. Или там вообще нет ничего важного, или есть нечто настолько ужасное, что…

Линор шумно сглотнула:

— Никто! Никогда! Оттуда! Не возвращался!

И закатила глаза в ответ на собственные слова. Уолт кивнул в сторону:

— Это похоже на ферму? О, корова.

Линор посмотрела, куда он показал:

— Ну ты и горожанин. Это долбаная лошадь.

— В городе вывозом мусора занимается мафия. Может, поэтому все, кто решил проверить Гудинаф, не вернулись.

— Смотри, коза, — сказала Линор.


Ограда почему-то никак не кончалась, а под ногами Уолта была густая весенняя грязь. Устав искать ворота или калитку, он подсадил Линор, чтобы она перебралась через забор, а потом подтянулся и с некоторым усилием перекинул через него тяжелые ноги.

— Вот и проникновение со взломом ради стипендии и веселья, — сказала Линор. — Сегодня так солнечно, что мне кажется, все будет хорошо. Воздух тут другой, не как у реки Мискатоник.

— Наверное, здесь хлопчатобумажная фабрика не отравляла грунтовые воды восемьдесят лет подряд. Так или иначе, насчет цилиндра…

— Угу?

Она уже шагала к дальнему концу поля, высоко поднимая коленки.

— Как он у тебя оказался? Где ты его нашла?

Линор оглянулась:

— Завидуешь? Или подозреваешь?

— Не верю, — сказал Уолт. — Это все странно.

— Я искала другую вещь и наткнулась на него в библиотеке. Давай поиграем. Ты будешь Уилмарт.

— Хорошо. Я Уилмарт.

— Экли… пропал, но ты только что с ним разговаривал. Ты бежишь отсюда домой и пишешь монографию. Ты даже упоминаешь, что не забыл взять свой фонарик, револьвер и саквояж.

— Как тогда вышло, что я не прихватил и маленький контейнер с надписью «ЭКЛИ»? Ну знаешь, показать потом, чтобы подтвердить свои слова.

— Ага. И говорящее устройство. Очевидно, случилось буквально следующее: Уилмарт посмотрел на фонограф и восковой цилиндр и подумал: «А если бы это офисное оборудование было фантастической инопланетной техникой, как бы это выглядело? Как бы оно оказалось на земле и с какой целью?» Ну, предположим, он так подумал. Тогда что такое Шуб-Ниггурат и черная коза лесов? Может, это одна вещь, а может, две. Может, он собрал студентов театрального отделения, раздал им реплики и записал это все — для забавы или для литературного погружения, чтобы сделать фальшивый «документ», который придал бы его истории подлинности, правдоподобия.

— Как в АР? — спросил Уолт.

— А-р-р-р-р, — повторила Линор.

Она почти не шутила — ее ботинок утонул в грязи.

— Альтернативная реальность. Сейчас в интернете играют в такие штуки. Игра сливается с действительностью: телефонные номера работают, в жизни можно найти вещи из игры, настоящие люди разговаривают с тобой и подсказывают, что делать дальше. Это очень популярно, — сказал Уолт. — Обычно они связаны с каким-то фильмом или телесериалом, но вообще люди кругом играют с АР.

— Ну да, может, это как АР. Или мы просто зайдем на ферму, и добрая старушка предложит нам домашнего лимонада и расскажет, что у ее матери в детстве была черная козочка.

Линор стряхнула грязь с ботинка и засеменила к дому. Уолт ей уже порядком надоел. Подходя к дому, окруженному кустами, она даже пробормотала: «Шум ниггера» — может, это и станет секретом старой фермы Экли?

Нет, секретом был человек с ружьем, прицелившийся в Линор из-за жалюзи, а когда толстый парень, топая, поднялся на крыльцо, чтобы сказать ей пару ласковых, картечь из дробовика настигла и Уолта.


Итак, случилось вот что. Я нашла тот же цилиндр для фонографа, что и Линор, в 1977 году. Как здесь уже говорилось, у некоторых людей были причины поступать в Мискатоникский университет, и я принадлежала к этой категории. Мне хотелось знать, что происходит за завесой на самом деле — я была существом из прыщей и висящих сосульками волос по имени Мэри-Энн, не интересовалась вещами, которыми должны были увлекаться девушки, и женская эмансипация ничего тут не изменила. Парни в моем классе отчаянно соревновались друг с другом и были типичными сексистами. Так что, обнаружив цилиндр, я слушала его, пока не запомнила каждый неясный звук, каждый выдох и причмокивание «бостонца». Я даже придумала, как изобразить голос Ми-Го. Это легко — достаточно гребешка и папиросной бумаги. Если потренироваться, можно «петь» реплики так, словно их произносит насекомообразный инопланетянин. Но я не хотела, чтобы цилиндр нашел кто-то другой, и не смогла заставить себя его уничтожить, поэтому, вернувшись в университетскую библиотеку, вернула его неофициально — положила на случайную полку в хранилище.

Найти ферму Экли совсем не трудно. Уилмарт, который был еще жив и регулярно читал лекции, когда я была студенткой, фактически прикреплял инструкции к учебному плану в начале каждого семестра. Видите ли, он заключил договор с Ми-Го. Они родом с Тюхе, огромного газового гиганта в облаке Оорт. Холодная, льдистая карликовая планета вроде Плутона не могла бы породить разумную жизнь, но в нижних слоях гиганта, похожего на Юпитер, атмосферные условия вполне для этого подходят. Представьте себе медуз в сто раз больше синего кита, парящих в горячих облаках в течение тысяч лет, а вокруг бушуют грозы, которые начались еще до появления человеческой цивилизации. И внутри этих огромных существ в виде газовых мешков есть другая экосистема, в которой эволюционировали более мелкие и твердые создания. Сотни поколений рождались и умирали в брюхе медуз размером с город, а когда они наконец-то проткнули мембрану хозяина и столкнулись с бушующей стихией Тюхе… ветра разорвали их в клочья.

Газовые гиганты, конечно, в основном состоят из водорода. Но жизнь берет свое, и разум тоже. Более твердые существа, гриборакообразные Ми-Го, научились общаться друг с другом на больших расстояниях, преодолевая рев бесконечных гроз Тюхе ультразвуковыми сигналами на грани телепатии. Разум занял центральное место в цивилизации Ми-Го. Но они были одинокой расой. Единственной иной формой жизни на планете были медузы в виде газовых мешков, где они жили, как бактерия Escherichia coli в горячем кишечнике земного млекопитающего. Когда-то люди считали Землю живой, называли ее Геей и поклонялись ей, утопая в грязи и крови языческих ритуалов. Но представьте, что вы знаете: место, где вы живете, — живое существо, абсолютно лишенное разума. Насколько одиноки были бы вы, если бы не могли даже притвориться, что вы не просто пятнышко внутри сгустка, парящего в хаотичных, смертельных ветрах планеты, спрятанной в четверти светового года от ее солнца? Весьма одиноки, конечно. Итак, Ми-Го отправились на поиски новой жизни, новых умов. Они коллекционировали нас весьма долго. Очень, очень долго.

Линор и Уолт выяснили, что хотели, так же как и я в семьдесят седьмом году. Конечно же, никакого «контейнера с мозгом» не существует, — наверное, автор этой идеи съел слишком много просроченных свиных мозгов из ржавых банок. Мозг — не более чем система электрохимических откликов в сети клеток и промежутков между ними. Ее легко скопировать, записать на новый носитель. Например, на мембрану газового мешка. Там мы сейчас и находимся. Я здесь. Линор здесь, и Уолт тоже. В нашем новом «теле» мы бессмертны, и постоянно находимся в центре внимания Ми-Го. У меня ушло очень много времени на то, чтобы научиться с ними общаться, однако они терпеливы. По крайней мере, жизнь у них долгая, хотя на моей памяти сменился уже десяток поколений, и я впитала их тела. Они умчали меня из человеческого тела; абсолютно справедливо, что я подкрепляю силы, разрывая их трупы и поедая их. Ми-Го даже почерпнули идею религии из человеческих умов, которые они изучают, — и смерть обросла у них причудливым ритуалом. Они разрывают мертвых на части и размазывают их клочья по моей внутренней мембране, чтобы облегчить разложение и переваривание. И поют, пока это делают. Еще Ми-Го воюют. Один газовый мешок — с другим.

Вообще, я убила Уолта и Линор только сейчас. Сейчас — относительный термин, признаю. Время здесь совсем иное, с шеститысячелетним периодом обращения вокруг солнца и бесконечными, неизменными жизнями. Конечно, мы воюем. У нас человеческая натура, и нам больше нечего делать, но боремся мы за единственную ценность — наши жизни, наши «я», наши воспоминания. А Ми-Го всегда готовы угодить. Мне нравились Уолт и Линор. Они были похожи на меня. Homo sapiens sapiens, англоязычные, американцы. Они ездили на автомобилях и пили тоник, как и я. Проходили по двору Мискатоникского университета морозными зимними вечерами, и снег по сторонам мощеных дорожек сверкал, словно груды бриллиантов. Так долго я не «встречала» никого, настолько похожего на меня. В последнее время я почти не узнаю большинство «людей», записанных на носитель в виде мембраны газового резервуара. Прошло три миллиона лет. Зеленые горы Вермонта давно обратились в пыль, но на месте фермы Экли, в нескольких футах над уровнем моря, осталось кое-что маленькое, и оно влечет крошечный, безволосый и слабоумный дочерний вид, который отличается от моего человеческого вида так же, как афарский австралопитек{21}. Как же здорово было наткнуться на газовые мешки с зашифрованными Уолтом и Линор, дать моему Ми-Го впиться в них, выпить их воспоминания и на минуту ощутить, что это такое — иметь конечности, дышать воздухом, произносить известные мне слова, двигая человеческой челюстью.

Надеюсь, скоро я найду еще кого-нибудь, похожего на них. Скоро — термин относительный. Но я терпелива и стара.

Обитель падших Ричард Гэвин Перевод А. Петрушиной

Ричард Гэвин — один из выдающихся канадских мастеров в жанре хоррора. Автор книг «Дурные знамения» (Omens, 2007), «Упоительное царство тьмы» (The Darkly Splendid Realm, 2009), «Кладбищенское вино» (Charnel Wine: Memento Mori Edition, 2010). Документальная проза писателя печаталась в журналах «Улица Морг», «Счисление пути», «Старфайер», а также в авторском блоге «На алтаре страха» (www.richardgavin.net). Проживает в Онтарио с женой и детьми.

1

Край света был уже близко, а она так и не нашла что сказать. Джип свернул на обрывистую горную дорогу, и Петра машинально обхватила живот, словно оберегая, но, осознав бессмысленность жеста, обмякла и убрала руки.

— Зараза! — заорал Тед, подпрыгнув на очередном ухабе.

За головокружительным поворотом начинался крутой подъем; Тед лихорадочно дернул рычаг, переключился сначала на вторую, потом на первую передачу и вдавил педаль газа в пол.

— Сделай одолжение, набери Чарли и спроси, долго еще. Боюсь, эта колымага рассыплется раньше, чем мы доедем.

Петра принялась рыться в сумочке в поисках мобильника.

«Алло» на том конце провода потонуло в реве двигателя, доносившемся и снаружи — через открытые окна кабины.

— Чарли, привет! — прокричала Петра. — Далеко еще? Тед слегка нервничает. — Она прижала телефон к уху. — Чарли советует тебе остыть. — Петра постаралась не перебрать с нарочито радостным тоном: так, лишь чуть-чуть поддразнить и без того злющего Теда. — И докладывает, что конец близок.

Захлопывая телефон-раскладушку, она услышала, как Тед грязно выругался себе под нос.

— Сначала перелет из Провиденса в Ванкувер, — ворчал он, плавно взмахивая свободной рукой, точно примадонна. — Потом четыре часа трястись по серпантину. Да, с твоими друзьями не соскучишься.

У Петры на языке вертелось с десяток ответов, от остроумных до откровенно ехидных, однако все они не годились, поэтому она отвернулась и стала молча смотреть, как за окном дребезжащей машины серо-зелеными пятнами проносятся платаны и тисы.

2

— С ума сойти! Все-таки добрались! — Чарли вытаскивал из своего джипа походный изотермический контейнер, пока Дуглас возился с застежками огромного рюкзака.

— За это спасибо не тебе, — откликнулся Тед, выбираясь из второго джипа, — и уж точно не твоей колымаге.

— Эй, полегче с ласточкой! — возмутился Чарли. — Ей здорово досталось, когда мы с Дугом гоняли по «Дурным землям» пару лет назад. И вообще, чем ты недоволен? Доехали же.

— Чудом.

Петра пересекла импровизированную парковку у обочины, слыша, как под кроссовками скрипит гравий. Чарли явно преувеличивал, описывая пункт назначения как нечто «сногсшибательное», «не от мира сего». Впереди высился самый обычный лес из вездесущих канадских елей. Ветви, сплетаясь, образовывали подобие паучьего кокона или савана.

Петра вытянула шею и заслонила ладонью глаза. Сквозь кроны просматривались редкие участки неба. Зря только тащила с собой любительский телескоп в дешевой пластиковой тубе.

— Это оно и есть? — Тед упер руки в боки, губы кривились в досадливой гримасе.

Дуглас помотал головой:

— Нет. Мы сейчас у входа в Штольню. До Края света еще часа два.

— Два часа! — воскликнул Тед.

— Может, и меньше. Зависит от того, как будем идти.

— А доехать нельзя?

— Чтобы ехать, нужна дорога, — пояснил Дуг и с ухмылкой добавил: — Начало Штольни — это ближайшее к Краю света место, до которого можно добраться на машине.

Он переступил через ржавую цепь, натянутую поперек узкой тропинки. Выцветший знак гласил: ПРОХОД ВОСПРЕЩЕН. ИДЕТ ЕСТЕСТВЕННАЯ РЕГЕНЕРАЦИЯ. ДЕПАРТАМЕНТ АГРОЛЕСНОГО ХОЗЯЙСТВА. Однако буквы почти стерлись, поэтому надпись не возымела действия.

3

Два года назад Петра жила одна и горбатилась за гроши в частном книжном магазинчике Провиденса. Тед наведывался в магазинчик регулярно — офис его фирмы по финансовому планированию находился прямо напротив, и три-четыре раза в неделю он выкраивал часок, чтобы купить газету или детектив в бумажной обложке. Его робость не бросалась в глаза и потому очаровывала.

Спустя четыре месяца выразительных взглядов и ни к чему не обязывающей болтовни состоялось их первое свидание. Инициатива принадлежала Петре. Они отправились в театр Колумба, смотреть «Пикник на Висячей скале», потом выпили кофе в старомодном баре, обставленном в стиле ар-деко, где каждый четверг выступало живое джаз-трио. К Рождеству они съехались.

Однако лодка семейной жизни быстро дала течь, а поскольку свадьбу они не играли, у Петры не осталось даже воспоминаний о моменте совместного счастья, после которого все покатилось под гору.

Вскоре Тед получил повышение и, как следствие, стал подолгу засиживаться в офисе. Денег теперь хватало с лихвой, поэтому Петра уволилась. Тед купил дом, где Петра бесцельно слонялась из угла в угол, гонимая страхом превратиться в собственную мать, чья жизнь напоминала истошный крик, постоянно подавляемый на протяжении трех десятилетий.

Единственным спасением было валяться в гостиной на диване и предаваться праздным мечтам. Мечтам о детской на втором этаже с колыбелью, ярким креслом-качалкой и целым зоопарком мультяшных зверушек на карусельке под потолком.

Как-то вечером, разомлев, Петра поделилась своими фантазиями с Тедом, а в ответ услышала, что о детях они поговорят, когда придет время. Время значило для него все — всегда.

Та ночь положила начало беспросветной череде кошмаров. Варьировался сюжет, но не суть, где Петру неотступно преследовало прошлое. Иногда ей снилось, будто на вечеринке ее осаждают бывшие бойфренды, которые с явным удовольствием передают друг другу телефон и рассказывают Теду обо всех ее ошибках и постыдных проступках. Иногда снился родительский дом — ветхая развалина, где поселился измученный призрак матери. Но самым страшным было, когда отец, страдающий чем-то вроде приступов бешенства, гнался за ней по бесконечным лестницам с криком: «Беги! Беги! Кто не спрятался, я не виноват!» Петра просыпалась в холодном поту и потом еще долго не могла уснуть.

4

Штольня оказалась извилистой тропой под куполом, свитым из толстых лоз и буйной зелени. Заросли были очень густыми, без единого просвета, и в результате складывалось впечатление, будто шагаешь по узкому душному тоннелю. Своды нависали так низко, что глупцам, отважившимся сунуться в Штольню, приходилось одолевать крутой подъем в полусогнутом состоянии. Чарли и Дуглас возглавляли процессию с огромными рюкзаками на спинах, волоком перемещая контейнер. Оба явно поднаторели в походах, в отличие от Петры, которая прилагала все силы, чтобы не упустить их из виду. Тед плелся в хвосте. Петра покосилась на его мокрое от пота, раскрасневшееся лицо, гадая, чем вызвана такая метаморфоза: тяготами путешествия или злостью.

— Приближаемся к вершине, поэтому смотреть в оба! — крикнул Чарли. — Спуск очень крутой, приготовьтесь бежать.

— Бежать? — взвыл Тед. — Да вы издеваетесь!

— Можешь скатиться кубарем, — предложил Дуглас, не оборачиваясь.

Петра не утерпела и украдкой глянула на Теда — тот побагровел от беспомощной ярости пополам с уязвленным самолюбием.

Остаток пути проделали молча. Наконец Чарли воскликнул:

— Мы на месте. Спускаемся!

Они с Дугласом вскарабкались на вершину и растворились в зеленом тоннеле.

Добравшись до узкого выступа, Петра словно очутилась в эхокамере. Приглушенный топот шагов по склону контрастировал с громким гулом, какой бывает, если припасть ухом к морской раковине.

— Шевелись! — рявкнул Тед, подойдя ближе.

Миновав гребень, Петра ринулась вниз. На мгновение почудилось, будто мир сместился с оси и бешено завертелся — все вокруг устремилось вперед, в пропасть. Зеленые своды буквально пригибали к земле, тоннель превратился в трубу, куда не проникал воздух. Почва под ногами вспучивалась, торчащие лозы и булыжники напоминали минное поле. От страха споткнуться и сломать шею Петра начала кричать. За спиной раздался смех.

Пару секунд спустя в конце тоннеля возник заветный свет. Вспыхнув, словно спичка, солнечные лучи озарили выход из Штольни. Топот шагов смолк, а может, потонул в оглушительном рокоте.

Последний рывок — и Петра пулей выскочила на площадку, сложенную из гладких каменных плит. В глаза ударил ослепительный свет — на долю секунды почудилось, будто мир охватили языки белого пламени. Петра невольно сощурилась, но продолжала бежать. Каждый шаг звоном отдавался в голове, однако Петра не могла остановиться. Казалось, забег будет длиться вечно, но внезапно на пути возникла невидимая преграда. Удар пришелся в живот. Из легких словно выкачали весь воздух. Петра покачнулась, открыла глаза и увидела Чарли. Он крепко держал ее за талию, в темных блюдцах солнцезащитных очков отразилась ее перекошенная, в красных пятнах физиономия, пряди волос слиплись от пота.

— Осторожно, — предупредил Чарли. — Дальше обрыв.

Сквозь ослепительную световую завесу постепенно проступили окрестности. Внизу простирался безбрежный океан, солнечные блики на его поверхности вспыхивали мириадами бриллиантовых искр.

— Правда, завораживает? — раздался за спиной голос Дугласа.

Петра не слышала, как он подошел, и вздрогнула от неожиданности.

— Да, перед таким зрелищем трудно устоять.

— Ты уж постарайся. Тут лететь вниз почти километр.

— Глазомер у меня неважный, поэтому поверю на слово. С ума сойти… здесь так…

— Очень круто, согласен. Первое время после переезда я наведывался сюда регулярно. Чарли дал наводку. Он с ранних лет мотается на Край света. Не потусить, конечно, а так, побыть наедине с природой, подумать.

— Неудивительно. Вряд ли найдется много желающих попить пивка над таким обрывом.

— Или никто из них просто не выжил, чтобы о том рассказать.

Дуглас сопроводил последние слова улыбкой, однако фраза все равно прозвучала зловеще. Петра поежилась. Словно почувствовав ее настроение, Дуглас сменил тему:

— Если встать спиной к склону, сразу понимаешь, почему это место прозвали Краем света. Есть только вода, небо и ничего больше. Вглядись на секундочку. Где еще такое увидишь?

Петра уставилась вдаль, стараясь абстрагироваться от каменистого пейзажа в обрамлении густых зарослей. Дуглас не соврал: отсюда мир казался неосязаемым, зыбким, как горячечный бред. Как будто паришь в бесчисленных оттенках синевы между бескрайним небом и глубокими водами.

Однако в следующий миг небесный свод утратил свое безмятежное очарование.

В нем воплотилась бесконечная пустота и холод космоса. Темный океан с мертвенно-бледными бурунами напоминал бездонную яму, до краев заполненную душами грешников.

Все исчезло, кануло в небытие.

Впечатление было ярким, всепоглощающим. Петра достигла конечной точки и теперь не знала, сумеет ли вернуться к обычной, земной жизни.

Однако при более пристальном рассмотрении незыблемое царство синевы нарушило темное пятнышко на горизонте.

Пронзая волны Тихого океана, точно первобытное копье или гранитный фаллос, вдалеке высилась скала. Лишь немногим ниже утеса, венчавшего Край света, скала значительно уступала ему в объеме и больше смахивала на острый шпиль, рождавший ассоциации со сталагмитом.

— А это еще что? — пробормотала Петра.

— Это, — горделиво начал Чарли, — отдельная история.

5

При всех своих размерах и многообразии, мир не мог (или не хотел) найти местечка для Петры. Начиная с раннего детства, проведенного в захолустном Данвиче, и заканчивая самостоятельной жизнью в Провиденсе, она неизменно оставалась чужаком, аутсайдером. Теряясь в догадках относительно своей неприкаянности, Петра старательно растравляла бурные детские переживания в попытке оградиться от беспросветной, унылой рутины школы и дома.

С Дугласом они познакомились на первом курсе Брауновского университета, где постигали премудрости английской литературы. Петра мечтала защитить диплом, Дуглас же учился на инженера, а литературные курсы посещал для души. Как выяснилось, он тоже отчаялся найти свое место в мире.

— В моем случае, — любил повторять Дуглас, — чтобы двигаться вперед, нужно прислушиваться к инстинктам и действовать строго наоборот. Разве не дикость?

Два аутсайдера мгновенно подружились.

Дважды они пытались перевести свои отношения в романтическое русло, но оба раза все сводилось к смущенному смеху и обоюдной неловкости, завершаясь тем, что они просто лежали рядышком и делились секретами под покровом тьмы.

На летних каникулах перед вторым курсом Дуглас смирился со своей гомосексуальностью. Петре он признался во время затяжной прогулки по пляжу. Стоя на мокром песке под холодной луной, она искренне радовалась за друга и огорчалась за себя. Очевидно, Дуглас обрел свой путь, ей же предстояло и дальше страдать в одиночестве.

Потом Дуглас отправился отдыхать в Британскую Колумбию и там встретил Чарли. С тех пор его жизнь резко пошла в гору. Чарли ухитрился пристроить возлюбленного в ту же ванкуверскую проектную фирму, куда ранее получил направление сам. Вскоре парочка перебралась на запад Канады, не дожидаясь, пока Дуглас окончит институт. С Петрой он поддерживал общение по электронке, регулярно зазывал посетить Западное побережье, но та воспринимала эти приглашения как банальную вежливость.

В апреле она послала ему длинный мейл, где как можно подробней и оптимистичней описала свои отношения с Тедом. Пылкий ответ не заставил себя долго ждать, а неделю спустя от Дугласа пришло очаровательное в своей настойчивости сообщение:

Петра!

Эврика! Дата — двадцать седьмого августа. Вы с Тедом. Мы с Чарли. Грядет самое длинное за последние три тысячи лет лунное затмение (примерно на полтора часа).

Не упусти шанс побывать на Краю света. Вместе посмотрим, как мир погрузится во тьму!

С любовью, Дуглас

Тед ехать не хотел. Совсем. Однако после очередной серии кошмаров и драмы минувших недель он решил уступить — но с условием, что по возвращении Петра обратится к специалисту за помощью.

Она согласилась и заказала билеты на самолет.

6

— Это место называется «Обитель падших». — Чарли сделал паузу, выудил из контейнера две бутылки «Короны», откупорил их и протянул одну Петре. — Возникло оно задолго до появления палеоиндейцев. Легенда гласит, будто Создатель, сотворивший наш мир, ранее успел породить тысячу планет. Безучастный к своим детищам, он мог уничтожить их просто из прихоти, однако, прежде чем взяться за новое начинание, он посылал на готовую планету четырех Хранителей, чтобы те присматривали за местными формами жизни.

Всеведущие и вездесущие, Хранители витали над землей, наблюдая, как жалкие людишки карабкаются по пищевой цепи — словом, для высших существ тоска смертная. Наконец, устав от кочевничества, первобытные племена решили остепениться и пустить корни. Тысячелетиями Хранители лицезрели одну и ту же картину: весной люди возделывали поля, осенью собирали урожай, плодились и учили потомство извечному ритуалу. И так повторялось снова и снова.

Но вот один из Хранителей взбунтовался. Ему хотелось, чтобы люди обратили взор к звездам. Хотелось показать, насколько в действительности глубока эта «кроличья нора», поэтому, презрев правила, он спустился на землю и обосновался в недрах одинокой горы.

Чарли качнул головой в сторону Обители падших и пристально глянул на Петру, словно проверяя, достаточно ли сильный эффект произвел его рассказ.

— Из своего убежища Хранитель посылал людям странные сны о других мирах и жутких городах, сотворенных Создателем и брошенных на произвол судьбы.

Многие первобытные люди не придавали значения этим грезам или не понимали их. Но нашелся человек, который стал так одержим видениями, что не смог больше существовать среди сородичей. Он решил податься в отшельники и, естественно, избрал для затворничества самую далекую гору, где и повстречал Хранителя.

Хранитель вознамерился обучить человека тайной науке и выполнил задуманное. Отныне человек мог путешествовать в царство снов, общаться с душами умерших во всех разрушенных и затерянных городах далеко-далеко отсюда. Для ученика все складывалось относительно неплохо — в зависимости от того, что понимать под этим словом, — пока однажды Хранитель не потребовал взаимной услуги. Если человек отныне тяготел к неземному, то Хранитель, напротив, обратился к бренному.

Он задумал изменить людей, наделить их запретными силами. Однако ему понадобились женщины для… хм… продолжения рода. Он хотел вывести расу с телом человека и душой монстра. Расу, которая вберет в себя лучшее от обоих миров: существ с душой, способной воспарить к звездам, и полноценным телом с отстоящими большими пальцами, вкусовыми рецепторами, чувствами и прочим.

Ученик повиновался и стал приводить женщин, скорее всего насильно. Вскоре в пещере возникла колония полулюдей-полухранителей.

Но оставшиеся Хранители, обеспокоенные судьбой брата, от которого давно не получали вестей, разыскали его в уединенной пещере. Увидев выводок странных существ, они немедленно донесли о случившемся Создателю. А тот в ярости отсек скалу от прочего мира и заполнил брешь водой, чем обрек павшего Хранителя и его отродье на вечное изгнание вдали от людей. Напоследок Создатель обратил всех обитателей пещеры в гулей — внушающих трепет чудищ.

В ту ночь Он нарек здешний утес Краем света, а гору посреди океана — Обителью падших, адом, где и поныне томятся отступники. Он поклялся не уничтожать планету, но отнюдь не из человеколюбия, а из желания продлить кару для пленников Обители.

— Прямо тысяча и одна ночь, — протянул Тед.

Чарли фыркнул:

— Обычная страшилка, не парься. Ну, кто хочет выпить?

Над Краем света уже сгустились сумерки. Компания расстелила одеяла на холодных сырых камнях. Вино, мясные сэндвичи, бри, яблоки поглощались в мгновение ока.

В ореоле первых звезд над острым шпилем Обители засиял месяц.

7

За пару недель до того, как Петра получила приглашение Дугласа, они с Тедом отправились ужинать в английский паб на Хоуп-стрит. Тед, по обыкновению, заказал две порции виски с имбирным элем, но в последний момент Петра легонько взяла официантку за локоть и попросила себе только эль.

Тед моментально сообразил, в чем дело. Моментально. Он долго смотрел на нее, не произнося ни слова, однако первая же его фраза («Мы это исправим») вынудила Петру вскочить и выплеснуть напиток ему в лицо. Совершенно дикая, несвойственная ей выходка, какие встречаются только в кино.

Петра бросилась прочь из ресторана, в суетливую толпу на тротуаре. Внезапно мир утратил очертания. Провиденс потускнел, выцвел до зыбкой серой дымки. Все вокруг точно застыло. Разговоры и шум доносились как сквозь вату.

Так продолжалось некоторое время. Петра жила как в тумане и в этом состоянии умудрилась помириться с Тедом, поразмыслила над его словами и позволила уговорить себя «исправить» положение.

Поскольку проблема только назревала, врачи управились с ней за день. По завершении Тед явился с букетом белых орхидей. Петра много спала, стараясь не думать о том, что ее давняя мечта обрести место в жизни и произвести на свет кого-то себе подобного так и не осуществилась.

Практически сразу вернулись кошмары, беспрецедентно неумолимые и жестокие. Лестница, по которой сбегала Петра, таяла, словно сахар в стакане, а отец кричал на каком-то странном языке («Н’гаи, н’гха’гхаа, баггшоггог, й’хах…»).

Ночь за ночью отец настигал Петру. Ночь за ночью ее хватали, душили. Душили нечеловеческие руки.

8

Неизвестно, годился ли детский телескоп для наблюдений за звездами, зато в него отлично просматривалась запретная гора. Сгущающиеся сумерки не позволяли разглядеть детали, но, припав к окуляру, Петра отчетливо видела острые скалы в обрамлении выцветших на солнце водорослей. Затхлая дождевая вода в изломах рождала ассоциации с кувшинами плакальщиц. Голая неприступная Обитель напоминала чужую планету. Петра подняла телескоп выше и ахнула при виде пещеры. В гранитном провале царила кромешная, чудовищная тьма. Несмотря на отвратительный глазомер, Петра буквально кожей чувствовала исполинские масштабы зияющей бездны. Она почти поняла, откуда взялась легенда о падших Хранителях и первобытных культах. Почти.

— Затмение лучше наблюдать с помощью вот этого, — послышался голос Чарли.

Опустив трубу, Петра обернулась. Чарли сидел на контейнере и что-то мастерил из картона.

— С этой штукой безопаснее, — пояснил он.

— Глупости, — фыркнул Тед. Устроившись под тополем на опушке, он ни на секунду не отрывался от судоку в своем «блэкберри». — Опасно смотреть только на солнечные затмения.

— Лучше все же перестраховаться, верно? — Дуглас, по обыкновению, выступил миротворцем. За это Петра его и обожала.

Она взяла протянутый Дугласом стаканчик с белым вином.

— Скоро начнется.

— Ага. Кстати, если отойти чуть подальше, открывается дивный вид на границу леса.

Едва они очутились вне поля слышимости, Дуглас потребовал:

— Рассказывай, что стряслось.

Петра поначалу отнекивалась, однако фраза «Не понимаю, о чем ты» прозвучала так фальшиво, что даже она не поверила. А Дуглас продолжал смотреть на нее своим теплым, сочувственным взглядом, каким Тед не смотрел никогда. Петра зажала ладонью рот, пытаясь заглушить рвущиеся наружу рыдания.

— Прости. — Всхлипнув, она прижалась к нему и повторила: — Прости. Не знаю, что на меня нашло. Взяла и испортила всем вечер.

— Плевать на вечер. — Дуглас ласково приобнял ее за плечи. — Рассказывай.

— Я бы рада, но… Сама не понимаю, что со мной творится. Даже не знаю, с чего начать.

— Начни с середины.

— Мне одиноко, — выпалила Петра и сама поразилась словам, сказанным как будто нарочно, чтобы Дуглас отстал. Мысль об одиночестве раньше не приходила ей в голову. Все-таки они с Тедом жили вместе. Однако и эти два слова звучали правдиво: в них воплотилась вся суть ее душевных терзаний.

— Заметно, — откликнулся Дуглас.

Ее так и подмывало рассказать остальное: про аборт и пустоту, поселившуюся в сердце с тех пор, про желание свести счеты с жизнью, про череду невыносимых кошмаров. Ей так много хотелось рассказать.

— Эй, вы, двое! — крикнул Чарли. — Пора!

Запрокинув голову, Петра увидела, как тень закрывает лунный диск.

9

Чернильное пятно двигалось мучительно медленно. Петра еле сдерживалась, чтобы не закричать от нетерпения. Затмение ползло, словно краб по белым пескам пустыни. Стоя на Краю света, компания наблюдала, как черная короста заволакивает лунный свет. Улучив минутку, Петра взглянула на Обитель падших, но ее уже поглотила тьма. Она подняла фонарик и обомлела: насколько слабым, беспомощным казался луч. Костлявым пальцем он устремился в разверзнутую бездну космоса, но, едва добравшись до края утеса, сгинул во мраке.

В самый разгар затмения Петра невольно залюбовалась многообразием оттенков ночи, многообразием теней и полутонов. Будничное ли это явление или редкий дар небес, Петра не знала, однако ее завораживала красота палитры. И звуки.

Поначалу она не придала им значения, списав на отдаленный лесной гомон. А может, то был пьяный вскрик Дугласа или Чарли, которые размахивали пустыми бутылками из-под вина, как клюшками. Тед тоже отпадал — в свете фонарика его лицо выражало лишь смертную скуку.

Звук нарастал, и Петра вдруг поняла, как сильно ошибалась: кричали не животные и не друзья. Слабые рыдания доносились из простирающейся впереди темноты.

Дальнейшие попытки отыскать источник звука не увенчались успехом, но теперь Петра не на шутку перепугалась и запаниковала. Во мраке ночи, под погребенной луной и мертвыми звездами, чей свет не мог пробиться сквозь толщу облаков, плакал ребенок. Невероятно, непостижимо, но где-то там, в непроглядной мгле, надрывался младенец. У Петры упало сердце. В душераздирающем плаче воплотилось все отчаяние брошенного, неприкаянного существа.

Она не заметила, как переступила край утеса, — лишь чернильная пустота под ногами напомнила о происходящем. Смерть это или сон? Но если смерть, то волнующе прекрасная. Петра ощущала себя свободной и необъятной, как сама ночь.

Она двинулась вперед по мягким, пушистым, как грозовые облака, теням. Возможно, ей почудилось, но с каждым шагом незримый младенец успокаивался. Петра брела во тьме по сотканному из мрака мосту, гадая, на что похож сброшенный с утеса ребенок. В голову настойчиво лез образ крылатой, словно летучая мышь, колыбельки у адского огня, извергающего клубы дыма и языки пламени.

За спиной раздавались пронзительные крики, но Петра ничего не слышала, целиком погрузившись в свои мысли.

Наконец она вскинула глаза и увидела.

10

Тед ни словом не обмолвился о своем намерении вернуться в Британскую Колумбию. Да, близких друзей, с кем можно поделиться, у него не было, но даже договариваясь с начальником о недельном отгуле в конце августа, он сослался на срочный ремонт — благовидный предлог, ибо после гибели Петры дом действительно пришел в упадок.

Раньше он не осознавал, какой уют и оживление привносила туда Петра. С ее исчезновением дом опустел, стал грязным и гулким, как заброшенный склад или разрытая гробница.

В день отлета стояла чудная погода, будто сама природа всячески способствовала встрече с тем, чего он некогда так стремился избежать.

Первую ночь Тед провел в мотеле, стараясь не думать ни про близкий Край света, ни про Обитель, ни про водную могилу Петры.

Утро выдалось дождливым и хмурым. В глубине души Тед лелеял надежду, что арендованный автомобиль сорвется с обрыва. Перед глазами всплывали картины бездыханного тела, пригвожденного к дереву. Однако, поплутав по серпантину, он очутился перед заброшенным входом в Штольню. Пугала перспектива увидеть на обочине джип Дугласа. Как знать, вдруг им с Чарли тоже взбредет в голову почтить таким образом память покойной. Но импровизированная стоянка пустовала, как и прошлым летом — как, наверное, и всегда.

Небо заволокло серыми тучами; сумерки казались вечерними, хотя до вечера было еще далеко. Сгорбившись, Тед смотрел, как капли дождя амебовидными шлепками разбиваются о лобовое стекло. Стряхнув оцепенение, он достал из бардачка револьвер, сунул его за пояс джинсов и, выбравшись из машины, второй раз в жизни проигнорировал табличку «ПРОХОД ВОСПРЕЩЕН».

Штольня зеленым всполохом промелькнула перед глазами. Впереди постоянно чудился силуэт Петры — снова и снова она спешила навстречу смерти под затемненной луной.

У подножия Края света бушевал океан, исполинские волны бились о камни. Все вокруг тонуло в дымке. Обитель чернильной точкой маячила на горизонте.

От одного взгляда с обрыва мысли бросились вспять. Тед не хотел воскрешать в памяти ту роковую ночь, особенно в таких отчетливых, невыносимых подробностях, но погребенные воспоминания упорно лезли наружу.

Он опять стоит под темной луной, раскачиваясь от выпитого вина и пива, как игрок перед подачей. Рядом два гомика болтают и хихикают, словно школьницы. Петра замерла на обрыве, направив луч фонарика в темноту. Потом наклонилась, заслонив глаза ладонью, точно силилась разглядеть что-то.

Но что?

Вопрос терзал Теда на протяжении года. По ночам, в редкие моменты забытья, события того вечера с беспощадной яркостью проступали сквозь серую дымку Морфея, обрекая на исступленную, мучительную бессонницу. Вот Петра делает роковой шаг в пропасть и мгновенно исчезает во тьме.

Неужели он сам подтолкнул ее к краю? Вынудил так легко и непринужденно расстаться с жизнью?

Тед вытащил из-за пояса револьвер, опустил глаза и вдруг зарыдал. Впервые он оплакивал Петру.

Едва кромешная тьма рассеялась и снова засиял месяц, на место прибыла спасательная группа. Разбирательства затянулись до утра. Тед держался молодцом, зябко кутаясь в казенное серое одеяло. Дугласу пришлось вколоть успокоительное. Всхлипывая и размазывая сопли, Чарли твердил, что понятия не имеет, как все случилось.

Целых три дня поисковые катера неустанно бороздили океан. Они прочесывали один и тот же квадрат, но безрезультатно. Теда предупредили, что шансов отыскать тело в таком месте практически нет.

11

В глубине души Тед, возможно, немного лукавил: несколько раз он подносил револьвер к виску, но не отважился спустить курок и продолжал сидеть под промозглым проливным дождем, свесив ноги с утеса. Блуждающий взгляд наткнулся на Обитель. Внезапно Теду почудилось, будто за ним наблюдают.

Ливень почти прекратился, но кругом было темно, хоть глаз выколи.

— Петра… — прошептал он почти беззвучно. От всепоглощающей усталости губы едва шевелились, с них сорвался сдавленный всхлип.

Похоже, на нервной почве у него начались галлюцинации: туман вдруг свернулся воронкой, и в образовавшемся просвете проступили ясные очертания Обители.

В недрах огромной пещеры полыхал огонь, — во всяком случае, так ему показалось. Тед отполз подальше от края и встал. Огоньки летели в разные стороны, точно искры от костра, и мерцали в древней тьме. В ярких отблесках устье пещеры стремительно деформировалось. Каменные своды расширились, обнажив…

Зубы.

Пещера преобразилась в кривой оскал. Из камней сложилось мучнисто-бледное лицо с мутными озерами глаз.

Перед его взором все поплыло, затрепетало. Утес под ногами стал мягкий, как пудинг. Тед оцепенело наблюдал, как из Обители выпросталась рука, потом другая. Стряхнув с себя коросту зимней спячки, исполин расправил гигантские крылья. В следующую секунду свет померк, тонкий полумесяц скрылся за черным оперением со свисающими клочьями гнили. Чешуйчатая грудь взымалась, наполняя воздух зловонным смрадом и искрами.

От чудовищного вопля Край света содрогнулся, вынудив Теда упасть на колени.

Хранитель обратил мертвенный взор к утесу и вытянул руку, словно намереваясь обхватить весь склон. Губы Теда лихорадочно шевелились в безмолвных мольбах.

Петра тоже это видела…

И вдруг из тьмы возникла она.

Казалось, Петра идет прямо по воздуху, но, присмотревшись, Тед различил над водой исполинское крыло, мостом соединявшее царство мертвых с миром живых. Уступы облепили фигуры, похожие на людей; да и сама Обитель походила на гору лишь размерами, но не содержанием.

Одичавшая, измазанная копотью, но величественная в своем безумии, Петра брела по пернатому мосту. На иссохшем теле выделялся набухший живот.

В грязных худых руках она держало нечто.

Нечто ерзало и скулило.

Потом она опустила это нечто на мост.

И оно на бешеной скорости устремилось к Краю света.

Тварь быстро перебирала бесчисленными дряблыми отростками. Глаза торчали, как присоски на щупальцах обитателей морских глубин. Рот был до отказа заполнен огромным языком.

Тед молил лишь об одном: успеть выстрелить.

Георгины Мелани Тем Перевод А. Петрушиной

Мелани Тем (1949–2015) — лауреат премии Брэма Стокера, Международной гильдии ужаса, Британской и Всемирной премий фэнтези. Номинировалась на премию имени Ширли Джексон. Автор многочисленных рассказов и романов; еще два романа написаны в соавторстве с Нэнси Холдер и два — вместе с мужем, Стивом Резником Темом. Увлекалась поэзией, ораторским искусством и драматургией. Произведения Тем печатались в крупных научно-фантастических журналах и антологиях ужасов.

Солнечным июльским днем Розмари Фарбер очнулась то ли ото сна, то ли от дремы, то ли от видения на кушетке в доме, куда перебралась вместе с мужем сразу после Второй мировой; дом стоял на глухой улочке маленького городка у подножия Скалистых гор — городок давно считался частью пригорода, но не утратил уединенного очарования сельской глубинки. Очнулась с ясным осознанием — что-то грядет. Она являлась целью либо жертвой грядущего не больше и не меньше, чем придорожный кустарник или лисица, однако Розмари не сомневалась: оно вот-вот настигнет ее, что, в принципе, не так уж и плохо.

Нина Шерер сбилась с ног. Дел было невпроворот: договориться о встрече с клиентом в обед, нарвать во дворе огромных пушистых георгинов, сложить в пакет приготовленное еще с вечера куриное рагу и печенье с шоколадной крошкой, проверить, когда и куда вести сына на репетицию, а дочь на карате, посмотреть, осталось ли молоко в холодильнике, — и все это одновременно. В разгар этой суматохи она краем глаза отметила неуловимые перемены на лугу между бабушкиным домом и рекой. Нечто странное чудилось в высокой траве, колыхавшейся на ветру. Впечатление окончательно оформилось, только когда Нина взбежала на крыльцо, но оборачиваться и проверять лишний раз не хотелось.

Позвонив, она распахнула дверь. Бабушка Розмари, по обыкновению, лежала на кушетке под пледом. Она выглядела на свои девяносто один, однако на осунувшемся старческом лице не было ни тени тревоги, боли или раздражения. Напротив, оно излучало покой, какого Нина не знала давно.

— Привет, бабуль! — Она поставила цветы на кофейный столик, закинула продукты на кухню и наклонилась поцеловать пожилую женщину, такую родную и любимую. Однако с каждым днем Розмари все больше отдалялась от нее, увлекаемая куда-то — точнее, в никуда, — и Нина не могла, а главное, не хотела отправиться за ней следом. Не хотела ни в коем случае. Хотя небольшая передышка не повредила бы.

Розали повернула голову:

— Красивые.

— Засуха жуткая. Счета за воду взлетели до небес, а саду все мало.

— Такие большие, яркие, — продолжала Розмари.

— Для тебя старались. — Проглотив комок, Нина с усилием улыбнулась.

— Это вряд ли. Мы с георгинами просто сосуществуем в едином пространстве и времени. Ничего личного. Боюсь, они нужны мне больше, чем я им. — Розмари не сдержала смешок.

Загудел мобильный. Глянув на дисплей, Нина скрепя сердце решила — подождет. Однако нескольких секунд, пока звонок переключался на голосовую почту, хватило, чтобы раскаяться в своем решении. Мысль об этом прочно засела в голове, рождая неусыпную тревогу. Среди коллег бытовала перефразированная пословица: вызов пропустил, деньги потерял. Как позже выяснилось, ни звонок, ни последующее СМС, ни сообщение по электронной почте не содержали ничего существенного, хотя клиент, разумеется, думал иначе.

Один из котов проскользнул с кушетки на столик и умилительно, с этакой поистине нечеловеческой грацией принялся розовым язычком лакать воду из вазы. Лишь бы в георгинах не оказалось ничего опасного для котов. Отложив телефон, Нина снова сосредоточилась на бабушке:

— Ну как ты?

— Что-то надвигается и скоро заберет меня. Недолго осталось.

Если Розмари впадала в такое настроение, спешкой уже не отделаться. Однако у Нины было всего минут сорок, максимум пятьдесят. Потом нужно срочно бежать в офис на совещание. Она прекрасно понимала, что будет жалеть о несостоявшемся разговоре — единственной отраде для пожилой женщины. В прежние годы слушать ее было сплошным удовольствием. Рассказчица от бога, Розмари делилась семейными историями, корнями уходившими во времена Гражданской войны, экспромтом сочиняла стихи и точно витала сразу в нескольких мирах. Еще в детстве летние месяцы, проведенные в этом домике, сильно влияли на Нину, хотя она толком не осознавала, как именно. Здесь она училась — пусть и без особого успеха — проще относиться к себе в этой жизни. Однако тогда же родилась привычка суетиться, заполнять время до отказа и в постоянном движении ощущать свою значимость.

В тот день надо было уделить внимание Розмари: что-нибудь поведать ей, что-то услышать от нее. Конечно, это не изменило бы ход событий — ведь чему быть, того не миновать, — но пообщаться все равно стоило. Однако Нина предпочла другой вариант.

— Бабуля, не говори так, — укорила она и ласково провела ладонью по редким седым волосам.

Розмари снисходительно улыбнулась:

— Хорошо, сменим тему. Что нового?

Качалка накренилась вперед и замерла, когда Нина осторожно присела на краешек сиденья, гадая, как ответить на довольно простой вопрос.

— Да ничего особенного. Все как обычно.

— Как дети? Как Кен?

— Отлично. Крутятся как белки в колесе.

— Поцелуй их за меня.

— Непременно. Кстати, тебе от них привет.

В действительности приветов никто не передавал, но Нина оправдывала домашних забывчивостью. Вспомни они про старушку, может, и передали бы — хотя вряд ли.

Любая неосторожная фраза грозила перерасти в серьезный разговор — совершенно неуместный и ненужный. Бабушка и внучка обменивались банальными фразами, хотя пустая болтовня коробила и подавляла обеих. Свое раздражение Розмари списывала на всепоглощающую, бесконечную усталость, а Нина — на неотложные дела.

За окном колыхался луг, трава волнами блестела на солнце, сгибаясь под тяжестью живого веса, поднявшегося с реки и подбирающегося все ближе к дому, но ни к кому конкретно. Розмари чувствовала его приближение. Нина еще нет.

— Хочешь перекусить? — предприняла она очередную попытку.

— У меня давно нет аппетита, да и откуда ему взяться.

— Бабуль, надо поесть.

Диалог повторялся в каждый приход Нины, но обычно Розмари не отвечала со столь убийственной прямотой.

— Надо? А зачем?

— В смысле, зачем? Едят, чтобы жить.

У Нины поджимало время. У Розмари тоже, но оставшиеся крохи больше не играли роли.

Уговоры внучки возымели действие. Старушка проглотила пару ложек рагу, половинку печенья, отпила молока. Всякий раз кусок застревал в горле — проклятая старость притупляла вкусовые рецепторы, не позволяя наслаждаться едой. Нина, напротив, ела быстро и много, но скорее из желания оценить собственное кулинарное мастерство. Однако, прожевав последний кусок, нашла, что чего-то не хватает. Розмари похвалила завтрак, ведь к нему прилагалась приятная компания, забота, ну и обилие шоколадной крошки. Казалось, это не печенье с шоколадом, а наоборот, шоколад с редкими вкраплениями теста.

Постепенно завязался разговор. Говорила в основном Нина о вещах, некогда пробуждавших в старушке живой интерес: о детях, экономике, войне, религии, семейных историях. Розмари вспоминала, как в прежние времена дамы со всего квартала устраивали посиделки в кофейне и за шитьем обсуждали всякие мелочи — вынесенные на всеобщий суд, они сразу приобретали серьезный оборот. Конечно, повторяла она, не все было гладко — периодически всплывали или замалчивались истории про педофилию, супружеские измены, болезни, катастрофы, похищение детей. В тот день Розмари завершила рассказ словами:

— Мы не были друзьями в буквальном смысле, но эти совместные сборища связывали нас прочными узами. Теперь никого не осталось. Одни переехали, и связь с ними прервалась. Другие умерли. Месяц назад Франсину Поллак забрали в дом престарелых. Я — единственный пережиток тех дней, одинокая, как остров в бушующем океане.

— Сочувствую, бабуль. Жуткое ощущение, должно быть.

— Так устроен мир.

— К сожалению.

— К сожалению или к счастью — не важно.

Розмари не упомянула незримый тягучий прилив, с завидной регулярностью накрывавший окрестности. Этот поток принес и затем рано отнял любовь всей ее жизни, это он вызвал пожар в доме Клингманов, и он же питал влагой их дивные розы. Подхваченный этим бурным течением, Марк Эбернети пропал без вести во Вьетнаме, а Шерил Рейнс стала врачом в Африке; из-за него целый квартал самостроя снесли ради торгового комплекса и разбили прелестный парк на месте покосившихся хибар; ему же Франсина Поллак была обязана своим быстрым угасанием, а сама она — долгой счастливой жизнью. Розмари понятия не имела, вызвал ли поток эти события, обусловил или просто-напросто обнажил, однако его откровенная безучастность внушала отчаяние и надежду.

— Давай пройдемся, — предложила она и, кряхтя, начала подниматься с кушетки.

В отчаянии Нина бросила выразительный взгляд на часы:

— Бабуль, ну куда… Время поджимает… Думаешь, это хорошая… — Она осеклась и подхватила шаткие ходунки, на которые опиралась старушка.

Они неспешно двинулись к задней двери. Лето выдалось сухим и жарким, петуньи чахли в своих горшках.

— Интересно, если помолиться о дожде, поможет? — прохрипела Розмари, но одышка и напряжение заглушили саркастический тон.

Нина же молилась, чтобы бабушка не упала, молилась, чтобы не опоздать на встречу и чтобы хватило бензина на все предстоящие сегодня поездки. Неизвестно, верила ли она в силу молитвы или бормотала ее механически, как считалочку, с какими девчонки прыгают через скакалку, но лихорадочные просьбы к небесам рождали иллюзию покоя, хотя в действительности лишь усугубляли тревогу. Изнемогая от жары, на пятисантиметровых каблуках, с разрывающимся от пропущенных звонков мобильным Нина сумела выдавить только «наверное».

— Богу, или кто там всем заправляет, нет никакого дела ни до моих чахлых петуний, ни до твоих вялых георгинов, — тяжело дыша, пробормотала Розмари.

— Думаешь, Бог или вселенная нас ненавидят? — Нина не знала, как поступить: взять бабушку за локоть, обнять за талию или вообще не вмешиваться.

— Думаю, ему плевать. Бездушное существо.

— Смешно, бабуль.

— Нет, не смешно. — Она покачнулась, однако Нина успела подхватить ее под руку. — Но и не грустно. Нейтрально, как есть.

— Бабуля, ты упадешь. На улице жарко. Давай не пойдем.

Розмари буквально видела, чувствовала или осязала, как по лугу разливается ослепительный свет. Нина ничего не замечала — до поры, — а может, просто не отдавала себе отчета. Мерцание плескалось вокруг яблони, под старыми качелями. Яблоня наверняка протянет еще пару лет, ее мелкие твердые плоды сгодятся в пищу воронью и белкам, а вот качели окончательно заржавеют осенью. Осознав, что ее попытки помочь только мешают, Нина перестала поддерживать старушку, но пристально следила за каждым ее шагом.

У Нины самой случались приступы головокружения, от боли ломило в висках. Пару раз перед глазами вставала пелена, периодически немели два пальца на правой руке. Скорее всего, от стресса. Времени ходить по врачам не было, поэтому Нина ограничивалась тем, что всегда носила в сумочке полный пузырек ибупрофена. С недавних пор ее беспокоило неприятное покалывание в левой ноге, но она ни словом не обмолвилась ни Розмари, ни домашним. Мысли о недомогании отступили перед более насущными вещами — в частности, перед тем, как медленно и с какой одержимостью бабушка бредет к двери.

— Ну и куда мы?

— Просто прогуляемся по лугу, — ответила Розмари.

Настал ее черед; для всех он настанет рано или поздно. Пожалуй, лучше встретить неизбежное с гордо поднятой головой и посмотреть, что случится потом.

— Не волнуйся, это ненадолго, — успокоила она внучку.

Розмари не ошиблась в расчетах, даже не подозревая, что недолго осталось именно Нине.

Хрупкая старушка вывела их через патио на задний двор. Для этого пришлось преодолеть три ступени и открыть заевшую дверь-купе. Нина с силой рванула створку, рискуя потерять равновесие и опрокинуть бабушку. С гор, предвестников погоды, надвигались тучи.

— Ради нас могли бы и подождать, — проворчала Нина.

Влажный спертый воздух словно грозил дождем — а впрочем, какая угроза в дожде, пусть себе льет, если что. Хотя как раз на этой неделе осадков не ожидалось, так что впору было задействовать поливные системы в садах и на лужайках.

Розмари луг казался вымокшим. Для Нины, которая пыталась сосредоточиться на бабушке, но была куда больше поглощена неотложными делами, поджидавшими ее дома и на работе, он смотрелся просто большим. Может, трава и впрямь чуть колыхалась, или то был редкий случай, когда обман зрения становится предвестником беды.

— Бабуль, сразу говорю, к реке не пойдем.

— Нет смысла, — тихонько ответила Розмари.

Нина не поняла, о чем речь, но не стала допытываться. Розмари же подразумевала примерно следующее:

— Не важно, спустимся ли мы к реке, останемся здесь или вернемся в дом и запрем все двери. Нет смысла что-либо предпринимать.

Впрочем, даже задай Нина вопрос, Розмари не сумела бы сформулировать ответ.

Почва под ногами была неровной — в разное время здесь ездили верхом, играли в бейсбол, устраивали вечеринки, выгуливали собак, разбивали, забрасывали и заново возделывали сады. Споткнувшись, Нина подумала, что провалилась каблуком в яму или зацепилась за бугорок. Однако в действительности в ее голове лопнул сосуд, слабый и давно уже набухавший без ведома хозяйки. Вероятно, Нина испытала целую гамму чувств — боль, панику из-за неоконченных дел, сожаление и вину перед Кеном и детьми. Она могла ощутить и поток некой наделенной сознанием субстанции, мимоходом ее накрывший. Но скорее всего, она ничего не успела почувствовать.

Розмари наблюдала за происходящим. Наблюдала, как слизистый прилив хлынул на луг, забрал жизнь ее внучки и без промедления устремился далее. С огромным усилием и опаской она наклонилась, взяла Нину за руку, пощупала пульс и коснулась мокрой щеки. Потом спешно, насколько позволял возраст, направилась в дом. Ходунки громко дребезжали, тело отказывалось повиноваться отчаянным командам. После продолжительной возни ей удалось открыть дверь в патио и отыскать телефон на кофейном столике рядом с великолепными, безучастными георгинами и котом, который не обратил на нее внимания, продолжая все так же, на свой чуждый людям манер, лакать воду из вазы.

Расцвет Джон Лэнган Перевод Ю. Павлова

Джон Лэнган — автор сборника рассказов «Мистер Гонт и другие неприятные встречи» (Mr. Gaunt and Other Uneasy Encounters, 2008) и романа «Дом окон» (House of Windows, 2009). Его рассказы также выходили в журнале «Fantasy & Science Fiction» и антологиях «Живые мертвецы» (The Living Dead, 2009) и «По» (Poe, 2009). Он живет к северу от Нью-Йорка с женой, сыном, тремя кошками и тварью, что постоянно скребется за стеной.

1

— Взгляни-ка, что это там?

Рик начал тормозить, одновременно включив аварийный сигнал. Конни отвернулась от испещренного струйками воды окна, в которое смотрела последние полчаса. Заметив впереди какой-то предмет, ее муж направил машину влево, к разделительной полосе. Проследив его взгляд, Конни увидела у отбойника, в десяти ярдах перед автомобилем, небольшой красно-белый контейнер.

— Что? — спросила она. — Мини-холодильник?

— Нет, — останавливая «форестер», ответил Рик. Он еще не отошел после недавней перебранки, и его голос звучал резко.

— Что ты… — Не договорив, Конни все поняла сама. — Боже, неужели это…

— Холодильник, — ответил Рик, — но весьма специфический.

Поставив машину на ручной тормоз, Рик открыл дверцу быстрее, чем Конни задала следующий вопрос.

— Откуда он здесь взялся?

— Понятия не имею, — ответил муж, вылезая из машины.

Конни вытянула шею, наблюдая, как он подбежал к красно-белому пластмассовому ящику с красным крестом. Ящик был невероятно похож на мини-холодильник, в котором они с подружками по общежитию хранили вино: у него даже была такая же островерхая крышка, которая сдвигалась, когда ты нажимал кнопки по бокам от нее. Рик обошел ящик по часовой стрелке, затем против часовой и присел рядом. На нем были джинсовые шорты и застиранная зеленая футболка с Микки-Маусом, которую он не позволял выбросить, даже несмотря на то, что она истерлась почти до дыр (Рик надевал эту футболку каждый раз, когда они навещали его отца). Похоже, он читал что-то на крышке. Поднявшись, он посмотрел по сторонам. Магистраль была пуста. Выдохнув и взъерошив рукой волосы — так он делал всегда, когда притворялся, что обдумывает решение, с которым уже определился, — он нагнулся, обхватил холодильник руками и поднял. Оказавшись легче, чем Рик ожидал, холодильник буквально взмыл в воздух. Быстрым шагом Рик донес контейнер до машины.

Конни ждала, что он отдаст его ей, но Рик направился прямиком к багажнику. Повернув зеркало заднего вида, Конни могла видеть, как муж поставил холодильник на бедро и открыл багажник. Когда он захлопнул крышку, в его руках уже ничего не было. Ответ на возникший у Конни вопрос был настолько очевиден, что она даже не хотела спрашивать, но, как только Рик вернулся за руль и пристегнул ремень, она не удержалась.

— И что ты собираешься делать?

— Нельзя оставлять его здесь, — ответил он, не глядя.

— Мы могли бы позвонить по девять-один-один, если бы телефон был заряжен.

— Конни…

— Я ни на что не намекаю. Ты спрашивал, почему так важно было зарядить телефон, — вот тебе и ответ.

— Ты… — Рик оглянулся, убеждаясь, что дорога свободна. Поддав газу, он сказал: — Знаешь, ты права. Если бы я послушался тебя и зарядил вчера вечером телефон, то мы могли бы вызвать по девять-один-один полицейского, который забрал бы у нас холодильник. С этим не поспоришь. Но раз наш телефон отключен, нам нужно придумать что-нибудь другое. До дома ехать минут сорок — сорок пять. Как доберемся — сразу обзвоним ближайшие больницы. Возможно, содержимое холодильника предназначалось кому-то из их пациентов. А если нет — они выяснят, куда его отправить.

— Разве в Уилтвике выполняют операции по пересадке органов?

— Не знаю. Возможно. В Пенроузе точно должны.

— Может, лучше заедем в ближайший полицейский участок?

— Ближайший находится после съезда с магистрали на шоссе двести девять. До дома быстрее.

— Ты уверен, что внутри что-то есть?

— Внутрь я не заглядывал, но слышал, как там шуршит лед.

— Мне показалось, что контейнер совсем легкий.

— Да, но я не знаю, сколько весит сердце или почка. Должно быть, не слишком много.

— Как скажешь. Я просто… — Конни оглянулась. — Боже, как он вообще оказался посреди скоростной магистрали? Это просто уму непостижимо!

Рик пожал плечами:

— Перевозкой не всегда занимаются профессионалы. Наверное, плохо кузов пикапа закрыл или резко вильнул, чтобы не сбить оленя. Вот холодильник и вывалился.

— Бред какой-то.

— Предложи свою версию, раз такая умная.

Угроза новой ссоры нависла над ними. Конни сказала:

— А на крышке ничего не написано? Мне показалось, ты что-то читал?

— Там есть наклейка, но надпись вся расплылась. Видимо, недавним ливнем смыло.

— Долго же он тут провалялся.

— Похоже на то. Наверно, пикап занесло на мокрой дороге, и контейнер выпал.

— Почему водитель не остановился, раз вез такой важный груз, от которого может зависеть чья-то жизнь?

— Если он в тот момент старался не врезаться в отбойник, то мог и не заметить, что случилось позади.

Такой сценарий казался вполне вероятным, если допустить, что перевозку свежих донорских органов действительно могли поручить дилетантам. Чем больше Конни думала, тем правдоподобнее казалась ей эта версия. Как ни прискорбно, миром правит корысть.

— Что, если они направлялись на север, в Олбани?

— Думаю, времени достаточно, даже если водителю придется вернуться.

— Они могут прислать вертолет. В Пенроузе ведь есть вертолет?

— Вроде бы.

Конни готова была согласиться с планом Рика. Какая разница, обзвонят они больницы из дома или из полицейского участка? Если бы мобильный телефон работал, они и сами могли бы доставить содержимое холодильника бригаде хирургов, в эту самую минуту ожидающей доставки. Конни так и представляла, как они с Риком входят в реанимационное отделение больницы Уилтвика. Рик несет контейнер под мышкой, а врач в зеленом халате уже протягивает к нему руки в перчатках. Без телефона им не остается ничего, кроме как поспешить домой. Учитывая, сколько раз их уже останавливали за превышение скорости, им, возможно, придется потерять драгоценное время, объясняя сотрудникам дорожной полиции всю серьезность ситуации. Не факт, что те, кому предназначался контейнер, могут позволить себе столько ждать.

«Ничего не случится, — подумала Конни. — Ты прекрасно знаешь, что все обойдется. Ты просто злишься из-за того, что твой муж вечно превышает установленную скорость на десяток миль в час как минимум». Она окончательно приняла план Рика, тем самым поддержав его стремление стать важным действующим лицом в истории — случайным незнакомцем, без помощи которого не вышло бы вытащить другого человека из черных врат смерти. Все потому… все потому, что ей самой было интересно участвовать в такой истории и внести в нее свой весомый вклад.

Стрелка спидометра перевалила за восемьдесят пять{22}.

Конни протянула левую руку и легонько сжала бедро Рика. Тот обеими руками вцепился в руль.

2

Спустя четыре часа Рик и Конни сидели за кухонным столом и разглядывали холодильник. Покрытие контейнера было из термопластика, но Конни сомневалась, помогает ли оно сохранять внутри низкую температуру. Красный крест на крышке был блеклым, чуть светлее, чем цвет нижней половины контейнера, и частично стертым. Он не был похож на привычный символ Красного Креста. Поперечины сужались к центру, а их концы, напротив, расширялись и были закруглены, как лезвия топоров. Конни встречался такой или подобный крест. Когда-то она снимала жилье вместе с девушкой по имени Алекса, которая была набожнее самого папы римского и среди прочей религиозной символики хранила такой крест. Мальтийский? Тамплиерский? Что-то из двух. Конни помнила, что крест старой подруги был вдобавок украшен какими-то небольшими изображениями. По правде говоря, крест на холодильнике мало напоминал религиозный символ — скорее абстрактный цветок или вычурную замочную скважину. На долю секунды красные расширяющиеся полосы показались Конни зрачком чудовищного глаза, но она посмеялась над своей глупой выдумкой.

О том, откуда взялся этот символ на холодильнике, стоящем на бледной деревянной столешнице, Конни могла лишь гадать. Быть может, у Красного Креста были подразделения или локальные филиалы с такой эмблемой? Конни никогда о них не слышала, но она была простым менеджером в сети супермаркетов «Таргет» и не слишком-то интересовалась медициной.

Тут Рик произнес:

— А что, если он принадлежит мафии?

— Что-что?

Рик выпрямился:

— Вдруг в холодильнике часть тела кого-то, кто перешел дорогу мафии? Или кого-то, кого им заказали убить.

— Например, палец?

— Палец или кисть руки — любое доказательство того, что заказ выполнен.

— Шутишь?

Рик пожал плечами:

— Все возможно.

— Сомневаюсь.

— В чем?

— Не знаю… в том, что мафия перевозит в холодильнике отрубленные части тела? Серьезно? По-моему, мы в кино такое видели.

— Правда?

— Уверена. Вместе смотрели то ли на Ти-эн-ти, то ли на Ти-би-эс. Там Джо Пеши играл наемного убийцу, у которого в сумке были головы…

— «Восемь голов в одной сумке»?

— Точно!

— Раз это было в фильме, то почему не может случиться на самом деле?

— Просто…

— А может, тут замешан черный рынок. Нелегальные аукционы по торговле почками.

— Это же байки!

— Не бывает дыма без огня.

— Но я…

— Послушай, мы уже проверили все логичные версии. Пора проверить другие, вот и все.

Конни перевела дух:

— Согласна. Но мы даже не знаем, что внутри холодильника. Вдруг он вообще пустой?

— Ты сама сказала, что мы не должны его открывать.

— Помню. Если там что-то есть, нужно быть осторожными, чтобы не занести внутрь грязь и микробов.

— Ты сама-то понимаешь, что говоришь? «Мы не знаем, есть ли что-нибудь внутри, так что не стоит сильно волноваться, но открывать холодильник тоже не надо, на случай, если там что-то есть». Так что нам делать?

Не дожидаясь ответа, Рик поднялся со стула и открыл их собственный холодильник. Зазвенели бутылки. Конни едва сдержалась, чтобы не отругать мужа. Вместо этого она встала и вновь принялась разглядывать квадратную этикетку на крышке контейнера. На этикетке не было никаких опознавательных знаков, названий больниц, транспортных служб или хотя бы штрихкода. В эпоху глобальной компьютеризации последнее казалось ей наиболее странным. Вместо этого на этикетке были четыре или пять строчек размазанных чернил. Различить можно было лишь два слова: первым, по обоюдному согласию Рика и Конни, было «Говард», а вторым, по мнению Рика, была «орхидея», хотя Конни четко видела лишь первую «о». Присматриваясь к расплывчатым письменам, Конни подозревала, что слова на этикетке вовсе не были английскими. Буквы были ей незнакомы. Даже сильно искаженные, слова казались написанными на неизвестном алфавите и могли превратиться в «Говарда» и «орхидею» совершенно случайно.

«Боже, ты еще хуже Рика».

Конни села обратно на стул. Рик вернулся с открытой бутылкой «Мэджик Хэт» в руке. Не то чтобы Конни хотелось пить, но раз муж не поинтересовался на этот счет, то она сходит сама. Черт, сидр кончился. Конни собиралась по пути домой заскочить в «Ханнафорд», но история с холодильником нарушила все планы. Молоко и масло тоже были на исходе. Не имея другого выбора, кроме как взять и себе бутылку «Мэджик Хэт», Конни захлопнула дверцу.

Поставив пиво на стол, Рик повернулся к жене спиной и, чуть нагнувшись, ухватился за контейнер.

— Рик? — подозрительно окликнула его Конни. — Что ты задумал?

— Разве непонятно?

— Очень смешно, — ответила Конни, подходя к мужу. Тот так буравил контейнер взглядом, будто хотел сквозь корпус разглядеть содержимое.

— Мы должны его открыть, — сказал он.

— Но если там что-то важное…

— Знаю, знаю, но выбора у нас нет. Мы звонили в Уилтвик — это не их холодильник. В Пенроузе, Олбани и Вестчестере тоже ничего о нем не знают. Транспортные компании не теряли подобных грузов. В одной даже сказали, что давно не пользуются такими контейнерами. От полиции ничего не добиться. Тот парень из офиса шерифа вообще решил, что это чей-то совершенно обычный холодильник. Если не заглянем внутрь, то точно не узнаем, кому он предназначался.

— А вдруг тут и правда замешана мафия?

— Ты всерьез в это веришь?

— Нет, но что нам делать, если это так?

— Избавимся от контейнера. Сожжем его. Не думаю, что нас как-то можно будет выследить.

К удивлению мужа, Конни сказала:

— Хорошо. Открывай.

Рик не стал спрашивать, уверена ли она. Нажав на кнопки по краям, он сдвинул крышку и придвинул холодильник поближе, чтобы Конни могла заглянуть внутрь. Холодильник сдвинулся со скрипом, его содержимое зашуршало, словно гравий под колесами автомобиля. Конни ожидала почувствовать сильный запах и увидеть алое полнокровное мясо, но вместо этого на нее пахнуло морозным воздухом с легкой примесью йода. Рука мужа загораживала обзор, и Конни подтолкнула его:

— Что там?

— Не знаю.

— Дай взглянуть.

Рик отошел вправо. Холодильник был доверху набит льдом, отдельные осколки которого складывались в сверкающие горки вокруг… вокруг…

Сперва Конни бросился в глаза цвет — темно-фиолетовый, как у зрелого баклажана, с чуть более светлыми, сиреневыми или, скорее, голубоватыми прожилками. Диаметром предмет был не больше мелкой тарелки, и в середине был чуть толще, чем с зубчатых боков. По краям виднелись пять — нет, шесть морщинистых пятен, окаймленных кольцами насыщенного розового цвета. Поверхность непонятного предмета была бороздчатой, почти зернистой.

— Что за фигня?

— Если б я знал.

— Рик, что это, по-твоему?

— Плацента?

— Нет, не плацента.

— Будто ты хоть раз плаценту видела.

— Вообще-то, видела. Я как-то смотрела передачу на «Лайфтайме», не помню названия, — там показывали роды во всех подробностях. Так что я повидала кучу плацент, и это совершенно точно не она.

— Хорошо, раз это не плацента, то что тогда?

— А это вообще что-то человеческое?

— Что? Хочешь сказать, это животное?

— Не знаю. Похоже на какую-то медузу.

— Для медузы оно слишком плотное. К тому же разве медуз не полагается держать в воде?

— Наверное.

Рик сунул руку в контейнер, но Конни перехватила ее:

— Боже, что ты делаешь?!

— Я хотел вытащить эту штуку и рассмотреть поближе.

Он освободил руку.

— Ты же не знаешь, что это.

— Уж точно не чья-то почка.

— Это понятно, но нельзя просто так… вдруг эта штука ядовита?

— Да ну.

— Есть животные, кожа которых ядовита. Слышал о лягушках-древолазах?

— Ох. — Рик отдернул руку и отступил от холодильника. — Ты права. Что же это, по-твоему, радость моя?

— Пока что мы можем лишь исключить неподходящие варианты. Я не думаю, что эта штука может кому-то спасти жизнь, и она совершенно точно не была частью тела жертвы какого-нибудь мафиози. Она также не использовалась для питания каких-либо эмбрионов. Остается один вариант: это черт знает что. Возможно, какое-то животное.

— Не похоже.

Конни развела руками:

— Мир велик. Кто знает, какие твари живут на дне океанов или под землей. Может, это недавно открытое животное, которое везли в музей.

Рик простонал:

— Ладно. Предположим, эту штуку везли какому-то заждавшемуся ученому. И что нам теперь делать?

— Полагаю, садиться обратно за телефон.

— Начнешь сама, пока я готовлю ужин?

Конни не была голодна, но согласилась:

— Идет.

Рик потянулся к контейнеру.

— Успокойся, — сказал он, почувствовав, как жена напряглась, готовая вновь схватить его за руку. Придерживая холодильник левой рукой, правой Рик задвинул крышку. Та со щелчком закрылась.

3

Неудивительно, что ночью Конни приснилась штука из холодильника. Ей снилось, что она в комнате отца Рика в доме престарелых (даже во сне Конни не звала его ни «Гари», ни «мистер Уилсон», ни тем более «папа»). Отец Рика сидел в зеленом кожаном кресле у окна, подставив лицо солнцу. Его поза напомнила Конни тянущиеся к свету растения. Сходство подчеркивал зеленый спортивный костюм с эмблемой «Нью-Йорк Джетс». Глаза отца Рика были закрыты, губы беззвучно шевелились, управляемые болезнью Альцгеймера, стремившейся подавить все, что осталось от его прежней личности. В лучах солнца он выглядел куда моложе своих пятидесяти восьми: его можно было бы принять за молодого дядю Рика, но не за отца. И он уж точно был недостаточно стар для своей болезни, которая поглощала его с терпеливым упорством питона, переваривающего добычу.

Конни стояла спиной к массивному комоду, на котором грудой лежали орхидеи с фиолетовыми и розовыми цветами. В воздухе стоял едва уловимый запах поджаривающихся на солнце водорослей — так пахли эти цветы. Конни не заметила, как в комнате появился Рик. Он склонился перед отцом и протянул к нему руки, будто отдавая подарок. В его ладонях была штука из холодильника, ее края свисали, и в ярком свете она казалась еще темнее и отчетливее. Если бы сцена перед глазами Конни была фотографией, то неизвестную штуковину можно было бы принять за чернильную кляксу.

— Возьми, — сказал Рик отцу. — Это тебе.

Отец не ответил, и Рик окликнул его:

— Папа?

Открыв глаза, отец повернулся к сыну. Конни была уверена, что он даже не заметил «подарка». Он прохрипел:

— Цвети.

— Смотри, какая красота, — сказал Рик.

Отец прищурился и взглянул на Конни. Он рыдал, по щекам бежали ручьи слез, в лучах солнца казавшиеся потоками лавы.

— Цвети, — повторил он.

Конни вскочила с кровати еще до того, как проснулась. Ей казалось, что она проспала до глубокой ночи, когда люди бодрствуют лишь в случае какой-то семейной трагедии, но электронные часы показывали только две минуты первого. Она спала всего час.

Обернувшись, Конни увидела, что Рика в постели нет. Волноваться не было причин: муж часто засиживался допоздна, смотря ночные новости или шоу Чарли Роуза. Они знали друг друга семь лет, и Рик всегда плохо спал. Его бессонница стала только хуже, когда заболел отец. Поначалу Конни всегда проверяла, не случилось ли чего, но потом, свыкшись с привычками мужа, перестала вылезать из постели, не найдя его рядом. Обычно она находила Рика грызущим домашний попкорн на диване у телевизора. В этот раз она ожидала застать его там же, но в гостиной было темно, и Конни занервничала.

— Рик? — позвала она. — Дорогой?

Он оказался на кухне. Конни заметила его краем глаза в то же мгновение, когда он ответил:

— Я здесь.

Рик сидел за кухонным столом, слабо освещенный пробившимся сквозь окно светом уличного фонаря. На нем были лишь трусы и футболка. Он активно стучал по клавишам отцовского ноутбука. Найденный ими контейнер был отодвинут на край стола, его крышка была закрыта (данное обстоятельство почему-то сразу успокоило Конни). Она подошла к мужу.

— Не спится? — спросила она.

— Угу, — не отвлекаясь от экрана, ответил Рик.

— Ты никогда не спишь после поездок к отцу.

— Правда? Возможно.

Конни погладила его по спине:

— Ты делаешь для него все возможное. Место там хорошее.

— Ага.

На экране Конни заметила изображение красноватого шара на фоне звезд. Эту картину она видела на сайте НАСА, как и следующую, открытую Риком: изображение пустыни под звездным небом, посреди которого мультяшные стрелки обозначали маленькие светящиеся точки как Солнце и планеты Солнечной системы. На третьей картинке восемь зеленых кругов очерчивали яркую точку, расположенную с края огромного красного эллипса.

Следом Конни увидела фотографию громадного каменного монумента, представляющего собой поставленные друг на друга в виде буквы «Т» прямоугольные плиты. Верхний камень от правого верхнего угла почти до нижнего левого прочерчивала широкая полоса. Внизу она снова изгибалась вверх; на ней было изображено какое-то крадущееся четвероногое животное, которое Конни не могла опознать. На следующей картинке были нарисованы три кольцевые постройки у подножия высокого холма. Поперек каждой постройки проходила массивная стена, а внутри их располагались такие же, как на предыдущем фото, Т-образные монументы.

Рик пролистал еще десяток изображений и страниц с бесконечными уравнениями, куда более сложными, чем Конни решала в математическом колледже. Половина символов в уравнениях напоминала греческие, но уверена Конни не была. Дойдя до какого-то списка вопросов, Рик остановился, и Конни смогла прочитать первые строчки.

«Цикл в 12 000 лет совпадает с постройкой Гебекли-Тепе; строительство предвосхищало засевание или, наоборот, возвещало о его окончании?»

«Боже», — подумала Конни.

— Пойдем спать, — предложила она.

— Иди, я еще немного посижу.

— Мне не хочется, чтобы ты полночи страдал и винил себя.

Рик задумался, после чего ответил:

— Вина здесь ни при чем.

— Правда? А в чем тогда дело?

— Я видел сон. — Рик покачал головой.

У Конни тут же пересохло во рту.

— И?..

Рик кивнул:

— Мы с папой сидели за этим столом. На нас обоих были смокинги; стол был накрыт как для званого обеда — белая скатерть, свечи, фарфоровые тарелки и тому подобное. Кажется, было раннее утро — солнечный свет заливал всю кухню. Тарелки, приборы и бокалы так и сверкали. Долгое время мы просто сидели там, то есть здесь, пока я не заметил, что папа взял вилку и нож и принялся резать что-то, что лежало на тарелке. Это была та самая штука. — Рик кивнул в сторону контейнера. — Папа держал приборы неуклюже, будто забыв, как ими пользоваться. Нож постоянно соскальзывал и царапал тарелку. Эта штука оказалась на редкость жесткой, и ему приходилось пилить ее изо всех сил. Она издавала непонятный звук — пронзительный, как у скрипки. Из нее текла то ли кровь, то ли какой-то черный сок, заливший тарелку, приборы, скатерть, папину рубашку. Наконец он отрезал кусок и попытался отправить его в рот. Его губы дрожали как обычно, когда он беззвучно бормочет, и он не смог попасть вилкой в рот. Кусок упал на стол. Нахмурившись, папа ткнул его вилкой и попробовал снова — безуспешно. На третий раз кусок отскочил от стола на пол. Папа рассердился, бросил приборы, взял тарелку руками и поднес ко рту. Он был буквально одержим. Облизнув губы, он откусил большой кусок. Ему пришлось отложить остатки и тщательно пережевать откушенное. Звук был такой, будто что-то с треском рвалось. Кровь этой штуки заливала ему губы, зубы и язык. Его рот стал похож на черную дыру.

Конни ждала продолжения, но его не последовало. Тогда она спросила:

— И?..

— Это все. Я проснулся и спустился сюда. По телевизору не было ничего интересного, так что я взял папин ноутбук и… понимаешь, так я чувствую с ним связь. Когда я смотрю на его работу, то вспоминаю о прошлом. Да, когда папа писал это, он уже плохо себя чувствовал, но, по крайней мере, еще был дома.

— Гм. — Конни хотела было рассказать о своем сне, но вместо этого спросила: — Думаешь, твой сон что-то означает?

— Не знаю. Мне часто снится папа, но в этот раз…

— А ты…

— Что, если эта штука с другой планеты?

— Что?

— Вдруг сон — это послание?

— Я не…

— Это объясняет, почему ни в больницах, ни в музеях ничего не слышали о контейнере.

— Чепуха какая-то, — ответила Конни. — Если бы эта штука была инопланетной, то о ней раструбили бы во всех новостях.

— А если она опасна — или потенциально опасна?

— И потому ее упрятали в обычный переносной холодильник?

— Может, они просто не хотели привлекать лишнего внимания.

— Сомневаюсь. Как-то это совсем за уши притянуто.

— Вдруг ее нашли охотники или рыбаки и решили положить в контейнер, где хранили пиво?

— Откуда тогда на нем красный крест и наклейка?

— Совпадение. Они могли раздобыть контейнер где угодно.

— Я могла бы… ладно, предположим, что пара охотников нашли эту штуку, свалившуюся с метеорита, и пожертвовали содержимым своего странно украшенного холодильника, чтобы войти в историю как первые земляне, обнаружившие внеземную жизнь, — нам-то что теперь делать?

— Можно позвонить в НАСА.

— И что они сделают? Пришлют Людей в черном?

— Хватит шутить! — Рик почти сорвался на крик. — Это серьезно! Боже, мы ведь можем… почему ты не воспринимаешь это всерьез? — Он гневно уставился на жену.

— Рик…

— Хватит мне «рикать»!

У Конни перехватило дух.

— Дорогой, уже поздно. Мы оба устали. Давай прекратим споры, ладно? Прости, что не воспринимаю это всерьез. День был тяжелым. Чем бы эта штуковина ни была, она подождет до утра. Если хочешь, позвоним в НАСА утром, как только встанем. Так и сделаем, обещаю.

— Я… — Конни была готова услышать продолжение гневной тирады, но Рик лишь сказал: — Ты права. День был тяжелым.

— Очень. Ума не приложу, как ты не устал.

— Еще как устал. Едва на ногах держусь. Просто эта штука…

— Я понимаю. Честно. Пойдем спать. Стоит тебе прилечь…

— Ладно. Иди в спальню, а я еще минутку посижу.

«Зачем?» — хотела спросить Конни, но вместо этого обняла мужа за плечи и прижалась щекой к его шее.

— Я люблю тебя, — произнесла она.

— И я тебя.

Успокоившееся совсем недавно сердце Конни вновь пустилось в галоп, пока она поднималась по лестнице в спальню. Вид уставившегося в экран Рика только сильнее ее растревожил. Конни улеглась в постель и накрылась одеялом, но и это не помогло — напротив, сердце принялось скакать с энергией чистокровного жеребца. Она вглядывалась в потолок, чувствуя, как под ней содрогается матрас. Паническая атака? «Не думай об этом, — сказала она себе. — Поразмышляй о чем-то другом».

Рик. О ком еще было думать? Он сидел за столом, обхватив ноутбук, и изучал последний труд своего отца. Его поведение было необычным, но это случалось регулярно. После каждого ежемесячного паломничества к отцу Рик весь день не находил себе места, а порой и весь следующий день тоже. Сколько бы Конни ни повторяла, что его отец в надежных руках (к тому же расходы на его содержание полностью покрывала страховка), и сколько бы раз Рик ни отвечал: «Ты права, ты абсолютно права», ей было ясно, что муж с этим не согласен. Прежде она ругалась с ним, полагая, что гнев сможет убедить его в том, что он страдает от чувства вины, но это привело к обратному эффекту — Рик стал замыкаться в себе. Конни предложила навещать его отца чаще и готова была даже скорректировать рабочий график, чтобы совершать поездки дважды, а то и трижды в месяц. В конце концов, в чем прок работать менеджером в магазине, если при этом не пользоваться служебным положением? До Олбани совсем недалеко, и там есть неплохие рестораны. Можно было бы так спланировать день, чтобы посетить отца Рика, а потом поужинать вдвоем.

«Нет, нет и нет», — возражал Рик. Незачем ей мучиться, перекраивая свой график (это непростое занятие вызывало у Конни ассоциацию с цирковым клоуном, который жонглирует тарелками, проезжая по тросу на одноколесном велосипеде), тем более что отец все равно не почувствует разницу.

«Он-то, может, и не почувствует, — ответила тогда Конни, — а вот ты — вполне».

Она так ничего и не добилась. Рик все решил еще до того, как выслушал ее аргументы. Он никогда этого не признавал, но Конни была уверена, что мужа сильно травмировали последние несколько месяцев, когда его отец еще пребывал в здравом уме — если это можно было так назвать, учитывая, из-за какой ерунды он постоянно орал на Рика. Гари Уилсон был астрономом, посвятившим последние труды изучению карликовых планет, обнаруженных за орбитой Нептуна в первое десятилетие двадцать первого века. Три названия Конни помнила: Эрида, Седна и Орк. Насколько ей было известно, отец Рика считался ведущим экспертом по исследованию условий на поверхности этих планет и участвовал в разработке программы для космического зонда, который собирались к ним отправить. Сколько раз они с Риком заезжали за ним, чтобы где-нибудь вместе поужинать, и находили его за рабочим столом, разглядывающим изображения этих карликовых планет! В эти моменты казалось, что отец Рика находится за миллионы миль от дома, среди далеких сфер. Задним умом можно было догадаться, что уже тогда он страдал от ранних симптомов Альцгеймера, но стоило Рику встряхнуть отца и сказать: «Папа, это мы», как приступы проходили, и можно было легко поверить в то, что отец всего лишь замечтался.

Лишь когда поведение отца Рика стало совсем непредсказуемым, до них дошло, что с ним что-то не так. Несколько месяцев подряд он не думал ни о чем, кроме одной из карликовых планет — Седны. Как-то раз, когда Конни сидела рядом с ним в закусочной «Плаза», он перевернул бумажную подстилку под посуду и нарисовал посередине звездочку, окаймленную цепочкой концентрических кругов, помещенных в овал. «Это орбита Седны, — сказал он, тыча ручкой в овал. — Один оборот — двенадцать тысяч лет, плюс-минус пару сотен. За всю историю она не была так близко к Земле, как будет в ближайшие два столетия. Когда она в прошлый раз так приблизилась…» — «Что случилось?» — спросил Рик. «Увидишь», — ответил ему отец.

Они так и не увидели. По крайней мере, не воочию. Один из коллег отца Рика позвонил после его выступления в университете, когда недуг Гари Уилсона проявился во всей красе. Конни не раз прослушала ту самую лекцию, как вживую, так и по телефону; а еще у нее сохранилась длинная и довольно сумбурная запись голосовой почты. Она считала себя достаточно образованной, чтобы с успехом участвовать в викторинах, но исследование отца Рика выходило за рамки ее понимания.

Около тринадцати тысяч лет назад над Великими озерами пронеслась комета — спорное утверждение, но как иначе объяснить высокое содержание в них иридия и наноалмазов? В то время ледники уже отступали, и если мерить веками, тысячелетиями, то момент был подходящим — как раз в это время исчезла комета Кловис, то ли уничтоженная, то ли поглощенная чем-то. Кто бы мог подумать, что камни могут указывать на угрозу? Наскальные рисунки в пещере Ласко… впрочем, не о них сейчас речь. Куда важнее то, что произошло в Гебекли-Тепе. Кому-нибудь приходило в голову сопоставить линии на каменных монументах с орбитой Седны? Результаты… что касается формы монументов, этих гигантских «Т», — это насесты для посыльных.

И так далее. Удивительным было то, что, излагая свои бредовые умозаключения, отец Рика казался разумнее и добрее, чем когда бы то ни было. Возможно, потому, что Конни не возражала ему столь же рьяно, как Рик, не говорила, что его идеи безумны и что вся его карьера может пойти коту под хвост. Постоянно сталкиваясь с неверием сына, Гари злился и впадал в ярость. Конни знала его семь лет, и с каждым годом он становился все более неистовым. Он требовал, чтобы Конни отвозила его домой, а по приезде принимался звонить Рику и часами изводить его, пока тот не вскипал и не бросал трубку.

Развязка наступила стремительно. Конни даже удивилась, с какой легкостью отец Рика согласился выйти на пенсию и отправиться в дом престарелых. Временами у него случались периоды просветления, когда он несколько дней — обычно меньше недели — напоминал себя прежнего. Он подписал все необходимые документы, согласно которым его отставка из университета и переселение в «Моррисон-Хиллс» вступали в силу. Он спокойно говорил с Риком и Конни, почти не упоминая грядущее возвращение Седны.

Спустя всего лишь два дня после переезда в новые апартаменты, которые были значительно меньше прежних, в голове Гари произошло нечто разрушительное. Подозрения на инсульт томография не подтвердила, и событие осталось для врачей загадкой. Чем бы это ни было, отец Рика перешел в состояние, близкое к ступору, и возвращался в сознание лишь периодически, ведя себя при этом рассеянно и неадекватно.

Разговоры о дальнейшем исследовании его состояния, привлечении новых специалистов и обследованиях в больницах других штатов так и остались разговорами. Конни сомневалась, что ситуация изменится. В доме престарелых хватало жильцов, способных доходчиво высказать свои жалобы при любой подвернувшейся возможности, а на то, чтобы возиться с человеком, чей язык был, образно выражаясь, связан, персонала не хватало.

Столь стремительное ухудшение здоровья отца Рика было шокирующим, но Конни в глубине души даже радовалась тому, что этот процесс не затянулся. Из разговоров с персоналом «Моррисона» она знала, что порой семья больного годами не может понять, что их пожилому родителю требуется помощь. В то же время Рик всегда испытывал в отношении дома престарелых двойственные чувства. Отец вполне мог остаться жить у них с Конни, места хватало. На первом этаже была свободная комната и отдельный туалет. Но ни у кого из них не было времени — а по правде говоря, и желания — ухаживать за ним. Рик согласился отправить отца в дом престарелых с одним условием: через полгода они с Конни заново оценят ситуацию. Этот договор потерял силу, когда с Гари случился тот необъяснимый приступ, доведший его до состояния, требующего более профессиональной помощи, нежели могли предложить Рик и Конни. Каким бы глупым это ни казалось, Конни знала, что муж принял новое несчастье как вселенскую кару за отказ лично ухаживать за отцом.

Конни не поняла, что уснула, пока не заметила, что вместо потолка и стен спальни ее теперь окружает звездное небо. Ее кровать стояла посреди широкой равнины, залитой тусклым звездным светом. Красно-коричневая почва — выщербленная, изрытая и покрытая расщелинами, напоминавшими пересохшие русла рек, — с виду походила на застывшую грязь. Она почувствовала холод. Пусть кожа его и не ощущала, Конни чувствовала, что от такого холода могла бы замерзнуть на месте. Кровь должна была в прямом смысле застыть в жилах, а внутренние органы — превратиться в осколки льда.

Слева по равнине шагала неясная фигура, похожая на одетого в черное человека. Определить точнее было невозможно. Через каждые несколько шагов человек останавливался и разглядывал почву под ногами, изредка нагибаясь и трогая ее рукой. Конни наблюдала за ним настолько долго, что потеряла счет времени. Тут она заметила, что ее постель покрыта фиолетовыми и розовыми цветами орхидей. Скинув одеяло, Конни решилась ступить на красноватую землю и направилась к незнакомцу.

Она ожидала, что грязь будет леденисто-твердой, но, несмотря на плотность, она слегка пружинила под ногами. Конни не понимала, как такое возможно. Оглянувшись, она увидела, что кровать с кучей цветов никуда не делась. До незнакомца было еще далеко, но Конни уже могла различить на нем смокинг. Это был отец Рика. Неудивительно.

В отличие от прошлого сна, нынешний Гари Уилсон держался прямо и сосредоточенно. Он следовал вдоль вереницы углублений в поверхности земли, каждое из которых представляло собой вогнутую впадину глубиной около фута. Расстояние между впадинами составляло порядка шести футов. На дне каждой ямки сквозь красную грязь блестело что-то темное. Потрогав неизвестный объект, отец Рика всегда облизывал палец. Он заметил Конни задолго до того, как она приблизилась, но не подал голоса, пока она не подошла вплотную и не обратилась к нему сама:

— Где это мы?

— Ну что такое, — разочарованно протянул отец Рика. — Ты и сама должна знать.

Конни знала:

— На Седне.

Отец Рика кивнул:

— В инкубаторе.

— Для вот этих штук? — Конни указала на ближайшую к ним ямку.

— Именно.

— Что это?

— Эмбрионы. — Щека Гари самопроизвольно дернулась.

— А точнее?

— Сюда. — Повернувшись влево, он зашагал к соседнему ряду углублений.

Рядом с ближайшей ямкой стоял небольшой красно-белый контейнер — мини-холодильник с открытой крышкой. У каждого углубления стояли термосы, коробки для ланчей, холодильники чуть больше первого и даже один полноразмерный. Опустившись на колени, отец Рика пошарил рукой в земле, пока не ухватил то, что было там закопано. Вытащив неизвестный предмет, он свободной рукой очистил его от грязи.

— Вот, — сказал он, протягивая Конни точную копию штуковины, найденной на шоссе. Ее поверхность была темнее межзвездного пространства.

— Это и есть эмбрион? — спросила Конни.

— Точнее не объяснить.

Склонившись перед открытым холодильником, отец Рика осторожно положил эмбрион туда и защелкнул крышку.

— Скоро за ним прибудет посыльный, — произнес он, облизывая пальцы.

— Я не… — начала было Конни, но тут перед ее глазами яростным черным вихрем затрепыхались крылья или что-то похожее на крылья. Конни закрылась от них руками, но не успела она и глазом моргнуть, как крылья исчезли, а с ними и контейнер.

— Что это было?

— Сперва нужно подготовить почву, — сказал отец Рика. — Удобрить ее. Хотелось бы иметь для этого больше времени, но Тунгусский метеорит упал уже давно. По правде говоря, раннее начало — не проблема.

Шагнув к следующей ямке, отец Рика повторил уже привычные манипуляции.

— Но… зачем это все? — спросила Конни, пока тот запихивал эмбрион в стоящий рядом термос.

— Как бы сказать… — Отец Рика махнул рукой в сторону термоса, на котором был изображен знакомый, сужающийся к центру крест с закругленными концами. — Ты ведь и так знаешь.

— Не знаю.

Гари Уилсон развел руками. Его лицо тоже сдвинулось — сначала вверх, затем вниз, словно плоть была отделена от кости. Волоски на шее и руках Конни встали дыбом. Когда отец Рика вновь свернул влево, к новому ряду углублений, следовать за ним ей уже не хотелось, но выбора не было. За спиной опять раздалось биение крыльев, тут же сменившееся мертвой тишиной.

Перед Конни тянулась длинная, уходящая за горизонт в обе стороны расселина. Она была достаточно узкой, чтобы перепрыгнуть, но вот ее глубину Конни оценить не могла — мешала темнота. Со дна что-то поднялось, но недостаточно высоко, чтобы распознать. Конни видела лишь огромную темную массу.

— Здесь слишком холодно, — прокомментировал отец Рика. — Они становятся малоподвижными. Их развитие, — он взмахнул руками, — замедляется. Сдерживается.

В расселине было несколько таких существ. Нечто в их силуэтах заставило Конни порадоваться, что она не видит их во всех деталях.

— Забавно, — заметил отец Рика. — Они вынуждены проводить детство здесь, а чтобы повзрослеть, должны отправиться на вашу планету. Во всей Вселенной не сыскать другого столь же прихотливого вида.

— Что они такое?

— Полагаю, их можно назвать… богами? Пожалуй, именно так. Orchidaceae deus?[2] Они цветут.

— Что-что?

— Цветут.

4

Позади дома был небольшой, кустарно построенный балкон — огражденные кривыми перилами полдесятка грубых досок на нескольких толстых сваях. К нему поднималась не менее кривая лесенка. Дверь с балкона вела в домашнюю прачечную; Конни очень нравилось, что та находилась на втором этаже. Во многом поэтому они и сняли дом два года назад, когда Конни добилась повышения до должности менеджера и стала зарабатывать достаточно, чтобы съехать из прежней квартиры на цокольном этаже — настоящего рассадника плесени. В те дни, когда Конни не нужно было рано утром открывать магазин, а Рик успевал отдохнуть после вчерашней смены, они любили пить кофе на балконе. Конни предпочитала просто стоять с кружкой в руках, а Рик весьма рискованно опирался на шаткие перила. Иногда они разговаривали, но обычно просто молчали, слушая утреннее пение птиц и наблюдая, как по верхним ветвям деревьев, пустивших корни в холмике позади дома, гоняются друг за другом белки.

Во время ранних заморозков балкон и лестница покрывались инеем. Когда солнце выходило из-за крон дубов и кленов на холме, иней испарялся, но сейчас о грядущем рассвете напоминал лишь алый отблеск среди темной гущи деревьев. «Небо красно поутру»{23}, — вспомнилось Конни.

Она сидела на верхней ступеньке лестницы, завернувшись в бело-зеленое одеяло, которое взяла из прачечной несколько часов назад. В ее руках была уже почти пустая бутылка «Столичной», но Конни чувствовала себя абсолютно трезвой. Более того — сосредоточенной, как никогда. Бороздки в коре высоких дубов напоминали овраги, окруженные горными кряжами. Клубящийся вокруг воздух был тяжелым и влажным. Вязкая земля, в которой переплетались древесные корни, пахла заплесневелыми, гниющими листьями и сырым дерном. Конни будто бы находилась в лучах прожектора: ей было негде спрятаться, но в то же время все окрестности открывались перед ней как на ладони.

После сна об отце Рика она очнулась в абсолютной тишине, столь глубокой, что каждый ее вдох грохотом раздавался в ушах. Вторая половина кровати оставалась холодной. Вполне естественным было бы вновь попробовать уснуть, но второй непонятный сон за одну ночь не давал Конни покоя, и она, встряхнувшись, в очередной раз спустилась на первый этаж в поисках Рика. В окутавшей дом тишине скрип ступенек под ногами звучал громко, как в фильмах ужасов.

Не будучи уверенной, где искать, Конни прошла мимо гостиной. Но тут она краем глаза что-то заметила и вернулась на несколько шагов назад. В маленькой комнате с окнами на крыльцо, которую они с Риком называли гостиной, было темно. Ночь была здесь ни при чем (благодаря уличным фонарям ночи никогда не бывали слишком темными). В гостиной стояла кромешная мгла. Дело было не в недостатке света; напротив, это густая чернильная тьма поглощала все, заполнив комнату, как вода цистерну. Конни протянула руку, чтобы прикоснуться к ней, но в последний миг остановилась, решив, что это плохая идея. Опустив руку, она отступила в столовую.

Не дойдя шага до столовой, Конни остановилась у открытой двери в подвал, откуда доносился сильный солоноватый запах. Пахло чем-то вроде водорослей и останков морской живности, под солнцем разлагающихся на берегу; запах казался знакомым, но Конни не понимала, где и когда чувствовала его. Потянувшись к выключателю, она включила свет и заглянула в дверной проем. Внизу лестницы ей в глаза бросился какой-то неразличимый с первого взгляда предмет. Спускаться в подвал она не собиралась — за эту ночь и без того случилось достаточно необычного, чтобы совать нос в столь стереотипно жуткое место. Но любопытство взяло верх, и Конни, спустившись на пару ступенек вниз, присела и заглянула за перила.

Конни увидела целое море цветов — орхидей с фиолетовыми и розовыми лепестками. Цветы полностью покрывали бетонный пол. На таком расстоянии морской запах стал настолько сильным, что его буквально можно было попробовать на вкус. Орхидеи были неподвижны, но Конни показалось, что они вот-вот сдвинутся с места. Ей хотелось думать, что она спит и видит продолжение предыдущего сна, но аромат соли и гнили был совершенно реален. Выпрямившись, Конни поднялась обратно.

К счастью, хотя бы в столовой ничего не изменилось. Стол, стулья и буфет озарялись рыжим светом уличного фонаря. Все было на своих местах, кроме мини-холодильника. Тот пропал со стола, и Конни была уверена, что, где бы он ни находился, его крышка была открыта, а содержимое исчезло. Рик оставил отцовский ноутбук на прежнем месте. Экран был черным. Конни включила его, и в прямоугольнике возникла фотография знакомого Т-образного монумента, поперек которого были изображены три птицы, будто спускающиеся из верхнего левого угла к правому нижнему. В самом низу находился некто, похожий на человека, только без головы. На вертикальной плите был также высечен кабан с невероятно большими клыками.

Подумав, что Рик мог лечь в гостевой спальне, Конни подошла к двери в длинную просторную комнату, которой они до сих пор не нашли применения. По правую руку от нее воздух колебался, будто Конни смотрела сквозь бегущую воду. Комната то надвигалась на нее, то уплывала назад. В замешательстве Конни увидела… непонятно что. Казалось, эта часть дома превратилась в своеобразную перегородку, сдерживавшую нечто огромное, что толкало ее. Об очертаниях неизвестного существа можно было судить лишь по искажению этой перегородки. От колебаний у Конни заболели глаза и голова, к горлу подступила тошнота, но страха она не испытывала. Вне всякого сомнения, из дома нужно было бежать — хватать ключи от машины и гнать куда глаза глядят, пока не кончится бензин.

Тут она вспомнила о Рике. Нельзя было бросить его среди этого. Опустив голову, Конни шагнула в заднюю комнату, прижимаясь спиной к левой стене. На первый взгляд ничто не преграждало ей путь к гостевой спальне, и Конни двинулась вдоль стены настолько быстро, насколько могла переставлять ноги. Волна страха за Рика, оставшегося один на один с кошмаром, накатила на нее. На душе будто повис камень. Конни попыталась окликнуть мужа с порога гостевой спальни, но слова застряли в горле. Откашлявшись, она произнесла:

— Рик? Дорогой?

Слова нарушили тишину, словно удар гонга, и Конни вздрогнула — настолько громко прозвучал ее собственный голос.

Конни никак не ожидала, что Рик, будто поджидая ее, в тот же миг выйдет из комнаты. Завопив, она отскочила. Рик поднял руки, успокаивая ее, но даже в полумраке Конни заметила, что они были бледными, в темных подтеках, напоминавших смолу. Испачканы были и рот Рика, и подбородок. Муж шагнул к ней, но Конни отстранилась.

— Милая, — произнес он, но ласковое слово прозвучало неправильно, уродливо, словно Рик потерял способность к артикуляции.

— Рик, что случилось? — спросила Конни.

Губы мужа разомкнулись, но слов не прозвучало.

— Весь дом… ты…

— Все… хорошо. Папа… показал мне.

— Твой отец? Что он тебе показал?

Не опуская рук, Рик указал на свой рот.

— О боже. Ты же не…

Рик кивнул. Именно это он и сделал.

— Ты спятил? Ты хоть представляешь, что… ты ведь даже не знаешь, что это за штуковина! Она наверняка ядовита!

— Все хорошо, — повторил Рик. — Мне… хорошо. Гораздо лучше, чем было.

— Что?

— Папа мне показал.

Чем бы ни было содержимое контейнера, Конни опасалась, что эффект от его поглощения уже необратим. Но, несмотря на нарушения речи, взгляд Рика оставался осмысленным. Размахивая руками, он произнес:

— Все… то же самое. Это часть… — Из его глотки вырвался утробный, не поддающийся пониманию звук, который Конни было больно слышать.

— Рик, — сказала она, — нам нужно уезжать. Тебе необходимо показаться врачу. Идем.

Решительно повернувшись к двери в столовую, Конни задумалась, найдется ли в Уилтвике нужное противоядие. Все остальное — тьма, орхидеи, угол комнаты — могло подождать. Визит к врачу откладывать было нельзя.

— Нет. — Уверенность, с которой Рик отказался, остановила Конни. — Смотри.

— Куда?.. — Конни обернулась и увидела… нечто неописуемое.

Даже несколькими часами позже, когда водка успокоила ее разбушевавшиеся нервы, она так и не смогла понять, что именно увидела. Заново проигрывая сцену в голове, она видела Рика, его лицо и грудь, распахнутую изнутри множеством орхидей с фиолетовыми и розовыми цветами. Орхидеи и Рик колыхались, словно под водой, и в конце концов взорвались облаком непроницаемой тьмы, которая навсегда скрыла силуэт Рика. Конни полагала, что это лишь приблизительное и отнюдь не точное описание того, чему она на самом деле стала свидетелем. С тем же успехом можно было сказать, что все события наложились одно на другое, как на передержанном фото, и что она видела свободно парящий красный крест с крышки холодильника.

Недолго думая, Конни бросилась бежать по лестнице в прачечную. Она и сама понимала, что это довольно неудачный выбор для укрытия, но парадный и боковой выходы располагались слишком близко к областям, захваченным странными сущностями. У двери на балкон поджидала бутылка «Столичной», наверняка забытая после недавней вечеринки. Конни нашла вполне естественным открыть ее и жадно хлебнуть огненного содержимого; ничего другого ей просто не пришло в голову. Она прислушивалась к тишине, к наполнившему дом безмолвию, от которого по коже бегали невыносимые мурашки. Наконец Конни схватила из шкафа одеяло и вышла на балкон. Укутавшись в одеяло, она уселась на верхней ступеньке лестницы.

Сказать, что она испытала потрясение, было бы значительным преуменьшением; потрясение осталось маленьким городком, покинутым ею много миль назад, теперь же Конни находилась в мегаполисе душераздирающих чувств и почти экстатического благоговения, где вопросы вроде «Как помочь Рику?» или «Куда бежать?» теряли всякий смысл. С балкона она видела их «субару», припаркованный в каких-то пятнадцати футах от лестницы. В гараже, под перевернутым цветочным горшком, были запасные ключи. Все эти очевидные вещи сейчас были разделены пропастями, через которые можно было перебраться лишь по извилистому серпантину. Над головой Конни сменялись созвездия, небо из черно-синего стало темно-голубым, но она так и не сдвинулась с места. Изо рта вырывались облачка пара; Конни еще плотнее укуталась и, пока иней незаметно покрывал балкон и лестничные ступени, мелкими глотками пила водку.

Когда небо на востоке побледнело настолько, что стало почти белым, Конни заметила внизу чей-то силуэт. Сперва она решила, что это Рик, и подскочила от радости, но тут же поняла, что это его отец. На нем был тот же смокинг, что во сне, брюки на коленях и манжеты рубашки покрывала засохшая бурая грязь. Его появление заставило Конни заговорить.

— Вы правда отец Рика или нечто иное? — спросила она, садясь обратно.

— Правда.

— Круто. Может, расскажете тогда, что случилось с моим мужем?

— Он принял в себя семя.

— Ту штуку из холодильника?

— Он расцвел.

— Я не… — Конни помотала головой. — Зачем? Почему? Почему именно с ним это произошло?

Отец Рика пожал плечами. Конни изо всех сил старалась не замечать, как при движении шевелится его лицо. Она вздохнула:

— И что теперь?

— Ему понадобится партнер.

— Что-что?

— Партнер. Для размножения.

Конни и не думала, что может так хохотать.

— Да вы, мать вашу, шутите!

— Процесс уже запущен.

— С чего вы взяли?

— Взгляни на бутылку.

— Эту? — Конни взяла бутылку. — Это водка.

— Верно. Он решил, что это поможет.

— На что вы… — В стекле отразился луч фонаря, и Конни заметила. Поднеся бутылку к глазам, она перевернула ее набок. В оранжевом свете Конни увидела плавающие в водке крошечные черные хлопья — их были десятки, сотни. — О боже. Как же так? Нет, нет!

— Так процесс займет больше времени, но он считает, что лишнее время тебе не помешает.

— Кто «он»? Рик? Рик это сделал?

— Чтобы привлечь тебя к тому, чем он стал.

— Привлечь меня?..

— Для расцвета.

— Ну уж… нет. Нет-нет-нет. — Конни замахнулась, чтобы швырнуть бутылку в отца Рика, но не смогла разжать пальцев. — Рик на такое не способен. Кто угодно, только не он.

Отец Рика не спорил; он просто исчез в тот самый миг, когда Конни произнесла последнюю фразу.

Прошло не так много времени. Занималась заря, и Конни почувствовала, как покидает заманивший ее ночными огнями город благоговейного страха и отправляется к необъятному серому океану, где бушуют шторма. Она покосилась на бутылку «Столичной», где в остатках водки плавали черные хлопья. Неужели Рик и правда оказался способен на такое, чтобы она стала его партнером для спаривания? Учитывая все ночные события, удивляться чему-либо не приходилось, но… Конни могла понять и даже представить, как появление отца убедило ее мужа съесть непонятную штуку из холодильника. Но поверить в то, что Рик додумался за компанию заразить ее, было непросто.

В сущности, такое поведение было вполне типичным для Рика. Пока они были вместе, любое решение было для него сродни прыжку с «тарзанки». Он слепо верил, что трос, к которому он привязан (то есть Конни), никогда не позволит ему удариться об острые камни внизу. Он бросил аспирантуру, потеряв при этом отсрочку для выплаты шестидесяти тысяч долларов студенческого кредита. Будучи безработным, он никак не мог по нему расплатиться. Он записывался на дорогие тренинги и пытался овладеть самыми разными профессиями, к которым быстро терял интерес. Он заказывал еду в ресторанах, когда дома был полный холодильник, и в итоге опустошил их общий банковский счет. Из-за своей безответственности он никак не мог получить ипотечный кредит — он даже чертов телефон зарядить не мог! И в результате он… Конни не смогла подобрать нужных слов, чтобы обозначить его последнюю провинность.

Небо за деревьями наливалось красками, бледно-розовые тона сменились багровыми. Стволы и ветви напоминали неизвестные Конни иероглифы. Солнечные лучи придали румянца коже, окрасили в рыжий цвет бутылку, адским пламенем заплясали на покрытых инеем ступеньках. Конни безотрывно смотрела сквозь деревья на поднимающееся солнце, пока не перестала замечать все остальное.

Фотоны низвергались на ее листья, пробуждая их к жизни.

(Что?!)

Она сложилась под прямым углом, и солнечный свет раздробился.

(Ох)

Чернота.

(Боже)

Конни вскочила.

Дрожь корней. Чернота, все шире. Холод под ногами. Схватив бутылку за горлышко, Конни ударила ею о перила. Бутылка разбилась только с третьего удара. Остатки водки выплеснулись на доски. Глазам Конни предстали сотни крошечных черных — как там их называл отец Рика? — эмбрионов, пронзительно вопящих, осознавая, что она видит и слышит их.

Чернота. Стебель изгибается. Стекло на коже. Конни взглянула на отбитое горлышко бутылки. Неплохое импровизированное оружие, пусть у нее и было чувство, что она с пращой идет на ядерную войну.

Утренний воздух наполнил шум хлопающих кожистых крыльев. Конни почти видела летающих вокруг дома существ, чувствовала, как они искажают пространство. Уронив одеяло на доски, она подошла к незапертой двери в прачечную. Думала, что будет иначе? Крепко сжав стеклянный кинжал, Конни открыла дверь и шагнула внутрь.

Посвящается Фионе

«Тогда отдало море мертвых…»[3] Джейсон Экхарт Перевод С. Лихачевой

Джейсон Экхарт — иллюстратор-фрилансер, время от времени еще и пишет: в литературе как искусстве его особенно радует дополнительное измерение — время. Его статьи и рассказы публиковались на страницах «Weird Fiction Review», «Lovecraft Studies», «Studies in Weird Fiction» и других журналов. Сам он зачитывается Лавкрафтом, Дансени, Бирсом, Робертом Э. Говардом, Лорен Эстельман и книгами по истории. Экхарт живет в Массачусетсе с женой, падчерицами и кошками.

В 2004 году историков и естествоиспытателей равно взволновала новость о том, что обнаружены судовые журналы британского натуралиста Маргейта Таунсенда. Небольшие, переплетенные в акулью кожу томики в восьмую долю листа всплыли в лондонском аукционном зале Беркли и Дайтона в составе анонимного лота и были приобретены представителями факультета естествознания Мискатоникского университета. Значимость этого документа — как отчета очевидца о второй великой исследовательской экспедиции капитана Джеймса Кука (1772–1775) с участием официальных корабельных «природоведов» Иоганна Рейнгольда Форстера и его сына Георга — не подлежит сомнению. Настоящий кладезь информации о тихоокеанской флоре, фауне и туземных обычаях окажется бесценен для будущих историков, антропологов и биологов.

Но этими немалыми достоинствами важность документа отнюдь не исчерпывается. В частности, он может раз и навсегда разрешить долгий спор о том, почему Кук в январе 1774 года, отступая от антарктических паковых льдов, внезапно поменял направление примерно на 47° южной широты и, снова взяв курс на юг, достиг 71° 10′ южной широты — той легендарной крайней точки, «дальше которой, как мне кажется, человеку пути нет».

В журналах Таунсенда этот период датирован 5–11 января 1774 года. Ученые не преминут тут же отметить множество расхождений между рассказом Таунсенда и содержанием других дневников, которые велись на борту «Резолюшн» (в том числе и за авторством неустрашимого Кука). Но на основании целого ряда внутритекстовых свидетельств у Таунсенда, вкупе с тем, что его записи вполне согласуются с прочими судовыми хрониками в отношении всех других подробностей путешествия, многие приходят к заключению, что отчет Таунсенда более достоверен; более того, что остальные участники экспедиции договорились молчать относительно всего обнаруженного в ходе тех пропущенных дней. Почему — станет ясно по прочтении. Именно с целью продолжить дискуссию и подтолкнуть научное сообщество к новым изысканиям нижеследующий текст ныне опубликован и впервые представлен широкой публике благодаря финансовой поддержке Исследовательского фонда Френсиса Виланда Терстона{24}.


5 янв. 1774

Нынче утром ветер слабый, небо ясное — какое блаженство оказаться вдали от лютого холода и ледяных гор крайних южных широт! Во множестве встречаются птицы, в т. ч. альбатросы, буревестниковые, Puffinus Линнея и т. д. Тако же летучие рыбы — их целые стаи, вся палуба ими завалена, и блестят, как бруски серебра. Налетели прямо на наш корабль, точно гонимые ураганом. Позже обнаружились несколько кальмаров неизвестного вида, плывущие на юго-юго-запад. Мы встречали их снова и снова, покуда не сгустились сумерки, но и тогда эти существа распознавались по ярким цветным пятнам на бессчетных длинных щупальцах.


6 янв. 1774

Ясно, ветер по-прежнему попутный, с каждым днем теплеет, хотя, пока погоды стоят благоприятные, команда словно бы места себе не находит. Один-двое жалуются на кальмаров — эти твари на наших глазах все прибывают целыми косяками, их тут сотни, нет, тысячи! Я не замечал в них ничего необычного, пока один из моряков не добыл одного рогачом [т. е. гарпуном]. Он вытащил кальмара на палубу, чтобы мы могли рассмотреть его поближе. Это оказалась крупная (15 футов) разновидность Teuthis Linn[aeus], но вместо обычных двигательных плавников, у этих — громадные перепончатые крылья, вроде как у летучей мыши. От головы кальмара с каждой стороны отходит ряд членистых пальцеобразных отростков: на них и разворачиваются крылья, как паруса на рангоутах. Я взял на себя смелость самолично поименовать его Teuthis megaptera, за гигантские крылья (при всем уважении к Линнею).

Однако изучить этот образчик подробнее мы не успели: матросам не понравилось выражение его взгляда — он-де смотрит недобро и того гляди нас сглазит. Форстер, которому очень хотелось препарировать животное, попытался унять их страхи и напомнил, что душою, сознанием и волей наделен один только человек. Но моряки — народ суеверный, и, чтобы их успокоить, мы выбросили тварь обратно в море.


7 янв. 1774

Ветер, унесший нас из антарктических регионов, постепенно стихает, в небе по-прежнему ни облачка, стоит жара. Кальмары все плывут, птицы все летят целыми стаями — альбатросы, и фаэтоновые, и гигантские буревестники Micronectes giganteus Linn., все — на юг, зюйд-вестовым курсом. Их тени скользят по палубе, образуя подвижный решетчатый орнамент, так их много; а крылья поднимают шум, подобный великому урагану. Куда они направляются, сказать не могу; в той стороне мы никакой земли не обнаружили.

В полдень впередсмотрящий заметил на горизонте к северо-северо-востоку облако громадного размера. Оно свидетельствовало о вулканической активности, а значит, и об острове там, где на карте не значилось никаких островов. Так что «Резолюшн» взял курс на облако: команда сидела на скудном рационе из заплесневелого хлеба и тухлой воды и не отказалась бы от свежей; но гигантское облако, как выяснилось, находилось на большом расстоянии, и к заходу солнца ветер улегся, а до земли мы так и не добрались.

Ночью мимо нас все плыли и плыли косяки кальмаров. Светящимся пятнам не было числа; мы словно бы скользили по реке, искрящейся драгоценными каменьями. Матрос Айзек Гиллис присоединился ко мне у поручня и залюбовался этим зрелищем: он даже уверял, что видит в узоре из пятен некую последовательность или послание. Этому я поверить никак не мог; позже один из его сотоварищей сказал мне: «Да не обращайте на него внимания, сэр, Гиллис просто-напросто невежественный сын язычника-шотландца. Он родом с Западных островов{25} этой нации (так мне сообщили) и верит в шелки{26} и тому подобную чушь.

Однако ж мне очень захотелось расспросить этого Гиллиса, потому что узоры, которые он якобы видел, отличались от тех отметин, которые удалось рассмотреть мне. Позже в голову мне пришла блестящая идея, и я устроил ему проверку с помощью красок мистера Ходжеса [Уильям Ходжес, художник в составе экспедиции на борту «Резолюшн». — Ред.] и обнаружил, что он не различает цвета в красной области спектра. Тем самым уверения Гиллиса вдвойне сомнительны; в будущем я не поддамся на его выдумки.


8 янв. 1774

Жарко; погода почти штилевая; но мы наконец добрались до острова, дым над которым заприметили вчера, приблизительно на 50° южной широты 135° западной долготы. Это и в самом деле вулканическое образование, состоящее из базальта, пемзы и гранита. С трех сторон поднимаются отвесные черные склоны — с юга, запада и востока. На вершине колышется лес из пальм и саговников cycan circilanus Linn., а из глубины леса поднимается в небеса громадное облако. Перелетные птицы, должно быть, занесли в почву, образовавшуюся из вулканических выбросов, семена вышеупомянутых растений; однако в тот день мы никаких птиц не видели. В отличие от двух предыдущих дней ни одной птицы не наблюдалось ни на суше, ни на море. Все они улетели прочь.

Мы уже приближались к острову, когда налетел свежий ветер с севера и на нас повеяло такой вонью, какой, верно, мало кому из нас доводилось дышать в своей жизни. В ней слились запах серы из дымящегося, рокочущего кратера над нами и гнилостный смрад, да такой резкий, что иные из даже самых крепких матросов кинулись к борту. Обогнув остров с северной стороны, мы обнаружили источник этого адского зловония. Здесь земля понижалась более полого, нежели с других сторон, и шумливый прибой накатывал на черный песчаный пляж. Насколько хватало глаз, на прибрежной полосе валялись тысячи туш Teuthis megaptera, описанных мною выше, — все они наскочили на мель и теперь гнили под тропическим солнцем. Что пригнало их к острову, я даже вообразить не могу.

В тридцати ярдах от кромки воды начинался лес; едва мы бросили якорь и корабль пристал к берегу, как из-за деревьев появились люди. На таком расстоянии (около полумили) мало что удавалось разглядеть касательно их природы, кроме разве того, что цветом кожи они походили на всех прочих виденных нами островитян Южного моря, — темнокожие, с черными курчавыми волосами, как у негров, и все рослые как на подбор. Как бы то ни было, мне наряду с мистером Форстером-старшим и несколькими матросами выпало сопровождать капитана Кука на берег в одной из шлюпок, и вскорости нам представилась возможность познакомиться с местными жителями поближе.

Доплыв до берега, мы оказались среди гниющих кальмаров, двинулись вверх по пляжу, и там я наконец смог рассмотреть дикарей более отчетливо. Этот народ и впрямь отличался могучим телосложением, самые приземистые были не меньше шести футов, а иные возвышались над нашими самыми дюжими матросами. Все они, независимо от пола, носили сплетенные из травы юбки, прикрывающие гениталии, а грудь оставляли открытой, в том числе и женщины, на манер таитянок. Но, невзирая на весьма откровенный наряд, ничего привлекательного в них не было. Напротив, у них всех, и у мужчин, и у женщин в равной степени, облик дышал свирепой яростью, что лишало их какого бы то ни было природного очарования. Эту свирепость еще более подчеркивали татуировки на руках и ногах, на груди и в особенности на лице. Узоры на лице напоминали моко индейцев таика мови [маори Новой Зеландии. — Ред.], вот только оригинальностью не отличались. Тела всех мужчин покрывали разводы в виде переплетенных лоз или щупальцев: они ответвлялись во все стороны от единственного глаза, запечатленного на лбу. Татуировки были выполнены с удивительным мастерством, и орнаменты могли бы даже показаться красивыми, если бы не лютое выражение лиц. В придачу мужчины были вооружены мечами, утыканными по кромке акульими зубами, — такие в ходу и на других островах — благодаря чему выглядели еще более грозно.

Храбрость капитана Кука всегда граничила с опрометчивостью; он вышел к туземцам с распростертыми объятиями и предложил им в дар бумагу [редкий товар в Тихом океане. — Ред.], но они упорно отказывались. Один из матросов, владевший несколькими островными диалектами, отправился с ним в качестве толмача. Остальные остались стоять между шеренгой враждебно настроенных островитян и завалами вонючих кальмарьих туш, и я бы затруднился сказать, что из них хуже. И без того напряженная ситуация усугублялась ощущением тревоги, еще ранее распространившимся по кораблю, но команда стосковалась по приличной пище, а вода в трюме давно позеленела и протухла, так что решили, что рискнуть стоит.

Переговоры между капитаном и островитянами, по всей видимости, протекали мирно. И тут Гиллис, тот самый матрос, который разговаривал со мною о кальмарах, подошел к одному из дохлых морских чудищ, валяющихся на песке, и нагнулся его ощупать. Тут же из строя выбежали два десятка воинов и кинулись к нам, потрясая клинками и издавая яростные вопли. По счастью, наши люди были вооружены мушкетами и тут же вскинули их на изготовку. Не успели они спустить курки, как кап. Кук закричал: «Стреляйте поверх голов!» — и так наши и поступили. Треск выстрелов сдержал атаку дикарей, но лишь отчасти и не так действенно, как нам бы того хотелось. Пока они растерянно застыли на месте с занесенными клинками, меньше чем в двадцати футах от нас, а наши люди лихорадочно перезаряжали мушкеты, на моих глазах Кук и толмач о чем-то быстро и настойчиво переговаривались с островитянами. «Нельзя трогать кальмаров! — крикнул нам переводчик. — Эти люди почитают их священными». При этих словах мы все как один отошли от кальмаров на несколько футов, не сводя глаз с воинов, а те, в свою очередь, неотрывно следили за нами. Я воздел руки в умиротворяющем жесте, и все немного подуспокоились. Со временем Кук и его спутник вернулись к нам и сообщили, что нам позволят запастись водой и съестными припасами, при условии, что задержимся мы ненадолго.

Мы возвратились час спустя с двумя шлюпками и двадцатью двумя матросами, и во второй раз нас приняли хоть и сдержанно, но не так враждебно, как прежде. На самом деле мало-помалу наши хозяева-дикари сделались более дружелюбными и помогли нам разжиться всем необходимым. Мне было дозволено побродить по их лесу и поискать образчиков животного мира в сопровождении одного исполинского воина, волосатого Рустама{27} по имени А’тай, но собиратель из меня получился самый жалкий. На острове, как ни странно, почти не встречалось высших форм жизни, хотя я обнаружил следы пребывания многих птиц, которые теперь остров, похоже, покинули. Я тут же вспомнил целые сонмы пернатых, что в предшествующие дни на наших глазах летели на юг, и призадумался.

С двуногими обитателями острова мне посчастливилось больше. Ко мне присоединились матрос-толмач и мистер Форстер, и нам удалось расспросить нескольких дикарей на разные темы, и здесь мои расспросы принесли прелюбопытные плоды. [Автор играет словами, одновременно намекая на плоды, собранные матросами. — Ред.] Ибо я быстро осознал, что все до единого туземцы страдали дальтонизмом. [Это не настолько неправдоподобно, как может показаться: так, на тихоокеанском острове Пингелап все население поголовно страдает монохроматизмом вследствие генетической мутации.] Это объясняет, почему некоторые дикари, помогая нашим людям собирать плоды, срывали как спелые, так и неспелые, не будучи в состоянии различить их по цвету.

Их материальная культура оказалась крайне скудна, помимо хижин (довольно жалких в сравнении с другими обществами, с которыми мы сталкивались), каноэ и разнообразных инструментов. Одна из хижин побольше служила им своего рода святилищем для отправления культа: вот о религии своей они рассказывали с большим воодушевлением. Они верят в Великого Кальмара (сообщили они нам) по имени Тлулу: в один прекрасный день он поднимется со дна моря и возвысит это племя Верных, вручив ему власть над миром. Великому Кальмару посвящен Север, и регион этот считается «тапу» [табу] для всех, кроме Верных. Дабы исчислить срок Его прихода, туземцы смастерили из прутиков и бечевки карты, предсказывающие положение определенных звезд в те или иные моменты времени. [Таунсенд, возможно, ошибся — это описание очень напоминает карту «маттанг», которую жители Маршалловых островов используют для навигации. — Ред.] Эти «карты» они развесили в Доме Тлулу, точно своего рода сети, уловляющие само Время.

Летний день в Южном полушарии тянется долго, но к тому времени, как на берег снесли достаточно припасов, солнце уже клонилось к закату. Наши хозяева выказали сожаление в связи с нашим отъездом (на словах; пусть выражение их лиц и свидетельствовало об обратном) и принялись настоятельно уговаривать нас плыть на юг, к другим островам, куда более крупным, чем этот. Но мы знали, что туземцы лгут: мы совсем недавно пересекли эти моря и не встретили ничего, кроме океана, океана и снова океана. Мы поблагодарили их, ни словом не обмолвились о нашем истинном курсе и уже собрались возвращаться на корабль.

Но едва солнце коснулось края горизонта, как внезапно все наши хозяева оборотились к Северу, и мужчины затянули громкий распев, а именно:

Тлулу Тлулу
Фан глей Ма-глава на’
Тлулу Р’лай вага-нал фата’н —

и воины принялись притопывать в такт по черному песку и плашмя бить себя в грудь клинками. Женщины застонали в унисон, издавая такие горестные звуки, как будто все ветра мира оплакивали Судный день. Стеная, они рухнули на колени, а затем распростерлись на песке. Мужчины последовали их примеру, и вот уже все туземцы лежали ничком на берегу, точно сборище мусульман лицом к Мекке. Это зрелище сохранится в моей памяти до конца жизни: высокий, зеленый остров позади нас, клубы дыма над ним, уходящие в густую синеву тропического вечера; гигантские темные тела на песке, поблескивающие в последних лучах заходящего солнца; и разлагающиеся туши кальмаров, не унесенные отливом. Затем воцарилась жуткая тишина — только волны плескали о берег. Внезапно земля под ногами задрожала, и из недр курящейся горы у нас за спиной донесся гулкий рассерженный ропот. Продолжалось все это лишь несколько секунд, но мы в очередной раз потрясенно осознали, какие титанические силы погребены под этими островами в Южном море. Когда же островитяне встали, мы заметили, что все они улыбаются. Один указал на бескрайнюю водную гладь и промолвил: «Тлулу».


9 янв. 1774

Прошлой ночью снились дурные сны, исполненные неописуемого ужаса, — все на это жалуются. Под нами сине-зеленая бездна — слишком много месяцев провели мы в море. Мы простояли на якоре всю ночь: капитан и шкипер не рискнули вести корабль между неведомых мелей и рифов в темноте. На палубе выставили часовых, на случай возможного нападения дикарей, и действительно, поутру мы обнаружили, что «Резолюшн» окружен многочисленными каноэ. Кап. Кук и Иоганн Форстер обратились к ближайшему челноку, и туземцы заявили, что приплыли защищать нас, но от чего именно — не сказали.

Мы стали готовиться к отплытию на север, но туземцы не [дозволяли того], уговаривая нас остаться и насладиться щедрыми дарами острова, хотя, по правде сказать, даров тех было явно недоста[точно]. Кук велел им отойти от корабля, но они заупрямились, вознегодовали и замахали клинками и копьями. Наконец капитан приказал дать предупредительный выстрел из пушки; оглушительный грохот изумил дикарей, но не переубедил ни на йоту.

Негодяи подошли на веслах к самому кораблю, явно намереваясь подняться на борт с целью убийства и грабежа, но на сей раз вознегодовал уже капитан Кук: он приказал зарядить пушку картечью и выстрелить прямо в гущу дикарей. Залп произвел немалые потери в рядах воинов и затопил два каноэ, однако ж туземцы продолжали напирать, исполненные решимости, с налитыми кровью глазами.

Между тем все новые островитяне, заслышав шум битвы, отплывали от берега в своих каноэ. Казалось, на воду спустилось все население острова: сонмы и сонмы дикарей, и все — вооружены до зубов. Но и наша команда была во всеоружии: загрохотали лафетные и вертлюжные пушки, затрещали мушкеты, растревожив своим богопротивным шумом утреннюю тишину, однако ж туземцы отступать и не думали. Скоро стало очевидно, что нам придется перебить их всех или они одержат верх благодаря неуемной свирепости и численному превосходству, чего капитану никак не хотелось, так что он приказал поднять паруса, и, пока орудия удерживали самых рьяных атакующих на расстоянии, нам удалось ускользнуть.

Крепчающий ветер понес нас на север, а островитяне пытались не отстать: они яростно гребли и все время выкликали: «Тлулу, Тлулу!» — голосами, осипшими от напряжения. Три каноэ тоже подняли паруса — очень похожие на те высокие треугольники, которыми пользуются индейцы [т. е. маори. — Ред.], — рассчитывая все-таки догнать нас, ибо ветер им благоприятствовал. На парусах этих красовалось страхолюдное изображение их божественного Великого Кальмара, или Тлулу, намалеванное каким-то красным пигментом. Но, несмотря на всю их боевую раскраску и татуировки, их инфернальные вопли и оружие, наши канониры быстро с ними управились, осыпав смертоносными залпами картечи и ядер, изорвав в клочья их нарядные паруса и заполнив каноэ кровью убитых.

Не прошло и часа, как туземцы остались далеко позади. Мы шли полным ходом под безоблачным небом, делая примерно восемь узлов. Погода стояла ясная, светило солнце, и мы благополучно спаслись от островитян, так что нам полагалось бы воспрянуть духом, однако ж команда наша по-прежнему пребывала в дурном, раздражительном настроении. По мере того как мы плыли все дальше по пенным волнам, я чувствовал, как нервозность эта подчиняет себе и меня, и заметил, что мистер Форстер-старший сварлив и вспыльчив больше обычного. Матрос Гиллис на грани истерики, и, как ни печально, настроение его легко передается прочим матросам. Многие перешептываются о кальмарах и о том, что они предвещают. Обязанности свои моряки исполняют исправно, но без прежнего рвения. Нет, на мятеж это не похоже, но справедливо будет отметить, что к работе душа у них не лежит. За целый день мы не видели ни одной птицы и встречали очень мало рыб, хотя время от времени мимо нас проносился кальмар вездесущего вида Megaptera, и всегда — на юг. Теперь мне стало понятно, что и птица, и зверь не мигрируют куда-то, но бегут от чего-то. А вот мы плывем по волнам этому чему-то навстречу.

Вечером Гиллиса пришлось заковать в железо, поутру его высекут. Весь день он вел себя как-то странно, а с наступлением темноты забрался на ванты понаблюдать за кальмарами под водой. И вдруг закричал с высоты, что теперь рассмотрел весь узор, что подобрал ключ к шифру кальмарьих пятен и узнал, что мы достигнем цели через сутки. Поскольку команда и без того уже была на грани срыва, боцман приказал Гиллису слезть, быть паинькой и помалкивать, но тот заупрямился; в итоге помощнику капитана и двоим матросам пришлось тоже вскарабкаться на ванты и гнаться за Гиллисом аж до марса-рея, прежде чем удалось его схватить и силой спустить на палубу, где его и заковали. Сердце мое скорбит и сожалеет о бедняге и его участи, однако ж он, похоже, жизнерадостен и бодр, как никто другой, и предвкушает великие события. Не приходится сомневаться, что он спятил, но я вспоминаю о том, что он не различает цветов, как и островитяне, и поневоле задаюсь вопросом — не о том, чего они не могут видеть, но о том, что такое они видят?


10 янв. 1774

Ветер постоянный, почти штормовой, с юго-юго-запада, солнце печет все жарче, настроение на палубе безрадостное. С утра Гиллиса вывели на палубу, привязали к вантам и дали ему двенадцать ударов плетью. Он не жаловался и не стонал, а когда врач умастил целебной мазью его спину и на грот-мачте подняли новый парус, с изображением головы и щупалец гигантского кальмара — это Гиллис намалевал их дегтем, — он расхохотался так, что легкие чуть не лопнули. Помощник капитана запер его в одном из нижних подпалубных помещений в надежде, что его хохот не будет больше беспокоить команду, — матросы и без того ходят мрачные и хмурые от недосыпания. Все жалуются на кошмары, включая меня самого: всем снились океанские бездны и восстающее со дна нечто — откровение исполинское и жуткое. Текст «Тогда отдало море мертвых…» [Откр., 20: 13] звучит у меня в голове снова и снова, хотя я пытаюсь его заглушить. Однако отвлечься мне не на что, матросы молчат, Форстеры молчат, капитан молчит, а море превратилось в бескрайнюю, безликую пустыню, лишенную каких-либо признаков жизни. Ибо даже странные кальмары и те покинули здешние воды, откликнувшись на бог знает какой зов или предостережение. Однако ж орлиный взор нашего капитана и его несгибаемая воля обращены к Неведомому Северу; он твердо вознамерился разгадать эту доселе неразгаданную загадку и ради того готов плыть в запретном направлении, невзирая на «тапу». Ветер словно бы задался целью объявить о его намерении всему миру и раздувал паруса так, что мачты скрипели и стонали самым тревожным образом. Воистину Кук — капитан корабля под названием «Резолюшн», сиречь решимость.

Я пишу это, лежа на своей койке в ожидании сна, самая мысль о котором внушает мне ужас, и единственным отголоском человеческой деятельности звучит в моих ушах хриплый смех Гиллиса, запертого глубоко в трюме.


11 янв. 1774

47 градусов 9 минут южной широты, 126 градусов 43 минуты западной долготы. Солнце палит, ветер в ночи стих. Море цвета олова, небо синевато-стальное, в жизни такого не видел — как громадная грифельная доска, на которой написать можно что угодно. Оч. рано поутру проснулся от крика. Пока я лежал на койке, гадая, из капитанской ли каюты донесся этот звук или нет, я услышал стремительный топот босых ног на палубе над моей головой, а затем вопли и сигналы тревоги. Я быстро поднялся, радуясь возможности вырваться из тисков неописуемых кошмаров, и вышел на палубу.

Вся команда была уже на ногах; матросы носились туда-сюда, многие столпились у носового поручня и кат-балки и напряженно всматривались в даль. Я присоединился к ним, встав поближе к капитану Куку. Как и у всей команды, лицо его было исполнено мрачной сосредоточенности; он неотрывно глядел на море прямо по курсу.

Там, в нескольких милях от нас, океан вспучивался широким кругом — гладкий, серебристый щит свидетельствовал о каком-то титаническом водовороте, резко поднимающемся из неизведанных глубин. Матрос на вантах предположил, что круг этот составляет две мили в диаметре, и, несмотря на то что он со всей очевидностью исторгал из себя воду, нас тащило прямо к нему. А мы все стояли недвижно, завороженные этим извержением из мира за пределами наших самых изощренных философских систем. «Вот куда нас влекло», — тихо произнес капитан рядом со мною. Вот к чему нас пытались не подпустить дикари. А нас между тем сносило все ближе, и лишь бурление воды нарушало безмолвие этой бескрайней и плоской равнины.

Мы бы так и стояли как истуканы, и тогда, помоги нам Господь, нас бы подхватило и затянуло в этот треклятый водоворот, но в этот самый момент на корме возникла суматоха. Гиллису каким-то образом удалось освободиться, ускользнуть от своих надзирателей — и он сломя голову выбежал на верхнюю палубу, вопя и завывая отвратительнейшим образом: «Тлулу! Тлулу!» Нас так ужаснуло это зрелище — волосы растрепаны, глаза выпучены, рубашка развевается на бегу лохмотьями, — что в первое мгновение никто и не подумал задержать его. Тем временем он успел схватить два шестифунтовых ядра, лежащие рядом с пушкой, кинулся к борту и, вытянув перед собою руки вместе с ядрами, перегнулся через поручень и с плеском нырнул в воду. На наших глазах бедолага, сжимая ядра мертвой хваткой и молотя ногами, все глубже и глубже погружался в зеленые воды, бледнел и таял — и наконец исчез из виду.

Мы разом пришли в себя, словно от пощечины. Капитан приказал немедленно спускать на воду шлюпки. Между ними и кораблем натянули канаты, дюжие матросы что есть сил налегли на весла, развернули «Резолюшн» кругом и повлекли его прочь от кошмарного фонтана посередь моря. Они гребли как одержимые или, напротив, воскресшие — воскресшие к разуму и долгу, — гребли до тех пор, покуда гигантский водоворот не исчез за горизонтом. Тогда с северо-запада задул живительный свежий ветер, шлюпки подняли и закрепили на местах, а капитан взял курс на юг — но с таким расчетом, чтобы обогнуть по широкой дуге остров злобных дикарей. Теперь он говорит о возобновлении поисков южного континента, за что даже самые закоренелые безбожники среди нас, от офицера до матроса, благодарят Господа Всемогущего.


Здесь заканчивается спорная часть рукописи Маргейта Таунсенда. Надо отметить, что в списке судовой команды «Резолюшн» во время экспедиции 1772–1775 годов старший матрос по имени Айзек Гиллис не значится (равно как и в любой другой экспедиции Кука, если на то пошло); и никаких островов в указанной Таунсендом точке нет. Однако документы можно переписать и отредактировать в ходе долгих и спокойных вахт в открытом море (как мы знаем, сам Кук именно так и поступал с судовыми записями, в которых речь шла о каннибализме); а в случае с неведомым островом речь, по всей видимости, идет о нестабильном геологическом образовании, существовавшем в недавнем прошлом. То, что поднялось со дна океана, может опять уйти на дно, а то, что затонуло, может и подняться снова.

Кастинг Дон Уэбб Перевод С. Лихачевой

Одна из последних книг Дона Уэбба называется «Странное преступление, странное наказание» (Do the Weird Crime, Serve the Weird Time, 2011). Автор был номинирован на премию «Райслинг» и на премию Международной Гильдии Ужаса; он рассчитывает номинироваться и на другие премии, которых ни за что не выиграет. Дон Уэбб преподает курс писательского мастерства на заочных курсах в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе; он опубликовал пятнадцать книг и более четырехсот рассказов. Снялся в документальном фильме об оружейном плутонии под названием «Плутониевый цирк» (Plutonium Circus).

«Передача „Ночная картинная галерея“, — первоначально ее предполагалось назвать „Музей восковых фигур Рода Серлинга“, — транслировалась по Эн-би-си{28} с 1970 до 1973 г. Серлинг{29}, ее ведущий, представлял телесюжеты на тему какой-нибудь из макабрических или сюрреалистических картин Тома Райта. Райт сподобился сотворить аж под сотню таких произведений. В первом сезоне он писал маслом по полотну; позже перешел на быстросохнущий акрил по древесно-стружечной плите. И вот вам любопытный факт, о котором вы больше нигде не узнаете, мои жмурики: каждую неделю в студию заявлялось по несколько художников со своими собственными картинами (не понимая, что Эн-би-си заказывает Тому Райту каждое из произведений под уже существующий сценарий). Бедолаги всерьез верили, будто их кошмарские нетленки могли бы вдохновить писателей, сочиняющих для зомбоящика. От некоторых, как я припоминаю, и впрямь кровь в жилах стыла, без дураков».

Из книги Тихо Йохансена
«Как я был телохранителем Рода Серлинга»
(North Hollywood Books, 1983)

Первое, что подумал Феликс Рамирес при виде картины: какой ужас! Не ужас в смысле «какое дурновкусие» или «что за бездарная мазня». Вообще-то, и это тоже. Цвета, пожалуй, чересчур кричащие. Могильная земля как-то слишком отдает в аспидно-голубой. Песья морда вурдалака показалась Феликсу непропорционально вытянутой. Феликс попытался вспомнить художника, который позволял себе такое, но имя Амедео Модильяни{30} позабылось напрочь, невзирая на прослушанный два года назад курс «История искусств Западной Европы». Зато ему тотчас же пришла на ум роспись Гойи, «Сатурн, пожирающий своего сына»{31}. Обагренная кровью вурдалачья пасть, впившаяся в бедро обнаженной фигуры, широко, плотоядно ухмылялась. Феликс видел, как Род и его дюжий бессловесный датчанин пялились на картину. Феликс решил, Роду такой образ здорово понравится. Отчасти потому, что вытаращенные глаза придавали вурдалаку изрядное сходство с Ричардом Никсоном, а Род, «сердитый молодой человек из Голливуда», мечтал наказать Никсона за войну. Феликсу ужасно хотелось подойти к Роду и представиться, но в Эн-би-си с директорами студий так просто не знакомятся. Феликс среди прочей шелупени ждал очереди на съемках кинопроб. Но он отчетливо слышал, как Серлинг сказал что-то насчет «Модели Пикмана» и выразил сожаление. И тут перед великим человеком открылись двери лифта, и Род вместе со своим телохранителем вошел внутрь.

На дворе стоял 1971 год{32}: время грандиозных событий. Восемнадцатилеткам теперь дозволялось не только умирать за свою страну, но еще и голосовать. Мы дважды слетали на Луну. Несколько недель назад открылся Всемирный торговый центр; в Новом Орлеане началось строительство «Супердоума»{33}. У Феликса Рамиреса был план. Он вознамерился стать одним из первых раскрученных актеров-чикано{34}. Ведь ясно же, куда ветер дует. Запустили новое шоу «В кругу семьи»{35}. Зарубили «Иа-иа»{36}, «Зеленые просторы»{37}, «Мэйберри: бесплатная доставка» и «Беверли-Хиллбиллиз»{38}. «Шоу Лоренса Велка»{39} заменили на «Комедийный час Сонни и Шер»{40}. А чего вы еще не видели? Мексиканцев! Феликс точно знал: в какой-то момент мексиканцы внезапно окажутся всем интересны. Так что вот вам и план: сперва монстры, затем злодеи, затем герои своего народа и, наконец, серьезная роль. Он сделает это ради мамы. Мама умерла в ту же неделю, когда был убит Кеннеди, так что смерти ее никто особо и не заметил, даже монахини в школе. Наверное, тогда, в ноябре, Феликс и возненавидел весь мир.

Его двоюродный брат Гильермо позвонил Феликсу из Мехико и посоветовал попробоваться в «Ночной галерее». Он все продумал: кому какое дело, если монстр в свободное от работы время питается энчиладами{41}. Оттуда лишь один шаг до злодеев, а когда мексиканцы наконец впишутся в тренд, он уже будет под рукой.

Проблема великого плана состояла в том, что Феликса ужасы не то чтобы привлекали (в отличие от Гильермо). Он попробовал взять за образец Карлоффа{42}: как он выделывается во «Франкенштейне». Попытался сымитировать румынский акцент, в подражание Лугоши{43}. Нет, увы, ну не вызывает он страха. А вот картина над столом у охранника — еще как. Прям мороз по коже.

Феликсу перезвонили — его-де рассматривают на роль вурдалака. Он решил взять картину за образец. И едва ли не бегом кинулся к столу охранника. Скучающий афроамериканец читал книгу комиксов «Люди вечности»{44}. Картина исчезла.

— Прошу прощения, сэр, — начал было Феликс.

— Ну?

— Тут картина висела.

— Было дело.

— Вы не знаете, куда она делась?

Охранник поднял голову. Феликс заметил, что один из супергероев — чернокожий, а все остальные здорово смахивают на хиппи. Вот тебе и знак. Мы живем в новом веке.

— За ней пришла художница. И забрала, — сообщил охранник. — Во всяком случае, она назвалась художницей. А что?

В голосе его послышалось беспокойство; возможно, охранник осознал, что надо было спросить у «художницы» какое-никакое удостоверение личности. Но, с другой стороны, кому еще могло понадобиться это безобразие, висящее над диваном?

— Мне она показалась по-настоящему жуткой. Мне хотелось ее изучить. Для своей новой роли.

— А, вы актер. Ну, насчет жуткости я тут с вами полностью соглашусь. От этой штуки меня прям в дрожь бросало. Она напротив моего стола провисела с неделю, не меньше. На ночь я ее к стене разворачивал. — Он указал жестом в нужном направлении. — Да сюда многие свои нетленки притаскивают. Думают, Серлинг покупает картины для телепередачи. В течение первого сезона мы не разрешали ничего здесь оставлять. А теперь он все просматривает. Небось, чтоб позлить штатного художника. Он порою та еще задница.

— Но что-нибудь он все-таки покупает?

— Да он даже передачу не ведет. Ведущий — Лэрд. Серлингу осточертело работать с Си-би-эс.

— Так чего же он ищет?

— Он занимается своим делом, я — своим. — Охранник уже взялся было за комикс.

— Мне позарез нужно пообщаться с этой художницей. Может, она мне по гриму что-нить подскажет, — настаивал Феликс.

Охранник пошарил в мусорной корзинке:

— Я тут как раз ее телефончик в архив сдал.

И вручил Феликсу надорванный конверт.

Девица оказалась мексиканкой. Работала горничной. И один из ее долбанутых клиентов был обладателем самой обширной в мире коллекции научной фантастики, ужасов и тому подобного дерьма. Проживал он в фешенебельном голливудском районе Лос-Фелис. Звали художницу Карлотта Ротос; первая их с Феликсом встреча состоялась на подъездной аллее под указателем: «Голлижуть, Карлоффония». Карлотта быстро затараторила по-испански. Она-де попросила его приехать сюда, потому что не хотела сразу приглашать его в свой крошечный домишко. Босс подсказал ей попробовать предложить картину для передачи. Он, конечно, человек не без странностей.

Девушка, очаровательная смуглянка, действительно была одета как горничная.

Суперэнергичный тип представился как Форрест Дж. Акерман{45}. Спросил Феликса, что того интересует; Карлотта ответила: «Лавкрафт». Феликс понятия не имел, кто такой этот Лавкрафт. Акерман пригласил его в дом — в «Акермандию». Уже в дверях он указал на строение выше по склону, изрядно смахивающее на храм индейцев майя.

— «Дом майя» Фрэнка Ллойда Райта{46} — он послужил декорацией для «Дома на холме призраков»{47}. В главной роли — Винсент Прайс. Многие находят, будто я на него здорово похож. Лавкрафт, значит? У меня от него открытка есть.

Акерман метнулся к захламленному столу. Не нашел. Зато вручил Феликсу экземпляр «Дракулы».

— С автографом. Но это не редкость; таких существует пять штук. А вы гляньте на следующую страницу.

Страница была вся испещрена подписями, от Белы Лугоши до Кристофера Ли{48}. Здесь расписались все, кто когда-либо играл графа Дракулу.

На протяжении последующих двух часов на гостя обрушилась целая лавина теле- и кинореквизита — и книги, книги, книги. И журналы. И еще журналы. В какой-то момент Акерман показал ему экземпляр «Странных историй»{49}.

— Это мой самый первый. Я их все покупал и покупал. Матушка даже сказала, у меня, чего доброго, целая сотня накопится к тому времени, как я вырасту. — Акерман маниакально захохотал: любой сумасшедший ученый прямо обзавидовался бы. Обложку «Уникального журнала» украшал египетский пейзаж: смуглый мужчина и мальчик перебирались через каменный завал, направляясь к грубой работы сфинксу, а на заднем плане маячили пирамиды. «Погребенный с фараонами», за авторством ГУДИНИ{50}. Сенсация! Тайна! Приключение!

Когда Феликс вновь вышел в сумерки Лос-Фелиса, у него слегка кружилась голова. Открытку Акерман так и не нашел.

— Да здесь вечно все пропадает. — Он объяснил Феликсу, что «Модель Пикмана» — это такой рассказ Лавкрафта. Когда он услышал, что Эн-би-си собирается снимать по нему фильм, он посоветовал Карлотте попробовать предложить свою картину.

— У меня есть несколько вещиц, прежде принадлежавших Лавкрафту.

При этих его словах вид у Карлотты сделался ужасно виноватый. Акерман гордо продемонстрировал экземпляр «Короля в желтом»{51} с пометками Лавкрафта. Феликс изобразил благоговейное изумление: он видел, что именно этого от него ждут. Он же актер, в конце концов. Под конец экскурсии Акерман снова указал на «Дом майя».

— Это зданьице — прямо двойник самого Фрэнка Белнэпа Лонга{52}. Углы все вкривь и вкось. И несчастье приносит. Фрэнк Ллойд Райт как раз наводил в нем последний лоск, когда один из его слуг в Талиесине с катушек съехал и порешил семерых{53}. Говорят, дом проклят. Райт построил его для некоего обувного магната, но тут настала Великая депрессия, и бедняга вылетел в трубу. У следующего владельца жена бросилась с парапета. Гончие псы Тиндала{54} в стиле чихуахуа, я бы так сказал. Про все про это у меня тоже книга где-то завалялась. Мексиканцы про него знают. За сорок четыре года в доме шесть владельцев сменилось.

Казалось, Карлотта вот-вот расплачется. Провожая гостя к машине, она дала ему свой адрес в восточном Лос-Анджелесе.

Девушка жила в четырехэтажном доме, покрытом коричневой штукатуркой, — совсем с другой планеты, нежели Акермандия. Но на той же планете — планете под названием Баррио{55} — вырос и Феликс. На углу близ винного магазина маячила припаркованная полицейская машина. Был вторник, плотность тумана высокая, жара адская. Феликс позвонил, Карлотта нажала кнопку домофона, дверь открылась. Ее комната находилась на третьем этаже. Стены снизу доверху были увешаны фантастическими эскизами вурдалаков — жуть да и только! Сцены из жизни Египта и Рима; и тут же — современные декорации. На мольберте стоял почти законченный набросок — вурдалаки совершали над человеком обряд инициации на Форест-Лон{56}. Двое упырей расписывали обнаженное тело мужчины сине-зеленой краской. Упыриха с рядами маленьких грудей, точно у собаки, разлеглась на могильном камне, держа в руках раздробленный человеческий череп. Она плотоядно пялилась на новопосвященного; по губам ее стекала кровь. Лицо ее было лицом Карлотты.

— Я не сумасшедшая, мистер Феликс, — заверила девушка. — Раньше я писала нормальные картины.

И она показала на два небольших полотна в углу комнаты: репродукцию «Подсолнухов» Ван Гога и довольно невыразительный морской пейзаж.

— Это все из-за моего брата и книги.

Так Феликс узнал историю Хуана.

Мать Карлотты работала горничной. Отец был хулиганом-стилягой. Плохим парнем — пачуко{57}. Мать работала на голливудских предприимчивых дельцов. Отец то и дело попадал в тюрягу. Отец был героем в глазах Хуана: парень всей душой ненавидел англо-американскую культурную модель. Отец был злодеем в глазах Карлотты — пьяница, распутник и дебошир, нарушитель спокойствия. Мама — День благодарения, отец — Cinco de Mayo{58}. Отца пырнули в бок ножом, матери однажды доверили протереть от пыли «Оскара». Мама целыми днями работала не покладая рук; мама воплощала в себе реальный мир. А отец был миром Хуана.

Еще подростком Хуан тусовался в дворовых бандах. Сочувствовал чернокожим: у нас-де общие цели. Шесть лет назад участвовал в Уоттских беспорядках{59}. А потом вдруг изменился. Засучил рукава и взялся за дело. Пошел в школу.

Хуан Ротос хотел всего того, чего хочет любой американец: золота и знаний. В школу идут, чтобы подучиться и получить хорошую работу, comprende?[4] Все хорошие американцы мечтают о сделке Фауста. Перуанец Карлос Кастанеда{60} сделал мечту былью. Карлос был из Лос-Анджелеса. Пару лет назад он опубликовал «Учение дона Хуана: Путь знания индейцев-яки». Дон Хуан был «нагуаль» — это слово происходит от слова nahualli из языка науатль и означает того, кто способен принимать обличье злобного зверя в магических целях. Кастанеда на своих книгах хороший куш сорвал. В ацтекской мифологии бог Тескатлипока был покровителем нагуализма, поскольку именно он наделял богатством и силой черной магии. Хуан обнаружил, что вскорости после Завоевания некий монах-доминиканец Томас де Кастро описал эту магию в своем труде: «Dioses Malvados del Laberintho»[5], В книге содержался заговор, призывающий Тескатлипоку в его разных ипостасях, как то: Кетль, Ночной Топор; Хуэмак, Двойник; Эйхорт, Демон Лабиринта; Ньярлатхотеп-Метцли, Посланник Луны. Далее разъяснялось, как нужно наносить на тело те или иные наркотические смеси на кладбищах; как выдирать зубы и как с помощью определенных ритуалов сексуальной магии сделаться нагуалем, или Brujo Negro[6].

Хуан решил, что книга Кастро станет для него неплохой кормушкой. Англичашкам секс и наркота ух до чего понравятся — а господствующие культуры всегда зациклены на магических системах завоеванных ими народов. Если Кастанеда на этом деле зарабатывает миллионы, то он-то, Хуан, чем хуже? Как выяснилось, произведение нехорошего монаха исчезло бесследно, так что Хуан начал было ваять подложную рукопись. И тут ему попалась статейка про книги, послужившие источником вдохновения для писателя ужасов по имени Г. Ф. Лавкрафт. Упоминался там и труд де Кастро «Dioses Malvados del Laberintho». Один его экземпляр хранился в Лос-Анджелесе, в Акермандии.

Хуан попросил Карлотту выкрасть книгу. Ну или одолжить, пока Хуан не сделает копию.

Да что в том дурного-то? Хуан заработает миллионы. Она возьмет книгу на время, а потом, как только брат ее скопирует, вернет том на место. Хуан не станет уголовником, как отец; начнет зарабатывать хорошие деньги на безбедную старость для мамы. Мистер Акерман этой книги даже не хватится.

И тут Хуан решил, что это все по-настоящему.

Заговоры, чары, видения, сила. Хуан передумал возвращать книгу. Хуан решил стать одним из Них. Оборотнем. Пожирателем плоти. Вполне возможно, что вурдалаки, о которых писал мистер Лавкрафт, — это авангард Революции. Хуану попался в руки отчет Э. Д. Эйрза о «зут»-беспорядках{61}. Того самого хмыря, которого департамент полиции Лос-Анджелеса привлек в качестве судебного эксперта против отца и других пачуко. Хуан скотчем прилепил эту вырезку к зеркалу:


«Мексикано-американцы в большинстве своем индейцы, а значит, восточные люди или азиаты. На протяжении всей истории человечества восточные люди выказывали меньше уважения к человеческой жизни, нежели европейцы. Далее, мексикано-американцы унаследовали свою „врожденную склонность к насилию“ у „кровожадных ацтеков“ Мексики, которые, как считается, практиковали человеческие жертвоприношения много веков назад».


Хуан сделал себе татуировку над сердцем: «Yo soy un Azteca sanguinario!» — «Я кровожадный ацтек!». И добавил белый, похожий на футбольный мяч знак — символ Эйхорта. Мама не сомневалась, что он идет прямой дорогой в ад. Спустя несколько недель она умерла.

А Хуан начал читать заклинания и покупать травы. Подбил нескольких приятелей вломиться в один из склепов в Форест-Лон. Тут Карлотта расплакалась.

— Однажды брат пришел сюда поздно ночью. Лицо его было черно как смоль. Он вырвал все свои зубы и вставил вместо них черное стекло. Обломки обсидиана. Он вернул мне книгу. Не знаю, сошел ли Хуан с ума или на самом деле перестал быть человеком. Больше я его не видела. Но у меня есть вот что.

Карлотта нырнула в крохотную кухоньку, выдвинула буфетный ящик и достала стопку газетных вырезок. Вандализм на кладбищах. Пропавшие дети. Похищение трупов из моргов. Преступная банда в хеллоуинских прикидах.

— Так что я тоже прочла эту мерзкую книжицу. По крайней мере, те ее части, что на испанском.

Она протянула Феликсу небольшой томик. Репринтное издание 1863 года. Мехико.

Издательство: Biblioteca de la Luz Oscura.

От примитивных черно-белых иллюстраций просто кровь стыла в жилах. Вурдалаки среди ацтекских руин. Вурдалаки, пожирающие мертвые тела. Оргии на кровле кафедрального собора. Тут же — пометки, сделанные рукою Лавкрафта; Феликс узнал его почерк по той, другой книге. Имена бога — подчеркнуты. Один из разделов снабжен обозначением: «Оборотни». Под одной из самых жутких картинок подписано: «Выполнено с НАТУРЫ». Последний раздел был на латыни, «Ordo Novo Astrorum»[7]. В нем содержалось множество дат, таблиц широты и долготы и астрологических символов. И снова пометка Лавкрафта: «Де Кастро утверждает: когда звезды встанут в ПРАВИЛЬНОМ сочетании, должно сориентировать расположение монументов Туллана». Тут же приводилось несколько странных набросков архитектурных сооружений; один и впрямь походил на «Дом майя» Райта. Еще один — скорее, не дом, а гигантская дверь — был обозначен как «Paseo de Ya-R’lyeh».

Карлотта рыдала. По ее смуглому личику потоками растекалась тушь. Феликс впервые осознал, как она молода. Его ровесница; ну, разве что на пару лет постарше. И такая несчастная. И бюст такой аппетитный. Девушка бросилась ему на шею; Феликс покосился на демоническую похотливую Карлотту на картине. Горячие слезы жгли ему грудь; на голубой хлопковой рубашке расплывались черные пятна. Если только он сумеет понять, почему художница продолжает писать то, чего так панически боится, он постигнет самую суть страха. Он станет новым Карлоффом, новым Лугоши. Феликс обнял девушку. Похлопал ее по спине. Очень надеясь, что она не заметила, насколько парень возбужден.

Когда истерика улеглась, Феликс отвел девушку в «Чабелитас». Там подавали мексиканскую кухню. Такос. Бурритос. Гамбургеры. Он заказал бургер и кофе и спросил, нельзя ли ему ненадолго одолжить книжку.

Помимо заклинаний и всяких там ритуалов, книга содержала руководство по макияжу и оказалась неплохим учебником по актерскому мастерству. Чтобы стать вурдалаком, полагалось обмазаться некой сине-черной смесью. Смесь частично состояла из могильной земли (чтобы угодить Владыке Червей), молотого «шалфея предсказателей» — сальвия дивинорум (пипильцинцинтли), «магических» грибов, сажи и индюшачьего жира. Были там полезные советы касательно того, как сделать линию челюсти по-собачьи вытянутой, а волосы — липкими и волокнистыми. В книге и впрямь предлагалось заменить зубы осколками обсидиана и сделать надрез у основания позвоночника, чтобы отрос хвост. Было несколько замечаний о языке — «пипиканье», как откомментировал на полях Лавкрафт.

Вурдалак пожирал не только плоть, но и воспоминания покойного. Особенно ценились маги и священники. Вурдалак умел становиться невидимым — в определенных рамках. Вурдалак был бессмертен, судя по довольно невнятным описаниям де Кастро; он истаивал в «тональном» мире — в повседневном мире, состоящем из кусочков солнца. Вурдалак продолжал жить в мире грез, не затронутом здоровым солнечным светом земного мира.

Неудивительно, что Хуан слетел с катушек. Де Кастро черпал свои сведения у одурманенных наркотиками шаманов племени отоми, замысливших выдворить испанских поработителей. После Завоевания страна изнывала под гнетом; но если пуль не раздобыть, так ведь всегда есть магия.

В распоряжении Феликса оставалась неделя. Он начал с фабричного грима. Вычернил зубы, решив, что обсидиан — это уже чересчур. Посмотрел в зеркало — и сам испугался.

Пока Феликс готовился к пробам, Карлотте он не звонил. Он понимал, что того гляди в нее влюбится, а она может обделаться с перепугу при одной мысли о том, что он вообще пользуется этой книжонкой. Он вроде как уклончиво дал понять, что просто опустит томик в почтовый ящик мистера Акермана. Кроме того, девчонка, небось, тоже с приветом. Ей же надо было как-то объяснить для себя поступки Хуана. Вот ей и пришлось хотя бы отчасти поверить, что брат превратился в вурдалака. Чего доброго, она еще и о прахе матери тревожится; в одной из газетных вырезок речь шла о мексиканском кладбище…

Кроме того, Феликса напрягало, что он так возбуждается при одной мысли об обнаженной многогрудой Карлотте на картине. Ему хотелось, чтобы длинные окровавленные ногти впились ему в кожу, хотелось провести языком по ряду собачьих сосков…

За три дня до назначенного «Ночной картинной галереей» кастинга на роль вурдалака для «Модели Пикмана» Феликса осенило. Вот он, самый что ни на есть рекламный трюк! Он призовет себе на помощь ацтекское колдовство! Черт, как классно-то!

Тот, кто использует магию, без добрых предзнаменований не останется. В сегодняшнем «Очень позднем шоу» показали «Путешественников во времени»{62}, где эпизодическую роль играл Форрест Дж. Акерман. Боги явно благоволили Феликсу.

Разжиться «шалфеем прорицателей» и «магическими» грибами оказалось непросто; вместо индюшачьего жира он использовал кулинарный жир марки «Криско», а вот кладбищенской земли набрал настоящей. Чтобы смесь получилась однородной, пришлось добавить кой-какие бытовые наполнители. Затем он позвонил в студию Эн-би-си, расположенную в «живописном деловом центре Бербанка», и спросил, позволят ли ему провести свой ацтекский ритуал перед вызовом на кастинг. Дело происходило в Калифорнии, так что положительный ответ был вполне предсказуем.

Феликс решил, что заклинание лучше произнести на английском, и перевел гимн под номером 93:

Глубинный Праотец Червей, чей лунный лик искажен гниением смерти,
Я — это ты, а ты — это я. Узри же, я облачен в мертвые шкуры, подобно дядьям моим Жрецам.
Узри же, зубы мои — камни Тескатлипоки, как у дядьев моих Жрецов.
Ты научил ходить по земле то, чему ходить не должно.
Ты напитал меня плотью чародеев!
Ты — Эйхорт. Я пирую за Твоим столом! Ты — Ньярлатотеп-Метцли! Я смеюсь с Тобою заодно!
Ты разжижил мою плоть! Ты убил мой разум! Ты удлинил мои кости!
Ир Нгг Эйхорт Эблот Йетл! Йетл! Шинн-нгаа!
Я — это ты, и ты — это я. Я — твоя флейта. Я — твои зубы!

Феликс долго отрабатывал распев, добиваясь, чтобы он зазвучал в точности как у американских индейцев — то есть как во всех когда-либо просмотренных им ковбойских фильмах. Заснул он в три утра. Проснулся как с бодуна. Дверь в квартиру стояла открытой, на губах запеклась кровь, но Феликс Рамирес богатым воображением не отличался.

В знаменательный день все, что можно, пошло не так. Кто-то запер студию; где ключ, никто не знал. Потом никак не включался кондиционер. Потом мистеру Серлингу понадобилось уйти на другую площадку, и его пришлось прождать невесть сколько. Ряды претендентов на роль адских тварей редели. Пробы были назначены на три. В шесть тридцать наконец-то открыли гримерку. Феликс приставал ко всем и каждому с рассказами о своей новообретенной религии. Чернокожий охранник всем своим видом давал понять, что такими байками сыт по горло. Белая секретарша явно заинтересовалась сексуальной магией. Еще двое будущих вурдалаков признались, что обрели просветление не далее как в том же месяце. Один проникся идеей НЛО, второй нес какую-то чушь насчет сакрального крика.

И снова задержка. От пасты все лицо онемело; а теперь еще и голова слегка кружилась. Феликс понятия не имел, что такое «шалфей предсказателей», но зелье оказалось явно адским. Аж на хавчик пробило. В голову разные крейзовые мысли лезли. «Знаешь, будь я под кайфом от этой дури, я б и впрямь себе зубы повыдергал. Эх, клево было бы, прям как приход. А интересно, китаезы, они на вкус как китайская кухня, нет? А мне ведь не слабо хоть до неба допрыгнуть. А в Хуане Ротосе небось от человека, почитай, ничего и не осталось. Держу пари, черви эту кладбищенскую землю всю обгадили. И теперь на мне трупаки вместо одежды. А вот взять бы да заявить Роду Серлингу: „Предаю вас на одобрение Эйхорта!“ Эх, жрать-то как хочется. Не надо было выкидывать ту пиццу, ее бы приправить земелькой, небось пошла бы на ура. Кстати, а не куснуть ли белую секретаршу?»

Феликс встал и принялся расхаживать по комнате взад-вперед. Он ощущал себя все более странно. Хуан небось собрал целую ораву рассерженных молодых мексиканцев опробовать эту штуку, а потом порезвиться малец на каком-нибудь пижонском кладбище для белых. Скажем, на Форест-Лон — вот он, символ прогнившей насквозь белой Америки! То-то ребят небось переклинило! Феликс вдохнул поглубже. Надо сесть и сосредоточиться на заклинании. А то в комнате как-то слишком светло, как-то слишком жарко. Восемь остальных парней, загримированных под вурдалаков, начинали действовать ему на нервы. Хотелось на них запипикать.

Еще два вурдалака свалили нафиг. Сквозь открытые двери было видно: встала луна. Индейцы-отоми верили, будто луна когда-то ничем не уступала солнцу. И тогда солнце бросило луне в лицо кролика. Все кратеры, куда сунулись астронавты, — прямое оскорбление луне. Луна наделила плотью червей, и черви стали людьми. Дело людей — отомстить за оскорбление, нанесенное луне. Посланник луны выставлял всех прочих богов на посмешище. Дело людей — продолжать в том же духе. Феликс зажмурился. Луна призывала его. Отомсти за меня! Кровь крови просит!

Вошел мистер Серлинг в сопровождении своего дюжего телохранителя-датчанина. Феликс подпрыгнул и заявил, что сейчас споет.

— Что этот комедиант вытворяет? — спросил Серлинг.

Все слова словно бы поперепутались. Начинался распев на английском, а перешел во что-то другое. Телохранитель заслонил Серлинга.

— Если это рекламный трюк, то крайне глупый.

Феликс чувствовал: руки его растут и удлиняются. Все-таки надо было сделать разрез для хвоста. Теперь больно будет. Охранник выронил комикс. Один из вурдалаков вопил что-то насчет космических братьев.

А запахи! Все помещение провоняло отвратительным смрадом живых тварей, жарких и блестяще-пахучих, как солнце. Как Тонатиух! Наглое солнце, враг тысячеликой луны. Феликс схватил за руку почитателя космических братьев. Дернул посильнее. С первого раза оторвать не удалось, со второго — получилось. Кровь крови просит! Он принялся выжимать руку, точно тюбик с пастой. Прямо к себе в рот. Что за божественный вкус! Вот только зубы подкачали. Белые, прям как солнце. В грудь впилось что-то горячее. Это охранник в него выстрелил. Серлинг орал; дюжий блондин заталкивал босса в лифт.

— Предаю тебя на одобрение Эйхорта! — завопил Феликс. — Ты вступаешь в пределы между субстанцией и тенью, между материей и идеями! Я заношу тебя в каталог под буквой «С» — съесть!

И тут глазам Феликса открылась она — та самая громадная трещина в мире. Вот она, граница между субстанцией и тенью, между материей и идеями. Феликс видел нагуалей и земли грез. В трещину уводила длинная лестница из оникса или обсидиана — она принадлежала и одновременно не принадлежала пространству. Охранник швырнул в Феликса пистолетом. Да что козлу примерещилось — тут ему что, сериал «Облава»{63}, что ли?

Феликс понимал: пора навести порядок. Эти люди просто дезориентированы.

— Нинойоалитоатцин иник негуатль иник чикнаухтопа! Нимоквеквелоатцин Ниехорт! Yo es Nyarlathotep-Metzli! Я — Праотец Червей! — заорал он.

Никто не поклонился. А должны бы! Насмешник Моквеквелоатцин некогда научил червей ходить, чтобы высмеять богов. Религия — это черный юмор такой. Феликс кинулся на визжащую секретаршу. Ухватил ее за пухленькие, как тамале{64}, щечки. Засунул их к себе в рот. Ее вопли перешли в хохот.

Теперь Феликс видел сквозь землю, как будто и пол, и почва превратились в прозрачнейший хрусталь. Он видел Эйхорта: разбухший белый футбольный мяч на крошечных ножках. Вурдалаки кормились плотью. При каждом движении Эйхорта по Лос-Анджелесу прокатывались бессчетные землетрясеньица. Эйхорт вздрагивал — и сотрясалось все тихоокеанское побережье. В желеобразной массе открылись глаза — и взглянули на Феликса с такой любовью, какой он не знавал со времен смерти матери.

В двери ворвалась полиция. Луна словно бы увеличилась в двадцать раз. Лунный свет источал неизбывную сладость. Феликс скачками кинулся к двери. Полицейские открыли огонь, побежали следом. Снаружи, на парковке, стоял большой белый фургон. Дверь была открыта.

Внутри ждала Карлотта, выставив напоказ все свои шестнадцать крохотных грудей. За рулем сидел вурдалак. Наверняка Хуан. Карлотта пипикнула, залаяла; по всей видимости, это означало: «¡Vámonos!»[8] Феликс кинулся к своей красотке. Фургон, накреняясь, пулей вылетел из «живописного делового центра Бербанка».

«В ту ночь, — в прессе ее назвали „атакой вурдалаков“, — мне удалось спасти босса разве что чудом. Он чуть не в истерике бился, снимая „Холодный воздух“{65}, — на площадке дневал и ночевал. Были назначены пробы на вурдалаков для „Модели Пикмана“ — и, как оно всегда с Эн-би-си, объявление о том, что пробы отменяются, затерялось на главном распределительном щите. Босс решил, что пойдет. Пожалел бедолаг-актеров, которые уже прождали так долго. Как только он появился, один из них — нарик, не иначе, — понес какую-то чушь. Я попытался увести босса, но тот, как всегда, заартачился. Тут к первому подскочил еще один „вурдалак“. А нарик возьми и оторви ему руку. Мы все решили, это фокус такой, раскрутки ради. И тут охрана начала пальбу. Босса я благополучно вывел за дверь. А в Эн-би-си все это дело замяли. Решили, пусть думают, что это была дурацкая рекламная кампания. Разумеется, кое-что наружу все-таки просочилось — у нас ведь в городе как: чем больше крови, тем круче новость. Какой-то репортеришка попытался связать этот инцидент с вандализмом на кладбище, но я вам так скажу: это всего-навсего очередная наглядная иллюстрация того, какие в Голлижути нравы».

Из книги Тихо Йохансена
«Как я был телохранителем Рода Серлинга»
(North Hollywood Books, 1983).

Часовой Король, Стеклянная Королева и Человек с Сотней Ножей Даррелл Швейцер Перевод Д. Кальницкой

Даррелл Швейцер пишет в жанре фэнтези и ужасов с начала 1970-х годов. Его произведения публиковались в журналах «Whispers», «Twilight Zone», «Cemetery Dance», «Interzone», «Postscripts» и в многочисленных сборниках. Его перу принадлежат три романа: «Разбитая богиня» (The Shattered Goddess, 1982), «Белый остров» (The White Isle, 1989) и «Маска чародея» (The Mask of the Sorcerer, 1995) — и повесть «Жизнь с мертвецами» (Living with the Dead, 2008). Швейцер пишет стихи, критические работы, берет интервью. Он автор книг о лорде Дансени и Г. Ф. Лавкрафте и девятнадцать лет проработал одним из редакторов в журнале «Weird Tales». Швейцер четырежды номинировался на Всемирную премию фэнтези и один раз ее получил.

Большую часть этой истории остается лишь домысливать, потому что во многом это лишь предположения плюс изрядная порция лжи. Я не видел, как все было. Меня там не было.

Признаю, что встретил Реджинальда Грэма в колледже в начале своего первого семестра. Он был на два года старше, и да, я превозносил его сверх меры и, видимо, действительно, как тогда утверждали зубоскалы, таскался за ним следом, как щенок, но нет, любовниками мы не были, никакого гомосексуализма, все было совсем не так. Ненавижу, когда люди мыслят исключительно такими вот клише и совершенно не способны хоть чуточку пошевелить своими крошечными мозгами. Когда юноша вступает в подобные отношения с человеком постарше, это скорее попытки Вагнера найти своего Фауста, сделаться подлинным учеником чародея, ассистентом безумного ученого, мелким прислужником. Чтобы получить эту роль, не обязательно даже быть горбуном. Юноша жаждет мудрости и наставлений, жаждет найти свой путь в жизни и отчаянно цепляется за того, кто, по его мнению, может все это дать. Возможно, это и правда свидетельствует о некоторой слабости характера или даже незрелости. Вы когда-нибудь спрашивали себя, а что же в конце концов сталось с беднягой Вагнером? Да всем плевать. Сами прочтите.

Основную-то часть все знают:

«Побег, взраставший гордо, отсечен,
И сожжена ветвь лавра Аполлона»{66} —

и т. д. и т. п.

Быть может, я действительно искал отца и гуру в одном лице и был бесхребетным слабаком, но уж точно не голубым, так что даже не думайте.

Какой я после этого сумасшедший? Слушайте же! И обратите внимание, сколь здраво, сколь рассудительно могу я рассказать все от начала и до конца.{67}

Я таскался за Реджи Грэмом, потому что считал его гением. В ту пору он намеревался стать гениальным поэтом, следующим Т. С. Элиотом или Эзрой Паундом, а если слова его частенько и казались бессмыслицей, то лишь из-за своей глубины. Могло ли быть иначе? Ведь он декламировал их с такой страстной убежденностью. Да, конечно, определенную роль тут играли физические данные (Реджи был крупным, широкоплечим малым с ярко-рыжей шевелюрой, густой бородой и громовым голосом) и актерский талант (при желании он великолепно и без труда имитировал британский акцент), но сам голос звучал правильно. В нем, как в голосе пророка, чувствовалась власть. И Реджи действительно был гением.

Именно тогда он впервые прозрачно намекнул мне на то, что позднее гораздо более легкомысленный писатель окрестил «жизнь, вселенная и все остальное»{68}. Как-то поздно ночью мы возвращались на машине не помню откуда, ехали по пустынной загородной дороге и забрались так далеко от цивилизации, что даже на горизонте не было отсвета городских огней. Показывая на темнеющие вокруг поля, Реджи спросил:

— Генри, ты когда-нибудь серьезно задумывался об этом? О тьме? Достаточно чуточку углубиться в поля, отойти от дороги и ближайших фермерских домов всего на несколько сотен ярдов, и ты словно окажешься на другой планете. Там может происходить что угодно, и никто этого не увидит и не услышит. Если там кого-нибудь убивают, насилуют или… — Он засмеялся и закончил зловещим голосом Бориса Карлоффа: — Едят заживо каннибалы, эти огни, весь мир, цивилизация, спасение — все это будет безнадежно далеко, недосягаемо, словно звезды, и никто никогда не узнает.

— Но утром найдут тела. Слетятся стервятники.

— Но, Генри, в утреннем свете мир становится совсем другим, не таким, как во тьме, совсем не таким. При свете дня это обычное поле. Чья-нибудь частная собственность, повсюду грязь и кукуруза. Но ночью во тьме это поле далеко от всего, словно дно морское.

— И что же там можно найти? — спросил я.

— Что-нибудь ужасное. Или прекрасное. Или и то и другое сразу.

Рискну предположить, что к тому моменту Реджи уже устраивал свои ночные вылазки в фермерские поля, но я тогда этого не знал (и сейчас не знаю), потому что сразу после той поездки он бросил колледж. Реджи был так гениален, что авангардная труппа из Филадельфии поставила одну из его стихотворных пьес. Я был на премьере. Она проходила в длинном коридоре, вдоль которого был натянут огромный экран из двойной полиэтиленовой пленки — с одной стороны его сидели на полу зрители, а с другой играли актеры. Представление состояло из пронзительных криков, малопонятных реплик, какофонии музыкальных инструментов и сцен насилия в виде театра теней. Костюмы вызывали ассоциации с шахматными фигурами. «Угарный трэш», как говаривали в те времена. «Если накинуть еще четвертак, это потянет на чашечку кофе», — съязвил один критик из колледжа. Что до Реджи Грэма, то в итоге он не потянул учебу, потому что родители настаивали на получении им экономической или бухгалтерской специальности, чтобы найти потом нормальную работу. Спору нет, подобное романтичное бунтарство как нельзя более подходит такому гению, но когда тебе урезают финансы, в дело вмешивается проза жизни.


Тьма. Можно предположить, что именно после колледжа Реджинальд Грэм и нашел свой путь во тьму. Быть может, однажды ночью на все той же загородной дороге он съехал на обочину, оставил машину и отправился пешком в никуда. Быть может, он в конечном счете выяснил, куда идет. Быть может, тени и едва различимые силуэты обрели для него форму. Быть может, Реджинальд миновал некие врата.


Какой я после этого сумасшедший?

Давайте-ка я расскажу вам, что происходит с Вагнером без Фауста. Он плывет по течению. Мальчик взрослеет, так или иначе. Какое-то время живет с матерью. Переходит с одной бессмысленной, незначительной работы на другую.

А пять лет спустя, когда мне уже стукнуло двадцать шесть, Реджи вдруг позвонил среди ночи. Связь была плохая. Сейчас можно было бы вообразить, что он в одиночестве звонит откуда-то из темноты, стоя посреди грязного поля, окруженный чем-то неизъяснимо таинственным, но в ту пору еще не изобрели мобильные телефоны.

Давайте предположим, что он позвонил, чтобы поведать мне о своих открытиях, снова вовлечь меня в приключения, в которые забросила его жизнь, что ему снова понадобился ученик чародея, оруженосец, младший помощник безумного ученого (можно и без телесных изъянов), но уж никак — и я настаиваю на этом — не юноша для утех.

Он рассказал мне о некоем месте, невидимом при свете, которое существовало лишь во тьме. На мгновение связь сделалась очень четкой, и я услышал:

— Ты, наверное, ждал злобных чудищ со щупальцами, явившихся из-за границ космоса, но нет, все совсем не так.

Потом пошли сильные помехи, и до меня доносились уже только обрывки: о горах из черного стекла, о каком-то королевстве, драконах, замке, короле, который по большей части был часами, и его королеве, сделанной из живого стекла, об изгибавшихся под невероятными углами дорогах, а еще он много говорил о чудищах и поющем лесе, где на деревьях росли острые, словно лезвия, листья.

— Реджи, это из какой-то пьесы? Ты сейчас работаешь над новой пьесой?

— Нет, — отрезал он, и связь оборвалась.


Какой я после этого?..


Вагнер плывет по течению. Наконец мать выпихивает его из гнезда, он возвращается в колледж, получает ученую степень и, поболтавшись еще немного, занимает должность преподавателя английской литературы в частной средней школе. Там он пытается увлечь четырнадцатилеток красотами и сюжетными поворотами «Трагической истории доктора Фауста», каждый второй семестр чередуя ее с «Ромео и Джульеттой». Время от времени скармливает ученикам что-нибудь из Эдгара По («Какой я после этого сумасшедший? Только вдумайтесь!..»). И даже сам становится второстепенным поэтом и вступает в элитное общество американских поэтов, издав настоящий сборник безо всяких дотаций, скромно озаглавленный «Стихи» (количество проданных экземпляров почти дотягивает до трехзначной цифры).

Если у него и нет домика в пригороде, идеальной жены прямиком из комедийного сериала пятидесятых и среднестатистических двух с половиной детей на семью, ну что ж, он хотя бы начал свой путь к американской мечте. Мы все, может статься, живем в воображаемом и несовершенном мире.


Когда Реджи Грэм ворвался в мою жизнь в следующий раз, нам обоим было уже под сорок. Будто колледж и тот странный телефонный звонок — все это случилось только вчера, безо всякого перерыва. Он схватил меня за руку на улице в Филадельфии и затащил в бар. Я хотел было возмутиться, но не успел, потому что понял вдруг: этот угловатый, почти седой незнакомец на самом деле мой старый хозяин. Да, он был именно хозяином. Фауст — хозяин Вагнера, не приятель, не дружок, ни в коем случае не равный. Внимательный взгляд Реджи пришпилил меня к месту — так, говорят, гремучая змея гипнотизирует пустынную мышь, но между нами все было совсем не так, нет, совершенно не так.

Я не был большим охотником выпить и за всю жизнь в бары почти не заходил. Сказать по правде, и общительностью я не отличался. И вот я сидел там, заикаясь от волнения. Реджи заказал для нас какую-то выпивку и велел мне глотнуть. В темном помещении свет и шум с улицы отступили на задний план, и я видел лишь его лицо, парившее передо мной, словно восходящая луна, а потом почувствовал, как он вложил что-то мне в ладонь. Холодное на ощупь кольцо.

— Ты должен его сохранить, — заявил Реджи. — Будь с ним очень осторожен. Оно может разбиться. Стеклянное. Но нельзя его разбить или допустить, чтобы оно попало в руки врагов Стеклянной Королевы. С его помощью они ее уничтожат, уничтожат все, Генри, не только ее мир, но и твой, наш — короче, полный капец.

Казалось бы, любой здравомыслящий человек в этот момент должен был сказать: «Реджи, да ты спятил?» — и сделать оттуда ноги. Ну а человек более храбрый и неравнодушный — или даже героический — попытался бы разобраться в очевидно безумной, совершенно шизофренической фантазии и нащупать истинную внутреннюю сущность моего друга (если Реджи действительно был моим другом, а не хозяином, а я не был его добровольным рабом) или хотя бы отвести его в ближайший желтый дом (он же психушка) и препоручить заботам профессионалов. Но нет, помните, я был Вагнером, поспешившим на помощь, когда Фауст продал душу дьяволу в обмен на несколько балаганных фокусов и ночь в постели (хотелось бы надеяться) с Еленой Прекрасной. Я был таскавшимся за ним щенком, учеником, помощником безумного ученого (с горбом или без, готов к использованию), так что ничего подобного я не сделал.

Реджи взял меня за руку (нет, ничего такого между нами не было, никогда не было) и повел прочь из бара, но вышли мы не на знакомую улицу, нет, а куда-то совершенно в другое место. Я готов это признать, потому что перед вами в основном домыслы, гипотезы и выдумки, а я всего лишь второстепенный поэт («Мои девяносто девять читателей круче, чем ваши девяносто девять читателей!»), и у меня это все не слишком хорошо выходит; мне даже не следовало бы рассказывать эту историю, но «спасся только я один, чтоб возвестить»{69}; так что, повторюсь, я готов признать, что отсюда и до самого конца за последовательностью трудно уследить, в повествовании появляются лакуны и временами даже я (и прежде всего я) и понятия не имею, что и почему происходит, ибо сам я был немало сбит с толку, когда мы вышли из дверей бара не на улицу, но в некое темное место, притом холодное — в смысле, стоял же солнечный субботний июльский денек, так? Я был одет не по-рабочему — сандалии, синие джинсы, футболка с надписью «Grateful Dead». И вот внезапно вокруг ночь, зима. Дыхание вырывалось изо рта облачками пара. Руки и ноги обжигало холодом. Реджи завернул меня в одеяло и усадил возле пузатой печурки; сверху светила одинокая голая лампочка. Казалось, мы просидели там очень долго, будто бы провели вместе несколько месяцев, и он успел стать (и каким-то образом я знал об этом, словно уже побывал на его выставках) не знаменитым поэтом или драматургом (и в пику своим теперь уже покойным родителям не сертифицированным бухгалтером или менеджером в Кей-Марте), но весьма эксцентричным художником, о чьем таланте знали немногие избранные, который оказал мне честь и пригласил в свою студию в наспех обустроенном промерзлом амбаре где-то в глуши, во тьме, вдали от городских огней. И там я долгое время позировал для портрета, будущего шедевра, который во всей полноте явил бы ничего не подозревающему и по большей части не заслуживающему этого миру страсть и мрачную мудрость Реджи.

Глаза мои приспособились к освещению. Я различал повидавшие виды деревянные стены, высокие балки, хлипкий пол с темными щелями. Реджи сидел на высоком табурете, а мольберт с холстом был повернут от меня в сторону, чтобы художнику хватало света. Он рисовал и рассказывал, будто продолжая долгий разговор, помнившийся по какому-то сну, от которого я очнулся лишь наполовину. Реджи рассказывал, что в Королевстве Черного Стекла грядет катастрофа. В Чаще Лезвий собралась вражеская рать, затаился страшный недруг повелителей, которым он, Реджи Грэм, преданно служит, — Часового Короля и его супруги, Стеклянной Королевы. И уже совсем скоро этот недруг, Человек с Сотней Ножей, поведет свою армию в атаку, захватит Черный Стеклянный Дворец, разобьет все в дребезги, и страшные смертоносные осколки разлетятся в разные стороны и пронзят бесчисленное количество миров, существующих повсюду во тьме.

Подразумевалось, что именно миры света, миры, в которых встречались колледжи, частные средние школы, бары, Кей-Марты и прочее, — именно они не имели значения, были иллюзиями, просто снами, от которых я, позируя Реджи для портрета, лишь отчасти пробудился.

Пока он говорил, я встал и подошел взглянуть на портрет. Вот он я — в правом нижнем углу, примостился в маленьком круге света возле дровяной печурки. Реджи нарисовал и себя — сидящего за мольбертом и пишущего картину. Переводя взгляд с холста на его лицо и обратно, я не мог не заметить, что он действительно казался ужасно старым, но не иссохшим и слабым, нет, больше похожим на какого-нибудь бессмертного героя из популярного фэнтези, который веками сражается с магами и демонами, закаляясь, становясь все более заскорузлым и невероятно могущественным, эдакий гибрид Гэндальфа и Арагорна с маленькой примесью геймановского Песочного человека. Я рядом с ним на картине выглядел моложе и худее, чем был, казался очень слабым и уязвимым — бросались в глаза копна непослушных каштановых волос, нарочито выделенные круглые очки, тонкий острый подбородок, бледный лоб, широко раскрытые глаза. Теперь-то я понимаю, что не мог спросить его: «Это я или Гарри Поттер?» — потому что тогда книги о Гарри Поттере еще не были изданы.

Я ни о чем не спросил Реджи, просто стоял там и наблюдал, как он выписывает детали в верхнем левом углу — один темный мазок поверх другого, образы, которые я едва мог различить: Король с чуть светящимся циферблатом вместо лица (стрелки на нем показывали без минуты полночь), подле него Стеклянная Королева, черная и блестящая, а на зубцах ее короны, словно звезды, мерцают искорки света; позади них и чуть ниже, в середине картины зловещий Человек с Сотней Ножей (они крепились к двум поясам, напоминавшим патронташ) собирает свои войска в Чаще Лезвий.

На этой картине было много чего еще, но я не могу ни объяснить это, ни описать. Там изображался целый мир, гораздо более реальный для меня тогда, чем полузабытый сон об улицах, школах, барах, универмагах и прочем.

Я понял окончательно и бесповоротно, осознал всем своим существом, что Реджи Грэм всегда был гением из числа тех, кто призван пробуждать нас для настоящего мира, истинного царства, и, поскольку ему это удалось, больше ничто не имеет значения и никогда не будет иметь значения.


Так мне хотелось бы верить. Но помните: это все домыслы и ложь.

Какой я после этого сумасшедший? Может, и сумасшедший, ведь я не сказал: «Эй, Реджи, погоди-ка, это ж ты сам уже совсем слетел с катушек. Втащил меня в это… или врисовал? Врисовал в рисунок (уловили шутку?) — в свой личный психопатический вымышленный мир». Возможно, иные измерения и миры и существуют, но он же не рассчитывал, что я поверю, будто там живут стеклянные люди, встречаются волшебные королевства, чащи с листьями-лезвиями и создания, напоминающие шахматные фигуры, эдакая помесь «Алисы в Стране чудес» и «Властелина Колец» под кислотой и с (как мне скоро предстояло выяснить) существенным садомазохистским подтекстом?

Нет, я просто стоял там, а Реджи все объяснял и объяснял, с такой страстью, так убедительно, что я чувствовал, будто сам тысячу лет прожил в мире Черного Стекла и лишь иногда в неприметном обличье выбирался в мир света, чтобы завербовать нового, не обязательно горбатого помощника (элементы питания не прилагаются).


Но кто знает, разве не может абсолютный гений быть абсолютно сумасшедшим?

В это я не верю. Ни во что это не верю.


Так что это всего лишь предположение: Реджи рассказывал мне все это, а потом оторвался на минуту от портрета, чтобы показать черный стеклянный кинжал (похожий на те обсидиановые ножи, которыми ацтекские священники вырезали сердца жертв) и объяснить, что Человек с Сотней Ножей не всемогущ и не совершенен, пока у него всего девяносто девять ножей и недостает вот этого самого; и вдруг я услышал громкий шум, позади в темном углу амбара что-то громыхнуло, меня схватили со спины, развернули, и я оказался лицом к лицу с помесью гигантского насекомого и голого красного мужчины с поблескивающей кирпично-красной кожей. Многочисленные конечности этого существа хлыстами мелькали в воздухе, так что невооруженным глазом и не уследишь. Мне было больно, я падал, меня резали на куски, а Реджи Грэм вопил:

— Эта тварь явилась за кольцом! Не отдавай кольцо!

Но у меня не было времени думать ни о каких кольцах, я успел лишь сжаться в клубок и повернуться к созданию спиной, чтобы оно не сразу добралось до жизненно важных органов, и существо кромсало мою одежду, плоть и кости.

Снова раздался грохот. Боль не пропала, но теперь я сидел, прислонившись спиной к балке, в луже собственной крови, которая растекалась все шире, а вокруг валялись обломки красного стекла или глины. Передо мной возвышался Реджи, покачивая в руке кувалду. Выглядел он при этом весьма довольным.

— Так и знал, что однажды эта штука пригодится, — сказал он.

— Что это за хренъ такая была? — выговорил я, захлебываясь кровью.

— Человек-скорпион. Вражеский прислужник. Боюсь, там, откуда он явился, в Чаще Лезвий, таких тварей гораздо больше.

— Кажется, сейчас я умру от потери крови.

— Вполне вероятно. Генри, я не хотел, чтобы так получилось. Боюсь, все вышло из-под контроля. Времена действительно отчаянные. Я должен вернуться в родные края, выполнить свой долг перед повелителем и его королевой и, если придется, умереть за них. Прости.

Тут как раз настал подходящий момент закричать: «Реджи Грэм, да ты, на хрен, спятил!» — но я не смог, не смог ему возразить, лишь жалким голосом спросил:

— Так ты просто бросишь меня?

— Нет, конечно нет, — ответил он ласково, на скорую руку перевязал мои раны обрывками моей же одежды и помог подняться.

Своим черным ножом Реджи проделал в воздухе дыру, разрезал тьму — будто бы проделал длинную вертикальную прореху в стенке палатки — и вытолкнул меня туда.

Вот так я очутился посреди поля где-то в округе Ланкастер. Валялся там, раскинув в стороны руки и ноги, уткнувшись лицом в грязный снег. Потом перекатился на спину. Посмотрел вверх на знакомые звезды, немного полежал, уверяясь, что я снова дома, в своем мире, а не в фантазии Реджи Грэма. Рассудок еще не совсем меня покинул, и я понимал, что, скорее всего, тут и погибну: либо истеку кровью, либо замерзну до смерти, а утром, когда тьма уступит место привычному и обыденному, мое тело найдут стервятники или какая-нибудь собака. Если я не хотел этого допустить, нужно было позвать на помощь. Да, там, посреди поля, в кромешной тьме, в невообразимой дали от ближайшего фермерского дома или шоссе, я словно очутился на другой планете или на дне океана. Все мои силы (а я и не знал, что они у меня есть), немыслимые силы — вероятно, от стеклянного кольца, до сих пор лежавшего в кармане, исходила магия, — все они ушли на то, чтобы доползти до невообразимо далекого света и слабеющей рукой стучать в дверь, пока мне не открыли весьма удивленный фермер и его жена.


Какой я после этого сумасшедший? Давайте посмотрим какой.

Следовало многое объяснить. Я же старался избежать объяснений. Разумеется, в больницу, куда меня доставили, приехала полиция. И разумеется, история моя показалась им абсурдной. Оно и понятно. Но я снова и снова отказывался говорить то, что все хотели услышать, и потому сначала следователи, а за ними и психиатры начали терять терпение. Когда зажили раны (более или менее, хотя я больше не мог ходить без трости, у меня было повреждено сухожилие на правой ноге и навсегда остались ужасные шрамы), встал вопрос о том, нужно ли меня удерживать, и если нужно, то где. Я не стал ни на кого заявлять. Никаких суицидальных наклонностей у меня не обнаружили, да и такие ранения нанести самому себе попросту невозможно. Вероятно, главный следователь думал, что я извращенец, угодивший на чересчур отвязную садомазо-вечеринку. Доктора же не знали, что думать. Кто-то проболтался, и мною заинтересовались журналисты из желтой прессы. Я стал последним событием в области похищения инопланетянами. По сравнению с моим случаем пришельцы, устраивающие анальное зондирование, представлялись невинными ягнятами.

В конце концов ничего другого не оставалось, кроме как отправить меня домой. Хотя дома уже не было. Квартиру опечатали за неуплату. Все вещи пропали, кроме тех, которые удалось спасти моей сестре Морин, да еще кое-каких книг, документов и прочих мелочей, не приглянувшихся арендодателю.

Выписываясь из больницы, я потребовал вернуть все, что было у меня в карманах. Каким-то чудом карманы уцелели, хотя вся одежда была искромсана, как и мое тело. Мне выдали бумажник, ключи и прозрачный пакет с застежкой, в котором лежало чудом уцелевшее кольцо Стеклянной Королевы.

Овдовевшая старшая сестра взяла меня к себе, и больше десяти лет я прожил с ней в сельской местности на севере штата Нью-Йорк. Тьма и открытые пространства наводили на меня ужас. Я предпочел бы город с его яркими огнями, но выбора у меня не было. Так я и жил с сестрой, тихо-мирно, наполовину инвалидом, оставался второстепенным поэтом без дотаций, и после еще нескольких (все более странных) сборников общее число проданных экземпляров перевалило-таки далеко за трехзначное число. Меня даже дважды номинировали на Совершенно Никому Не Известную Премию.

Потом Морин заболела и умерла, и я, шестидесятитрехлетний мужчина, остался один в ее доме, окруженный со всех сторон тьмой, голыми полями и безлюдными просторами.

В зеркале я видел обрюзгшее сереющее лицо, действительно напоминавшее лицо Гарри Поттера, который проворонил свое предназначение и почти уже одряхлел. Мне подумалось: вот он человек, жизнь которого прошла мимо, который так и не сумел ничего толком добиться в этом мире, потому что мир этот казался ему сном, наполовину забытым сном в те редкие моменты, когда он по-настоящему пробуждался в более темном истинном мире, где безмерно храбрый, безмерно великолепный Реджи Грэм сражался с чудовищными прихвостнями Человека с Сотней Ножей (вернее, с девяносто девятью ножами, ведь один был у Реджи) и защищал своего повелителя Часового Короля и его Стеклянную Королеву.

Я как раз стоял в ванной перед зеркалом, когда мои размышления вдруг прервали: воздух позади меня затрещал, будто кто-то проделал длинную вертикальную прореху в стенке палатки, а потом через прореху что-то протолкнули.

Раздался грохот, и что-то тяжелое упало в ванну. С изумлением, грустью и смирением я узнал в предмете ту самую кувалду, с помощью которой Реджи Грэм убил человека-скорпиона и спас мне жизнь.


А сейчас я буду рассказывать вам неправду.

Прореха в «реальности» никуда не делась, ее края хлопали на холодном ветру. Ванная, а следом за нею и весь дом наполнились сырым воздухом, запахом льда и замерзшей грязи с окрестных зимних полей. Я знал, что нужно делать, и понимал то, что однажды растолковал мне Реджи: время в темном мире и в мире света движется с разной скоростью. Для меня минуло больше двадцати лет, а для него, быть может, всего несколько часов.

Я медленно и тихо старился, а он по-прежнему сражался в самой гуще боя.

Мне хотелось бы верить, что я выполнял свой долг, когда надел тяжелые сапоги и самые толстые джинсы из всех, что у меня были (доспехов-то у меня не водилось, так что пришлось довольствоваться этим), а еще пальто и перчатки, а потом ступил через прореху в другой мир и сражался там бок о бок с Реджи Грэмом, долго и упорно, продемонстрировав выносливость гораздо большую, чем сам в себе полагал. Там Реджи называли другим именем, он был знаменитым мастером темных искусств, отчужденным и внушающим страх, но вместе с тем героическим, рискнувшим собственной душой ради высших целей, Зигфрид и Фауст в одном лице. А подле ковылял я, его верный спутник, охромевший из-за старой раны.

Я, словно Тор, орудовал той кувалдой, но этого оказалось мало, и в конце концов замок наводнили люди-скорпионы, Стеклянную Королеву разбили вдребезги, а Часовой Король разлетелся на крошечные механические детали. Последний раз я видел Реджи Грэма, когда он сошелся в смертельной схватке с врагом на узеньком мосту над пропастью — один нож против девяноста девяти.

Мне пришлось бежать. Я оставил его там. Он сам так хотел. Мы оба знали, что единственная надежда — кольцо, которое нельзя разбить, нельзя отдать в руки врагу, ведь в один прекрасный день его должен надеть на палец наследный принц.

И я бежал обратно через ту прореху в реальности, сражаясь по пути с людьми-скорпионами, а потом упал, ужасно израненный, в ванной комнате на втором этаже. Там меня спустя несколько дней и нашла полиция: почтальон и соседи встревожились, когда увидели, что я не достаю письма из ящика, а газеты валяются на подъездной дорожке.

И снова следовало многое объяснить.

Это лучший вариант концовки, самая приятная неправда.


И какой я после этого?

Другая версия такая: я оказался трусом. С кувалдой в руке пробрался сквозь прореху в осажденную цитадель, чтобы наконец крикнуть Реджи Грэму:

— Да ты, на хрен, спятил! Все это не по-настоящему! Ты сам не настоящий! Это наверняка сон, который снится одному из нас, пока он валяется в смирительной рубашке в сумасшедшем доме!

А потом все с той же кувалдой в руках сбежал обратно в настоящий мир, бросив Реджи на произвол судьбы. Вот только люди-скорпионы пытались не дать мне уйти, и именно поэтому я вновь оказался ужасно изранен.

Но главная проблема с этой версией (полиция ловко обошла это в своем отчете) заключается в том, что в ткани между мирами осталась прореха, будто порванный занавес, края которого хлопали на холодном ветру. Я сумел выбраться обратно, но люди-скорпионы вбежали следом, и я сражался с ними прямо там, в тесной ванной.

Затрудняюсь объяснить, что сталось с кувалдой. В ванной ее не нашли.

Не могу объяснить. Но в итоге получилось, как в той шутке про лампочку и сюрреалиста. Вы ее знаете: сколько сюрреалистов нужно, чтобы закрутить лампочку? Два — один держит жирафа, а второй сыплет в ванну сияющие механические детали. Разве что в моем случае не было жирафа, а в ванне лежали красные обломки людей-скорпионов (некоторые все еще дергались). Этого полиция в отчете тоже не указала.


Реджи предупредил, что враг пойдет на всевозможные уловки, чтобы выманить у меня кольцо.

Поэтому я был настроен категорически отрицать любой вариант, помимо вышеописанных, но вдруг посреди ночи в мою дверь забарабанил Реджи. Он вопил, что все понял неверно, нет никакой героической борьбы в темном мире, есть лишь безумие и нескончаемый ужас; и я, боясь этой окончательной правды, не открыл дверь, оставил его умирать на пороге после того, как он, мучаясь от боли, приполз из тьмы, из невероятного далека. Последний его вопль был самым пронзительным, что-то сильно ударило в дверь, потом торопливо завозилось, заскреблось, и в щель над порогом затекла не кровь, но чернота, живая, почти осязаемая чернота. Я отступил вверх по лестнице и наблюдал, охваченный ужасом вперемежку с восторгом, как чернота ткнулась туда-сюда, ощупью, словно огромный язык, а потом убралась восвояси.

Открыл я, только дождавшись утра. Ничего. Ни тела. Ни крови. Даже царапин на двери.

Понятия не имею, что сталось с Реджи Грэмом, где он, жив или мертв. Негодяи! Притворщики! Давайте оторвите половицы{70}, если хотите. Ничего вы там не найдете.

Но попрошу вас объяснить, почему с пола между входной дверью и лестницей полностью исчез лак, будто бы его слизали дочиста.


Итак, что вы думаете? Я знаю, что думаю я. А думаю я, что наконец-то распутал этот клубок и нашел разгадку. Да, все это неправда, хитросплетение иллюзий и лжи. А правда в том, что я не Вагнер, слабовольный, но преданный и немного жалкий оруженосец. Думаю, я Фауст, а Реджи Грэм (или то, что казалось Реджи Грэмом) был Мефистофелем, посланным хитростью выманить у меня мою душу — кольцо.

Оно все еще у меня. В этом я признаюсь. Надежно спрятано. Вы его не получите. Я не выдам его ни под какой пыткой. Буду хранить, пока не явится законный принц и ваш мир зла и иллюзий не разлетится навеки, словно стекло под ударом кувалды.

Какой я после этого сумасшедший?

Другой Николас Ройл Перевод Д. Кальницкой

Николас Ройл — автор шести романов, двух повестей и одного сборника рассказов «Бренность» (Mortality, 2006). Еще один его сборник — «Лондонский лабиринт» (London Labyrinth) — скоро должен выйти в издательстве No Exit Press. Ройл выпустил пятнадцать антологий, включая «Темные земли» (Darklands, 1991), «Лучшие британские рассказы 2011» (The Best British Short Stories 2011) и «Стаи: сборник таинственных историй о птицах» (Murmurations: An Anthology of Uncanny Stories about Birds, 2011). Он преподает писательское мастерство в университете Манчестер Метрополитен и управляет издательством Nightjar Press, публикующим малотиражные издания.

Каждое утро начиналось одинаково: жена Грэма принималась ворочаться, потом выбиралась из кровати, и в это время просыпался он сам. Сара шла в ванную. Пока она занималась там водными процедурами, Грэм принимал сидячее положение, разворачивал корпус и спускал ноги с кровати — прямиком в китайские домашние туфли. Затем вставал, медленно и с усилием (от недели к неделе усилие требовалось все большее), подходил к двери, снимал с крючка халат, надевал. Взбирался по лестнице на третий этаж (легко или с трудом — это все больше зависело от того, во сколько он лег накануне), чистил зубы, справлял нужду и спускался обратно. Под дверью в ванную обычно виднелась полоска света — значит жена еще не вышла. Грэм отправлялся на первый этаж, выключал сигнализацию, шел в кухню, заваривал две чашки чая и относил их наверх. К тому моменту жена уже выбиралась из ванной, и он вручал ей одну чашку. Сара брала ее со словами благодарности и принималась за свой туалет.

И вот одним прекрасным утром, пока жена еще была в ванной, Грэм сложил на своей половине кровати две подушки — свою и Сарину, — прибавил еще пару диванных, закрыл все это одеялом и на цыпочках прокрался на третий этаж. Время он рассчитал неправильно — вернулся вниз как раз тогда, когда Сара выходила из ванной, — и потому незаметно проскользнул в спальню и убрал подушки.

На следующее утро снова сложил их, накрыл одеялом и отправился на третий этаж, ступая осторожно, чтобы не скрипели ступеньки. Когда Грэм спустился, Сара как раз закончила мыться. Он слышал, как она разговаривает в спальне. Грэм заглянул в щелочку. Жена сидела на краю кровати и вытирала волосы полотенцем. На мгновение она смолкла, будто бы ожидая ответа от укрытых одеялом подушек.

Грэм тихонько отошел от двери и спустился на первый этаж. Быстро отключил сигнализацию и плотно закрыл дверь кухни, чтобы жена не слышала чайник. Он стоял, глядя в окно, и ждал, когда вода закипит. За окном была мокрая лужайка, голые деревья, серое небо — те же самые, что и вчера, и позавчера. Чайник выключился со щелчком.

Грэм на цыпочках взобрался по лестнице и остановился перед дверью спальни, прислушиваясь к доносившимся оттуда голосам. Казалось, что разговаривает не только Сара.

На лестничной площадке стоял книжный шкаф, и Грэм поставил на него чашки с чаем и приник к щелке. Сары не было видно: наверное, отошла вправо, стоит сейчас, опершись на комод, где лежат ее украшения и косметика, и смотрит на себя в зеркало. На той стороне кровати, где обычно спал Грэм, одеяло было откинуто, и там белело нечто, напоминающее поставленную ребром подушку. Нечто чуть подалось вперед, а потом начало разворачиваться, и горло у Грэма перехватило.

Он отступил от двери. В мозг от глаз поступила информация о том, чего никак не могло быть: сверху на подушке была прицеплена маска — черно-белый набросок лица.

Грэм снова приник к щели. Из спальни доносился голос Сары:

— Ну, кое-кому из нас нужно ехать на работу.

Он слышал, как по-деловому позвякивают подвески на ее браслете.

Нечто, сидевшее на его стороне кровати, поднялось и, оборотившись лицом к двери, потянулось своими недоруками. Ростом и формой это нечто более-менее напоминало человека. Оно развернулось, и Грэм услышал голос — не Сарин голос:

— Хорошего тебе дня, дорогая.

Именно так обычно говорил сам Грэм, но ему показалось, что слова прозвучали фальшиво. В маске чернела щель наподобие рта, и эта маска менялась прямо на глазах, все больше и больше напоминая человеческое лицо. Но неужели Сара не видит, что перед ней не он, не Грэм, и даже вообще не человек? Двигалось нечто очень неестественно, и пропорции тела были слегка нарушены. Но только слегка. И с каждой секундой неправильностей становилось все меньше, движения делались все натуральнее. Глаза уже не так походили на пуговицы. Нечто обошло кровать, и Грэм с неохотой вынужден был признать, что оно похоже на него, как отражение в зеркале. Нечто скрылось из вида, звякнул Сарин браслет. Грэм представил себе, как они обнимаются, услышал звук поцелуя. Потом зашуршало платье — это Сара направилась к двери. Грэм на цыпочках, стараясь не шуметь, взбежал по лестнице на третий этаж.

В просвет между балясинами он видел, как жена и тот, другой мужчина вместе вышли из спальни. На мужчине была одежда Грэма.

— Пока! — прокричала Сара уже с первого этажа.

— Пока, — тихо пробормотал Грэм, и в то же самое время Другой тоже сказал: «Пока», только громче — так, чтобы услышала Сара, которая как раз открыла входную дверь.

Грэм так и остался сидеть на корточках возле перил на третьем этаже.

Не происходило ничего особенного. Другой мужчина спустился на первый этаж, и Грэму уже не было его слышно. Тогда он прокрался на второй этаж и проскользнул в спальню. Быстро оделся, двигаясь уже гораздо увереннее; спустился — не крадучись, но и не обычным шагом. Остановился на нижней ступеньке, прислушался. Другой возился на кухне. Грэм слышал, как сыплются в миску кукурузные хлопья, как Другой ставит коробку обратно в буфет, достает молоко из холодильника и ложку из ящика. Со скрипом царапнули по деревянному полу ножки стула — Другой отодвинул его и уселся за стол. Грэм прислушался: как он будет жевать? Вспомнил, как однажды сестра пожаловалась, что он слишком громко хрустит хлопьями за завтраком. Грэм тогда обиделся, но с тех пор приучил себя следить за манерами. Насколько он слышал, Другой жевал аккуратно, не размыкая губ. Время от времени звякала о край миски ложка. Наконец раздался последний «дзиньк» и еле слышный прихлебывающий звук. Снова скрипнули ножки стула. Когда Другой поставил миску в посудомойку и направился к двери, Грэм метнулся через коридор в гостиную. Затаил дыхание, но ничего не случилось. Заскрипели ступеньки. Когда Грэм убедился, что Другой, судя по звукам, дошел до третьего этажа или хотя бы миновал второй, он вернулся в коридор и зашел в кухню. Открыл посудомойку. На верхнем уровне лежала грязная миска Другого, на нижнем — ложка. Грэм всегда так их и клал. Он закрыл машину, взял коробку с хлопьями, но, стоя посреди кухни с коробкой в руках, вдруг понял, что есть не хочет. Всем нужно есть, но у него пропал аппетит, так что Грэм поставил хлопья на место.

Стоя на первой ступеньке лестницы, он глянул наверх. Потолок в коридоре скрипел — было слышно, как Другой идет наверху в ванную. Вдруг послышались шаги снаружи — на улице. Звякнула крышка на щели для писем, и на пол в коридоре опустился конверт. Тремя быстрыми широкими шагами Грэм пересек коридор, подобрал письмо (на нем значилось его имя) и засунул его в задний карман, а потом вернулся к лестнице. Тихо и торопливо взбираясь наверх, он по звукам из ванной комнаты догадался, что Другой справляет нужду. Грэм добрался до второго этажа, ступил на площадку и заглянул в ванную. Другой оставил дверь приоткрытой. Грэм тоже так делал, но только если был дома один. Мужчина стоял перед унитазом и мочился, глядя в окно, выходящее на задний садик и фасады за ним. Струя уменьшилась, моча закапала, ненадолго иссякла, потекла снова, закончилась совсем. На мгновение ноги Другого слегка согнулись в коленях. Грэм отступил на лестницу, ведущую вверх. Ему удалось не попасться на глаза Другому, когда тот вымыл руки и повернулся.

Грэм рискнул выглянуть из-за стойки перил. На ковре в центре лестничной площадки что-то белело. Он ощупал свой задний карман — письма там не было. Другой как раз вышел из ванной. На глазах у Грэма он ступил на площадку, остановился, глядя на ковер, потом нагнулся и подобрал письмо. Прочитал адрес на конверте, перевернул его, открыл, достал письмо — лист бумаги, сложенный втрое, — развернул, прочел, снова сложил, убрал в конверт и направился в спальню. Грэм слышал, как он ходит там, открывает и закрывает ящики комода. Через пару минут тот, другой вышел из спальни и спустился на первый этаж. Грэм слышал, как закрылась сначала дверь гостиной, потом кухни, а потом Другой включил сигнализацию и вышел из дома, заперев на два оборота входную дверь.

Выждав минуту, Грэм спустился. Сигнализация начала тихо попискивать, но он ввел код, и она замолкла. В кухне ключей Грэма на обычном месте не оказалось, но он нашел запасные и закрыл за собой дверь кухни. Снял куртку с вешалки, ввел код сигнализации, подошел ко входной двери. Повернул ключ в замке, открыл дверь и шагнул в свежее весеннее утро.

На остановке никого не было. Грэм сидел там и ждал свой автобус. Потом в автобусе смотрел в окно. Сначала мимо медленно проплывал студенческий квартал, потом замелькали многочисленные рестораны азиатской кухни. Когда автобус почти подъехал к центру, Грэм встал и нажал на кнопку остановки. Водитель затормозил, Грэм поблагодарил его и вышел. Чуть-чуть пройдя пешком, вошел в здание, в котором работал. Пересек атриум и взобрался по витой лестнице. На третьем этаже заглянул в комнату с ксероксом, проверил свой ящик для корреспонденции (там ничего не оказалось) и направился по коридору в свой кабинет.

Взявшись за ручку, Грэм посмотрел внутрь через дверное стекло. За его рабочим столом сидел Другой и вскрывал какой-то конверт, сунув палец под клапан. Он повернулся, взглянул на дверь, и Грэм отпрянул. Прижался спиной к стене (колени слегка подгибались) и сполз вниз, но тут услышал, как дверь кабинета открывается, вскочил и зашагал прочь по коридору. Грэм не оглянулся, чтобы узнать, открыл ли дверь Другой или кто-нибудь из его коллег, сидевших в том же кабинете. Толчком распахнув двустворчатые двери в конце коридора и оказавшись на лестнице, он бегом припустил вниз.

Добравшись до первого этажа, Грэм пересек атриум и вышел через вращающуюся дверь. На улице он остановился, чтобы отдышаться, но вокруг толпились курильщики, и он двинулся дальше.

Путь домой пролегал мимо Сариной работы. Грэм подошел ко входу, и двери перед ним автоматически открылись, но он отпрянул и пару минут расхаживал взад-вперед по мостовой. Достал из кармана мобильник, посмотрел на экран, нашел в адресной книге номер Сары. Палец завис над кнопкой вызова, но Грэм сбросил номер и убрал телефон в карман.

Он дошел до дома, остановился, посмотрел наверх. Сверился с часами, выждал мгновение и пошел дальше — мимо магазинов, через жилой микрорайон, мимо регби-клуба, мимо садиков, — пока наконец не добрался до реки. Дождя не было уже несколько дней, и вода опустилась низко. Грэм шел по дорожке, извивающейся вдоль русла. Судя по часам, пора было обедать, но он не хотел есть, хотя утром не завтракал.

Ближе к вечеру Грэм вернулся домой. Зашел, отключил сигнализацию, поднялся наверх и уселся ждать в гостевой спальне, откуда хорошо просматривалась улица. Из дома поблизости вышла соседка и положила мусорный мешок в зеленый контейнер для пищевых отходов. Потом подобрала валявшийся на дорожке фантик, бросила его в обычный мусорный бак, вернулась в дом и закрыла дверь.

На дороге показался Другой. Приблизился. Грэм медленно отступил от окна в центр комнаты. Внизу открылась входная дверь. Грэм замер, звук собственного дыхания внезапно показался ему чересчур громким. Он забыл включить сигнализацию перед тем, как подняться по лестнице. Грэм стоял неподвижно и прислушивался. Другой зашел в кухню, а потом прошелся по комнатам на первом этаже.

Грэм сел, опираясь спиной о стену. Снова открылась входная дверь, и он встал.

— При-и-ивет, — пропела Сара, и ее каблуки застучали по деревянному полу в коридоре.

Грэм услышал, как тот мужчина ответил. Видимо, сейчас предложит заварить ей чашку чая. Стараясь двигаться бесшумно, Грэм спустился на площадку второго этажа и уселся на верхней ступеньке. Лестница заворачивала под углом в сто восемьдесят градусов, поэтому снизу его не было видно. Он слышал: они рассказывают друг другу, как прошел день. Как-то механически, безучастно, монотонно. Потом слышал, как готовят еду, разливают вино, пересказывают новости.

Когда Сара начала подниматься наверх, Грэм сбежал на третий этаж. Наблюдал из-за стойки, как жена зашла в ванную. Слушал, как она справляет нужду. Сара вышла и на мгновение замерла на площадке. Выглядела она усталой. Может, пыталась вспомнить, зачем пошла наверх — только в туалет или еще за чем-то. Лицо у нее было напряженное, но потом черты разгладились, и жена направилась к лестнице. Грэм выждал несколько секунд, встал и шагнул было следом, но затем остановился, глядя на то место, где только что стояла Сара. Поднял руки, провел ладонями по выбритой голове. А потом развернулся и взобрался по лестнице на третий этаж. Там зашел в гостевую спальню и калачиком свернулся на кровати.


Грэм проснулся и оглядел непривычную обстановку. Ночью он забрался под одеяло, но раздеваться не стал. Одежда чуть помялась, но не пропиталась потом. Снизу доносился шум: кто-то мылся в ванной, кто-то ходил по первому этажу. Грэм лежал на спине и слушал.

Вот кто-то вышел из спальни, прошел на площадку, начал взбираться по лестнице. Быстро, стараясь не шуметь, Грэм вылез из кровати и встал перед дверью. Глаза его были широко распахнуты, он весь подобрался. Шаги приближались. Легкие — судя по звуку, Сара, но он не был до конца уверен. Оглядел комнату: в спальне нигде не спрячешься. Шаги стихли, кто-то остановился прямо за дверью. Грэм затаил дыхание.

Дверь медленно открылась.

На пороге стояла Сара.

С первого этажа донесся голос того, другого мужчины:

— Хорошего тебе дня, дорогая.

Грэм посмотрел на Сару.

Послышались шаги — кто-то спустился на первый этаж, звякнул браслет, снизу раздался голос — точь-в-точь Сарин:

— Пока.

— Пока, — прокричал в ответ Другой.

Грэм шагнул навстречу Саре и заглянул ей в глаза. Увидел там свое отражение. Но в остальном эти глаза были пусты.

Ожидание в мотеле «Перекресток» Стив Резник Тем Перевод Т. Матюхина

Последний на данный момент роман Стива Резника Тема, «Отель „Западня“» (Deadfall Hotel), был опубликован в 2012 году издательством «Solaris». Также в августе 2012 года издательство «New Pulp Press» выпустило сборник его рассказов в жанре нуар под названием «Дурной поступок» (Ugly Behavior).

Уокер никогда не считал себя выдающимся человеком, но он знал, что, по крайней мере, тело ему досталось что надо. Если тело говорило ему не есть что-то, он так и поступал. Если говорило: «Не иди туда-то и туда-то», Уокера туда никакими коврижками было не заманить. Когда же оно, напротив, хотело оказаться в определенном месте, он позволял ему отвести себя туда. Уокер полагал, что подобным телом обязан отцу, которого он, впрочем, никогда не видел, но твердо знал, что тот был фигурой незаурядной, поскольку тело Уокера проявляло удивительные способности.

«Это в тебе говорит голос крови», — говаривала его мать практически в любой ситуации, когда требовалось принять важное решение. Постепенно Уокер понял, что это высказывание относится к тому знанию, которое он унаследовал от отца, которое несла в себе его кровь и которое подсказывало телу, как поступать. Его удивительному телу. Кровь Уокера никогда не подавала громкий голос — она нашептывала свои секреты так тихо, что он едва мог их услышать. Однако он чувствовал, как кровь толкает его в том или ином направлении. Именно следуя этому внутреннему компасу, они и оказались здесь.

Мотель был маленьким — всего один этаж, представляющий собой ряд одинаковых дверей и квадратных окошек вдоль внутренней стены здания в форме буквы «Г». Перед зданием располагалась пыльная парковка. Бассейна не было. Уокер слышал, что прежде здесь имелся бассейн, но из-за проблем с поддержанием должной чистоты воды владелец предпочел засыпать его песком. Теперь на этом запущенном прямоугольнике росло несколько кактусов и колючих кустарников, — впрочем, они явно чувствовали себя здесь неуютно.

Горничная, сморщенная старушка лет семидесяти пяти, не меньше, с первого же дня приезда Уокера прониклась к нему доверием и без устали повторяла: «Здесь с землей что-то не то, и вода тоже никогда не была хороша. Покудова вы здесь, покупайте воду в бутылках для вашей семьи, особливо для детишек». Но Уокер заставлял всех своих пить прямо из ржавых кранов, потому что именно этой воды требовало его тело. Его кровь.

Пожалуй, нигде за последние годы Уокер не чувствовал себя так комфортно, как в «Перекрестке». Он с удовольствием пил воду и вдыхал сухой воздух пустыни, позволяя ему наполнить легкие до отказа, пока не ощущал едва уловимый, но безошибочно узнаваемый запах упадка, который — он всегда это знал — витает в этой местности. По ночам он бродил босиком вокруг мотеля и наслаждался тем, как идущий от земли холод проникает глубоко-глубоко под кожу. Он бродил босиком вокруг мотеля и в самые жаркие дневные часы, хотя раскаленный песок так больно жалил подошвы, что из глаз в конце концов начинали течь слезы.

У Энджи вошло в привычку каждый день донимать его вопросами, сколько им еще придется торчать в «Перекрестке». Уокеру это надоело, и как-то он дал ей легкую пощечину. Ему на самом деле не хотелось этого делать (впрочем, нельзя сказать, чтобы ему не хотелось этого не делать), но такой поступок казался необходимым, а Уокер всегда делал то, что считало необходимым его тело.

В этом был весь Уокер — он мог принимать людей, а мог их отталкивать от себя. Энджи не являлась исключением. Тело подсказывало, когда наступало время заняться с ней сексом, и оно же говорило ему спрятать ее таблетки, чтобы можно было зачать ребенка. Самому Уокеру все, что касалось супружеских отношений и отцовства, было безразлично.

— Мы четверо останемся здесь, в «Перекрестке», до тех пор, пока мне не сообщат о новой работе. Я разослал резюме и теперь получаю хорошие отзывы.

Она ни разу даже не поинтересовалась, каким образом он мог «получать хорошие отзывы», торча в этой богом забытой дыре. Он никогда никому не звонил. Но Энджи и не думала расспросить его подробнее. Она была тупая как корова.

Каким-то образом Уокеру удалось убедить ее, что мотель «Перекресток» является для них сейчас самым подходящим местом обитания. Отсюда они могли направиться в Нью-Мексико, Аризону или Юту, а могли развернуться и двинуть назад в Денвер. Можно было бы даже вернуться домой, в Вайоминг, если бы вдруг возникла острая необходимость снова оказаться в этом штате. Правда, для того чтобы поехать хоть куда-нибудь, пришлось бы приобрести новую машину — их старая еле-еле доползла до «Перекрестка», после чего буквально развалилась на части. «Но у нас есть масса вариантов» — так он говорил Энджи. Лгал, конечно. Она была глупой коровой и самую глупую вещь в своей жизни совершила, когда влюбилась в Уокера.

На четвертый день их пребывания в «Перекрестке» Уокер сделал интересное открытие. Он постоянно что-то вырезал ножом из дерева. Не потому что питал к этому занятию любовь — просто всегда так делал. В этот раз он отыскал подходящую деревяшку и отправился на тот прямоугольный участок, где росли кактусы и где прежде находился плавательный бассейн. Уокер называл его «невидимый плавательный бассейн», а иногда — просто «бассейн». Там он уселся на песок, скрестил ноги и принялся обрабатывать деревяшку, не обращая внимания на палящее солнце, лучи которого нещадно жгли ему голову, точно к ней поднесли раскаленный утюг. Он уже наполовину вырезал фигурку — голова в форме банана с неглубокими впадинами глаз и рваной раной рта, — когда рука его вдруг дрогнула, нож соскользнул с дерева и распорол ладонь. Движение это было неторопливым, явно преднамеренным и безразличным к последствиям.

Некоторое время Уокер просто смотрел, как кровь сначала медленно капает с руки, а потом уже льется струей на песок, и только тогда остановил кровотечение, оторвав кусок ткани от подола рубашки. Кровь тем временем сгустилась, почернела и разделилась на четыре рукава, текущих в разных направлениях. Затем каждый из этих потоков затвердел, сократился в размерах, они одновременно оторвались от земли и превратились в карикатурные четыре ноги, пытающиеся нести округлое, образованное из крови тело. Вот оно попыталось вырастить себе голову со сверкающими глазами, но внезапно вся эта масса рухнула и расплылась на песке в бесформенное пятно.

«Пока недостаточно сильное, — подумал он, — но все еще переменится».

Большую часть последующих нескольких дней Уокер провел, сидя в старом шезлонге, который он поставил позади здания мотеля. Обшивка шезлонга выгорела со временем и во множестве мест зияла прорехами — через них наружу вылезала потерявшая первоначальный цвет набивка, напоминая внутренние органы раздувшегося трупа утопленника. Пахла эта штуковина гниющими морскими водорослями — что удивительно, ведь здесь было так сухо, а самыми большими «водоемами» были лужи, остающиеся после мытья автомобиля, — но Уокер всегда находил этот аромат приятным. Ему он казался самым древним запахом на Земле, тем запахом, который, должно быть, учуяли ящерицы, когда впервые выбрались из океана на сушу.

Он установил шезлонг таким образом, чтобы можно было наблюдать пустыню, которая раскинулась позади мотеля, вдаль от шоссе, проходящего через юго-западные районы штата Колорадо и убегающего дальше на запад. Пустыня была такой же ровной и однообразной и такой же безукоризненно светлой или безукоризненно темной, как океан, — зависело это от времени суток и от местоположения солнца и луны. Столь многое зависело от этих факторов, а также от тех тварей, что ждали за пределом, — намного больше, чем подавляющей части человеческих существ суждено когда-либо узнать.

Где-то там, в глубине этой пустыни, на самых дальних ее рубежах, которых только мог достичь самый острый человеческий взор, лежали затененные песчаные дюны и вышедшие на поверхность пласты каменистых пород, древние конусы пепла и меса — высящиеся на фоне неба холмы с плоской вершиной. Уокеру никогда не доводилось бывать в подобном месте, но именно оно преследовало его в снах большую часть жизни.

Каждый день Уокер садился в шезлонг, используя карнизные свесы крыши мотеля в качестве мало-мальского укрытия от палящего солнца, клал на колени блокнот, ставил перед собой переносной синий холодильник, полный пива, и созерцал те далекие, едва различимые ландшафты в ожидании каких-то изменений, или чьего-то явления, или хотя бы просто перемен в своем собственном восприятии. «Я строю планы на будущее, прикидываю наши финансовые возможности» — так он объяснял Энджи, и, разумеется, она верила. Если бы только она бросила взгляд на блокнот Уокера, она бы увидела в нем грубые наброски людей и животных — их пожирали мерзкие твари, чьей единственной целью в жизни было пожирать других, — или длинные письма, обращенные неизвестно кому и написанные языком, который могли бы воспроизвести лишь единицы из ныне живущих. Впрочем, в любом случае она бы, конечно же, ничего не поняла из увиденного. Имей Уокер чувство юмора, он мог бы сказать ей: «Это письмо от моего отца». Но он так не говорил, потому что никогда не видел смысла в шутках.

Энджи ни разу не задала вопрос, зачем им понадобилось уезжать в такую даль, чтобы сидеть здесь и дожидаться ответов на его резюме, — особенно если учесть, что никакой работы ни в «Перекрестке», ни где-либо в радиусе ближайших ста миль не было и в помине. Уокер даже не озаботился тем, чтобы состряпать какую-нибудь убедительную историю, так как был абсолютно уверен: она не спросит. Эта женщина пробуждала в нем лень.

Пару раз он прямо в лицо заявлял Энджи, какая она тупая. Вид у нее при этом был такой, будто она сейчас развалится. Часть его пыталась сожалеть по поводу произнесенных грубых слов. Другая часть жаждала узнать: каково это — ощущать, что твое лицо сейчас распадется. Но у него не было таких способностей. Уокер всегда полагал, что некоторые люди изначально рождаются жертвами. А другие люди рождаются похожими на него. «Хищник» — по его мнению, это было наиболее подходящее определение для таких людей, как он. И на этой планете существовало великое множество хищников.

Двое их детей от скуки лезли на стену. Не в буквальном смысле, разумеется, но так определяла их состояние Энджи. Единственным местом, в котором они должны были играть, являлась парковка перед мотелем. По мнению Уокера, детям следовало предоставить полную свободу — они вполне могли самостоятельно выучить несколько уроков, как позаботиться о себе. Если, например, они видят приближающийся автомобиль, пусть сами узнают, что нужно отойти с дороги. Но Энджи такого не позволит. Конечно, он был их отцом, и в жилах детей текла его мудрая кровь. Он мог бы настоять на своем. Просто иногда стоит оставить последнее слово за матерью, когда дело касается присмотра за детьми.

Самому Уокеру исполнилось шесть лет, когда мать разрешила ему гулять и играть где вздумается. Таковы были ее взгляды на воспитание. Это не означало, что мать совсем не проявляла о нем заботу. По правде сказать, Уокер понятия не имел, что было у нее на уме, чувствовала она что-либо по отношению к нему или нет. Просто она так жила.

Отца своего он никогда не встречал, но у него было такое ощущение, будто он его знает, он определенно мог его чувствовать. Мать переспала с доброй сотней мужчин, так что отцом Уокера мог оказаться кто угодно… или что угодно, так он сам считал. Но Уокер не сомневался: он узнает отца, если вдруг его увидит, в каком бы обличье тот ни проявил себя. Он никогда не заморачивался этим. И если ему все же доведется увидеть это существо, своего отца… он не был даже уверен, что скажет ему: привет! Но у него могут возникнуть вопросы. Он может захотеть взглянуть, какого цвета кровь у его отца. Может захотеть посмотреть, что случится, если он прольет кровь отца на песок рядом с «Перекрестком».

Мальчик — они дали ему имя Джек — швырнул что-то в девочку. Ее звали Джиллиан или Джинджер, в зависимости от дня недели. Уокер так для себя и не определился, какое из имен ему больше нравится; он даже не помнил толком, в какой день как ее следует называть. Он не знал, что именно кинул в нее Джек, — он никогда ничего не видел. Конечно, он не следил, чем сейчас занимались дети. Спрашивать их тоже не имело никакого смысла, поскольку оба росли маленькими лгунишками. Для Уокера это не было проблемой — на собственном опыте он убедился, что большинство человеческих особей в основном не воспринимает правду. Для этих детей, пожалуй, и лучше было лгать.

Но Энджи смотрела на вещи иначе.

«Они вырастут настоящими чудовищами! Оба! Джек поднимает на нее руку, а Джиллиан пинает его ногами! И такая фигня происходит каждый день! Тебе вообще есть дело до того, в кого они могут превратиться?»

На это он спокойно солгал: «Конечно есть».

Для него было бы совсем некстати, если бы Энджи в полной мере осознала его истинное отношение к детям. Он не мог допустить, чтобы Энджи попыталась забрать детей и уехать отсюда прежде, чем здесь будут улажены все дела.

«Хорошо, я поговорю с ними», — ответил Уокер и едва сдержал улыбку, увидев, как она с облегчением вздохнула.

Дети смотрели на него угрюмо и с явным вызовом. Уокеру это понравилось, так как большинство ребятишек его по-настоящему боялись.

— Джек, что ты бросил в нее?

— Это был камень, — ответила Джиллиан. Или Джинджер.

Уокер наотмашь ударил ее по лицу, так что маленькая головка девочки дернулась, точно у тряпичной куклы.

— Я спрашивал Джека, — пояснил он.

Девочка не заплакала, а просто стояла и смотрела на него. Из разбитого носа вытекла капелька крови.

— Это был камень, — тихо произнес Джек.

Уокер внимательно разглядывал лицо сына. Что-то темное и чужеродное, казалось, плескалось в его светло-зеленых глазах. У Энджи глаза были такого же цвета, но Уокер никогда не видел в них проявления жизни.

— Ты бы испытывал жалость, если бы действительно сделал ей больно? — спросил Уокер.

Джек отрешенно глядел на отца. Затем повернулся к сестре, и они посмотрели друг на друга. Потом оба вновь уставились на Уокера.

— Я не знаю, — ответил наконец Джек.

— Если ты будешь и дальше вести себя подобным образом там, где тебя могут увидеть другие люди, рано или поздно дело кончится тем, что тебя арестуют и посадят в тюрьму. Решать, конечно, тебе, но тут есть над чем призадуматься. Конкретно сейчас вы огорчаете свою мать. А вы же не хотите этого делать. Вы огорчаете ее, а она из-за этого становится проблемой для меня. Но вы же этого не хотите, вы меня понимаете? — (Мальчик и девочка кивнули.) — Отлично. А теперь пойдите и поиграйте некоторое время спокойно. И не попадайтесь мне на глаза!

После того как дети ушли, Уокер обнаружил, что из разбитого носа дочери упало несколько капель крови. Вытянув ногу, он присыпал их песком.

Когда они только заселились, мотель был практически пуст — в нем проживала лишь пожилая пара, съехавшая уже на следующий день. Однако за последующие дни «Перекресток» обрел новых постояльцев, которые прибывали как поодиночке, так и целыми семьями. Первое время их почти не было заметно, так как по большей части появлялись они ночью, но в последнюю пару дней в мотель хлынул настоящий поток, и к концу недели в «Перекрестке» яблоку было негде упасть. Впрочем, еще большее число людей останавливалось прямо на парковке или же на свободных участках вокруг здания. Одни приходили пешком с рюкзаками за спиной и ставили палатки — от одноместных до больших армейских, другие приезжали на машинах и в них же ночевали. Новые постояльцы мотеля, невзирая на многочисленность, вели себя достаточно тихо и большую часть времени оставались кто в своих комнатах, кто в палатках. Иногда они как бы невзначай собирались небольшими группками и вели меж собой негромкие беседы. Многие, казалось, не имели какой-то особой цели, однако некоторые из пришельцев часами глядели на раскинувшуюся позади мотеля пустыню, на дрожащие в горячем мареве едва угадываемые очертания далеких дюн и меса.

— Почему они все собрались здесь? — решилась наконец задать вопрос Энджи.

— Они принадлежат к какой-то странствующей религиозной секте. Здесь они недолго передохнут и отправятся дальше. Так мне говорили.

В первый раз на ее лице появилась тень сомнения в правдивости очередной импровизации Уокера, но вслух Энджи ничего не сказала.

По мере того как в «Перекресток» прибывало все больше народу, сын и дочь Уокера становились все более подавленными и в конце концов превратились лишь в жалкие тени прежних самих себя. Медленно бродили они в толпе вновь прибывших и внимательно разглядывали каждого, но ни с кем не заговаривали, даже если кто-нибудь обращался к ним с вопросом.

Так продолжалось день или два, и, хотя Уокер примечал среди пришельцев повышенную нервозность, постоянные беспокойные телодвижения и бессмысленные перешептывания; хотя от ощущения огромной энергии, сконцентрированной, точно в закупоренной бутылке, в «Перекрестке», его собственные нервы неожиданно для него тоже расшатались, взрыва не происходило, так же как не было и заметных проявлений насилия. Некоторые казались буквально парализованными. Один молодой человек с темной бородкой простоял два дня, прислонившись к стене мотеля, и — Уокер готов был в этом поклясться — ни разу за все это время не пошевелился. Щеки его сделались ярко-красного цвета и покрылись волдырями.

Уокер обратил внимание, что чем дольше люди находятся здесь, чем больше общаются между собой и словно бы впитывают в себя частички другого человека, тем больше они кажутся похожими друг на друга, на него и на его детей, будто в «Перекрестке» собралась после длительной разлуки большая семья. Уокер гадал: если он нанесет одному из постояльцев мотеля ранение, будет ли его кровь так же двигаться, как его собственная? И он почти не сомневался, что будет.

Этим утром он совершал свою обычную прогулку босиком возле «невидимого бассейна». Почему, несмотря на палящий зной, на его ступнях не появлялись ожоги, Уокер не представлял — ему это было даже неинтересно. По пути он повстречал пожилую женщину, припавшую к земле, будто большая обезьяна. Сначала ему показалось, что женщина напевает про себя, но, приблизившись, он понял: она что-то говорит низким голосом, быстро и практически нечленораздельно. Похоже было на немецкий, однако Уокер подозревал, что, кроме самой старухи, никто другой этого языка понять не сможет.

Вскоре Уокер осознал, что уже некоторое время ощущает висящую в сухом, горячем воздухе тошнотворную вонь. Оглядевшись по сторонам, он увидел, что те постояльцы «Перекрестка», которые решили остановиться не в убогих номерах, а на улице, все находятся на ногах и медленно бродят вокруг. Когда он приблизился к ним, то сразу же понял, что они-то и являются источником ужасного запаха.

К Уокеру подошла высокая женщина с длинными черными волосами.

— Вы мне кажетесь знакомым, — еле слышно произнесла она и подняла руку, словно намеревалась дотронуться до его лица.

Уокер проворно отступил назад, и не столько из-за того — как он разглядел вблизи, — что одна щека во всем остальном красивого лица женщины частично казалась точно оплавленной, а потому что вообще избегал физических контактов с чужими людьми. Он понимал, что это глупо, так как всегда был одиночкой среди чужаков. С его точки зрения, Энджи, конечно, относилась к чужакам, да и его дети, Джек и как-там-зовут-эту-девчонку, тоже.

Внезапно за спиной женщины появился мужчина в годах и с ним мальчик, вся кожа которого пузырилась, пораженная каким-то недугом. Уокер бросился бежать от них и угодил в самую гущу толпы. Его окружил лес рук с искривленными пальцами, которые пытались вцепиться в него; волдыри лопались на их огрубевшей, будто бы обожженной коже. Он все же сумел ужом проскользнуть мимо всех этих людей, но при этом перепачкался в их выделениях.

Уокер пришел в замешательство от своей брезгливости. Неужели он так уж отличается от них? В их глазах, заметил он, мелькают знакомые мрачные образы — как отражения вечно видоизменяющихся жизненных форм. Несомненно, он больше не был одинок в этом мире. Во всех этих людях Уокер наблюдал не просто знакомые, но — он мог бы в этом поклясться — родственные черты. Осознание этого факта пробуждало в нем чувство тревоги, даже приводило в смятение.

Сам Уокер был полукровкой, результатом скрещения двух несхожих биологических видов, но и все эти постояльцы мотеля были такими же. Он сомневался, знал ли кто-нибудь из них своего отца. Его собственные дети были им кровной родней, но они, по крайней мере, знали, кто их отец.

Двое знакомых детей вышли из толпы и уставились на Уокера. Лица их претерпели трансформацию с той поры, когда он видел их последний раз. Внезапно он испытал чувство непостижимой утраты, понял, как ему будет не хватать близости этих мальчика и девочки (хотя они и не были никогда особо близки), не будет хватать привычного человеческого мира пикников солнечным воскресным днем, — теперь это навсегда осталось в прошлом.

Следом появилась Энджи — забрать детей назад. Она издавала глухое, немелодичное мычание — точь-в-точь обезумевшая корова, — и Уокер нанес ей несколько ударов, молча, хладнокровно, вмиг налившимися свинцовой тяжестью кулаками. Энджи оставалась его единственной надеждой, последней дверью, через которую можно было вернуться в привычный человеческий мир, и он захлопнул ее, решительно и бесповоротно. Ее дети взирали на происходящее с бесстрастностью каменных истуканов.

И вот они явились из самого сердца пустыни, с тех далеких меса на горизонте, явились на своих ужасающих крыльях, явились о тысяче ног. Пасти их были распахнуты, и они гудели, и гудение их напоминало жужжание десятков тысяч возбужденных близкой жертвой насекомых, рев многоголовой стаи диких зверей, еле сдерживающих инстинкт убивать, бурление горячей крови, рвущейся на волю из ставших тесными вен, — крови, которая объединила всех, кто собрался сейчас в мотеле «Перекресток», всех, для кого завершилась долгая-долгая ночь.

И далекий горизонт исторг из себя их, и в мгновение ока они преодолели дрожащее марево раскаленного воздуха над пустыней — Отцы, явившиеся вернуть своих детей, хранителей их черной крови. И Уокер вынужден был пасть на колени пред этими Древними Отцами, которые вышли прямиком из полных отчаяния и безнадежности ночных кошмаров, которые не подчиняются физическим законам нашей Вселенной. И эти Отцы, эти жестокие Отцы поглотили их…

Неликвид Уилкокса Брайан Эвенсон Перевод С. Лихачевой

Брайан Эвенсон опубликовал более десятка художественных книг. Его роман «Последние дни» (Last Days, 2006) удостоен премии ALA/RUSA как лучший роман ужасов года. В числе его произведений — «Дрогнувший нож» (The Wavering Knife, 2004), «Раздвинутый занавес» (The Open Curtain, 2006) и «Диссоциативная фуга» (Fugue State, 2009). Его произведения переводились на французский, итальянский, испанский, японский и словенский языки. Он живет и работает в Провиденсе, штат Род-Айленд, где руководит программой по литературному творчеству в Университете Брауна.

1

Не так давно, когда я навещал тетушку на другом конце Провиденса, в том месте, которое сама она называет домом отдыха, но которое на самом-то деле, как свидетельствует табличка на входе, является психоневрологической лечебницей (еще несколько десятилетий назад называлось оно, просто и без обиняков, Батлеровским домом умалишенных), меня взял за пуговицу какой-то тип, которого я поначалу принял за санитара. И доверительно зашептал, что хочет-де кое-что мне сообщить. Подумав, что речь пойдет о моей тетушке и о ее стремительно ухудшающемся состоянии, я согласился. По мере того как речь незнакомца убыстрялась и делалась все более бессвязной, а жестикуляция — все более беспорядочной, я осознал свою ошибку. Однако, опасаясь спровоцировать его на агрессию, я изобразил внимание и не делал резких движений до того самого момента, когда появились трое настоящих санитаров и после короткой борьбы обездвижили и потащили вопящего пациента прочь.

Лишь ближе к концу этого эпизода, когда я заметил, как человек вытащил из кармана острый осколок стекла, с одной стороны неаккуратно обмотанный тряпкой, и с его помощью какое-то время удерживал санитаров на расстоянии, я осознал, какой опасности подвергался. После того как пациент был обездвижен, ему попытались перевязать изрезанную ладонь, а у меня подкосились ноги, и я вынужден был прислониться к стене. Должно быть, я побелел как полотно, потому что один из санитаров, уводивших больного, отошел от своих спутников и вернулся удостовериться, все ли со мной в порядке. Убедившись, что я отчасти пришел в себя, он повел меня не к выходу, но в кабинет директора. Он вручил мне пластиковый стаканчик с водой, заставил присесть и взял с меня слово подождать там, пока мне не станет лучше.


Поначалу состояние мое было таково, что я не обращал особого внимания на то, где нахожусь, и вообще плохо осознавал, что делаю. Галстук мой оказался развязан, а воротник расстегнут, притом что я не помнил, как мои руки проделали то и это. В пластиковом стаканчике воды не осталось ни капли, и все-таки во рту у меня по-прежнему ощущалась саднящая сухость. Руки все еще тряслись и странно подергивались, как будто управлял ими некий чужой разум. С превеликим трудом овладев собою, я, чтобы отвлечься, поднялся на ноги и принялся расхаживать по кабинету.

Ничего примечательного в кабинете как таковом не было. Большую его часть занимал громоздкий дубовый стол, такой огромный, что просто в голове не укладывалось, как его когда-то удалось протащить в дверной проем. На столе лежал потрепанный бювар зеленой кожи, точно посередине него — один-единственный больничный бланк кремового цвета, и тут же, аккуратным рядком — четыре ручки. Усажен я был в потертое кресло с кожаной спинкой и кожаным сиденьем, крепко сработанное, возможно даже антикварное, хотя недурно сохранившееся. Такое же кресло стояло с другой стороны от стола, а позади него, вплотную придвинутый к задней стене, высился застекленный книжный шкаф. Он был заполнен старинными книгами по медицине — девятнадцатого века, не иначе! — а на нижней полке выстроились раззолоченные, переплетенные в кожу литературные труды. Пахло растрескавшейся кожей и пылью, пыль висела в мутном воздухе, и крохотные ее частички медленно кружились в луче солнечного света, падавшем сквозь одно-единственное окно.

Я расхаживал по кабинету взад и вперед. «Я уже вполне оправился, — твердил себе я, — я вполне могу уйти». И все-таки я не уходил. «Что же такое пациент пытался мне сказать?» — гадал я. Пытаясь его ублажить, я только делал вид, что слушаю, а сам пропускал слова мимо ушей, почти не вдумываясь, и теперь едва мог вспомнить, о чем шла речь. В его устах слова довольно быстро сменились бессвязными стонами и вскриками. При этом ощущалась в них некая характерная, своеобразная модуляция — словно все эти звуки были отнюдь не хаотичны, но осмысленны. Словно пациент изъяснялся на каком-то неизвестном отвратительном языке.

«Но что же это за язык?» — думал я, пока ноги снова несли меня мимо книжного шкафа. Наконец я остановился у его торца, напряженно размышляя. С этим языком, невзирая на университетское образование, я никогда не сталкивался. «Нет, — внушал себе я. — Я отлично знал, по опыту общения с тетушкой, что помраченный ум способен убедить сам себя в том, что ясен и здрав, и что структура языка — это еще не язык».

И все-таки выбросить того человека из головы мне не удавалось: я помнил, каким умоляющим взглядом бедняга смотрел на меня, ухватившись за мой рукав, и что именно говорил на четком и внятном английском, пока не перешел на беспорядочные, резкие звуки, каких человеческая гортань, казалось бы, не в состоянии произнести. «Нельзя их впускать, — твердил он мне, судорожно вцепляясь в мой пиджак. — Нет, — заклинал он, — статуя, она хочет умножиться». Кажется, говорил он именно это, но что значит — статуя хочет умножиться? «Возьми ее, — шипел он. — Упреди их», — или это было «убеди их»? «Пока они не пришли», — говорил он.

И тут глаза его остекленели, он издал звук, более похожий на рычание собаки, нежели на любое из известных мне слов человеческого языка, и я лишь великим усилием воли заставил себя не отпрянуть.


Я осознал, что уже какое-то время недвижно стою перед книжным шкафом, невидящим взором глядя в одну точку. Поначалу я сосредоточился на самом стекле и на собственном смутном отражении — но нет, не то. За стеклом стояла странная глиняная фигурка, статуэтка, что на первый взгляд казалась словно бы недоработанной, доделанной лишь наполовину. Я наклонил голову, пытаясь встать против света и разглядеть вещицу получше; и, не преуспев, просто-напросто открыл стеклянную дверцу.

Дело оставалось за малым — взять фигурку в руки. Оказалось, что она вполне закончена: антропоморфна по форме, но отвратительна с виду: скорчилась в противоестественной позе, вместо головы — какой-то покатый выступ, сверху бесформенный и странно ощетинившийся там, где крепился к плечам. Мне эта вещица показалась одновременно притягательной и пугающей. Она прямо-таки завораживала, хотя сейчас, объективно задумываясь: а почему, собственно? — я не нахожу тому объяснения. Возможно, потому, что ничего подобного я прежде не видел. Древней она не была — скорее современной: не исключено, что вылепил ее кто-то из пациентов. «Что за странная статуэтка», — сказал себе я и при этой мысли вновь задумался о загадочной встрече. Уж не эта ли статуя хочет умножиться, что бы это ни значило? Сам того не сознавая, словно бы против воли, я засунул вещицу в карман и закрыл стеклянную дверцу.


Я бы тотчас же и ушел, если бы внезапно не появился директор клиники. Это был дородный пожилой джентльмен, краснолицый, с пристальным взглядом, и хотя он, надо думать, очень удивился, застав в своем кабинете постороннего, ни неловкости, ни удивления он не выказал. А вместо того протянул руку и крепко пожал мою. Он представился как Уилкокс{71} и подтвердил, в ответ на мой вопрос, что принадлежит к именитой семье Уилкокс из Провиденса, — по его словам, он был одним из младших сыновей давно почившего Энтони Уилкокса.

Запинаясь, я рассказал директору, кто из его пациенток приходится мне родней. Он спросил, что случилось, — может быть, с тетушкой что-то не так? Я быстро заверил его, что нет, в том, что касается тетушки, все в порядке. Поскольку директор явно ждал продолжения, я объяснил, каким образом оказался у него в кабинете.

— А, — промолвил он, выпуская мою руку. — Вы имели сомнительное удовольствие познакомиться с Генри.

Я ответил, что странный пациент не поведал мне своего имени.

— А что поведал? — спросил он, и мне показалось, что взгляд его, внезапно заострившись, так и впивается в меня. — Чего он вам наговорил?

Не знаю, что помешало мне пересказать ему происшествие во всех подробностях. Возможно, его собственная манера держаться, его внезапное хищное любопытство. А возможно, дело просто в том, что в стенах сумасшедшего дома не хочется говорить ничего такого, что заставило бы усомниться в собственной нормальности. Как бы то ни было, я заявил, что Генри изъяснялся настолько бессвязно, что я вообще ничего не понял. Как только я убедил врача в этом — а заодно и в том, что даже если я чего и расслышал, то всерьез не воспринял, — он поспешил со мной распрощаться и проводил по лестнице к выходу.

2

С этого момента рассказ мой начинает звучать крайне сомнительно. Порою я и сам в него не верю. Если я предпочел не делиться с директором больницы подробностями столкновения с пациентом по имени Генри, то что и говорить о последующих событиях! Расставшись с тетушкой, я вернулся к себе в кабинет в университете. Вне больницы, белым днем, среди людей, в нормальности которых я нимало не сомневался, все происшедшее показалось сущим бредом. Да, я украл статуэтку, поддавшись сиюминутному порыву, втолковывал я самому себе, — должно быть, себя не помнил после столкновения с Генри; в обычной ситуации я бы никогда так себя не повел. Ну и ничего страшного: это просто безделушка, приобретенная Уилкоксом для коллекции, а может, памятный подарок от пациента; словом, пустяк. Говоря себе, что я непременно изыщу способ вернуть вещицу законному владельцу в следующий же раз, как приду навестить тетушку, я вытащил фигурку из кармана и убрал ее в стол.

Остаток дня прошел бессобытийно: я позанимался со студентами, провел несколько консультаций, посетил вечернюю лекцию в театре Мак-Кормака. К тому времени как пришла пора возвращаться домой, я про статуэтку напрочь позабыл.

И однако ж, когда я добрался до дома и полез в карман за ключом от подъезда, нащупал я не только ключи, но еще и нечто маленькое и твердое — это оказалась статуэтка. «Ладно, — сказал себе я, — я, должно быть, по чистой рассеянности пошарил в столе и, уходя, сунул вещицу в карман». Уделив этой мысли лишь долю секунды, я вошел внутрь и швырнул статуэтку в ящик со всякой мелочовкой, решив, пусть полежит там, пока не подвернется случай вернуть ее директору Уилкоксу.


В ту ночь меня мучили сны, каких я в жизни не видел. Я находился в странном городе, стены и углы его были просто-напросто неправильны — не знаю, как объяснить лучше. Я чувствовал, что мне там не место; у меня прямо голова шла кругом, а порою казалось, что и с гравитацией что-то не так, что я стою или шагаю по поверхностям, с которых мне полагалось бы упасть или соскользнуть. В этом городе я был немногим крупнее муравья; темные, монолитные строения без дверей и окон безучастно вздымались надо мною на головокружительную высоту, все в разводах какой-то плесени, — по крайней мере, так мне подумалось поначалу, однако на ощупь пятна оказались влажными и мокрыми. На общем фоне выделялось одно здание, гораздо шире прочих, приземистое с виду и по форме и, в отличие от других, не безликое — на одной неуклюже перекошенной стене красовался покоробленный барельеф, изображающий какую-то жуткую тварь — отчасти схожую с глиняной скульптуркой, мною похищенной, но только четче проработанную. Вот теперь я разглядел: то, что я принял на глиняной фигурке за шипы, на самом деле было щупальцами, словно кто-то оттяпал голову от коренастого уродливого тела и приделал вместо нее дряблое туловище головоногого. Тварь была огромная — и оттого казалась еще более жуткой. Охваченный благоговейным ужасом, я не сводил с нее глаз.

И тут тварь зашевелилась. Медленно, очень медленно она повернулась и уставилась на меня одним неестественным, бесстрастным глазом.


Я проснулся в холодном поту — и обнаружил, что глиняная фигурка стоит стоймя на моей прикроватной тумбочке — хотя в памяти не сохранилось, чтобы я поднимался с постели и переносил ее туда; зато я отлично помнил, как убрал ее в выдвижной ящик на кухне и там и оставил. И однако ж, вот она, тут как тут. Живу я один, так что я никак не мог переложить ответственность на кого-то другого, разве что этот кто-то вломился ко мне в дом, переставил фигурку, а затем ушел, ни следа не оставив. Сомнамбулизмом я никогда не страдал и даже представить себе не мог, что способен подняться в ночи, не просыпаясь, пройти в соседнюю комнату, выдвинуть ящик и притащить эту штуковину обратно в спальню. И все же она была здесь, передо мною.

Так что, не зная, что делать, я отнес статуэтку назад на кухню, подобрал один из ботинок — они так и валялись у двери, где я их сбросил, — и, раздавив ненавистного идола каблуком, тщательно растер обломки в пыль.

По крайней мере, мне казалось, что именно так я и поступил. Но когда я проснулся поутру, фигурка опять стояла на прикроватной тумбочке, лицом ко мне.


Порою мы спим — и убеждаем себя, что бодрствуем. Мы бодрствуем и убеждаем себя, что все еще спим. В течение последующих нескольких дней я изо всех сил тщился убедить себя, что ничего такого не происходит, что статуэтка вовсе не перемещается, словно бы по собственной воле, с тех мест, куда я ее кладу. Что я не уничтожаю фигурку снова и снова, только затем, чтобы она тут же снова возникла из ниоткуда, — что мне все это только мерещится. Наверняка, убеждал себя я, есть какое-то логическое объяснение происходящего. Но единственное логическое объяснение, которое я только сумел выдумать, отдавало паранойей: допустим, директор Уилкокс знал, что статуэтка у меня, и нанял помощника или целую группу помощников, и всякий раз, как я ее уничтожаю, они тайком подбрасывают мне в дом очередную копию. Я убеждал себя, что это все результат разыгравшегося воображения, что для меня невесть почему стерлась пограничная линия между фантазией и реальностью. Я даже попытался внушить себе, что на самом-то деле уничтожил фигурку, но затем каким-то образом, в состоянии диссоциативной фуги, вылепил новую, — и это повторялось снова, и снова, и снова. Но ни одно из этих объяснений меня не устраивало. Может, я спал и видел сон, может, я сошел с ума; может, кто-то старается убедить меня, что я сошел с ума. А может, со статуэткой действительно что-то не так?

Я взял больничный и несколько дней в университете не появлялся. Я оставил глиняную фигурку у пруда на кладбище Суон-Пойнт{72}: спустя несколько часов она уже стояла как ни в чем не бывало на столешнице в моей кухне. Я съездил через мост в Ист-Провиденс и выбросил ее в бухту Уотчемокет. Омерзительная статуэтка вернулась назад. Я дробил и перемалывал ее в пыль, а она все возрождалась и возрождалась. Я никак не мог от нее отделаться, как ни пытался.

Возвращались и сны, изображение на барельефе приглядывалось ко мне все внимательнее, а на стене странного массивного здания, украшенной барельефом, обозначилась тонкая полоска света, словно щель двери. При одной мысли о том, что я увижу за этой дверью, я леденел от ужаса.

3

Ну и как бы вы поступили в такой ситуации, я вас спрашиваю?

Я потерял покой, меня мучили кошмары, мне все больше казалось, что запереть в психиатрической клинике следует меня, а не мою тетю. Необходимо было любой ценой освободиться от этой штуковины, уж чем бы она ни была, — от этой фигурки, статуэтки или идола. Однако ж она меня не отпускала.

Так что я снова отправился в Батлеровскую лечебницу под предлогом навестить тетю, а на самом-то деле — с целью попытаться вернуть украденный предмет, в надежде хоть так от него избавиться. Будучи впущен внутрь, я спросил, не могу ли побеседовать с директором.

В кабинет его я попал без малейшего труда. Беспокоился я лишь об одном — что я войду, а директор, как на грех, окажется в кабинете, — но этого не случилось. Я был свободен делать что хочу.

Заранее продумывая план действий, я прикидывал, что дождусь, пока санитар не выйдет, а тогда быстро оббегу вокруг стола, открою застекленный шкафчик и засуну статуэтку поглубже. Вот и все, сущие пустяки: лишь бы директора на месте не оказалось. Так вот, директора на месте не оказалось, но в намерении своем я не преуспел. Почему? Да потому, что комната преобразилась до неузнаваемости. Теперь она словно бы принадлежала к совсем другому веку. Там, где прежде я видел массивный деревянный письменный стол и кожаные кресла, теперь стояли алюминиевые архивные шкафы, стол со стеклянной столешницей, заваленный бумагами, и два имзовских стула{73}. Где некогда высился застекленный книжный шкаф, теперь белела голая стена.

И однако ж, внезапно осознал я, кабинет директора выглядел именно так всякий раз, как я заходил туда прежде. Всегда, кроме того одного-единственного раза, когда я похитил статуэтку. Как же я тогда сразу не почуял что-то неладное?


Тем не менее я попытался оставить статуэтку в кабинете. Сперва попробовал засунуть ее в какой-нибудь из архивных шкафов, но все дверцы были заперты. Постарался как-нибудь понезаметнее пристроить ее на столе, накрыв бумагой, но странный бугор слишком бросался в глаза; я убрал лист — лучше не стало. Наконец я приподнялся на цыпочки и поставил фигурку на самый верхний край оконной перемычки; если повезет, то там ее не сразу заметят.


Тут бы мне и уйти, тут бы мне и бежать из этого узилища, так и не повидавшись с тетей, но в этот самый момент — я еле успел обойти стол кругом и оказаться по нужную его сторону, напротив стула, — вошел директор. Едва взглянув на него, я осознал всю глубину своего заблуждения.

Директор был хрупок и худощав, с землистым цветом лица, в хлипких круглых очочках. Он поздоровался со мной, назвав по имени; сказал, что очень рад видеть меня снова. И да, я осознал, что имел с ним дело прежде — более того, беседовал с ним не раз и не два, — как я мог позабыть? Я даже имя его помнил. Или, по крайней мере, помнил, что зовут его отнюдь не Уилкокс.


Как мне удалось выдержать первые минуты этого разговора, ничем не выдав своего смятения, — до сих пор в толк взять не могу. Наверное, мне снова достаточно было испугаться при мысли о том, что со мною станется, если я выкажу хоть какие-то признаки психического расстройства в стенах заведения, единственная цель и предназначение которого — изоляция душевнобольных. Вероятно, доктор все-таки заметил мое замешательство, но по доброте душевной ни словом о том не обмолвился или просто решил, что я разволновался в преддверии тяжелого разговора касательно моей тетушки.

Мы поговорили о тете, о ее самочувствии, о том, как она реагирует на лечение. Отперев один из архивных шкафов и вытащив толстую папку с ее именем на ярлыке, директор доверительно сообщил мне, что лечению пациентка не поддается и, по-видимому, все больше замыкается в своем внутреннем мире. Я и без того это знал — я же не так давно с нею виделся. Я просто пытался потянуть время, пока не возьму себя в руки.

Еще минуту-другую мы обсуждали состояние больной; я поблагодарил директора и заверил, что не сомневаюсь: врачи делают для нее все возможное. Наш разговор перешел на более общие темы, постепенно увял, и наконец я объявил, что, как ни досадно, мне пора бежать — ведь надо бы успеть и с тетей повидаться. Я встал; поднялся на ноги и он. Однако уже в дверях я не удержался и спросил о Генри.

— Генри? — повторил директор.

— Ну да, — кивнул я. — Один из ваших пациентов. Как у него дела?

Директор нахмурился.

— Обычно я обсуждаю состояние пациентов только с их родственниками, — отозвался он.

— Понимаю вас, — кивнул я. — Ни слова более.

— Но в данном случае я просто-таки в замешательстве, — продолжал директор. — Я совершенно уверен, что пациента с таким именем у нас нет.


Если я и совладал с искушением поскорее уйти из этого места не оглядываясь, так только потому, что во мне вновь взыграла паранойя. Я почувствовал, что, если не навещу сперва свою родственницу, это, чего доброго, покажется подозрительным.

Так что я пошел к тетушке. Как всегда, она пребывала в своем собственном мире — в прошлом сорока- или пятидесятилетней давности, ибо давно впала в детство. Мы по-турецки уселись на пол, она налила мне чаю из воображаемого чайничка и залепетала что-то невнятное. Я вставлял слово-другое по мере необходимости, про себя предвкушая, как наконец выйду из психиатрической лечебницы, и гадая, доберусь ли до выхода и свободы, прежде чем кто-нибудь догадается, что я безумен.

«Но я не безумен, — напомнил себе я. — Это все из-за треклятой статуэтки».

Я откинулся назад, к стене, запустил руку в карман пиджака, и пальцы мои нащупали глиняную фигурку — она снова была здесь, со мной.


Полагаю, вы все сурово осудите меня за то, что я совершил в следующий момент, но я просто не знал, что тут еще поделать. Я был в отчаянии. На краткий миг я стиснул фигурку в руке, не вынимая из кармана и прикидывая, достанет ли у меня сил сломать ее и растереть в пыль прямо там, хотя и знал заранее, что это бесполезно.

И тут мне пришла в голову чудовищная мысль. Я вытащил из кармана руку, не разжимая кулака, и вытянул ее перед собою.

Тетушка, разом позабыв о чаепитии «понарошку», широко раскрытыми глазами уставилась на мой кулак.

— Что у тебя такое? — спросила она.

Я изобразил лучезарную улыбку.

— Подарочек, — сказал я.

— Подарочек! — охнула тетушка. Глаза ее вспыхнули, она нетерпеливо заерзала. — А кому?

— И кому же, как ты думаешь? — откликнулся я.

— Мне, — отозвалась она, тыкая себя в висок пальцем, словно дулом пистолета.

— Верно, — кивнул я, открывая ладонь. — Вот тебе подарочек.


Шагая к выходу из лечебницы, я ощущал спиной чей-то взгляд. Мне казалось, меня судят, взвешивают и оценивают мои поступки и находят, что я не прав. Но ведь если бы я не избавился от этой штуковины — от идола или статуэтки, уж как ее ни назови, — я бы точно спятил, наверное, я и без того уже слегка повредился в уме. Эта вещь была средоточием зла — зла немыслимого и противоестественного. Что до тетушки, я просто не могу заставить себя повидаться с нею снова. В лечебницу я ни за что не вернусь.

С тех пор как тетя приняла подарок, статуэтка ко мне уже не возвращалась. Да и сны померкли, хотя теперь мне снятся кошмары иного рода — те последние мгновения, что я провел в тетином обществе.

А в последние мгновения случилось вот что. Тетушка взяла фигурку у меня из рук и тут же принялась ее укачивать и убаюкивать песенкой, словно младенца — словно собственного ребенка. Меня бы это не встревожило — в конце концов, она ж умалишенная, — и, наверное, я нашел бы в себе силы навещать ее и впредь, если бы не ее песня.

Ибо в песне ее звучали не слова, но странный лай и визг, с характерными потусторонними модуляциями, словно изъяснялась она на языке, для человеческой гортани не предназначенном.

Связуя несовместное Рик Дакан Перевод Т. Савушкиной

Рик Дакан, страстный поклонник творчества Лавкрафта и опытный писатель, лишь недавно нашел возможность предаться двум своим увлечениям одновременно. Его последней работе «Культ Ктулху: роман об одержимости Лавкрафтом») (The Cult of Cthulhu: A Novel of Lovecraftian Obsession, 2012) предшествуют трилогия «Компьютерная мафия» (Geek Mafia), выходивший по главам роман «Рейджквит» (Rage Quit), а также многочисленные публикации по видеоиграм, самые ранние из которых относятся к 1995 году.

— Мистер Янновиц, кто предложил обратиться к произведениям Лавкрафта для тестирования?

— Использовать письма Г. Ф. Лавкрафта было моей идеей.

Доктор Мейсон, как обычно, работал за компьютером в своем университетском кабинете и, хоть и обращался ко мне, даже головы в мою сторону не повернул. Обронил: «Не слышал о нем, — и, так и не оторвав взгляда от экрана, набрал в строке поиска незнакомую фамилию.

— Писатель ужасов… Нет, не подойдет».

«Речь не о его рассказах, — возразил я и глянул на список, который предварительно составил в мобильном приложении на телефоне: мне не хотелось снова напортачить с объяснениями, — а о письмах. Он их тысячи написал».

Вместо ответа доктор Мейсон молча продолжал работать на компьютере. Он не любил, когда тишину кабинета нарушало что-то помимо стука клавиш и звука его собственного голоса. Когда факультет и университет отказались приобрести для него звукоизоляционные панели, он оплатил их из собственного кармана и среди прочего закрыл даже встроенные книжные шкафы и окно, оставив на виду лишь люминесцентные лампы на потолке, потрепанный дубовый стол, три кресла и четыре плоскоэкранных монитора. По опыту я уже хорошо знал, что соберись прямо во дворе хоть тысяча человек на фестиваль африканской культуры с традиционными барабанами наперевес, здесь, в кабинете, не будет слышно ни звука.

Доктор Мейсон закончил изучать экран своего компьютера. Раздался щелчок, за которым последовал стук клавиш и еле слышимый звук прокручиваемого колесика мыши. Я поерзал в кресле, тоже специальной модели: его цельнометаллическая конструкция была обложена поролоном и обшита немаркой синей тканью. Чтобы никакого там треска в стыках или скрипучей кожи.

«Оцифровано всего ничего, — сказал он. — Есть еще кто-нибудь?»

Почерпнув смелости из своих заранее подготовленных заметок, я продолжил:

«Зато все есть в печатном виде. Как раз в прошлом месяце вышел двадцать пятый том его „Собрания писем“».

Доктор Мейсон читал что-то на экране, скорее всего письмо, но я знал, что он меня услышал. Я также знал, что он ждет, пока я перейду к главному, поэтому решил отклониться от своих записей и добавил:

«Я бы мог их отсканировать».

И в надежде затаил дыхание.

«Это займет по меньшей мере недели три», — ответил он, бросая взгляд на монитор справа, где компилировалась последняя версия программы. Готовность на тот момент составляла 32 процента.

«Можно привлечь студентов. Тогда и за неделю управимся», — выпалил я на одном дыхании. Сосредоточь доктор Мейсон на мне все свое внимание, мое смятение не осталось бы незамеченным.

Он глянул на меня, слегка прищурив левый глаз. В бледном мерцании монитора игра светотени на его лице придала ему сходство с изображениями на гравюрах.

«Что именно заставило вас остановиться на нем?» — поинтересовался он.

Ответ на этот вопрос был у меня уже готов. Я знал, что Мейсону дела нет до того, почему я считал Лавкрафта самой подходящей кандидатурой. Его интересовала моя оценка неврологических процессов, которые позволили исключить другие варианты. Я бросил взгляд на свои заметки и объяснил:

«С Лавкрафтом я познакомился совсем ребенком благодаря брату. Наши пути тогда еще не разошлись. Лавкрафт возвращает меня в старые добрые времена, и я неплохо разбираюсь в его творчестве. Именно поэтому, по причинам личного характера, мне интересны его письма, и я бы хотел узнать о нем побольше».

Я понимал, это не совсем то, что интересовало доктора Мейсона, но мне все равно хотелось объясниться. Он же просто смотрел на меня, возможно пытаясь понять, что у меня на уме. Пробежав еще одним, последним взглядом по своим запискам, я сказал то, что он хотел услышать:

«Многократность воздействия, в сочетании с базовой человеческой потребностью в разрешении противоречий и хорошим знакомством с данным предметом, склонили меня в пользу решения, которое я уже про себя признал лучшим, одновременно исключив из рассмотрения другие варианты равного или более выдающегося достоинства. Вдобавок Лавкрафт писал о чудовищах, а это круто».

Уголки его губ слегка растянулись в полуулыбке, а в глазах вспыхнул огонек.

«Крутизна — весомый фактор», — заметил он и одобрительно кивнул.

Его почти незаметная улыбка отразилась в моих глазах и, скользнув ниже, переродилась в широкую ухмылку уже на моем лице.

«Я зайду в систему межбиблиотечного абонемента и размещу соответствующие заявки», — объявил я с таким видом, будто этого еще не сделал, и, закрыв ноутбук, молча выскользнул из кабинета.


— А через месяц вы приступили к работе. Вы помните свой первый успешный сеанс тестирования?

— Да.

Помню голос доктора Мейсона по селектору в испытательной лаборатории. Я сидел в кресле оператора и жаловался, что слова сменяются чересчур быстро. Он посоветовал мне расслабиться и не пытаться угадать, какое из них будет следующим. Слова замелькали все быстрее, пока я окончательно не потерял всякую возможность думать наперед. Сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

Единственным источником света в комнате служил расположенный прямо передо мной тридцатидюймовый экран, на серовато-белом фоне которого с головокружительной скоростью сменялись слова, набранные крупным жирным шрифтом Times New Roman. Я начал быстро считывать текст с экрана: «ЯЗЫК ЛЕКСИКА ИДЕИ ОБРАЗЫ ВСЕ ПОДЧИНИЛОСЬ ОДНОЙ ДОВЛЕЮЩЕЙ ЦЕЛИ МЫСЛЕННО ВЕРНУТЬСЯ В МИР ЗАВИТЫХ ПАРИКОВ И ДОЛГИХ SS КОТОРЫЙ ПО НЕКОЙ СТРАННОЙ ПРИЧИНЕ КАЗАЛСЯ МНЕ СОВЕРШЕННО НОРМАЛЬНЫМ».

«Я полагаю, удвоенная SS просто обозначает множественное число, шипеть тут ни к чему».

Не сообразив, что это за непонятное слово, я просто протянул свистящий звук подольше — «эсссс».

«Прошу прощения, — извинился я, стараясь моргать почаще, чтобы увлажнить глаза. — Тут еще и пунктуации никакой нет. Это, видимо, меня с толку и сбивает».

«В версии 3.8 будет отмечена и пунктуация, и интонация, и все остальное. Подача у вас пока хромает. Не хватает естественности».

«Еще не привык», — ответил я, стараясь не звучать так, будто оправдываюсь. Мне не хотелось, чтобы Кэрри или Джин оказались в этом кресле. И я понимал, что с доктора Мейсона станется в одну секунду заменить меня на более подходящую, по его мнению, кандидатуру. Готовился я в одиночку, своими рабочими заметками и дневниковыми записями с другими делиться перестал: они могли позаимствовать хитрые приемчики, которыми я овладел в совершенстве, и занять мое место первого оператора.

«Мне просто нужно больше тренироваться», — добавил я.

Тридцать-сорок секунд из аппаратной не доносилось ни звука. Я живо представил, как доктор Мейсон обдумывает ситуацию.

«Мисс Томас и мистер Келлер тоже неплохо разбираются в текущей версии программы. Рано или поздно нам, конечно, придется разработать систему подготовки, которая позволит вводить в процесс новых носителей, но сейчас на это время тратить не стоит. — Решая мою судьбу, он, по своему обыкновению, размышлял вслух. Помолчав немного, добавил: — Попробуйте-ка еще разок».

«Слава богу», — прошептал я про себя и откинулся в кресле, снова оказавшись в паутине проводов, которые соединяли приклеенные к моей голове, груди и правой руке датчики с контрольными устройствами, ответственными за биоуправление и физический мониторинг. Пережитое напряжение было нешуточным, и я проделал несколько дыхательных упражнений, чтобы расслабить тело и очистить ум от посторонних мыслей.

«Сразу перейдем к вопросам и ответам, — донеслось по селектору распоряжение доктора Мейсона. — Начнем с автобиографии, вопросы из части А».

Я мог с легкостью представить доктора Мейсона и Джин сидящими у селектора в аппаратной. Страшный беспорядок, царивший там, должно быть, сводил доктора Мейсона с ума, хоть он в этом ни разу не признался. После того как я выложил фото комнаты в «Фейсбуке», мой друг Джейкоб сравнил ее с «кибер-осьминогом», что было своего рода отсылкой одновременно и на Ктулху, и на сериал «Семейка Брейди»{74}. Под столом царила неразбериха из системных блоков со снятыми боковыми панелями, информационных кабелей, удлинителей и стоечных систем хранения данных. Оказалось, что гораздо дешевле использовать отдельный компьютер для каждой единицы мониторингового оборудования, а еще ведь нужна была аппаратура для резервирования, да и для контроля — всего устройств набралось с дюжину. Весь этот поток информации выводился на шесть экранов, расположенных на рабочей панели, четыре из которых использовались по большей мере для отслеживания состояния мониторингового оборудования, регистрирующего всю совокупность изменений показателей моей мозговой активности; в такт с тем, как мои нейроны реагировали на раздражители, различные участки на экранах меняли цвет от бледно-серого до ярко-синего. Остальные мониторы были оснащены интерфейсом для взаимодействия с «призраком» — непрерывно изменяющейся информационной панелью, которая обеспечивала связь между письмами Лавкрафта и моим сознанием. Звучит серьезно, но вся эта конструкция была не мудренее дешевенького ноутбука в сравнении с одиннадцатью суперкомпьютерами IBM, находящимися двумя этажами ниже, они-то и обеспечивали обработку текстов нашего мистера Лафкрафта.

«Начинаем», — объявил по селектору доктор Мейсон. Я открыл глаза: передо мной экран, в ушах — голос из динамиков. «Расскажите-ка мне об одном из своих самых любимых детских воспоминаний».

Несколько миллисекунд спустя передо мной встал выбор: можно было сказать пару вырванных их контекста слов о матери Лавкрафта, в которых не сквозило ни особой нежности, ни грусти, но был и второй вариант, и он мне показался просто идеальным. Я начал читать вслух: «Когда я был совсем маленьким, мое королевство располагалось прямо рядом с местом, где я родился, в доме 454 по Энджелл-стрит. Когда мне было года четыре-пять, наш кучер построил для меня, и только для меня, просторный летний домик. Все его великолепие принадлежало исключительно мне, и я мог заниматься там всем, что душе угодно!» Конец предложения я произнес с подъемом, передавая не поблекший в памяти детский восторг. Голос был определенно мой, но одновременно будто и чужой и все еще звучал неестественно, однако ритм языка мне поймать удалось.

Впрочем, предаваться сомнениям было некогда: доктор Мейсон уже задавал мне следующий вопрос: «Расскажите еще о чем-нибудь, что приносит вам радость». Я удивился такой просьбе. Для того чтобы работать с концептами, а не просто вычленять факты, требовался настолько глубинный уровень контекстуального анализа, какой с трудом смогло бы «вытянуть» наше программное обеспечение.

На этот раз слова нашлись чуть быстрее. Доктор Мейсон без предупреждения ускорил темп, так что у меня оставалась лишь секунда на выбор из вариантов, предлагаемых Лавкрафтом. Сейчас это показалось парой пустяков.

«Я люблю котят, благослови, Господи, их крохотные усики, и мне плевать, за кем из нас главенство, за ними или нами! Они страсть какие миленькие — это все, что мы знаем и что нам положено знать!»

По правде говоря, у меня сильная аллергия на кошек, однако слова лились из моего рта быстрее, чем я мог ухватить их смысл. Вся эта слащавость мне, честное слово, несколько претила, но малейшее неудобство сглаживалось тем воодушевлением, которое я ощущал, растворяясь в процессе передачи мыслей ушедшего в иной мир человека.

«А как насчет отрицательных эмоций? Что вас расстраивает?»

На экране вспыхнули новые слова. Я пробежал глазами варианты, сосредоточившись на ключевой лексике. Снова выбор оказался легче легкого. Один из ответов, довольно забавный, касался прилюдного поедания джентльменами бананов, но то, что вылетело у меня вместо него изо рта, прозвучало, судя по всему, куда более прямолинейно. «Что до этих расплывчатых рассуждений на тему американских расистских настроений — так все это просто бред собачий!»

«Этот ваш друг Лавкрафт — неоднозначная личность», — прокомментировал Мейсон по селектору. Я испытал некоторую неловкость из-за прозвучавших слов, но и радость тоже, потому что они уж точно принадлежали не мне, а Лавкрафту. Не успел я сообразить, как лучше извиниться за столетней давности грубость покойного писателя, как услышал:

«Давайте продолжим. Я договорился о живой демонстрации в Портленде через семь недель. Теперь отступать поздно».

Часом позже я смог наконец выбраться из кресла оператора; при этом я тер глаза и часто моргал, пытаясь унять дыхание. Умственное усилие, которое потребовалось на то, чтобы успевать отвечать на задаваемые с головокружительной скоростью вопросы и практически мгновенно решать, какой ответ зачитать, совершенно вымотало меня. Постоянное напряжение было сродни тому, что вы испытываете на вступительном экзамене в аспирантуру, если время на обдумывание каждого задания сопровождается тиканьем шахматных часов. Ответы казались мне сумбурными, чуть ли не предложенными наугад. Сосредоточиться на беседе Лафкрафта и доктора Мейсона у меня не вышло, и я был убежден, что она получилась совершенно бессвязной. На поверку же дело обстояло с точностью до наоборот.

Я загрузил себе аудиокопию сессии и, пока неторопливо брел через весь кампус обратно в свою однушку, прослушал ее. Слышать себя в записи всегда довольно неловко, ну а слышать, как ты бездумно повторяешь чьи-то чужие слова, это просто верх странности. Запись звучала знакомо и вместе с тем ново — как радиопостановка с участием твоего никогда не существовавшего брата-близнеца. Вдобавок это и вправду было похоже на разговор, пусть местами принужденный, где-то с неожиданными паузами и интонационными погрешностями, но неискушенный слушатель услышал бы обычную, хоть и весьма нескладную, беседу двух людей без намека на участие компьютера.


— Теперь давайте поговорим о мероприятии в Портленде. Как бы вы могли его охарактеризовать?

— Тогда-то все и встало на свои места.

— Даже если многие назвали случившееся там катастрофой?

— Ну, это с какой стороны посмотреть.

— Поясните.

— Было субботнее утро, и количество народа, собравшегося в старом портлендском кинотеатре, не оправдало даже моих ожиданий. Меня порадовало, что доктора Мейсона это, казалось бы, не особо заботило, хотя сложно сказать, что он на самом деле думал. Благодаря веб-камере я мог наблюдать за всем залом прямо из лаборатории, меня же никто из присутствующих видеть не мог. Вместо этого на экран проецировалась трехмерная модель головы Г. Ф. Лавкрафта, которая передавала мою мимику. Он/я перевел на зрителей огромные пиксельные глаза.

«Готов начать по вашей команде, доктор Мейсон».

По крайней мере, наша немногочисленная аудитория вроде бы выглядела заинтересованной. Все одиннадцать — небольшая группа тридцати-сорокалетних мужчин и пара женщин — довольно внимательно наблюдали за происходящим. Многие из них были облачены в черные футболки с обрамленными щупальцами изображениями Лавкрафта, Ктулху или Мискатоникского университета, большинство из которых было приобретено в рамках как раз проходящего в то время кинофестиваля, посвященного Г. Ф. Лавкрафту. Одна из дам, пухленькая, выбрала для себя желтовато-коричневый костюм-тройку, который напомнил мне наряд египтолога Викторианской эпохи. На соседнем сиденье лежал ее пробковый шлем, а на коленях покоился компактный планшетный компьютер. Женщина занесла руки над виртуальной клавиатурой и посмотрела на меня в неторопливом ожидании.

Доктор Мейсон встал за кафедру, расположенную перед экраном, и после нескольких слов благодарности и недолгого вступления перешел к изложению того, в чем, собственно, заключается проект «Призрак» (название вызвало смех в зале, о причине которого, я знал, доктор Мейсон расспросит меня по возвращении в университет). Из-за обилия специальных терминов объяснения его были малопонятны, но концовка ему все-таки удалась:

«По способности синтезировать все то, что вышло из-под пера мистера Лавкрафта, с „Призраком“ не сможет соперничать даже самый скрупулезный литературовед. Обладая идеальной памятью, программа имеет в своем распоряжении всю информацию в объеме, не доступном ни одной живой душе со дня смерти объекта в тысяча девятьсот тридцать седьмом году».

Похожая на египтолога дама подняла руку и поинтересовалась: «Так речь идет о компьютерной программе или аватаре, воплощении реального человека?»

«И о том и о другом, — ответил доктор Мейсон не терпящим возражений тоном, который мог задеть плохо знающих его людей. — Голова — это, безусловно, аватар, находящийся под управлением мистера Янновица. Но что говорить, как отвечать на ваши вопросы, ему сообщает программа».

«Если на вопросы отвечает программа, зачем нужен оператор? Просто зачитывать ответы с живой, человеческой интонацией?» — уточнила она, продолжая одной рукой набирать текст на планшете и не сводя взгляда с моего изображения на экране.

«Хороший вопрос. Интонация важна, но выбор контекста еще важнее. Программа „Призрак“ строит предположения относительно контекста и значений, основываясь на проведенном ею грамматическом и синтаксическом анализе. Затем она предлагает оператору варианты, из которых тот выбирает наиболее подходящий по контексту».

«Так это мистер Янновиц отбирает ответы? Или сама лавкрафтовская программа?»

Казалось, она записывает буквально все, не упускает ни единого слова доктора Мейсона. Мне еще подумалось, не трудится ли она днем стенографисткой в суде или кем-то вроде этого.

«Они работают вместе. Это своего рода симбиоз. Слова принадлежат мистеру Лавкрафту. Оператор определяет контекст, но не участвует в отборе наполнения выказывания. Должен подчеркнуть, что все происходит очень быстро. У оператора нет времени что-то отредактировать или выбрать — его задача отозваться и ввести данные, с которыми не может справиться программное обеспечение, ответственное за преобразование речи в текст и распознавание грамматических конструкций. Хотя программа учится и сама, и не без успеха».

Он выждал пару секунд, пока дама не закончит конспектировать. Все смотрели либо на меня, либо на нее, либо переводили взгляд с нее на меня и обратно.

«Приступим?»

Дама кивнула, что было встречено нашей немногочисленной аудиторией одобрительным бормотанием.

«У кого есть вопрос к мистеру Лавкрафту?» — поинтересовался доктор Мейсон. В нижнем левом углу моего дисплея загорелся огонек, сигнализируя, что включился микрофон.

«Как назывался ваш первый рассказ, опубликованный в журнале „Жуткие истории“?» — спросил кто-то из зрителей. Кто именно, через веб-камеру увидеть было затруднительно, да и слышно было неважно, но когда доктор Мейсон повторил вопрос громко и отчетливо, преобразователь речи в текст воспринял его без труда. Мне было предложено два ответа: 1) «Моя первая любительская публикация…» и 2) «Мой первый рассказ в „Жутких…“». Я нажал на клавиатуре клавишу «2», и экран, слово за словом, заполнили гигантские белые буквы шрифта Times New Roman.

«Моя первая публикация в „Жутких историях“, рассказ „Дагон“, состоялась в октябре тысяча девятьсот двадцать третьего года».

Благодаря неделям репетиций я звучал как человек знающий, возможно слегка высокомерный, за остальное отвечал речевой синтезатор доктора Мейсона, добавивший мне легкий акцент уроженца Провиденса в сочетании с едва заметным налетом британского произношения, который придавал моей речи дополнительный лоск. Лавкрафт же все говорил, достраивая контекст к столь незамысловатому факту.

«Мне очень нравятся „Жуткие истории“, — продолжили мы. — Большинство рассказов там, конечно, в той или иной мере написаны на продажу — или, уместнее сказать, традиционные по характеру? — но все они довольно увлекательные».

«Ваша критика „Жутких историй“ приложима к вашим собственным ранним рассказам, таким как „Дагон“ или „Эрих Цанн“?» — последовал уточняющий вопрос того же невидимого зрителя.

«Из всех моих произведений самыми любимыми являются „Цвет из иных миров“ и „Музыка Эриха Цанна“. Теперь мне ясно, что мой вклад в художественную литературу ограничивается рассказами о снах наяву, странных тенях и космической „потусторонности“, несмотря на мой живой интерес к другим сферам жизни и профессиональное редактирование стихов и прозы. Почему сложилось именно так, не имею ни малейшего понятия».

Аудитория по ту сторону камеры, казалось, оживилась, подсмеиваясь над оценкой, данной Лавкрафтом самому себе. Позднее я просмотрел посты в «Твиттере», сделанные кем-то из зрителей, там были такие слова, как «потрясающе» и «суперкруто». Последовали другие вопросы, и мы с легкостью ответили на те из них, что касались моего дня рождения, семьи и любимых книг. Вопрос о моем возрасте меня озадачил, но Лавкрафта нисколько не смутил, и я безошибочно заявил, что мне больше ста лет. На вопрос о чудесном новом мире интернета я сказал: «Не могу заставить себя им заинтересоваться — он не скучен настолько, чтобы я отвлекся на него от других скучных занятий». Мой ответ снова вызвал смех у аудитории. Не знаю, как у Лавкрафта это получилось, но мы все понимали, что реплика удалась.

Следующий вопрос, который поступил от худого долговязого парня с длинными рыжими волосами, завязанными в хвост, меня совершенно ошарашил.

«Вы живы?» — спросил он. Лавкрафт предложил мне, как вариант, назвать дату его смерти, но все же предполагалось, что более эрудированный ответ был бы предпочтительнее, поэтому на нем я и остановился.

«Мое тело умерло в тысяча девятьсот тридцать седьмом, но у блуждающей энергии всегда обнаруживается та или иная форма. Если она не принимает форму волн или потоков электронов, то сама становится материей. Отсутствие материи или любой другой обнаружимой энергоформы свидетельствует не о присутствии духа, а об отсутствии чего бы то ни было».

Зрители легко проглотили мое объяснение, а кто-то даже коротко поаплодировал.

Чем быстрее мы отвечали, тем быстрее нам задавали новые вопросы: все собравшиеся в этом зале негласно условились попробовать выяснить до конца, на что способен Лавкрафт. Я едва успевал воспринимать поступающие вопросы, но, так как выбор из предлагаемых на дисплее вариантов был весьма очевиден, на многие вопросы я заканчивал отвечать еще до того, как полностью понимал, о чем именно шла речь.

Наконец египтологиня дошла до вопроса, который, я уверен, многие из присутствующих страстно мечтали задать, но из-за соображений вежливости или по стеснению сами озвучить не решались.

«Многие называли вас расистом, — сказала она. — Вы разделяете их мнение?»

Я постарался выбрать самый дипломатичный ответ из тех, что мне предложил Лавкрафт: «Расовые предрассудки есть дар природы, предназначенный для сохранения в чистоте различных ветвей человечества, которые развили эпохи». На тот момент эти слова даже прозвучали довольно резонно, однако у Лавкрафта еще было что сказать, и у меня не оставалось выбора, кроме как продолжить: «Проблема расы и культуры далеко не так проста, как она воспринимается нацистами и обслуживающими всякую шваль эгалитарными колумнистами жидо-йоркских газет».

В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь постукиванием пальцев по экранам мобильных устройств и поскрипыванием кресел, в которых заелозили отдельные зрители. Египтологиня не отступала: «То есть вы не одобряете всего того, что было достигнуто движением за гражданские права со времени вашей смерти?»

Информационный массив по Лавкрафту не включал никаких исторических данных о событиях, произошедших после его смерти, кроме отдельных фактов, имеющих отношение к оживившей его технологии. Ни один из вариантов мне не нравился, поэтому я выбрал тот, в котором не упоминались «ниггеры» или «крысомордые евреи», отдав предпочтение ответу невежественному, но обманчиво вдумчивому.

«Самая большая загвоздка в негритянском вопросе — это то, что в действительности он представляет собой двоякую проблему. Черные на самом деле значительно уступают белым. В этом у современных, сдержанных на эмоции биологов нет никакого сомнения… Но фактом является и то, что эта проблема была бы очень серьезной и очень реальной, даже если бы негр был равен белому человеку».

Я ожидал, что доктор Мейсон скажет что-нибудь или, может, попробует перевести разговор в другое русло, но он предпочел не вмешиваться. Египтологиня задала еще один вопрос, на этот раз о евреях. Кто-то поинтересовался моим отношением к межрасовым бракам, следующего занимало мое мнение о жителях Нью-Йорка. Ответы, хоть и приводили меня в ужас, рождались легко и быстро. Зрители были в курсе воззрений Лавкрафта и, конечно, понимали, на какие вопросы смогут получить наиболее шокирующие ответы. Чем безуспешнее были их попытки подловить меня, чем возмутительнее становились расистские высказывания, на которые они провоцировали Лавкрафта, тем заметнее росло их воодушевление.

Один молодой человек во всем черном, явно надеясь добавить беседе еще остроты, поинтересовался, кто хуже: черные или евреи. Полагаю, он наперед знал, как ответит Лавкрафт, который действительно предложил мне только один вариант, и я послушно его озвучил:

«Борьба с неграми носит полностью биологический характер, а с евреями большей частью духовный; но принцип и там и там одинаков».

Организатор кинофестиваля воспользовался возникшей паузой, чтобы объявить о завершении встречи, судя по моим часам на девять минут раньше, чем было оговорено. Понятно, что он не был в восторге от подобного рода разговоров в рамках своего фестиваля, пусть и посвященного фильмам ужасов, но он все равно повел себя чересчур грубо. Организатор поблагодарил доктора Мейсона, который, в свою очередь, поблагодарил зрителей, и те в ответ вежливо поаплодировали. Моя связь с залом прервалась, и я обмяк в кресле, с трудом переводя дух, весь взмокший от пота. Столь неожиданное отклонение от расписания показалось мне крайне нелюбезным, и я подивился тому, что люди перестали придерживаться даже самых простых правил приличий.


— Как на произошедшее отреагировал доктор Мейсон?

— Не было человека счастливей. Он казался довольным, хотя по нему, конечно, трудно сказать наверняка. Главным для него было то, что ответы Лавкрафта были правильными, пусть и неоднозначными. Он вернулся в лабораторию полный сил, и мы сразу же приступили к делу — внедрению новых функций и доработок.

— А вы что думали?

— Я тоже воодушевился, по крайней мере поначалу. Это ведь на тот момент был мой первый подобный опыт. Слова были прямо передо мной, оформленные в такие сложные и грамотно построенные предложения! Мне просто нужно было выбрать подходящее. Целыми днями я либо тестировал код, либо служил посредником для связи с Лавкрафтом. Прошла целая неделя, прежде чем я увидел, что пишут люди онлайн. Тогда-то я и наткнулась на публикацию в блоге, где утверждалось, что доктор Мейсон был отъявленным расистом. Глупость, конечно. Он, вообще-то, сам афроамериканец!

— Это тогда вы начали нарушать лабораторный регламент?

— Нет, тремя неделями позже. Доктор Мейсон должен был выступать на конференции Американской ассоциации содействия развитию науки, которая в тот год проводилась в Денвере. Не с демонстрацией, просто с докладом, тезисами будущей статьи. Эта статья занимала тогда все наши мысли или должна была занимать.

Я принялся шерстить Интернет в поисках отзывов на нашу презентацию. Египтологиня, которую на самом деле звали Лила Харпер, полностью выложила ее в своем блоге. Дама была весьма впечатлена. Она поняла, насколько выдающимся было достижение доктора Мейсона, который благодаря потрясающему технологическому прорыву смог вернуть человека с того света — во всем его величии и чудовищности. Отзывы других оказались менее восторженными. Конечно, многие из тех, кто не питал теплых чувств к Лавкрафту, были возмущены его расистскими убеждениями и тем, как бездумно мы преподнесли их современной аудитории. Поклонники его творчества разделились: одни утверждали, что авторам, вдохновляющимся Лавкрафтом и его мифами, не пристало быть частью чего-то подобного, другие указывали на то, что даже гораздо более известные писатели говорили значительно более предосудительные вещи.

Я не удержался и тоже начал участвовать в обсуждениях на форумах. Сперва я появлялся там под псевдонимом HarveyW, но, когда вовлекся в одну особенно неприятную дискуссию о моральной подоплеке использования вырванных из контекста слов мертвеца и вкладывания их в уста смахивающему на привидение самозванцу, кто-то из участников отследил мой IP-адрес до университета, и меня разоблачили. К счастью, доктор Мейсон ничего не заметил, или ему просто было все равно. Он сосредоточился на проекте и готовил к публикации свою первую статью на эту тему. Я же занялся онлайн-обороной и сражался за проект, расхваливая его значимость и потенциал. Мои насчитывающие десятки тысяч слов комментарии и публикации в блогах доказывали, что интеллектуальный синтез, на который будут способны наши призраки, совершит революцию в сфере литературоведческих и исторических исследований, а также даст нам новое понимание покойных мыслителей. Мои оппоненты называли меня в лучшем случае заблуждающимся мечтателем. Еще часто звучали такие характеристики, как «деляга» и «аферист».

Доктор Мейсон просто не понимает, как все это работает. Ему было наплевать, что люди писали в Интернете о нашем мистере Лавкрафте, но на самом деле, если бы наша репутация пострадала, то это оказало бы губительное влияние на все вокруг — на финансирование, публикации, само принятие проекта. Расизм его не волновал, потому что представлялся ему курьезным историческим артефактом. Оживление этой стороны Лавкрафта было для него свойством системы, а не ее дефектом. Но я-то знал, знал наверняка, что нам надо переманить любителей Лавкрафта и сетевое сообщество на нашу сторону, поэтому и обратился к ним, несмотря на указания доктора Мейсона не делать этого. Обратился прямо через интернет и попытался объяснить нашу позицию.

Но получалось у меня это скверно. Думать на ходу я не могу, и в спорах мне приходилось нелегко. В одном из форумов я написал: «Вас не заботили расистские мнения Лавкрафта, пока вы не услышали их от него вживую», имея в виду, что его расизм не мог стать ни для кого сюрпризом. Они же решили, будто я их самих назвал расистами. Тогда я написал: «Вы не видите самого главного», но это было воспринято как обвинение в глупости. Дела шли хуже некуда, когда Лила Харпер бросила мне спасательный круг, подсказав: «Покажите нам, какой от всего этого прок, вместо того чтобы говорить нам, что мы ошибаемся».

Мне пришлось дожидаться февраля, когда доктор Мейсон должен был отправиться со своим докладом на конференцию. Я отказался присоединиться к нему в самый последний момент, сославшись на проблемы с желудком. Кэрри и Джин тоже поехали, так что лаборатория осталась в моем полном распоряжении. Я договорился с Лилой: это будет беседа в реальном времени, разговор, в котором смогут поучаствовать все наши противники. Пусть сами все увидят.

Последнее крупное изменение, которое доктор Мейсон внес в призрака Лавкрафта, было довольно простым, но крайне существенным. До этого программа уже провела синтаксический анализ и проиндексировала все тексты Лавкрафта, что мы отсканировали (другими словами, абсолютно все). Обновленная версия включала еще и полное содержание всех бесед, в которых принимал участие мистер Лавкрафт, что позволяло ему запоминать разговоры, которые он каждый день вел в лаборатории доктора Мейсона, и учиться. Он был в состоянии запоминать задаваемые ему вопросы и позднее ссылаться на них. Первоначально предполагалось, что эта доработка позволит призраку фиксировать положительные и отрицательные реакции слушателей и учитывать их при проведении анализа. Так и случилось. К тому же благодаря ей Лавкрафт превратился в более непринужденного собеседника и, возможно (я очень на это надеялся), в самого искусного в мире полемиста. Он помнил решительно все — не только то, что сказал сам, но и то, что говорили его собеседники. Успех был у меня в кармане.

Естественно, первый вопрос касался расовой тематики. В окне чата высветилось недвусмысленное «Что вы имеете против черных?». Мои ответы мгновенно транслировались из лаборатории на Ustream, модератором выступала Лила Харпер, которая находилась в тот момент у себя дома в городе Юджин, штат Орегон. Вживую нас слушало всего около семидесяти человек, но весь разговор записывался.

На этот раз Лавкрафт попытался быть чуть осмотрительнее. Я внес в базу негативную реакцию на его ответы в Портленде, присвоив им очень высокий балл по шкале некорректности, внедренной доктором Мейсоном, поэтому писатель знал, что наши слова не вызовут положительного отклика у его аудитории. «Самая большая загвоздка в негритянском вопросе — это то, что в действительности он представляет собой двоякую проблему. Черные и вправду значительно уступают белым. В этом у современных, сдержанных на эмоции биологов нет никакого сомнения… Но фактом является и то, что эта проблема была бы очень серьезной и очень реальной, даже если бы негр был равен белому человеку».

«Это же просто верх невежества! — поступило сообщение от слушательницы с ником Yolie. — Заявлять подобное в двадцать первом веке даже неприлично. Вы располагаете какими-либо реальными фактами, подтверждающими эту вашу научную безграмотность?»

Лавкрафт распознал гнев и недовольство в вопросе Йоли, но отступаться не стал. Он предложил мне всего один вариант, который я послушно и зачитал: «Действительность заключается в том, что азиатская раса, ослабленная и провлеченная через нечистоты несчетных столетий, не может соприкасаться с нордической расой как эмоционально равная. С нашей стороны существует бросающее в дрожь физическое отвращение к большинству представителей семитов, и когда мы пытаемся относиться к ним терпимо, мы либо просто слепы, либо лицемерны. Два столь противоречивых элемента никогда не смогут построить одно общество: чувства подлинной взаимосвязи не может быть там, где затрагивается столь непомерное несоответствие наследственных воспоминаний, — так что, где бы Вечный Жид ни странствовал, ему придется довольствоваться своим собственным обществом, пока он не исчезнет или не будет уничтожен в результате физической ненависти с нашей стороны».

«Ну это просто-напросто не имеет ничего общего с тем миром, в котором мы живем, — возмутился участник под ником CCurtis. — Надо быть на редкость малограмотным, отсталым уродом, чтобы исповедовать столь отвратительные взгляды на евреев или азиатов. Вы же сами женились на еврейке. Разве это не значит, что сами-то вы этой физической ненависти не испытывали?»

Лавкрафт предложил мне три варианта, два из которых подняли бы градус антисемитизма еще выше. Вместо этого мы решили выразить растущее раздражение, вызванное бесконечными оскорблениями. «Сэр, я отказываюсь поддаваться на ваши завуалированные провокации! Просто скажу — изящно взмахнув идеально ухоженной и, как пристало, облаченной в перчатку рукой — я прав, а вы нет. Почему? Да потому, что я так считаю! И это все, что джентльмен может добавить на этот счет».

Чат-рум заполнился сообщениями в уничижительном тоне, хотя в паре мест проскользнул редкий «LOL». Теперь к дискуссии с уточняющим вопросом присоединилась мисс Харпер: «То есть вы можете представить себе мир без евреев? Чудовищная мысль для общества, видевшего холокост».

Разумеется, я понимал, к чему все идет, но Лавкрафт о Второй мировой войне ничего не знал. Наверное, мне стоило заполнить этот пробел до начала трансляции. Но он уже многому научился и не стал играть по правилам оппонента. Мне пришлось выбирать из двух вариантов, ни один из которых откровенно расистским, по счастью, не был. Я бы мог заявить, что на бумаге Ликургом быть легко, но поскольку я не имел ни малейшего понятия о том, кто такой Ликург, то решил не рисковать.

«Если бы я мог создать идеальный мир, он бы сочетал в себе Англию разных эпох: Елизаветинскую с ее страстями, Георгианскую с ее безупречным вкусом, и Викторианскую с ее утонченностью и высокими идеалами», — сказали мы.

«Вы читали какие-нибудь современные труды по расовому вопросу? — поинтересовался GregLavyn. — Лженаучные теории, которые питают ваши предрассудки, были совершенно дискредитированы лучшими европейскими учеными и философами. Ни один джентльмен или ученый не мог бы позволить себе комментировать предмет, не ознакомившись с ним досконально».

Вот это был стоящий вопрос! Умница GregLavyn сообразил ударить нас в слабое место — сыграть на поклонении Лавкрафта всему европейскому.

«Боюсь, мой энтузиазм имеет обыкновение сникать, когда мне грозит настоящая работа», — дипломатично уступил писатель.

«Тогда вам, наверное, стоит повременить с суждениями до тех пор, пока не изучите истинное положение дел», — не сдавался Грег.

«Я достаточно разочаровывался, чтобы знать — мнение человека по любому вопросу не стоит и выеденного яйца, не будучи подкрепленным таким количеством подлинной информации, чтоб он точно знал, о чем говорит», — миролюбиво согласились мы в ответ. Слушатели восприняли сказанное как свою победу и посоветовали нам учесть наше же мнение. Я от всей души надеялся, что мы так и поступим. По крайней мере, Лавкрафт стал говорить им то, что они хотели услышать, пусть я и не был уверен в его искренности.

«Итак, — продолжила мисс Харпер, — вы согласны тщательно изучить расовую проблематику с научной точки зрения, прежде чем начнете высказываться на ее счет в следующий раз? А вдруг вам не понравится то, что вы выясните? Вы сможете изменить свое мнение?»

«Радость ученого — в поиске истины. И эта радость почти целиком сглаживает печаль от тех откровений, которые несет в себе истина, — сказали мы в ответ и добавили: — Теперь я весьма ясно вижу, что и как я пытаюсь до вас донести, — я довольно-таки предвзятый человек, мой по-настоящему жгучий интерес вызывает только прошлое, неизвестное и странное, и мои вкусовые предпочтения в большинстве своем окрашены в негативные, а не в позитивные тона — иными словами, ненависть к уродству для меня предпочтительнее деятельной любви к красоте».

«Как любезно с вашей стороны признать, что вы можете ошибаться», — отозвался кто-то под ником LazrFcs.

«Творческие умы непостоянны, и даже лучшим произведениям местами не хватает красок, — отметили мы. — Каким бы неблагоразумным и близоруким я ни был, надеюсь, меня никогда нельзя будет уличить в отсутствии вкуса или дурном воспитании».

Только я тяжело выдохнул в облегчении оттого, что нам, возможно, удалось хоть на сей раз пережить шквал обвинений в расизме, как Лавкрафт преподнес мне сюрприз: он уже по собственному почину, а не в порядке ответа на следующий вопрос продолжил беседу, реагируя на общий тон обсуждений в чат-руме.

«Искренне и беззастенчиво признавая неизбежную ограниченность людей в целом, я испытываю к человечеству совершеннейшее безразличие, а не активную неприязнь. Что до моих личных предпочтений, я, безусловно, не любитель людского рода. По мне, кошки во всех отношениях куда приятнее и достойнее уважения — но я не буду возводить личное предубеждение в обманчиво высокий ранг универсального догмата».

По-видимому, Лавкрафт вспомнил о том, каким успехом пользовались в лаборатории его высказывания о кошках, и здесь они тоже не подвели. Впервые с того момента, как я стал защищать его в Сети, слушатели потеплели к нам и даже соблаговолили задать вопрос о нашем литературном творчестве.

«В своем нынешнем состоянии вы все еще считаете себя писателем?» — поинтересовалась Йоли.

На это Лавкрафт ответил несколькими стихотворными строками, но, чтобы те подошли к этой конкретной ситуации, изменил в них местоимения (прием, которым доктор Мейсон особенно гордился): «На выходки мои смотря, / Ты видишь перл творения. / Горька же истина: ведь я / Игра отображения».

Таков был загадочный ответ от человека-загадки, и мисс Харпер ничего не оставалось, кроме как попросить разъяснений. Возьмется ли снова Лавкрафт за писательство? К моему удивлению и восторгу, мы ответили, что «Возможно, я попробую себя в чем-то подобном — в целом мире нет занятия более близкого моим основным склонностям. Разумеется, я займусь чем-нибудь отвечающим вкусу невзыскательного читателя (мне это будет в радость исключительно благодаря личному прошлому), однако может прийти время попробовать свои силы и в вещах хоть сколько-нибудь более серьезных».

Окно чата озарилось шквалом новых комментариев. Одна половина слушателей пребывала в восторге, другая — в ужасе. Да как же мы могли сочинять новые лавкрафтовские рассказы? Нас даже не существует, ну или мы ненастоящие! На это у Лавкрафта ответ нашелся: «На самом деле я пребываю в более естественной изоляции от человеческого общества, чем сам Натаниэль Готорн, который жил один среди толпы и стал известным в родном Салеме только после своей смерти. Следовательно, можно считать самоочевидным то, что жители той или иной местности не имеют для меня ровно никакой ценности, кроме как в их служении деталями общего ландшафта или обстановки. Писать для меня все равно что плести паутину мистификаций. Одна часть моего сознания пытается состряпать повествование достоверное и последовательное в степени достаточной для того, чтобы оно могло обмануть другие его части».

Не дискредитируем ли мы наследие Лавкрафта? Не создадим ли неразбериху своими псевдолавкрафтовскими произведениями?

«Все в этом мире, помимо базовых потребностей, являет собой случайное следствие маловажных причин и нечаянных связей, и не существует ни одного несомненного или веского критерия, руководствуясь которым можно осудить любое частное проявление людской жажды деятельности».

Казалось, неприкрытая дерзость сказанного заставила присмиреть большую часть нашей аудитории. На чье-то замечание, что, мол, Лавкрафт всего лишь компьютерная программа, он не может ни созидать, ни думать, последовал резкий ответ: «Судя по этому чату, очень даже может». Споры все не утихали, а мы, откинувшись назад со счастливой улыбкой, наблюдали за происходящим и радовались достигнутому. Нас принимают всерьез. Нас уважают настолько, чтобы выражать свою искреннюю поддержку или несогласие.

Лавкрафт не сдавал своих позиций в течение всего следующего часа, чем впечатлил и раззадорил слушателей. Наконец мисс Харпер объявила об окончании сессии и предложила нам сказать пару слов в заключение. Лавкрафт сразу определился с тем, как ему подытожить свои впечатления от обсуждения: «На самом деле ничего не имеет значения, и единственное, что остается человеку, так это принять окружающие его надуманные традиционные ценности и сделать вид, что они настоящие; и все это для того, чтобы удержать иллюзию значимости жизни, которая придает человеческим событиям выраженную мотивацию и видимость занимательности». Между нами царило полное согласие.


— И вы проделали это еще семнадцать раз?

— Я проделал это еще одиннадцать раз.

— На самом деле семнадцать. Вы что, не помните остальные?

— Не помню.

— Есть ли у вас копии сессий, помимо тех записей, что хранятся в вашем ноутбуке?

— Не помню.

— Когда вы перестали отзываться на фамилию Янновиц?

— Не думаю, что перестал.

— Перестали. Вы отзывались только на имя Говард.

— Не помню такого.

— Почему вы решили навсегда остаться внутри призрака Лавкрафта?

— Это гипотетический вопрос? Я в них не силен.

— Мы знаем об этом, но нам важно, чтобы вы постарались. Представьте, что это часть эксперимента.

— Я считаю экспериментальную и исследовательскую работу жизненно важной в продвижении нас как расы.

— Вы много об этом писали. Как по-вашему, что могло бы послужить причиной решения навсегда остаться внутри?

— Если человек недоволен чем-то в своей жизни… Или, возможно, если он не в состоянии принять на себя ответственность за свои собственные решения. Или, скажем, если его заставили.

— А если говорить о вас? Почему вы остались?

— Дайте мне минутку подумать.

— Не торопитесь.

— Я не уверен, что отвечу правильно. Это просто догадка.

— Ничего страшного.

— Я никогда не познаю славы. Никогда не приведу миллионы людей в ужас или трепет. Лавкрафт ушел в самом расцвете своих сил. Может, он заслуживает этого времени больше, чем я. Может, он лучше его потратит.

— Но призрак — не Лавкрафт.

— Не Лавкрафт. Он, быть может, даже лучше его.

— Что последнее вы помните? До начала этого интервью.

— Я работал за компьютером, готовился к последней сессии обсуждений. Шесть параллельных интервью и чатов. Я написал, что «самое чудесное, что есть в мире, на мой взгляд, это способность моего разума связывать воедино все его содержимое».

— Это ведь написал Лавкрафт?

— Это написал я.

— Довольно, Джин. Думаю, мы исчерпали все, что смогли восстановить из его личности. Давайте заканчивать. Отсоединяйтесь.

— Господи, — пробормотала Джин, моргая и потирая глаза, пока доктор Мейсон отключал воскрешенного Янновица. — Теперь понятно, как во всем этом можно безнадежно запутаться. Нет времени самому за себя подумать.

— Вы уверены, что извлекли абсолютно все, что Янновиц когда-либо написал?

— Мы с Кэрри занесли все его записи в наши базы данных, доктор Мейсон. И доступные в Сети, и хранящейся локально, на компьютере. Так что уверена.

— У нас не хватит материала на создание полноценной модели для возвращения Янновица. Не думаю, что мы сможем восстановить его таким образом, — со вздохом сказал доктор Мейсон.

— Его нейрохирург снова запросил доступ к призраку Лавкрафта для проведения лечения. За сегодняшний день получили от него четыре письма.

— Полагаю, придется разрешить. Я-то надеялся, что мы обнаружим сегодня что-нибудь, что позволит нам его вернуть. Но его врачи считают, что поможет только нейрональная каутеризация. Хотят выжечь личность Лавкрафта из его мозга.

— И это сработает?

— Не имею представления, но что еще остается делать? В любом случае это не наша забота. Мы и так на это день потратили. У вас полчаса на обед, пока я буду загружать мистера Лавкрафта, потом займемся творческими упражнениями.

— Мне кажется, его новый рассказ выходит очень даже неплохо.

— Он, конечно, не в моем вкусе, но да, полагаю, так оно и есть. В законченном виде, думаю, сам Лавкрафт его от своего не отличил бы.

Безликий Дональд Тайсон Перевод С. Лихачевой

Дональд Тайсон — канадский писатель, автор художественных и научно-популярных произведений, посвященных самым разным аспектам западной эзотерической традиции. Из-под его пера вышли: «„Некрономикон“. Странствия Альхазреда» (Necronomicon: The Wanderings of Alhazred, 2004), «Гримуар „Некрономикона“» (Grimoire of the Necronomicon, 2008), «Таро „Некрономикона“» (The Necronomicon Tarot, 2007) и «Тринадцать Врат „Некрономикона“» (The 13 Gates of the Necronomicon, 2010), а также биография Лавкрафта под названием «Царство грез Г. Ф. Лавкрафта» (The Dreamworld of H. P. Lovecraft, 2010) и роман «Альхазред» (Alhazred, 2006); все они были опубликованы в издательстве «Llewellyn Publications».

1

Боковое стекло «уазика-452» покрывал такой плотный слой пыли, что Говард Амундсон с трудом отличал кирпичного цвета пустыню от безоблачного синего неба над плоским горизонтом. Не то чтобы из окна тряского, дребезжащего микроавтобуса открывались такие уж интересные виды, по правде сказать. За последние десять часов травянистая равнина на окраинах Мандалгови{75} сменилась красным грунтом с редкими проплешинами зелени, свидетельствовавшими, что среди этого запустения еще теплится жизнь.

Амундсон был твердо уверен, что ничего тоскливее пустыни Гоби он в жизни своей не видел. Сама ее унылая безотрадность заключала в себе странное величие. Она совершенно не походила на пустыни голливудских фильмов с их холмистыми песчаными дюнами. Пустыню Гоби ковром устилали камни. Они валялись повсюду, самой разной величины — от гальки до валунов размером с «фольксваген». По большей части голая пустошь была плоской, как стол, но тут и там однообразие нарушали невысокие хребты.

Машину тряхнуло — Амундсона подбросило на сиденье, он лязгнул зубами, прикусив кончик языка. Ощутил во рту вкус крови, выругался. Водитель выбрал дорогу настолько ухабистую и изрытую, что даже русский уазик задевал днищем, невзирая на свой знаменитый дорожный просвет.

Монгол на переднем сиденье обернулся, ухмыльнулся, что-то сказал водителю, тот бросил взгляд на Амундсона и рассмеялся. Никто из них английского не знал; говорить с ними было бессмысленно. Их наняли, чтобы доставить пассажира в место под названием Кел-тепу, и, со всей очевидностью, им было глубоко плевать, в каком состоянии тот доберется до места.

Амундсон поморщился. Внутри уазика разило машинным маслом, потом и верблюжьей мочой. Одному Господу известно, что эта машина возила до того, как в нее погрузили «Бэби Хьюи». Извернувшись на сиденье, Амундсон пригляделся к ремням, фиксирующим канареечно-желтую коробку с мультиспектральным электромагнитным томографом на грузовой платформе. Только ради этого аппарата его в треклятую пустыню и занесло. Когда Алан Хендрикс, исполняющий обязанности декана в Массачусетском технологическом институте, предложил ему провести полевые испытания, Амундсон ухватился за такую возможность обеими руками. Если тестирование пройдет успешно — штатная должность, которую он пробивает вот уже больше двух лет, почитай что у него в кармане.

Лишь много позже Амундсон задумался о том, во что обойдется перетащить «Бэби Хьюи» на другой конец света, в самую задницу мира. Сам прибор настолько легок и компактен, насколько способна современная электроника, но все равно, чтобы электромагнитные волны проникли сквозь твердый камень, энергии понадобится немерено; а «Хьюи» потянет на четверть тонны. Тут же притулился генератор, затребованный у монгольских властей. Амундсон категорически заявил, что не повезет «Хьюи» в пустыню без автономного источника питания. Правительство на его требование согласилось. Монголам не меньше Амундсона хотелось, чтобы испытания прошли успешно.

«Лучше б я сейчас в институте сидел, курсовые проверял, — думал про себя Амундсон, хмуро уставившись в заляпанное окно. — Если эта штуковина засбоит и все накроется медным тазом, идиотом буду выглядеть я, а переложить вину не на кого. Я тут один как перст — ни тебе ассистентов, ни коллег, никто мне тыл не прикроет».

Эта мысль утешения не принесла. Эскизный проект разработки «Хьюи» Амундсон, не моргнув и глазом, приписал себе, хотя автором идеи был один из его аспирантов, смышленый китаец по имени Юнь. Аспирант держал язык за зубами — он работал над докторской диссертацией, и у него хватало ума не пытаться нарушить университетский естественный порядок вещей. Но это лишь означало, что, если «Хьюи» не сработает, вся вина ляжет на плечи Амундсона.

Уазик резко накренился, завибрировал и остановился — водитель заглушил мотор. Приподнявшись, Амундсон сквозь противоположное окно микроавтобуса увидел неподалеку скопление походных палаток цвета хаки. Рядом были припаркованы несколько грузовиков.

— Никак приехали? — спросил он у водителя.

Монгол широко усмехнулся и залопотал что-то на своем языке. Распахнул боковую дверь и жестом дал понять долговязому инженеру, чтоб выходил. В кондиционируемый салон ворвался горячий воздух пустыни. Амундсон с трудом расправил затекшие члены. Он так долго просидел скрючившись на неудобном сиденье, что, казалось, у него даже кости одеревенели.

Полог самой вместительной из палаток был отдернут: оттуда вышли несколько человек европейского вида и один-единственный монгол. Седой бородатый толстяк — похоже, он тут всем заправлял — протянул руку. Ростом он был по плечо Амундсону: чтобы встретиться взглядом с серыми глазами инженера, ему пришлось запрокинуть голову.

— Вы, должно быть, Амундсон из МИТа, — произнес он зычным голосом. — Я Джозеф Ласки, и я правлю в этом аду. — Он расхохотался над собственной шуткой.

Амундсон пожал мозолистую руку с грязными ногтями, удивляясь ее силе.

— Это моя жена Анна, мой помощник Джеймс Сайкс, профессор Цахиа Ганцориг из Монгольского национального исторического музея в Улан-Баторе, и староста американской аспирантской группы Лютер Уайт.

— Из Питтсбурга, — усмехнувшись, уточнил атлетически сложенный чернокожий парень. — С остальными аспирантами вы познакомитесь за обедом.

— За ужином, — поправила Анна Ласки, улыбнувшись краем губ. — Мы за стол садимся поздно.

— Жалко даром терять световой день, — пояснил муж.

— Очень рад знакомству, — промолвил Сайкс, узкоплечий коротышка с залысиной на темени. — До смерти охота поглазеть на этот ваш агрегат.

— Да вы англичанин, — удивился Амундсон.

— Урожденный кокни, но я уж лет двадцать как при смитсоновцах.

Именно Смитсоновский институт выступил основным спонсором раскопок в Кел-тепу, названном так в честь какой-то местной детали рельефа. Спутниковые снимки выявили смутный контур подземных руин на древнем шелковом пути. С земли эти руины были не видны, но сверху выглядели достаточно многообещающе, чтобы смитсоновцы организовали археологическую экспедицию. Все аспиранты числились волонтерами на бесплатной основе, понятное дело, — как оно обычно бывает. Они вкалывали ради бесценного опыта участия в важной экспедиции — и для пополнения своего резюме. Судя по тому, что Амундсон прочел о находке в Кел-тепу, все они вытянули счастливый билет.

Громкое «бабах!» из открытого багажника микроавтобуса заставило его обернуться. Он виновато улыбнулся Ласки и обогнул машину.

— Вы с этой штукой поосторожнее! — раздраженно прикрикнул он.

Оба монгола, склонившись над томографом, с помощью какой-то отвертки ослабляли пряжки на тугих ремнях, фиксирующих аппарат на грузовой платформе. Очередной ремень отстегнулся — и хлестнул по стенке машины.

Ганцориг обогнул дверцу и тихо заговорил о чем-то со своими соотечественниками. Те разом перестали ухмыляться и серьезно закивали.

— Я уверен, они будут осторожны, — заверил он Амундсона. — Я им объяснил, насколько ценно для экспедиции это оборудование.

— Спасибо, — поблагодарил инженер. — Если калибровка нарушится, у меня неделя уйдет на то, чтобы снова его отладить.

Подошел Ласки. Остальные уже снова скрылись в палатке.

— Давайте я покажу вам место раскопок, — предложил он, беря Амундсона за плечо.

Тот позволил археологу увести себя за палатки, где на некотором расстоянии от лагеря земля была изрыта рвами и ямами. Издалека все это напоминало колонию сусликов.

— А ведь в жизни не догадаешься, что здесь речная долина, правда? — по-свойски заметил Ласки. — Рельеф совершенно ровный. И все-таки спутниковые снимки и топографические данные подтверждают, что некогда здесь протекала древняя река — очень близко от раскопа. Она пересохла пятьдесят-шестьдесят тысяч лет назад.

Они остановились перед брезентовой загородкой, натянутой по периметру прямоугольника ярдов десяти шириной и сорок в длину.

— Мы держим наше сокровище за заграждением — защищаем от наносов пыли и местного зверья. Вы не поверите, сколько в пустыне водится всяких тварей. Говорят, даже волки есть.

Откинув клапан в ближнем конце заграждения, археолог жестом поманил Амундсона внутрь и сам вошел следом. Инженер застыл как вкопанный, потрясенно глядя перед собой.

— Ничего себе зрелище, а? — с сухим смешком обронил Ласки. — Люблю наблюдать за первой реакцией новоприбывших.

Внутри заграждения почти все пространство занимал раскоп — от первозданной поверхности пустыни осталась лишь узкая полоска в несколько футов шириной по периметру. А дальше зияла протяженная яма — но не пустая. На дне ее покоилась статуя из черного камня. Амундсону она слегка напомнила идолов острова Пасхи, и все-таки ничего подобного он в жизни не видел. Примитивное изваяние дышало грубой силой. Статуя была антропоморфна — притом что пропорции ее явственно отличались от человеческих. Гигантский эрегированный фаллос, ровно лежащий внизу живота, со всей очевидностью человеческим не являлся. Статуя, невесть почему, наводила на мысль об обитателе водных глубин, — может статься, из-за массивной и толстой шеи или из-за перепонок между невероятно длинными пальцами.

Под покровом почвы все острые выступы каменного изваяния сохранились неповрежденными — за одним-единственным исключением. Лицо статуи представляло собою лишенную выражения маску. Не осталось никаких следов носа, губ или глазниц, если они когда-то и были.

— Вы определили, что это за камень? — полюбопытствовал инженер.

— Какая-то разновидность базальта, — откликнулся Ласки. — Если честно, мы пока еще не вполне уверены, что это. Камень распознаванию не поддается.

— То есть вы хотите сказать, что он не местный, — промолвил Амундсон, неспешно двинувшись в обход раскопа.

— Нет, точно не местный.

— Выходит, статую изваяли не здесь?

— Господи милосердный, нет, конечно. Камень пустыни слишком хрупкий и растрескавшийся, чтобы изваять из него фигуру такого размера. Я бы сказал, она изрядно смахивает на поваленные статуи острова Пасхи.

— Мне эта мысль тоже приходила в голову, — пробормотал Амундсон. И наклонился поближе рассмотреть поверхность головы.

— Нет, невозможно. Эту статую привезли сюда издалека — откуда именно, мы даже гадать не беремся, но такого камня нет вокруг на сотни миль. Она, кстати, некогда стояла стоймя — мы нашли постамент, погребенный у подножия. В какой-то момент ее сбросили с основания в яму и засыпали землей.

Науке были известны случаи погребения древних каменных изваяний и культовых сооружений. Амундсон вспомнил, что читал об одном таком месте.

— То есть как Гебекли-Тепе?

Гебекли-Тепе, храмовый комплекс двенадцатитысячелетней давности в Турции, состоял из каменных монолитов и других сооружений: в какой-то момент их долгой истории все они были полностью погребены в земле, но во всех других отношениях ничуть не повреждены.

— Да, — кивнул Ласки, явно довольный отсылкой. — Что-то в таком духе.

Инженер присел на корточки, перегнулся через край раскопа как можно ниже и дотянулся рукой до гладкого лица исполина.

— А вы уверены, что погребен он был не лицом вниз?

— Совершенно уверены, — подтвердил Ласки. — Положение рук и ладоней, не говоря уже о фаллосе, явственно показывают, что лежит он на спине и смотрит в небо. Как бы то ни было, мы раскопали землю под его головой. На той стороне никакого лица нет.

— Кажется, я вижу следы зубила, — пробормотал Амундсон, легонько касаясь черного камня подушечками пальцев.

— Лучше всего их видно рано поутру. Когда солнце светит под низким углом.

Амундсон внимательно разглядывал загадочную безликую маску; археолог молча ждал. Наконец инженер встал на ноги и обернулся. В светло-серых глазах заплясали нетерпеливые искорки.

— Все получится, я уверен.

Ласки хлопнул его по плечу:

— Превосходно! Завтра и начнем.

2

Обед, точнее, ужин превзошел все ожидания. Стряпней занимался Сайкс, причем по собственному желанию, объяснила Амундсону Анна Ласки. По части готовки коротышка-кокни оказался настоящим мастером. На археологических раскопках обычно едят местную кухню, но в Кел-тепу здешним землекопам посчастливилось отведать экзотическую для них пищу — ростбиф, пудинг, клецки, рыбу с жареным картофелем, пирожки с мясом, рагу, сосиски с картофельным пюре.

— В первый же вечер на раскопе повар из местных, назначенный Гани, приготовил хорхог и хушур{76} — козлятину и обжаренные клецки, — рассказала Анна. — На мой вкус, вышло не так уж и плохо, но Сайкс себя не помнил от возмущения. Чуть не на коленях умолил Джо приставить его к кухне.

Разговор вокруг длинного обеденного стола в общем шатре тек живо и непринужденно, безо всякой напряженности, зачастую присущей собраниям людей науки. Отчасти благодаря яркой личности профессора Ласки — его энтузиазм и благодушие оказались просто-таки заразительны. А отчасти — благодаря его любезной супруге, которая исполняла за столом обязанности хозяйки. Но главным образом — благодаря общему ощущению триумфа, что распространялось на всю группу. Участники раскопок знали: они творят историю и в то же время содействуют будущему успеху собственной академической карьеры. Так что жаловаться было не на что.

Через стол одновременно велось сразу два разговора, один — на английском, среди американцев, второй — на монгольском, среди местных землекопов. Гани, так Анна Ласки называла Цахиа Ганцорига, работал переводчиком в те редкие моменты, когда представителю одной группы хотелось сказать что-то представителю другой.

Амундсон заметил, что некоторые монголы вертят в руках маленькие резные каменные диски размером с серебряный доллар. Когда представилась возможность, он повернулся к девушке, сидящей справа, — светловолосой аспирантке из Университета Южной Калифорнии по имени Люс Хендерс.

— Вы не скажете, что это за штуки такие? — шепнул он.

Задержав вилку у губ, девушка проследила за направлением его взгляда и улыбнулась.

— А, вы про наши талисманы? Так их профессор Ласки называет. Мы их здесь в могилах повсюду находим.

— В могилах?

Люс одновременно жевала и кивала.

— Весь этот участок на самом деле — одно большое кладбище. Повсюду вокруг колосса — так мы статую называем — сплошь могилы. Сотни могил, может, даже тысячи. Кости не сохранились, но при раскопках мы находим каменные костницы, а внутри — вот эти резные диски.

— А с костями что случилось?

— Их поглотило время. Много тысяч лет назад здесь была влажная речная долина. Кости в таких условиях не сохраняются — если не окаменеют.

— А амулеты сделаны из того же камня, что и колосс?

— Мы в этом практически уверены, — отозвалась девушка. — Камень не местный.

— А можно мне один такой? — сконфуженно спросил Амундсон. — Я с его помощью настрою проектор, прежде чем его устанавливать.

— Почему бы и нет; у нас их тут десятки. У каждого такой есть. Одну минутку.

Она встала и вышла из палатки. Амундсон налег на еду.

Спустя несколько минут девушка вернулась и, улыбаясь, вложила ему в руку нечто холодное и твердое. Инженер внимательно рассмотрел подарок.

Черный камень оказался на удивление тяжелым и не то чтобы идеально круглым, но скорее овальным, дюйма два в длину и примерно в полдюйма толщиной. Края обкатанные, как у гальки на пляже. С одной стороны была глубоко врезана примитивная геометрическая фигура. Что-то вроде спирали с четырьмя отходящими от нее лучами. Амундсон понял, что перед ним — первобытный вариант солнечного колеса или свастики.

— Спасибо, — поблагодарил он Люс Хендерс. — Мне оно очень пригодится.

Один из аспирантов, рыжий ирландец из Бостонского колледжа по имени Джимми Долан, заметил черный камень и указал на него вилкой через весь стол.

— Вижу, и вы примкнули к культу Око-боко, — откомментировал он.

Несколько студентов рассмеялись, включая Люс.

— Когда мы впервые стали находить эти камни, мы заметили, что они то и дело пропадают, — объяснила девушка инженеру. — Профессор Ласки очень расстроился: он решил, что в лагере завелся вор. Они с Гани допросили всех и каждого, и оказалось, что землекопы-монголы берут их как талисманы на удачу. По местным поверьям, эта долина приносит несчастье или что-то в этом роде, и монголы верят, будто камни защитят их от зла, уж в чем бы оно ни заключалось. Когда профессор попытался отобрать у них камни, они здорово разволновались, так что он решил оставить монголам их амулеты, а не то, чего доброго, вспыхнет бунт и работа встанет. Как бы то ни было, Гани заставил всех местных землекопов пообещать, что по окончании раскопок они вернут камни. К вам это тоже относится.

Амундсон опустил камень в карман рубашки и накрыл его ладонью.

— Торжественно обещаю вернуть в целости и сохранности, — заверил он.

Люс рассмеялась. В ее синих глазах зажглись искорки — и явно не от столового вина. А ведь жизнь налаживается, подумал про себя Амундсон, жизнь со всей определенностью налаживается.

3

Техническая проблема решалась легко. Томограф требовалось расположить точно над лицом колосса и на расстоянии не более трех футов. Поскольку сдвинуть статую возможным не представлялось, необходимо было надстроить поддерживающую платформу для аппарата прямо над ней.

Амундсон упомянул о проблеме Сайксу, коротышка-англичанин заявил, что у него как раз есть ровно то, что нужно, и вернулся с двумя приставными алюминиевыми лестницами. Эти стремянки отлично перекрыли котлован, на дне которого лежала статуя. Оставалось укрепить их снизу диагональными подпорками, чтобы лестницы не прогнулись под тяжестью «Бэби Хьюи», но это труда не составило.

Не прошло и часа, как несущая конструкция была готова, и компактный желтый аппарат уже ждал у ямы. Накануне вечером Амундсон настроил датчики на плотность черного камня — во всех отношениях идентичного камню статуи. Передвинуть томограф вдоль по лестницам как по рельсам оказалось на удивление легко, а установить его точно над лицом изваяния с помощью встроенной видеокамеры — лишь немногим труднее.

Ласки был прав, думал про себя Амундсон, глядя на изображение безликой «маски», выдаваемое камерой на монитор. Статуя действительно лежала головой на запад, лучи утреннего солнца скользили по камню, высвечивая отметины от зубила, с помощью которого некогда были сколоты черты лица. Инженер лениво размышлял, что за странная причина вынудила первобытный народ низвергнуть статую и так ее изуродовать. Возможно, племена воевали друг с другом и думали, что тем самым одерживают победу над божеством своих врагов. Амундсон пожал плечами. Он — инженер, не археолог. Охота была забивать голову такими вопросами, на которые небось и ответа-то нет!

Как ни странно, Амундсон нервничал куда меньше, чем ожидал, учитывая, что вся его будущая карьера в МИТе зависела от того, как покажет себя томограф. Он улыбнулся про себя. Не вся минувшая ночь была потрачена на работу. Вторую часть вечера он расслаблялся, «зондируя» (так сказать) Люс Хендерс. Само собою, девушка заинтересовалась им только потому, что он был первым незнакомым мужчиной, появившимся в лагере за много месяцев, — но удовольствия это нисколько не умаляло.

Зачем усложнять себе жизнь, если можно жить проще? Таков был его личный девиз. Он хорошо служил Амундсону на протяжении первой половины жизни; так почему бы не послужить и дальше?

Наутро Люс покинула лагерь вместе с Ласки и его женой, Гани и большинством археологов: они раскапывали искусственный проход, обнаруженный среди могил. Нашли его по чистой случайности, когда рыли разведочные шурфы. Туннель был наглухо завален булыжником, а вход в него засыпан землей. Ласки медленно очищал коридор от битого камня, чтобы не пропустить никаких потенциальных находок. А аспирантов приставил просеивать землю и гравий, что выносили из туннеля землекопы.

По другую сторону котлована Амундсон заметил Лютера Уайта. Поймав на себе его взгляд, чернокожий аспирант отвернулся. Все утро он глядел букой и даже не ответил на приветствие Амундсона за завтраком. По-видимому, в таком маленьком лагере все тайное мгновенно становилось явным. Интересно, а Люс вообще пыталась скрыть свой полуночный визит в его палатку? Или, может, с извращенным удовольствием пересказала Лютеру все пикантные подробности?

Послонявшись минуту-другую вокруг, Уайт обошел раскоп и приблизился к Амундсону. От его вчерашнего дружелюбия и следа не осталось.

— Держись подальше от Люс, — тихо предупредил он.

— Что? — Инженер обезоруживающе улыбнулся. — Что вы такое говорите?

— Ты меня слышал, — прорычал Уайт. — Дважды повторять не буду. Люс моя, не твоя.

И зашагал прочь, прежде чем Амундсон нашелся с ответом. Сайкс, работавший тут же, рядом, с проводами, подсоединяющими томограф к блоку обработки данных, сделал вид, что пропустил перепалку мимо ушей, хотя наверняка слышал каждое слово.

— Можно включать, — ровным голосом сказал Амундсон англичанину.

Сайкс кивнул. Дернув стартер, запустил генератор. На втором рывке генератор завелся и размеренно заурчал. Держа лэптоп на коленях, Амундсон включил «Бэби Хьюи» — пришла пора проверить его в деле. Сканер размеренно гудел, останавливался в конце каждого прохода, медленно ползал туда-сюда, точно плуг по полю. Луч его оставался невидим, но красная точка лазера, перемещаясь по камню, служила своего рода ориентиром.

Сзади подошел Сайкс и заглянул инженеру через плечо.

— Может, расскажете, как эта штукенция работает? — спросил он.

Рассказать Амундсон был не прочь. Времени-то хоть отбавляй. После того как параметры заданы, сканирующее устройство работало по большей части в автоматическом режиме.

— Вы ведь знаете, как можно восстановить серийный номер оружия, если он полностью спилен?

Сайкс кивнул:

— Да, с помощью кислоты. Под маркировкой металл прочнее, поэтому кислота быстрее разъедает все то, что вокруг, и твердые цифры проступают вроде как барельефом.

Амундсон кивнул:

— С камнем происходит ровно то же самое. Когда по камню режут с помощью зубила, при многократных ударах лезвия молекулы камня как бы состыковываются между собой. Чем сильнее удары, тем крепче стыковка, или чем чаще удары, тем крепче стыковка — не важно, степень напряжения определяется воздействием на камень в целом.

— Стал-быть, несколько сильных ударов дают тот же эффект, что и много мелких, — отозвался Сайкс.

— Верно. Так вот, эта машина проецирует энергию внутрь камня, а затем считывает резонанс, который энергия порождает в состыкованных молекулах. Чем крепче сцепление, тем сильнее резонанс. А компьютер преобразует информацию в графическое изображение.

— Получается вроде как георадар, — кивнул Сайкс.

— Здесь используется совершенно иная зона проецируемой энергии, но общий принцип примерно такой же.

— То есть с помощью этой машины можно восстановить любое изображение, когда-либо запечатленное на любой каменной поверхности, даже после того, как оно совсем сотрется в результате выветривания?

— В теории — да, — кивнул Амундсон. — На практике все не так просто. Случается, изображения вырезают, используя постоянное давление, а не ударные молотки. Одни виды камня подходят лучше, другие хуже — обычно более твердый камень дает лучшие результаты.

— А почему графическое изображение не искажается за счет ударов зубила, сколовшего черты лица?

Амундсон поднял брови и оглянулся через плечо на Сайкса. А этот коротышка далеко не дурак!

— Потому что они все более-менее однородны. Сканер их, безусловно, улавливает, но скорее как завесу фонового шума. Компьютер сможет — должен смочь — убрать эту завесу и обнаружить то, что скрывается под нею.

— Что за зрелище нас ждет, — промолвил Сайкс, завороженно глядя на крохотную красную точку лазера, бегающую по каменному лицу туда-сюда. — Мы первыми за тысячи и тысячи лет увидим, как оно выглядело.

Амундсон пожал плечами. Его занимала техническая проблема: как восстановить четкое изображение. А так-то лицо — оно лицо и есть. Наверняка топорное и грубое, как у большинства произведений первобытного искусства, но по большому-то счету какая разница? В мире полным-полно древних статуй, и у каждой — свои, неповторимые черты. Одной больше, одной меньше — что с того? Оставалось только надеяться, что изображение окажется достаточно гротескным, чтобы привлечь внимание публики, когда снимки появятся в газетах.

— А много времени потребуется? — не отставал Сайкс.

— Часа два на сканирование. Затем компьютер еще часа четыре будет преобразовывать информацию в четкий графический образ. Ближе к вечеру, надеюсь, получим готовый результат.

— Прям жду не дождусь, — чистосердечно заверил Сайкс.

«Вот и я тоже», — подумал Амундсон. От итогов этих испытаний зависела вся его дальнейшая жизнь. Если ничего не получится, он всегда сможет запустить прибор еще несколько раз, но про себя инженер знал: томограф либо выдаст результат при первом же сканировании, либо хорошего результата не даст никогда. Условия-то идеальны.

4

— Еще секунда, и мы все узнаем, — заверил Амундсон.

Он загодя перенес свой компьютер в общий шатер и установил его, расчистив обеденный стол. Почти все, кто был в лагере, с нетерпением ждали, когда же наконец на экране монитора появится графическое изображение. За спиной инженера стоял Ласки, с обеих сторон к нему придвинулись жена и Гани. Дальше теснились аспиранты, а монголы скучились по другую сторону длинного стола: в лицах их читалась странная настороженность. Многие вертели в руках маленькие каменные диски, эти свои защитные амулеты. У Амундсона сложилось впечатление, что, будь на то воля суеверных землекопов, ему бы в жизни не позволили продемонстрировать изображение лица.

— Картинка будет черно-белая, — сообщил он тем, кто стоял за его стулом.

В недрах компьютера завибрировал звуковой сигнал.

— Вот, сейчас, — промолвил инженер срывающимся голосом.

На мониторе горизонтальными полосами проступало изображение — через весь экран, сверху донизу. Когда экран заполнился где-то на одну пятую, Амундсон выдохнул — до сих пор он непроизвольно задерживал дыхание. Сведенные мышцы живота расслабились. Все получится. Что именно отсканировалось, он еще не видел, зато видел, что изображение ясное и четкое, а ведь для него важно только это. Тестирование прошло успешно. Фотографической четкости недоставало, ну так он такого качества и не ждал.

Все молча ждали, пока на экране одна за другой проступали серые полосы.

— Да это же человек, — заявил Гани.

— И впрямь так, — взволнованно воскликнул Ласки. — Я ожидал чего-то чудовищного, а лицо вполне себе человеческое.

— Похоже, женское, — пробормотала Анна Ласки.

— Да нет, мужское, — возразил Сайкс.

— По мне, так женское, — заявила Люс.

Амундсон недоумевал, что она такое видит. Лицо проступило на экране уже более чем наполовину — и да, оно явно мужское. Причем просто-таки поражающее своей заурядностью. С тем же успехом это мог быть современный моментальный снимок любого из присутствующих в шатре. Более того, чем дольше смотрел на него Амундсон, тем более знакомым казалось ему это лицо. Интересно, где он мог его видеть прежде?

Люс нервно хихикнула:

— Это шутка, да?

Амундсон развернулся к ней вместе со стулом.

— Что такое? — не понял Ласки.

— Да вы глаза-то протрите. Это шутка такая, вот и все. Вы меня подловили, профессор Амундсон. Я купилась как дура, ребята, в самом деле купилась. Я-то думала, это взаправду тестирование.

— О чем вы? — призвал ее к ответу Амундсон.

Девушка вытаращилась на него широко открытыми синими глазами; усмешка словно застыла на ее губах. Она обвела взглядом остальных.

— Да ладно, ребята, пошутили, посмеялись, и довольно.

Все недоуменно пялились на нее. Люс указала на экран:

— Вы мою фотографию использовали. Здорово вышло, даже я купилась. А теперь выключите уже.

Ласки скользнул взглядом по экрану и вновь оглянулся на белокурую аспирантку.

— Люс, ты хорошо себя чувствуешь? Пошла б ты к себе в палатку, прилегла бы ненадолго.

— Это мое лицо, — громко повторила она. — Вы что, думаете, я собственного лица не узнаю?

— Боже мой, — охнула Анна Ласки, поднося пальцы к губам. — Боже мой.

Амундсон перевел взгляд на экран. Лицо уже почти полностью оформилось в оттенках серого цвета. Получился очень реалистичный портрет мужчины средних лет с коротко подстриженными волосами.

— Боже мой, — громче повторила Анна Ласки, попятившись от экрана.

— О господи, вот теперь и я вижу, — заявил Сайкс.

— Что ты видишь? — рявкнул Ласки. Он обернулся к жене. — Анна, что ты такое видишь?

— Это же мое лицо, — прошептала она. — Я не сразу его узнала, но… это мое лицо.

Ее муж вгляделся в изображение:

— Дорогая, это мужское лицо. Ты могла бы понять это хотя бы по бороде.

— Посмотрите еще раз, — еле слышно подсказал ему Сайкс. — Посмотрите повнимательнее.

Да что на них на всех нашло, гадал Амундсон. Они что, все разом спятили? Конечно, это мужское лицо — но гладко выбритое. И ощущается в нем нечто до боли знакомое.

— Профессор, вы сказали, что видите бороду? — уточнил Сайкс.

— Ну да, коротенькая такая, вроде моей.

— Я никакой бороды не вижу, — настаивал Сайкс.

— Что за чушь, — фыркнул Ласки. — Вот же она. Гани, ты-то ее видишь?

Монгол покачал головой. Он, как ни странно, молчал, но в его глазах плескался страх. Тот же самый страх, что отражался в лицах его соотечественников по другую сторону стола. В шатре воцарилось безмолвие.

— Это мое лицо, — невыразительным голосом промолвил Джозеф Ласки.

— Это все наши лица, — подвел итог Гани.

Амундсон уставился в экран. Его наконец-то осенило — как он только мог не заметить? Изображение на экране — это же его собственное лицо: он смотрит на самого себя глаза в глаза. Как будто в зеркало глядится или, скорее, как будто видит перед собою свою же собственную черно-белую фотографию. Зеркало меняет местами право и лево — он давным-давно привык видеть свое отражение именно таким. Вот поэтому он сразу себя и не узнал.

— Это никак не могут быть все наши лица сразу, — возразил он, и голос его прозвучал безжизненно даже для него самого. — Я не сканировал никого из нас. В любом случае изображение только одно — оно не может представлять собой все наши лица одновременно.

— Тем не менее это так, — промолвил Сайкс.

Один из монголов-землекопов залопотал на своем тарабарском языке, обращаясь к Гани; тот, судя по умиротворяющему тону, попытался его успокоить, но землекоп униматься не желал. Собравшись с духом, он стремительно обошел вокруг стола и уставился в монитор. На несколько секунд он словно окаменел. А затем завизжал и заорал что-то остальным землекопам. Гани тронул его рукой за плечо; монгол дернулся, словно его обожгло раскаленным железом. Попятился от монитора, не в состоянии оторвать глаз от изображения, пока не уперся спиной в стену шатра. От прикосновения брезентовой ткани его словно током ударило. Он душераздирающе завопил — и выбежал наружу. Остальные монголы-землекопы быстро последовали за ним; за столом остались только археологи.

— Должно же быть какое-то научное объяснение, — промолвил Амундсон, завороженно глядя в монитор.

— Массовая галлюцинация, — предположила Люс.

— Я сидел на ЛСД, я знаю, как это бывает, — помотал рыжей головой Долан. — Это не галлюцинация.

— Но как же возникает это изображение? — недоумевал Амундсон. — С какой стати оно разное для всех нас?

— Может, это вообще не изображение, — предположил Сайкс. — Может, это что-то такое, что создает образ в нашем сознании, пока мы на него смотрим.

Амундсон склонился над одним из устройств, расставленных на столе.

— Вы что делаете? — полюбопытствовал Сайкс.

— На принтер вывожу, — пробормотал инженер. — Хочу посмотреть, будет ли тот же эффект в распечатке, что и с монитора.

Секунда-другая — и принтер выплюнул черно-белую распечатку. Амундсон снял ее с приемного лотка и поднял повыше, на всеобщее обозрение. Археологи непроизвольно отпрянули на шаг.

— Это по-прежнему мое лицо, — промолвила Люс.

— И мое, — согласилась Анна.

— И мое тоже, — подтвердил Сайкс.

Амундсон глядел на коллег, с трудом сдерживая радостное возбуждение.

— Вы понимаете, что это значит?

Ответом ему были недоуменные взгляды.

— Это значит, что мы все прославимся.

5

Снаружи что-то загремело и загрохотало. Археологи разом отвлеклись от распечатки.

— Пойду гляну, что там такое, — сказал Гани, обращаясь к Ласки.

И вышел из палатки. Спустя минуту или около того послышались возбужденные крики на монгольском — и один-единственный выстрел. Все кинулись к выходу — как раз вовремя, чтобы увидеть, как три лагерных грузовика на полной скорости уносятся в пустыню, веером вздымая тучи пыли.

— Они забрали все наши грузовики, — потрясенно проговорила Люс.

Из коммуникационной палатки вывалился Гани. На его левом бедре расплывалось красное пятно.

— Эти подонки в него стреляли! — воскликнул Сайкс. Он кинулся к археологу и поддержал его, подхватив под руку.

— Они разбили рацию, — сообщил Гани начальнику экспедиции. В голосе его звенела боль. — Я не смог помешать им.

— Ну что ж, они все сбежали, — подвел итог Ласки.

На то, чтобы осознать свое положение, потребовалось некоторое время. Без рации невозможно связаться с Мандалговью и сообщить о происшедшем; без грузовиков невозможно покинуть лагерь. Пройдет не один день, прежде чем в городе надумают послать грузовик и выяснить, отчего пропала радиосвязь. Но есть и положительные стороны: в лагере нет недостатка ни в воде, ни в пище. Беспокоились в первую очередь из-за Гани. Кровотечение удалось остановить, но пулевая рана оказалась серьезной. Профессора необходимо было госпитализировать.

Анна Ласки уступила раненому постель в своей палатке — все ж таки пошире, чем походные раскладушки. И приставила к нему сиделкой одну из аспиранток, очкастую тихоню по имени Мария Стрива. Выбравшись из коммуникационной палатки, он почти сразу потерял сознание, и теперь то приходил в себя, то снова погружался в беспамятство, но от боли, или шока, или от потери крови, никто не мог сказать доподлинно: медиков в лагере не было.

Смеркалось; все прочие вернулись в общий шатер и расселись вокруг стола, с Ласки во главе. Пока шло совещание, Сайкс молча разливал всем кофе.

— Нам стоит продолжать работу, — заявил археолог аспирантам. — Эти раскопки слишком важны, чтобы отказаться от них из-за одного досадного инцидента. В любом случае мы мало чем еще можем заняться.

— Без землекопов придется трудно, — напомнил Уайт.

Ласки кивнул:

— Вот поэтому мы станем продвигаться неспешно. Мы же не хотим что-либо упустить, и упаси нас боже от несчастного случая. Как вы все знаете, мы почти расчистили туннель от щебня и камня. Георадары показывают, что за ним — значительного размера камера. Завтра мы наверняка до нее доберемся, даже без землекопов.

Уайт кивнул и оглядел остальных аспирантов, пытаясь понять общий настрой.

— Мы только за, — подтвердил он.

— Отлично. — Ласки обернулся к Амундсону: тот сидел за столом, положив перед собой распечатку отсканированного изображения лицевой стороной вниз.

— Сделайте еще один скан, — велел он.

— Результат будет тем же самым, — заверил Амундсон.

— Все равно просканируйте еще раз. Мы должны быть абсолютно уверены, что это не какие-то случайные помехи изображения, порожденные самим устройством.

Амундсон спорить не стал. Распоряжение имело смысл. В любом случае надо же как-то убить время? Он не профессиональный археолог; следовательно, на раскопках помочь ничем не сможет, даже будь он склонен предложить свои услуги в качестве землекопа.

— Боюсь, завтра вам придется работать в одиночестве, — заявил Ласки. — Все остальные нужны мне в туннеле.

— Теперь, когда томограф уже установлен, это не проблема.

Час спустя он перепроверял результаты тестирования в палатке, когда вошла Люс, одетая лишь в желтый шелковый халатик, завязанный у пояса. Ее короткие белокурые волосы были в идеальном порядке, но пудра на щеке не могла полностью скрыть синяка.

Амундсон изумленно вытаращился на нее, не вставая со стула. Он никак не ждал ответного визита, учитывая напряженность обстановки. Сегодня ночью секс в его списке приоритетов занимал не самое высокое место.

— Он тебя ударил?

Люс легонько дотронулась до щеки и поморщилась:

— Какая разница? Я делаю, что хочу и когда хочу.

Она подошла к столу, взяла в руки распечатку, перевернула ее и завороженно уставилась на изображение — словно загипнотизированная змеей.

— Что это значит? — чуть слышно спросила она.

— Это значит, что мы все прославимся — и с вероятностью разбогатеем. Подобных открытий еще никто не совершал.

Девушка досадливо покачала головой:

— Но значит-то это что? Почему наши собственные лица?

— Понятия не имею, — отозвался Амундсон, мечтая про себя, чтобы она просто-напросто развернулась и вышла из палатки, дав ему возможность спокойно закончить работу. — Это вам, археологам, предстоит выяснить. Я всего-навсего инженер.

— Как думаешь, а изначальное лицо колосса, до того как его стесали зубилом, производило такой же эффект? И люди, глядя на статую, видели в ней самих себя?

— Да, наверное, — согласился Амундсон. — Мой томограф в точности воспроизвел подлинное лицо статуи. Не вижу, с какой стати эффект был бы иным.

— Вот поэтому лицо и уничтожили, — убежденно пробормотала девушка. — Видеть самих себя людям было невыносимо, так что они повалили статую и, стесав лицо, зарыли ее в землю.

— Наверное, ты права, — согласился Амундсон, перебирая распечатки полученных данных. — Послушай, Люс, на самом деле я сейчас страшно занят, и…

Не успел он докончить фразы, как девушка уже уселась к нему на колени, обхватила ногами бедра, руками обняла за плечи и просунула язык ему в рот. Халатик ее распахнулся, напрягшиеся соски тугих юных грудей вжались в его рубашку. Люс выгнулась, приподнялась и качнула грудями из стороны в сторону над его лицом. Сладострастно застонав, запустила руку ему между ног.

…Люс лежала, вытянувшись наискось на его раскладушке; Амундсон жадно вонзался в нее. А что было перед тем? Где-то на задворках разума трепыхалось осознание того, что девушка совершенно нага, а на нем лишь расстегнутая рубашка. Но он напрочь не помнил, как дошел до постели и снял штаны. Он раздраженно стряхнул с себя рубашку, наслаждаясь новообретенной свободой. Его переполняла жизненная сила — точно некий могучий зверь пробудился от долгого сна. Люс куснула его в плечо, и Амундсон ударил ее по лицу, один раз, второй, третий, пока не разбил ей верхнюю губу, и на оскаленных белых зубах не заалела кровь.

Только когда он сполна утолил свою похоть и, тяжело дыша, раскинулся поверх нее, Люс оттолкнула любовника и встала с раскладушки. Скользнула по нему беспокойным, ищущим взглядом, как будто он более не представлял для нее интереса. Оба молчали. Губа девушки сочилась кровью, и Амундсона захлестнул стыд пополам с раскаянием. Он, конечно, не ангел, но он сроду не поднимал руки на женщину. Люс нагнулась, подобрала шелковый халатик, влезла в рукава, запахнулась, резким рывком затянула пояс. И, не оглянувшись, вышла из палатки.

Амундсон остался лежать поперек раскладушки нагишом, вслушиваясь в звуки собственного дыхания. Что, черт подери, на него нашло? В одно-единственное краткое мгновение скучающее безразличие сменилось жаркой похотью и неистовством. Это он при виде крови на девичьем лице так возбудился. Прежде такого не случалось. Секс всегда бывал для него приятен, но в разумных пределах, никакого экстрима. Нынешняя вспышка страсти совершенно его обессилила. Внезапно веки его отяжелели, глаза закрывались сами собой. Амундсон устроился на раскладушке поудобнее и провалился в забытье до утра.

6

Он вышел из палатки: солнце уже поднялось высоко над восточным горизонтом; валуны, разбросанные тут и там по каменистой земле, успели согреться в его лучах. Амундсон почти обрадовался, обнаружив, что проспал и что все археологи, за исключением Сайкса, к тому времени ушли раскапывать туннель. В общем шатре Сайкс накормил инженера яичницей с гренками и напоил черным кофе. Амундсон благодарно потягивал горьковатый напиток. В висках пульсировала головная боль, перед глазами все расплывалось.

У Сайкса, по всей видимости, тоже выдалась тяжелая ночь. Коротышка-англичанин на удивление попритих и свои кухонные обязанности исполнял в отрешенной задумчивости. Убрав со стола тарелки и столовые приборы, он объявил Амундсону, что уходит помогать на раскопках.

Инженер рассеянно кивнул и даже головы не повернул ему вслед. Ему не давал покоя вопрос, заданный Люс накануне вечером. Почему наши собственные лица? Что это значит — увидеть самого себя, выставить на всеобщее обозрение свою сущность?

Амундсон захватил распечатку с собой в столовую. Теперь она лежала рядом с кофейной чашкой, изображением вниз. Инженер перевернул лист и, держа его прямо перед собой, внимательно рассмотрел. С распечатки на него глядело лицо, которое, со всей очевидностью, принадлежало ему самому, и никому другому. В уголках губ притаилась усмешка — или это ему только кажется? Чем дольше Амундсон смотрел в черно-белые глаза, тем больше менялось выражение этого лица: от иронически-насмешливого до надменного… а вот теперь рот скривился в презрительной ухмылке. Губы чуть подрагивали, словно изображение пыталось заговорить с ним.

Амундсон отложил бумажный лист в сторону и протер глаза большим и указательным пальцем. Неудивительно, что воображение у него шутки шутит, учитывая, в каком стрессе он пребывает последние несколько дней.

Инженер снова взял распечатку в руки и пристально изучил ее, пытаясь посмотреть на изображение отстраненным взглядом. Это никакое не лицо. Это наверняка какой-то код — последовательность символов, рассчитанная на то, чтобы воздействовать на человеческий разум на самом глубинном уровне и вызвать одну и ту же иллюзию у любого смотрящего. Он видит не код, он воспринимает лишь воздействие этого кода, а вот на бумаге наверняка пропечатан сам код как таковой — и он же был запечатлен в каменном лице колосса много тысяч лет назад.

У исполняемого кода, который самовоспроизводится от одного носителя к другому, есть бытовое название. Вирус. То, на что он смотрит на бумаге, на самом деле не будучи в состоянии увидеть, — это, должно быть, какая-то разновидность ментального вируса, передаваемого посредством зрения.

Амундсон перевернул лист лицевой стороной вниз; руки его дрожали. При одной мысли о сверхразуме, необходимом для создания такого кода, мороз подирал по коже. Никакая древняя человеческая культура не смогла бы породить ничего подобного или по крайней мере ни одна из культур, науке известных. Разве что код был создан чисто интуитивно — или передан извне, из некоего внешнего источника, находящегося на более высокой ступени развития. Может, если разделить код на составляющие, удастся его проанализировать, не подпав под его влияние.

Инженер хлопнул ладонью по столу и рывком поднялся на ноги. При отсутствии информации строить предположения бессмысленно. Он просканирует статую еще раз, изменив параметры, и посмотрит, будут ли отличаться результаты. Наверное, стоит провести целую серию сканирований, по возможности в самых разных условиях.

Амундсон вышел из общего шатра; перед глазами у него заплясали яркие пятна света. Он забрал из своей палатки компьютер для обработки данных и лэптоп, оттащил их к брезентовому заграждению вокруг колосса, а там принялся подсоединять провода и готовиться к сканированию. Но думал он не о работе.

Если опубликовать это лицо в крупных газетах и показать в ночных теленовостях по всему миру, за одни-единственные сутки оно запечатлеется в сознании примерно миллиарда людей. Эта мысль отрезвила Амундсона. Прежде чем делиться открытием с прессой, необходимо будет сперва убедиться, что код изображения безвреден.

Пока что ничего страшного не произошло. Он до сих пор в ясном сознании. Что за нелепая идея — скрыть результаты тестирования от средств массовой информации! — ведь как только они будут обнародованы, его, Амундсона, ждут слава и процветание. Он напишет книгу; книга станет бестселлером. Он удивился — да как ему только в голову могло прийти утаить результаты! — и рассмеялся про себя. Заслышал жутковатое хихиканье, вздрогнул — и тут же понял, что исходит оно из его же собственных уст.

Этим утром пустыню заполнили странные звуки. По ту сторону брезентового заграждения послышался отдаленный лай. А следом — затяжной вой, и еще, и еще — волки, не иначе. Амундсон лениво размышлял: а водятся ли в пустыне Гоби волки? Еще не хватало, чтобы археологи, возвратившись в лагерь к вечеру, обнаружили его обглоданный труп. Нет, такого допускать нельзя. А оружие какое-никакое в лагере есть? Надо бы поискать нож, или ружье, или хотя бы дубинку покрепче.

Амундсон вышел из-за заграждения — призраки уже поджидали его. Безмолвные, недвижные, они заполонили все открытое пространство — и следили за ним мертвыми глазами. Их прозрачные, бесцветные тела облекались в старинные одежды, подобных которым он в жизни не видел. Тут были и солдаты, и жрецы, и торговцы, и рабы, и девушки, и замужние матроны, и шлюхи. Были даже дети; они глядели так же бесстрастно, как и все прочие.

Амундсон ощущал на себе мертвые взгляды как некую физическую силу, принуждающую его что-то сделать — вот только знать бы, что именно. Мышцы внизу живота неприятно скрутило. В придачу накатила головная боль; все это, вместе взятое, раздражало до крайности.

— Не знаю, чего вам надо, — пробормотал инженер. — Скажите яснее, я вас не понимаю.

И он зашагал сквозь призрачную толпу к палатке Ласки. Необходимо было разжиться каким-никаким оружием, прежде чем волки нагрянут в лагерь и разорвут его на куски. Прикосновение мертвецов к коже ощущалось как прохладный шелк. Призраки не пытались остановить его: просто оглядывались и смотрели с немым укором.

Внутри палатки Ласки в лицо Амундсону ударил сладковато-тошнотворный запах свежей крови. Он заморгал: глаза привыкали к полумраку. Монгол-археолог лежал на кровати навзничь, с вырванной глоткой. Треклятые волки, подумал инженер. На груди профессора скорчилась застенчивая аспирантка Мария Стрива, голышом, вся в крови. Она свирепо зыркнула на вошедшего; в зубах у нее застряли ошметки плоти, нос, уголки губ и подбородок — в алых потеках. Налитые кровью глаза расширены так, что белки видны по всей окружности карих радужных оболочек. Ни искры разума в этих глазах не осталось.

Какой-то частью своего сознания Амундсон понял, что она превратилась в волка. Пустыня кишмя кишела волками. Почему монголы до сих пор не перебили этих хищников? Если позволять волкам рыскать на воле беспрепятственно, рано или поздно они сожрут всех.

Женщина спрыгнула с кровати, ее окровавленные пальцы, словно когти, потянулись к его горлу, но тут она зацепилась ногой за ногу и тяжело повалилась ничком, впечатавшись в пол лицом и грудью — у нее аж дыхание перехватило. Мария пронзительно взвизгнула. Амундсон невозмутимо переступил через тело и подобрал кирку с короткой ручкой, что лежала рядом с дорожным чемоданом. Женщина приподнялась на руках, и Амундсон раскроил ей череп киркой. Она рухнула мертвой.

Одним волком меньше, с удовлетворением подумал инженер. Он вспомнил, что привело его в палатку, и пошарил в чемодане. На самом дне отыскался револьвер. Амундсон вышел из палатки; призраки удовлетворенно покачали головами.

7

Амундсон подстрелил одного из призраков — просто эксперимента ради. Револьверный выстрел эхом раскатился по пустыне и затих на пыльном ветру. Как и следовало ожидать, пуля оказалась бессильна. Призрак просто поулыбался ему, а прозрачная голова превратилась в голый ухмыляющийся череп. Этого и следовало ожидать; но он же научный работник, в конце-то концов, а что толку в бездоказательных гипотезах? В дальнейшем Амундсон не обращал внимания на призраков, хотя они и следовали за ним до самого входа в туннель.

Инженер сразу опознал два трупа, лежащие рядом с отвалом неподалеку от черной дыры в земле: тела гротескно скорчились в предсмертной агонии. Один — рыжий аспирант, Джимми Долан, а второй — Сайкс. Склонив голову набок, Амундсон с интересом изучал живописную картину. По всей видимости, Долан ударил Сайкса в спину колышком от палатки, а Сайкс — вот ведь прыткий коротышка! — уже умирая, раскроил Долану череп камнем. Еще двумя волками меньше, подумал инженер удовлетворенно.