Проклятье Ифленской звезды (fb2)

- Проклятье Ифленской звезды 1.72 Мб, 518с. (скачать fb2) - Наталья Михайловна Караванова

Настройки текста:



Наталья Караванова Проклятье Ифленской звезды

Пролог

Свеча погасла из-за сквозняка, но зажигать снова её не стали. В маленькой комнатке под крышей придорожной гостиницы стояла натянутая, нехорошая тишина. Пасмурный закат почти догорел, его лучей не хватало, чтобы разогнать сумрак, но так было, пожалуй, даже хорошо: лиц не видно, нет необходимости что-то друг другу объяснять.

Роверик та Эшко, бывший дворцовый предсказатель, а нынче — помощник главы тайной управы ифленского наместничества в городе Тоненге, отвёл в сторону полупрозрачную занавеску, чтобы был лучше виден двор. Там гостиничные слуги продолжали разгружать дорожную карету, и как раз сейчас с риском для собственного здоровья снимали с её крыши массивный дорожный сундук. Один из них стоял в сторонке и командовал, двое — возились с верёвками. Сквозь щелястое окно отчётливо были слышны восклицания на мальканском и проклятия на ломаном ифленском.

Роверик сдержанно вздохнул.

Что же. Эту ночь они с главой тайной управы чеором Хенвилом проведут здесь, в гостинице. А завтра отправятся в обратный путь.

Ни с чем.

И это будет означать, что битва проиграна.

Благородный чеор Хеверик, наместник Ифленской империи в землях Танеррета умрёт.

Потому что магию Чернокрылых силами даже всех сианов Танеррета не одолеть…

И Ровве молчал — сказать ему было нечего.

Молчал и его друг и спутник. Дело даже не в том, что именно в этот момент, прямо сейчас решалась судьба страны. И даже не в том, что свою жизнь в роли главы тайной управы Шеддерик Хенвил начинал с грандиознейшего провала.

Всё было немного хуже. Дело в том, что от магического проклятия чернокрылых далеко, в столичном тоненге умирал не просто наместник — умирал родной отец Шеддерика Хенвила…

Вчера выяснилось, что так красиво сложившаяся картина сыплется морским жуфам в пасть. Иностранный купец, поспешно, словно нарочно привлекая внимание тайной управы, покинувший столицу, безропотно дал осмотреть и свой товар, и даже личный багаж, хоть и счёл подобное обхождение унизительным для себя и своих людей.

Он оказался чист перед ифленским Лучом, как морская гладь на третий день Большого штиля, а это означало, что из подозреваемых у тайной управы оставался один лишь старый чеор Конне, невесть зачем отправившийся в приграничье за благословением Золотой Матери Ленны именно сейчас…

И это именно его каретуц сейчас разгружали за окном гостиничныеработники.

Да, на редкость неудачное время выбрал старик, чтобы навестить монастырь.

— Что мы знаем о старом чеоре? — спросил Шеддерик.

— Что он из знатного ифленского рода? — Роверик за много лет дружбы успел хорошо изучить все интонации Шеддерика Хенвила. Сейчас в его голосе звучало упрямство, а не безысходность.

Хенвил всего месяц возглавлял тайную управу в Тоненге. Но взялся за дело столь рьяно, что многие связывали с его появлением большие надежды.

Правда, другие по тем же причинам насылали на него всевозможные проклятия, но поделать-то всё равно ничего не могли. Пока.

Голос Шеддерика, пожалуй, намекал на ещё одну попытку предотвратить гибель наместника. А значит, стоило бы взбодриться и Ровве, но три дня погони, да по безлюдным холмам Улеша, вымотали его настолько, что весь душевный пыл как раз где-то там, в холмах, и остался.

По-хорошему, им обоим следовало отдохнуть. Но говорить об этом вслух Ровве не стал. Ещё не забылась предыдущая его попытка вразумить друга.

…слуги всё-таки уронили сундук. Все там, на дворе, застыли в немой сцене.

— Мало, Ровве. Что этот Конне за человек, чем занимается?

Ровве куда дольше прожил в Тоненге и, напрягши память, смог вытянуть из неё немного полезных знаний:

— Вином. Владеет несколькими долинами на юге. Живёт в столице. Семья у него большая, но сыновей нет, кажется. Вино, кстати, у него неплохое, но большая часть уходит на острова.

— Может он иметь что-то против наместника?..

— Интересно… — ответил Ровве невпопад.

Пока они разговаривали, из кареты выбралась какая-то чеора и что-то принялась приказывать слугам.

Открылась дверь гостиницы, выбежал хозяин с большим подсвечником. В свете шести свечей стало отчётливо видно, что платье у гостьи богатое, красное, а волосы, как у всех ифленцев, светлые, да ещё и убраны в затейливую причёску.

Шеддерик та Хенвил, до того спокойно сидевший в глубине комнаты, подошёл к окну.

— А наш чеор Конне путешествует не один, — пробормотал он. — Может, мы и не зря решили остаться.

Ровве, который настаивал на остановке только потому, что уже несколько дней мечтал о нормальном ночлеге в нормальной постели, важно кивнул.

Чеора задержалась у входа в гостиницу. Света из дверей теперь хватало, чтобы её как следует разглядеть. И бывший предсказатель немедленно её узнал:

— Ого! Это же чеора Дальса! Как она здесь оказалась?

— Хорошо её знаешь? Кто она?

— Она некоторое время назад неплохо управлялась с плашками и астрологическими картами, но это не важно, это было только прикрытием. Потому что эта чеора совершенно точно имеет отношение к дому Шевека. У Гун-хе были с ней дела. Зовут Дальса, но как ты понимаешь, родовых колец её я не видел. Однако она знает меня в лицо, так что расспросить её подробней я не смогу…

— Вот это улов! — сверкнул глазами Шеддерик. — Значит, чеора Дальса, прекрасная птичка из дома Шевека… пожалуй, и мне будет интересно познакомиться с ней немного ближе…

— Шедде. А вдруг она и тебя знает в лицо?

Наёмные убийцы из дома Шевека редко покидают столицу — что им делать в этих пустынных мальканских краях, где их услуги никто даже толком не сможет оплатить? Можно ли считать её появление здесь совпадением?

И можно ли считать, что Шеддерику та Хенвилу ничего не грозит?

Всё-таки он хоть и глава тайной управы, а не сиан и не какой-нибудь бессмертный непобедимый воин…

Хотя иногда кажется, что считает себя и бессмертным, и непобедимым, и сианом.

Шеддерик усмехнулся, смахнул невидимую пылинку с плеча, и молча вышел.

Когда дверь закрылась, Ровве чиркнул спичкой и снова зажёг свечу. Жёлтое пламя выхватило узкое лицо, блеснуло в больших печальных глазах, золотом сверкнуло в светлых прядях. Роверик, как большинство ифленцев, был светловолос. Но в отличие от большинства — был худ, если не сказать, хрупок, и весьма высок ростом.

Он медленно, словно даже нехотя, достал из мешочка на шее костяные гадальные плашки, раскинул перед собой. Наугад вытащил три — и с каждой на гадателя слепо глянул череп. Что ж, в мире есть хоть что-то постоянное: три смерти выпадало всякий раз, когда он пытался прояснить судьбу чеора та Хенвила. Постоянство заговорённых плашек даже внушало надежду.

Не в этот раз, слепая охотница! Только не сегодня. Сегодня Шеддерика прикрывают силы несколько более серьёзные. Те, которые не собираются его отдавать в лапы какой-то мелкой нечисти.

* * *

Всё. Танеррет почти остался за спиной. Это последняя пограничная гостиница, дальше — уже благие земли монастыря Золотой Матери Ленны, а потом их никто не достанет. И их, и заговорённые саруги. Дело будет сделано.

И напрасно дядюшка причитал всю дорогу, что их непременно догонят. Всё, уже не догонят. И незачем сидеть в тёмной карете, в ожидании, пока слуга расспросит хозяина о постояльцах и незнакомых посетителях. Никого они по дороге не обогнали, никто не обогнал их самих…

Слуги уронили сундук, и это стало последней каплей. Дальса выскочила из кареты.

Это был её дорожный сундук! С её вещами!

Да, воду и грязь из этой вонючей лужи он не пропустит, ни одежде, ни тому, что спрятано под одеждой, ничего не грозит. Но это был хороший очень дорогой дубовый сундук, отделанный резной крианской вишней и инкрустированный серебром. Он стоил ей половины прошлого гонорара и должен был везде, во всех гостиницах всех городов и даже маленьких деревушек молча сообщать всем, кто его видит, что владелица этого сундука не только богата, но и имеет прекрасный вкус.

И сейчас он упал в грязь. У крыльца какой-то дешёвой пограничной ночлежки. Из-за косорукости мальканских недоумков…

Как было усидеть в карете?

Хорошо, что из гостиницы сразу же выбежал хозяин и, сверкая фальшивой насквозь улыбкой, заверил, что лично проследит, чтобы сундук отчистили, отмыли, и если необходимо — протёрли вощёной тряпкой.

В душном, слабо освещённом зале народу было мало. Гостиница и всегда-то не могла похвастать многолюдьем, а в осннюю распутицу — и подавно.

Чеора Дальса даже обрадовалась. Меньше шансов, что через пару дней кто-то здесь о ней вспомнит.

Как всё-таки неудачно началась гроза! Если б не она, кортеж ещё сегодня пересёк бы границу, а на монастырских землях — попробовали бы люди наместника их искать!

По словам слуги, ифленцев в гостинице было ещё четверо, помимо них с дядюшкой — два благородных чеора, сопровождавших Коанерского купца, отбывшего в предгорья несколько часов назад. Они распрощались с нанимателем и завтра собираются назад в Тоненг. Так же здесь обитала пожилая чета, недавно посетившая монастырь и собирающаяся задержаться ещё на несколько дней.

Ни купцы, ни молельщики, тревоги у неё не вызывали.

Тревожило другое.

Заказчик в этот раз принудил Дальсу подписаться на работу, которую она добровольно никогда бы не взяла. Она всё-таки не сиан — тянуть через полстраны поделку чернокрылых. Да ещё поделку, которую заказчик использовал против… против того, кого использовал.

Чеора Дальса приказала себе об этом не думать. В конце концов, иного выхода у неё не было. Или выполнение заказа — или добровольное позорное изгнание. Ну, или смерть — в доме Шевека всё строго. Впрочем, был и положительный момент: если всё пойдёт как надо, заказчик заплатит тройную цену. И ждать уже не долго.

Как ни крути, а связываться с магией сианов — это одна история, а нарываться на недовольство «сумеречных демонов» — этхаров — история совсем другая. И хорошо, что скоро она закончится.

Дальса устроилась у камина, отвернувшись от зала, где в углу постепенно набивали брюхо слуги чеора Конне.

От нагревшегося подола начал струиться лёгкий пар. Стало тепло и уютно, даже тревога немного улеглась. И было бы совсем хорошо, если б в руке сейчас оказался бокал вина. Терпкого красного вина из южных долин Танеррета, укрытых от холодных ветров склонами кудрявых зелёных гор…

Дальса плохо помнила родные северные острова: родители перевезли её на юг ещё ребёнком, задолго до того, как Танеррет стал ифленским наместничеством. Маленькие солнечные долины она полюбила всем сердцем, и даже сейчас воспоминания о прежней жизни будили на губах лёгкую улыбку.

— Чеора скучает? — раздался над ухом приятный баритон. — Позвольте предложить вам вина?

Дальса вскинула взгляд, намеренная немедленно согласиться, и тут же замерла в испуге: мужчина, стоявший сейчас подле неё, был ей знаком. И находиться здесь никак не мог! Одно только её обрадовало: он тоже удивился. И удивился искренне. О, отличать правду ото лжи по одному лишь выражению лица, движению бровей и дыханию она научилась уже давно.

Итак, светлейший чеор Шеддерик та Хенвил.

Возможно, будущий наместник Танеррета. Как некстати…

— С удовольствием, благородный чеор. Вы так вовремя появились! Я уже думала, что мне придётся коротать вечер в одиночестве.

— Я не могу позволить такому случиться. Эй!

Он махнул слуге рукой, затянутой в чёрную кожаную перчатку. Сплетницы говорили, что у него под перчаткой вовсе не живая плоть, а магически оживлённая деревяшка — или чего похуже. Но сплетникам верить нельзя. Слуга быстро и без вопросов поднёс откупоренную уже бутылку и пару толстеньких стеклянных бокалов. Бокалы, видимо, в гостинице держали специально для благородных гостей. А вот вино вряд ли когда-то хранилось в местных подвалах: бутылка была украшена ярлычком знакомой и весьма дорогой винодельни.

— Из монастырских запасов, — светски улыбнулся чеор Хенвил, подвигая кресло ближе к огню. И к Дальсе. — У здешнего хозяина хранится несколько таких, для особых гостей.

Передал ей наполненный бокал с лёгкой улыбкой, от которой у чеоры по спине побежали мурашки. Что он знает? Что он может знать?

Чеор та Хенвил до недавнего времени был послом наместника в соседнем Коанеррете. Вернулся лишь пару месяцев назад, но и этой пары месяцев хватило, чтобы о нём узнал и заговорил двор. Ещё летом все были уверены, что наместник выберет наследником красавчика Кинрика, и ничто не предвещало нынешних перемен.

Ещё летом сама Дальса и не подозревала, что у наместника не один сын, а двое. И старший даст фору всему набору наследников, сколько бы их ни было в геральдических свитках. Благородный чеор, едва вернувшись, вместо чтоб нормально начать праздновать, устроил высочайшие проверки по управам и казначействам, уволил с десяток опытных и удобных чиновников. Раскрыл небольшой политический сговор, а потом чуть не раскрыл саму Дальсу. Но тут наместника скрутила непонятная болезнь, и чеор Хенвил — слава вышним судьям — бросил все другие дела.

С появлением Хенвила работать при дворе стало трудней. Но именно его появление добавило работе и азарта, и интереса: он не был похож на прочих придворных, и что особенно нравилось Дальсе, — не слишком-то уважал традиции и условности, которым его отец уделял столько совершенно ненужного внимания. Хенвил ей нравился. И то, что он сейчас сидел так близко — один, без свиты, без вечно таскающегося за ним похожего на привидение предсказателя, заставляло чеору держать спину и улыбаться самой невинной из своих улыбок.

Она отпила глоток — вино было отменным.

— Обожаю это вино. А на улице такая ужасная погода… дядя боялся, что нам придётся ночевать в карете. Представляете?

— Ужасно, — серьёзно ответил Хенвил. — Так как же, чеора та Зелден, вы оказались в этой глуши? Я был удивлён, увидев вас.

— Это всё мой дядя, — Дальса легонько подправила прядь и ещё немного подвинулась к собеседнику. — Может быть, вы знакомы? Он был приближённым вашего отца и получил от него земли в награду за верную службу… чеор Конне, не слышали? Он с чего-то решил, что тоже скоро заболеет, как наместник. Вот втемяшилось ему, что нужно просить защиты и прощения в этом монастыре. В монастыре Золотой Ленны. И я поехала с ним. Он уже стар, а в дороге может случиться всякое.

Чеор та Хенвил задумчиво кивнул:

— У вас добрая душа.

Дальса была склонна с этим согласиться: за время путешествия ей пришлось вооружиться невероятным терпением.

А рука её меж тем очень естественным жестом поправила шаль, так, чтобы открыть вырез платья — весьма глубокий и соблазнительный.

Подумала — долой шаль! У камина жарко. Будет совершенно естественно, если она уберёт этот душный кусок ткани. Надо только выбрать момент…

— Ну что вы! — снова лёгкая улыбка. — Я сто раз пожалела, что отправилась в это путешествие. А сегодня, в довершение всех неприятностей, местные криворукие носильщики уронили мой сундук! Представляете, какой ужас?

Маленький глоток вина. Потянуться к столику, чтобы поставить бокал. Легко шевельнуть плечиком — и вот, шаль уже соскальзывает по шёлку платья, не даётся в руку, падает на пол.

И чеор предсказуемо наклоняется, чтобы поднять. Как же всё-таки легко управлять мужчинами — даже очень умными! Чеора выдержала секундную паузу и встала — ровно в тот момент, когда, держа в руках её шаль, поднялся и Хенвил.

Он оказался близко — на расстоянии ладони. Из-под светлой чёлки глаза поблескивали почти весело.

— Простите, — пробормотала чеора, принимая шаль, — так неловко…

— Я бы пригласил вас прогуляться, если б не погода. Итак, вы едете в монастырь…

— Да, ненадолго. Потом вернёмся в столицу. А вы? Вы тоже решили поклониться Золотой Ленне?

Она несла полнейшую чушь, знала это, но упускать шанс сблизиться с возможным наследником не собиралась. Да какая разница, что она сейчас говорит, важно, что он стоит рядом и смотрит туда, куда в подобной ситуации смотрят все мужчины, и кажется, он ничего не имеет против того, что чеора подвинулась к нему ещё ближе. Почти вплотную.

— Знаете, — пожаловалась она, заглядывая в глаза та Хенвилу, — я так испугалась, когда началась гроза. Стало так темно… мы ехали по краю леса… клянусь, совсем рядом с нами упало дерево! Я думала, оно раздавит нас, но каким-то чудом наша карета промчалась мимо…

Хенвил, светски улыбнувшись, склонился к ней и шепнул в ухо:

— Чеора та Зелден, позвольте проводить вас?..

Проводить? О, это оказалось намного проще, чем она думала. И почему дома благородные дамы поминали его затворником? Или может, на него так действует это вино?

Она позволила чеору взять себя под локоть, и они вместе прошествовали через зал к лестнице. Вино при этом осталось у камина, и оставлять его было жаль — кто-нибудь непременно утащит и выпьет. И вряд ли сможет оценить букет. С другой стороны, чеор Хенвил наверняка сможет где-нибудь раздобыть ещё.

До комнаты они не дошли. Благородный чеор вдруг резко притиснул её к себе, коснулся губами полуобнажённого плеча. Его руки скользнули по тонкой талии, не давая Дальсе шанса передумать — да она и не собиралась. И когда его губы коснулись её губ — отдалась поцелую так жарко, как, она считала, заслуживает Хенвил.

Он на миг отстранился — этого времени хватило, чтобы отпереть дверь и увлечь его в темноту и пустоту гостиничной комнаты.

Руки поспешно расстегивали его камзол — её переполняло желание, да — но больше торжество. Кажется, среди знакомых чеоры Дальсы не было ни одной, которая могла бы похвастаться, будто знает, что у Шеддерика та Хенвила под одеждой…

Что переполняло чеора Хенвила, знал только чеор Хенвил — до поры.

Глава 1. Чистая шкатулка

Темершана та Сиверс

— Может, вернёмся, молодая хозяйка? Ну, как опять налетит?

Ночью ветер снова разыгрался и поломал деревья подле тракта, но к утру вроде бы всё наладилось, и сёстры дозволили Темери давно планируемый поход в деревню. Вестник ещё сутки назад передал, что с благословения доброй Матери все обереги и чистые шкатулки нашли покупателя, а значит, нужно отнести в лавку у перекрестка новые поделки и забрать выручку. Обители с этих денег отходит восемь частей из десяти. Ещё одну часть забирает хозяин лавки, так что самой Темери достаётся едва десятая часть. Впрочем, под покровами Золотой Матери Ленны деньги и ни к чему. Сёстры на них закупают заморские ткани и те товары, которые обитель не может произвести сама, а вот оречённые, такие как Темери — могут не беспокоиться ни о новом платье, ни о ежедневной трапезе. При условии, что не ленятся и ежедневно приносят пользу общему делу.

Впрочем, и одну её в неблагие земли никто не отпустил бы: и опасно, и не дело это — молодой женщине появляться на дороге в одиночку.

— Чеора та Сиверс! Смотрите, снова тучи. Ведь убьёмся же!

Темери дёрнула плечом, не соглашаясь больше с тем, что сестра прибегла к её речёному имени, чем с самой идеей возвращения. Та Сиверс — имя землевладельца, когда-то пожертвовавшего эти земли Золотой Матери. С тех пор всех женщин, потерявших кров и семьи во время войны с ифленцами, звали именно так.

А настоящего имени у них не было с момента речения — обряда, при котором просительница вверяет судьбу Матери Ленне и её пресветлым сёстрам. Но другие сёстры охотно звали её Темершаной, а эта — словно бы специально напоминала о пусть давних уже теперь, но оттого не менее горьких потерях. Да ещё это «чеора». Словно она и сама родом с островов.

Снова начал накрапывать дождь.

— Чеора та Сиверс! — умоляюще повторила сестра, и Темери всё-таки остановилась.

Дорога за ночь превратилась в густое грязное месиво, и идти удавалось лишь по узкой обочине, двум людям и не разминуться. У Темери тёмные шерстяные юбки промокли почти до колен, стали тяжёлыми, их приходилось поддерживать. Идти ей помогал резной, своими руками сделанный дорожный посох-эгу из тёплого клёна. Сухой у неё оставалась лишь спина, прикрытая заплечным мешком.

Сестра догнала её, опёрлась о собственный посох, украшенный четырьмя знаками птицы. Тяжело отдышалась.

— Никто нас не осудит, если мы вернёмся обратно, в такую погоду-то.

Темери вздохнула:

— Так ведь уже больше полпути прошли, пресветлая. До деревни теперь ближе. Там бы и отдохнули.

— А обратно что же? В ночь? День-то сейчас короток…

Как бы ни был короток день, до заката оставалось довольно много времени — вышли они ещё в сумерках. Этого вполне достаточно, чтобы по тракту добраться до перекрёстка, на котором расположилась небольшая деревня и пограничная имени Великого ифленского наместника Хеверика гостиница. Если, конечно, кое-кто перестанет ныть и останавливаться через каждую дюжину шагов…

Темери никогда не сказала бы, впрочем, этого вслух — сёстры стали ей семьёй, выходили и спасли от неминуемой гибели в одну из чёрных зим после ифленского нашествия на берега Танеррета.

— Мы успеем, пресветлая.

— Ох, придётся у неблагих ночь проводить…

Темери вздохнула: она б и рада была такой возможности, да вот за все эти долгие семь лет ночевать вне стен обители ей довелось лишь пять раз или около того. Не потому, что так уж крепко строжили сёстры — идти было не к кому. И некуда.

Они снова пустились в путь. Вдоль дороги тянули ветви к небу тёмные деревья, и лишь изредка можно было увидеть куст, не окончательно растерявший ещё осеннюю яркую листву.

Горы оставались в тумане за спиной, впереди, сколько можно было видеть — только грязь, только две наезженные колеи, только хмурые старые стволы…

— Скорей бы уж снег, да, пресветлая?

— Беленького хочется? Ничего, уж недолго ждать… ох! Что это?!

И верно, где-то неподалёку раздался возглас, полный гнева и боли. Разбойники? На благих-то землях? Да не может такого быть!

Темери вцепилась в посох. Да защитит их Золотая Мать Ленна!

Пресветлая вдруг выпрямилась, шепнув посоху несколько заветных слов, и рукой показала Темери оставаться за её спиной.

Девушка кивнула, призывая всю свою отвагу в помощь покровителям: укрыться было негде. Обочины заросли колючим кустарником, сквозь который не продраться.

Темери была почти уверена, что на купцов, идущих в соседний рэтах или паломников, напал лихой люд, хотя никогда прежде эта часть танерретского тракта и не знала такой беды. Святость обители чтили и не рисковали вызвать гнев Золотой Матери столь открыто.

Но рано или поздно такое могло случиться, ведь в самом Танеррете дороги не были безопасными, почитай, с самого нашествия ифленцев.

Ни шума, ни крика не повторилось. И Темери нашла в себе силы двинуться следом за пресветлой: в конце концов, совсем скоро она сама накинет на голову белый платок и станет одной из сестёр. Не пристало ей сейчас бояться. Кто бы там ни был, а эти земли принадлежат обители, здесь сила Великой Матери просто не даст свершиться никакому злу и несправедливости.

Наверное.

Разбойников за поворотом не оказалось. Там увязла в грязи большая карета, рядом с которой лежал, едва шевелясь, кучер. И ещё там был старик.

Старик брел им навстречу, по колена в грязи, пытаясь, очевидно убежать от одного-единственного преследователя — довольно высокого ифленского дворянина в тёмной дорожной одежде.

Ифленец целился в старика из двуствольного пистолета. Их разделял всего с десяток шагов, так что он не промахнулся бы.

— Именем Золотой Матери! — Пресветлая вскинула посох, — Прекратите! Вы на землях Ленны, здесь действует только её закон.

Взгляд ифленца метнулся к ним.

Темери хорошо его рассмотрела — светлые прямые волосы, падающие на лоб; серые, как у всех жителей островов, глаза. Короткий шрам на левой скуле.

Она приподняла подбородок: отступать было нельзя. Земли обители неприкосновенны. Что бы об этом ни думал проклятый завоеватель.

Но ифленец только отвёл в сторону своё оружие и легко поклонился монахине.

— Прости, пресветлая, что вынужден был преследовать этого человека на монастырской земле. Но дело не терпит отлагательств, этот человек — преступник. И я должен получить то, что он пытается вывезти из Тенеррета. Это дело государственной важности.

Однако пистолет опустил. Этим не преминул воспользоваться старик:

— Хозяйка! Пресветлая, помилуй! Я старый человек, всего лишь еду на поклон в монастырь… я не желал ничего плохого, клянусь…

Двумя руками старик прижимал к себе резную «чистую шкатулку». Из тех, что оречённые обители Ленны делают с благословения пресветлых на продажу в неблагих землях. Прямо сейчас в заплечном мешке Темери лежало пять похожих. Ценность их — в благословении Матери, которое очищает от злых чар то, что хозяин решит в шкатулку поместить.

Была бы воля Темери, она сейчас же распорядилась бы, чтобы ифленец покинул благие земли, нечего здесь делать проклятому завоевателю! А вот старик требовал если не защиты, то помощи. Был он жалок и грязен — видимо упал, пытаясь скрыться от неминуемой смерти. К сожалению, решать должна была не она.

— Вы на землях Ленны и решение должно быть принято под её кровом.

— Загляните в его шкатулку! — почти прошипел ифленец. — Вряд ли вы захотите принести это в монастырь…

Старик засуетился, взгляд его метнулся сначала на пресветлую, потом на Темери, потом вновь на ифленца. Он вдруг выпрямился и протянул шкатулку женщинам:

— Глядите! Мне скрывать нечего! Это просто… это дар…

Темери стояла ближе и действительно увидела в шкатулке, на тёмно-синем бархате, красивую орденскую подвеску, украшенную драгоценными камнями. Она даже вздохнула с облегчением — всё-таки старик чист, а виновник всех бед, как всегда, беловолосый завоеватель…

Но монахиня всё же не передумала:

— Решать будет Ленна!

И тут Темери поняла, что её беспокоит. Шкатулка. Да, она из тех, что были изготовлены в монастыре, даже клеймо мастерской на крышке хорошо видно. Вот только нет на ней благословения Золотой Матери. Нет, как будто никогда её не святили в трёх купелях и никогда старшие сёстры не читали над ней благие тексты. Такие вещи всем посвящённым ясны сразу. Как будто отсутствует знакомый, неощутимый в обыденности запах. Словно около шкатулки сосредоточена особая какая-то пустота.

Она осторожно взяла шкатулку в руки — старик отдал. Нет, никаких повреждений ни на замке, ни на подкладке… но… некоторые такие коробочки имеют секретный отдел — для хранения чего-то особо ценного. Подцепив ногтем едва заметную пружину, Темери заставила секретный ящичек открыться. И из него в грязь — ах, как неосторожно! — вдруг упали три круглых тёмных камня. Старик вскрикнул и потянулся поднять, но монахиня не дала. Шагнула вперед, сама наклонилась и долго разглядывала на вид совершенно простые речные гольцы. Потом осторожно, по одному вернула в шкатулку, захлопнула секретный отдел и только после этого вперила взгляд в старика.

— Давно на благих землях не появлялось ничего настолько же мерзкого, — холодно сообщила она. — Решение примет Ленна. Вы!

Взгляд пресветлой переместился на ифленца. Тот чуть поклонился, показывая, что всё слышит.

— Карета повреждена? Где ваша лошадь?

— Привязана. Там, дальше. Карета в порядке. Немного увязла только. Кучер тоже в порядке. Поскользнулся. Но мне надо возвращаться. И доставить эти… камни в цитадель как можно быстрее. Если вы поняли, что это, то должны понять и причину моей спешки.

Пресветлая с сожалением покачала головой:

— Теперь это дело обители. Хотите вы или нет — а мы все возвращаемся под кров Золотой Матери…

Темери думала, что ифленец станет возражать, но нет. Он даже помог кучеру вытолкать карету из особенно глубокой грязной ямы.


Благородный чеор Шеддерик та Хенвил

Лошадь неохотно месила дорожную грязь. Морось, холод… невольно можно позавидовать тем, кто этим утром остался в тепле гостиницы. И хотя Роверик всё утро причитал, что ему просто-таки необходимо тоже ехать, на самом деле он был счастлив остаться в уютной, хорошо протопленной комнате. Ну да, в компании одной очень напуганной и разочарованной чеоры, но, в конце концов, не такая уж это и большая плата. К тому же чеора Дальса молода, хороша собой и довольно умна — им будет, о чём поговорить…

Но вот что точно не входило в планы Хенвила, так это посещение монастыря Золотой Матери. Он недолюбливал это место ещё со времён первого посещения, с тех самых, когда он впервые оказался надолго на Побережье…

Малькане говорят не «монастырь», а «обитель».

И в этом месте обитают действительно не только пресветлые служительницы.

Всё чудились ему в старых стенах какие-то шорохи и шепоты, всё казалось, что монашки знают о нём самом больше, чем кто-либо в мире. Даже родной отец.

Шеддерик ухмыльнулся — особенно отец.

Воля которого закон.

Правда, если камни вовремя не будут возвращены в столицу, и если обещанный подловатым архивариусом сиан не сможет разобраться с оковными чарами, отец не доживёт и до зимы. Уж больно крепко его дух оказался привязан к камням. И как-то поразительно легко эти самые камни сначала появились в цитадели, а потом исчезли из неё. Если бы не случай, Шеддерику не удалось бы обнаружить след. А если б не любопытная чеора Дальса, он не догадался бы, что искать нужно именно камни.

Так что, как ни посмотри, а везучий он человек — благородный чеор Шеддерик та Хенвил.

В одном только ему не повезло — монашки появились поразительно не вовремя. Ведь практически уже и старик, и камни были в его руках. Оставалось только доставить их обратно в гостиницу, прихватить Роверика и чеору та Зелден и победно вернуться домой.

Победно и очень-очень быстро. Вдруг удастся предотвратить неминуемое? Это может здорово облегчить жизнь и самому чеору Хенвилу, и его младшему брату… а может и спасти их обоих в самом прямом смысле слова.

Шеддерик давно смирился с мыслью, что не доживёт до старости.

Правда, на этой дороге ему могла грозить разве что простуда. Хорошо, что ехать недалеко, и хорошо, что этот путь преодолеть ему пришлось не ногами.

Дорога в очередной раз заложила петлю вокруг высокого холма, и вдруг раздвоилась. Более широкая и более грязная колея свернула к северу, в сторону отрогов Улеша, чуть более сухая и узкая — к востоку. Шеддерик знал, что высокие холмы, принадлежащие монастырю, восточнее выходят к морю и образуют крутые, зачастую непроходимые обрывы. Там скрываются крохотные бухты, окружённые скалами и мелями — эти воды всегда считались очень опасными для судоходства.

От развилки постройки монастыря были уже хорошо видны, — и острые крыши молелен, и добротные хозяйственные корпуса, и украшенные флагами башни. Он вздохнул с облегчением, дорога заняла чуть меньше времени, чем он боялся. Впереди ждало хоть какое-то тепло.

Ветер, ненадолго стихнувший, разыгрался с новой силой, засовывал ледяные пальцы под одежду, заставлял ёжиться. Ветер стал по-настоящему зимним. И не скажешь, что по календарю далеко до холодов.


Хотя служительницы Золотой Матери и не должны делать различия между пришедшими к их огню скитальцами из неблагих земель, однако к ифленцам и здесь относились так, как всюду на Побережье — терпели, но и только. Впрочем, он привык. И даже отмечал, что люди в провинции стали чуть более равнодушны, и соответственно — ежеминутно удара в спину от них можно было уже не ждать.

Чеор та Хенвил передал повод своей лошади молчаливой служительнице и поспешил к тёмному деревянному корпусу, куда встреченные им сёстры уже увели примолкшего старика.

Вскоре он изучал взглядом просторное, хорошо натопленное помещение, где на украшенном сухоцветами помосте стоял деревянный престол. Свет многих свечей не просто освещал зал — в движении и переплетении теней и бликов Шеддерику вновь почудилось присутствие людей… которых быть здесь попросту не могло.

Только спустя долгие мгновения он вдруг понял, что живых в зале не меньше, чем призраков. Но все они — служительницы Золотой Матери, их тёмные одежды словно специально сшиты так, чтоб сёстры могли слиться со здешними тенями.

Их было немного, и все замолчали вдруг, повернувшись в их сторону.

Старик, которого ввели в зал раньше, попытался упасть в ноги женщинам, стоявшим у подножия престола. Изо рта его даже вырвался горестный всхлип. Старик не просто выглядел жалко — он старался казаться несчастным и безобидным, вероятно, надеясь, что суд Золотой Матери окажется более мягким, чем светский суд ифленского наместника.

Шеддерик с новым интересом принялся изучать служительниц. Все они явно принадлежали к верхушке общины. Те, кто не был допущен к престолу, остались у стен. Туда же отошла и девушка, встреченная на дороге — оречённая.

Как они с монахиней отважно выступили против него — вооружённые посохами против пистолета! Неужели не знали, чем может грозить пуля? Или верили в помощь Золотой Матери?

Старик вдруг вскрикнул, уперев палец в пустоту между двумя служительницами, и хрипло прокричал что-то невнятное.

Там, куда был устремлён палец, серебристо мерцал один из призраков.

Старшая из сестёр шагнула вперед и лёгким взмахом ладони отмела все те речи, что старик наверняка сейчас лихорадочно выстраивал в голове.

— Золотая Мать не покровительствует тем, кто имеет дела с чернокрылыми. Кто ты, и почему шёл сюда просить милости, имея в при себе зачарованные саруги?

— Я… — старик завертел головой, ища сочувствия. — Я не знал… это было всего лишь подношение…

— Откуда у тебя шкатулка?

— Меня попросили… я знаю, что такие шкатулки чисты и защищают от неблагой магии. Все в Танеррете знают, что это так.

Старик вздрогнул. Чеор та Хенвил мог видеть лишь его спину, но отчего-то легко было ему представить, как по сморщенным щекам текут слёзы. И это слёзы страха, а не раскаяния.

— Так откуда шкатулка? Кто тебя попросил?

Голос женщины звучал мягко, даже с лёгким сочувствием. Однако Шеддерик видел, что это сочувствие не подарит прощения.

— В столице… я знатный человек, у меня есть деньги, и я готов щедро пожертвовать Золотой Матери и её сёстрам на добрые цели… в столице многие знают, что я собрался посетить монастырь… это ведь святой долг каждого, кто верит в покровительство Великой Матери. Многие просили — голос старика дрогнул, — чтобы я отвёз их дары. Однако я стар, а дороги опасны. Я отказал почти всем, но среди прочих была женщина, которая хотела лишь, чтобы я довёз свой дар в целости. Вы знаете, чистые шкатулки — большая редкость и ценность, я поблагодарил её за заботу и принял шкатулку. Клянусь, я не знал, что в ней! Да я и сейчас не знаю!..

Пресветлая покачала головой.

— И всё же, кто передал тебе это? Пронести саругу в обитель незаметно тебе бы не удалось. У нас есть защитники, которые во много раз сильнее и прозорливей обычной стражи. Так что камни чернокрылых предназначались не для сестёр и не для оречённых служительниц. Для кого же? Кому ты их нёс?

— На это есть ответ у меня, — внятно произнёс чеор та Хенвил. — Если ваша воля будет его услышать.

Пресветлая сестра не ответила. Она продолжала сверлить взглядом старика.

Наконец тот сдался:

— Моя племянница, — выдохнул он покаянно. — Моя племянница подарила мне эту шкатулку, её имя чеора Дальса та Зелден. Но я уверен, она не хотела ничего дурного! Скорей всего, её тоже обманули. Моя племянница — невинное дитя и добрая душа, она никогда не стала бы желать зла ни Золотой Матери, ни её пресветлым сёстрам… Видимо, кто-то подарил ей эту шкатулку, а она, добрая душа, зная о моих намерениях отправиться на поклон к Ленне, передала её мне.

Шеддерик едва сдержал смех — Дальса та Зелден — невинное дитя? Вчерашняя ночь могла бы стать красноречивым доказательством обратного, если бы благородному чеору не пришлось превратить слишком романтическое свидание в банальный арест.

Старый чеор Конне заподозрил неладное, потому и отбыл в путь ещё до рассвета, чем здорово нарушил их планы. И Шеддерику пришлось оставить Дальсу с умным и хитрым, однако же, не самым надёжным охранником — Ровве. Ровве учёный, предсказатель, но совсем не политик. И он далеко не силач — вряд ли справится с убийцей из дома Шевека, если той удастся освободиться.

— Что же, ифленец, — повернулась пресветлая сестра к Шеддерику, — Теперь твоя очередь говорить.

— Эти камни уже использованы. Заговорены, насколько я могу судить по полученному результату, на жизнь и здоровье Великого наместника Ифленского в Танеррете, Хеверика, чеора та Лема, та Гулле, верховного стража Фронтовой бухты. Я искал людей, которые должны были вывезти саруги из страны, и нашёл их вчера, в приграничной гостинице. К сожалению, этому чеору удалось улизнуть с камнями, но его напарницу мы задержали. Однако чтобы спасти жизнь наместнику, я должен как можно быстрей вернуть саруги сианам в столицу.

— Что тебе до жизни наместника? — пресветлая смотрела на него с той же лёгкой доброжелательностью, с которой минуту назад изучала чеора Конне. — Многие считают, что его смерть стала бы для страны избавлением от нищеты, изменила бы внутреннюю и внешнюю политику, дала вздохнуть купцам и мастерам…

— Какое дело, — позволил себе колкость та Хенвил — монахиням до внешней и внутренней политики Танеррта?

— Пусть земли обители и освобождены от налогов, мы всё же — часть Танеррета, нам не безразлично, чем дышит этот мир. Так в чём твой интерес, благородный чеор?

— Кроме того, что наместник — мой родной отец? Я присягал ему в верности и не собираюсь нарушать клятву, каким бы он ни был.

Пресветлая на миг отвела взгляд, как показалось Шеддерику, чтобы посмотреть на кого-то из младших сестёр, устроившихся в тени у стен. Он не успел понять, на кого именно.

Да и не был до конца уверен.

— Камни теперь — забота обители. Если твой отец ещё жив, он останется в живых, и его здоровью ничего не будет угрожать. Однако тебе придётся переночевать в этих стенах и ответить ещё на несколько вопросов.

— А старик?

Монахиня окинула внимательным взглядом фигуру чеора Конне и с сожалением покачала головой:

— Он принёс на благие земли зачарованные саруги. Теперь он во власти Золотой Матери, и лишь на рассвете мы сможем узнать, какое решение она примет.

Шеддерик знал, что в этих стенах хранится много древних предметов силы и тайных знаний, а здешние хозяйки умеют обращаться к силам, недоступным ни ифленцам, ни коренному населению Танеррета — мальканам. Что он мог возразить? Что для него самого спокойней будет, если он потащит камни через полстраны, по опасным осенним дорогам? И ещё смогут ли столичные сианы быстро решить проблему?

Склонился в вежливом поклоне. Но всё же возразил:

— Я не смогу остаться. В гостинице ждёт мой друг, он охраняет чеору та Зелден, и я боюсь, ему понадобится моя помощь.

Женщина вновь вперила в него взгляд, и Шеддерик уже был готов услышать возражение или прямой приказ остаться — но не услышал.

Она сказала:

— Золотая Ленна благодарит тебя и благословляет. Поторопись — осенью темнеет рано.


Шеддерик с облегчением покинул храм. У конюшни увидел знакомую карету. Извозчик как раз запрягал, а рядом в ожидании переминались те же самые служительницы.

Как требовала учтивость, он отвесил дамам лёгкий поклон. Пожилая пресветлая сестра чопорно поклонилась в ответ. Молодая…

Её взгляд показался ему не просто ледяным. Если бы взглядом можно было убить, он был бы уже мёртв.

Ну что же, такие гляделки с ним случались довольно часто. Однако в тот момент, при дневном свете, когда мысли его не были заняты ни чем другим, эти глаза и это лицо показались ему смутно знакомыми, как будто бы когда-то раньше он уже видел что-то похожее.

И это «что-то» не было связано с посольством в сопредельную державу.

Шеддерик отметил себе ещё одну загадку — загадки он любил.

Монашка всё-таки первой отвела взгляд. Подхватила со старого пня свой даже на вид увесистый мешок, поспешила к карете.

А светлейший чеор осторожно спросил у старшей служительницы:

— Дозволено ли мне будете узнать, кто эта женщина?

Монахиня развела руками.

— Одна из сирот, что пришли в обитель Ленны в поисках защиты. После войны таких было много. Ей, как и другим таким, дали имя та Сиверс. А кем она была до речения, в этих стенах никому нет дела.

— Благодарю за ответ, пресветлая.

Шеддерик поспешил откланяться. Он собирался вернуться на постоялый двор до темноты.

Когда уже выехал за ворота, его вдруг окликнули. Вдогон от монастыря бежал мальчик лет десяти. Бежать ему было трудно, он путался в своей тёмной хламиде, к ногам липла осенняя грязь. Шеддерик остановил лошадь и спешился. Наверное, новость была из срочных, раз сёстры, вопреки привычной нелюбви к ифленцам, всё же решили его остановить.

Мальчик замер в нескольких шагах, поклонился по-крестьянски глубоко, и громко сглотнув, сказал:

— Благородный чеор! Сёстры Великой Матери Ленны передают тебе, что саруги больше не опасны, и что они… — он опустил взгляд и быстро, на одном вздохе закончил — что они сочувствуют вашей утрате!

Так благородный чеор та Хенвил узнал, что его отец, наместник Ифленский в Танеррете Хеверик, чеор та Лема, та Гулле, верховный страж Фронтовой бухты скончался.

Глава 2. Чернокрылый

Темершана та Сиверс

Всё-таки ехать в карете приятней и намного удобней, чем месить грязь ногами. Гостиничный кучер, как только понял, что его седок прогневал пресветлых сестёр, поспешил сообщить, что он в то утро впервые увидел чеора Конне — и ему поверили.

Но он всё равно поспешил убраться из обители, и конечно, счёл за честь выполнить просьбу монахинь — отвезти до деревни монахиню и её спутницу — оречённую.

Лошадь шла медленно, по крыше лупил мелкий дождь, но Темершана была рада, что ей дозволили сегодня покинуть Дом Ленны. Встреча с ифленцем всколыхнула в сердце воспоминания, которые она тщетно пыталась забыть, и как никогда, её настроению в этот день соответствовало хмурое небо, дождь, плачущий по погибшим и по тем, кого война лишила крова и надежды. Темнота в карете, а главное, сама дорога немного успокаивали её, отгоняли всякие мысли, и дурные, и хорошие. Это было как будто просто размеренное тихое путешествие куда-то далеко-далеко. Когда можно не думать о цели поездки и о том, что скоро предстоит вернуться.

Когда-нибудь, и может даже скоро, придётся принять решение. Мать Ленна милостива, но не терпит тех, кто живёт в её доме из страха или по лености. И всё же, другого пути, кроме служения, Темери для себя не видела и не желала. Да, знала, что к служению допускаются лишь немногие. Те, кто и вправду простил врагов, кто смог вырастить в сердце любовь ко всем людям, идущим тропами тёплого… но более — холодного мира.

До этого дня она считала, что уж у неё-то точно нет и не может быть никаких препятствий к служению. Но ифленец всё перевернул с ног на голову. Она поняла, что не забыла и не простила никого из них — кровавых солдат, чужаков, магией и огнём когда-то покоривших прекрасный маленький Танеррет. Солдат, равнодушно, без разбору, убивавших всех подряд — мужчин, женщин, стариков, детей.

Они не знали пощады. Они собирались остаться здесь надолго, им нужны были земли Танеррета, чтобы растить своих детей и готовить воинов для следующих походов — уже теперь вглубь материка. Земли были нужны. Верфи, сады, дороги — всё что угодно. Только не люди.

Она помнила те пожары. Помнила трупы на лестницах цитадели, смеющиеся, злые лица, кровь на руках и одежде. Слишком хорошо помнила собственную боль и бессилие. Ифленцы были врагами — врагами и остались. И так будет всегда.

Танеррет стал наместничеством Ифлена, ифленцы теперь командовали всюду — но и до конца, под корень, уничтожить народ Побережья они не смогли.

Так же, как когда-то не смогли до конца убить саму Темершану.

…Ехать в карете под шум дождя намного приятней, чем идти пешком. Но любое путешествие однажды заканчивается. Закончилось и это. Карета заложила круг по деревенской окраине и вскоре выкатила на площадку у гостиницы — единственное место, где она могла бы развернуться без проблем.

Кучер открыл дверцу, помог выбраться пресветлой. Темери торопливо пристроила на одно плечо свой мешок: под дождём возиться с лямками не хотелось. Подхватила посох. Внимательным взором окинула карету — не забыли ли чего? Нет, пусто. Сама спрыгнула на дорогу — специально держа посох так, чтобы не подавать руку кучеру. Поблагодарила его — и поспешила следом за монахиней.

На площадке у гостиницы было удивительно людно, несмотря на колючий дождь и ветер. Люди толпились у входа, о чём-то тихо судачили. В монастырской лавке справа от входа в гостиницу теплился слабый свет — там было открыто.

У входа она остановилась, оглянулась на площадь ещё раз и увидела у коновязи знакомую лошадь под седлом. Похоже, ифленец тоже недавно прибыл, не успел позаботиться о животном. Впрочем, вероятно, он живёт в этой гостинице, и ему тоже некуда спешить…

Лавочника на месте не было, а его младший сын с видимым сожалением сообщил, что отец пошёл в гостиницу: «там ифленца убили! Взаправду! Жуть, как интересно!».

У Темери на миг сердце зашлось радостью — убили ифленца! Того самого! Не по её воле и желанию, видит Золотая Мать, а значит, может быть, молитвами и усердной работой получится вернуть мир душе…

Одёрнула себя — нельзя радоваться смерти! Дождалась, пока монахиня поговорит с мальчиком и уточнит, куда именно отправился его отец. Монахиня покивала обстоятельному рассказу и вновь вышла на улицу, а Темери продолжила расспросы.

— Так утром ещё это случилось то! — обрадовался внимательному слушателю паренёк. — Как только благородный столичный чеор отбыл вслед за стариком. Говорят, там, в гостинице, везде по комнатам кровища и трупы, трупы…

Не тот, разочаровано тренькнуло сердце. Не того ифленца убили. Значит, он не один был…

Вернулась пресветлая сестра с хозяином лавки. Темери по её знаку быстро выложила на прилавок привезённый товар. Хозяин по расписке тут же отсыпал им несколько монет — выручку с прежней поставки. Обычно такие встречи сопровождаются разговорами, обсуждением деревенских и столичных новостей, переговорами о специальных заказах. В этот раз хозяин был угрюм, да и монахиня удивительным образом вела себя тихо. Видимо тоже что-то успела услышать или увидеть. Темери же просто хотелось быстрей отправиться в обратный путь. Подальше от ифленцев, крови, чужого горя. Тем паче день давно повернул к вечеру.

Она свернула мешок, привычно закрепила на поясе — так удобней нести, — и первой направилась к двери.

Как вдруг та распахнулась.

На пороге стоял давешний ифленец. Руки и грудь его были залиты алой кровью, кровавые брызги были даже на лице, которое, впрочем, сохраняло каменное выражение. Как маска.

Ненастоящее.

Темери внутренне сжалась от мгновенно ожившей картины из далёкого прошлого. У тех солдат тоже были жёсткие злые взгляды. И руки — в чужой крови. Мир соскальзывал в прошлое, вновь готовый перевернуться, и чтобы сдержать собственное взбесившееся воображение, Темери резко выдохнула и отступила на шаг. Руки до белых костяшек вцепились в посох — никогда никто из беловолосых морских червей не причинит ей вреда.

Никогда больше.

Дышать стало трудно. Мерещился запах гари и крови… А ведь уже несколько лет это всё ей даже не снилось…

Взгляд ифленца скользнул по ней, задержавшись на посохе. Остановился на монахине. Вдруг он тряхнул головой и тихо сказал:

— Пресветлая… я прошу помощи и заступничества у Золотой Матери для духа убитого сегодня Роверика та Эшко. И… мне нужно… мне надо услышать его ответ. Я знаю, служители это могут.

Голос его звучал глухо, в глаза женщинам он не смотрел и стоял так, словно тоже, как Темершана, был готов к немедленной схватке. И всё же в словах ифленца не было просьбы. Одна уверенность в том, что ему не откажут.

Темери заставила себя расслабиться, опустить плечи. Этого было мало, и она по-прежнему видела в беловолосом чужаке угрозу. Но сейчас она не имела права показать свою ненависть.

— Идёмте, чеора та Сиверс, — вздохнула монахиня. — В такой просьбе не отказывают.


В гостинице всё было почти так, как сказал сынишка лавочника. Кровь в гостевом зале, кровь на ступеньках, ведущих к комнатам постояльцев. Темери редко бывала здесь, но прекрасно помнила главный гостиничный зал. А вот в комнатах наверху ей бывать не приходилось.

У лестницы, под тёмным потёртым плащом, лежал труп. Виднелись лишь ноги в разношенных сапогах. Где-то плакали женщины. Но это за стеной или на кухне — сам зал был пуст.

— Это местный кузнец, — пояснил ифленец. — он погиб первым.

Из глубины дома вышел хозяин. Вот у него всё было написано на лице крупными буквами — и ужас от пережитого, и облегчение, что всё плохое уже закончилось, и надежда, что когда трупы закопают, а столичные ищейки поймают убийц, всё снова станет как прежде. Темершана не верила в «как прежде». Она точно знала, что «как прежде» не будет никогда.

— Благородный чеор, вы ж весь в крови вам бы переодеться… пресветлая, такой скорбный день… такой плохой день! Но вы входите, входите! Такое горе… и ведь никто ничего не успел увидеть. Я уж порасспросил прислугу… но час был ранний.

— Где тело вашего друга? — спросила монахиня у ифленца. Тот указал на лестницу.

Женщина, осенив знаком двойного круга лестницу и тело под ней, начала подниматься. Темершана последовала за ней.

Она старалась выглядеть так же строго и отрешённо, как монахиня, но чувствовала, что не получается. Всё вставали перед глазами окровавленные руки и каменное лицо беловолосого чужака.

Хозяин обогнал их на ступенях, чудом не замаравшись в крови, толкнул одну из ближайших дверей. Это была простая деревенская дверь, собранная из плотно подогнанных досок и недавно покрашенная в синий цвет. Таких дверей здесь было с полдюжины: маленькая гостиница на окраине страны, больше комнат никогда не требовалось.

— Вот, — почти шепотом сказал хозяин.

Темери увидела на полу тело молодой красивой женщины в дорогом платье. Светлые локоны и разрез глаз не давали усомниться, что она тоже родом с Ифленских островов, она тоже чужая здесь. Но первым делом, конечно, бросалось в глаза то, как именно она была убита.

Темери невольно прикусила костяшки пальцев и только каким-то чудом не отвернулась. Даже успела украдкой взглянуть на пресветлую — что она подумала, что почувствовала?

Женщина на полу была не просто связана. Она ещё была привязана прочной верёвкой к чугунному столбику, удерживавшему тёмный балдахин, наверное, именно из-за верёвок и не упала… совсем.

А ещё у неё была почти оторвана голова. Запрокинута, вывернута под неестественным углом. Шея разорвана, видна белая гладкая кость.

То, что женщина была связана и так погибла, не имея шансов защититься, заставило Темершану метнуть на ифленца яростный взгляд. Но тот даже не заметил. Он смотрел в дальнюю часть комнаты — туда из-за балдахина взгляд Темери проникнуть не мог. А вот пресветлая сестра и ифленец стояли дальше от входа и видели всё помещение целиком. Хозяин входить не стал но и совсем не ушёл, дышал в спину и заглядывал через порог. Хозяин никогда не видел, как сёстры призывают тени умерших сквозь слои сущего. Ему было и боязно и интересно…

Именно его сопение как раз и заставило Темери вспомнить почему она здесь и зачем — и обойти наконец труп.

Взгляд монахини полнился скорбью и сожалением:

— Они не ведали, что готовы ступить в тёплый мир…

— Она связана. — Темери постаралась, чтобы голос звучал холодно и ровно. Получилось.

— Да, — нетерпеливо кивнул ифленец. — Конечно, это я её связал. Она — наёмная убийца и сообщница старика, судьбу которого ваша… Золотая Мать Ленна ещё не решила.

Темери опустила взгляд. Женщина не казалась опасной — чистая кожа, красивая линия губ и бровей… яркая, молодая. Сильная. Мёртвая.

Что она могла бы сказать живым?

Но их сюда позвали не из-за этой мёртвой красавицы. Она обошла широкую кровать и разглядела то, что скрывалось за нею. Ещё одно тело.

Сначала она подумала, что перед ней совсем молодой ифленский юноша — нескладное длинное тело, худое лицо, на котором больше всего места занимали широко открытые блестящие серые глаза. Возле трупа лежал чистый не то короткий меч не то длинный нож, пальцы всё ещё тянулись к рукоятке.

Этот пытался защищаться и умер иначе — его несколько раз проткнули чем-то насквозь. Ткань дорогого камзола пропиталась чёрной кровью.

Темери пригляделась и поняла, что первое впечатление обмануло. Он не был юн, пожалуй, даже мог быть ровесником того, другого. Просто немилосердные боги холодных Ифленских островов обделили его и силой, и мужской привлекательностью.

— Он был учёный, — подтвердил её мысли ифленец, — изучал ветра и течения побережья, рисовал карты. Умел предсказывать будущее.

И вдруг невесело усмехнулся:

— Наверное, он был не лучшим предсказателем, а то смог бы предвидеть это всё.

— Гадатель не может видеть собственную судьбу, — без осуждения поправила его пресветлая. — Обождите, благородный чеор. Мне надо подготовиться…

— Я могу помочь? — спросил ифленец.

Темершана знала, что для него самого же было бы лучше, если бы он сейчас ушёл. Сила Золотой Матери редко легко даётся тем, кто обращается за ответом, ведь это их Эа становится проводником на тропы тёплого мира. А тем более — если спрашивает чужак. Но из чувства досады, а ещё потому, что так и не поверила в злонамеренность убитой женщины, она предпочла промолчать. Хоть так пусть почувствует, что испытали люди, которых ему довелось убить. Ведь он не мальчишка, наверняка участвовал в той войне. Наверняка на его счету не один десяток невинных жертв.

— Нет, — вздохнула монахиня. — Но что бы ни происходило, я прошу вас молчать. Ответ на какой вопрос вы хотели бы получить?

Ифленец думал несколько мгновений. Темери даже решила, что у него нет подходящего вопроса, но ошиблась.

— Хорошо. Пусть просто скажет, кто это был. Всё, что запомнил.

— Я спрошу. Но вот ответит ли он, и как ответит — мне не ведомо.

Монахиня посмотрела на Темери и впервые назвала по имени, хотя было видно, что ей это не нравится.

— Темершана та Сиверс, подойдите ближе. Великая Мать хочет, чтобы вы поучаствовали. Ленна милостива, но мудрость её не все могут понять сразу. Подготовь свой посох и прочти молитву.

Темери послушалась. Молитва Ленне — это всегда — безжалостная возможность заглянуть в себя. Продраться сквозь слои Эа, почувствовать струны магии, заботливо держащие тебя в холодном мире. Почувствовать гармонию, и что важно, почувствовать гармонию всего, что находится вокруг. Услышать, узнать… а потом, может быть, позвать того, кто хотел бы, чтобы его позвали.

Из-за ифленца настраивалась она непривычно долго. А потом услышала ровно то, что услышала и пресветлая сестра. Молодой, чуть виноватый голос ифленского учёного сказал:

— Скажите Шедде, что он зря печалится. Это была хорошая поездка. Интересная и познавательная.

— Это всё, что ты хотел бы сказать? — голос пресветлой прозвучал намного громче голоса бестелесного духа. На самом деле души умерших, конечно, не могут говорить — но те, кто служит Ленне, научаются слышать отголоски их чаяний и мыслей.

— Остальное, — Темершане почудилась тень иронии — остальное он знает и так… как всё-таки странно разменять судьбу благородного чеора…

И снова стало тихо и обычно.

Хотя нет. Ифленец за это время успел присесть на корточки возле тела своего друга. На миг Темери показалось, что каменное спокойствие, наконец, покинуло этого человека. Ей хотелось бы, чтобы покинуло.

Темери поняла вдруг, что он тяжело дышит, прижав руку в чёрной перчатке к груди. Неужели отголосок тёплого мира через молитву служительниц смог дотянуться до него и даже сбить с ног? Вот странно. Конечно, магия пресветлых сестёр даётся чужакам тяжелее. Но чтобы настолько?

Мужчина отвёл взгляд от мертвеца, медленно, сутулясь, поднялся.

— Говорите! — приказ прозвучал глухо и отрывисто. Как будто следующий приказ будет — немедленно всех убить.

— Вы и вправду были ему дороги, — задумчиво сказала монахиня. — Иначе вас так сильно это не задело бы… Он кое-что сказал, да. Но вероятно, это не поможет вам узнать правду.

— Говорите! — просто тихий низкий голос вдруг наполнился такой угрозой, что монахиня предпочла больше не рассуждать:

— Он считает, что вы зря печалитесь. Ему понравилось это ваше последнее путешествие. И ещё сказал, что для него оказалось неожиданностью обменяться с вами судьбой. Я не могу сказать, что он имел в виду. Но могу сказать другое: Всеблагая Мать Ленна не увидела в нём ни зла, ни ненависти. Она благословляет его путь к тёплому миру.

Ифленец кивнул. Потом словно вспомнив о чём-то, вытащил из старого шкафа мешочек с монетами, протянул монахине:

— Пожертвование монастырю. Ровве, думаю, был бы непротив, что я так распорядился его деньгами. Он уважает Ленну. Уважал. Что насчёт…

Что видел его соотечественник перед самой смертью? Ну, тут уж никак не узнать, если тень покойника решила не говорить об этом. Монахиня с сожалением покачала головой, а Темери вдруг услышала весьма отчётливый и злой женский голос:

— Скажи ему, это был чернокрылый. Скажи, чернокрылых нагрели с этими саругами. Пусть спросит в столице чеора та Кенадена. Этхар хотел вернуть камни своему племени, и был очень зол, когда понял, что их повезли на земли золотой змеи. ещё скажи, что теперь чеор Хенвил отвечает за судьбу моей сёстры. Чеор Хенвил не оставил мне шанса защититься, так что это он повинен в моей смерти. Скажи, что я требую с него слово по праву крови.

Темери облизнула губы и повернулась к ифленцу.

— У меня слово от мёртвой чеоры. Она видела чернокрылого… я повторю её слова слово в слово. Слушайте…

Она, как можно точнее повторила слова покойницы. Лишь бы ничего не упустить! Редко когда тень сама обращается к служителям Ленны. Эта женщина, вероятно, была очень необычной.

— Та Кенаден… что ж, чеора та Зелден, я позабочусь о твоей родственнице. И что вам стоило сказать мне всё это при жизни? Благодарю и тебя… оречённая.

Прищуренный взгляд чеора Хенвила вымораживал.

Темершана предпочла сразу покинуть это мрачное место. Пора возвращаться. Долг они выполнили, чистые шкатулки лавочнику передали, а осенний день слишком короток, чтобы медлить.

Когда вышли на улицу, на площадку у гостиницы, на мокрую грязь дороги падал белый лохматый снежок.


Благородный чеор Шеддерик та Хенвил

Когда на Тоненг ложится снег, город разительно меняется. Тоненг, расположенный у тёплого морского течения, окружённый невысокими лесистыми горами, всегда казался чеору та Хенвилу слишком летним, немного похожим на южные портовые города, в которых ему довелось побывать в юности. Но под снегом город совсем другой. Строгий, серый и возвышенный, подобный городам Ифленских островов. Дома лето никогда не бывает тёплым, а цвета становятся яркими лишь весной.

Правда, зимы здесь коротки, а снег ложится на месяц, не более. А уж настоящие морозы здесь видели, наверное, как раз в тот год, когда ифленский флот впервые показался в бухте.

Снег сыпал всю неделю, но в день похорон наместника он лёг и уже не растаял.

Чеор та Хенвил шёл по заснеженной улице, прислушиваясь к её голосам. Голоса ему не нравились.

Город праздновал смерть наместника. Во дворах слышались весёлые разговоры, где-то даже звучала музыка. То и дело можно было встретить подвыпивших горожан, шумно выражавших надежду, что следом за чеором наместником в тёплый мир отправятся и все его единоплеменники…

Да, в портовой части Тоненга редко можно встретить ифленца, если только он не моряк и не гвардеец в дозоре. Но и перечисленные представители народа островов предпочитают появляться здесь группами по несколько человек. Со времён войны изменилось многое. Да почти всё — кроме ненависти малькан к завоевателям. Они научились сдерживаться, они кланяются при встрече и выполняют любые приказы — но при этом, стоит отвернуться, плюют тебе вслед.

Погребальная лодка наместника была уже снаряжена. Знатнейшие представители ифленского общества заняли лучшие места на гранитной набережной Верхнего города. Там, в стороне от порта с его сутолокой и грязью, мог бы сейчас находиться и он. Но.

Появиться там официально — стать центром внимания всего общества. И, что намного хуже, это необходимость оказать покойнику те почести, которых он не заслужил. Достаточно того, что там будет вероятный наследник наместнической короны — Кинрик та Гулле, младший брат Шеддерика.

Гораздо интересней и полезней для дела взойти на набережную не как родственник покойного, а как один из многих прибывших на похороны представителей высшего общества. Увидеть, услышать, запомнить. Понять. И решить, как им с братом не потерять страну, власть и жизнь.

К сожалению, для них вопрос стоял именно таким образом.

Заговор раскрыть им удалось, более того, удалось найти сианов, поддержавших заговорщиков. Благородные чеоры, придумавшие план с саругами и почти его реализовавшие, были высланы из столицы без права возвращаться, а маги… маги принесли соответствующие клятвы. Чеор та Кенаден под пыткой выдал всё, что знал и даже что не знал…

И всё же согласно докладам агентов тайной управы, это был не конец. Пропаганда среди танерретцев против правящего двора не только не затихла, а, кажется, усилилась. Горожане уже несколько раз вступали в открытое противостояние с дозорами ифленской гвардии. А тут ещё — неурожай в южных колониях Ифлена и, как следствие, необходимость увеличивать поставки на острова.

И одновременно — плохие новости с наземных границ. Снегопады раньше времени закрыли перевалы, и теперь часть караванов, предназначенных к отправке на Ифлен, уже сейчас будут вынуждены искать обходные пути. Это увеличит стоимость груза, отсрочит отправку… это может стоить братьям немного дороже, чем собственная жизнь. Ифлен не признаёт слабость и не принимает оправданий.

Но сейчас, идя без охраны по беднейшему из районов Тоненга, Шеддерик не просто дразнил судьбу. Он пытался поймать настрой этих улиц, чем живет, кого слушает, на что надеется здешний люд. Раньше это всегда удавалось.

Город праздновал смерть наместника. Праздновал сдержанно, так, чтобы не дразнить ифленскую гвардию. Праздновал, как свою маленькую победу. Голос улиц звучал почти так, как и месяц назад, но тон немного сменился. В нём теперь меньше надежд, но больше решительности. Больше угрозы.

Но и это не было главной причиной его прогулки. О главной не догадывался даже помощник чеора Хенвила, лишь недавно возглавившего тайную управу. Сегодня город прощался с ифленским наместником, а Шеддерик та Хенвил — с предсказателем, учёным и путешественником Ровериком та Эшко.

Для Ровве, который не был ни воином, ни членом правящей семьи, отдельная погребальная лодка не полагалась. Ему полагался бы костёр в пепельной долине за городом, и сам Роверик в шутку не раз замечал, что это будет правильным решением: моря предсказатель побаивался. Особенно — зимнего штормового моря. После одного давнего путешествия, когда они сломали две мачты и получили пробоину лишь чуть выше ватерлинии, зимнее штормовое море Роверик та Эшко предпочитал наблюдать только на картинах.

Его отец, узнав о гибели младшего сына, кажется, даже вздохнул с облегчением: на Ифлене в чести бойцы, солдаты и моряки. Худой болезненный парнишка был четвёртым отпрыском не самого богатого рода и единственным, кто не выбрал военное поприще делом жизни. Старик, выслушав уверения в том, что все обряды над телом были проведены по древней традиции, попросил о великой чести — дать место телу его сына в свите наместника.

Шеддерик не смог отказать.

Ровве уплывёт к горизонту на той же лодке, что и Хеверик, чеор та Лема, та Гулле, верховный страж Фронтовой бухты, наместник Ифленской империи в землях Танеррета.

Вероятно, в глазах отца Роверика это было великой честью. По мнению же чеора та Хенвила, наместник не заслужил чести разделить с ним свяЩённый погребальный огонь.

Шедде был уверен, что этой ночью напьётся, как не напивался с дня посвящения в матросы. Но сейчас важно было быстро и тихо миновать рыбацкие кварталы, перейти мост у нижней крепостной стены и попасть таким образом в парк у гранитной набережной…

Он шёл прощаться с другом.


В неухоженном парке снег лежал на опавших листьях, делая землю рябой. На этом ковре любые следы были хорошо видны. Сразу понятно, что недавно тут прошёл гвардейский дозор, а кроме солдат, с самого утра никого и не было. Эта часть парка, у самой крепостной стены, в стороне от дорожек центральной части, в стороне от глаз случайных прохожих, в прежние времена была облюбована романтически настроенными парочками, ищущими уединения. Сейчас даже грабители стараются сюда не забредать: место, конечно, укромное, но кого здесь грабить?

И, тем не менее, всего через два десятка шагов чеор Хенвил услышал тихий свист и, обернувшись, нос к носу столкнулся с невысоким сутуловатым человеком лет сорока. Человек не был ифленцем, но не принадлежал он и к коренному народу Танеррета. Более тёмная кожа, характерный широкий нос и скулы выдавали в нём уроженца южных приморских стран.

Человек вежливо поклонился и пошёл потихоньку в сторону обгоревших развалин летнего павильона.

Шеддерик, выждав пару мгновений, отправился следом. Так они миновали заросли у пожарища и вышли к чудом уцелевшей беседке. Отсюда открывался прекрасный вид на устье Данвы и бухту, где на волнах покачивались лодки и торговые корабли, а в отдалении, в тени береговых укреплений ждал своего времени погребальный корабль. Но Шеддерику было не до видов: раз уж его главный помощник из тайной управы назначил встречу подальше от посторонних глаз и ушей, дело серьёзное.

Гун-хе осторожно достал из-за пазухи длинный серый конверт, протянул его Шеддерику, пояснил:

— С чеора та Шарана наблюдение пришлось снять — наш человек заметил, что он немного беспокоится. Но пока наблюдали, кое-что удалось узнать. Отчёт в конверте. И ещё… вам надо знать. Некоторые благородные чеоры вывезли семьи из города. Список — в том же письме.

Он помедлил. Потом тихо добавил:

— Капитан внутренней гвардии замка, по моим личным наблюдениям, как минимум знает о том, что что-то готовится. Он за последнюю неделю трижды сменил состав дозорных отрядов и маршруты обходов.

— Значит, времени у нас всё меньше. Как по твоим оценкам, они рискнут использовать похороны наместника как повод начать действовать?

— Нет.

Южанин был предельно серьёзен и хмур:

— До оглашения последней воли наместника у них связаны руки.

— Я тоже так думаю. Но кому-то может и не хватить терпения. — Шеддерику раньше никогда не приходилось сталкиваться с реальной угрозой военного переворота, но он знал, что действовать надо быстро и безжалостно. — Продолжайте наблюдать, если будет что-то важное — связь старым способом. И приставьте ещё одного человека к Кинрику. У него надёжная охрана, и сам он может за себя постоять, но ещё одни внимательные глаза лишними не будут.

— Всё сделаем, ханхас.

— Вот и славно.

Гун-хе откланялся, а та Хенвил поторопился к гранитной набережной — до заката оставалось менее получаса. Погребальный корабль вот-вот отправится в последнее путешествие, нужно успеть.


У гранитной ограды набережной собралось довольно много народу из числа ифленских дворян, но были — значительно меньше, стояли однородной очень плотной группой — и знатные танерретцы.

Сильнее надвинув капюшон, он медленно двигался сквозь толпу. Голос улиц — это голос улиц. У Верхнего города он другой, более сдержанный, обстоятельный… но пропитанный всё тем же ощущением тревоги и ожидания чего-то неминуемого и неприятного.

И здесь тоже никто не горевал о почившем наместнике, но думали и говорили люди всё больше о том, как пережить наступающую зиму без потерь, о торговле и о традициях, которые следовало бы давно поменять.

Он слушал и улыбался: традиции велели выбирать наследника из числа взрослых потомков почившего наместника. И лишь в случае, если среди отпрысков его рода нет ни одного мужчины-воина, наместника назначал сам император Ифленских островов.

Солнце ушло за облака у горизонта, начались сумерки. На погребальном корабле подняли серые паруса, пушечный залп с берега отметил начало его пути.


Прощай, наместник. Ты не был хорошим человеком, не был рачительным хозяином и уж конечно не был любящим отцом. Говорят, в прежние времена ты был отважным воином и умным стратегом. Тебя любили женщины за щедрость и страстность, и уважали мужчины — за умение держать слово. Ты десять лет управлял Танерретом, и твоё правление нельзя назвать безуспешным: караваны на острова уходили всегда вовремя, переселенцы с Ифлена не знали горя и бедности, а о размахе твоих пиров ходили легенды по всему Побережью. Тебе даже удалось возродить работы на старых медных копях.

Да, наш новый дом стоит на крови и костях убитых тобой людей. Но весь мир стоит на крови и костях. Да, без этих плодородных земель, без этого маленького рэтаха Ифлену жилось бы значительно хуже. И каждую жертву можно оправдать общей необходимостью и главной целью Ифленского государства — укрепить мир и порядок на всём Побережье, насадить законы и императорскую власть везде, где это необходимо.

И всё же, нельзя только брать, ничего не давая взамен. Нельзя бесконечно перегибать палку — однажды она сломается. И тогда, вероятно, по улицам этого многострадального древнего города снова потекут реки крови.

Ты умер поразительно вовремя, наместник: ты не увидишь, как рухнет едва укрепившийся мир. Если только нам не удастся его удержать.


Погребальный корабль догорал на горизонте. Люди потихоньку потянулись к выходу с набережной. Шеддерик впервые нашёл взглядом ложу наместника — деревянную крытую площадку на специально устроенном гранитном помосте, выдающемся в море. С того места, где он стоял, невозможно было определить, кто есть кто. Но он точно знал, что среди немногочисленных ближайших друзей и родственников наместника там, под навесом, наверняка стоят и его наследник, и его убийца.

Старик не был дураком. Он не стал бы дразнить Императора и назначать наместником старшего сына. А вот младший — прекрасный воин, привлекательный внешне и обладающий всеми теми качествами, что чтит в правителе простой народ, унаследует власть в Танеррете наверняка. И так же верно, что сразу после церемонии он станет мишенью для убийц, заговорщиков и прочих жаждущих власти представителей старой ифленской знати.

Чеор та Хенвил нехорошо улыбнулся: кто бы ни пытался сейчас наложить лапу на Танеррет, ему сначала придётся убить самого Шеддерика. А это трудно сделать: костяные плашки предсказателя Ровве никогда не лгут, а значит, его судьбой владеют куда более серьёзные силы.

Набережная пустела. Шеддерик в последний раз окинул взглядом горизонт — над ним ещё плыло облако тёмного дыма — и тоже побрёл в потоке немногочисленных последних зрителей. Часть из них свернёт на каменные узкие улочки Верхнего города, а кое-кто отправится по длинной каменной лестнице сразу в крепость. Так быстрей, чем объезжать каменные стены древней цитадели в карете через все въездные ворота, коих в городе пять, и все — с гвардейскими постами.

Шеддерику возвращаться в цитадель не хотелось. Да и зачем? Гун-хе человек надёжный. Раз обещал усилить брату охрану, значит усилит. Правильно он сказал — в ближайшие три-четыре дня, пока последняя воля наместника не оглашена, непойманные заговорщики открыто действовать не рискнут. Во-первых, потому что им сейчас выгодней выкрасть или оспорить завещание, чем устраивать бунты, а во-вторых, потому что их мало, и они успели прочувствовать, чем может обернуться поражение.

Сильно мешало, что чеор та Хенвил знал танерретский двор больше по докладам и отчётам агентов тайной управы, чем по личным наблюдениям. Тут ему здорово пригодилась бы чеора та Зелден, убитая в гостинице у сопок Улеша. Чеора Дальса имела обширнейшие связи, была умна и не обременена предрассудками. Но кто-то явно думал так же и превентивно лишил Шеддерика возможности заручиться её помощью или хотя бы расспросить.

Шедде в обратном направлении миновал мост через Данву, свернул на набережную Нижнего города и долго шёл вдоль реки, минуя портовые склады, причалы и бесконечный рыбный рынок. Нижний город тоже неоднороден. Возле рыбачьего порта живёт беднота, эти дома не восстанавливались с самой войны, и деревянные грубые постройки стоят прямо на развалинах прежних каменных домов. Но дальше и выше на холм — это зажиточные, чистые городские районы, место обитания купцов, а так же немногих выживших и оставшихся в городе Танерретских дворян.

У маленькой фонтанной площади ему встретился гвардейский разъезд. Солдаты, не признав в нём ифленца, потребовали въездную грамоту. Шедде приподнял капюшон, чем и избавился от дальнейших расспросов. Командир разъезда даже спросил, не нужно ли ему сопровождение: сегодня в городе может быть опасно.

Можно было и согласиться, но до цели его прогулки было уже рукой подать. Так что он поблагодарил офицера за заботу, но предпочёл и дальше идти в одиночестве.

Таверна «Каракатица» фасадом выходит на площадь.

Подле неё у коновязи понуро ждали хозяев две лошади. У фонтана, укрытого тощим слоем снега, дрались вороны. Шеддерик, которому с самой встречи с гвардейцами казалось, что за ним кто-то идёт, на всякий случай миновал таверну и остановился за углом, ожидая возможного преследователя.

Не прошло и минуты, как он услышал тихие, лёгкие шаги по мостовой. Если бы не слушал специально — за вороньей дракой и не различил бы.

Человек остановился. Ругнулся шёпотом.

А потом Шедде вдруг услышал, как кто-то быстро уходит. Выглянул на площадь, но успел заметить лишь смутный силуэт вдалеке: кто-то спешащий вдаль, в свободном плаще, какие носят ифленские моряки и, кажется, в шляпе.

— Этого не хватало, — пробормотал он вслух.

Шедде знал, что убийцы из дома Шевека вряд ли подписались бы преследовать главу тайной управы. Но в Нижнем городе полно тех, кто работает исключительно на себя. И малькан ли это был, южанин, ифленец, выходец из Низинного Королевства — по одежде не понять.

Выждав с минуту и убедившись, что других сюрпризов не будет, он осторожно вернулся к таверне.

На его появление обратили внимание все немногочисленные дневные посетители. На мгновение в зале и вовсе стало тихо: даже кухарка, резавшая хлеб на хозяйском столе, и та замерла, обернувшись.

Чеор та Хенвил осторожно, чтобы снег не попал за шиворот, откинул капюшон: о «Каракатице» он знал две вещи. Первая — его здесь не любят. Вторая — здесь его точно никто не станет убивать. Отряхнул плащ, едва заметно кивнул кухарке.

Стихли все разговоры. Усатый рыбак, устроившийся у окна с большой кружкой здешнего, надо сказать, весьма неплохого пива, угрожающе прокашлялся. Его собутыльник уставился на Шеддерика, как кот на нежданную подачку — в хмурых глазах читалось «Правда, что ли, ифленец возомнил себя бессмертным и явился сюда в одиночку? Или провокация?»

Шеддерик качнул небольшой медный колокол, специально устроенный у входа, чтобы посетителям не приходилось искать его по залу. Свободных мест было много, так что он выбрал то, что подальше от рыбаков, у дальнего окошка.

Вскоре появился сам хозяин. Здесь его звали хозяин Янур, но Шеддерик давно сократил имя на ифленский манер.

— Здоровья тебе, дядя Янне.

— И ты будь здоров, островная шкура. Какая нужда тебя пригнала на этот раз?

— У тебя, я помню, есть неплохое вино.

— Может и есть.

— Ну так неси.

— Я-то принесу. А ну как кто решит проверить на прочность твою бедовую голову? Я не хочу неприятностей.

— Янне, неприятности — это хорошо. Я даже заплачу тебе за них, сколько попросишь…

Дядя Янне, ветеран войны и бывший танерретский моряк, несколько мгновений в задумчивости глядел на гостя, потом изрек:

— Благородный чеор хочет драки. Нормального мужского мордобоя, а не этих ваших изящных искусств на сабельках и пистолетах.

Оставалось только кивнуть: владелец «Каракатицы» всегда отличался прозорливостью.

— А надрать зад тому, кто тебе действительно насолил, ты почему-то не можешь. И потому припёрся ко мне, чесать кулаки о рыбаков и матросов. Плохой день ты выбрал, я тебе скажу, ифленец. Очень плохой день.

— Янне, ты всё ещё вправе вышвырнуть меня вон, как только я начну причинять слишком много хлопот. А пока, просто принеси вина. Хочу помянуть хорошего человека…

— Это ты не про наместника ли? — нахмурился Янне, у которого с мёртвым правителем были свои, и очень серьёзные, счёты.

— Мой друг умер, да будут легки ему тропы тёплого мира. Ты должен его помнить — это предсказатель, с которым вы в прошлый раз сцепились из-за карты течений у полуострова. А наместник — он не был хорошим человеком.

Дядя Янне молча поклонился и вышел, чтобы через минуту вернуться с запотевшим кувшином и двумя кружками.

Быстро разлил яблочное вино, протянул одну из кружек ифленцу, вторую взял сам. Так было принято ещё со времён завоевания: хозяин должен показать, что его вино безопасно. Но Янне задумчиво сказал:

— Сегодня и вправду плохой день, ифленец. Мне жаль твоего друга. Он кое-что понимал в навигации… хоть моряком и не был.

Вино пахло летом. Это было дешёвое терпкое яблочное вино, что в здешних местах изготавливают бочками, но, как правило, — только для себя. Виноградное стоит дороже, и жители островов предпочитают именно его.

Наверное, чеор та Хенвил единственный, кто всегда заказывает здешнее…

Шеддерик молча ополовинил кружку, хозяин отстал от него на одно мгновение.

С улицы вошло ещё несколько человек, и Янне ушёл их приветствовать и принимать заказ. Шеддерик налил себе еЩё. Потом — снова. Не то, чтобы вино сильно пьянило — но на душе стало немного легче. К тому же вероятность драки никуда не исчезла, и грела возможностью скинуть с себя груз последних десяти дней. Драка — лучшее средство от дурных мыслей и тоски. В драке каждый становится собой и показывает свои лучшие и худшие стороны. Шеддерик не считал себя хорошим кулачным бойцом, но это неважно. Против него сегодня будут — должны быть! — такие же бывшие морские бродяги.

Через какое-то время служанка пошла по залу зажигать масляные лампы. Самые первые загорелись вдали — у хозяйского стола, на котором стояли бочонки с вином, лежала посуда и хлеб. Шеддерик решил немного подлить в свой кувшин, поднялся, с неудовольствием отметив, что всё-таки вино оказалось коварным, и направился на свет. К тому времени в зале было уже людно.

— Эй, белобрысый! — услышал он от одного из новоприбывших горожан, — ты не заблудился? Могу помочь найти выход!

Благородный чеор окинул нахала пьяным взглядом, решил, что это недостойный противник, и пошёл дальше к выбранной цели.

Однако горожанин, подбодренный товарищами, не отступил и заехал благородному чеору кулаком в глаз. Вернее, попытался заехать — как бы Шеддерик ни был пьян, от этого простого удара он уклонился даже элегантно. Миновал противника и, осторожно поставив кувшин на стол, потянулся к бочонку.

Его тут же, под гогот гостей, оттащили за одежду, так что пришлось развернуться и отвесить противнику несильного тумака. Полученная плюха горожанина только обрадовала. Он широко улыбнулся, скинул шляпу и полез в драку уже с полной отдачей, готовый навалять ифленцу так, чтобы тот надолго забыл дорогу в «Каракатицу». На шум вышел хозяин. Увидел, что творится, велел служанкам убрать подальше хрупкую посуду и сам встал у входа в кухню, монументально скрестив руки на груди.

Шеддерик получил несколько ударов, сам украсил физиономию горожанина быстро краснеющим бланшем, ссадил костяшки пальцев, а под конец поймал противника за шиворот и уложил на предусмотрительно освобождённый от посуды стол — лицом прямо к краникам, вбитым в винные бочонки. Улыбнулся хозяину, показывая, что всё нормально, и дальше безобразие не продлится, и поднял взгляд на стену.

После драки и от вина в голове у него немного шумело, но то, что было приколото маленькими гвоздиками к стене, заставило Шеддерика застыть и даже ослабить хватку. Чем его противник тут же воспользовался, вывернувшись, и приготовившись к повторению веселья. Благородный чеор же застыл подле дрянной, кое-как раскрашенной гравюры, отпечатанной на жёлтой дешёвой бумаге.

— Кто это? — спросил Шеддерик дядю Янне, для верности ткнув в рисунок пальцем.

И тут же получил от отдышавшегося горожанина в ухо, да так, что перед глазами мир сразу потемнел.

Пришёл в себя от тощей струйки холодной воды, упавшей на лицо.

Проморгался, и тут понял, что хозяин со служанками поспешили утащить его из общего зала. Слева от него у горячей плиты суетилась кухарка, справа стояли дубовые бочки с водой: его отволокли на кухню и положили так, чтобы не мешал работать.

Попробовал языком зубы — один отозвался болью, во рту оставался привкус крови.

Шеддерик осторожно поднялся, проверяя попутно, все ли кости целы. Понял, что вроде бы на этот раз обошлось, поискал глазами хозяина и тут же нашёл. Янне рубил мясо.

В зале было тихо — должно быть, уже глубокая ночь… в начале зимы дни особенно коротки, так что не угадаешь.

Янне обернулся, покачал головой:

— Ну, ты хорош! Домой-то пустят ли с такой рожей?

Шеддерик поморщился:

— Меня никто сегодня не ждёт. Долго я тут?..

— Меньше получаса. Пришли ваши гвардейцы, всех разогнали. Теперь уж народ только завтра, может, соберётся. Одни убытки от тебя.

Что-то надо было спросить — что-то очень важное. Шеддерик высмотрел кружку и, не задумываясь, что в неё налито, выпил одним глотком. Повезло — в кружке была вода. Он скривился при мысли, что ещё ведь обратно идти в крепость. Да через не самые благополучные приречные районы…

— Кто это был у тебя на портрете? Там, на стене? Дрянной портрет, если честно…

— Вы, ифленцы, в искусстве хорошо понимаете…

— Так что за рисунок? Что за девица?

— Понравилась? Хорошая была девочка… убили её, говорят. Когда штурмовали цитадель, они там оставались. Рэтшар считал, что крепость неприступна ни с моря, ни с реки и оставил семью под защитой родного дома. Но он ошибся… и что толку, что сам погиб…

— Так она — медленно проговорил Шеддерик, пытаясь собраться с мыслями, — дочь рэтшара, рэта? Или кто?

Янне вытер руки ветошью, вышел в зал.

Свечи освещали портрет, как будто немного исправляя его. Янне часто смотрел на портрет с мыслью: что было бы, если бы когда-то очень давно они всё-таки не вернулись домой из морской прогулки, стоило лишь завидеть паруса ифленской армады. Что, если бы он увёз юную рэту в такие места, где до неё беспощадные убийцы с островов никогда не добрались бы?

Может, сейчас эта красивая решительная девочка была бы жива?

Но тогда, вероятно, город не получил бы предупреждения, и жертв оказалось бы несоизмеримо больше…

— Её звали Темершана. Она была совсем не похожа на наследницу Танеррета. Когда ей исполнилось тринадцать, отец подарил ей парусную лодку — «Блесну». Шанни готова была жить на этой лодке. Быстро всему училась, плавала, как рыбка… мы называли её юнгой, но это была лишь наполовину шутка. Спроси любого в городе, и каждый скажет, что сожалеют о ней и помнят. Мне она была тоже… родным человеком.

— Так её помнят… и ты знал её лично, дядя Янне?

— Что с того проку, ифленец? После осады в крепости не выжил никто. Да и в порту — мало кто уцелел. Ты видел, как горел город? Ты должен был видеть, наверняка ты тогда уже считался воином… как горел мой город. Горели дома на набережной… сейчас там хибары, а раньше жили моряки с семьями. Сад был, яблони цвели. Той осенью сгорело столько судеб, столько надежд… Но вам всё было мало. Вам нужна была кровь, и кровь лилась без счёта. Вам и тогда было всё равно, кого резать… и сейчас всё равно. Я хотел бы забыть. Но такое забыть невозможно, ифленец. Такое забыть невозможно. Знаешь, шёл бы ты подобру, а то я сам тебя прибью… что за дурацкий день?!

Шеддерик молча пошёл к выходу. Но у самого порога обернулся, ответив скорей себе, чем дяде Янне:

— Я не видел пожара. Я был далеко.

А вот то, что девушка на портрете слишком уж похожа на оречённую из монастыря Ленны — это вряд ли было совпадением. И об этом стоило поразмыслить. Всерьёз.


Друзья, если книга вам нравится, поддержите ее звездочками и репостами: это поможет ей подняться в рейтинге, а значит, в итоге, больше читателей смогут ее найти и познакомиться с этими героями с их маленькими и большими подвигами, их ненавистью и любовью.

Ну и я тут тоже рядом постою.

Глава 3. Слово Золотой Матери

Темершана та Сиверс

Темершана любила работать одна. Ей нравилось, когда в мастерской гасли свечи, и оречённые уходили, выполнив ежедневный урок, в сторону храма, просить о защите и святить те изделия, что удалось закончить. Изящные шкатулки, тонкой работы накладки на мебель и ещё — особую деревянную посуду, в которую полагается складывать подношения духам-Покровителям. Такие ставят в домах под идольцом Золотой Матери.

Темери любила работать одна, чтобы не мешали посторонние разговоры, шорохи. Не отвлекали от дела. Тогда и орнамент на шкатулку ложился точнее. И резец шёл, словно сам собой, легко и уверенно.

Горели, потрескивая, четыре свечи. Их света с лихвой хватало, чтобы осветить небольшой стол, ящик с инструментами и листы эскизов. Темери, увлекшись, даже начинала мурлыкать какую-нибудь мелодию — то ли вспоминала, то ли придумывала на ходу. Работа её успокаивала. Отгоняла непрошеные мысли о большом мире, в который однажды, и вероятно, скоро, придётся вернуться. Вечера словно сплетались, сливались один с другим. Эта вереница могла бы стать бесконечной, и Темершана только радовалась бы такому повороту. Ведь когда ничего не меняется, ничего не может и разрушиться.

И тот день ничем не отличался от остальных. Мурлыча мелодию, она старательно переносила орнамент с эскиза на крышку очередной шкатулки, как вдруг дверь мастерской приоткрылась, и в щель просунулась голова одной из юных воспитанниц монахинь.

— Эй, Темери, — окликнула она, — иди скорее, тебя сёстры ищут. Иди в храм, они говорят, надо, чтобы Ленна слышала!

Темери отложила карандаш и распрямилась. За собой она не помнила никаких прегрешений. Ничего такого, что потребовало бы немедленного вмешательства Золотой Матери.

Понадобилось несколько мгновений на то, чтобы стряхнуть с одежды стружку и поправить капор. Темери прихватила свечку и поспешила в храмовый зал — если сёстры зовут, задерживаться нельзя.

В большом зале всегда больше Покровителей, чем живых людей: здесь тёплый мир ближе, и свет Золотой Матери словно питает образы тех, кто хранит обитателей монастыря.

Сёстры стояли у святильни. Шестеро старших, все — с посохами, но не в светлых одеждах, как было бы, если бы событие, заставившее их собраться здесь сейчас, было ожидаемым.

Сёстры всегда готовы к важным переменам. Но нынешняя перемена, как видно, застала их врасплох.

Если бы кто-то из сестёр умер, они были бы в тёмном — в знак уважения Покровителям. Если бы пришло время любого из трёх обрядов Золотой Матери, они тоже были бы в тёмном. Однако сегодня как будто бы все шестеро просто оторвались от привычных вечерних дел.

Ещё до того как увидела, она поняла, что в зале есть чужаки. У главного входа в храм, в тени, вдали от сестёр и от Темершаны, стояли мужчины в тёмной дорожной одежде. Пришлось прищуриться, чтобы их разглядеть, но узнала она лишь одного — и это узнавание чуть не принудило её спасаться бегством: ифленец. Тот самый, что с месяц назад побывал здесь со стариком, принёсшим в монастырь заговорённые саруги. Тот, из-за которого убили женщину в гостинице.

Темершана нашла взглядом своих наставниц. Они обе стояли среди прочих сестёр и на неё не смотрели. Дурной ли это знак?

Сегодня старшей сестрой в храме была Ориана. Именно она и обратилась к Темери, как только та немного успокоилась и перестала вертеть головой в попытках понять, что происходит.

— Темершана та Сиверс. Покровители видели, и Мать Ленна видела твоё упорство в попытках начать служение. Как знаем мы, что тебе так и не удалось пройти посвящение…

— Я думала, — Темери облизнула враз пересохшие губы, — у меня есть время до лета…

— Ты не готова к служению, девочка. Ведь Ленне служат для того, чтобы изменять мир и изменять себя. Ты же просто ищешь надёжного укрытия, и для того, чтобы его получить, готова пойти на любой, самый серьёзный шаг. Тобой двигает страх, а не любовь…

— Я меняюсь! — Громко, чтобы заглушить собственную неуверенность, произнесла она. Голос дрогнул. — Я уже изменилась!

— Это так, — согласилась старшая. — Но внешний мир тоже меняется, меняется каждый миг. — Ленна считает, что ты куда больше приобретешь, если вернёшься в неблагие земли. Золотая Мать сможет защитить тебя, где бы ты ни была.

— Так я должна уйти?

Её взгляд снова метнулся к чужакам. Но те были неподвижны.

— Не сейчас. Не нужно пугаться. Однако твоё время приходит.

Темери выпрямилась: если она в чём-то виновна, если ей больше здесь не место, что ж. Она уйдёт. Она не будет спорить и умолять: речение произносится один раз, второго не будет.

Ориана мягко сказала:

— Это не всё, Темери. В монастырь обратился наследник Танерретского наместника. Перед лицом Золотой Матери он просит твоей руки.

— Что?

— Твоей руки, Темершана та Сиверс. И если ты согласишься, то вернёшься в родной город не просто скиталицей — его хозяйкой и повелительницей!

— Нет! — выдохнула она и вновь бросила взгляд на ифленца. Он? Наследник? — Этого не будет никогда!

— Не спеши, Темери. Сёстры долго обсуждали это с нашими гостями, и мы считаем, их слова звучат убедительно; кроме того, это помогло бы монастырю во многих наших начинаниях на землях рэтаха.

Слова старшей звенели в ушах эхом, словно она кричала, словно вдруг весь мир ополчился на Темери, и теперь, сжавшись до размеров храмового зала, пытается добить. «У меня больше не будет дома», — думала она. Как быть, куда идти, как спрятаться от потаённых страхов, которые внезапно стали реальностью?

Почему тогда, на постоялом дворе, умер не тот ифленец? Если бы умер этот, может быть, всё сложилось бы иначе. Сложилось бы в её пользу…

— Ты вольна отказаться от предложения, — почти ободряюще произнесла Ориана. — Но выслушать посланника тебе придётся…

Ифленцы не просят. Ифленцы приходят и берут то, что им понравилось, а если что-то или кто-то вдруг оказывается на их пути, они убивают.

Маленький брат, умирающий на ковре в луже крови. Мама, стоящая на коленях рядом с ним… мёртвый слуга на пороге. Кровь… много крови. Отчаянный крик служанки — «Пожалуйста! Не меня!»…

Смеющееся лицо ифленского офицера. Кровь на его доспехах, на руках и лице…

Выслушать… его?

— Никогда!


Благородный чеор Шеддерик та Хенвил

— Да никогда! — возмутился Кинрик, едва брат обрисовал ему план спасения. — Я не собираюсь жениться на какой-то там монашке, только потому, что она может оказаться здешней рэтой.

Кинрик на полголовы выше Шеддерика ростом, у него фигура воина, мужественное лицо и светлые голубые глаза. Он считает, что в любой ситуации лучше поступать по справедливости…

…Ночью кто-то поджёг хибары на окраине. Беднейшее мальканское население вышло на улицы, так что пришлось вмешаться гвардейцам. Короткие стычки в Нижнем городе едва не переросли в полноценную войну.

Обезглавленное наместничество штормило тем сильней, чем дольше оно оставалось обезглавленным. К тому же претендентов на роль наместника оказалось шестеро только явных. А сколько было тех, кто до времени желал оставаться неизвестным?

Старая цитадель Тоненга замерла в ожидании чего-то неизбежного и страшного, и это неизбежное, — тут мнение большинства совпало с мнением Гун-хе — должно было начаться сразу после оглашения последней воли покойного правителя. Если не случится никакого чуда.

Слава Покровителям, завещание никто не выкрал, так что оно было озвучено в назначенный день в присутствии всех заинтересованных лиц…

И многих, надо полагать, этот документ поверг в шок, потому как значительно менял расклад политических сил.

Шеддерик даже поморщился, вспомнив тот день: старик, не иначе, в помутнении, признал в нём своего сына и наследника. Правда, с оговоркой, что наследовать отцову власть он сможет лишь вслед его законнорождённому сыну — Кинрику та Гулле.

Зачем это было сделано, в общих чертах чеор та Хенвил мог представить: умирающий наместник уже не боялся ни гнева ифленского Императора, ни мести здешних аристократов, так что возможно, просто хотел их позлить. И всё же это признание узаконивало присутствие Шеддерика в цитадели. Косвенно оно давало ему ещё и возможность расширить сеть агентов при дворе.

Но на практике это был приговор. Очередной.

Благородный чеор в который раз вспомнил Ровве и его костяные гадательные плашки. Вряд ли и сейчас они показали бы что-то новое.

Но речь шла не о судьбе одного лишь Шеддерика. С ней-то всё было понятно уже давно…

— Шедде, я понимаю, что бунт вполне возможен, и знаю, чем это может кончиться для города и вообще, но… нам ведь главное — продержаться до открытия навигации, так? Если император подпишет приказ о моём утверждении, никто уже не сможет его оспорить.

— До этого момента ещё надо дожить. Кинне, всё не так плохо. Я её видел. Она не уродина и не сумасшедшая. Что ты теряешь?

— Вот сам на ней и женись! — возмутился брат. — Это глупо, делать ставку на какую-то свадьбу, когда в городе вот-вот полыхнёт. И у меня невеста есть!

Про невесту Шеддерик знал, но препятствием это не стало бы: наместник Хеверик официально о женитьбе сына не заявлял. Да и сам-то Кинрик невест менял не реже чем раз в десять дней. Пожалуй, можно было предположить, что этот аргумент Кинне берёг, как главный, но не удержался, вывалил всё как есть и сразу. Кинне едва исполнилось двадцать, он был храбр, решителен и пока ещё совершенно не умел хитрить.

— Не я же собираюсь стать наместником, — пожал плечами Шеддерик. — Впрочем, есть альтернатива, брат. Ты сейчас отрекаешься от всех притязаний в пользу светлейшего чеора Эммегила, например, и в тот же час, не отвлекаясь на сборы, бежим мы с тобой прятаться от наёмников из дома Шевека куда-нибудь подальше от столицы. Это альтернатива не самая приятная, но реализуемая.

Кинне в волнении пробежался туда-сюда по комнате, однако Шеддерик не стал заканчивать мысль. Надеялся, что брат догадается сам.

— Я потеряю уважение многих людей. Нет, это не подходит, — наконец сказал Кинрик.

— Уважение — ладно. Я без него как-то живу. А вот то, что многие купцы, заключившие договоры с отцом, лишатся поддержки; что у ифленской гвардии, которая сейчас выполняет твои приказы, будет с десяток новых хозяев; что, наконец, чеор Эммегил, едва заполучив луч на корону, мигом поднимет налоги и распределит доход таким образом, что в убытке окажутся все, кроме него самого…

— Достаточно! Я понял. Но неужели ничего нельзя сделать? Я имею в виду… как-то договориться. Никто же на самом деле не хочет войны.

— Мой вариант позволит нам малыми силами решить сразу три проблемы.

— Хочешь сказать, местные таким образом признают нашу власть законной? И сразу полюбят?

— Не полюбят. Но надеюсь, не станут так активно выступать против своей рэты.

— Ненадёжно. Они может, уже о ней и не помнят.

Шеддерик потёр челюсть, вспоминая недавнюю драку:

— Помнят.

— Ладно. А остальные два?

— Самое главное — заручимся поддержкой Золотой Матери Ленны — я видел, что многие в городе продолжают ставить идольцы в честь её и Покровителей. А это — весомый аргумент в нашу пользу.

— Пожалуй…

— Женатый наместник — это стабильность и уверенность в завтрашнем дне не только для малькан. Наши с тобой соотечественники тоже подустали от того, что приходится держать оружие под подушкой. И ещё. Всё внимание уцелевших заговорщиков будет направлено на твою невесту…

— Думаешь, её будут пытаться убить?

— Несомненно. Но мы не позволим.

— Но почему? — Кинне даже просветлел лицом, — нам же даже ничего делать не придётся!

Шеддерик только ещё раз вздохнул: брат был воином, а не убийцей. Он не сможет в этой ситуации просто наблюдать. Что бы сейчас ни говорил.

Вариант со свадьбой был внезапным, казался красивым, и мог дать братьям столь необходимую отсрочку — до того, как стихнут весенние шторма, и связь с островами снова наладится.

Тогда ему действительно так казалось.

— И всё-таки. Как ты себе это представляешь? Отлучаться из города мне нельзя. Незаметно свадьбу тоже не подготовишь. Да и с чего ты взял, что невеста согласится?

Шедде промолчал. Он знал, что невеста будет против, но надеялся найти правильный аргумент. А что до организации церемонии — об этом можно начать думать уже сейчас. Например, загодя заказать ткани и посуду для убранства зала… навести порядок в пустующих комнатах. Что ещё в таких случаях делают?

Кинрик даже улыбнулся победно, решив, что всё-таки смог убедить брата. Не тут-то было.

Шеддерик, мрачно усмехнувшись, сказал:

— Напишешь письмо в монастырь. Как только монашки увидят, что у них есть возможность вернуться в старые городские святилища, они отнесутся к твоему предложению с надлежащим почтением…

— Моему предложению?..

— Именно. За невестой отправлюсь я сам. Это не отнимет больше десяти дней. Это-то время я надеюсь, ты продержишься. Гун-хе займется твоей охраной…

— Я сам могу…

— Можешь. Но я надеюсь по возвращении застать тебя живым…

— Ты не собирался оставлять мне выбор, так? Всё было решено заранее. Шедде, зачем я тебе? Из тебя получится хороший наместник. Отец тебя признал, тебя опасаются, и ты умеешь командовать людьми. И можешь угадывать поступки врагов. А что, это выход.

Шеддерик приподнял брови:

— Ты знаешь, почему. Но и это не вся правда.

— Да ну?

— Я надавал слишком много необдуманных обещаний. Например, поклялся твоему отцу, что буду тебе всячески помогать и поддерживать.

— А без клятвы не стал бы…

Шедде окинул брата оценивающим взглядом. Ему было смешно.

В первую очередь потому, что настоящая причина была далека от всего вышеперечисленного. О, если бы он был наследником только наместника Хеверика! Тогда, может, в речах Кинрика и был бы смысл. Но кроме отца у Шедде была ещё мать.

А у матери — хитрый и умный брат.

Который счёл именно чеора та Хенвила идеальным вариантом наследника совсем другой короны. Той, которую уже лет триста называют шлемом со звездой. Сколько лучей у звезды — столько колоний у Великой Ифленской империи…

Шеддерик надеялся, что Император о нём не вспомнит ещё долго. Но по слухам, прилетевшим недавно с островов — Императрица этой зимой должна родить. А это значит, что в следующую навигацию ему придётся вернуться на острова. Так или иначе.


Темершана та Сиверс

Сестра Ориана молчала, лишь пристально разглядывала Темершану. На коленях у Темери лежало письмо ифленского наследника, в котором действительно было много выгоднейших предложений обители. Составлено оно было притом уважительно и кратко, словно автору чуждо само понятие политической интриги.

На место смятению пришла апатия. Прошла ночь, потом утро, наступил день. Темери не хотела встречаться с ифленцами, не хотела давать им никакого ответа. Снова убийцы с островов пришли ломать её жизнь — а с убийцами переговоров не ведут. Да, письмо было простым, чётким и понятным, но главный смысл всё равно от неё ускользал.

Ифленцы — не люди. Чудовища. Пауки. Неужели сёстры отдадут её паукам?

Они сидели в одной из комнат для общения с Покровителями. Здесь было полутемно, аскетично и прохладно. Между промозглым зимним днём и комнатой оставалось лишь окно в частом переплёте. Большие стёкла в производстве слишком дороги, транспортировать их трудно, так что многие окна в обители и вовсе обходятся ставнями. Света едва хватало, чтобы разглядеть Ориану.

В окно виден кусок хмурого неба и одинокая птица где-то далеко-далеко, у самых туч.

Наконец Темери сказала:

— Письмо было доставлено почти неделю назад. Я о нём не знала.

— Знали лишь старшие сёстры. Нам нужно было подтверждение, что у этого юноши есть официальные полномочия вести такие переговоры.

— До Тоненга далеко…

Темери поймала себя на том, что уводит разговор в сторону, подальше от неприятной темы. Дороги — это безобидная тема.

— Пешком или каретой — действительно и далеко и небезопасно. Но не морем. Золотая Мать была к нам благосклонна, наши посланцы достигли Тоненга за один переход и успели вернуться с новостями. Это действительно писал сын наместника Танерретского, и он действительно считается наследником. И будет занимать место отца до того момента, как откроется весенняя навигация и ифленский император или утвердит или отменит этот выбор. Причин подозревать, что император выберет кого-то другого, нет. Юноша из знатной семьи, хорошо образован, красив, если тебя это заботит.

— Сестра, мне всё равно. Я не приму это предложение.

Когда-то давно, в прошлой жизни, рэта Темершана Итвена знала, что однажды непременно выйдет замуж за какого-нибудь знатного наследника или богатого мальканского дворянина. Но те времена ушли, сгорели вместе с Тоненгом. Она больше никому ничего не должна. Тем более — проклятым островитянам.

— Темери. Тебе придётся хотя бы поговорить с посланником. Мы не знали, что они приедут за ответом так скоро, иначе непременно предупредили бы тебя, но сейчас-то…

— Нет.

— То, что новости обрушились на тебя внезапно, вина сестёр, а не ифленских послов. А они ведь… они могли просто прислать сюда несколько гвардейских отрядов. Как делали много раз до этого. Ни Покровители, ни сама Ленна ничего не смогли бы им противопоставить.

— Они привыкли брать то, что им надо, не спрашивая. Так вы решили мной откупиться? Это хотя бы можно понять…

Ориана поджала губы и встала из-за стола, показывая, что разговор окончен:

— Я позову посланника. И ты с ним поговоришь. Если через два дня твой ответ останется отрицательным, он уедет.

Темери ушам не поверила. Уедет? Так просто? Да не может быть.

Посланника она встретила на ногах. Положила посох-эгу поближе, лишний раз убедилась, что одежда нигде не помялась и выглядит строго.

Ифленец вошёл, остановился у входа, внимательно, словно старался запомнить на всю жизнь, осмотрел комнату. Он мало изменился с прошлого визита. Прямые светлые волосы едва скрывали шею, холодные глаза смотрели словно сквозь невольно замершую девушку.

Левая рука его осталась затянутой в чёрную перчатку, с правой перчатка была снята.

Впрочем, дорожную одежду он успел сменить на тёмно-синий бархатный жилет и морского кроя длинные штаны из чёрной ткани. Белый кружевной ворот сорочки был заколот брошью из агата. Этот агат почему-то сразу бросился в глаза и запомнился лучше, чем всё остальное.

Следом вошли две наставницы Темершаны — всё же сёстры не бросили её перед неведомой опасностью, — и гвардейский офицер в чёрном кафтане, какие носили солдаты ифленской армии в дни завоевания. Темери была готова к такому, видела солдат на дворе. И лишь потому не вздрогнула.

Офицер, сопровождавший того ифленца, оставил оружие в гостевом доме, но нёс в руках резную шкатулку.

Ифленец безупречно поклонился.

Темери на поклон не ответила — она не желала этой встречи. Лишь выше подняла голову.

— Нам с вами уже доводилось встретиться, чеора та Сиверс, — ровным тоном сказал гость. — Но мы не были представлены. Хочу исправить это.

Короткий жест, и офицер быстро вложил в его протянутую руку небольшой свиток.

— В этой грамоте написано, что моё имя — благородный чеор Шеддерик та Хенвил, и что я старший сын покойного наместника танерретского Хеверика и брат нынешнего наместника — чеора Кинрика та Гулле. Я здесь, чтобы от имени моего брата и по его поручению сделать вам предложение. Предложение стать его супругой и разделить бремя власти в Танеррете.

Чеор Хенвил протянул грамоту Темершане, и та её приняла, хоть и не стала читать. Сёстры всё уже проверили. Он не может оказаться никем другим.

— Мой брат просит так же принять от него подарок.

Шкатулку офицер поставил на стол и тут же быстро вернулся на своё место. Интересно, что в ней? Что-нибудь из тех украшений, что ифленские разбойники когда-то украли у её матери? Верней, сняли с тела… перед тем, как сжечь… вместе с другими.

Проверять она не собиралась.

Воспоминания, непрошено подкатившие к горлу, никак не давали сосредоточиться на словах чужака. Всё виделась разгромленная гостиная, смеющиеся, испачканные кровью ифленские солдаты, запах гари и ужас от понимания того, какая судьба её ждёт…

— …если вам нужно время для размышлений, — закончил речь ифленец, — то я готов ждать, сколько понадобится.

— Я должна бы поблагодарить вас, — голос звучал хрипло, но достаточно ровно, — за столь щедрое предложение. Но я не стану. Пройдя обряд речения, я простилась с прежним именем, но не с памятью, благородный чеор. Я прекрасно помню, каким образом оказалась под этим кровом, и кто виновен в том, что случилось с моей семьёй… и моей страной. И конечно, я не стану женой вашего брата. Какие бы выгоды этот брак ни сулил мне… или обители.

Сказала и выдохнула. Всё. Конец. Это последнее слово.

Ифленец поклонился. Но вдруг обратился к сёстрам:

— Прошу вас оставить меня наедине с рэтой. Всего на минуту. Клянусь, что не трону её и не обижу ни словом, ни делом.

Сёстры переглянулись. На короткий миг Темери показалось, что кто-нибудь из них да возразит… но нет. Поклонились и вышли.

— Ваши клятвы… — выдохнула Темери, отступая к окну.

— Темершана та Сиверс… вы и вправду думаете, что у вас есть выбор?

Прищуренный взгляд, голова склонена на бок. Темери подумала, что с таким же выражением он стал бы рассматривать пятно на скатерти или дохлого жука.

— Я думаю, выбор есть всегда. Вам меня не напугать.

— Даже не собирался.

А получилось, подумала Темери, глядя на его расслабленные руки. Но выход действительно есть всегда. Яд или нож, высокая скала или…

— Вы молоды, хороши собой. Вас помнят в городе, и среди малькан вы всегда нашли бы поддержку. Однако вы предпочли оставаться здесь.

— Это спасло мне жизнь.

— Не спорю. И всё же вам придётся принять наше предложение.

Он приподнял руку, останавливая любые возражения.

— Если откажетесь, монастырь вас не поддержит. Сёстры прекрасно понимают, чем нам всем грозит большая война. Они не станут вас защищать, так что этого дома у вас уже не будет. А война, начавшись в столице, очень быстро накроет всё Побережье.

— Пусть так.

— На дорогах полно бродяг и разбойников. И к весне их станет только больше. Если покинете эти стены, вам всё равно не выбраться живой. Мы же предлагаем выход. Решение не только для вас, для всей страны. Вы сможете вернуться в родные стены. Вы получите статус и возможность улучшить положение своего народа.

— Нет. — Нельзя верить ифленцам. И нельзя отступать от однажды и навсегда данного слова.

Ифленец смотрел на неё со странной смесью удивления и холодного презрения — так ей казалось. Пусть! Пусть. Нельзя верить ифленцам. Что бы они ни говорили…

А он продолжал убеждать. Неумолимо и почти спокойно.

— Танеррет на грани большой войны. Страну рвут на части землевладельцы и политики, но пострадают в ней опять — мирные люди. Кровь обязательно прольётся, если ничего не делать.

— Так может, — Темершана вскинулась — может быть, это будет справедливо? Может быть, я буду только рада, когда в ваших домах будут резать ваших людей? Может быть, справедливость восторжествует, наконец? И завоеватели сами умоются кровью?

— Там все умоются. Неужели в Тоненге не осталось никого, чья судьба вас заботила бы? Знаете, я не был там в дни завоевания, но видел Карреу на острове Аса-хе, и я ничуть не сомневаюсь, что вы помните примерно то же самое. Мертвецы. Много, без разбору. Старики, солдаты… женщины. Людей убивали целыми семьями. В домах и на улицах. На что я тогда уже много где был и повидал, но тот город, та особая, мёртвая тишина… я её никогда не забуду. И запах. Крови, грязи, разлагающейся плоти, дыма. Ещё вороны. Слишком сытые, чтобы разлетаться. Сидят на крышах и карнизах, на земле, прямо на телах. И ничего нельзя исправить. Совсем ничего: наш отряд прибыл слишком поздно, чтобы прекратить бойню. И огонь. На острове в предместье Карреу дома были из дерева, они горели, зарево застилало половину неба…

— Прекратите! — прохрипела Темери.

Тела из города вывозили телегами. Темери сочли мёртвой и тоже закинули в одну из таких телег, и обод скрипел, и телега покачивалась. А сверху лежала какая-то тонкая тряпица, сквозь плетение которой виднелось серое небо и вороны.

Тряпица… и чья-то мёртвая рука.

— Когда мы потом смогли подойти к пожарищу, там почти нечего было хоронить. Хотите, чтобы это повторилось? Там, в вашем родном Тоненге — а потом и всюду по стране? Вы этого хотите?

— Замолчите! — одними губами прошептала она.

Так не должно быть… так не будет.

Снова.

Он замолчал, как будто услышал последнюю просьбу. Но скорее всего просто сделал паузу, чтобы дождаться ответа.

Темери хотела бы что-то сказать, но ком в горле мешал. Не получалось.

— Мой брат человек чести. — Наконец снова нарушил тишину ифленец. — Вы не будете ни в чём нуждаться, а монахини получат назад городские храмы. Люди смогут снова говорить с Покровителями. Я скажу прямо: я не намерен уезжать ни с чем. Но и не хочу тащить вас в столицу силой. Так что… если у вас есть условие, при котором вы примете предложение моего брата, я готов его выслушать.

Темери наконец посмотрела на ифленца прямо — до того боялась, что раз взглянув, увидит в его глазах окончательный приговор.

Чеор смотрел на неё всё тем же чуть прищуренным взглядом сквозь редкую светлую чёлку. И было понятно, что он действительно увезёт её силой, если вдруг она продолжит упорствовать.

Что же, он честно всё сказал: ему плевать на желания и чаянья потенциальной невесты. Он увезёт её в любом случае. Даже трупом.

Темери поймала его взгляд и улыбнулась улыбкой, которая не должна была предвещать ифленцам ничего доброго.

Может быть, он и заберёт её из монастыря силой. Ифленцы могут всё.

Они — холодные бессердечные пауки, повсюду в мире их сети, укрыться нельзя, негде. Она уже в этих сетях. Но путь в Тоненг долог. А в пути… в пути может случиться что угодно.

Она судорожно вдохнула горчащий воздух.

— Хорошо. Моё слово — этот брак будет фиктивным. И вы, и ваш брат должны поклясться в этом перед лицом Золотой Матери Ленны.

Может ли побледнеть человек, у которого кожа светла от природы? И можно ли это заметить в полумраке небольшой комнаты? Темери была уверена, что ифленец передумает. И что прямо сейчас, вероятно, её и прикончит. Но нет.

Чеор та Хенвил, выждав несколько мгновений, ответил:

— Брат даст вам клятву при встрече. Что же до меня… клянусь, что не стану претендовать на вас без вашей на то воли. Да и по вашей воле, пожалуй. Достаточно?

Темери опустила взгляд: кажется, она только что назначила день собственной смерти. Ведь там, в Тоненге, наверняка всё ещё живы те, кто участвовал в штурме цитадели. И во всём том, что последовало сразу за штурмом.


Благородный чеор Шеддерик та Хенвил

У Танерретской княжны была, пожалуй, одна положительная черта — она не болтлива. Впрочем, это и всё. Похоже, она с первого взгляда возненавидела чеора та Хенвила. То ли за то, что ифленец, то ли просто потому, что посмел вырвать из такого уютного и тёплого мирка, принуждая отказаться от цели всей жизни — стать монахиней и служить до конца дней этой их золотой богине.

Нет, Ленну чтят во многих землях. Даже на островах есть несколько храмовых святилищ, но только здесь, в Танеррете, выстроен аж целый монастырь.

И только здесь, чтобы выйти из-под покровов Ленны, необходимо совершить сразу несколько долгих обрядов. Хорошо, что тайных, — так что благородному чеору не пришлось на них присутствовать.

Брак должен быть фиктивным… как это было сказано! Словно пощёчиной наградила. Интересно, поменяла бы она мнение, будь тут Кинрик собственной персоной? По нему не вздыхали, разве что, совсем уж пожилые подслеповатые тетушки.

Зима приближалась к переступам, дни стали хмурыми и тёмными. Сейчас на островах и вовсе солнце появляется не больше чем на час и почти сразу прячется в густых облаках. Время, когда рыбаки латают сети, время воспоминаний и долгих вечерних разговоров.

Чеор та Хенвил потратил утро на то, чтобы посетить небольшую гавань, что в часе пешей прогулки от монастыря. Море хмурилось, волны бились о берег так, что пена иногда долетала до самого верха скалы, на которой он остановился.

Эти скалы защищали бухту. Но и в ней шторм погулял не на шутку и успел натворить бед. Пожалуй, совсем не пострадали только лодки, вытянутые далеко на сухой уступ. А одно судёнышко, самое невезучее, и вовсе отправилось ко дну, виднелся лишь кусок кормы и обломок мачты.

Если бы не зима, путешествие отняло бы у него не более двух дней. Но морские демоны непредсказуемы. Так что ехать опять пришлось сушей.

Всё здесь напоминало о доме — суровые скалы, хмурое море, у горизонта исчезающее в дождевом мареве, тёмные деревья и белый снег. Снега, к слову, здесь тоже выпало порядком. Это был липкий случайный снег, из какого дома дети лепят крепости и снежных капитанов. Даже втыкают в угольные рты подобие трубки, а на плечи накидывают «плащ» из цветных тряпок. Чем пестрее, тем веселее.

Шеддерику возвращение в Ифлен с недавних пор могло грозить немедленным арестом, а после — всего вероятней, быстрой и незаметной смертью. Так что одно и оставалось — смотреть на горизонт и вспоминать, как там, на островах, ему жилось, когда всё ещё было хорошо.

С того времени минуло больше двадцати лет, но кое-что помнилось, будто вчера…


Гулять в окрестностях монастыря было тем приятно ещё, что кроме него, в этот хмурый день никого здесь не было. Крошечный перерыв в череде неотложных дел.

Пожалуй, он не удивился бы, если бы встретил тут будущую невесту наместника — если и пытаться убежать, то только сейчас. Потом такой возможности ей никто не представит. Но мальканка почему-то решила соблюсти обещание, так что за всю прогулку он не встретил ни единой живой души. А могло бы быть забавно. Пустынные, благословенные места.

А в монастыре его ждали новости.

Обряды, наконец, были должным образом завершены, а сама Темершана та Сиверс готова к отъезду.

Среди подарков должно было быть и дорогое праздничное платье, и украшения — да вот беда, ни один портной не взялся бы всё это сшить за неделю, да ещё и без точных мерок. Так что в путь рэте предстояло отправиться в одежде, которую готов был предоставить монастырь. Остальное — по прибытии.

До пограничной гостиницы их, помимо гвардейцев, должна была сопровождать одна из пресветлых сестёр. Шеддерик предпочёл бы, чтобы монахиня ехала с ними до самого Тоненга, но счастье никогда не бывает полным, так что развлекать рэту на большем отрезке пути предстояло ему самому.

И вот тут радовало только одно — Темершана та Сиверс, по всему видно, не расположена к долгим беседам.

Она появилась у входа в храм в тёмном светском платье, шитом, вероятно, ещё до завоевания Танеррета. Эта невзрачная одёжка дополнялась коротким, таким же сереньким, плащом и чем-то вроде кружевного капора, который вряд ли мог бы защитить от холода или снега. Так одевается и выглядит прислуга в богатых домах. Впрочем, со своим деревянным посохом она не рассталась. А кроме посоха, она брала с собой лишь небольшой узел личных вещей. Прошла к карете, высоко подняв голову и даже не взглянув на ифленцев. Оно и к лучшему. Ещё будет время узнать рэту поближе. Впереди несколько дней пути по заснеженному Танеррету.

Следом в карету забралась монахиня — с неизменным дорожным мешком за плечами. В них сёстры носят на местный торг всякие благословлённые Ленной изделия — шкатулки, медальоны, пряжки или простенькие украшения-талисманы.

Шеддерик дал знак, и его гвардейцы вскочили на лошадей. Ну, вот и всё. Вот и пора в обратный путь. Как там дела у Кинне? Справился? Лишь бы он в последний момент не придумал собственный гениальный план…


В гостиницу прибыли уже затемно. Постояльцев и гостей было немного — после нападения этхара местные заходить побаивались, а с наступлением зимы истощился и поток паломников. Шеддерик проводил свою молчаливую спутницу до выделенной ей комнаты — удобной и с окнами во двор, чтобы не так задувал зимний ветер, потом помог устроиться монахине.

Лошадьми и каретой занимался ливрейный кучер, который по совместительству был ещё и агентом тайной управы. Такое положение парню нравилось, он с удовольствием выспрашивал у приезжих извозчиков и конюших последние сплетни, подслушивал беседы знати, а потом пересказывал всё это людям Шеддерика.

Нынешняя поездка от других отличалась мало, разве что деревенские сплетни были менее масштабны.

Лишь совсем поздно ночью Шеддерик спустился в зал, где одиноко дотлевал камин.

Шеддерик придвинул кресло ближе к нему, пошевелил кочергой угли, подбросил брёвнышко. От пламени потянуло сухим теплом.

Нет, в правильности своих решений он не сомневался — лишь в своевременности.


Темершана та Сиверс

Не спалось. То казалось ей, что хозяева слишком уж натопили небольшую комнату. То одеяло было слишком коротким, то вдруг начали лаять собаки на дворе. Чуть не выли, едва угомонились.

Помаявшись так час или два, она вдруг решила, что сегодня — самый последний шанс сбежать от ифленцев. Мало ли кому и чего она обещала. Под принуждением можно пообещать что угодно. И собираться особо не надо: всё имущество, включая кошелёк с монетами, умещается в крохотный узел, который, кстати, так и остался в карете.

Всего и надо, что тихонько забрать его и незаметно покинуть двор. Дальше всё просто. Постучать в окно храмовой лавки, попроситься на ночлег к хозяину. И, выждав, когда ифленцы отправятся восвояси… или на поиски, это не так уж важно, быстро уйти. В противоположную сторону…

План казался настолько простым и выполнимым, что Темери, не дав себе времени на раздумье, быстро оделась, застегнула пряжки сапог, в руку прихватила плащ, капор и посох.

Окинула взглядом комнату, не забыла ли чего, но нет, здесь не было её вещей. И легко выскользнула за дверь.

На миг остановилась у двери той комнаты, где месяц назад были убиты ифленские чеоры. Почему-то показалось, что она что-то там забыла или недоделала, так что почти бездумно она толкнула входную дверь. А та вдруг со скрипом распахнулась. Света масляной лампы в коридоре хватало лишь, чтобы осветить порог, так что Темери её сняла с крюка и зашла внутрь, подсвечивая себе. Почему-то ей даже в голову не пришло, что комната может оказаться занятой. Словно весь мир знал, что там совершилось убийство.

В комнате, конечно, прибрались. На полу новый ковёр, балдахин убран… Темери увидела в окне напротив входа своё подсвеченное лампой отражение. Прислушалась. Ни шороха, ни звука. Пусто, спокойно. Вошла.

Очень живо представилось ей, как всё было тогда: вот тут лежала мёртвая чеора. Тощий ифленец — дальше, за кроватью. Когда пресветлая задавала ему вопросы, то голос казался спокойным, лишь с лёгким налётом не то грусти, не то иронии. Мёртвый ифленец не казался опасным — в отличие от того, другого. Живого.

На подоконнике за подсвечником она вдруг увидела небольшой бархатный кошелёк. Не новый, вытертый во многих местах, он манил к себе, так что она, поколебавшись, взяла его в руки. Внутри что-то деревянно стукнуло. Если бы там были деньги, стук был бы более звонким. Нет, что-то другое.

Ругая себя за любопытство, и ещё немного — за то, что тянет время, она бросила вещи на кровать и быстро расшнуровала кошелёк.

Внутри оказался набор гадательных плашек. Таким пользуются предсказатели и соттинские гадалки. Чтобы раскладывать их, никаких особых способностей не надо, плашки всё умеют делать сами. Надо только точно представлять, о чём хочешь спросить. Путешественники советуются с ними на счёт погоды, торговцы — удачным ли будет день, а юные девушки — о том, какова будет их жизнь с тем или иным женихом.

Темери загадала на свой побег и вытянула из мешка три плашки. На одной был череп — смерть. На другой — оскаленная морда волка — враг. На третьей — петля аркана.

Что же, толкование ей казалось однозначным: поймает и убьёт. Но она всё же попытается. Потому что другого шанса у неё ведь и вправду не будет…

Темери быстро собрала плашки обратно в кошелёк и вдруг услышала от двери:

— Решили спросить о будущем? Я-то всё гадал, куда делся набор Ровве… а он, значит, был у вас.

Поймает и убьёт? Да уже поймал. Так что же дальше? Что она должна такого сделать, чтобы ифленец решил её убить?

Она подхватила лампу, шагнула навстречу чеору, лишь бы он не заметил, насколько она напугана… и не заметил верхнюю одежду и посох, оставшийся у кровати.

Они были в чужой комнате, одни. Если ифленец вздумает напасть, она знает, чем ответить. У неё было время, чтобы научиться. Много времени.

— Нет, — ответила тихо. — Он был здесь, на окне. Я просто… просто посмотрела, что это.

Света лампы хватило, чтобы увидеть, как брови чеора та Хенвила мимолётно приподнялись:

— Просто вошли в эту комнату, одна, в темноте, просто подошли к окну, пошарили по подоконнику…

Она покачала головой:

— Мне показалось, будто что-то осталось незавершённым в прошлый раз. Так иногда Покровители дают подсказки живым, но ваш друг был мне чужим человеком, так что, наверное, эта подсказка была для вас… возьмите.

Она постаралась подать кошелёк так, чтобы пальцы ифленца не коснулись её руки.

Чеор подхватил кошелёк небрежно, словно что-то неважное. Но почему-то спросил:

— Так что вы увидели? Какие рисунки?

Врать было бессмысленно. Темершана распрямила плечи, ответила как можно более ровно:

— Череп. Волк. Аркан.

— Понятно.

По губам ифленца скользнула кривая улыбка:

— Ступайте к себе. И прихватите ваши вещи — им тут не место.

Ну что же. Неудача не означает, что она не попытается снова.

На этот раз она выполнит приказ беспрекословно…

Но, уже выходя, она услышала:

— Нет. Стойте. Подойдите. Да не бойтесь вы меня, не нужны вы мне.

Темери подошла, но так, чтобы между ней и чеором та Хенвилом оставалась пара шагов.

— Держите, — поморщившись, протянул он ей кошелёк. — Как обычно, три плашки. На меня.

— Вас интересует ваше будущее? — Темери никак не могла предположить, что этот ифленец сверяет жизнь по знакам на гадательных плашках.

— Будущее… не знаю. Наверное. Просто сделайте!

Раздражения в его голосе при этом стало столько, что Темери решила дальше судьбу не искушать. Просто держала перед глазами образ этого человека. Вынимала костяные пластинки и выкладывала в ряд — на край кровати. Чтобы ифленец мог видеть, что она всё делает, как надо.

На всех трех пластинках одинаково равнодушно улыбались черепа.

Судя по ним, смерть прямо сейчас стояла у ифленца за спиной и была неотвратима.

Она немо перевела на него взгляд. Что он подумает? Что скажет на это? Как поступит?

Во взгляде ифленца, если только она не сошла с ума, читалось облегчение. Он даже почти улыбался. Почти.

Забывшись, Темери спросила вслух:

— Может быть, они лгут?

— Не лгут. Но не радуйтесь раньше времени — это мой обычный расклад. Кстати, если вам хочется, можете забрать их себе. Думаю, Ровве не стал бы возражать. А теперь — идите в комнату. Отдыхайте.

Она снова подхватила свои вещи и набор плашек, и очень быстро ушла. В комнате даже свечка на столе не успела догореть — а казалось, прошло много часов.

Темери заперла за собой дверь. До рассвета можно успеть выспаться.

На этот раз она заснула сразу. Словно то, что её ранее беспокоило, ушло, выполнив задачу.

Глава 4. Опасная дорога на Тоненг

Благородный чеор та Хенвил

В последний год дурные сны стали приходить к благородному чеору чаще обычного. Особенно осенью. Шеддерик подозревал, что это неспроста. Нельзя испытывать удачу до бесконечности. Иначе она подойдёт и тяпнет в самый неподходящий момент — и за самое больное место. Сны нельзя было предугадать. Избавиться от них за много лет тоже не удалось. И ни разу не удалось вовремя проснуться.


Пленник висел, подвешенный на цепях за связанные руки, и смотрел на палачей отчаянным взглядом. Он был совсем молод, лет двадцати. Сейчас, впрочем, никто не смог бы судить о его возрасте: обезображенное побоями лицо не давало на это шанса.

Палач всегда спрашивал одно и то же.

Сначала — имя.

Первый день парень только кричал от боли и ужаса, не отвечая, на второй — когда приложили к спине раскалённый стальной прут — назвал себя. Сейчас имя он называл сразу. Сейчас он уже знал следующие три вопроса.

Второй: «Брал ли ты деньги у слуг чеора та Граствила? Либо же у самого чеора Граствила?».

Нет. Нет. Нет!

Кричать или молчать — без разницы. Палач и его помощник всё равно снимут тебя с дыбы и зафиксируют на железной раме над ящиком свежих горячих углей. Искалеченной спиной — на раскалённые прутья. Руки и ноги окажутся скованы.

Третий вопрос: «Приказывал ли тебе кто-нибудь отнести на «Жемчужину» бочки со смолой и мешки соломы?».

— Нет! Нет же! — Кричит охрипший от боли и ужаса пленник. — Нет! Никогда!

Палач берёт из ящика длинные блестящие щипцы. На левой руке ногтей у пленника уже нет. Значит, сегодня — очередь правой руки.

«Третий день. Это третий день пытки!» — Догадался Шеддерик та Хенвил.


Юноша, которого пытал ифленский палач, был ему незнаком. В том подвале сам Шеддерик никогда не был. Да и палач этот умер почти триста лет тому назад. Но у всякого решения есть последствия.

Шеддерик проснулся, когда пленник потерял сознание.

Снаружи было уже светло.


Темершана та Сиверс

Утром снова начался снегопад. Темери наблюдала, как постепенно сумрак рассеивается, и перед глазами встаёт белая тишина за окном. Белыми стали деревья, крыши хозяйственных построек на дворе. Поля вдалеке и лес — всё покрывал ровный снег. Темери не помнила такой чистой белой зимы.

Служанка позвала завтракать, едва рассвело. К тому времени есть уже хотелось ощутимо: в монастыре вставали задолго до позднего зимнего света.

В общем зале оживление царило только у стола, облюбованного гвардейцами. Пресветлая сестра была задумчива и рассеяна, а чеор та Хенвил и вовсе не появился до того момента, как настало время уезжать.

А появившись, начал всех поторапливать, раздавать указания и приказы. На Темери он не бросил ни единого взгляда, и это её немного успокоило. Вчерашняя ночь осталась в сердце странным, пугающим воспоминанием, но последствий не имела. Благородный чеор не собирался умирать. Выглядел здоровым и до отвращения деятельным.

Темери, которой собирать ничего было не нужно, оказалась на улице одной из первых, едва успели подать карету. Стояла, подняв лицо к небу, и смотрела, как медленно и торжественно летят вниз белые хлопья. Могла бы стоять так долго-долго, постепенно покрываясь снегом, сливаясь с окружением, исчезая для всех вокруг… да только кто бы дал-то?

Засуетились, заторопились солдаты, повара тащили короба со снедью в дорогу, слуги устраивали их в специальном ящике, устроенном в задней части кареты. На крыше укрепляли ещё какой-то груз.

Гвардейцы водили лошадей по двору, давая тем привыкнуть к снегу. Темери сдержанно попрощалась с пресветлой сестрой и уселась в карету подле маленького оконца. Сквозь него можно будет смотреть на сказочно заснеженные окрестности, слушать перестук копыт и надеяться, что эта самая дорога будет длиться до бесконечности и никогда не приведёт в Тоненг.

Тронулись по команде чеора та Хенвила. Предстоял долгий день в пути, Темери натянула до плеч предложенный кучером плед. Хоть карета и была зимней, а из щелей всё-таки дуло.

Дорога к приграничной деревне и далее — к храму Ленны, была хоть и наезженной, а всё-таки не такой людной, как Большой восточный тракт. По тракту до границы немного дальше, зато он проходит по обжитым, живописным местам, где часто встречаются деревеньки и постоялые дворы. Исторически сложилось, что дорогу эту используют чаще паломники, чем торговцы.

Она виляет змейкой мимо лесистых холмов и старых, растрескавшихся от времени скал.

Лошади шли не торопясь, карету покачивало. Темери, по глаза завернувшись в плед, любовалась припорошенным ельником, что тянулся за оконцем.

Изредка к этому самому оконцу подъезжал чеор та Хенвил, заглядывал внутрь, но, убедившись, что его подопечная ни в чём не нуждается, снова немного отставал. Она была ему даже благодарна за то, что не пытается завязать беседу — хватило предыдущей ночи. Оставалось лишь надеяться, что ифленец не обратил внимания, насколько ему удалось её испугать…

Узел и кошелёк она спрятала в ящичек под сиденьем, посох же не решилась выпускать из рук — так он и ехал с ней, кое-как поместившись внутри кареты.

Темери почти дремала, как вдруг карета резко остановилась, а через мгновение заднюю её стенку пробила пуля.

То есть, сначала где-то рядом грохнуло, потом в стенку впереди ударилось и упало на сидение что-то блестящее и бесформенное, а потом уже, обернувшись и увидев дыру в обивке, сквозь которую щетинились щепки, она сообразила, что в карету только что кто-то стрелял.

Темери, знающая, что с человеческим телом может сделать такой безобидный на первый взгляд металлический шарик, тут же попыталась пригнуться пониже, и не зря. В то же мгновение поблизости грохнуло ещё два выстрела. Но стрелявшие или промахнулись, или палили вовсе не в карету. Она поудобней ухватила посох и приготовилась ударить им любого, кто сунется внутрь.

Снаружи закричали. Послышался немелодичный звон сошедшихся сабель, мальканская и ифленская брань. Снова выстрелы.

Темери, закусив губу, ждала момента. Так просто она не сдастся! Никак не сдастся. Она знает, что делать, когда наступит самый крайний случай. Но пока что у неё ещё есть, что предъявить врагу. Есть, чем кусаться…

Дверца кареты резко распахнулась. Слепяще-белый свет вдруг оказался перекрыт человеческим силуэтом. Платок по глаза, меховая шапка… и рука, потянувшаяся внутрь. Схватить, вытащить… добить! Темери все силы, весь накопившийся страх вложила в один единственный удар посохом. Мимо этой протянутой руки, куда-то туда, где у незнакомца должна была быть грудь.

Вскрикнув, мужчина вывалился наружу, но на его месте вдруг появился следующий.

Темери уже изготовилась ударить снова, как вдруг услышала:

— Руку! Выходите, быстро!

Ифленец смотрел на неё почти с ненавистью, но это был всё-таки знакомый враг.

И Темери доверилась ему: выбора-то не было. Чеор подхватил её под локоть, помогая спрыгнуть на заснеженную дорогу, и она чуть не упала, пытаясь одновременно и высвободиться из хватки жёстких пальцев, и сделать вид, что всё нормально.

Неподалёку лежала мёртвая лошадь чеора та Хенвила. Дорогу впереди перегораживало бревно. Мельком она увидела гвардейцев, которые заняли позиции позади кареты. Один из них лихорадочно перезаряжал пистолет, другой держал наготове саблю. Чуть дальше бесформенным пятном лежало мёртвое тело в тёмных меховых одеждах — кто-то из нападавших. И к ним по дороге со стороны деревни верхами скакали ещё двое.

Посох-эгу выпал, когда она попыталась схватиться свободной рукой за стенку кареты.

— Да что с вами… — тряхнув замершую Темери, прорычал ифленец. — Бежать можете?

Она резко кивнула. Её не нужно было уговаривать бежать отсюда.

Всадники легко миновали преграду из гвардейцев. Тот, что заряжал пистолет, всё-таки не успел его зарядить, оружие оказалось бесполезным. Чеор та Хенвил вскинул свой пистолет и выстрелил. От грохота она решила, что оглохла, но всего через миг услышала:

— Да бегите же! Живо, каэ з-зар!

И она побежала. Прыгнула в канаву у обочины. Тут же промочила дорожные сапоги. Но ей всё казалось, что ифленец не сможет задержать преследователей. А если сможет, то ненадолго. И они бросятся следом, и конечно её найдут…

Посоха было жалко, но она не позволила себе и мгновения на раздумья: главное — убежать. Главное, скрыться от преследователей, кем бы они ни оказались. Они явно пришли не её спасать — об этом красноречиво говорила дыра от пули в задней стенке кареты.

Под ёлками снега почти не было — удержали кроны. Это позволило пробежать два десятка шагов, не оставляя следов. Потом ёлки кончились, начался смешенный лес с припорошенным подлеском. На тощем снежном одеяле хорошо были видны строчки звериных следов. Не стоило и сомневаться, что сама она оставит здесь такие же заметные следы. Стараясь прыгать от ствола к стволу, от дерева к дереву, она продолжила углубляться в лес, лишь надеясь, что эти уловки помогут скрыться. Оборачиваться было боязно, всё внимание занимал поиск хоть какого-нибудь пути между стволами. Пока она бежала, слышала ещё три или четыре выстрела. Кто напал на кортеж, зачем — оставалось лишь гадать.

Тяжело дыша, она скатилась с обрыва к ещё не до конца замёрзшему лесному ручью. Там, на тонкой ледяной корке, красовались крупные волчьи следы. Зверь прошёл совсем недавно, может, с час назад. Убежал вверх по течению. Темери, недолго думая, выбрала противоположное направление.

Тут ручей закладывал петлю. Видимо, в прошлом году вода подмыла корни старой ели, и она упала в русло, образовав кроной что-то вроде плотной крыши над берегом. При том дерево всё ещё было живо. Сверху ёлку засыпало снежком, снизу под ней образовалось небольшое сухое пространство, состоящее из речного песка и мелких камней.

Темери, стуча зубами, забралась в эту небольшую нишу и решила, что отсюда никуда уже не уйдёт. Здесь её не видно. А значит, надо просто сидеть тихо-тихо. Пока не убедишься, что опасность ушла.

Так она просидела долго. Солнце, выбравшись к вечеру из-за облаков, уже скрылось за деревьями, накатили ранние зимние сумерки. Ничего не было слышно, никого не было видно.

Холодало. Если, сидя в карете, Темери ощущала дующий из щелей зимний ветер, то теперь она мёрзла уже по-настоящему. Мёрзли ноги в промокших сапогах. Пальцы рук попросту заледенели, не помогало даже то, что она плотно засунула их под мышки. Мёрзла спина. В конце концов, поняв, что рискует остаться одна в лесу в морозную ночь, без огня, без сухой тёплой одежды, даже без помощи Покровителей, ведь посох свой она потеряла, Темери выбралась из елового укрытия и осторожно отправилась в обратный путь.

Если повезёт, то она выйдет к дороге. А там… в обратный путь, не так уж далеко они отъехали от деревни. Только бы никого не встретить.

По ручью идти было просто. А вот как вернулась в лес, так и стало ясно, что не стоило так тщательно прятать собственный след. Сейчас бы не пришлось плутать, чуть ли не по кругу обходя каждый куст можжевельника или осины.

Было уже почти совсем темно. Темери выбралась на виденную раньше круглую поляну с мыслью, что где-нибудь здесь и придётся остановиться на ночь. Поляну пересекало множество следов лесных животных. Самые мелкие, наверное, принадлежали мышке. Самые крупные — лисице…

— Вот вы где… — голос ифленца прозвучал с другой стороны поляны. Темери вздрогнула: голос разрушил тишину замершего в сумраке леса. Слишком резко — когда она уже поверила, что кроме неё в этой чаще никого нет. Ни одного живого человека. Она увидела ифленца, когда он выбрался из-под густой зелёной ели и направился к ней, добавляя свои следы к звериным.

Словно ифленцу помогают какие-то неведомые вышние силы. А ей — мешают…

— Кто это был? — хрипло спросила она, — разбойники? Это уже не земли Золотой Матери. Здесь они не боятся нападать.

Чеор та Хенвил легко покачал головой:

— Не думаю. Если бы это были только мальканы, я бы согласился. Но командовали мои соплеменники, не ваши.

— Так они специально пришли? За вами?

— Будем надеяться.

— Почему? — голос ифленца с каждым словом всё больше мрачнел.

— Потому что если они пришли не за мной, то за вами. Это значит, что кому-то очень хочется не дать вам приехать в Тоненг. И тогда в опасности так же жизнь моего брата.

— Вы смогли их прогнать?

— Они отступили, но вернутся. Я не знаю, чем всё кончилось на дороге — гвардейцы дали мне возможность уйти в лес, больше ничего не знаю.

— Так мы возвращаемся?

Ифленец несколько мгновений пристально смотрел на Темери, потом покачал головой:

— Опасно. Вы сейчас — главная цель. Вы должны выжить. И мои люди, и я сам — сделаем всё для этого.

— Почему?

— Потому что у Танеррета очень большие шансы в очередной раз попасть… в кровавую войну. Я вас не обманывал. Бунты, штурм цитадели — это мелочи по сравнению с переворотом, ослаблением армии и вторжением добрых соседей из-за гор. И только один шанс удержать город и страну… во всяком случае, я вижу только один шанс. Это вы.

— Да, я помню ваши слова. Хотя и не очень верю. Но ваши люди… вы не попытаетесь узнать, что с ними стало?

— Я должен охранять вас. У дороги слишком опасно.

В голосе чеора та Хенвила скользила досада.

Что же. Может быть, укрытие под ёлкой у реки ей ещё послужит…

— Тут неподалёку река, — тихо сказала она. — Я покажу, как пройти. Там есть укрытие.

Ифленец, не раздумывая, велел:

— Ведите!

Когда они оказались у ёлки, темнота стала непроницаемой.

Ему понадобилось несколько минут, чтобы нарубить саблей лапника и выстлать им песок под кроной. Затем снял плащ, протянул Темери без слов. Она осторожно приняла, кивнула. Плащ был тяжёлый и довольно длинный. Невысокая Темершана смогла завернуться в него целиком.

Забралась в глубину укрытия.

— Вернусь, — на прощание сказал ей ифленец и исчез в ночной темноте.

Мокрые ноги ныли, она их почти не чувствовала. Очень хотелось разжечь костёр — но было нечем. Да и опасно так близко от дороги.

Темери, вспомнив все слышанные когда-либо проклятия (она больше не оречённая, ей можно!), стянула с ног мокрые сапоги, а потом и чулки. Шерстяное платье было почти сухим, немного намок подол, но это пустяки.

Но перед тем как завернуться с головой в отданный ифленцем плащ, нужно хотя бы попытаться позаботиться о завтрашнем дне. Ведь завтра придётся — в любом случае придётся — снова надевать на ноги ледяную мокрую обувь.

С чулками проще. Их можно высушить на теле. А вот сапоги так просто не просушить. Темери пробралась вдоль елового ствола к самому его основанию, к выворотню, когда-то съехавшему с невысокого обрыва к воде. Снега там не было.

Больше наощупь, она начала собирать сухой ломкий ягель. Вместе с мелкими ветками, хвоей, травинками. Если вода ещё не замёрзла, есть шанс, что мох её впитает, и завтра сапоги будут хоть и влажные, но их всё-таки получится надеть…

О мусоре, который неизбежно останется в сапогах после такой сушки, она старалась не думать. В конце концов, этот способ спас её прошлым летом, когда они ходили с сёстрами Дорогой Долга, так почему он должен не сработать сейчас?

Когда, наконец, сапоги были надёжно набиты мхом, Темери спрятала их среди веток, чтобы ни в коем случае не упали, и замоталась в собственную одежду и плащ ифленца так, чтобы можно было дышать в этот тряпичный кокон, ещё немного добавляя себе тепла.

Но задремать так и не получилось. Лежала на боку, смотрела, как сквозь ветви ёлки пробивается лунный свет и ждала, когда ифленец вернётся.

Он пришёл, когда луна была уже высоко. В её свете снег, казалось, сам почти светился…


Благородный чеор Шеддерик та Хенвил

— Не спите? — спросил Шеддерик осторожно. Он надеялся, что мальканка всё-таки заснула. Но она тут же выкопалась из кокона, в который превратила всю имеющуюся одежду.

Посмотрела на луну, поёжилась от ночного заморозка. Спросила тихо:

— Что там?

— Надо уходить отсюда. И как можно быстрее.

— Ваши люди?

— Не видел их. Ни живыми, ни мёртвыми. Кареты там тоже нет.

В свете луны было прекрасно видно, как девушка хмурится, укладывая в голове новости. Такая сосредоточенная, забавно суровая. Потом она перевела взгляд на него. Ничего не спросила, но совершенно явно ждала ответа, и Шедде ответил:

— Костры у дороги. Два. Их разожгли не паломники, и не крестьяне. — Он усмехнулся. — И я решил не проверять, что эти люди забыли там в такую холодную ночь. Так что, собирайтесь, нам надо идти.

Чеора та Сиверс вдруг снова нырнула в своё укрытие. Но лишь для того, чтобы достать оттуда невысокие кожаные сапожки и начать вытряхивать из них какой-то мусор. Шеддерик пригляделся, узнал лесной мох.

Вряд ли он в такой холод смог чем-то помочь.

— Отвернитесь, — хмуро попросила девушка. — Мне надо одеться.

Шеддерик окинул её непонимающим взглядом, потом сообразил, что она имела в виду. Ноги. Босые, к жуфам морским, ноги!

Впрочем, не тащить же её на руках через лес. Если сможет идти сама — будет уже хорошо.

…интересно, кто её научил так сушить башмаки?..

Оделась она быстро. Даже попрыгала немного, чтоб влажная обувь лучше села по ноге.

Снова нахмурилась. Да уж, интересное свадебное приключение у неё получается. Будет что внукам рассказать… если выживет, конечно.

А надо, чтобы выжила.

Единственный вариант, который Шеддерик сейчас для них видел — это двинуться по ручью. Наверняка рано или поздно он выведет к какому-нибудь поселению. Остается только понять, куда лучше пойти, вверх или вниз по течению. Он склонялся к тому, чтобы пойти вниз.

Но оказалось, у Темершаны та Сиверс на этот счёт было своё мнение.

— Благородный чеор та Хенвил… — всё тот же ровный, не сбить, спокойный голос. — Если пойдём вниз по течению, то скоро начнутся болота. Ниже здесь сливаются три реки и уже вместе впадают в море. Я думаю, это речка Мшанка.

Рэта даже подбородок приподняла, показывая, что к её мнению стоит прислушиваться.

— Мы с сёстрами собираем клюкву на болотах в её нижнем течении. Если это так, то я немного знаю местность, и…

— У вас есть вариант получше?

— Она петляет. Вся речка петляет. Если подняться выше по течению, будет ещё одно место… называется старая дорога, она по краю болота раньше шла. Сейчас заросла совсем. Но если по ней, то выйдем к месту, где реки сливаются, минуя мост. Там такой мыс каменный. И если Барна замёрзла… а она мельче Мшанки. Да и если не замёрзла, перейти можно будет по кочкам, Сейчас воды-то мало…

— Понятно. Это хотя бы уведёт нас от тракта на некоторое время. Так что ведите.

Чеора та Сиверс попробовала выломать из кустов толстую палку, но та оказалась гнилой и сломалась у неё в руках.

Потом вдруг вернулась в укрытие под елкой, вынула и протянула ему плащ. Вовремя — ночь к утру стала ещё холоднее.

О том, что они будут делать, когда переправятся через Барну, Шеддерик решил подумать позже. Для начала нужно было решить куда более важные проблемы. Им нужно было хоть какое-то тепло — обсушить одежду и согреться, и хоть какая-нибудь еда.

Идти по реке оказалось легко. Лед прихватил её почти по всему течению, да и берега оставались сухими. На излучинах ветер сдул не слишком толстый слой снега, а донный песок и мелкие камешки, скрепленные морозом, давали прекрасную опору для ног.

Но были и минусы. Река в этой части оказалась действительно очень извилистой. И срезать путь никак не получилось бы — берега завалены нанесённым половодьем речным мусором — сучковатыми брёвнами, стволами когда-то рухнувших деревьев… По застрявшим в кронах гребёнкам сухой травы было ясно, что вода здесь поднимается очень высоко — на три-четыре роста взрослого человека.

Шеддерик шёл за рэтой и думал о том, что он совершенно не представляет, чего ждать от этого тихого, обманчиво-спокойного ночного леса. Какие звери здесь водятся? Как опасность себя проявит? Будет ли шорох, треск сломанной ветки, что-то, что позволит вовремя заметить приближение зверя, или нападение случится внезапно?

Или в такой холод все лесные звери предпочитают лежать в норах, свернувшись в тёплый меховой клубок, и ждать рассвета?

Но лес был тих. Мальканка уверенно двигалась вперёд, и сразу видно, что путешествовать пешком для неё не в новинку. Шла, не оглядываясь, по низинному левому берегу, а немного позади, по льду и снегу на реке, скользила её серебристо-синяя тень.

Высокая луна прекрасно освещала путь. Только чёрная глубина леса, там, под еловыми кронами, хранила свои мрачные секреты.

Тем неожиданней прозвучал откуда-то издали протяжный печальный вой.

Шеддерик даже сбился с шага, прислушиваясь. Но мальканка продолжала идти, не обращая внимания.

Волки? В этих местах, говорят, много волков. Они даже на тракт выходят.

На всякий случай следовало бы зарядить пистолет, благо и порох, и заготовленные пыжи и пули хранились в поясной сумке. Но этим не стоит заниматься на ходу, да ещё и в темноте. Так что единственным оружием сейчас у Шеддерика оставалась морская укороченная сабля.

Вой повторился.

Всё так же далеко, но вроде бы теперь с другой стороны. Или показалось?

За очередным поворотом реки мальканка надолго остановилась, словно раздумывая, что делать дальше.

Шеддерик спросил:

— Что-то не так?

— Мы были здесь прошлой осенью. Место похожее, но… я не могу знать точно.

В голосе её звучала досада, но злилась девушка явно на саму себя.

— Ничего. Река не даст сильно заблудиться. Давайте поднимемся на берег и проверим.

— Да. Если я права, чуть дальше должен быть пологий спуск к воде. Мы собирали ягоды несколько дней, ночевали прямо у болота, а на берегу готовили и отдыхали.

Но за поворотом спуска, о котором рассказала девушка, не оказалось. И за следующим поворотом тоже.

Шеддерик даже пару раз поднялся наверх, проверить, нет ли там звериной тропы или каких-нибудь следов пребывания здесь других людей — но тщетно.

И лишь когда начало светать, рэта уверенно узнала место.

— Вон та ёлка с двойной макушкой! Это точно здесь!

Больше той ночью волчьего воя они не слышали. А когда выбрались на высокий берег, стало ясно, что она не ошиблась: там были отлично видны старые кострища. У одного даже лежало брёвнышко, чтобы можно было удобно сидеть у огня. А чуть в стороне Шеддерик увидел обветшавший шалаш. Наверное, в нём монахини и ночевали.

— Остановимся здесь, — решил Шеддерик. — На пару часов, вам надо высушить обувь. Да и отдых нам с вами не помешает. Займусь костром.

Рэта кивнула. Но в стороне не осталась — принялась деятельно обдирать кору с ближайшей берёзы, а потом — ломать мелкие сухие ветки, которых всегда много у елок под пышной кроной.

Пока Шеддерик сооружал что-то вроде фитиля из пороха и пыжа, она успела приволочь несколько высохших на корню молодых ёлочек, ствол можно обхватить пальцами одной руки. Такие даже рубить не надо — дёрнул посильней, и вот уже она у тебя в руках. Что же, это тоже топливо. Хотя сгорят они очень быстро.

— Отдохните, — попробовал образумить её Шеддерик. — День был тяжёлый, и завтра будет не легче.

— Когда двигаешься, — рассудила рэта, — не так холодно.

Она ещё прогулялась по поляне, принесла откуда-то несколько расколотых, серых от времени поленьев.

Так что, когда огонь, наконец, был добыт, его нашлось, чем накормить. К тому времени небо на востоке посветлело, вот-вот должно было показаться солнце.

Чеора та Сиверс наконец угомонилась, села поближе к костру и протянула к нему заледеневшие руки. Дым потянулся к небу, и это было нехорошо: дым могли заметить враги.

Однако тут уж — ничего не поделаешь. Без огня они не смогут продолжить путь.

Она сидела, прикрыв глаза и распрямив усталые ноги…

Кстати о ногах.

Огонь — это полдела. Главное — высушить одежду и обувь. А для этого надо бы эту самую обувь снять…

Впрочем, стоило окликнуть, девушка как очнулась. Увидела вбитые у огня колышки для сапог и сухую дощечку — чтобы не ставить ноги на холодную землю.

Почему-то вместо благодарности нахмурилась:

— Не стоило, благородный чеор. Я могу сама о себе позаботиться.

Ну, надо же, сколько гордости. И глупости. Тем более что когда прихватило по-настоящему, от плаща-то она не отказалась. Значит, устала ещё не смертельно. В конце концов, он всего лишь должен доставить её в Тоненг живой и желательно — здоровой. Развлекать и спорить — совершенно не обязан.

— Как знаете, благородная чеора. Отдыхайте. Дальше двинемся, как солнце выйдет из-за ёлок.

Кивнула. Занялась своими чулками-башмаками. А Шеддерик, посмотрев на это с минуту, махнул рукой и ушёл изучать шалаш. Вдруг да удастся отдохнуть?


Старая дорога — рэта не солгала — оказалась чем-то вроде просеки в густом лесу. Идти по ней было бы и вовсе невозможно из-за еловой и осиновой поросли, если бы по краю не обнаружилась узкая тропинка. Откуда она взялась, Шеддерик мог только догадываться, но расспрашивать мальканку не стал. Не хочет принимать помощь — не надо. Главное, не чинит препятствий, молчит, да ещё и идёт сама. И что важно, в нужном направлении.

Что же до тропки, то её могли проложить крестьяне, наверняка ходившие по ягоды на здешнее болото. К слову, изредка его становилось видно. Меж стволов вдруг проглядывало открытое, припорошенное снегом пространство, покрытое кочками и сухой травой. Небольшие возвышенности заросли ивняком. По опушкам к небу редко тянулись стволы погибших деревьев.

Наверняка, если пошарить под снегом, можно будет найти горсть или две ягод… и это может быть решением. Потому что холодно. Потому что они не ели уже почти сутки, а снег — плохая замена нормальному питью.

Эта мысль заставила Шеддерика всё же окликнуть девушку:

— Чеора та Сиверс! Постойте.

Замерла, как вкопанная. Медленно обернулась.

Взгляд её отбивал всякое желание церемониться, так что он просто сказал:

— Под снегом могут быть ягоды. А нам с вами нужны силы, чтобы выбраться.

Смотрела на него несколько мгновений, словно пыталась прочитать мысли. Влажные тёмные пряди выбились из-под кружевного капора, к плащу пристала хвоя…

Может сколько угодно хмуриться, сколько угодно демонстрировать гордость и превосходство, деваться-то ей всё равно некуда. Так или иначе, он доставит её в город. Чего бы это ни стоило, и как бы она сама этому ни противилась.

Главное, чтобы в Тоненге всё было хорошо. Хотя Гун-хе и обещал присмотреть за делами, но на стороне молодого наместника всё-таки слишком мало пока реальной власти, и слишком много успел накопить врагов его отец.

Многие ведь поддерживали наместника Хеверика лишь потому, что боялись, или потому, что у старика Хевве был на них какой-то компромат. Сейчас они получили возможность выбирать. И выбор казался Шеддерику очевидным.

Мальканка не стала спорить или возражать. Молча свернула с тропы, словно показывая путь. Пробравшись сквозь подлесок, они оказались на небольшой вытянутой вглубь болота поляне, покрытой высокими кочками, вокруг которых скопился белый снег. Но его скопилось ещё не так много, и кое-где хорошо были видны на белом тёмные бусины клюквы.

Девушка присела у одной из кочек, запустила пальцы в снег, потянула за стебель. Он оказался неожиданно длинным, а на конце — несколько ярких ягод.

Улыбнулась, отправила добычу в рот. Но больше себе такого не позволила. Подогнула полу плаща, стала складывать набранное в складку. Шеддерик попробовал повторить этот «кулёк», но у него почему-то не вышло. Всё собранное улетело обратно в снег. Он тогда снял перчатку со здоровой руки: хоть какое, а вместилище. Ягоды смёрзлись, на них было много снега, но он довольно быстро наполнил перчатку. А вот чеора та Сиверс, похоже, увлеклась. Или наоборот, отвлеклась на привычное, понятное дело. И теперь готова была до заката собирать ягоды. Пришлось напомнить ей, что пора идти. Хотя и было жаль напоминать: увлекшись, она словно забыла о том, что происходит вокруг, и даже временами начинала что-то тихонько напевать. Это несмотря на то, что руки у неё наверняка замёрзли ничуть не меньше, чем у самого Шеддерика.

Она снова ничего не ответила, но как-то помрачнела, даже плечи устало опустились. И, разумеется, петь она сразу же перестала.

А через несколько шагов сказала с непонятно-печальной интонацией:

— Надо, наверное, сделать кулёк из бересты. Иначе я просыплю ягоды. У меня нет ножа…

Шеддерик молча отдал ей полную перчатку. Вынул нож и, выбрав подходящий сухой ствол, осторожно снял с него слой берёзовой коры. Кусок получился не слишком аккуратным, но большим. Выдернул из поясной сумки моток ниток, свернул бересту в нехитрый кулёк, и закрепил нитью в несколько оборотов, чтобы не рассыпался. Вышло у него ненадёжно, но двумя руками можно удержать.

Мальканка, критически осмотрев его поделку, всё-таки признала её пригодной и осторожно пересыпала ягоды из складки плаща в кулёк. Получилось с горкой. Но это не значило, что ягод хватит надолго…

К середине дня болота остались позади, местность немного повысилась. Среди осин, ёлок и берёз начали встречаться тощие сосенки. А через какое-то время смешанный лес и вовсе сменился светлой сосновой рощей.

В этой роще немного отдохнули. Чеора та Сиверс продолжала хранить молчание, Шеддерик тоже не испытывал желания общаться, так что привал прошёл в гробовой тишине. Горсть ягод не насытила. Но он убедил себя, что и такой перекус добавит ему сил двигаться дальше. Во рту было терпко и кисло.

А ещё через несколько часов они вышли к месту, о котором она предупреждала. С высокого каменного берега открывался прекрасный вид на слияние двух лесных речек.

Реки в этом месте широко разливались, проложив несколько мелких песчаных русел. Сейчас, впрочем, всё это свободное пространство было покрыто снегом и льдом, лишь кое-где открыто журчала тёмная вода. Девушка была права. Переправиться в этом месте труда не составит. Лишь бы никто на дальнем берегу не прятался в надежде, что они придут именно сюда…

— Здесь есть какое-нибудь жильё? — спросил Шеддерик, не сильно надеясь на ответ.

И, однако же, рэта ответила:

— Да, есть. Деревня выше по течению Барны. Там рыбаки живут, всего несколько семей. Ну, и на том месте, где дорога соединяется с трактом — большая деревня, даже гостиница есть, но это далеко. Рыбачья — ближе.

— И в ней нас тоже могут ждать… но я думаю, стоит туда сходить, присмотреться. Если те, кто на нас напал, там были, я замечу.

— Мост через Барну. — Напомнила девушка. — Нам придётся его обойти.

— Да. Возьмем чуть западнее, потом вернёмся к реке.

Она снова кивнула, соглашаясь. Это отчего-то начало раздражать. Слишком не подходило к тому, что и как она говорила. И что делала. Хоть бы пожаловалась раз. Или возмутилась…

Напоминать себе, что танерретская наследница — всего лишь один из инструментов, который позволит брату удержать власть в стране, приходилось всё чаще.

Был ли он зол на отца, который в очередной раз круто изменил его жизнь, заставив вернуться в Танеррет? Шедде не смог бы дать точного ответа. Он когда-то присягал наместнику, и эта присяга не позволяла ему воспринимать решения Хеверика как направленные против себя лично. Всю свою взрослую жизнь он был ему скорей верным, но не слишком нужным слугой, чем сыном. В отличие от Кинне, которого растили, как будущего наместника, и который был единственной, кажется, отрадой старику.

Едва Шеддерик вернулся из Коанеррета, соседнего небольшого рэтаха на юго-западе, за хребтом, как старик одним не самым добрым утром призвал их с Кинне в молельню, где строго от круглой чаши с морской водой смотрели Повелители Бурь. Призвал и вынудил дать обещание перед их идольцами. Кинне обещал принять власть в Танеррете и любым способом удержать её, а Шедде должен был помогать брату и по мере сил защищать его от любых происков врагов.

Вразрез с собственными планами Шедде это не шло, так что он совершенно спокойно выполнил просьбу наместника. Кто же знал-то, что нехитрая служба в стороне от парадных приёмов и шумных дворцовых залов вскоре обернётся для него несколькими нешуточными интригами, и не пройдёт и месяца, как из отцова телохранителя он дорастет до должности главы тайной управы.

Впрочем, Шеддерик был далёк от того чтобы себе льстить: он слишком недолго ещё пробыл в стране, слишком мало успел сделать. Дом Шевека знал о нём и старался держаться подальше, но вряд ли это касалось рядовых наёмных убийц и воров. Если бы его заказали, пожалуй, он и сам не заметил бы, как умер. Даже слепую охотницу можно переиграть — если знать, как.

Сейчас на не слишком наезженной монастырской дороге на них напал кто угодно, но не профессионалы из одной из старейших в мире теневых гильдий.

Эти наёмники наверняка не из самых дорогих, может, одна из городских банд Тоненга. Такие на многое согласны, лишь бы им платили. Это могло означать, что заказчик плохо знал уголовный мир столицы и обратился к первым попавшимся головорезам. А могло — что это вовсе были местные разбойники. Которым всё равно, кого грабить…

Хотя, они видели, что охрана кареты вооружена, и всё равно лезли под пули. Значит, куш должен был быть большой… опять же, он сам слышал и мальканскую, и ифленскую речь.

И значит, в покое их не оставят. Выдержит ли мальканка этот полный опасностей путь через лес?

Темершана та Сиверс из далёкой абстрактной фигуры превратилась в живого человека. Человека, который успел проникнуться к его персоне сильной антипатией. Пожалуй, только данное слово и может ещё — случай удержали её от попытки побега. Да и сейчас она оставалась рядом лишь потому, что в одиночку не смогла бы выбраться в обжитые места. А может быть, и это вероятней, она просто понимает, что никто ей шанса сбежать не даст.

Да, пожалуй, раздражало в ней именно это. Непредсказуемость. Невозможность предугадать её дальнейшие шаги и действия. Просто потому что она сдерживается, не позволяя своей натуре в полной мере себя проявить. Потому, что она вроде как полностью отстранилась от происходящего, сосредоточившись на мелких бытовых проблемах, которые в силах решить сама. И это не оставило ему шанса разобраться, какая она на самом деле, что из себя представляет, что сделает, когда прибудет в Тоненг?

А ещё может потому, что сам Шеддерик та Хенвил в такой ситуации постарался бы скрыться ещё в первый день. А то и — избавиться от конвоя более радикальным способом.


Можно было до бесконечности любоваться холодным пейзажем внизу. Да только каждый потерянный час играл на руку врагу, кем бы он ни был. Каждый час они теряли силы идти вперед. А где-то в далёком Тоненге, возможно, как раз сейчас начинался или народный бунт, или чего похуже.

Шеддерик должен был быть там. Прямо сейчас, а лучше — вчера.

Глава 5. В избушке

Темершана та Сиверс

Идти, постоянно чувствуя на себе пристальный взгляд ифленца, было тяжело. Но Темери терпела. Лучше так, чем вести отвлечённые беседы с врагом. Нет, он сколько угодно может считать себя благодетелем и спасителем. Это не отменяло, что лишь ифленцы повинны во всех унижениях и бедах её народа, и она до конца жизни будет считать их врагами. Теперь сомневаться уже не приходилось. Этот брак — смешно надеяться, что ифленцы станут считаться с её условием! — продлится недолго и закончится её смертью. Она не ляжет в постель ни с одним из них.

А значит, вся жизнь без остатка, которая у неё ещё есть — это вот этот путь по заснеженному лесу. Ах, как было бы хорошо, если б благородный чеор куда-нибудь сгинул. Провалился под землю, исчез, сдох… но ждать чуда бессмысленно. Так что нужно просто идти. Идти и наслаждаться этими последними своими днями. Даже если болит стёртая нога, а несчастный кулёк разваливается под пальцами, и драгоценные ягоды готовы просыпаться в снег.

Идти вперёд, не оглядываясь. Потому что там, за спиной, у неё больше нет дома.

Монахини её предали. Хотя нужно быть справедливой: она сама решила согласиться на брак с ифленцем. А они… они просто промолчали. Позволили этому случиться.

«Они не виноваты, — уговаривала она себя, одними губами. — Они же не знали… они не хотели мне зла… это я сама. Но за что они со мной так»…

И с каждым шагом убедить себя в том, что монахини не ведали, какую судьбу уготовили одной из своих оречённых, становилось всё труднее.

Днём стало немного теплей, так что Темери, выбрав момент, просто стянула с головы капор, да и увязала в него их единственную еду. Так надёжней, и нести проще. Длинные лямки позволили превратить головной убор во что-то вроде кружевной сумки. Всё равно капор был мокрый и совершенно не согревал.

Влажные волосы рассыпались по плечам.

Солнечные лучи легко пробивались сквозь кроны светлого соснового леса, по такому легко идти, и Темери — всё-таки невозможно всё время бояться и думать о плохом — немного успокоилась, даже стала представлять, что просто идёт на какую-нибудь зимнюю ярмарку в далёкую деревню.

Просто спутник в этот раз ей достался не из приятных. Но это ничего, это только до деревни. И вообще не важно. Можно ведь просто не смотреть в его сторону. Просто улыбаться солнцу, сосновому воздуху, запаху снега и хвои.

Всё было спокойно. Как вдруг ифленец поймал её за плечо и заставил пригнуться:

— Тихо!

Темери, не успев даже подумать, что делает, стряхнула его руку. Но всё же пригнулась, постаравшись укрыться за единственной поблизости невысокой ёлочкой.

Чеор та Хенвил через мгновение оказался рядом.

— Лошади. Слушайте!

И вправду, где-то неподалёку по твёрдому дорожному покрытию цокали лошадиные подковы. Темери попыталась определить, сколько слышит лошадей, но не смогла. Не одна, это ясно. Но вот сколько…

— Дорога рядом, — шепнул ифленец. — Или мост. Оставайтесь здесь, я попробую посмотреть.

И ушёл, не дожидаясь ответа. Да она отвечать и не собиралась.

Темери очистила от снега сухую коряжину и села на неё в ожидании. Хоть она и не признавалась, а ноги уже гудели от усталости — всё-таки за минувшие сутки поспать так и не удалось, да и отдых был слишком коротким. Стёртая пятка сейчас, во время остановки, беспощадно болела. Ей казалось, что если снять сапог, то снова надеть его она не сможет.

Чеор та Хенвил вернулся быстро. Она даже не успела толком перевести дух.

— Мост рядом. — Говорил он ровно, но Темери всё равно уловила в голосе ифленца нешуточную тревогу. — Там нас, похоже, ждут, но с другого берега. Они думают, мы идём по дороге. Так что попробуем уйти дальше, за поворот, и там её пересечь. Устали?

— Я могу идти.

Ифленец усмехнулся, кивнул удовлетворённо.

Темери не собиралась жаловаться, даже если будет умирать от усталости.

Дорога, как назло, сразу за мостом тянулась прямо на запад и была ярко освещена солнцем, уходящим к закату, так что до первого поворота пришлось идти довольно далеко. Притом шли они, пробираясь сквозь подлесок в стороне от дороги. Было тяжело, но оно того стоило. За прошедшее время они увидели ещё несколько всадников.

Когда, наконец, дорога заложила петлю, ифленец снова ненадолго дал ей отдохнуть от своего общества — проверял, свободен ли путь. А вернувшись, поторопил:

— Похоже, выставили патруль. Это не разбойники, не похожи. И оружие у них неплохое. Надо спешить…

Что же, торопиться — значит, торопиться.

Но они не успели.

Спасло то, что всадники были увлечены беседой и не слишком хорошо выполняли свои обязанности.

Беседа «патруля» добрых новостей не принесла, говорили они как раз о беглецах.

Тот, что постарше, в тяжёлом кожаном плаще, отороченном лисьим мехом, успокаивал младшего:

— Да дня не пройдёт, найдём их. Всё уже продумано, бежать им некуда, кроме как сюда…

— А если они на броды пойдут? Или вовсе к Побережью?

— Дурак ты, Лури, подумай башкой, какое Побережье?! Там такие болота, что если сунутся, то только нам работы убавят…

— А если…

— Некуда им идти. А если нас каким-то образом чудесным обойдут, так пойдут куда?

— В деревню, — разулыбался молодой. — Как есть, или в Рыбачий Омут, или к большаку. Так мы, что ли, зря здесь-то ждём? Может, надо было всем сразу в засаду сесть да и…

— Лури, с такой башкой как у тебя — только коров пасти…

Всадники скрылись за поворотом.

Ифленец проводил их взглядом, а потом бросил пытливый взгляд на Темершану. И вдруг спросил:

— Чему вы улыбаетесь? У нас всё меньше шансов выбраться живыми.

— Вот именно, — тихо ответила она. — Я ничего не теряю…

Чеор та Хенвил вдруг резко провёл руками по голове, от чего его светлые прямые волосы встопорщились лохматым ежом.

— Послушайте. Я не собираюсь причинять вам вред. Мой брат тоже. Так какого морского жуфа вы ведёте себя так, словно я тащу вас на казнь?

Темери опустила взгляд. На казнь? Что же. Это очень точное определение.

Но на самом деле ему не нужны объяснения. Ему нужно лишь подтверждение, что она и дальше будет послушно выполнять все приказы и не станет устраивать никаких сюрпризов.

— Я не буду намеренно пытаться себя убить… или выдать вас. — Как ни старалась, а с голосом справиться не удалось. Слова прозвучали хрипло и неубедительно.

Чеор та Хенвил несколько мгновений ещё вглядывался в её лицо, так словно хотел прочитать мысли или ударить. Но потом всё же первым отвёл взгляд.

— Идёмте! — словно кнутом щёлкнул.

Дорогу перебежали чуть не бегом. Там негде было спрятаться — чистый бор. Только внизу — сухие стволы и кочки. Прыгать через них было тяжело. Пару раз она чуть не упала, но всё же старалась бежать так, чтобы у ифленца не было шанса помочь.

Выдохнуть смогли, лишь перевалив за пологий холм, от которого уж точно дорога была не видна. Правда, их следы остались хорошо различимыми на снегу. Темери подумала, что по следам их и найдут, но вслух говорить не стала — молчание вошло в привычку.

Помочь могло разве только то, что солнце село уже низко, приближались сумерки.

Темери ждала, какое решение примет ифленец. Он медлил, словно взвешивая какие-то одному ему ведомые варианты. Потом всё же решил:

— Идём к деревне. Попробую добыть нам лошадей.

За холмом местность снова понизилась. А потом начались овраги, так что через какое-то время стало ясно, что двигаются они слишком медленно. Темери быстро потеряла представление о направлении. Стало очень темно — до восхода луны ещё несколько часов. И хотя чеор та Хенвил прокладывал путь уверенно, словно умел видеть в темноте, Темери начала отставать — у неё-то ночного зрения не было.

В довершение, порывами откуда-то начал налетать сырой холодный ветер, так что она пожалела, что пожертвовала капор под ягоды. Может, он хоть немного защитил бы от непогоды.

Еще шагов через двадцать ифленец попытался вести её за руку: поймал за предплечье, потянул за собой. Темери невольно дёрнулась, вырываясь, и села на заснеженную кочку. Тут же вскочила, конечно — верней, попыталась вскочить, но у неё вышло не сразу. Усталость взяла своё.

Ифленец урок усвоил — ждал в шаге, пока она сама неуклюже поднимется, стряхнёт с себя тонкий лёгкий снег. Сказал, словно сдерживая злость:

— Надо пройти ещё немного. Впереди несколько больших ёлок, попробуем укрыться под ними.

Она вгляделась в силуэты ночных деревьев и поняла, о чём он. Три густые лесные красавицы застыли на склоне оврага в нескольких десятках шагов перед ними.

Сжала челюсти покрепче, несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула — готова ли? Готова. Не такое уж это большое расстояние. За день прошли куда больше…

Под ёлками ветра не было. Но и с мечтой присесть хоть на что-нибудь пришлось расстаться — на этот склон даже взобраться-то трудно, а земля под елью, хоть и присыпана хвоей, а всё равно очень холодная.

— Прислонитесь к стволу, — велел ифленец. — Спиной. Вот так.

Ветви у ёлки начинались довольно высоко. Темери легко поместилась под ними, а вот чеору та Хенвилу пришлось наклониться. Он даже выломал несколько нижних веток, чтобы было удобно стоять. Ветер сюда не долетал, и от этого, казалось, было теплее.

— Как ваша нога? Вы хромаете.

— Я. Смогу. Идти, — раздельно повторила Темершана вслух то, что уже давно повторяла про себя.

— Я понял.

Может, ей показалось, но на сей раз в голосе благородного чеора сквозила не то улыбка, не то лёгкое одобрение.

— Я понял, вы сильная. Вы со всем можете справиться сами. Я не имел в виду ничего дурного, и не собираюсь тащить вас на руках. Это и неудобно и… вы же мне не позволите.

Темери кивнула, подтверждая. В темноте она не видела лица чеора та Хенвила. И отчего-то никак не могла сообразить, что он имеет в виду. Что скрывается за его шутовской заботой.

Так и не дождавшись ответа, он распорядился:

— Оставайтесь здесь. Попробую найти нам укрытие на ночь.

Будто так и привык разговаривать со всеми — отдавая короткие приказы. Которые должны неукоснительно выполняться. Впрочем, устала она настолько, что даже захоти сейчас убежать от ифленца, не справилась бы.

Вернулся он с плохими новостями.

— Внизу ручей, там укрыться не получится. Так что попробуем устроиться здесь…

Он куда-то снова ушёл. Темери слышала тихий равномерный стук, но ей было всё равно. До смерти хотелось сесть, но внизу только острый корень, кусты и покатый склон. Ног она почти не чувствовала, но отлепиться от елового ствола — прав оказался ифленец, — была не в состоянии. Хоть какая-то опора!

Через время стук прекратился. Темери услышала:

— Чеора та Сиверс, идите сюда. Осторожней!

Нога соскользнула на хвое, и Темери улетела бы вниз, если бы ифленец не прервал полёт, снова ухватив её за руку. Правда, тут же разжал пальцы.

За время, что она провела под ёлкой, погода разительно изменилась. Ветер ещё усилился, он нёс мелкий колючий снег, а звёздное небо вверху быстро переставало быть звёздным. Темери не помнила такой холодной зимы. В монастыре за все эти годы она видела снег лишь пару раз. А тут — словно сама природа пыталась воспротивиться её возвращению в Тоненг.

Ифленец показал ей на вторую ель, пониже той, возле которой они расположились сначала, её ветви достигали земли. Приподнял колючую лапу, и девушка увидела — а скорей догадалась — что земля тут ровней и выстлана еловым лапником, на который, наверное, можно будет сесть. Ифленец забрался под крону следом, и стало понятно, что места здесь слишком мало, чтобы сидеть, не соприкасаясь хотя бы локтем. Темери шмыгнула к самому стволу, поджала ноги и обхватила их руками, надеясь, что хоть так сохранит немного тепла. Идея была безнадёжная — прошлой ночью ведь не получилось.

Ифленец сказал:

— Двигайтесь ближе, укрою вас плащом.

— Нет.

В тот момент она была уверена, что не сможет себя пересилить.

— Не будьте дурой! Вы обещали не совершать самоубийства. Так что, так или иначе, этой ночью вам придётся потерпеть мою компанию. В ином случае завтра вы просто не проснётесь!

— Я не так сильно замёрзла, — попробовала она возражать. Но под ёлкой и вправду было слишком мало места. Темершана зажмурилась и сидела, закаменев, пока чеор та Хенвил закутывал её в половину своего плаща. Сидела и уговаривала себя, что ничего страшного, и что он действительно просто пытается сохранить им обоим жизнь…

Убедить себя — не убедила, но кажется, задремала.

Очнулась первой. Во сне она как-то сама собой прижалась теснее к тёплому боку ифленца, и сейчас застыла, решая, что лучше — сидеть всю оставшуюся часть ночи в относительном тепле, но не смыкая глаз, или же рискнуть отстраниться. Но тогда благородный чеор наверняка проснётся…

Она не могла его видеть, но чувствовала плечом и бедром тепло его тела, слышала дыхание. Ифленец спал, как спят все люди. Он не был демоном-этхаром, не был бесплотным духом — одним из вечных мудрых Покровителей. Просто человек. Просто враг…

Темери попробовала отвлечься на воспоминания о доме, которым давно уже считала монастырь Золотой Матери. Сейчас, должно быть, как раз то самое время, когда монахини, слуги и оречённые просыпаются, чтобы начать день у семи чистых купелей. Вода в них всегда прозрачна и холодна, даже самым жарким летом. Чаши стоят в гранитном гроте, в пещере, которую ещё век назад переделали в величественный, хоть и небольшой зал.

Вода купелей освежает и прочищает сознание. Она смывает прежние страхи и горести и даёт силы жить дальше…

И вот уже, казалось ей, она стоит на деревянном настиле у одной из купелей. Потрескивает факел над головой, слышатся тихие шаги и разговоры. А в воде она видит отражение. Своё — и ещё одно.

Темери даже вздрогнула: раньше Покровители к ней не являлись. Покровители — это духи-родичи. Умершие родители, предки, иногда — учителя или наставники. Жаль, что все, кто мог бы прийти к ней, или не думали, что она в этом нуждается, или вовсе не считали её достойной внимания. У Покровителей свои причины и свои цели, и они редко бывают понятны живым.

Потому и говорят, что надеяться на Покровителей нужно, но если хочешь добиться цели — действуй сам…

Из вод купели на неё смотрели внимательные глаза ифленца, погибшего месяц назад в приграничной гостинице. Прежде она видела его лишь мёртвым. Но была уверена, как все спящие уверены в том, что видят — это именно он.

— Какое интересное место, — сказал дух. — Здесь красиво, хотя и мрачновато.

— Вероятно, ты здесь из-за чеора та Хенвила? Ты его Покровитель?

Духам не важно, как к ним обращаются и даже — на каком языке. Им не важны титулы и безразличны звания.

Дух в отражении покачал головой. Только в этот момент Темери догадалась повернуться к нему лицом. Ей было любопытно — сёстры описывают Покровителей по-разному. Кто-то говорит, что видит светящийся шар. Кто-то, что они полупрозрачны и их речь едва можно различить.

Это ведь не то же самое, как когда ты призываешь духа-Покровителя при помощи посоха-эгу и благословения Матери Ленны. Тогда ты сама открываешь ему путь в наш мир, ты, твои жизненные силы питают его и дают ему возможность говорить и выглядеть так, как Покровитель себя ощущает…

Если же дух приходит сам, то тратит собственные силы.

Так говорят. Темери ещё ни разу не доводилось проверить.

Дух-Покровитель, которого некогда звали Ровве, выглядел как живой человек. Просто каким-то образом оказался возле монастырских купелей хрупкий светлоголовый ифленец, одетый просто и небогато — так, как был одет в день смерти. А может, Темери сама допридумала ему эту одежду.

— Нет. Хотя я рад, что он жив и сейчас рядом с тобой.

— Я не знала, что Покровители могут радоваться…

Дух кивнул и приблизился к ней, словно пытаясь лучше разглядеть.

— А ты любознательна. Но ты боишься. Бояться не следует — тот, кто был мной, давно умер.

— Я не тебя боюсь. — Она улыбнулась духу: тот не казался ей опасным. Покровители не могут быть врагами.

— Ты боишься… прости, но ты боишься почти всего. Это видно.

Видно? Девушка прислушалась к себе, но именно в этот момент, возле купели в монастыре Ленны, ей не было страшно. Даже наоборот — интересно и немного печально. Всё казалось, что этот Покровитель всё-таки самую малость — тот самый человек, которым он был при жизни. Ифленец по имени Ровве.

— Ты можешь видеть, что люди чувствуют? Как?

— Не знаю. Просто вижу. Темершана — это твоё имя? Я говорю «вижу», потому что у меня нет других слов. Человеческие переживания — это цвет и свет, и звук, и запах… и всё одновременно. И всё это — в голове самого человека. У меня-то головы нет. Одна видимость.

Темери смотрела на призрака, как на сумасшедшего. Интересно, бывают ли сумасшедшие Покровители? И почему он явился ей, а не самому чеору та Хенвилу? Не смог?

— И ты это всё время… ну… видишь?

— Да. Но ты не бойся, я никому не скажу.

— Почему?

— Потому что я — твой Покровитель.

— Что?

Темери ахнула и очнулась от дрёмы. Приснится же такое! И, конечно, в тот же миг разбудила ифленца. Он шевельнулся, устраиваясь удобней… и это позволило Темери немного отодвинуться от него. Спина затекла, ноги… она не ощущала, насколько они замёрзли, пока не пошевелилась.

А если не сон, пришла тревожная мысль. Разве так может быть? Чтобы Покровителем оказался совсем незнакомый человек, да ещё ифленец. Да ещё — друг чеора та Хенвила.

Впрочем, Покровители — это уже не люди. Не те люди. И скорей всего, это был просто сон.

Было по-прежнему темно, но второй раз заснуть у неё всё равно бы не получилось.

Проснувшийся чеор та Хенвил молча выбрался из собственного плаща, накинул освободившийся край на Темери. Как-то умудрился при этом её не задеть. Шерстяная ткань ещё хранила чужое тепло. Она постаралась глубже закопаться в складки плаща и замерла там, прислушиваясь к происходящему снаружи. Было слышно, как похрустывает снег под его ногами. Он ушёл куда-то вверх по склону. Потом вернулся.

— Вы, наверное, привыкли в монастыре вставать в одно и тот же время. Час ранний, но уже утро, нам пора. Сможете идти?

— Смогу. Я обещала.

— Там снегопад. Если будет так же сыпать ещё хотя бы час, успеем уйти дальше.

— Да.

Надо было выбираться из относительного тепла в объятия стылого воздуха, в хмурую зимнюю ночь.

Ноги с отвычки подкосились, но Темери удержалась за ствол: ифленец не увидит её слабости и не услышит жалоб… да лучше сдохнуть по дороге, чем позволить ему тащить себя на плечах!

Постояла немного, пока не убедилась, что ноги действительно её держат, а потом, пригнувшись, выбралась из-под еловой кроны.

Ветер, вчера пробиравший до костей, утих. Сверху, медленно кружась, падали крупные хлопья снега. Сняла плащ, протянула хозяину. Жест показался знакомым — прошлым утром было так же.

Ифленец стоял всего в шаге, она различала его силуэт, но не лицо.

— Позавтракаем, когда рассветет. Что вы желаете на завтрак? Или монахини не завтракают?

— Я не монахиня.

— Но ведь собирались.

— Это не тема для шуток, благородный чеор.

— А жаль, чеора та Сиверс. Если вас послушать, так в мире вообще нет тем для шуток…

Она не ответила. Ночь, холод, зима. Сутки — никакой еды, кроме горсти клюквы. И впереди ещё несколько таких дней, наверное… дней, ведущих в черноту, из которой не возвращаются живыми.


Хмурый рассвет застал их далеко от места ночёвки. Насколько? Темери давно потерялась, забыв считать пройденные шаги и следить за направлением. Она просто шла. Сначала впереди ифленца, потом, когда ему это надоело — чуть позади. Он, бывало, уходил проверить путь, но скоро возвращался, лишь изредка комментируя увиденное. Ни дорог, ни жилья: Темери эти места не знала.

Снег продолжал сыпать, то усиливаясь, то ненадолго утихая. С одной стороны, это было хорошо — быстрей заметёт следы. С другой — идти становилось всё труднее. А лес давно перестал быть светлым сосновым бором. Часто встречались непролазные завалы, густая лиственная поросль.

В какой-то момент чеор та Хенвил, вернувшись из очередной отлучки, подошёл к ней и сказал с раздражением:

— Вы устали, идти нам далеко. Сейчас, чеора та Сиверс, я возьму вас за руку. И вы, ради всех ваших богов, не станете вырываться. Я не знаю, что вам нашёптывают ваши Покровители, но без моей помощи вы скоро не сможете идти. Надеюсь, вы меня услышали…

Услышала — да. Возразить не смогла бы, потому что при всём своём высокомерии, ифленец был прав.

Он сильней, выносливей. А она — всего лишь несостоявшаяся монахиня. Без будущего и без настоящего. А что до прошлого, то может, лучше бы его тоже не было.

Темершана выпрямила спину, насколько могла, и сама протянула ему руку. Сейчас ничего не имело значения, даже гордость. Сейчас главным было — продолжать идти. Хотя, впрочем, нет — наверное, именно гордость и оставалась той единственной силой, которая заставляла ещё тащиться вперед…

Ифленец без всяких церемоний подхватил её под локоть.

А ещё через некоторое время они вышли на небольшую, скрытую от ветра стеной молодых елей поляну. Ровный снег укрыл все следы. Стояла абсолютная, мраморная, глубокая тишина. Ифленец всё так же поддерживал её под руку, но колени жутко тряслись, и почему-то очень хотелось, чтобы он этого не заметил.

Темери едва могла шевелиться — а ведь когда-то считала себя опытной путешественницей! Она прошла с монахинями целиком всю Дорогу Долга. С ними же много и часто ходила пешком — то по грибы, то по ягоды, то на ярмарки. Правда, чаще по благим, принадлежащим монастырю землям, но ведь дороги там ничуть не отличаются от всех остальных, и в лесах растут те же ёлки и осины, и комары кусают ничуть не меньше.

Никогда прежде она не думала, что усталость может быть такой, что каждое движение — как будто ты в кандалах или старинных тяжёлых латах…

Тем временем чеор та Хенвил стряхнул снег с одной из валежин у края поляны, постелил на неё свой многострадальный плащ. Взял Темери за плечи, усадил.

Она могла только смотреть, как он обустраивает маленький лагерь. Ногой расчищает от снега пятачок земли, складывает костёр из сухих веток, долго возится с запалом, пока, наконец, над деревянным шалашиком не начинает подниматься тоненький дым.

Тепла не чувствуется. То ли его слишком мало, то ли она слишком далеко сидит. А может, просто разучилась чувствовать тепло.

Ледяными пальцами размотала узелок с остатками ягод. Кружевная ткань промёрзла, во многих местах порвалась, но ягоды там ещё были — крупные, красные. Замёрзшие капли крови.

Они не выглядели съедобными. Да и вовсе есть не хотелось.

Огонь немного разгорелся, Темери заметила, как от её одежды, от юбки, начал подниматься пар. Она переложила ягоды на снег, а сама придвинулась к огню, наклонилась к нему, протянула озябшие пальцы.

— Нам нужно какое-нибудь жильё. Вы знаете?..

Темери покачала головой:

— Мы уже далеко от монастыря. Я не знаю, где мы.

— Выберемся. Я вам обещаю, что выберемся…

Темери зажмурилась и отвернулась. Надо ему было именно сейчас напомнить о том, куда они идут?

Именно в этот момент, впервые за два безумных дня, Темери почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Всё накрыло одновременно — боль, усталость, одиночество, холод. И страх-страх-страх перед неприглядным, но неизбежным будущим. И собственное бессилие что-либо изменить.

— Послушайте… я не пытаюсь вас задеть. — Чеор та Хенвил в тот момент стоял на коленях возле костра, пытаясь его немного раздуть. — Я вовсе не желаю вам зла, или что вы там себе придумали. Так какого же жуфа морского…

Темери ладонями вытерла сухие глаза. Сказала быстро:

— Это просто дым.

— Скажите хотя бы раз правду. А? Просто скажите, что думаете. В чём я провинился, кроме того, что забрал вас из этой богадельни, где вы заживо себя хоронили, притом, довольно успешно?

Честно. Сказать.

Даже усталость слегка отступила, когда Темери поняла, что ей есть что сказать.

— Вы — убийца. — Выдохнула она. — Ифленский выродок без сердца и Покровителей… Вы хотите знать, что я думаю? Я думаю, что если бы не ваше поганое племя, сколько хороших людей было бы живо… я смотрю на вас, а вижу тех, других. Ваших соплеменников, друзей, родственников… Когда один из них убивал моего брата, он смеялся. Им было весело убивать. А мой брат всего лишь пытался защитить маму… ему было десять лет, и он не мог ничего сделать вашим офицерам, но им понравилось смотреть, как он умирает…

— Кажется, я уже доказал, что не собираюсь вас убивать. Или вы думаете, я везу вас в Тоненг для публичной расправы?

— Вам ведь неважно, что я думаю? — Темери из последних сил заставляла себя сдерживаться. Она опять не понимала, где находится, что вокруг происходит, и зачем её снова и снова заставляют вспоминать то, что она вспоминать не хочет. — Я не хочу об этом. Я не хочу снова туда… простите. Не собиралась вам всё это… вы, наверное, помните тот год по-другому.

— Да. Что же, я кажется, понял. Для вас все ифленцы на одно лицо, так?

— А разве нет? Вы все думаете лишь о своей выгоде, вы готовы ради неё жертвовать чем угодно. И уж разменивать жизни других людей вам не привыкать. Мы ведь для вас — никто, помеха…

— Да, кажется, я не с того начал разговор. Темершана та Сиверс. Что мне сделать, чтобы вы мне поверили?

Темери прислушалась к себе. Поверить? Смешно. Чему верить? Словам? Делам?

О, особенно делам. Ифленец сразу, и довольно чётко дал понять, что ему от неё надо. И сомневаться в этих словах-делах-чём там ещё — она даже не думала.

Но мысли в голове путались, правильных мыслей не было вовсе, и она снова замотала головой:

— Не знаю…

— Отдыхайте, — буркнул ифленец, и куда-то ушёл. Вероятно, за дровами. Или ещё за чем-то нужным и важным.


Темери очнулась оттого, что он тряс её за плечо:

— Чеора та Сиверс! Проснитесь! Хорошие новости.

Она разлепила глаза. Ифленец стоял напротив неё, широко расставив ноги в снегу и уперев ладони в колени.

— Что?

— Тут недалеко охотничья хижина. Старая, но… там есть печка и лежанка. Сможете нормально отдохнуть. Можете встать?

— Да, да. Сейчас.

Темери была благодарна благородному чеору, что он не стал ей помогать подняться. Была уверена, что в этом случае они упали бы в сугроб оба.

А хижина и вправду оказалась недалеко. Всего-то пришлось обогнуть заросли малины и спуститься к узкому ручью, который каким-то чудом ещё не замёрз.

Это был замшелый, покосившийся бревенчатый домик с одним-единственным крохотным оконцем, прикрытым железной ставней-заслонкой. Ифленец открыл дверь, свезя в сторону горку снега. Изнутри пахнуло старыми вещами и сыростью.

— Там есть дрова, — преувеличенно бодро сказал он. — Входите! Вот увидите, скоро здесь будет тепло и уютно.


Благородный чеор Шеддерик та Хенвил

Развалюха не внушала доверия, но это была всё-таки крыша. Рэта уже почти не могла идти, да и сам Шеддерик едва переставлял ноги. Ну ладно, может быть, это и преувеличение — выносливости ему на некоторое время хватит. И всё же — этого времени совершенно точно будет недостаточно, чтобы пешком добраться до ближайшего города. Тем паче, что сейчас он мог определить лишь общее направление.

Вообще, чем дальше, тем меньше ему казалась удачной идея привезти мальканку в Тоненг. Потому что, кажется, проблем это сулило едва ли не больше, чем выгоды от её возвращения. Её скрытность и непредсказуемость, оказывается, таили под собой ненависть. Да, вполне объяснимую, может даже, достойную сочувствия, однако слишком слепую, слишком непримиримую. С ней будет трудно. Справится ли Кинрик?

Может быть, не сразу.

Вот только, если их путешествие по лесам затянется, возможно, что спасать ситуацию «мирными методами» будет поздно.

А если они и вовсе не вернутся, то вся тяжесть ответственности за жизнь наместника ляжет на Гун-хе. А у Гун-хе не армия. Да и сам южанин — скорее тактик, чем стратег…

Пустые это были мысли, так что Шеддерик заставил себя вернуться к решению насущных проблем. В комнате темно? Значит, нужен огонь…

Глаза потихоньку привыкли к полутьме: дверь он оставил открытой ради сумеречного дневного света. Быстро увидел связку дров у самого входа и несколько не расколотых брёвнышек чуть дальше в тени. На узком подоконнике пылилась железная кружка.

Низкий потолок мешал ему разогнуться, как будто дом этот когда-то построили не местные охотники, а морские жуфы из бабушкиных сказок.

Чеора та Сиверс первые мгновения тоже стояла, низко опустив голову, но потом всё-таки выпрямилась: ей едва хватило высоты потолка.

Маленькое, тесное помещение вмещало печку, длинную лавку у стены справа от входа и запас дров. Над печкой, занимая половину комнаты, был устроен деревянный настил, использовавшийся как лежанка. Сверху она была завалена старыми влажными одеялами и мешками с сеном

Рэта сразу увидела что-то за печкой и шагнула туда, дав, наконец, Шедде возможность увидеть их убежище в деталях.

Печь выглядела безнадёжной — мазаная серой глиной, она была закопчена и покрыта крупными трещинами. Шеддерик даже попробовал в одну из них просунуть ладонь — и у него почти получилось. Внутри нашёлся пробитый в верхней части котел и средство вынимать его из печи — что-то среднее между багром и ухватом. Острый обломанный конец этого приспособления был словно изготовлен для того, чтобы цеплять конкретно этот котелок за конкретно эту пробоину.

Под потолком в одном из углов висели связки сухих трав: не то приправы, не то — оберег Повелителей Бурь, не то дань здешней мелкой нечисти.

Как Шедде и предполагал, печь сразу же задымила, да так, что хоть вон беги. Но дым через некоторое время развеялся, а весёлое пламя чуть приподняло настроение — хотя до того момента, когда оно начнёт греть помещение, было ещё долго.

Чеор та Хенвил первым делом перевернул и устроил напротив огня пару чурбачков — себе и Темершане, если вдруг она решит присесть.

Пока разгоралось пламя, Шеддерик незаметно наблюдал за ней.

Вот она открыла какую-то коробочку, сунула туда нос — и вдруг громко чихнула, подняв из этой самой коробочки целое облако лёгкой пыли. Вот, отступив немного, вытащила из-за печки мешок грубой ткани. Что она надеялась там найти?

Развязала, не оборачиваясь, словно Шеддерика рядом и вовсе не было. В тот момент она напомнила ему любопытного котенка, забравшегося туда, куда нельзя, и стремящегося побыстрей всё рассмотреть и потрогать — пока не пришли хозяева и не отняли игрушки.

— Садитесь к огню, — подождав ещё немного, предложил он.

— Здесь какая-то крупа. Мешок только снизу намок, так что можно будет сварить кашу.

— Конечно. Отдохните, чеора та Сиверс. Я принесу воды.

Она кивнула, но вместо этого с победным пыхтением вытащила из-за мешочка с крупой промасленный сверток.

— Свечки! Целых три…

Кажется, находки, да и вообще крыша над головой девушку взбодрили. Она немного успокоилась и забыла злиться.

Ну, вот и славно: успокаивать нервных барышень Шеддерик не любил. Он даже не всегда различал, которая из них и на самом деле расстроена, а которая — ловко притворяется, чтобы вызвать сочувствие или получить подарок. И если бы кто-то потребовал честного ответа, он бы, пожалуй, сказал, что ему нет разницы, притворяется женщина, или и на самом деле в печали. Если притворяется, значит, наверное, так ей надо.

Расстраивала сама необходимость притворяться в ответ.

Может и хорошо, что именно эта женщина старательно избегает выглядеть слабой.

Придя к такому выводу, Шеддерик обнаружил, что уже давно стоит у ручья с полным котелком и в задумчивости разглядывает бегущую чёрную воду. Возвращаться в тёмную холодную избушку не хотелось… но там был огонь и насущные дела. От которых не избавиться, даже если сильно захочешь.

Вернувшись, увидел, что Темершана та Сиверс тоже не теряла времени. Почистила лавку, достала откуда-то околотое глиняное блюдо и теперь осторожно разбирала зёрна, отделяя их от комков плесени и грязи. Светила одинокая свечка. В избушке пахло сухим теплом и вперемешку — землей.

— Не закрывайте! — не отрываясь от работы, попросила она.

— Так мы этот дворец никогда не обогреем, — улыбнулся Шедде, но просьбу выполнил. Снаружи сквозь облака начало проглядывать солнце. А солнце — это всегда лучше, чем тёмная хмарь.

Она отвлеклась от зёрен, поправила волосы. Шеддерик заметил:

— У вас сажа на щеке. Вот тут. — Показал на собственную скулу.

Темершана зеркально потёрла указанное место, и тут же ответила:

— А у вас — борода. Это необычно. Все ваши бреют бороды.

— Клятвенно обещаю побриться, как только выдастся возможность.

— Не нужно.

— Вы считаете, мне к лицу? — Шедде решил воспользоваться хорошим настроением девушки и немного её взбодрить, хотя и догадывался, что вряд ли удастся. Он даже повернулся к свету и гордо задрал к потолку подбородок, чтоб Темери смогла его лучше разглядеть.

Но оказалось, что снова ошибся. Темершана выпрямилась на лавке и обстоятельно ответила:

— Дело не в этом. С бородой вы меньше похожи на ифленца. Это немного… я начинаю забывать, кто вы и куда мы идём.

— А я уж думал, что-то поменялось.

— Я понимаю, — вздохнула она, — Вы от меня устали, наверное. Это ничего, я постараюсь молчать, и всё будет хорошо.

— Почему вы думаете, что если молчать, то всё будет хорошо?

Шеддерик осторожно опустился на дальний от мальканки край лавки.

— Не знаю. Я ведь думала, что у меня есть дом — монастырь Золотой Матери. Пресветлые сёстры были почти как семья. Но появились вы, и оказалось, что всё неправда. Кроме, пожалуй, самой Ленны, которая никогда… она никогда не предаёт.

— Я говорил — в городе вас помнят. Там есть люди, для которых ваше возвращение будет праздником.

— Вряд ли. — Улыбка едва заметно коснулась её губ — кажется, впервые за всё это время. — Я изменилась… весь мир изменился.

— И, тем не менее, я знаю хотя бы одного человека, которому вы дороги не только как доброе воспоминание. Может быть, припомните — Янур Текар, у него таверна под названием «Каракатица»…

Темершана даже вскочила:

— Шкипер Янур? Он жив? Правда? Как он? Впрочем, вы же, наверное, не знаете…

— На момент моего отъезда он был жив и здоров. Насколько знаю, заведение у него небогатое, но популярное у рыбаков и горожан. Значит, помните…

— У меня была лодка.

Она снова улыбнулась — как будто мыслями вернулась во времена до ифленского нашествия. Улыбка ей шла — как, впрочем, она идёт всем без исключения молодым хорошеньким девушкам. Улыбка её меняла.

— У меня была лодка — небольшое одномачтовое судёнышко. Отец подарил её мне на день рождения. Шкипер Янур — старый друг отца, и он, конечно, согласился командовать моей лодкой. Я же его с детства помню. Он приходил на лодку первым. Вставал на носу и слушал, как бьют на причале колокола. Матросы должны были успеть прийти до последнего боя. А я караулила за бочками, чтобы его напугать, когда он, наконец, пойдёт по палубе. Отец думал, что я буду просто кататься вдоль берега и любоваться видами из окна каюты. А мне хотелось, чтобы всё — по-настоящему. И я донимала Янура, пока он не согласился немного меня поучить…

— …и вы забрались на мачту, — вздохнул Шеддерик. — и потом долго думали, как будете слезать.

— Вы как догадались? Правда. С мачты корабль кажется таким маленьким.

— И ветер. И страшно пальцы разжать…

— Да. И ещё внизу смешно причитает тётушка, которую приставили присматривать за мной на лодке. Потому что молодой девушке неприлично путешествовать одной в компании грубых матросов…

— И в какой-то момент желание лезть вниз исчезает…

Она бросила на Шеддерика быстрый недоверчивый взгляд. А потом вернулась к своему рукоделию. Хотя даже беглого взгляда на плошку хватило бы, чтоб понять — там не осталось уже ни одного гнилого или плесневелого зернышка.

Так что пояснять пришлось её спутанной макушке:

— Когда мне было семь лет, я тоже залез на мачту. Прятался от отца. Снимали целый вечер всем экипажем. Даже пришлось на сутки отложить отплытие.

— Вам, наверное, влетело.

— Было дело…

— Шкипер Янур отправил меня мыть посуду. А потом сказал, что в дамских башмачках на мачте делать нечего. И попросил отца, чтобы мне заказали матросский костюм. Это всё равно было как игра: никто бы не позволил мне ходить под парусом дальше рыбацкой бухты. А хотелось верить, что всё по-настоящему. И мы в хороший день выходили за гряду, в открытый океан… пока однажды не увидели там ифленские паруса. Янур приказал срочно возвращаться. Так что мы были первыми, кто узнал о нашествии…

Она рассказывала как будто даже не Шеддерику, а зернам в плошке. Медленно водила по ним пальцем, рисуя странные узоры, и говорила.

— А потом была осада. Осень выдалась тёплой, был неплохой урожай… так говорили взрослые: что урожай хороший, что мы продержимся до прихода помощи из соседних рэтахов. Что эта помощь уже собирается, и ждать не придётся долго. Но ифленский флот прошёл защитную гряду так, словно им кто-то расчищал путь. Солдаты в чёрном… мы видели сверху, из крепости, как солдаты вошли в город, как начались бои на улицах. Было очень страшно, потому что ничего нельзя сделать — война в твоей родной бухте и в то же время за огромной каменной стеной. Мало кто ведь успел покинуть Тоненг — всё случилось быстро. Но часть горожан укрылась в крепости, а в гарнизоне начали спешно обучать ополченцев. Я тогда представляла, что переоденусь мальчишкой и тоже сбегу в ополченцы. Может, так надо было сделать, но я не решилась.

— Вы бы погибли.

— Может быть, это было бы и лучше, чем то, как вышло на самом деле…

Голос её звучал уже почти шепотом. Шеддерик решил, что если она продолжит рассказ, то перебивать больше не будет…

— Вы знаете, что было дальше, — вздохнула она.

— Я был далеко на юге. Что император затеял войну на Побережье, услышал лишь через полгода после того, как Тоненг был взят, а весь рэтах Танеррет перешёл под власть островов.

— Было много крови. Когда сопротивление сломили, солдаты принялись вымещать злость на мебели и на немногих выживших… мы прятались в одной из комнат в круглой башне. Считалось, что она самая защиЩённая. Мы тогда уже знали, что отец убит, и знали, что тоже скоро умрем…

— Почему же вы оставались в крепости?

— Отец был уверен, что придёт помощь. А она не пришла.

— Но как-то же вы оказались в этой вашей обители всеобщей любви? Что случилось?

— Что могло случиться в только что взятой крепости с женщинами, детьми и калеками, которым больше негде было прятаться? Одних убили… других — лучше бы убили. Мне было четырнадцать. Для ифленских убийц это вполне достаточный возраст, чтобы…

Она вдруг выпрямилась и прямо посмотрела в глаза Шеддерику. Впервые за эти три долгих дня.

— Я дралась. Я убила одного из них каменной статуэткой. Это их разозлило — а до того они смеялись. Убивали, смотрели и смеялись. Я надеялась, что всё однажды забудется… но почему-то даже сейчас я помню… я их всех помню. Пожалуйста, не спрашивайте меня больше. Я говорила, не хочу об этом…

Боевого опыта Шедде хватило, чтобы представить, как это было — как это могло быть. Как отчаянно должна была драться та, прежняя Темершана. И какими смешными должны были казаться её попытки защитить себя разгорячённым боем солдатам. Она была их законной добычей — вместе с драгоценностями, мебелью, запасами еды и вина.

Многое встало на свои места.

У неё были причины не желать возвращаться в Тоненг. Серьёзные причины. До которых, вообще-то, самому Шеддерику та Хенвилу не должно быть никакого дела. Потому что она — это всего лишь ещё один хороший шанс избежать народного бунта в Тоненге и большой войны с соседями рэтаха — в будущем.

Шеддерик осторожно сказал:

— Если вы желаете, я верну вас в монастырь или отведу в любое названное вами место.

— А если бы я сказала вам… сказала тогда, в обители. Вы отказались бы от идеи женить на мне своего брата?

— Не знаю. — Шеддерик продолжал наблюдать, как пальцы девушки всё медленней двигаются по плошке с зернами. — Может быть. Но скорей всего я просто действовал бы немного иначе. Темери. Я не хочу вас обманывать. Страна действительно на грани большой беды, и вы мне тогда и вправду казались единственной возможностью если не отменить катастрофу, то хотя бы отложить. Да, ваше присутствие не гарантирует, что всё пройдёт гладко. Но вы — единственная наследница рэтшара. Наследница, портреты которой есть чуть не в каждом доме, их держат за полкой с идольцами Покровителей. Но если вы сейчас скажете мне, что хотите вернуться к монахиням, я выполню вашу просьбу.

Темершана покачала головой с лёгким сожалением:

— Я не смогу вернуться. Я вышла из-под покровов Великой Матери. Это означает, что обряд речения для меня более недоступен. И я не хочу быть у них приживалкой. Особенно после того, как легко они согласились на сделку с вами. Я сама решила, что поеду в Тоненг, помните?

— Ну, я не оставил вам выбора.

— Знаю. И всё-таки, это было моё решение.

— Мы с братом сможем вас защитить.

— Давайте сюда воду. Попробую сварить нам что-то вроде каши. Только соли здесь нет, так что будет невкусно.

Шеддерик, немного удивлённый резкой сменой темы, передал ей на четверть заполненный котелок.

Темершана осторожно ссыпала в него зерна, а потом ловко, как будто всю жизнь так готовила, импровизированным ухватом поставила котел в печку. Подышала на замёрзшие руки и ответила на вопрос, который так и не прозвучал.

— Те люди. Офицеры, соратники вашего отца. Ведь не только я их помню. Они тогда прекрасно знали, кто я. Они тоже должны меня помнить…

Шеддерик обозвал себя в уме беспросветным идиотом, но не придумал, как ей ответить. Просто сказал:

— Залезайте на печку. Там, наверное, уже тепло. Отдохните.

— Каша. Надо дождаться. Может пригореть…

Фразы у неё получались короткие и ломаные — как будто в сознании её удерживала только одна сила воли.

— Я послежу за кашей, — пообещал Шедде. — И позову вас, как только будет готово…


Темершана та Сиверс

Темери проснулась с ощущением большой потери. Словно что-то оторвали от сердца, что-то значимое, но незримое. Оторвали и спрятали в старинной железной шкатулке, а ключ выбросили в окно.

Но непостижимым образом оказалось, что без этого оторванного куска дышать легче.

Было темно и жарко. Пахло дровами.

Темери осторожно свесилась с лежанки над печкой: слезть вниз значило признать, что ты уже проснулась. А значит, можешь заняться чем-то полезным. Слабость, навеянная предыдущими бессонными ночами и голодом, нашептывала: рано ещё просыпаться, нужен отдых…

Шеддерик та Хенвил дремал на узкой лавке в углу, напротив печки; догорающая свеча слабо освещала его небритое лицо, наполовину скрытое прямой русой чёлкой; хорошо было видно левую руку в чёрной перчатке — эту перчатку благородный чеор ни разу при ней не снял, как будто это и не перчатка, а сама кожа руки стала чёрной и гладкой. Рядом лежал нож и пригоршня светлых стружек. А на полу у самой печки стоял котелок.

Темери лежала, и с каким-то странным чувством отстранённого спокойствия думала: «Я его убью. Я ведь убью его, не сейчас, так когда выберемся из этих лесов ближе к людям. Мало ли, что он обещал и что говорил… и что я говорила — ифленцам верить нельзя. Вот нож. Он лежит, как будто специально для меня. Надо просто тихонько, очень тихо, незаметно, спуститься, подойти и ударить… только не мешкать и не раздумывать, иначе не хватит ни сил, ни смелости…».

Она горько улыбнулась: такие мысли приходили в голову без счёта… и каждый раз это были словно не её мысли. Чужие.

В реальности всё будет не так. В реальности этот сильный злой мужчина проснётся ещё до того как ты к нему приблизишься. Он не испугается. Он скажет что-нибудь едкое… или просто так посмотрит, что снова останется только бессильно злиться… или горевать.

Темери тряхнула головой, прогоняя дурные мысли и ночные страхи. Что-то она должна была сделать… что-то важное…

Всякий сон в этот момент с неё слетел: доварилась ли каша? Съедобная ли? Или крупа настолько испортилась, что съесть варево не получится?

На шорох вскинулся и Шеддерик — хорошо, что за пистолет не схватился. Темери виновато махнула рукой и спустилась вниз.

Она не помнила, когда успела снять сапоги — оказалось, что их нет на ногах, а сами ноги, отогревшиеся в тепле, покраснели и немного опухли.

Но это ничего — тепло — не холод.

Поискала глазами — не нашла. Пока не сообразила поискать там, где спала, на лежанке. Сапоги кто-то аккуратно постаил у трубы. Они были сухие.

Смешно подогнув под себя пальцы, она проковыляла по студёному полу до лавки. Под пристальным взглядом Шеддерика — ей казалось, что ифленец не отрываясь смотрит на неё, но проверять она боялась, и потому старалась всё делать чётко и точно. Как будто он может над ней посмеяться.


Благородный Шеддерик та Хенвил

Мальканка проснулась, наверное, за полночь. Снаружи поднялся ветер, было слышно как он там завывает, очевидно желая забраться в относительное тепло избушки. Шеддерик и сам то задрёмывал под звуки ветра, то вдруг просыпался от ощущения, что там не ветер шумит, а воют дикие лесные звери — все, какие только могут быть в этом холодном безлюдном лесу.

Просыпался, подбрасывал полешко в огонь, и снова задрёмывал, поняв, что опасность ему только пригрезилась.

Мальканка проснулась, зашевелилась на печи. Показалось заспанное лицо в обрамлении спутанных волос. Окинула сонным взглядом помещение. Нахмурилась. Выглядела она потешно, так что Шеддерик позволил себе некоторое время ещё исподтишка наблюдать за ней.

Скоро голова убралась. Зато с полки свесились ноги. Ещё повозившись наверху и найдя подле себя обувь, Темершана та Сиверс осторожно слезла на холодный пол.

Чтобы добраться до лавки ей пришлось сделать несколько шагов по нестроганым холодным доскам. Медленно, поджав под себя пальцы и прикусив губу, она сделала эти несколько шагов, и замерла, поняв, что дальше ей придётся как-то перебираться через ноги ненавистного ифленца. Шеддерик нехотя освободил дорогу.

Темершана быстро, как будто кто-то может помешать, юркнула к лавке. Устроилась на дальнем от Шеддерика краю и принялась обуваться. Вот только то ли сапоги за минувшие часы успели немного ссохнуться, то ли ноги отекли. Обуться у неё всё не получалось.

— Каша. — Напомнил Шеддерик. — Вполне съедобно получилось. Я оставил вам вашу порцию, жалко, нет соли…

Она бросила шнурки, выпрямилась. Потом улыбнулась, пожав плечами:

— Я забыла. Забыла, что хочу есть. Странно, но, кажется, будто и не хочу.

— Так бывает, если долго голодаешь. Но у нас с вами всё ещё не так плохо. Так что взбодритесь. Берите ложку и…

— А ложки…

Перед тем как заснуть, Шеддерик продуктивно потратил час, вырезая из щепки подобие ложки. Дело для него было новое, да и большой широкий нож для такой тонкой работы тоже годился слабо, но всё-таки кое-что у него получилось.

Темери критически оглядела его творение, как будто пытаясь понять, за какую сторону следует держать, а какую надо окунать в еду. Но всё же сочла его годным. Шеддерик осторожно поднял на лавку уже немного остывший котелок.

Каши на дне оставалась ровно половина от того, что получилось изначально. По мнению Шеддерика — этого и цыплёнку было бы мало: во всяком случае, он съел свою часть и не заметил. Темершана осторожно поддела небольшой кусочек, попробовала. Потом быстро и аккуратно принялась есть, позволив себе лишь единожды бросить быстрый взгляд на Шеддерика.

— На острова такие холода приходят в конце зимы, — сказал он, чтобы не молчать.

Темершана кивнула:

— А у нас даже снег выпадает редко. Но одну такую зиму я помню… как раз в тот год, когда пришёл ифленский флот.

Подумала и добавила:

— Вы, наверное, думаете, что я застряла мыслями в прошлом. В монастыре казалось, что всё забыто. Я даже думала, что если стану монахиней, это и будет моей новой жизнью, и я никогда больше не вернусь в Тоненг, тот Тоненг, который был тогда. А новый Тоненг, тот, который есть сейчас — это совсем другой город, до которого мне не будет дела… так же, как ему до меня. Но всё получается по-другому, и я…

Выдохнула почти шепотом:

— Я просто боюсь. Но вам, наверное, это смешно.

— Когда мать умерла, мне было двенадцать. Всё сразу изменилось: дома я стал не нужен. Сейчас я знаю, почему так вышло, тогда — задавал себе вопрос и никак не мог найти причину. Что делал не так, за что меня наказывают, почему мне больше нельзя играть с прежними друзьями… меня отправили к отцу, в одну из недавно присоединенных к империи южных провинций. Это было самое долгое и печальное путешествие в моей жизни. Путешествие из одного дурного сна в другой, ещё более дурной. Тем более, отца я плохо помнил. Он редко появлялся и редко обращал на меня внимание. А после того случая с мачтой… в общем, от этой поездки я ничего хорошего не ждал.

Темершана поёжилась, как от холода, хотя печка нагрела комнатушку так, что впору снимать не только верхнюю одежду, а вообще всю, какую только позволят приличия.

— Странно.

— Что?

— Вы меня успокаиваете. Так не должно быть.

— Потому что я злодей-ифленец? Убийца?

Темершана ответила с облегчением:

— Да. Вы как будто всё понимаете. Это пугает…

Шеддерик невесело усмехнулся:

— Вы как, выспались? Или…

Она заметно смутилась.

— Я потом отдохну. Теперь ведь ваша очередь… а я покараулю.

— На лежанке места хватит для двоих.

— Нет. Я… потом. Можно?

Шедде только рукой махнул и забрался в тёплый уют над печью. Попутно расшнуровывая куртку и скидывая сапоги. Захочет — сама заберётся. А нет — внизу на лавке такой небольшой девушке вполне можно разместиться…


Сон оказался не из приятных — тот самый сон.

Пленник, снова прикованный к решётке, тяжело и хрипло дышал. Палач продолжал монотонно повторять про бочки со смолой и про деньги, пленник — хрипел своё «нет».

Смотреть на пытку было тяжело, но Шеддерик не мог не смотреть. Во сне — ни зажмуриться, ни отвернуться. Эта пытка была не только для пленника. Для него тоже: смотри, изучай. Запоминай.

Когда с парня начали сдирать кожу — с плеч и боков, потом — с груди, Шедде готов был кричать от несуществующей боли. Когда пленник терял сознание, помощник палача лил на него солёную воду из ведра.

Пятый. Пятый день из семи. На шестой пленник во всём признается. На седьмой — умрёт. Сам умрёт, в камере. Ослеплённый, с разбитыми коленями и разможжёнными пальцами, почти лишённый кожи.

Его труп вернут родственникам. А тех родственников окажется — одна лишь обезумевшая от горя мать. Известная в городе ведьма и гадалка…

Проснувшись, Шеддерик увидел, что Темершана свернулась, как котенок, напротив печки, укрывшись его просохшим на печи плащом. Зрелище это странным образом сняло душное, болезненное ощущение, которое всегда сопровождает кошмары.


Избушка давала передышку, но не отменяла необходимость спешить в Тоненг. И неизбежно предстояло сегодня, а лучше — прямо сейчас, двигаться дальше. Шеддерик первым делом сунул нос в мешок с крупой, в надежде, что там осталась ещё хотя бы горсть. Но кроме чёрных спрессованных в пластины кусков плесени там не обнаружилось ни зернышка. Темершана вчера очень тщательно перебрала его содержимое.

В оконце утренний свет ещё даже не брезжил. Было тихо.

Шедде взял котелок и вышел наружу, набрать воды. И обнаружил, что ночью ветры сменились. Значительно потеплело, тощее снежное одеяло стало ноздреватым и просело. Облака ещё стремительно неслись по небу, в разрывах иногда поглядывала белая неполная луна. Но внизу, у самой земли, было тихо. Сыпала мелкая морось.

Спускаясь к ручью, он понял, что смена погоды им вряд ли поможет — под слоем снега прошлогодняя листва пропиталась влагой и теперь скользила под ногами, а у ручья образовалась большая лужа густой чёрной грязи. Ругаясь про себя на эту слякоть, он всё же без потерь взобрался обратно к избушке.

Темершана та Сиверс, очевидно, вскочила в тот самый момент, как он покинул домик. К его возвращению в печке снова весело плясал огонь, а плащ лежал на лавке аккуратно свернутым. И даже сапоги уже снова были у неё на ногах.

— Надо было оставить немного еды на завтрак, — вздохнула она.

— Нечего там было оставлять. На завтрак у нас сегодня будет дивная кипячёная вода, согласны?

— Подождите! То есть, да, пусть кипит! Я сейчас!

Когда ей в голову приходит какая-нибудь идея, лицо сразу меняется, словно озаряясь внутренним светом. Вот и сейчас — вроде даже и не улыбнулась, но отчего-то сразу захотелось улыбнуться в ответ. Что-то в ней изменилось со вчерашнего вечера. Как-то без причины, но сразу и заметно. Эта новая Темершана та Сиверс не то чтобы нравилась ему — скорей забавляла и на время заставляла забыть о самых главных насущных проблемах.

Сейчас она мышкой выскользнула за дверь. Шеддерик ловко засунул котел в печь и сел напротив — ждать, когда вскипит. Ну, или когда вернётся мальканка.

Она вернулась почти сразу — с небольшим букетом еловых веток и мха.

— Это пихта. А это серый мох ягель. Его едят лоси и олени, значит, он съедобный…

— …но вряд ли вкусный. Будем варить, или его так жуют? Как олени?

— Олени его точно не варят… я не знаю. А кипяток с пихтой вкусный. её заваривают, чтобы лечить воспаления и лихорадку. А мы в монастыре просто так бросаем во взвар. Для вкуса.

— Отлично! Значит, бодрящий кипяток с пихтой и олений мох! Отличный завтрак.

Шеддерик вообще-то знал случай, рассказанный знакомым моряком. О том, как рыбачья лодка разбилась на северном пустынном острове, и выжившие ждали помощи почти месяц, питаясь в основном ягелем и брусникой, потому что сильный прибой исключал возможность рыбалки. И все дождались помощи. Правда, сильно страдали от истощения.

На вкус ягель оказался почти никакой. Мягкое, пружинящее во рту нечто, которое трудно глотать. Он пах прелью и лесом. Всё равно как если бы пришлось есть мягкие деревянные стружки. Так что, попробовав кусочек, от этого яства они отказались.

А вот пихтовый взвар оказался даже вкусным — мальканка не соврала.

Одна жалость — с собой не возьмешь.

Часть утра он потратил на то, чтобы восстановить потраченные запасы — принести из леса хворосту, раз уж нет топора, чтобы нарубить полноценных дров. Так было принято на островах, и он счёл, что и здесь, в лесу, так будет правильно и честно.

Впереди оствалось ещё два дня тяжёлого пути к деревне на перекрёстке, и неизвестно сколько — после…

Глава 6. Наперегонки со временем

Благородный чеор Шеддерик та Хенвил

…о том, что деревня близко, их вначале предупредил тёплый запах дров и очага, а потом, почти сразу, они наткнулись на нахоженную тропу. По ней, должно быть, местные крестьяне ходят по дрова. Тропа привела к огородам, минуя тракт.

В деревне их наверняка ждали с нетерпением, Шеддерик это прекрасно понимал. Одно радовало — Темершана держалась удивительно хорошо. Передышка в избушке пошла ей на пользу, да и сам он периодически ловил себя на мысли, что самая худшая часть их совместного путешествия позади. Самым худшим стали холод и голод…

Но заморозки отступили, да и о голоде, коли уж они вышли к человеческому жилью, скоро так или иначе тоже можно будет не думать.

Прошлую ночь они провели снова почти с комфортом, укрывшись в ветхом от времени стогу. Но время уходило, Шеддерик как будто даже чувствовал, как оно сыплется песком сквозь пальцы. Ему уже казалось, что если так дальше будет продолжаться, то до Тоненга они добредут, дайте Повелители Бурь, к весне. Бледными тощими скелетами.

А значит, надо было думать, как это сделать быстрее.

— Нам нужны лошади, — сказал он вслух.

Его спутница задумчиво кивнула. Заметила:

— В гостинице держат почтовую лошадь. Но это стоит денег…

— Значит, попробуем добыть лошадок иначе… вы верховой езде обучены?

— В монастыре нет верховых лошадей. Но раньше мне нравилось ездить верхом.

— Вот и отлично. Я думаю, те, кто устроил за нами охоту, ждут в деревне, когда мы появимся, и ждут уже давно. И у них наверняка есть и лошади, и еда, и тёплая одежда. И я совершенно не вижу причин, почему бы нам с вами этим всем добром не воспользоваться.

Важно было заставить мальканку поверить, что план хорош. Потому что сам Шеддерик видел в нём немало прорех. Для начала стоило узнать, сколько человек собралось в деревне по их душу. И неплохо бы ещё выяснить, кто эти люди, кому подчиняются, чего хотят. Хотя… хотят они, вероятно, немедленной смерти и его самого и его подопечной. Иначе на тракте вели бы себя осторожней.

Темери невесело улыбнулась в ответ:

— Будет непросто.

— А мы спросим у местных, где тут пришлые своих лошадок держат. Я думаю, здешнему народу наши с вами преследователи тоже уже порядком надоели.

— Вы только…

— Что?

Она нахмурилась. А потом вдруг тихо, но твердо сказала:

— Пообещайте, что никого не убьёте. Никого из местных. Пусть никто не умрёт.

Никого он не собирался убивать, и вообще надеялся всё проделать тихо и незаметно, но Темершана продолжала буравить его тёмным тревожным взглядом.

Шиддерику стало смешно: надо же. Сама чуть живая, ручонки трясутся, надо бы думать о том, как выбраться из этой переделки, не пострадав, а её заботит, убьёт он кого-нибудь или нет.

На его невесёлый смешок мальканка нахмурилась ещё суровей:

— Разве я о многом прошу?

— Хорошо. Я никого не буду убивать, если только кто-то не попробует убить вас или меня.

— Вам смешно.

— Я смеюсь не над вами.

Не поверила. Но кивнула, показывая, что приняла ответ. И вдруг сама вытянула руку, указывая в сторону деревни:

— Смотрите! Человек идёт. К нам!

— Отлично, я его встречу. А вы…

— Сижу тихонько в кустах?

Что это, первая попытка пошутить? Жаль, не ко времени. Шедде кивнул, на бегу уже прикидывая, как и где лучше встретить бредущего по своим делам крестьянина.

Это был парень, довольно молодой, вряд ли ему сравнялся третий десяток. Щуплый и невысокий. Он не спешил. А куда спешить? Дорога знакома, всю жизнь здесь ходил, никаких неприятностей не встретил. Шёл, засунув руки в рукава широкой парки из овчины. Думал о чём-то приятном — по тонким губам бродила улыбка. Узкое угреватое лицо, мягкий подбородок, тёмные кудри. Не самый приятный тип, по всему видно, ну да выбирать не приходилось.

Шедде дождался, когда парень подойдёт ближе, заодно убеждаясь, что у того не припасено ни ножа, ни топора, и шагнул навстречу, недвусмысленно выставив вперед пистолет.

Тот смешно сглотнул и сбился с шага.

— Пойдём-ка, — улыбнулся ему ифленец, — пойдём-пойдём, поговорим. Тихо и мирно…

И добавил, увидев, как его «добыча» набирает в лёгкие воздух, чтобы закричать:

— А будешь орать, мне придётся выстрелить. Народ на шум может и прибежит, но тебе-то будет уже всё равно…

Крестьянин как был, с открытым ртом, так и кивнул. Видимо, все встречные аргументы вылетели у него из головы, если они там и были.

— Давай, пошли по тропе. Не спеши.

До того места, где пряталась Темершана, они добрались быстро. Свернули с нахоженной тропки на менее нахоженную, миновали небольшой ельник, и вот она, укрытая со всех сторон от посторонних глаз крохотная поляна.

Темери поднялась с облюбованной коряжки навстречу мужчинам.

Парень растерянно остановился, держа руки на весу, чтобы казаться безобидным, и это, по мнению Шеддерика, было правильно.

Сам он неторопливо убрал пистолет (незаряженный, конечно, некогда было заряжать). Негромко потребовал у пленника:

— Ну, давай, рассказывай. Что там у вас в деревне? Чужаки есть? Давно пришли?

Тот нахмурился, сжал губы и несколько раз перевёл взгляд с Шеддерика на его спутницу, очевидно, что-то решая для себя.

— Не бойся, не обижу, если правду расскажешь.

Краем глаза он наблюдал, как Темершана осторожно перемещается так, чтобы не стоять с пленником лицом к лицу.

Парень ещё раз гулко глотнул и зажмурился. Кажется, он был уверен, что лютой и немедленной смерти ему не избежать. Но Шеддерик не собирался призывать по его душу слепую охотницу: пленник не выглядел героем. Он обязательно всё расскажет: вон, как губы обгрыз.

Шедде ждал. Через минуту крестьянин осторожно открыл сначала один глаз, потом второй… и тяжело вздохнул: враг никуда не исчез, всё так же стоял в одном шаге. Небритый мрачный ифленец в потрепанной грязной одежде и с пистолетом на поясе.

— Так это вас что ль ловят, добрый чеор? — хрипло спросил он. — Ежели поймают, так и уберутся?

— Не поймают, — улыбнулся Шедде. — Если ты нам поможешь…

— Это как я помогу? Я вам никак не помогу. Простой я человек. Чем я могу помочь?

Пленник словно разом поглупел, то ли с перепугу, то ли, чтобы усыпить бдительность.

— Как тебя называть?

Нахмурил прыщавый лоб, осторожно спросил:

— Зачем вам моё имя, добрый благородный чеор?

— Чтоб тебя. Прозвище у тебя есть, кличка? Как к тебе обращаться?

— Довен я. А все-то Рыбаком называют…

— Вот и хорошо, — хмыкнул Шеддерик. — Так, сколько там, в гостинице, гостей собралось по нашу душу, а Довен-Рыбак?

— Так пятеро, — пожал парень плечами, как будто парой минут назад не собирался молчать даже под страхом смерти. — Здоровые все, да в форме имперской, вот почти такой, как ваша, добрый благородный чеор, только поновей. И ружья у них.

— И все сидят в гостинице?

— Ну как… когда и сидят. Когда патрулируют. Но из деревни-то редко куда выезжают. Больше всё-таки сидят в кабаке, да вино пьют. Конечно Хупету-Корчмарю прибыль, и гости они спокойные, да только пора бы им уж в свою столицу возвращаться, ифленским, простите, мор… э… морским бродягам. Нечего им тут делать, мой батя так думает. И я тоже так думаю.

— Значит, пятеро. Ждут в гостинице, из деревни не выезжают… возможно, всё получится немного легче, чем я ждал…

Последнюю фразу Шеддерик пробормотал под нос, и Довен-Рыбак её не услышал. Зато хорошо расслышал первую, и поспешил дополнить информацию:

— Конечно, куда им ехать, с ними сиан столичный. Заносчивый, как артельный, важный. В капюшоне. Вина не пьёт. Везде каких-то палок натыкал, так теперь кроме как по тропинке, никуда и не пойдёшь. Говорит, эта его магия и убить может. Надеется, наверное, что вы, добрый благородный чеор, в деревню так прямо и пойдёте, прямо в их руки. А его сианские ловушки — тут как тут!

— А, нет, — вздохнул Шедде. — Не легче. Ну что, Довен-Рыбак, проводишь меня в деревню? Мне надо посмотреть, что там за сиан, и что он там куда натыкал…

Парень уже немного освоился, осмелел, и нет-нет, да зыркал в сторону Темершаны. Шедде казалось, что с любопытством. Как будто у него на языке вертится вопрос, который он не смеет задать.

— С позволения… добрый благородный чеор… мне бы не хотелось этого делать. Ведь они ж и меня за компанию с вами пристрелить могут, у них же ружья, не чета вашему пистолету.

— Действительно. Как опасно! — протянул Шедде. — Прогуляться по родной деревне со старым знакомым, ехавшим мимо, да заблудившимся.

— Да какой же вы мой знакомый, у вас вон волос светлый, одёжа столичная! Не пойду! А меня сейчас батя хватится, тревогу подымет. И уж тогда это вам придётся бежать и прятаться…

Парень даже спину распрямил и нос задрал, почувствовав себя хозяином положения.

Что было плохо, так это то, что его действительно могли хватиться и поднять тревогу. Если бы мальканки рядом не было, Шедде бы один раз вломил зарвавшемуся дурню по челюсти, да и дело с концом.

Кто мог подумать, что обещание «никого из местных не убивать» так быстро будет испытано на прочность? Оно конечно, бить — не значит убивать. Но пока она тут стоит и смотрит — ничего не выйдет. Ибо потом неизбежно придётся долго и кропотливо восстанавливать её доверие. Или тоже бить.

Так, чтобы вспомнила пережитую давно в прошлом боль, окончательно превратившись из человека в не очень ценную, но пока ещё нужную вещь…

Мысль была из самых паскудных. Шеддерик даже головой слегка тряхнул, прогоняя ее.

Бить крестьянина было нельзя ещё по одной причине. Как бы ни старался, а четыре дня путешествия по заледенелому лесу без еды и почти без сна его вымотали и ослабили. Как бы грозно он сейчас ни выглядел, и каким бы неопытным кулачным бойцом ни был бы его противник, вероятность того, что парень вырвется и убежит, оставалась серьёзной. Впрочем, терпение у Шедде было не безграничным. Особенно сейчас, когда позади долгий путь, а цель совсем рядом.

Оставался ещё вариант с подкупом. Вариант ненадёжный, потому что не исключал возможности обмана.

Шеддерик осторожно открепил от шейного платка старинную агатовую брошь, и показал её парню.

— Может, передумаешь?

Глаза у того заблестели. Он даже ещё больше приосанился. Наблюдать это было забавно.

— Я даже не прошу тебя вести меня к гостинице, — улыбнулся ифленец. Просто покажи одну из сиановых вешек, любую, и всё.

Довен-Рыбак облизал губы.

Он был почти согласен.

— Но сначала… нам нужно незаметно миновать деревню. Ступай впереди, покажешь дорогу. Чеора та Сиверс…

Темершана быстро кивнула, поспешила вперёд, раздвигая по пути мокрые еловые лапы. У тропы оступилась, чуть не упала — Шедде поймал за локоть.

Всё-таки им обоим требовался отдых и нормальная еда. И чем быстрей, тем лучше.

Шеддерик перехватил пристальный взгляд крестьянина. Не робкий, а такой «оценивающий», как будто тот старается как можно больше запомнить. Вероятно, надеется, оказавшись на свободе, тут же донести о них тем, кто сейчас командует в деревне.

Что ж, посмотрим, чем дело закончится на самом деле.

Они шли втроём сквозь мокрый лес, и Шеддерик старался двигаться так, чтобы успеть перехватить Довена-Рыбака, если тот решит удрать; и чтобы успеть подхватить Темершану, если та надумает падать.

Обошлось.

Мальканка хорошо держалась, но только покровители ведают, чего ей это стоило.

Через четверть часа неприметная тропа, по которой они шли, вывела к наезженному перекрёстку.

Не желая, чтобы Довен его услышал, Шедде лёгким прикосновением остановил девушку, и сказал, понизив голос:

— Как мы уйдём, ступайте вдоль тракта, не останавливайтесь. Если всё пройдёт нормально, догоню вас через час.

И услышал в ответ:

— Будьте осторожны. Если пропадете, я одна не справлюсь.

— Конечно. Не переживайте за меня. Всё будет хорошо.

Так надо было ответить — хотя бы потому, что впервые она проявила тревогу о будущем.

Повернулся к пленнику.

Тот стоял, набычившись, глаза прищурены, руки в боки.

— Это, — сказал он. — Дело всё же опасное, благородный чеор. Неплохо бы цену-то поднять… а я пообещаю молчать о вас и о вашей девке.

Шеддерик нехорошо улыбнулся, но пленник угрозы не почуял. Он, видно, был из тех, кому не ведомо ощущение границ, а возможная прибыль затмевает разум.

Возможно, он считал, что у благородного чеора и его спутницы просто нет выбора…

Он ошибся.

Шеддерик даже подумать не успел, как его кулак прилетел в глаз Довена-Рыбака. Тот высоко, по-бабьи вскрикнул и сел в грязный снег у обочины. Хорошо, что правый кулак — в ином случае дело простым фингалом могло не кончиться. Но Довен об этом догадываться не мог. Он довольно проворно поднялся. Уставился на Шеддерика с ненавистью.

Ну, в конце концов, от него и не требовалось дружеского участия. Только небольшая вынужденная помощь.

— Так бы и сказали, что денег нету, — прогнусавил он. — Чего бить-то… помогай им тут задарма…

— Чтоб язык держал за зубами.

Да, срываться не стоило. Но уж больно напрашивался этот Довен-Рыбак…

Ладно, главное, чтобы выполнил свою задачу. А там ясно будет, что с ним делать.

Темершана сгребла с еловой лапы ком относительно чистого снега, протянула пленнику:

— Прижмите. Поможет от синяка.

Тот скривился, как от зубной боли, пробормотал:

— Будет мне всякая ифленская подстилка советы давать…

Шедде услышал. Но когда развернулся, оказалось, опоздал: Темершана справилась сама.

Довен-Рыбак сидел в той же грязи, из которой минуту назад вылез, а Темери стояла над ним, тряся отбитым кулаком.

Кажется, у парня будет не один фингал, а два. Такое сложно объяснить родственникам. Впрочем, если он и дома никогда не следит за языком, то возможно, родные не сильно удивятся.

Шеддерик с удовольствием отметил, что второй раз Довен-Рыбак встал с куда большим трудом. А когда их взгляды встретились, Довен смог окончательно убедиться, что ифленец полностью на стороне своей спутницы.

Бледная Темершана едва заметно улыбнулась, показывая, что о ней тоже беспокоиться не стоит.

Возможно, это было не так, но тянуть время не стоило. Языкастый пленник чем дальше, тем больше приносил неприятностей.


Вешки сиана всегда много говорят о том, кто их расставлял. У каждого, владеющего тайным знанием, свой стиль, почерк, магия. И если знаешь, куда смотреть, то легко сможешь определить, к какой школе сиан принадлежит, в каких краях обучался, а при должной подготовке сможешь даже узнать имя.

Шеддерик в тайных знаниях силён не был. Но что-что, а видеть и замечать детали, находить связи между событиями и предметами за несколько лет представительской работы в соседней стране научился.

Сиан, сопровождавший отряд из Тоненга, учился в метрополии — его вешки сделаны из орешника, который на Побережье встречается крайне редко. Он или слишком самонадеян, или молод, потому что оставил свои изделия на виду, не озаботившись маскировкой. И у него всё в порядке с тщеславием и самомнением: сам Шеддерик никогда бы не стал маркировать вешки цветом. Да ещё таким ярким.

Впрочем, возможно, это как раз сделано для местных жителей — чтобы знали, куда ходить не следует.

Шеддерик, убедившись, что Довен за ним не наблюдает, осторожно снял перчатку с левой руки. В свете сумрачного дня сверкнули вживлённые в плоть саруги. Потёр старые шрамы, поморщился. Перчатка давно ощущалась, как вторая кожа, и сейчас рука казалась слабой, незащиЩённой. Хотя, в некотором смысле, дела обстояли как раз наоборот.

Шедде даже на миг пожалел неизвестного сиана, которому предстояло пережить несколько неприятных минут. Тайное знание позволяет связать предметы неживого мира с сознанием владельца, его Эа. А вот древняя магия чернокрылых самим своим присутствием разрушает эти связи. Отчасти поэтому сёстры Золотой матери так ограждают святилища и монастыри от всего, что связано с этхарами. Знали бы они, что у благородного чеора под перчаткой, и его, наверное, не пустили бы на порог.

Если закрыть глаза, то кажется, что от сиановой вешки идёт лёгкое тепло. Шеддерик подержал руку над ней, а потом решительно сжал пальцы на ярко-рыжем навершии. Пальцы слегка закололо, от них вверх по руке побежали струи холода, словно снег и лёд забрались под кожу, ожили там и свили гнездо. Это чужая магия пыталась сопротивляться. Сейчас сиан, где бы он ни был, должен был почувствовать себя сильно нехорошо. Для верности сосчитав в уме до десяти, он отпустил вешку и повернулся к Довену. Тот уже в нетерпении притопывал ногой.

— Так, теперь нам нужна гостиница. А верней — конюшня. Знаешь, как подобраться туда незаметно?

Удовлетворившись лёгким кивком, Шедде принялся быстро заряжать пистолет. Дело было рискованное: с одной стороны, убедившись, что показывать дорогу его принудили при помощи оружия, которое даже не было заряжено, Довен-Рыбак мог просто убежать, и у благородного чеора не хватило бы сил его догнать. С другой стороны, сейчас Довен помогал уже не из страха, а из алчности… так что убегать вроде бы было не в его интересах, ведь плату он ещё не получил.

Довен не убежал. Наблюдал за действиями ифленца прищуренным недобрым взглядом, стоя в пяти шагах от него, и лишь от нетерпения изредка похлопывал себя по бедру.

Далее шли задворками, мимо покосившихся хозяйских сараев, каких-то заборов, мусорных куч, дровяников. Онемение в руке всё не исчезало, и это отвлекало Шедде от наблюдения за окружающим миром. Раньше ничего подобного не случалось — видимо, много вложил сиан в свою магию…

…и тем явственней должен был он почувствовать прикосновение саруг…

Миновали калитку, потом пересекли широкую улицу. Гостиница была уже близко. Довен шёл, как ни в чём не бывало, по центру улицы, Шедде осторожно следовал за ним в тени деревьев и оград.

Он даже уже видел гостиничные ворота, празднично раскрашенные красной и жёлтой краской, когда вдруг его провожатый резво скрылся в ближайшей подворотне, и оттуда несколько раз залихватски свистнул в два пальца.

Помянув недобрым словом морских жуфов, Шеддерик устремился к воротам. Но именно оттуда навстречу выскочили имперские солдаты. Было видно, что условный сигнал их застал во время застолья — кафтан у главаря не застегнут, шапка есть лишь на одном из троих, а плащи и вовсе все трое оставили в доме. В руках у них действительно были ружья, и оставалось только надеяться, что не заряженные.

Шедде вскинул пистолет, не целясь выстрелил, и тут же спрятался за ближайшим древесным стволом. Следовало убрать бесполезное оружие за пояс и приготовить саблю. И самое главное, не дать противнику прицелиться. Если хоть у кого-нибудь из них ружьё готово к стрельбе, шансов выбраться живым из этой передряги у него будет немного.

Окинул быстрым взглядом улицу, в поисках путей отхода: дорога к лесу пока была свободна. Но не тащить же вооружённых солдат по своему следу?

Он метнулся к гостиничному забору. Глухо бабахнуло неподалёку ружьё, но пуля прошла стороной. Невысокий гнилой этот забор оказался всё-таки серьёзной преградой уставшему телу — подтянуться и перемахнуть на противоположную сторону вышло лишь со второй попытки, и Шедде даже услышал звук приближающихся шагов — это преследователи решили взять его живым. Пусть пытаются! Не такие пытались!

Теперь важна была только скорость…

Нет, пожалуй, скорость и везенье. Но об этом лучше не думать. Шедде бежал к хозяйственным постройкам, ощущая у себя на спине перекрестье чётко нарисованной мишени.

Жалкие два десятка шагов — и целая вечность ожидания выстрела.

И всё же выстрел грянул, когда он уже скрылся за телегой с бочками, которую как раз начала разгружать гостиничная прислуга.

Стараясь не сбить работников с ног, он метнулся в открытый склад. Куда дальше?

Небольшая дверь в дальней стороне помещения вывела к двум проходам, один вёл в каретный сарай, другой — вниз, должно быть, к запасам вина и копчёного мяса.

Шеддерик рассудил, что там, где экипажи, где-то неподалёку должны быть и лошади, и не ошибся. Каретный сарай, расположенный на первом этаже гостиницы, примыкал одной стеной к денникам. У выхода ожидала хозяина лошадь под седлом. Шеддерик оглянулся: за его спиной нарастал шум. Преследователи столкнулись внутри с гостиничной обслугой. Эта задержка была настоящей удачей. Шедде вскочил на оседланную лошадь. Та от неожиданности немного присела. Это была одна из коричневых длинноногих лошадок, что содержались в гвардейских конюшнях Тоненга, о чём говорили и серебряные, особого рисунка бляхи на сбруе, и чёрная седельная «форменная» сумка.

Одной проблемой меньше — чья-то личная лошадь могла и отказаться нести незнакомого седока.

Лошадь быстро поняла, что к чему, и вынесла Шеддерика к воротам.

И тут стало понятно, что Довен-Рыбак соврал и о количестве засевших в деревне ифленских солдат.

Их было больше пяти — наверное, целый десяток.

Некоторые из них оказались сообразительней товарищей, и пока одни бегали по двору, пытаясь поймать Шеддерика и только мешая друг другу, другие преспокойно зарядили ружья и устроились ждать у ворот. Потому что другого выхода с гостиничного двора просто не было… во всяком случае выхода, пригодного для всадника.

Правда, залп никто не скомандовал, так что Шедде встретил одиночный выстрел, и снова ему повезло. Стрелок поторопился, пуля прошла мимо.

Шедде проскочил засаду и пришпорил лошадь. Из-под копыт брызнула чёрная грязь. И вот тогда кто-то заорал сзади «Цельсь», а потом сразу — «огонь»!

Осталось лишь ниже пригнуться к лошади и призвать на помощь всех известных и неизвестных богов.

Одна из пуль всё-таки до него добралась, чиркнув горячим по плечу. Вторая продырявила раздувшийся на встречном ветру плащ. Ничего, главное — оторваться от погони. Теперь у них будет лошадь и всё содержимое седельной сумки.

Пожалуй, одно полезное дело Довен-Рыбак всё-таки сделал — он предупредил Шеддерика о сиане. Если бы не это, выбраться из деревни не удалось бы никак. Пусть сианы — не таинственные этхары и даже не маги Низин, они всё же многое могут…

Шедде прикрикнул на кобылу, и та помчалась ещё быстрей — хотя казалось, что быстрее невозможно. Сзади снова начали стрелять, но это было уже не так страшно: он почти ушёл.

Деревня закончилась невысоким глухим забором с распахнутыми воротами, впереди был пустынный к вечеру тракт.

Именно тут из-за воротины и выскочил ещё один стрелок. Шедде даже успел его рассмотреть. Это точно был ифленец, правда, одетый в традиционную мальканскую парку. Лицо он прятал под платком, но шапка сбилась, и светлые волосы оказались хорошо видны. Шеддерику даже показалось, что глаза стрелка ему знакомы. И он уже видел — этот не промахнётся.

В последний миг перед выстрелом он всё-таки выставил вперед левую руку, как будто так можно защититься от пули. И выстрел грянул…


Темершана та Сиверс

Темери услышала стук копыт задолго до того, как увидела мчащегося по дороге всадника. Выстрелы, что раздались ранее, испугали её, даже заставили сойти с дороги, но время шло, больше ничего не происходило, и она продолжила путь.

Теперь тоже стоило бы спрятаться, но, как назло, лес в этом месте отступил, начиналось старое, заросшее низким кустарником поле, так что она ограничилась тем, что просто присела у обочины и стала ждать, когда кто-нибудь покажется из-за поворота.

И дождалась.

Всадник мчался, низко пригнувшись к лошадиной шее, и она скорей угадала, чем узнала в нём Шеддерика та Хенвила.

И если бы она не вскочила и не махнула рукой, он её даже не заметил бы.

Но заметил, остановился.

Темери выдохнула от облегчения, но оказалось, рано. Услышала хриплое:

— За нами погоня. Быстрее!

Не спрашивая разрешения, он как-то ловко нагнулся и вздёрнул её на лошадь. Перед лицом оказалась тёмная и влажная ткань шеддерикова плаща.

— Держитесь за меня… Крепче!

И не успел договорить, как лошадь уже несла их по осенней сумеречной дороге.

Темери изо всех сил вцепилась в складки одежды своего спутника. Лошадь под ней шевелилась, сидеть было неудобно и страшно, оттого что повод не у тебя в руках.

Она слышала, чувствовала стук собственного сердца и рядом — хриплое дыхание ифленца. И всё ей казалось, что лошадь сейчас или споткнётся или упадёт от усталости, ведь ей приходится нести двойной груз…

Страх заставил замереть в одной позе и не двигаться. Страх и ещё то, что жизнь её вновь зависела от одного-единственного человека. И от того, насколько крепко получится за него держаться…

Ветер трепал волосы, мелкая морось секла кожу там, где она оставалась не прикрытой. Бока лошади ходили ходуном. Казалось — это никогда не кончится… но кончилось. Шеддерик не собирался загонять кобылу. А на тракте уйти от погони вдвоём на одной лошади шансов не было никаких.

Там, где дорога снова убежала под тёмные кроны, Шеддерик натянул поводья и заставил лошадь остановиться. Быстро, но не очень ловко спрыгнул на землю. Темери едва смогла удержаться. Велел:

— Сядьте в седло. Перекиньте ногу… так. Отлично. Держитесь крепче и берегите глаза от веток — пойдём быстро.

На самом деле он уже вёл лошадь в сумрак за деревьями.

Они снова уходили с наезженной дороги в неизвестность, но так было безопасней, и Темери не спорила.

Тем более что эти места она уже не знала совершенно — бывала пару раз, но всегда — только на большой дороге.

Впрочем, кое-что вспомнилось:

— Здесь где-то должна быть река, — громким шепотом сказала она. — Большая река, Данва. Она почти к тракту подходит. Там лошадей поят и купают, скот, если на водопой, тоже гонят туда.

Сверху ей было видно лишь спину чеора та Хенвила. Чеор слегка прихрамывал, но шёл бодро. И ответил всего через несколько шагов:

— Это нам ничем не поможет. Вот если бы была лодка…

— Но там есть! Там летние рыбацкие домики. И лодки сохнут… правда, это было в прошлом году, когда мы здесь шли Дорогой Долга. Может, что-то поменялось…

— Хорошо помните, где это?

— Нет, но где-то совсем рядом. А может, там не домики, сараи просто. Чтобы сети хранить…

И действительно, скоро лес поредел, потянуло холодным упругим речным ветром.

Шеддерик остановил лошадь.

— Темершана, сами слезть сможете?

Конечно, сможет. Главное, не запутаться в собственном платье. И так лучше, чем терпеть нежеланные прикосновения.

Через несколько мгновений она была уже на земле. Рядом тяжело дышала взмыленная лошадь. Благородный чеор отстегивал пряжки, к которым крепилась седельная сумка.

Темери видела, что движения его потеряли обычные чёткость и точность, но пока не решалась подойти и спросить. В конце концов, они оба устали. Им обоим нужны сон и еда…

Наконец, сумка оказалась в руках у ифленца. Тогда он развернул лошадь к дороге и вдруг сильно хлопнул по крупу:

— Пошла, милая! Вперёд! Надеюсь, тебя не скоро отыщут… Темершана, где вы! Идём!

Лошадь легко зарысила к лесу.

Темери заторопилась в противоположную сторону, туда, куда уже ушёл ифленец.

Там лес заканчивался, открывался просторный берег быстрой равнинной реки. На пологом берегу виднелось несколько деревянных сараев. А у самой воды, кверху днищами, сохли тёмные рыбачьи лодки. Она воспрянула духом — значит, память не подвела. Вот только, преследователи обязательно осмотрят сараи, как только найдут. В них не укрыться… тогда что же делать?

Благородный чеор тем временем шёл вперед ровным шагом человека, хорошо представляющего свою цель. И Темери в который раз поняла, что решение снова зависит не от неё: если честно, она за ифленцем едва поспевала.

Наконец серые мокрые доски ближайшего сарая оказались совсем рядом. Ветер здесь донимал не так. Темери подошла к крайней из сохших на берегу лодок и поняла, что именно это судно — точно никогда и никуда уже не поплывет. Старый худой остов, вот что это было. Вторая лодка выглядела лучше, но, пожалуй, Темери поручилась бы, что она развалится, как только её перевернёшь…

— Чеора та Сиверс! — оклик заставил её вздрогнуть. Всё-таки Темери терпеть не могла своё речёное имя. Но не говорить же об этом ифленцу? Какое ему-то до этого может быть дело. Пусть называет, как хочет. Но на оклик надо ответить. Чуть пошатываясь от усталости, Темери направилась к сараю, в который как раз вошёл её спутник. Сарай был просторный, снабжённый воротами со стороны реки. Сейчас эти ворота были распахнуты.

Темери подошла ближе. При гаснущем сумеречном свете разглядела развешенные вдоль стен сети, несколько пар весел, сложенных подальше от входа, разобранные мачты, парусину на грубых деревянных козлах, ящики с мелкой рыбачьей снастью…

А ещё там были лодки. Три новые, недавно покрашенные лодки лежали кверху днищем в глубине сарая.

— Идите сюда, — нетерпеливо позвал Шеддерик от самой дальней, и кажется, самой маленькой лодки. — Поможете приподнять…

— Зачем?

— Заночуем под ней. Может, так нас не найдут… а если и найдут, мы будем предупреждены заранее…

Лодку подняли вдвоём — и Шеддерик сразу подсунул под край круглый деревянный чурбак, чтобы не упала обратно. Под лодкой лежал кусок промасленой парусины, пахло тканью и холодной землёй.

Темершана заметила, что ифленец бережёт правую руку. В помещении было почти совсем темно. Шеддерик вынул из кармана один из огарков, прихваченных в лесной избушке. Пройдёт ещё несколько минут, на улице совсем стемнеет, и без свечки станет не обойтись. Тем более она — единственный источник тепла на всю округу.

И только в свете свечи, когда уже не нужно было никуда бежать и что-то срочно делать, Темери увидела, в каком состоянии пребывает её спутник. До того он как будто специально держался так, чтобы ей не было видно крови.

Темери охнула, когда увидела правую руку ифленца — пуля разорвала одежду и кожу, и эта рана при каждом движении начинала кровоточить. На нём и вообще было много крови — только непонятно, откуда она текла. На шее, на левом виске, на одежде…

— Надо перевязать, — быстро сказала она.

Если говорить сразу что думаешь, то времени на сомнения не остаётся.

Получилось невнятно, и ифленец попросил повторить. Он как раз был занят тем, что высматривал по углам что-то, что можно было бы кинуть на землю для тепла.

Темери повторила громче. И добавила почти жалобно:

— Я умею.

Шеддерик хмыкул:

— Здесь ни промыть, ни обработать… да ерунда, царапина. Сама зарастёт. На мне как на кошке…

— Вытекло много крови. Вам нужны силы…

— Тут вы правы. Хорошо, перетяните пока прямо поверх одежды. А там посмотрим…

Это было временное решение, но она всё же кивнула — становится темно, погоня близко. Кипятить воду не на чем, а света одной лишь свечки не хватит, чтобы наложить какой следует шов.

— Мне нужен нож, — вздохнула она. — Отрежу кусок подола для повязок…

Нижняя юбка её платья была сшита из прочной льняной ткани. Если взять кусок из середины, он даже будет не очень грязным. Впрочем, чтобы перевязать руку, нужно не так много ткани.

Шеддерик с облегчением опустился на только что найденную парусину: Темери слышала, как он осторожно, чуть не сквозь зубы, дышит, и это заставляло нервничать. Что бы ифленец ей ни врал, ему было больно.

А потом в отблеске свечи она поняла, что волосы слева у него тоже подозрительно тёмные. Дотронулась осторожно, и почувствовала на пальцах липкую влагу. Кровь не успела засохнуть, а значит, нужна ещё ткань.

И ведь неизвестно, что у него ещё продырявлено…

Пожалуй, стоило это выяснить.

— Чеор та Хенвил. Я вижу у вас рану на голове… скажите уж сразу, сколько ткани нам понадобится…

Шеддерик посмотрел на неё с усталым удивлением, и попробовал ощупать собственный затылок рукой в кожаной перчатке. Темери едва успела перехватить:

— Лучше вам не трогать. Я сама посмотрю.

— Только сейчас понял, что вы правы. Посмотрите. Что там?

Но Темери ничего не могла увидеть: мешали склеившиеся от крови волосы. Попробовала осторожно ощупать кожу, и вскоре поняла, что и здесь имеет дело с порезом. И вероятно, этот след, как и первый, оставлен пулей.

— Вы очень везучий человек, — сделала она вывод, подробно описав рану. — Две пули, и обе — лишь задели кожу…

— Дело не в везении.

Шеддерик сидел, опустив плечи, и покорно не шевелился. Темери старалась накладывать повязку быстро, но боялась, что получается всё равно слишком болезненно. И ещё она ясно понимала, что эта повязка долго не продержится. Какое-то время — может быть. Но хватит ли этого времени, чтобы кровь подсохла и закрыла разрез?

И хватит ли ифленцу сил, чтобы двигаться дальше, а в случае, если погоня настигнет — чтобы драться?

Как только она отступила на полшажочка, её пациент попытался встать.

— Не надо, я сама дальше, отдыхайте!

Не так и много предстояло сделать: накидать под лодку парусину, свёрнутые в бухты верёвки: всё, что найдётся, чтобы не спать на холодной земле. Расстелить поверх рваный плащ чеора та Хенвила.

Когда всё было готово, она обнаружила, что ифленец задремал сидя. Пришлось собраться с духом и потрясти его за здоровое плечо:

— Благородный чеор… проснитесь! Идёмте, надо забраться под лодку.

Он тряхнул головой и тут же болезненно поморщился:

— Да. Сейчас. Я заряжу пистолет…

Этот требующий точности процесс отнял у него втрое больше времени, но в итоге Шеддерик удовлетворённо, пусть и едва заметно, кивнул. И хотя подняться смог, лишь придерживаясь за киль служившей ему опорой лодки, всё же просить о помощи Темершану не стал. Но она всё равно пошла рядом, готовясь поддерживать, если он надумает падать. Обошлось.

— Залезайте первой, я лягу с краю.

Темери ещё раз проверила, не осталось ли где следов их пребывания и, не дожидаясь уговоров, нырнула в темноту под лодкой. Там ждал ночной холод, но на старых парусах и верёвках лежать было даже удобно.

Шеддерик подал ей свечку, затем — седельную сумку, о которой Темери успела забыть, осторожно забрался следом и тут же улёгся на спину. Длины лодки едва хватило, чтобы вытянуть ноги.

Темери завозилась, устраиваясь так, чтобы не прикасаться к нему. Кроме всего прочего, ей не хотелось случайно задеть больную руку. А потом стало темно.


Она обхватила себя руками, так было хоть немного теплее, и закрыла глаза. Сразу отчётливее стали слышны звуки окружающего пространства. Где-то далеко за стенами равномерно плюхали волны, шумел ветер в ветках кустарника на берегу. А явственней всего было дыхание лежащего рядом человека. Шеддерик та Хенвил не спал. Спящие дышат иначе, глубже и ровнее.

В то, что они ушли от погони, Темери не верила. Наверняка враг где-то близко, наверняка их совсем скоро обнаружат. Стоила ли эта седельная сумка таких усилий? Стоила ли она того, чтобы подставляться под пули?

А ведь благородный чеор рисковал именно из-за самой Темери. Был бы один… о, был бы он один, вероятно, уже вернулся бы в Тоненг.

— Попробуйте заснуть, — хриплым шепотом напомнил ифленец, — завтра будет трудный день.

— Кто нас преследует, вы узнали?

— Нет. Знаю, что командуют ифленцы, что с ними — сиан и несколько гвардейцев. Но кто за этим стоит? Кто-то из Тоненгской знати, кто имеет шансы стать наместником, если устранить законного наследника и его родственников… и потенциальную невесту. Луч ифленской звезды притягивает многих…

— У вас много врагов.

— Да. Я говорил, что будет непросто. Правда, не предполагал, что настолько. Голова кружится… — он отчётливо усмехнулся. — Знаете, я не должен был сегодня выжить. Он стрелял в упор, в лицо. Не мог промахнуться. Как будто есть какая-то высшая сила, которой очень надо доставить вас в Тоненг… а он был с островов, этот стрелок. Наверное, злится сейчас, что не попал.

Темери прикусила губу, чтобы не начать возражать. Ифленец тем временем продолжил:

— Только… если что-то со мной случится, пообещайте.

— Что?

— Что спрячетесь. Укроетесь как можно дальше, сбежите. Поменяете имя, перекрасите волосы… вы же умеете прятаться. Скрывались же вы как-то десять лет, да так, что никто не мог догадаться, что вы живы…

— Хорошо. Я обещаю.

Именно так она и собиралась поступить. Каждый раз, когда придумывала нереалистичные планы побега от самого чеора та Хенвила.

Но чеор замолчал. На этот раз — заснул.

Вот значит как. Значит, кто-то из соотечественников сегодня неминуемо должен был прикончить ифленца, но этого почему-то не случилось. Неужели и вправду его оберегает какая-то неведомая сила?

Темери чуть приподнялась на локте, чтобы разглядеть лицо спящего. Но только больно стукнулась головой о днище. Лодка слишком мала, а темнота слишком густая…


Наверное, она всё-таки задремала: разбудили голоса. Где-то совсем рядом кто-то говорил вслух. Темери пошевелилась, но тут же замерла — Шеддерик поймал её руку и слегка сжал, предупреждая. Конечно, это могли пожаловать и хозяева сараев, но верней всего, это преследователи, которые вчера сбились со следа, и теперь просто обыскивают весь берег.

Темери даже дышать стала вдвое осторожней. Прислушалась, но слов разобрать не смогла. Только интонации — кто-то отдавал приказы, кто-то то ли оправдывался, то ли докладывал.

Заскрипели ворота. То, что Шеддерик не спит, вселяло лёгкую надежду, но ей всё равно казалось, что это — конец. Что сейчас кто-то подойдёт к их лодке, дёрнет сильной рукою её вверх и станет очевидно, что бороться бессмысленно, что скрыться не удастся.

Оставалось только ждать…

Ждать и молчать.

Лёгкое пожатие отогнало подступивший ужас. Потеряно не всё. У ифленца наготове заряженный пистолет, а ещё у него есть нож. Жаль, у самой Темершаны нет никакого оружия. Но ничего. Если нужно, она будет драться голыми руками. Она сможет. Да, жизнь под покровами Золотой Матери была спокойной и размеренной, но ведь были и другие времена. Времена, когда только она одна могла защитить себя и старого учителя из Сиурха. Старика.

Загремело упавшее ведро, кто-то выругался — как будто в шаге от их укрытия.

— Что там?

— Темно как в трюме… склад какой-то.

— Следов нет?

Еще шаги. Снова загремело ведро. Темери догадалась — его пнули.

— Здесь лодки. Три штуки. Похоже, их три и было.

— Думаешь, по реке ушёл?

Кто-то прошёлся мимо лодок. Было слышно, как шаркают по земле сапоги.

— Мог. Хотя кое-кто клялся, что его зацепил. Хитрый, как жуф… может его и впрямь слепая охотница хранит. Сиан до сих пор очухаться не может. Корчит его, болезного…

Темери сама вцепилась в пальцы Шеддерика — голоса звучали прямо над ними. Ей даже казалось, что она слышит дыхание незваных гостей.

Кто-то попинал лодку. Гулкий страшный звук…

— Переверните!

Что ж… она ждала этого.

Но прошло мгновение, и стало ясно, что речь о другой лодке.

— Пусто… да нет тут никого, бессмысленно это. Надо по тракту искать. По тракту он ушёл. Или где на обочине валяется, если Акке его всё же подстрелил. Лошадь-то по дороге шла. Жалко, собаки нет. С собакой мигом бы нашли.

— Собаке тоже нужно, по чему след брать. Ладно, чего расселись. Идём вдоль реки. Медленно. Осматриваем все кусты и кочки, мало ли. С воды глаз не спускать!

— Так темно ж еще. Можем пропустить!

Вскоре скрип ворот оповестил, что преследователи покинули сарай. Но прошло ещё несколько долгих мгновений, прежде чем Темери смогла выдохнуть — и отпустить руку ифленца.

Сама удивилась, с каким шумом воздух потёк обратно в лёгкие. Оказывается, всё это время она вовсе не дышала.

— Всё хорошо, — услышала голос Шеддерика. — они убрались. Не бойтесь.

— Я думала, нас найдут…

— Отдыхайте. Недолго осталось. Если удастся снарядить лодку, через пару дней будем в Тоненге…

Темери была уверена, что снова заснуть не сможет. Но нет — сон подкрался почти сразу…

Глава 7. Дядя Янне

Темершана та Сиверс

Она проснулась от холода — это Шеддерик приподнял лодку, и промозглое зимнее утро хлынуло в собравшееся за ночь тепло. Кашель скрутил горло. Темери поспешила выбраться из убежища следом за ифленцем. Всё тело ломило, ноги едва слушались. Очень хотелось пить, а страх, что преследователи где-то рядом вернулся. И даже стал сильнее.

Ифленец в слабых лучах, попавших в сарай сквозь щели, брёл к воротам. Темери теперь подмечала, что он двигается медленней, что старается придерживаться за предметы, рядом с которыми оказался. Повязкана голове пропиталась кровью, но удержалась.

А ведь им ещё предстоит перевернуть и вытащить хотя бы самую маленькую лодку. А может быть, установить мачту, поставить парус… или, если не будет ветра, придётся грести…

Снаружи висел плотный густой туман.

На волосах, щеках, одежде оседала влага.

Она впервые при свете дня осмотрела свою одежду — верхняя юбка стоит колом от вчерашней грязи, нижней практически нет…

Попробовала пальцами расчесать волосы — не преуспела. Наверное, со стороны они с ифленцем выглядят хуже самых бедных тоненгских нищих…

Тем временем благородный чеор даром времени не терял. На берегу, на песке, уже разгорался костерок, рядом лежала давешняя чёрная седельная сумка. Темери вспомнила про ведро, которым на рассвете гремел кто-то из преследователей — пригодится вскипятить воду! Надо посмотреть, может, в сарае есть и ещё что-нибудь полезное… хотя, на еду нечего рассчитывать. Один раз повезло — второй вряд ли повезёт.

Темери шла вдоль полок и изучала содержимое. Пустые глиняные горшочки, бутыли. Большая медная ёмкость с чёрной закаменевшей смолой. Несколько мотков верёвки. Связка рыболовных крючков — больших, на хищную рыбу. Деревянные ящички, пустые. Каменные грузила для сети, целый холщовый мешочек…

Ничего, на первый взгляд, полезного…

На реке понадобятся совсем другие вещи — верёвки, парусина, вёсла.

Вряд ли будет время ловить рыбу…

Да и лески на полках что-то не было.

Она подобрала ведро и вернулась на улицу. Дым от костерка сливался с туманом. Шеддерик стоял у самой воды и вглядывался в серую муть, то ли пытаясь увидеть дальний берег, то ли высматривая что-то в реке.

Повязки на плече и на голове темнеют от крови. Куртка на спине порвана, рыжая грязь на сапогах засохла, но отваливаться пока не желала…

И что-то ещё было не так. Был какой-то непорядок в мире, словно что-то затронуло колебания Эа, и тёплый мир стал немного ближе.

А может, показалось.

Темери отошла на несколько шагов выше по реке и зачерпнула полное ведро. Воды понадобится много.

— Я вчера не поблагодарил вас! — громко сказал ифленец, но как будто бы не ей, а скрытому в тумане горизонту. — Между тем, вы делаете много больше того, на что я смел надеяться.

Темери не ответила. Нужна ей его благодарность? Хотя, кажется, он впервые признал, что она — не просто обуза в пути…

…конечно, обуза.

Чтобы вскипятить воду, нужна тренога. На берегу подходящих палок не было, пришлось вновь обыскать сарай. Там нашлось несколько жердей и даже обожжённый на многих кострах кусок колодезной цепи — на такой удобно вешать котелок. Цепь лежала в углу, подальше от входа, на потемневшей от времени колоде.

Пока Темери её распутывала, в сарае стало существенно темней — ифленец, что ли, ворота прикрыл?

Она обернулась с цепью в руке и… увидела.

Может, многодневный вынужденный пост так повлеял на неё, что погрузиться в верхние слои сущего оказалось намного проще. А может, силы, прорвавшиеся сейчас в холодный мир, были столь сильны, что никакого особого зрения ей не понадобилось, чтобы их различить…

Было тихо-тихо, слышно, как бьётся собственное сердце, а вот цепь в руке звенела словно издалека.

Ифленец стоял, закрывая собой вход в сарай.

Стоял, сгорбившись, но вскинув руки в отвращающем жесте.

А над ним свивалась спиралями, тянулась, пытаясь подобраться ближе, чёрная холодная мгла.

Темери ощущала её присутствие всей кожей. Дело не только в том, что на фоне белого прямоугольника распахнутых ворот эта дымно-искристая потусторонняя сущность обрела плоть. От неё веяло стылой могильной жутью, чужой, но всепоглощающей болью и страхом.

Левая рука ифленца была без перчатки, и Темери казалось — сама собой светилась слабым красным светом. Света этого налетающая тьма боялась.

Но всё-таки она была сильней. Темери видела.

Тьма просто обткеала красное мерцание, и с удовольствием тянулась к груди ифленца, касалась ее, втягивалась. Казалось, что прошивала насквозь….

Тьма искала лазейку, давно искала, и видимо, наконец, нашла.

Загремела, падая, вырвавшаяся из рук цепь. Незаметный, далёкий звук. Звук в другой реальности. В которй ещё ничего «такого» не случилось…

Как же так? вроде, только что утро было, как утро. Только что — костерок и необходимость набрать воды. И мысли о простом и насущном — о воде, еде и о том, сколько дней пути осталось…

И вдруг — это.

По лицу Темершаны словно скользнул холодный ветерок, и она увидела, как рядом с Шеддериком Хенвилом появилась тень его мёртвого друга — Ровве — с тем, чтобы через мгновение со вскриком исчезнуть под ударом всего одного щупальца этой потусторонней силы…

Навсегда?

Ровве…

Монахини говорили, что духам-Покровителям нет дела до того, чем живёт холодный мир. Говорили, что они приходят на помощь только тем, кому обещали помогать…

Но это не правда. Или монахини тоже не всеведущи. Ровве, будь он хоть триста раз её Покровителем, всё же пришёл на помощь другу.

Хенвил упал на одно колено, тьма взвилась над ним, готовясь к финальному яростному удару.

Тьма упивалась своей победой, торжествовала заранее, тьма знала, что её час наступил.

Так может, это и хорошо? Столько раз Темери мечтала, что ифленец умрёт, исчезнет. Сколько раз мечтала, что однажды она его убьёт, и даже примерно представляла, когда.

Да, за время пути она стала лучше его понимать, может быть.

Да, он её защищал и помогал, но разве это была не вынужденная мера? Разве это не из-за него она попала в беду?

Что бы ни было, а враг есть враг.

Враг — это не только своя боль. Это ещё боль тех, кто уже не может за себя постоять, тех, кто там, за гранью, в тёплом мире. Кому не досталось, и уже не достанется справедливости.

Враг — это когда нет нужды договариваться, когда всё ясно и понятно. Прозрачно, как кристалл: вот ты, вот то, что ты считаешь правдой, справедливостью и долгом. А вот те, для кого твоя правда — это пустое место, помеха, а твоя справедливость — это повод для насмешки или удара…

Темери вдруг поняла, что у неё в руках — посох-эгу… нет, не посох, просто деревяшка, просто жердина, одна из тех, из которых она собиралась собрать треногу для костра.

— Ну, нет… — пробормотала она. — Ты его не получишь… это мой… мой враг!!!

И по коже привычной волной разлилась дарованная Ленной магия. Сила предков её народа. Сила духа, сила Покровителей…

Она сама не поняла, как оказалась рядом с ифленцем. Вскинула посох, закрывая его от тёмных, клубящихся потоков.

Что, съела?

Тьма удивленно отпрянула. «Кто ты?»… прошелестело на грани слуха.

— Это мой враг! — повторила Темери со злостью, удобней перехватывая посох. — Убирайся! Кто бы ты нибыл… убирайся в тёплый мир!

Чёрное щупальце потянулось к Темери. Даже как будто прикоснулось, обдав волной тоски и безысходности.

Она прикусила губу и выше подняла посох, перекрывая тьме дорогу.

Ну, давай! Атакуй, если сможешь!

Ей показалось, ледяные стрелы ударили в грудь, отталкивая, принуждая отступить.

— Чеора та Сиверс! — прохрипел за спиной ифленец. — НАЗАД!

Ну, нет. Сейчас, Темери чувствовала, сила на её стороне. С ней — сила Покровителей и сила Золотой Ленны.

— Уходи, — шептала она, вглядываясь в клубящуюся черноту.

Пальцам стало горячо там, где они касались посоха. Тьма сгустилась, качнувшись.

«Я подожду»… — отозвался едва заметный шёпот. — «Мне недолго осталось ждать… он сам ко мне придёт…».

— Убирайся!..

«Уже идёт…»

— Прочь!..

Ответа не прозвучало. Но тьма вдруг выстрелила, как пружина, несколькими яростными потоками. Миновала ее, не коснувшись даже краем, и ударила ифленца, опрокинув на порог. На миг оплела его точно кокон… и истаяла.

В сарае снова было тихо и пусто…

Темери пришлось собраться с силами, чтобы взглянуть на Хенвила.

Жив ли? Что значит — «недолго ждать» и «уже идёт»? Может, его Эа настолько истончилось, что душа не сможет удержаться в мире холодном… и прямо сейчас он… уходит?

Она опустилась на землю, пристроившись спиной к дверному брусу ворот. Голова кружилась. А если бы руки не были заняты импровизированным посохом, то наверняка дрожали бы.

Сколько прошло времени, Темери не смогла бы посчитать. Много. Может быть, целый час.

Шеддерик та Хенвил лежал на пороге старого сарая, не меняя позы и едва заметно дыша. А может — то ветер с реки трепал ему одежду, а на самом деле жуткая, никогда Темершаной раньше не виданная сущность из тёплого мира его убила?

Мёртвым он был безопасен.

Вчера он сказал — «Если со мной что-нибудь случится — бегите!».

Он вместе с ней собирал клюкву. Шутил — не смешно и невпопад, словно нарочно хотел разозлить.

Он топил печь в избушке.

Он нашёл дикую яблоню, на которой висело несколько промёрзших и кислых яблок, и это дало им обоим силы идти дальше.

Всеми правдами тащил её в Тоненг.

Темери, не вставая, переползла к нему на коленях и попробовала перевернуть. С первой попытки не получилось.

Под пальцами кожа ифленца казалась ледяной.

Не дело, что он лежит на голой земле. Но чтобы его укрыть, надо найти какую-нибудь ткань, а для этого — встать, снова войти в тёмный сарай… что-то двигать, шарить на полках…

Темнота внутри теперь её останавливала куда надёжней, чем собственная усталость.

Она всё-таки смогла перевернуть ифленца так, чтобы голова и плечи его оказались у неё на коленях. Он дышал — едва заметно.

Однако Темершану удивило и напугало другое.

На лице ифленца встреча с клубящейся тьмой оставила жуткие следы — новый длинный шрам через лоб, чёрные отметины свежих ударов вокруг заплывших глаз и на правой щеке. Губы — в кровь.

Этого не было. Совсем недавно этого не было — только последствия вчерашней перестрелки. Только окровавленная повязка.

— Пресветлая Мать Ленна, помоги мне… — прошептала Темери, — помоги ему… я же не справлюсь одна…

Мир был безучастен. Пасмурный берег, холодный жёлтый песок, ритмичные шлепки прибоя. Низкое небо, сырой, горький воздух.

Один из самых тусклых и безнадёжных дней.

Куда бежать?

И главное, как бежать. Бросить раненого на произвол его неведомым потусторонним врагам?

Она представила себя — через день или через два, бредущей по тракту в сторону города. Дорога пуста, голый лес вокруг, серые тучи. Дождь или снег. И ни единой души больше во всём мире. Некуда идти. Старого дома больше нет. Нового — не будет. Тишина, бесприютность, седой зимний мир.

Темери поёжилась от холода, попыталась запахнуть куртку на груди ифленца…

И в этот момент что-то сдвинулось в пластах сущего. Шевельнулось, отзываясь в груди тёплой волной. Как будто кто-то мудрый подсказал, что делать.

Она остановила ладонь где-то там, где должно было биться сердце проклятого островитянина. Сосредоточилась, обращаясь молитвой к Покровителям, к самой Ленне. И поняла, что не одна: где-то рядом незримо присутствовала знакомая уже тень Ровве. И помогала. Может, это была только фантазия, но Темери казалось, что от её ладони к коже ифленца тянутся едва заметные нити тепла. Проникают в тонкие слои его Эа, латают самые большие, самые опасные прорехи…

Ифленец шевельнулся, попытался подтянуть колени к груди. Его начало крупно трясти от холода.

— Посади его к огню, — напомнил Ровве. — У вас есть огонь, посади его к костру.

Темери подумала, что не сможет. Что даже перевернуть бессознательного ифленца было тяжело — куда уж тащить ещё десять шагов до костра, который, кстати, совсем прогорел и уже только дымился.

Но стоило попытаться его поднять, как чеор та Хенвил пришёл в себя. Прошептал что-то непонятное и сам начал подниматься — для начала хотя бы на колени. Чуть снова не упал.

Темери придержала его за плечи, успела. И только тихо радовалась тому, что каким-то чудом он остался жив.

Каждое движение давалось ему большим трудом. Но всё-таки он смог перебраться к косяку и оперся об него спиной. Замер там с закрытыми глазами, весь сжавшись от холода.

— Идёмте, — шепотом позвала она. — У костра теплее…

— Сейчас, — едва заметно шевельнулись в ответ разбитые губы.

И она не решилась снова его тревожить. Так он не упадет. Пусть отдохнёт… а у неё ещё много дел. Самых важных дел…

Надо принести какую-нибудь ткань, она сейчас вся под лодкой. Бросить на песок. И надо всё же вскипятить воду. И костёр…

Как жаль, что Покровитеи не могут воздействовать на сущее холодного мира. Можно было бы попросить Ровве брость в огонь дров…

Она заставила себя зайти в тёмный сарай и вскоре вернулась оттуда с тяжёлым куском просмоленой ткани. Постелила у костра. Бросила в угли несколько досок от одной из рассохшихся лодок. Пламя быстро распробовало угощение. Жаль, надолго этого не хватит… нужно что-то посерьёзней. Какую-нибудь коряжину или брёвнышко… брёвнышко, которым они вчера подпирали лодку, подойдёт.

Она ходила мимо сидящего ифленца и старалась на него не смотреть. На его разбитое лицо и бессильно упавшие на землю руки. Здесь и сейчас надо было делать простые вещи. Искать дрова и ставить треногу. Подвесить ведро на цепь над огнём.

Здесь и сейчас надо было не думать, что преследователи, не найдя их ниже по течению, могут сюда вернуться.

Когда по второму разу зачёрпывала воду, Темери вдруг увидела на дне следы речных моллюсков — двустворчатых ракушек, которые водятся в изобилии во всех реках. Тонкие такие ниточки-следы. Однажды Старик показывал, что если этих моллюсков бросить в костёр, то через какое-то время створки раскроются, и внутри окажется крошечный комочек пахнущего тиной, почти безвкусного мяса. Тогда Темери это угощение только попробовала. А сейчас оно может оказаться спасением…

Она сняла сапоги и давно прохудившися, но всё-таки тёплые чулки, высоко поддёрнула юбки и ступила в воду.

Вода обожгла холодом, но не отняла решимости. И вскоре Темери накидала на берег с десяток плотно закрытых крупных ракушек.

Босиком добежала до костра. Бросила улов на горячие угли, а сама подолом тщательно вытерла ноги прежде, чем снова обуться.

Огонь разгорелся. Теперь его должно хватить надолго. Самое время как-то переместить сюда ифленца…

Он не спорил. Встать на ноги у него не получилось, и он перебрался к костру, как смог — на четвереньках, только в самом крайнем случае принимая помощь Темершаны. Там, у огня она накинула ему на плечи его же собственный плащ.

Села напротив. Оба долго молчали.

А потом та Хенвил спросил:

— Почему вы не ушли? Вы обещали…

Темери, как не устала, вскочила на ноги. Она никак не думала, что этот простой вопрос её заденет.

Но что ответить? Что без неё он бы уже умер? Или что когда-то обещала Старику, что не бросит больного в беде, какой бы крови он ни был? Или что ей некуда бежать и негде прятаться? Она постояла молча несколько мгновений, да и села обратно:

— Да, надо было. Но ведь ещё не поздно, не так ли, чеор та Хенвил?

Чеор хмыкнул, тут же закашлялся, и долго потом сидел, сгорбившись, устремив взгляд в огонь. Через некоторое время даже не спросил, а словно прочитал мысли:

— Вам же интересно, что это было, наверное…

— Не интересно! Верней… — она поправилась, — вы могли рассказать, чтобы я была готова. Всё-таки я была оречённой. Меня учили правильно видеть Сущее…

— Это старое семейное проклятие. Очень старое и для вас не опасное. Так не должно было случиться.

Темери покачала головой.

— Я умею работать с проклятиями. Этому учат в монастыре. Если вы скажете, кто вас проклял… это ведь случилось во время битвы за Тоненг, я права? Я могу попробовать…

— Это случилось несколько раньше. Не вздумайте.

Ифленец, видимо, не понял. Но все монахини и все оречённые в монастыре действительно умеют работать с проклятиями, даже со старыми и сложными проклятьями. И она действительно могла помочь.

— Но если это повториться, вы просто… да оно вас убьёт!

— Чеора Сиверс. Я точно знаю, что пока мне ничего не грозит. Я был неосторожен, не думал, что… этот сиан мне так дорого обойдётся. Вы помогли, благодарю. Но — хватит.

Он приподнял руку, пресекая возражения:

— Пожалуйста, не сейчас. Вам тоже нужен отдых.

Вскипела вода.

Темери всё ведёрко поставила неглубоко в речную воду, чтобы стыло. Палочкой выгребла из углей моллюсков. Половину подвинула ифленцу. Молча.

Упрямства ей тоже было не занимать. Даже несмотря на едва слышное замечание Роверика:

— Это вообще-то у Шедде запретная тема. Кого-то задевает упоминание его слабостей, а кого-то — старые семейные проклятия. Но он прав, сейчас не время и не место…

Сказал — и словно не было. Воспоминание о примерещившемся голосе.

Темери, подумав, соорудила из прибрежных камней стенку у костра — чтобы с воды в темноте огонь не был виден. С берега пламя прикрывал небольшой обрыв. Ифленец лёг у огня и кажется, задремал. Что же, сон полезен.

Еще один шанс принять верное решение и уйти. ещё один сознательно упущенный шанс.

Незаметно за мелкими хлопотами подступила ночь. Уходить в сарай она не стала: костёр давал хоть какое-то тепло. Да и ифленца увести стоило бы слишком больших трудов. Просто решила, что спать не будет. А будет следить за костром, чтобы не дымил и чтобы не погас…

Наступила очередная долгая тихая ночь. Не было слышно даже деревенских собак. Только плеск воды рядом.

Иногда она вставала, делала несколько шагов вдоль берега, размять ноги. Внимательно оглядывала берега Данвы — нет ли где костра. Чужие костры — это возможно, лагерь преследователей. По кострам можно понять, далеко ли опасность. Потом она склонялась над Хенвилом, проверить, жив ли, и возвращалась к огню.

Сколько ифленцу понадобится времени, чтобы восстановить силы? Чтобы подзажили раны? С каждым часом всё больше вероятность, что здесь, на реке, их найдут…

Глубоко за полночь ей вновь послышался тихий ровный голос Покровителя Ровве:

— Ты поспи, если хочешь. За Шедде не переживай, не умрёт. Ты хорошо его полечила. Уж это я вижу.

— Полечила?

В ответе Ровве ей пслышалось недоумение:

— Ты как-то воздействовала на его Эа. Когда… ну, когда вы прогнали её.

Темери поняла, что он говорит о сущьности из тёплого мира… но не стала переспрашивать. Сейчас куда важнее другое.

— Нам нужно уходить от реки. А ты можешь узнать, где те люди?

— Нет… нет, Шанни. Почему тебе ближе имя Шанни? Так тебя звали друзья?

— До нашествия. Да, звали.

Темери отвечала шёпотом, чтобы не потревожить спящего.

— Я не знаю, где те, кто идёт по вашему следу. Но я могу покараулить. Отдохни. Разбужу, если что-то случится…

Темери покачала головой. Она ещё долго сидела, любуясь огнём, вспоминая прошлые странствия со Стариком, который так и не назвал ей своего имени. Дорогу Долга и костры, которые они разжигали с монахинями. И уж совсем давний костёр, когда-то для них с братом разведённый в парке под Цитаделью конюхом ретаха…

Проснулась на рассвете. Костёр горел. Она лежала у огня на том же месте, но заботливо укрытая тёплым плащом, Шеддерика рядом не было.

— Всем, и мужчинам и женщинам, иногда требуется минута уединения… — задумчиво изрёк Покровитель. — Он сейчас вернётся. Не волнуйся.

Темери потёрла лицо ладонями. Совсем не помнила, когда заснула.

Зачерпнула глиняной кружкой немного кипятка из ведра. Спросила:

— Ровве, я думала, Покровители являются, только когда их призовут.

— Конечно, — важно согласился он. — Но уходят, или когда сами захотят, или когда становится трудно здесь оставаться. Холодный мир всё-таки не для нас. Но у меня силы пока есть, а помощь тебе нужна.

Темери улыбнулась:

— Никогда не думала, что Покровители бывают такими полезными!

— Шеддерик считал меня скорее вредным. А вот и он возвращается… лучше мне пока умолкнуть!

— Почему?

Но ответом была полная тишина.

Темери обернулась. Чеор та Хенвил не слишком уверенно, но всё же на своих двоих, медленно шёл вдоль стены. Света уже было достаточно, чтобы хорошо его разглядеть.

Он постоял немного, вглядываясь в речную даль, зашёл внутрь сарая. Оттуда послышался приглушённый щум, что-то упало и разбилось. Темери собралась было идти проверять, не убился ли ифленец, но он уже вышел на улицу, держа в руке чёрную седельную сумку, про которую она успела совсем забыть.

Заковылял к костру, споткнулся в двух шагах, но равновесие удержал, хоть и помянул всуе Повелителей Бурь.

Темери поймала его взгляд, попутно отметив, что хоть синяки выглядели по-прежнему жутко, отёк за ночь спал.

— Ничего страшного, — наметил он улыбку. — Последствия. Пройдёт.

Видимо, растрескавшиеся губы мешали ему выстраивать длинные фразы. Темери кивнула.

Хенвил осторожно, оберегая повреждённую руку, сел у огня. Сунул нос в трофейную сумку.

Последовательно выложил на песок рядом с собой запечатанный конверт, потёртую на сгибах карту Побережья, дорожный чернильный прибор и несколько незаточенных перьев.

А потом вдруг на миг замер. И торжественно объявил, доставая из сумки небольшую хлебную горбушку:

— Чеора та Сиверс, сегодня у нас праздник!

— Неужели День Хлебной Корочки?

— Я вам больше скажу. День двух хлебных корочек, лука, сушёной рыбы… о! ещё сыра и — вот это да! День копчёного мяса…

Хорошие новости явно придали чеору сил и говорливости. Вроде бы только что едва бормотал — и вот! Снедь методично была вынута и разложена у ифленца на коленях.

Увидев такое богатство, Темери даже хлопнула в ладоши.

А Шеддерик задумчиво спросил себя:

— Интересно, что помешало мне сунуть туда нос ещё позавчера…

— Я сейчас!

Она привычно уже установила треногу, обмотав жерди цепью, подвесила над огнём ведро.

— Идите сюда, — позвал ифленец. — Самое время немного перекусить!

Присела рядом, осторожно поинтересовалась:

— Вы же не собираетесь съесть всё это за раз?

— Нет, — с видимым сожалением ответил ифленец. — Хотя очень хочется. Разделим продукты на два дня. Есть будем понемногу. Первым делом хлеб — он может испортиться. И мясо. Мы не знаем, давно ли оно лежит в этой сумке, так что… смелее!

Это был очень странный и очень тихий пир. Темери отщипывала от и без того крохотного куска копчёного мяса небольшие кусочки и, отправив в рот, долго не проглатывала, наслаждаясь каждым мгновением вкуса.

А когда еда кончилась, собрала с подола все, даже самые маленькие крошки.

Закипела вода. Найденная вчера глиняная кружка снова пригодилась…

Еда их взбодрила.

Может, это был самообман, но это был хороший самообман, и на волне странной уверенности, что всё плохое уже миновало, Темери сказала:

— Чеор та Хенвил… сегодня у нас есть свет, вода, и даже игла с нитью. Надо заново перевязать ваши раны.

Она была готова к возражениям, но благородный чеор только скривился на слово «раны». Несмотря на собственное состояние, «раненым» он себя не считал.

Темери старалась действовать аккуратно, но ткань присохла, так что управилась она не быстро. Работала, стараясь не вслушиваться в солёные словечки, которые непроизвольно вылетали у благородного чеора, когда она нечаянно причиняла боль.

Удивительно, но рана на руке не воспалилась, да и зашивать её, похоже, не придётся.


Благородный Шеддерик та Хенвил

…как обычно, выбор прост: или, не жалея сил, рваться в Тоненг, и в результате упасть от усталости на полдороге, или пренебречь риском встречи с врагом и устроить себе передышку. Тем паче, содержимое сумки заставляло задуматься. Нет, еда, это конечно славно, но вот письмо, украшенное гербовой печатью очень непростого ифленского рода…

Шеддерику нужны были новости. Хоть какие-нибудь, хоть вчерашние слухи в пересказе глухой старухи.

Передышка была нужна, чтобы восстановить силы. Чтобы продумать план возвращения. Если их ищут на тракте, то и в городе ждут наверняка.

Передышка была нужна, чтобы перестала кружиться и болеть голова, чтобы снова ощутить себя живым…

Вчерашние события наглядно показали, что бывает, если действовать необдуманно. Семейное проклятье, до того являвшееся только в дурных снах, очевидно, нащупало лазейку в выстроенной этхарами защите, когда он напрямую воздействовал на вешку сиана. Другого объяснения просто не приходило в голову.

Ощущения, которые несли в себе сны, оказались лишь малой толикой того, что дарило действие проклятия в реальности.

Шедде боялся, что стоит закрыть глаза, его воплощение вернётся. Вернётся, чтобы добить… но ночь прошла, а он по-прежнему был жив. И сейчас чувствовал он себя намного лучше. Во всяком случае, сейчас он снова мог самостоятельно стоять и ходить…

…а мальканке тоже нужен отдых. А то остались от неё одни глаза и гордость.

Впрочем, в глазах теперь иногда вспыхивала искренняя улыбка. И хотя она не предназначалась непосредственно Шедде, всё равно, видеть её было приятно. Он даже рискнул пару раз пошутить.

И в этот раз Темершана не стала его останавливать.

Он даже вытерпел неприятную процедуру перевязки.


К полудню туман начал рассеиваться. Дольше тянуть смысла не было.

Мальканка лишь покачала головой, увидев, что он начал приготовления к отплытию. Но промолчала. Может, тоже понимала, что надо спешить.

Шедде придирчиво осмотрел все три лодки и пришёл к выводу, что лучший вариант — это та, под которой они ночевали. Прочная, относительно новая, и самая маленькая из трёх. Оставалось надеяться, что она не подведёт и на мелководье и на быстрине.

От идеи идти под парусом Шеддерик с некоторым сожалением отказался: ветра не было, а правильная установка оснастки заняла бы много времени. Даже чтобы найти и закрепить банку, ушли драгоценные минуты. Так же, как и на поиск подходящих вёсел.

Красть лодку было, конечно, нехорошо по отношению к здешним крестьянам… но когда-нибудь — Шедде почти верил в это — он вернётся сюда и возместит все убытки. А сейчас у него не было выбора.

Темери вытащила на свет два больших куска ткани — парус и что-то вроде прочного тканого тента, широкое, но пока что не скроенное полотнище. А потом ещё несколько бухт прочной и длинной верёвки — взять с собой. Шедде одобрительно кивнул. Под тканью можно будет, если что, укрыться от дождя и ветра, а верёвка на реке вещь и вовсе незаменимая. Следовало ещё позаботиться о якоре… но за якорь может сойти любой крупный береговой камень.

Вот саму лодку вытащить оказалось намного сложней. Несмотря на то, что перевернули они её ещё в сарае. Лодка была тяжёлой, а Темери всё же не взрослый мужчина — ей даже толкнуть её удавалось через раз.

В конце концов, всё было готово. Шедде снял сапоги — если промочит, будет беда, — и вывел лодку туда, где поглубже, чтобы потом легко оттолкнуть. Затем перетаскал в неё приготовленные Темершаной вещи — включая ведро с ещё тёплой водой и кружки. Подумывал даже саму девушку перенести, но сам понял, что затея дурная: упадут.

Она покачала головой: «Я с берега сяду. Вон с того мысочка!». Вёсла уже плотно сидели в уключинах, так что пора отчаливать…

Он вернулся к сараю, раскидал костёр и присыпал песком угли. Закрыл ворота. Всё? Да, похоже. Теперь берег выглядел так, словно сюда уже давно никто не наведывался.

Пора.

Закинул сапоги в лодку, столкнул корму, забрался сам.

Несколько минут потратил, чтобы снова обуться — ноги от ледяной воды начали неметь.

Вёсла привычно легли в руки: да, эта лодка не предназначена для выхода в море, но это всё-таки лодка. Шедде сразу приноровился к её более коротким и лёгким веслам, и уже через минуту был у облюбованного мальканкой мыска. Здесь действительно образовалось что-то вроде заводи, и девушка без труда села в лодку.

Осторожно, чтобы не раскачивать, она перебралась на корму и устроилась, спрятавшись до пояса под жёсткой парусиной.

Шедде решил, что пойдёт под дальним левым берегом: вряд ли преследователи пересекли реку, так что лучше быть мишенью маленькой и далёкой, чем соблазнительной и близкой. Но вскоре оказалось, что левый берег — это сплошь мели. Местами они превращались даже в островки сухой осоки и кустарника.

Посередине реки течение оказалось ощутимым, а размеренные гребки ифленца ещё более ускорили лодку.

Он быстро поймал привычный ритм, и смог отвлечься на берега позади. Любоваться там было, правда, нечем — поля тонули в тумане, изредка перемежаясь чёрточками перелесков. Левый берег, ещё более низкий, и вовсе представлял собой унылую ровную полосу камыша, осоки и рогоза. Так что взгляд Шедде всё чаще возвращался к образам и мыслям, далёким от этого унылого пейзажа.

Темери, убедившись, что пока её участие в управлении судном не требуется, задремала под парусиной. её лицо разгладилось, исчезла привычная складка меж бровей. Она вдруг стала обычной, совсем ещё молодой девушкой, которая спит и видит какие-то светлые сны.

Смотреть на неё было приятно — так приятно смотреть на детей или котят.

Шедде даже почувствовал в очередной раз раскаяние: ведь жила же спокойно, не зная бед — так нет, надо было прийти, вытащить из уютной раковины, без предупреждения, без представления о том, как поменялся мир…

Кинрик, конечно, дал слово быть ей хорошим мужем. Вероятно, так же радостно он подтвердит, что никоим образом не собирается понуждать её к выполнению супружеского долга… но ведь до открытия навигации осталось не так много времени. Флот с Ифленских островов придёт непременно, а значит, так или иначе, эти двое останутся один на один.

Шеддерика не будет рядом.

Кто из них сильней? Научится ли Темершана та Сиверс ориентироваться в придворных интригах? А может, ей и учиться не надо? Просто вспомнить благословенные времена до ифленского нашествия? И забыть всё прочее.

Шеддерик поймал себя на том, что мысли начали «плыть». Проморгался, потёр шею: это на время помогло вернуть ясность ума.

Берега не поменялись, но по правой стороне небо потемнело, набрякло не то дождём, не то снегом. К сожалению, причалить было некуда — мели, песок, кочки не давали шанса переждать предстоящую непогоду под укрытием. Оставалось только двигаться вперёд и надеяться, что река не пропустит тучу, оставит над берегом.

Проснулась Темери. Предложила сменить его на веслах. Это её ставшее привычным: «я умею» в который раз заставило Шедде мысленно улыбнуться. Он не сомневался — действительно умеет. Ведь была же у неё когда-то своя парусная лодка…

Он согласился. Пусть погребёт до дождя. Потом придётся оставить вёсла. Не было необходимости пока что жертвовать сухой одеждой в пользу скорости…

Темери устроилась на банке, взяла вёсла. Сделала несколько пробных гребков. Шеддерик понял, что у неё всё прекрасно получается, и сам забрался под полог. Вообще, по бортам лодки были специальные крюки, чтобы закрепить полотнище, но выбранный материал оказалась просто просмоленной тканью — неведомый рыбак только собрался сшить какой следует тент…


Сон не преминул вернуться. Тот самый сон. На этот раз он показался особенно красочным из-за недавних собственных ощущений. Натруженная греблей раненая рука пульсировала под тканью, отзываясь на любое движение даже во сне…

Во сне рядом с палачом стоял сиан. Сиан смотрел сверху вниз на прикованное к решётке окровавленное тело. Смотрел оценивающе — дознаватель хотел знать, можно ли продолжать допрос. А для этого пленник должен мочь говорить.

Пленник хрипло дышал и смотрел на дознавателя с ненавистью: он знал, что не выживет, и сейчас больше всего хотел, чтобы кто-нибудь приказал его добить. Но сиан покачал головой, и пленник услышал короткое: «Продолжайте!».

Палач нагрел на углях стальной штырь, вернулся к пленнику.

— Кто приказал тебе поджечь «Жемчужину»? Отвечай!

— Никто… — хрипел пленник. — Никто, я сам…

Раскалённое железо приблизилось к его глазу. Пленник закричал и задергался на решётке, но палач поймал его за волосы. Поймал и кинул взгляд на дознавателя. Тот только пожал плечами: он получил ответ, который ему был нужен, остальное его не интересовало.


Проснулся Шедде от крупной капли, упавшей ему на лоб. И почти сразу по парусине забарабанило.

Темери ойкнула, не зная, что делать.

— Кладите вёсла по борту, — подсказал он. — И давайте скорей сюда, иначе промокнете!

Упрашивать не пришлось. Темери сноровисто уложила вёсла и нырнула под парусину. Уселась там, в глубине, растягивая руками ткань.

Шедде достал из-под борта жерди, что служили утром треногой, и приспособил их в степс вместо основания мачты:

— Можно натянуть верёвки ещё… эх, надо было раньше… Темери, садитесь ближе к банке, а я попробую это всё как-то закрепить.

Пока возился, он, конечно, вымок, но тент вышел вполне приличный. Дождевая вода теперь по большей части утекала за борт.

Было слышно, как капли барабанят по ткани.

— Двигайтесь ближе, иначе всё-таки промочите платье…

Она послушно сдвинулась на ширину ладони. Совсем чуть, чтобы только не обидеть. И тут же сказала грустно:

— У вас кровь на повязке. На руке. Надо было мне раньше вас сменить — вы слишком активно двигаетесь, так никогда не заживёт.

Её забота трогала: котенок утешает драчливого помойного кота. А то и пса.

Он запрокинул голову, расслабляя шею:

— Заживёт. Я прочный…

— Да, я заметила.

И вдруг огорошила вопросом:

— А что у вас с рукой? Почему она всегда в перчатке? Когда вчера вы дрались с той силой из холодного мира. Мне показалось, ваша рука светилась.

Простой прямой вопрос. Никто уже несколько лет его об этом так прямо не спрашивал. И что тут ответишь? Не пересказывать же ей всю неприятную историю семьи ифленских императоров… включая самых дальних родственников и бастардов?

— Любопытство иногда бывает опасно.

— Сейчас опасно? — у неё даже глаза блеснули в темноте.

— Сейчас — нет.

Он осторожно стянул перчатку и вытянул руку вперед, как будто и сам её впервые увидел.


Кисть, изрезанная шрамами от огня. И камни — чёрные саруги этхаров, вживленные в плоть без всякой системы. А может, система была, да только человеческой логике она не поддаётся.

Какой-то поэт-романтик прошлого века назвал их окаменевшими драконовыми слезами.

Шедде в эту гипотезу не верил: драконов в мире почти не осталось, а саруги у чернокрылых не кончаются. Даже если учитывать старые запасы, трудно поверить, что древние драконы, сколько бы их ни было, смогли бы наплакать столько…

Нет, чёрные эти блестящие «камушки» этхары делают, а может, и выращивают, кто их разберёт, сами. В своих сумеречных лесах.

Глаза Темери, кажется, стали ещё больше, даже брови приподнялись:

— Как же… как вы с этим живете… зачем… — прошептала она белыми губами и перевела взгляд на лицо Шеддерика.

Он поспешил вернуть перчатку на место.

Осторожно покачал больной головой. А потом, повинуясь внезапному наитию, на миг коснулся рукой в перчатке её пальцев.

Темери, вопреки ожиданиям, руки не отдёрнула. Наоборот, поймала его ладонь и сжала, насколько смогла.

— Никто бы добровольно не согласился на такое… — сказала почти шёпотом.

Шедде, тоже шёпотом, чтобы не спугнуть, ответил:

— Так было нужно.

Высвобождать пальцы из её руки не хотелось. Но ещё меньше хотелось, чтобы эта девочка, которой выпало куда больше бед, чем иному воину за всю жизнь, его жалела.

— Не тревожьтесь за меня, Темери, — как можно мягче сказал он. — Не стоит. Это не наказание, это скорей такая защита…

И всё-таки убрал руку.

Но Темери не думала его жалеть. Она хмурилась, словно что-то вспоминая или силясь понять. И вдруг сказала:

— Был бы у меня мой посох, я бы лучше разобралась. Но это — недобрая магия. Она не помогает. Даже ещё хуже. Она же вас убьёт…

— Ну, если бы их не было… Саруги защищают меня от того самого родового проклятия. Да, они несовершенны, но выбор был маленький: или так, или сразу смерть. Темершана та Сиверс, это было моё решение. Только моё.

Она по-прежнему смотрела серьёзно, но теперь как будто с иронией — оказывается, за эти дни он неплохо успел узнать выражения её лица. А потом озадачила фразой:

— Это мне напоминает кое-что… ведь я с вами отправилась в Тоненг тоже сама. И тоже это было только моё решение…

Шедде попробовал вспомнить свои тогдашние обстоятельства.

Как он вообще решился просить помощи у этхаров? Кажется, он искал ответы в замковой библиотеке и пробовал все возможные варианты подряд… да, дело было именно так.

Были и другие отчаянные, странные решения. Была долгая поездка в один из немногих оставшихся этхарских лесов…

Нет, сейчас точного ответа он уже не нашёл бы.

Да и какая разница, выхода у него тогда действительно не было. Жить, хоть и с саругами этими, всяко лучше, чем как в ставшем уже привычным кошмаре. В том самом, с палачом над невинной — или почти невинной — жертвой.

Между тем дождь потихоньку сошёл на нет. Надо было снимать тент и вновь садиться на вёсла…


Подходящий ночлег нашёлся уже в сумерках — в этом месте по левому берегу впервые начал появляться лес, да и глубина немного увеличилась, так что Шедде смог найти для них вполне приличную стоянку, развёл костёр, и даже соорудил из парусины и тента что-то вроде шатра.

У входа весело горел огонь, кипятилась вода. В ней уже плавали кусочки мяса и лука, а так же нащипанная Темери под елкой сухая зимняя кислица. Должно было получиться что-то вроде деревенской похлебки, и оставалось жалеть только о соли. Ложка у них тоже была на двоих одна — та самая, выструганная Шеддериком ещё в охотничьей избушке. Темери потратила несколько минут, чтобы немного подправить её.

Она действительно многое умела — такого, что и вообще-то женщинам знать не обязательно, а уж благородным чеорам — подавно.

Шедде на некоторое время задремал у огня, а когда проснулся, еда была уже готова и одуряюще пахла.

Впервые этой ночью Шеддерик отправился спать, не ощущая себя смертельно голодным…

А проснулся оттого, что Темери трепала его за плечо. Голос у неё был испуганный.

— По дальнему берегу люди ходят. С факелами. Может, видели нашу лодку…

Было ещё темно, только на востоке над горизонтом разгоралась тоненькая светлая полоска.

Увидели лодку? Вряд ли с такого расстояния да в темноте. А вот огонь…

— Костёр могли заметить?

— Не знаю. Он почти прогорел, но угли были ещё яркие. Надо было уйти подальше от берега…

Подальше от берега начинались глубокие канавы — русла весенних ручьёв. А ещё дальше местность понижалась к поросшему камышами болоту. Их островок был единственным пригодным для ночлега. Но вот позаботиться о том, чтобы с воды огонь был неразличим, надо было.

Шедде вздохнул:

— Собираемся. Если промедлим, они смогут найти переправу. Здесь наверняка где-нибудь есть броды.

Темери, понятливая душа, тратить время на разговоры не стала. Собраться было нетрудно: Шеддерик свернул полотнища, Темершана — собрала остатки ужина. Совсем скоро они снова были в лодке, а лодка — заскользила по чёрной ночной воде. Чеор та Хенвил заранее предупредил Темери, чтобы на реке говорила исключительно шепотом, но та словно и вовсе разучилась разговаривать. В плеске воды у прибрежных камней плеска вёсел было почти не слышно.

Факелы метались по дальнему берегу, словно кто-то пытался что-то с их помощью отыскать или на берегу, или недалеко по-над водой. Слышались какие-то оклики, может — команды.

Шеддерик помнил, что дальше река делает плавный изгиб. Если грести быстро и тихо, то может, им удастся избежать встречи с преследователями. Если, конечно, люди с факелами собрались там по их душу.

Так что надо было спешить…

Одного он не учёл — там, где река закладывает петлю, короткий берег всегда мельче длинного.

Да, глаза привыкли к темноте, да, руки приноровились к веслам, и ориентиры были все хорошо видны. Не был виден только донный песок и мелкие камни…

Разогнавшись как следует, Шедде внезапно вылетел на мель. Да так, что чуть не свалился за борт.

Охнула Темери, шумно плеснули и ударили в песок вёсла.

Шеддерик, выругавшись вполголоса, скинул плащ и сапоги и спрыгнул за борт. Воды оказалось меньше, чем по колено.

— Мне тоже вылезти? — прошептала Темери. — Я сейчас!

— Пригнитесь. Может, вас не увидят. Сейчас попробую столкнуть.

Темершана оглянулась на дальний берег, Шедде невольно тоже бросил туда взгляд. Люди с факелами, недавно оставленные позади, вновь приближались.

— Давайте! Ложитесь, сейчас же! Если будут стрелять, борта хоть немного защитят!

От ледяной воды ноги почти сразу потеряли чувствительность. К тому же лодка, едва сдвинувшись, намертво села кормой на невидимый в темноте камень, а может, это была коряга. Пришлось обойти её с другой стороны и снова толкать, даже когда показалось, что жалобно затрещала, надламываясь, одна из досок…

И всё-таки в какой-то момент ему удалось вытолкать лодку на чистую воду. И даже — забраться назад.

И тогда с дальнего берега кто-то крикнул:

— Эй, в лодке! Поворачивай сюда! Всё равно тебе не уйти. А так хоть жив останешься!

Голос был весёлым. Казалось, что окликнувший стоит где-то рядом.

Шедде подхватил вёсла и начал отгребать от мели к основному руслу. Молча.

— Они обо мне не знают! — шепотом отметила Темершана. — Они что же, ищут вас?

— Хорошо, что не знают. В деревне видели только меня, вот меня одного и ищут. Интересно, видать тот рыбак из деревни вас почему-то не выдал. Но, скорей всего, они считают, что вы погибли, или я вас где-то прячу. И как-то мне не хочется это у них уточнять…

— Эй, мужик, слышишь? Давай сюда! Мы тебя не тронем, только зададим пару вопросов, и всё!

Темери осторожно высунулась из-за края лодки.

Правый берег стал хорошо различим — русло реки не давало шанса укрыться под левым берегом. И хотя течение в этом месте было приличным, да и Шеддерик налегал на весла изо всех сил, лошади всё равно были быстрее.

Что намерения у преследователей серьёзные, подтвердил раздавшийся вдруг над рекой одиночный выстрел. Мальканка ойкнула и нырнула снова на дно лодки. И правильно.

Хорошо, что зимние ночи — долгие, а рассветы — медленные. У них всё ещё были шансы скрыться до света.

Если природа и местный ландшафт хоть немного помогут…

Раздался ещё один выстрел. Потом ещё. Потом — приказ беречь пули.

— Страшно? — спросил полушепотом Шеддерик. Как-то уж больно неподвижно замерла Темери, даже кажется, дышать перестала.

— Нет, совсем не страшно. Только жалко…

— Чего?

— Что мне сделать, чтобы помочь? Не отвечайте, знаю, что ничего.

— Мы, наверное, уже близко к городу. Вы можете рассказать, какая там река? Какая местность?

Темери помолчала, честно пытаясь вспомнить.

— Недалеко от Тоненга большой каменный мост. Купцы ездят… нет, два моста, но один старый, полуразрушенный. Очень красивый. Я однажды…

Замолчала. Ещё подумала. Сказала:

— Старый мост. Он завален речными наносами. В прежние времена их расчищали. Но потом я однажды была в этих местах. Брёвна были чуть не поперек реки. Не знаю, как сейчас…

— Понятно. Что-то ещё?

— Не знаю. Выше по течению я была пару раз, но там всё как здесь. Река как река. А, ещё быстрина есть, но это почти в городе уже. У каменного берега. Там глубина приличная, наша лодка легко проскочит.

Шеддерик кивнул, забыв, что в темноте его, возможно, не видно.

Факельщики были близко, как вдруг Темери заметила кое-что еще.

— Там в поле, смотрите! Другой отряд!

Помянув всех Повелителей Бурь и морских жуфов, какие только есть в мире, Шедде с удвоенной силой налёг на весла.

По правому берегу начался ельник, и это могло немного задержать преследователей. Но вряд ли он станет серьёзным препятствием.

Однако Темери обнадёжила:

— Теперь правый берег будет выше. Там овраги будут и лес. Не знаю, есть ли по той стороне какие-нибудь дороги, но если и есть, то все далеко от воды.

А потом добавила грустно:

— Если русло завалено, то им и не нужно никуда спешить. Они знают, что мы плывем в ловушку.

«Еще посмотрим», — подумал Шеддерик. Плана у него никакого не было. В тот момент главным было — грести. Грести и не останавливаться…

А меж тем позади события начали развиваться. Новая группа всадников приблизилась к факелоносцам. Издали было не разобрать, о чём они между собой говорят, но говорили громко, уверенно.

Темери вдруг начала деятельно вытаскивать из складок парусины одну из жердей, что они везли с собой от самого лодочного сарая.

Вытащила, ощупала со всех сторон. Попросила, чуть ли не впервые первой к нему обратившись с просьбой:

— Чеор та Хенвил… мне нужен ваш нож!

— Возьмите. Он на поясе…

Но тут же понял — ляпнул глупость. Не станет она искать у него нож. Да и не сможет, всё едино весла откладывать.

— Чтоб вас. Сейчас.

Он плохо представлял, для чего Темери сейчас могла использовать нож. Но спрашивать не стал: и так увидит.

Мальканка занялась странным делом — начала счищать с жердины остатки коры. А потом — отрезать «лишнюю» по её мнению часть: тонкую вершину.

Ладно, чем бы ни занялась — главное, отвлеклась немного от погони. Может, это такой способ занять руки, чтобы не бояться. Хотя Шеддерик достаточно её изучил и мог бы поклясться, что даже это её занятие имело какой-то смысл и цель.

Впрочем, не важно.

Над рекой начали появляться пряди тумана, небо на востоке всё больше светлело. Факельщики и те, кто их догнал, остались за поворотом, но если мальканка права и впереди — широкий речной завал, то всё равно следует спешить.

— Темершана! Эй, чеора та Сиверс!

Она вздрогнула, оторвалась от своего занятия, подняла взгляд.

— От старого моста, если по берегу — до города далеко?

— Недалеко, но дорога давно заросла, это скорей просека. Но там как-то можно выйти к новому тракту.

Новый тракт, это тот, что ведёт от каменного моста через предместья сразу в мальканскую часть города. Может быть, это решение…

Внезапно Темершана огорошила его вопросом:

— А почему вы называете меня «та Сиверс»? Вы же знаете моё настоящее имя.

— Не знаю. Не думал об этом, — он усмехнулся. — Вас так представили, и я решил, что так правильней. А действительно… почему та Сиверс?

Когда преследователи скрылись за поворотом, стало возможно грести не в полную силу. И перемежать гребки разговором.

Так почему-то легче было выдерживать гонку.

— Это моё речёное имя. Если кто-то приходит в монастырь Ленны просить помощи и защиты, он проходит первое таинство под покровами и получает речёное имя. Своё я называть не хотела, и как многим сиротам, мне дали имя того знатного чеора, который некогда безвозмездно передал эту землю общине, и она стала принадлежать монастырю.

— Этот знатный чеор был ифленцем?

— Наполовину. Его отец был знатным ифленцем, мать родилась на материке и в детстве служила Золотой Матери. Но это всё было задолго до нашествия. Давайте, я заменю вас на вёслах?

— Нет. Берегите силы!

На самом деле, Шеддерик подозревал, что если отдаст вёсла и хоть на минуту приляжет, то мгновенно заснёт. И вряд ли потом хоть кто-то сможет его разбудить. По многим причинам. Любое прикосновение к ране над виском вызывало острую боль, иногда перед глазами начинали плыть тёмные пятна. Руки привыкли к вёслам, и все движения выполняли заученно, но стоило немного сменить позу, как порез на руке тоже давал о себе знать. Но отдых проблему бы не решил: Шедде понимал, что к лихорадке, вызванной порезами, и проклятьем, добавилась ещё и простуда. Остановиться значило сдаться, и он продолжал грести, стараясь поддерживать разговор с мальканкой.

Старый мост, верней, грандиозный завал из серых, принесенных прошлыми паводками брёвен, они увидели, когда окончательно рассвело. Течение в этом месте немного усиливалось, так что Шедде из осторожности двигался вдоль левого берега так медленно, как только мог. Больше всего он боялся посадить лодку на брёвна или получить пробоину.

К тому времени Темери успела нанести на свою «палку» какие-то грубые узоры — поперечные линии, точки и волны. Это совсем не было похоже на те вешки, которые делают сианы. Если честно, это ни на что не было похоже.

— Это мой новый посох, — грустно сказала Темери. — Жаль, я думала, будет время сделать его по всем правилам… но главное, чтобы он работал как надо.

— А как надо?

Она пожала плечами:

— Попрошу помощи у Покровителей. Нам ведь нужна помощь.

— Похоже, нужна. — Шеддерик согласился, хотя не был уверен, что духи мальканских предков Темершаны смогут им чем-то помочь. Но в одном она права — им сейчас любая помощь будет кстати. Даже призрачная.

На берегу собирались недолго. Заросшая дорога, тянущаяся от моста под мокрые голые лесные кроны, была пустынна, так что следовало воспользоваться этим и уйти от воды как можно дальше. Свидетели могут навести на их след.

Однако всего через четверть часа Темершана стала немного отставать. Шедде, шедший впереди, не сразу увидел, что она прихрамывает. Остановился. Усталость вылилась в раздражение:

— Каких морских жуфов вы никогда не жалуетесь? Что с ногой? Натёрли?

Темери постояла немного, опираясь на «посох», и несколько мгновений сверлила ему переносицу упрямым взглядом.

Потом вдруг пожала плечами и огорошила ответом:

— Вы тоже. Не жалуетесь.

— Я другое дело.

— Почему?

— Потому что я мужчина. Я сильнее. И я привык к таким переходам.

— А я — оречённая Золотой Матери! Я ходила Дорогой Долга. А моя жизнь до монастыря — это тоже всё время дорога. И я знаю, что могу идти. У меня нет кровавых мозолей, я не подвернула ногу и не ушибла.

— Тогда что?! — Рявкнул Шеддерик неожиданно для себя.

— Мне надо знать, — добавил тише. — Может, вам нужен отдых?

— А вам — перевязка. Но не здесь же! Выйдем на тракт. Там много людей, там проще затеряться.

И действительно. Они стояли в лесу, тихом, зимнем, окутанном туманом, два маленьких усталых человека под огромными кронами, и почему-то орали друг на друга.

Может быть, на тракте действительно легче затеряться. Но и встретить гвардейский патруль — тоже будет легко. А в свете событий последних дней, будет ли этот патруль дружественным? Или солдаты начнут стрелять, лишь только выяснят, с кем имеют дело?

— Так что у вас случилось? Что-то с ногой?

— Голова кружится. Пока стою — не сильно. А как начинаем идти…

Понятно. Усталость и голод… Вот дурёха. Шедде окинул глазами лес и тут же нашёл подходящее поваленное бревно. Лучше бы дать ей что-то сладкое, конечно. Но остались только сухари.

Темери сжала сухарь в кулаке и задумчиво сказала:

— Это прошло бы. Уже много раз проходило само. Не стоит беспокойства.

— Темершана та… Темершана Итвена. Вы всё ещё невеста моего брата. И я всё ещё должен доставить вас в Тоненг живой и невредимой.

— Я помню, — с усталой иронией ответила она. — Вы должны меня доставить. И доставляете. А что если за всеми этими нападениями стоит ваш брат? Ну, может, не хочет он на мне жениться?

А действительно, что если Кинрик, оказавшись один у власти, всё решил переиграть по-своему, и начал с попытки убрать с дороги занозу-братца, кстати, сводного, и нежеланную невесту? В истории Ифленской империи бывали сюжеты и заковыристей.

Шеддерик едва развёл руками и ответил:

— Даже в этом случае. Вы сами сказали — на тракте затеряться легче. А в Тоненге, который и вы, и я неплохо знаем, это будет совсем просто. Доберёмся, тогда и выясним, что происходит. В деталях.

…А может, очередные повстанцы всё-таки добрались до Кинне. И тогда — остаётся только гадать, кто прибрал к рукам власть, и что происходит в городе и стране.

— Ешьте ваш сухарь — вздохнул благородный чеор. И сел на то же бревно, вытянув ноги.

На почтительном расстоянии от мальканки.


Шкипер Янур Текар

Моросило. В трубе выл ветер, в зале у стены дрых рыбак из артели, возле него дощатый стол венчала глиняная кружка. Пустая.

Янур застыл у маленького окна, наблюдая, как по краю бывшего фонтана на площади прогуливается чайка. Туда-сюда. Большая морская белоголовая чайка. Остановится, замрёт на долгую минуту, а потом отправляется в обратный путь, покачивая боками. На берегу чайки неуклюжи. Так же, как старые моряки, вынужденные коротать остатки дней вдали от любимой стихии. Впрочем, чайка в любой момент может подняться в небо и улететь к морю.

Янур Текар так поступить не смог бы: ифленцы на свои корабли малькан не берут.

Ещё лет пять назад он летом ходил рыбачить с артелью, но здоровье и прожитые годы всё прочней привязывали его к берегу.

Да и семью было страшно оставить. Старший сын дорос до того возраста, когда взрослые не указ, лезет на рожон, да задирает вместе с другими подростками ифленскую стражу. Жена стала к зиме часто простужаться. Словом, каждую навигацию находился не один повод остаться дома. Хотя в артели его помнили и каждый год неизменно звали к себе.

— Что застыл там, — окликнула Тильва с кухни. Всё утро она гремела посудой — чистила медь, к чему приобщила не только обеих разносчиц и кухарку, но и всех детей. Сейчас помощники отправились отдыхать. — Ждёшь кого?

За много лет жена хорошо его изучила. Но сейчас он никого не ждал. Зимние переступы миновали, вроде бы дело пошло к весне, так что стоило ждать хотя бы тепла… но мелкая морось на улице не предвещала перемен к лучшему.

Янур оторвался от окна. Что же, ждать он действительно никого не ждал. Но кое-чего ему не хватало. Причём, уже довольно давно.

— Помнишь ифленца? — Словно бы нехотя спросил он у жены.

— Это который на днях зубы под столом оставил? Или которому Джарк плащ жидкой грязью залил? Так я плащ отчистила, так что переживать ему не о чем. И мы расстались почти друзьями… он что, приходил? Или я чего-то не знаю? Ох, отправлю я Джарка… да и Нану тоже, к бабкам в деревню. Пусть-ка попробуют там своевольничать…

Жена даже вышла в зал.

Янур покачал головой:

— Да нет. Ты, наверное, не помнишь… появился у нас в начале осени. Из этих… — показал он пальцем в потолок. — Из знатных. Благородный чеор. Ты его тогда ещё «чёрной рукой» назвала…

— А, тот загадочный ифленец, с которым вы каждый раз при встрече бранитесь, как портовые грузчики, а потом ты поишь его за свой счёт. Как не помнить…

— Давно не показывался, да?

Тильва всплеснула руками.

— Заскучал по закадычному дружку? Ну, ты даёшь, Текар. То ты готов идти с вилами на крепость, ифленскую сволочь бить, то у тебя среди ихней братии вдруг находятся приятели…

— Да какие приятели… что ты, жена. Приятели… Должен я ему. Так должен, что в этой жизни и не расплачусь.

— Ох ты, добрые покровители… ты же сам говорил, что не загрустил бы, если бы все они, без исключения, враз повымерли. Что ты такое говоришь, какие долги? Они же воры, убийцы. Ничего ты никому не должен.

— Летом Джарк побитый пришёл… помнишь?

— Ну, ты ходил разбираться.

— Да уж… разобрался. Есть вещи… а, ладно. Если б не этот ифленец, Джарк бы домой не вернулся. Совсем не вернулся, понимаешь?

— Да что ж они за люди такие…

Янур дипломатично не стал продолжать разговор: он-то точно знал, кто был прав тогда, а кто, в компании таких же лоботрясов, только постарше, под командованием мутного, но очень решительно настроенного цехового мастера из Рощиной Слободы, готовил покушение на самого ифленского наместника…

Наместника всё равно убили, чуть позже, а может, он сам ушёл в тёплый мир, куда ему и дорога.

Но если бы вместе с облавой на секретную квартиру не явился чеор та Хенвил, возможно, и Джарка, и ещё парочку таких же бедовых городских пацанов отправили бы в тюрьму. А то и — старый наместник был суров! — в тот же день расстреляли бы на площади.

А потом, в один из первых осенних дней, ифленец впервые зашёл к ним в таверну. Вроде бы удостовериться, что Янур объяснил своему парню, в чём тот был неправ. Тогда поводом для спора у них стало то, что, по мнению Янура, его сын был виновен лишь, что попался: никто из нижнего города здоровья наместнику не желал. Чеор та Хенвил считал, что его вина в стремлении нарушить постулаты правовой буллы Ифленской империи.

Если бы вина юноши была доказана, он наверняка был бы казнён вместе с другими заговорщиками. Так — ему грозила тюрьма, а родителям, вероятно, пришлось бы покинуть Тоненг без права возвращения.

Янур до сих пор не знал, что заставило ифленца поверить им и вытащить парня из неприятностей. Но добра он не забывал. И долги старался отдавать.

Впрочем, помнил он не только добро, так что ифленец, повадившийся чуть не через день ужинать в «Каракатице», успел выслушать от Янура немало справедливых упреков и в адрес самого наместника, и всего его окружения. Благородный чеор в долгу не оставался, так что любая их встреча быстро перерастала в оживлённейшую беседу.

В день похорон наместника Янур видел его в «Каракатице» в последний раз. С тех пор минул почти месяц. Город потряхивало, словно в ожидании серьёзной беды. То там, то тут вспыхивали драки. Ифленская знать носу не казала из Верхнего города, зато усилились на улицах гвардейские патрули.

Джарк дни и ночи не вылезал из своей комнаты, как будто чтобы доказать, что ни в чём не участвует и дурных намерений не имеет. Очень его напугала та облава.

Но мысли старого моряка упорно уплывали за пределы родного дома. Чеор та Хенвил носил титул Светлейшего, а значит, не мог исчезнуть просто так. Или был вынужден внезапно уехать, или всё-таки нарвался, и теперь хорошо если жив.

Янур не очень интересовался новостями из замка — слышал только, что молодого наместника пытались зарезать, но он вовремя заметил нападавших и сумел позвать на помощь, так что выжил. Выжил и даже вроде бы собрался на ком-то жениться, но невеста ещё не прибыла.

Казалось, ифленская знать решила просто забыть о Нижнем городе, как будто если выкинуть из головы проблему, то она как-нибудь исчезнет сама.

Как ни печально, а порядок в городе сейчас зависел от этого, безусловно, умного и красивого, но всё-таки неискушенного в вопросах управления страной юноши…

Янур мысленно усмехнулся: «В наше время каждый мнит, что лучше наместника знает, как управлять Танерретом, и я ни чем не лучше!»

Тильва заметила его ухмылку и пожала плечами: в последние месяцы её мужа часто посещало задумчиво-угрюмое настроение.

Между тем хозяин таверны тряхнул головой, возвращая себя ясность мысли и разгоняя призраки прошлого, и сообщил:

— Пойду на двор, расколю пару брёвнышек. Такая хмарь на улице, хочется тепла.

— Ведро прихвати. Я у печи поставила. И кости собакам рядом в мешке…

Что ж — ведро так ведро. Помои следовало выплеснуть подальше от заднего крыльца: ночью заморозки прихватывают воду, так что кто-то мог и поскользнуться.


Янур не спешил. Собаки в загоне при виде хозяина выскочили к самой решётке, начали толкаться, догадываясь, что он пришёл не с пустыми руками. Но по первому окрику тут же угомонились и отошли к дальней стенке вольера. Две из трех — крупные городские дворняги, а один — коанерский ныряльщик, чёрный, лохматый и умный пёс, признанный вожак маленькой стаи.

Янур проверил воду, накормил псов, приласкал улыбчивую дворнягу Мышку. Оставалось только выплеснуть воду да заняться дровами. Как вдруг Холок глухо заворчал и, забыв о кормёжке, направился в ту часть вольера, что граничит с хозяйскими сараями. Мыша, тоже что-то почуяв, задрала голову и звонко залаяла.

— Тихо вы, — прикрикнул на псов Янур, — сам посмотрю!

Собаки смолкли. Прихватив на всякий случай железный ломик, которым в морозы сбивали с крыльца лед, да так и забыли прибрать, хозяин таверны направился к сараям, столь заинтересовавшим его собак. В одном из сараев ждала ремонта старая телега, в другом хранилось всё то, что по каким-то причинам в дом не помещалось, а выкинуть было жалко. Словом, если бы воры туда залезли, вряд ли они нашли бы хоть что-то ценное.

Янур скорей ожидал увидеть там приблудившегося кота или щенка.

Но это был не щенок. И не кот.

В тени под навесом, вроде бы, стояли действительно люди — двое. А уж с двумя воришками хозяин таверны справится, не с таким справлялся.

Один вдруг шагнул вперед, примирительно приподняв руки:

— Дядя Янне! Придержи псов, не признали они меня. Ты сам-то признаешь?

— Ифленец! Вот ведь, — изумился старый моряк — Только сейчас тебя поминал.

Шеддерик та Хенвил вышел на свет, и Янне поразился, как плохо тот выглядит. Голова разбита и в синяках, перевязана какой-то грязной тряпкой, подбородок зарос, как у артельного, а одежда превратилась в лохмотья.

— Надеюсь, поминал-то чем хорошим? — широко улыбнулся гость. Но тут же посерьёзнел:

— Нам нужна помощь.

Вдруг из-за его спины раздался удивлённый девичий голос:

— Дядя Янне? Даже так?

И тут перед Януром явилось привидение. Привидение было одето в обноски и выглядело немного иначе, чем Янур помнил. И всё-таки он сразу, безоговорочно её узнал.

И стоял столбом, хлопая глазами и не в силах поверить, что рэта Темершана Итвена стоит перед ним во плоти. А сама Темершана — не стояла. Подбежала, и вдруг повисла у него на шее, как в былые, прекрасные времена:

— Шкипер Янур! Я не надеялась тебя увидеть!


Благородный чеор Шеддерик та Хенвил

Тракт вымотал его, кажется, больше, чем весь предыдущий путь. Эта широкая, некогда наезженная торговая дорога на поверку оказалась почти пустынной. В первые часы они встретили лишь пару подвод да одинокого бродягу, бредущего из Тоненга с штопаным мешком за спиной. Бродяга брёл медленно, глядел только себе под ноги, и лишь когда поравнялись, окинул их насмешливым, всё понимающим взглядом.

Шедде в тот момент накинул на голову капюшон и больше не снимал его. Светлые ифленские волосы могли привлечь ненужное внимание.

Хорошо ещё, что извечную зимнюю грязь в то утро слегка прихватило морозцем, иначе идти по тракту и вовсё было бы невозможно.

Может оттого, что сам Шеддерик двигался несколько медленнее, а может, и впрямь сухарь помог, но Темершана больше не отставала. Держалась в полушаге позади, при ходьбе лишь слегка опираясь на свою «резную палку».

Ближе к полудню им повезло — крестьянин на телеге согласился подвести до самых ворот: «Но не дальше, мне в город не надо, я в предместье еду».

Мужик оказался не из разговорчивых, так что часть пути Шеддерик продремал, устроившись на охапке лежалого сена. Чем в это время занималась мальканка, можно было лишь предполагать. Но когда проснулся, она сидела неподалёку, у бортика телеги, и глядела куда-то вперёд, поверх головы возницы.

Шедде проследил за её взглядом и понял, что телега подъезжает к предместьям — уже были хорошо видны каменные стены верхнего города, а вдоль дороги тянулись ограды складов и деревенские неровные улицы. Этим домикам, наверное, было за сотню лет — многие из них покосились, ушли по глаза в землю. Латаные крыши заросли мхом.

Голова стала пустой и гулкой, а нужно было собраться и принимать какие-то решения. Нужно было что-то делать…

Даже в городе было проще. В городе двум бродягам затеряться ничего не стоит. Главное войти в ворота.

Может, если б ворота охраняли ифленские гвардейцы, это и вправду оказалось делом нелёгким, но на воротах стояли мальканы, то есть, можно считать, ворота и вовсе никто не охранял.

Шедде запомнил и это. Вернётся в замок — первым делом изыщет ресурсы для нормальной охраны городских стен. Так и враг придёт — никто не заметит…

Впрочем, про путь по городу он смог бы рассказать немного. Только — что шёл сам, что старался быть незаметным. И выбирали они не основные, а узкие, задние улочки, на которых поменьше любопытных людей. Темершана не спорила. Она была молодец — просто делала, что просят, и не пыталась своевольничать…

Таким порядком они и добрались до заднего двора дяди Янне.

И всё бы было хорошо, кабы не собаки, которые, оказалось, недаром получали корм…

Шедде собрался с духом — нельзя было показывать старому моряку слабость. И тем более нельзя было выпускать ситуацию из-под контроля.

Впрочем, времени для того, чтобы придумать надлежащее объяснение… да вообще сгладить впечатление от встречи не осталось. Янур появился сам.

Наблюдать за встречей дяди Янне и Темершаны было занятно, но при том — немного грустно: с ним самим она всегда держалась отстранённо. С этим старым моряком всё было иначе. Никаких сомнений, никаких душевных терзаний. Всего-то пара радостных фраз, да два шага — и вот уже чеора та Сиверс… — или теперь правильней говорить рэта Темершана Итвена? — уже висит у него на шее.

— Праздник! Это же праздник! — не веря себе, повторял хозяин «Каракатицы». — Это какое-то чудо, рэта! Так не бывает! Надо всем рассказать…

Рассказать… нет. Это в планы Шеддерика совсем не входило. Их появление должно оставаться тайной. Хотя бы до того момента, пока он сам в подробностях не узнает, что происходит в городе, в стране и в мире.

Не успел он, однако, и рта раскрыть, как мальканка его опередила.

— Шкипер Янур! Пожалуйста, не говорите никому! Это важно!

— Как же не говорить? Да это же первая хорошая новость за много лет!..

— Так и не говорить! — встрял в беседу Шеддерик. — Нам едва удалось добраться до города живыми. В твоём доме, может быть, чеоре та… — он замялся на миг, вспомнив, что о монастырском имени Темери дядя Янне точно не знает, и поправился — рэте Итвене ничего не грозит. Но стоит о ней услышать не тем ушам…

Старый моряк так и замер, словно налетел на стену. Перевёл взгляд с Темери на Шеддерика. Выглядел он потеряно, но длилось это лишь несколько мгновений. Хозяин таверны примирительно поднял руки и позвал:

— Ну, раз так, идёмте в дом. Там и поговорим.

Шедде мысленно застонал: говорить о чём бы то ни было он предпочёл бы на свежую голову. Сейчас-то он был уверен, что половину новостей пропустит мимо ушей. А тем временем Темери вместе с хозяином уже поднялись на крыльцо.

Собаки в вольере посмотрели на него заинтересованно и не по-хорошему. Так что пришлось поторопиться.

— Жене-то я могу сказать? — ворчливо поинтересовался хозяин, едва за ними закрылась дверь. — Она у меня не из болтливых.

Шеддерик кивнул:

— Видимо, придётся. Её помощь тоже будет не лишней. И… позови Джарка. У меня есть для него небольшое поручение…

Янур нахмурился, но возражать не стал. Вместо того проводил гостей в маленькую гостиную на втором этаже.

В «Каракатице» как таковых гостиничных номеров не было. Но хозяева по старой памяти, ещё со времён до ифленского нашествия, держали несколько меблированных комнат на случай приезда родственников или для сдачи в аренду.

Семья Янне жила в более просторных комнатах над кухней. В одной из двух «гостевых» спален временно проживала кухарка с супругом. А вот вторая спальня и гостиная были свободны, туда-то, по чёрной лестнице, чтоб никто не заметил даже случайно, хозяин и проводил гостей. Туда же по его оклику поднялась и Тильва. А через минуту явился хмурый встрепанный Джарк.

Впрочем, когда увидел и узнал Шеддерика, поторопился разгладить пятернёй волосы и даже изобразил на лице что-то вроде приветливой улыбки.

— Этого благородного чеора, — представил их Янур, — вы уж видели. Зовут его чеор Шеддерик…

Настоящего имени Янур знать не мог, так что Шедде перебил его:

— Я — чеор та Хенвил. Сейчас возглавляю императорскую тайную управу.

Янур кивнул с достоинством, как будто именно это и собирался сказать. Джарк громко сглотнул, а Тильва прищурилась и, кажется, собралась воспользоваться возможностью и выплеснуть на него прямо сейчас всё, что думает об ифленцах в общем, тайной управе в частности, и о её главе лично. Но как оказалось, муж не собирался давать ей такую возможность.

— А чеора с ним — это рэта Темершана Итвена. Вот так-то!

— В моём доме? — потрясенно спросила Тильва. — Это происходит в моём доме?! О, светлые Покровители, что же вы стоите! Присаживайтесь! Джарк, неси свечи! Сейчас распоряжусь насчёт обеда…

— Обед — это неплохо, — усмехнулся Шедде. — Но мне нужно знать последние новости. А ещё нужно отнести записку по одному адресу… А рэте нужен отдых.

— Вам тоже нужны отдых и врач. И как можно быстрей! — тихо, но как-то так, что все услышали, произнесла Темершана.

С такой интонацией опытный боцман раздаёт команды матросам. Шедде даже поймал себя на мысли, что готов с ней согласиться.

— Я пошлю за врачом… — тут же отозвался Янне, так что пришлось его остановить.

— Нет. Я уже говорил, наше появление в городе должно оставаться тайной как можно дольше. Я потерплю без перевязки ещё пару часов, но кое-что надо действительно сделать сразу… Джарк, принеси свечи, перо, бумагу. Есть у вас бумага?

Бумага — товар импортный, не дешёвый. С другой стороны, ему не нужны дорогие белые листы. Достаточно любого обрывка. Мальчишка, не тратя времени, умчался вниз.

— Хорошо. Мы пробудем у вас ещё некоторое время. Рэте Итвене надо переодеться и…

— Я никуда не пойду, — не дала ему закончить мысль мальканка. Он, правда, и не надеялся отправить её спать. Но попробовать стоило.

— И помыться, — почти с удовольствием поддразнил её Шеддерик. — А мне нужны ответы на некоторые вопросы. Нужны прямо сейчас…

— Я принесу поесть, с вашего позволения. Не хочу прослыть дурной хозяйкой, которая не накормит гостей с дороги. И распоряжусь о бане.

Вернулся Джарк. Бумажный лист он нёс под мышкой, в одной руке, прижав к себе, удерживал тяжёлый письменный прибор, а в другой — подсвечник на шесть свечей. Как донёс, ничего не уронив — оставалось тайной.

Шедде наконец-то уселся за стол и написал короткую записку для Гун-хе. В записке лишь сообщил, что он в городе, и что им нужно встретиться — через два часа на обычном месте.

Тут уж и Тильва вернулась с подносом.

Две большие миски с мясом, запечённым с крупой и овощами, кувшин вина, половина круглого хлеба — простая еда, над которой поднимался дурманящий пар. Нужно было обладать железной волей и при том полностью лишиться обоняния, чтобы отказаться от этого угощения…

Но кое-что всё же требовалось закончить безотлагательно.

Джарк внимательно выслушал и повторил вслух адрес, по которому следовало отнести записку, и все рекомендации о том, что делать дальше: мало ли что, за мальчишкой могли проследить, а это было бы совсем некстати.

А Янне, под пристальным взглядом Шеддерика, поклялся, что не слышал ни о болезни, ни о смерти молодого наместника.

И только после того как это услышал, Шеддерик позволил себе взглянуть на еду.

Темери отдельного приглашения не потребовалось.

Хозяева, переглянувшись, покинули гостиную.


Значит, Кинрик жив и здоров — это хорошая новость. К сожалению, сразу выпытать у дяди Янне все известные ему новости не удалось, но то немногое, что Шедде всё же смог узнать, сулило надежду, что всё не так плохо. И может быть, он не совсем опоздал исправить ситуацию.

Пока шли по городу, Шеддерик успевал замечать тревожные приметы времени. Прохожих почти не было, а половина торговых лавок закрыта. Если в день прощания с наместником городом правило возбуждённое, мрачновато-радостное настроение, то сейчас он был погружён в апатию.

Многие окна закрыты ставнями. Те немногие прохожие, что им встретились, шли группами по три-четыре человека. Женщин и вовсе не видно. Правда, на маленьком рынке недалеко от ворот всё выглядело чуточку лучше… но лишь чуточку.

Ещё — оружие. Раньше мальканы остерегались носить его открыто, сейчас — как будто нарочно демонстрировали. А гвардейцев он впервые встретил и вовсе уже у набережной Данвы, ближе к Верхнему городу.

Итак, с момента его отъезда обстановка постепенно накалялась, но до предела ещё не дошла. И никто не даст ответа, где этот предел. Когда случится то событие, которое подтолкнёт малькан снова взять в руки оружие. Да и не только малькан. Сложившейся ситуацией не доволен никто, в том числе знатные ифленцы, оказавшиеся в зимнем Тоненге, вдали от метрополии, как будто в осаде. И они, если придётся, тоже вступят в бой. А драться они умеют. И десять лет относительно мирной жизни вряд ли отрицательно повлияли на это умение.

Жёлтые пятна свечного пламени поплыли перед глазами. Шеддерик потёр лицо, избавляясь от неуместной сонливости.

— Вам нужно прилечь, — всё с той же тихой, но «железной» интонацией сказала Темершана.

Темершана… теперь придётся называть её рэта Итвена. Как бы ещё к этому привыкнуть… но она и сама намекала, что так ей приятней. Да это и правильно — с самого начала нужно подчёркивать статус невесты наместника. Она не какая-то там случайная мальканка. Она — единственная прямая наследница рода последних Танерретских рэтшаров.

— Мне нужно встретиться кое с кем в городе. И уже пора идти. А вы пока отдыхайте. Спите, набирайтесь сил.

Мальканка первой и очень проворно вскочила из-за стола, закрыв дорогу к двери. Ладно, хоть, руки в бока не упёрла. Только сжала острые кулаки.

Смешно. Хотя и приятно — можно представить, что это она о нём беспокоится.

— Темери, вы напрасно волнуетесь. Это займет час. Я договорюсь, чтобы вам доставили платье, и чтобы завтра ещё до рассвета за нами приехала карета. Если этого не сделать, мы можем потерять контроль над ситуацией.

— А он у нас есть? — мальканка даже не улыбнулась, хотя и задала вопрос очень мягко, — если вы погибнете, весь ваш план полетит к морским жуфам в пасть. И тогда моё появление здесь только всё испортит.

Такая серьёзная, даже решительная. Только сейчас-то как раз глупо спорить. Сейчас надо бы ей унять свой нрав и сделать, что просили.

Он тоже поднялся. Вкусная еда и полчаса в тепле и уюте немного прибавили сил, так что Темершана и в самом деле зря волнуется.

— Отдыхайте, — всё ещё немного улыбаясь в душе, повторил он, — это вам от меня поручение. Отдыхайте, набирайтесь сил. А как вернусь, поделюсь новостями. И тогда решим, что делать дальше.

Она посторонилась и кивнула. Но кивок был едва заметный, как будто всей душой она не хотела его выпускать из комнаты. Он бы и сам не вышел, если бы не оговорённый в записке срок.

…а всё-таки приятно знать, что его судьба мальканке не безразлична.

Глава 8. Квартальные бани

Темершана та Сиверс, рэта Итвена

Зря она, конечно. Ведь знала, что чеор та Хенвил всё равно сделает так, как считает правильным. Да и не собиралась Темершана его останавливать. Как-то всё просто к одному пришло.

С того самого момента, как она попросила чеора не называть её реченым именем, всё изменилось. Благородный чеор отнёсся к просьбе с одной стороны серьёзно, а с другой… ну словно она разрешила ему над собой посмеиваться. И он стал делать это каждый раз, как позволяло самочувствие. Потому она и старалась молчать — чтобы не провоцировать ссору или насмешку.

А потом ифленец заснул в телеге. Темери даже не сразу заметила — он всё сидел, смотрел по сторонам. Что-то изредка спрашивал у возницы… а потом вдруг неудобно свесился чуть не через край, и ей пришлось приложить некоторые усилия, чтобы придать уснувшему чеору более безопасную позу. Ифленец оказался тяжёлым, двигать его было сложно, так что Темери пару раз помянула столь любимых чеором та Хенвилом, но ей совершенно неизвестных морских жуфов.

Спящий ифленец казался уязвимым. И это казалось неправильным — как тогда, в лодочном сарае, когда он собирался в одиночку справиться с сущностью из тёплого мира.

Темери укрыла его полой рваного грязного плаща.

Несколько раз ей приходило на ум, что именно снова можно сбежать. Ведь ифленец ждал этого. Более того, он даже сам ей это велел.

Или подождать, когда они доберутся до дома шкипера Янура? Если ифленец не врёт, то первым делом они отправятся именно туда…

В доме Янура она может не только его покинуть. Она может начать действовать сама — узнать новости, поговорить с теми из старых мальканских дворян, кто всё же умудрился выжить в Тоненге. Найти сторонников. И выгнать, наконец, ифленскую нечисть туда, откуда она пришла.

Вот только Темери знала — «выгнать» — слово неправильное. Они слишком давно здесь. Они, как это ни печально, прижились здесь, и так просто не уйдут. А значит, придётся их убивать. Убивать без разбора. Город снова утонет в крови… хорошо ли это?

Хочет ли Темершана… рэта Темершана Итвена такой мести?

Или всё же стоит попытаться воплотить план чеора та Хенвила, каким бы наивным он ни выглядел сейчас? Ведь хотя бы на словах, а благородный чеор хочет решить вопрос миром. И если поможет шкипер Янур с его связями в порту, если помогут другие мальканы, которым война не принесёт радости… если среди ифленцев есть хоть немного тех, кто встанет на их сторону…

Потому Темери и попросила Янура пока молчать о её возвращении. Потому-то и позволила себе напомнить ифленцу о том, что его жизнь важна не только ему.

Потому-то сейчас и жалела о сказанном — ведь Шеддерик та Хенвил ответил в обычной манере. Как будто хотел сказать: «Я сам всё решу, женщина, не мешай».

В удивлении она поймала себя на том, что злится уже не на то, что ифленец без спросу выдернул её из привычного и уютного дома. Злится, что когда дошло до дела, в котором она действительно могла хоть чем-то помочь, именно сейчас, он и дал понять, что помощь-то не нужна.

Да, конечно. Доставить до жениха, обеспечить безопасность, показать всему миру, как ряженую куклу. Наверное, таков был план изначально.

Вот только даже Темери видела, что так просто ничего не получится. Кукла никого не убедит. Что убедит?

Она улыбнулась, вдруг вспомнив, как Янур когда-то с почтением в голосе рассказывал ей, четырнадцатилетней хозяйке парусной лодки, почему у корабля всегда один капитан, и почему матросы его слушают. И как бывает, если вдруг на корабле некому станет командовать.

Нет, никто не будет слушать просто красивую наследницу мёртвого рода.

И ифленца, врага, находника, если вдруг один явится, скорей прибьют, чем выслушают…

А значит, нужно решить, с кем встретиться вначале. Да и надо ли это вообще? Может, ифленцы обманывают, и мир им нужен, только чтобы загнать малькан в ещё большую нищету?

И тогда она окажется сообщницей врага.

И уж точно никто тогда её не услышит, какие бы правильные слова для неё не придумал хитроумный ифленец.

Темери сама не заметила, как принялась ходить туда-сюда по комнате. Вроде бы и надо было отдохнуть, но какой отдых, когда всё зыбко, непонятно, когда мир норовит в очередной раз перевернуться с ног на голову?

В дверь постучали. Темери остановилась, предложила войти. Появился шкипер Янур.

Она вновь улыбнулась ему. Янур был частичкой прочного, неделимого мира, оставшегося далеко в детстве. С ним можно было, не таясь, говорить обо всём. Так было раньше, и так, несомненно, должно было быть теперь…

Даже обратился он к ней так, как обращался тогда.

— Рэта Шанни, я до сих пор не могу поверить, что вы живы и вы здесь… хоть бы весточка, хоть бы одно слово… что с вами, как вы… Мы же оплакивали вас! Да если бы знали, где искать, если бы хоть намёк какой был… ну что же вы молчите…

— Шкипер Янур! Я сама думала, что вы погибли. «Блесна» же сгорела на стоянке у доков, вместе с другими кораблями, я точно знаю, Старик был в городе и рассказал. По его словам, ифленцы всех поубивали, тела лежали на обочинах, кровь лилась…

— Так и было. — Янур нахмурился. — Всё так и было. Сейчас начинаем забывать… видим их каждый день. И не оскаленные рожи, а вроде нормальные лица. Но знаете, нам стоит всё-таки помнить, что за каждым таким нормальным лицом прячется бессердечное чудовище. Он вас обижал?

Темери в удивлении вскинула взгляд: Янур слишком резко поменял тему.

— Кто?

— Чеор. Этот, который вас привёл.

Спросил и застыл, вглядываясь в её лицо, как будто ответ ему был отчего-то важен.

Темери медленно покачала головой. Обижал ли?

— Нет. Конечно, нет.

— Как вас нашёл, почему привёл сюда? Что он задумал?

Рассказать? Сейчас вот прямо взять и рассказать. О том, как выторговал её у монахинь. И честно поведал даже, зачем. Что она нужна ему, дабы сдерживать решительно настроенных малькан, чтобы не дать вспыхнуть восстанию. Именно такими были тогда слова Шеддерика та Хенвила. А ведь он даже не признался, что возглавляет Императорскую тайную управу. Что он брат молодого наместника, признал сразу. А вот про то, какую должность занимает… но тогда уж надо будет рассказать, и как потом он сражался с бандитами на дороге. И как бежали они вдвоём через ледяной лес. И это его: «Я должен вас доставить в целости»…

— Не знаю. О том, зачем я здесь… он сам расскажет. Я сейчас, за его спиной, не стану ничего говорить — да я не всё и знаю. Он не из болтунов. Шкипер Янур… я достаточно успела его узнать, чтобы поручиться за него перед тобой… перед кем угодно. Перед самими Покровителями, если понадобится. Только прошу, не расспрашивай меня пока! Мы всё расскажем потом, ладно?!

Янур даже чуть наклонился вперед, разглядывая в свете свечей её лицо. Под взглядом внимательных глаз хозяина «Каракатицы» стало неуютно, Темери почувствовала, что её щеки заливает румянец. А тот вдруг вздохнул печально и заметил:

— Совсем я старый стал. Простите уж меня старика, рэта Шанни. Мы вам постелили вот в этой комнате… отдохните немного. Позже Тильва вас проводит до бань.

Темери прилегла, не раздеваясь. Глаза, если честно, слипались, но она по опыту знала, если сейчас позволить себе заснуть, то никакая Тильва её разбудить не сможет до завтрашнего вечера. Тело уже почувствовало окончание пути, оно знает, что бежать никуда не нужно. А вот завтра каждая мышца и каждая косточка будет напоминать о сегодняшней слабости и лени.

Так что час отдыха она провела в кресле, уговаривая себя не заснуть. А потом не выдержала и сама отправилась искать Янурову жену.

Тильва как раз закончила приготовления, и порадовала новостью, что ничего ждать больше не надо. Даже напротив, стоит поторопиться.

Темери даже зажмурилась, представив, что совсем скоро ей удастся смыть с себя весь пот и грязь, отмыть и распутать волосы…

Янур тоже был внизу, в большом кухонном зале. Там кухарки как раз начали готовить обед. Темери его окликнула:

— Шкипер Янур, пока мы ходим… подумай, прошу тебя, с кем я могу поговорить… тайно. Кто меня помнит и не выдаст, если что…

— Кому не выдаст? Ифленцам? — насторожился Янур.

— Не знаю. Всё, наверное, немного сложней, чем кажется. На нас напали не только ифленцы. Там были и мальканы. Был императорский сиан, настоящий, с вешками. Чеор та Хенвил думает, в замке заговор против молодого наместника. И мне кажется, он прав. Но переворот не принесёт облегчения никому… если наместник Кинрик готов к диалогу с нами, то те, кто его хотят скинуть, вряд ли. Всё зыбко и странно.

Янур покачал головой: переворот в замке точно не будет хорошей новостью. Налоги опять поднимут, усилят охрану. А как навигация откроется, станет совсем нехорошо.

…и, похоже, в то место, где все эти годы скрывалась Темершана, новости из столицы каким-то образом доходили…

— Конечно, рэта Шанни. Я всё сделаю!


Квартальные бани — это почти то же самое, что монастырские нижние купальни. Темери в них не бывала, но легко могла представить, что её там ждёт. Бани везде похожи. И в монастыре Ленны, и на маленьком подворье Усульна, где им со Стариком пришлось провести две не самые приятные зимы…


Бани располагались на самой набережной Данвы. Это был большой краснокирпичный дом с островерхой крышей, увенчанной дымящими трубами. У парадных дверей стояли в ожидании несколько карет, но в целом улица выглядела пустынно. И то правда, что жилых домов здесь почти не было — глухие заборы да склады, вот и вся улица.

Тильва и Темери пришли пешком: дольше пришлось бы запрягать лошадь. Идти предстояло всего пару кварталов. Хозяйка несла плетёную корзину с чистой одеждой для них обеих. Когда Темери попыталась настоять, что свои вещи понесёт сама, натолкнулась на такую волну негодования и непонимания, что ей до сих пор было немного стыдно.

Она давно привыкла, что на стороннюю помощь рассчитывать бессмысленно. И сейчас казалось странным и неправильным, что эта почти незнакомая женщина считает своим долгом ухаживать за ней и всячески помогать. Даже оправдывалась перед нею за город и за те перемены, что здесь случились за минувшие десять лет.

Да, это было странно, грустно — но пока Темери никак не могла убедить собеседницу относиться к себе так же, как к любой другой девушке в городе.

— Вы не волнуйтесь, рэта, — говорила Тильва, нервничая, — бани у нас хорошие, сохранились здесь в том же виде, какими были до нашествия. И людей там много не бывает. То есть по праздникам-то много, но сейчас будний день. Так что волноваться не стоит.

Темери и не волновалась — сама возможность смыть многодневную грязь чистой тёплой водой уже казалась радостью на грани чуда. Но кое-что нужно было оговорить ещё до того, как они переступят порог квартальных бань.

— Тильва, не называй меня, пожалуйста, рэтой. Мы же хотим сохранить тайну. Пусть я буду твоей племянницей… ну, допустим, из Сиурха.

Тильва понятливо закивала:

— Конечно, рэта. Я понимаю, всё сделаю… о, простите. — И тут же виновато улыбнулась. — Кажется, это будет не так просто. Я постараюсь…

— Ну, представь, что я — подруга Джарка… хотя, это наверное, сложно. Что я твоя новая работница. Я буду говорить тебе «вы», а ты мне…

— Нет, рэта! Так — точно не получится. Я обязательно запутаюсь и собьюсь.

— Тильва!

— Я лучше и вовсе буду молчать… или допустим, вы будете родственницей Янура. У него есть родня в Коанеррете. Купцы, караванщики. Они, конечно, давно не общались, но…

— Хорошо. Позвольте представиться… я — хозяйка Темер… э… Темра Текар из э… неважно. Вряд ли кто-то спросит.

— Так вы не бывали в Коанеррете?

— А? Нет. Но монастырь Ленны находится недалеко от границы. К нам часто приходили паломники оттуда. Вот смотри…

Темери выпрямилась и, чуть смягчая твердые звуки и растягивая гласные, произнесла:

— Как вам понравилось в наших местах? Не правда ли, потрясающий вид на бухту?

Тильва впервые за этот день улыбнулась без испуга и тревоги:

— Похоже!


Женские помещения в квартальных банях были просторней, чем мужские, просто потому, что там же располагалась и прачечная. В длинный узкий бассейн, выложенный серой плиткой, подавалась проточная вода, чтобы потом, по трубам, вернуться обратно в реку ниже по течению. Женщины приходили сюда с мылом, корзинами белья и стирали вещи, а потом сушили их в общем каминном зале.

Понятно, что лучшие места находились в начале бассейна, с той стороны, где вода в него втекала. Так что опытные хозяйки предпочитали приходить пораньше.

А кто не мог себе позволить такую стирку, полоскали одежду прямо в Данве, с многочисленных береговых мостков. Неоспоримым преимуществом стирки в бассейне была возможность использования тёплой воды из общего котла.

День перевалил за середину, так что вопреки уверениям Тильвы, народу в банях было предостаточно.

Угрюмая конторщица взяла с них несколько медных монет и проводила в холодную комнату, где можно было оставить одежду. За вещами приглядывала специально нанятая хозяином заведения женщина в сером переднике. Впрочем, у Темери не было ничего, что она боялась бы потерять. Даже самодельный кривой посох она оставила дома.

В низком банном зале, наполненном плеском, голосами, шлепаньем босых ног по деревянным мосткам, клубился горячий пар. Темери вдохнула его полной грудью, застыв на несколько мгновений неподалёку от входа.

Словно все тревоги и беды остались за границами этого места, и можно ни о чём не думая, погрузиться в очистительный жар…

Как давно она ждала этого. Горячая вода, холодная вода, мыло. Ромашковый взвар и какое-то ароматное масло, купленное у конторщицы…

Волосы долго не хотели распутываться, в отчаянии Темери была почти готова их отстричь. Не все, хотя бы половину. Этому плану воспротивилась Тильва. И вслух, на всю парную, радовалась, что сюда никто не догадался прихватить ножницы.

Темери не слушала её. Немного привыкнув к обстановке, она с любопытством изучала окружающее пространство, прислушивалась к голосам посетительниц бани.

Вот несколько пожилых женщин устроились на лавке, обмотавшись серыми льняными полотенцами, и о чём-то оживлённо беседуют. Вот молодая мать намывает голого мальчишку, а тот кричит и пытается вырваться у неё из рук. Две девушки поочередно мылят друг другу спины и изредка взрываются заливистым смехом.

— У стены, за камином.

Темери даже дёрнула головой, отгоняя наваждение. Голос был мужским и наверняка ей примерещился. Если б здесь и вправду появился мужчина, окружающие не оставили бы это событие без внимания.

И всё же невольно Темери бросила взгляд туда, где полыхал камин.

Ничего особенного — там пустовала чёрная влажная лавка. И не было ни одной живой души. Ругая себя, Темери всё же подошла к той лавке и даже дотронулась ладонью до стены. Единственной примечательной вещью там было мутное от времени, пара и царапин бронзовое зеркало. Но и в нём, кроме пламени камина, ничего не отражалось.

До того самого мгновения, как Темершана подошла ближе и увидела смутно различимый, подсвеченный огнём собственный силуэт. А у себя за плечом — ещё один силуэт — и пристальный взгляд серых ифленских глаз…

Она эти глаза уже видела и раньше. Но всё же отшатнулась от неожиданности. Ровве, Покровитель. Чеор та Хенвил назвал его полное имя — Роверик та Эшко. Но что он забыл в женской части Тоненгских бань?

Роверик в зеркале сокрушённо покачал головой, а Темери услышала:

— Подойди к перегородке. Сейчас!

И исчез.

Темери ещё раз внимательно оглядела зал и поняла, что мог иметь в виду её призрачный собеседник.

Она ещё на берегу решила пока не считать Ровве своим Покровителем.

Просто потому что Покровители — это верхние силы. Они не являются, куда попало, и приходят, только если их зовут… или если дело не терпит отлагательств.

Да Ровве и сам это подтвердил.

…он мог иметь в виду только дощатую стену, которая делила банный зал на две части — мужскую и женскую. Стена была сплошной, поднималась до самого потолка, и все щели в ней были надёжно затёрты.

Темери увидела свободную лавку у этой самой стены и присела на неё, продолжив нелёгкое дело распутывания собственных волос.

Ждать пришлось недолго. Там, за перегородкой, один тихий голос сказал кому-то:

— Паук в городе. Его видели час назад у моста.

— Да ну, врёшь!

— Клянусь.

— Он был один?

— По словам наблюдателя, был один. Вид имеет ещё тот — хорошо его, видать, потрепали, всю морду разукрасили. Так что, передай хозяину, его план не сработал, нужен другой план. Да поторопись. Может, удастся убрать гада до того, как в замке узнают о его возвращении.

— Да он, мне кажется, и юному наместнику тоже, как кость поперёк горла. Ладно, понял. Передам.

Послышался плеск выливаемой из ушата воды и чья-то тихая брань.

Темери, прикусив губу, обшарила зал взглядом в поисках Тильвы. Пора было уходить отсюда! Она ни на миг не сомневалась, что речь шла о чеоре Хенвиле. О ком ещё-то? Если бы речь шла о ком-то другом, Роверик… даже в виде призрака не стал бы себя проявлять. Наверное, не стал бы.

Тильва, кажется, тоже была не прочь отправиться домой.

Темершане от щедрот семейства Текар досталась длинная белёная сорочка, и тёмно-вишнёвое платье, простое, но зато почти новое. Даже жаль было прятать такую красоту под потрёпанным зимним полушубком.

На ещё влажные волосы лёг шерстяной капор, окончательно скрывая постигшие Темершану изменения.

Тильва, наблюдавшая за тем, как она одевается, лишь неодобрительно качала головой. Молча. Как обещала.

Когда вышли на крыльцо, оказалось, уже наступил вечер. По небу растекался холодный розовый свет, с востока поднималась звёздная синева. Под ногами похрустывал ледок, недвусмысленно намекая, что морозы скоро вернутся.

Темери покрутила головой в надежде увидеть тех, кого недавно подслушала, но улица была пуста. Хорошо бы чеор та Хенвил уже вернулся. Тогда она сразу сможет пересказать ему тот разговор.

— Идёмте, — напомнила о себе хозяйка. — Время ужина, в таверне должно быть уже много гостей. Мне надо быть там.

— Конечно!

Чем быстрей они вернутся в «Каракатицу», тем спокойнее.


Чеор та Хенвил ещё не вернулся, зря она надеялась. Янур сам принёс ужин, но она к еде не притронулась — ощущение сжимающегося вокруг неё стального кольца вернулось, а ведь совсем недавно она об этом и думать забыла.

Беспокойство заставило мерить шагами гостиную — туда-сюда.

Потом почему-то решила, что ей нужно непременно заколоть волосы. Принялась искать зеркало, нашла. Уставилась на себя критическим взглядом, осталась недовольна. Щеки впали, глаза болезненно блестят, а взгляд — мрачен и холоден. Попробовала улыбнуться — улыбка вышла фальшивой.

Волосы не слушались и отказывались ложиться в гладкую монастырскую причёску, так что она просто сплела на затылке несколько прядей, чтоб не лезли в глаза.

Прошло ещё с четверть часа — покой не возвращался.

Темери с ногами забралась на невысокую тахту у стены и, обхватив колени, стала смотреть в окно, как там догорает над крышами закат.

Сквозь стены дома слышался смутный шум и голоса в зале. Где-то на улице лаяли собаки, стучали копытами по подмёрзшей дороге кони.

Ждать было тяжело. Особенно, когда ждёшь, не имея особого дела…

Впрочем, дело. Дело могло быть. Роверик та Эшко, её почти настоящий Покровитель — зачем дал ей подслушать тот разговор? Может, он знает что-то ещё?

Вспомнив почему-то, что Ровве почти всегда вначале появлялся в отражении, Темери подхватила свечу и поторопилась обратно, к небольшому зеркалу в спальне, возле которого она недавно пыталась сделать себе приличную причёску.

Но Ровве не отозвался даже тогда, когда она стала призывать его посредством сил посоха-эгу.

Возможно, не хотел возвращаться, а может, потратил все силы на то, чтобы достучаться до неё раньше… а может на что-то другое? Что вообще-то ей известно о духах-Покровителях? И об этом конкретном Покровителе — в особенности? Темери даже хмыкнула, подумав, часто ли духи-Покровители посещают общественные бани, и зачем им это нужно.

Смех получился громким и нервным.

Минуты шли, ничего не менялось, разве только за окном стало совсем темно.

Темери начала задрёмывать, когда, наконец, услышала на лестнице быстрые шаги. Конечно, тут же вскочила, готовая броситься навстречу с новостями… но тут же заставила себя остановиться. Вернулся — хорошо, значит, ничего непоправимого не случилось. А новости можно будет рассказать… спокойно. Может быть, дав благородному чеору время поужинать.

Дверь открылась. Чеор та Хенвил быстрым движением кинул на конторку у стены широкополую шляпу и перчатку. Мазнул по Темершане усталым взглядом, кивнул.

Как-то, где-то он успел сменить старую драную одежду на новую, но куда менее заметную — тёмно-синий суконный кафтан, какой мог позволить себе не только ифленский дворянин, но и состоятельный мальканский горожанин, чёрные моряцкие штаны и сапоги, о каких мальканскому состоятельному горожанину возможно было бы только мечтать.

Повязки у него на голове уже не было. Очевидно, на руке тоже.

А ещё он успел сбрить наметившуюся бороду и усы. Это было непривычно, и это непостижимым образом снова делало Шеддерика та Хенвила тем, кем он и был на самом деле, а Темери успела забыть — ифленским высокородным дворянином, Светлейшим, братом наместника.

— Ужин остыл, — сказала она тихо.

— Да, я сейчас.

Шеддерик потёр лицо ладонями, ушёл в спальню. Он выглядел смертельно уставшим, но Темери решила, что не станет подавать вида, что заметила. Как бы ей ни хотелось рассказать свои новости, новости из замка, вероятно, были не менее важными и спешными.

— Я позвал Янне, — услышала она из-за двери почти бодрый голос благородного чеора. — Он придёт после ужина. Мне нужна его помощь, и я надеюсь, что вы убедите старого друга эту помощь оказать. Моего обаяния и наших давних с ним взаимных… уступок… может оказаться мало.

— Да, — поспешно отозвалась Темери, — Я скажу ему.

— Хорошо.

Шеддерик появился в комнате снова.

Темери встретилась с ним взглядом и замерла, не в силах понять, о чём вдруг замолчал, остановившись в двух шагах, её собеседник. В глазах — тень улыбки и сожаления…

А раньше всегда казалось, что у чеора та Хенвила вместо глаз два прозрачных куска льда.

— Я вижу, вы потратили время с пользой, — наконец улыбнулся Шеддерик. — Чего не могу сказать о себе. Бестолково прошёл день…

Темери кивнула. И, враз переменив решение, быстро сказала:

— Вас видели в городе. Я… у меня есть новости.

Улыбка исчезла с лица благородного чеора.

— Рассказывайте!

— Мы с Тильвой ходили в бани. Это недалеко, на Данве. Я там подслушала разговор. Через стену, там деревянная стена, я сидела рядом.

— Случайно подслушали?

Темери подняла на Шедде виноватый взгляд. Рассказывать о Роверике сейчас ей не хотелось. Это увело бы от главной темы.

— Не отвечайте. Не важно. Рассказывайте!

Темери закрыла глаза и постаралась вспомнить каждое услышанное слово.

Ифленец выслушал новости с самым непроницаемым выражением, какое она только у него видела. Кивнул:

— Паук, значит… ладно. Что-то ещё запомнили? Особенность голоса, я не знаю. Акцент…

— Это бани Нижнего города, вряд ли там мог быть кто-то из ваших, с островов. Нет, это были мальканы… Про голоса. Первый, который сообщил новость, не знаю, такой резкий. Громкий. Как это сказать? Как у военного.

— Привык командовать?

— Может быть. Или рапортовать. Не знаю. Второй как будто отнесся к его словам несерьёзно. Будто делал одолжение. Акцента я не заметила. Ничего такого.

— Благодарю вас, рэта Темершана Итвена.

Рэта… Темери покачала головой. Рэта Темершана Итвена. Звучит как чужое имя. Или, как свое, но искажённое, неверное. Как если бы у маленькой девочки отобрали любимую куклу, посмеялись, изваляли в грязи, а потом вернули обратно.

Темери быстро отвела взгляд, чтобы чеор не смог прочитать её мысли.

Но чеор заметил другое:

— Вы, кажется, тоже ещё не ужинали? Идёмте!

Еда успела остыть. Темери немного поковыряла её ложкой и стала смотреть, как быстро, но аккуратно ужинает ифленец.

— Так не годится, — вздохнул он, заметив, что Темери едва притронулась к тушёному мясу. — Вас что-то беспокоит?

Она пожала плечами, но ответила честно:

— Вы же помните, почему я здесь. Вы надеялись, что моё появление в замке немного успокоит готовых начать восстание малькан… но я сейчас думаю… может, горожане сочтут, что, согласившись на брак с вашим братом, я предаю собственный народ? И…

— Что?

— Я не вижу, почему это не так. Не говорите ничего. Я знаю, что вы скажете, но я верю вам, вам самому, благородноиу чеору та Хенвилу. И не знаю, кто мне друг, а кто враг.

— Так вы всё же считаете меня другом? — приподнял брови ифленец, — это, безусловно, приятно.

Темери словно не слышала.

— Да, я знаю, в лесу, и потом, на реке, мы были союзниками, нам некуда было деваться друг от друга. Но сейчас…

— Действительно. Сейчас у вас куда больше возможностей. Вы всегда можете не только договориться с повстанцами, но и возглавить бунт…

Она нахмурилась: Шеддерик словно нарочно старался заострить разговор, превратить его в ссору. Впрочем, он часто так делал, и Темери решила не поддаваться.

— Вы же понимаете, что если б я действительно собиралась всё это… ну, уйти, присоединиться к повстанцам… я бы вам сейчас этого не говорила? У меня была возможность уйти, помните? Много раз была. Но я здесь.

— Да, простите. Меня это немного удивило.

По губам Темершаны скользнула мимолётная улыбка:

— Меня тоже. Но я, наверное, привыкла к вам. И не хочу, чтобы вас убили.

— И на том спасибо. И всё же вам кажется, что вы кого-то предаёте. Кого?

— Людей, которые могли бы на меня надеяться… нет, не так. Я боюсь, что когда вы объявите о моём возвращении, меня будут… презирать. Словно я предала себя и перешла на сторону врага.

— И всё же вы здесь.

— Я обещала.

Шеддерик несколько мгновений смотрел на неё с изумлением. Отложил столовый прибор, выпрямил спину:

— Только поэтому?

— Я уже сказала. Я вам верю. И остальное… не так важно. Ведь я не была в Тоненге больше десяти лет. Я ничего и никого не знаю.

Шеддерик сыграл пальцами по столешнице быструю дробь. Вздохнул:

— Ладно, пусть так. Идёмте, Янне вот-вот закроет таверну. И ещё, сейчас должен прийти человек из замка, он расскажет последние новости. Я ему доверяю, как себе.

Темери кивнула. Она не ожидала такого пристрастного расспроса, но сейчас почему-то испытала облегчение. Словно бы этот разговор нужен был и ей самой, чтобы лучше разобраться в происходящем.

С момента, когда она покинула монастырь, прошло не так много времени — жалкие две недели, даже меньше. Но казалось, что прошла целая жизнь.

В монастыре было спокойно и безопасно. Да, ей казалось, что это и есть её призвание… но хотела ли она сейчас туда вернуться?

Бросила косой взгляд на чеора та Хенвила и с удивлением поняла, что нет.


Благородный чеор Шеддерик та Хенвил

В пустом зале горели лишь три свечи, создавая таинственный полумрак. Тильва принесла яблочное вино и гренки, поприветствовала гостей и ушла, считая, что всё, что ей нужно знать, муж потом расскажет.

Янне принарядился, словно для официальной встречи в замке, Темершана же сидела с прямой спиной, глядела в стол и водила пальцем по трещинам. Мысли её явно были где-то далеко. Только Гун-хе безмятежно улыбался, разглядывая поочередно всех собравшихся. В таком приподнятом настроении Гун-хе пребывал с момента их встречи.

Шеддерик наполовину был уверен, что, отдохнув и трезво оценив перспективы, Темершана Итвена постарается быстро и незаметно сбежать. За минувшее время он действительно неплохо её узнал, но при том каждый раз удивлялся причинам и мотивам её поступков и решений. Она оставалась загадкой. Загадкой со странным, искажённым пониманием долга. Иногда трогательно-наивная, иногда — решительная и отважная.

Да, ей всерьёз пока не приходилось выбирать сторону — обстоятельства решали за неё. Но вот теперь — то ли она сочла, что за её побег отвечать будет дядя Янне и его семья, то ли просто испугалась. А может — она не лукавила, когда говорила, что собирается исполнить данное ещё в монастыре обещание.

Шеддерик надеялся за день успеть переговорить не только с помощником, но и с начальником замковой стражи и с братом… но для этого пришлось бы незаметно проникнуть за стены, а потом так же незаметно уйти. И Шедде не стал рисковать. Как оказалось — зря: его всё равно заметили и даже, судя по подслушанному Темери разговору, успели донести тем, кому это знание было необходимо.

Да, может быть и стоило появиться в замке сразу, внезапно, как первый снег. Никто не успел бы подготовиться. И врагам пришлось бы действовать по наитию, экспромтом. А экспромты в политике чреваты ошибками.

Но все плюсы такого решения перечёркивал один фактор — усталость. Шеддерик, как ни прискорбно это признавать, безумно устал. А значит, сам был способен на любые ошибки.

Тем временем Гун-хе вытряс на стол из сумки целую гору конвертов и небольших полосок писчей бумаги.

— Доносы, — с мягким южным акцентом пояснил он. — Есть интересные. Могу рассказать!

— Конечно. Но сначала расскажи всё, что я пропустил. Как обстоят дела. О чём сплетничают благородные чеоры. Какова общая обстановка.

— Светлейший чеор наместник Кинрик в целом справился, — снова заулыбался южанин. — Но раз уж вы просите подробностей… Начну с того, что сразу после вашего отъезда на Кинрика было совершено покушение, но он легко разобрался сам. Напал один из слуг, нанятых для завершения ремонта в новом крыле. Допрос показал, что покушение организовала одна из фавориток прежнего наместника. Заплатила золотом, обещала, что поможет исполнителю скрыться. Уже арестована, суд состоялся на прошлой неделе. Не суд наместника, так что честь рода не затронута, если это вас волнует.

Шеддерик поморщился — честь рода его трогала в последнюю очередь.

То, что брат жив, здоров и деятелен, он узнал, как только отправился в город, и сейчас его больше интересовала общая ситуация.

После того, как Шеддерик основательно прижал некоторых особенно охочих до власти светлейших чеоров, волнения среди ифленского населения поутихли, да и в Нижнем городе стало спокойней. Раскрытый заговор, казнь преступников, публичная, на лобной площади верхнего города, должна была дать понять всем потенциальным заговорщикам, что шутки кончились, и тайная управа церемониться не станет. Однако ж, всё-таки нашлись люди, которые не сочли это серьёзным намёком.

— Кто-то начал распускать слухи, что, дескать, наследница мальканской династии выжила, и наместник Кинрик нанял людей, чтобы её убить. Моим людям в городе удалось перекрыть источник в самом начале, повезло. Но кое-что всё-таки утекло.

— Да, — проворчал Янне. — Пару недель назад у нас тут тоже вспоминали имя рэты. Но это вздор был — вроде, кому-то явился её Покровитель и требовал мести. Вздор! Я так и сказал. Этот человек, кстати, считал, что чеора Шеддерика тоже убили по приказу наместника. Чтобы, значит, устранить претендента на… он сказал, на «луч ифленской звезды».

В этом месте палец Темери, бездумно двигавшийся по столу, замер. Она чему-то улыбнулась и стала прислушиваться к разговору внимательней.

— Интересно. Янне, а ты его раньше видел, того человека?

— Ни до, ни после. Но могу описать, если надо. У меня память хорошая, да и у Тильвы тоже.

— Как всё успокоится, я пришлю художника, — покивал Гун-хе, — художник с твоих слов нарисует человека, а сиан попробует найти. Так вот, слухи… слухи в городе появляются регулярно и самые разные. По отдельности они вроде безобидны, но, когда их много, люди начинают волноваться и злиться. Источники отследить практически невозможно. Но Кинрик почти уверен, что воду мутит светлейший чеор Эммегил. Он слишком хитёр, чтобы его поймать за руку, к тому же в последние недели не живёт в Цитадели. К нему мы снова приставили толкового наблюдателя, но, судя по докладам, чеор не покидает имения. Хотя гости у него бывают часто. И это всегда разные благородные чеоры, их слуги и солдаты. Кинрик, когда вы не вернулись в срок, отправил на поиски несколько отрядов солдат. Я знаю, что некоторые дворяне сделали так же: ваш брат поступил опрометчиво, пообещав вознаграждение за любые новости о вас лично. Но ему хватило благоразумия не упоминать при этом рэту, так что о том, что вы должны были приехать вместе, знали очень немногие.

— Те, кто пытались нас убить — знали. И… Гун-хе. Я был неосторожен в городе, меня видели. Так что сейчас муравейник зашевелится.

— Тогда вам… и рэте, возможно, стоит побыстрей перебраться в крепость?

— Да, вероятно. Чтобы решить, мне нужны все новости.

Южанин кивнул.

— Буквально пару дней назад в порту словно волна прошла — моряки нарочно задирали патрули, случились драки. Несколько человек погибло. Гвардейцы устроили облаву в поисках зачинщиков, но тех кто-то предупредил. Сейчас все ждут ответной реакции, солдаты остались в казармах.

— Да, люди очень недовольны. Уважаемый Гун-хе прав, — развёл руками дядя Янне, — Город снова бурлит. Слухов много, и они все недобрые. Что налоги поднимут. Что с Ифлена, как только море успокоится, придёт флот с отрядами карателей, которые, вроде, должны напугать горожан и держать дальше в страхе. Что сианы наместника насылают болезни на Нижний город, чтобы окончательно выгнать малькан в деревни. Что Коанеррет готов объявить нам войну и ввести войска. Много слухов. Про рэту вот, тоже. Но, — Он даже выпрямил спину, — не все верят.

— А те, кто верит, что говорят?

— Говорят то, что и обычно. Что пора давить ифленскую гниду… простите, благородный чеор. Что как начнётся навигация, давить будет поздно, потому что чеоры попросят помощи у Империи. Что война с Коанерретом честным горожанам на руку — вроде как, ифленцам на два фронта воевать несподручно. Говорят, что кабы кто-то из семьи рэтшара выжил, так народ быстро бы собрался под его знамена…

— Я догадалась, — оборвала его вдруг Темершана. — Заговорщики собирались предъявить горожанам меня, мёртвую. И как-то доказать, что виновен в этом или наместник… или чеор та Хенвил. Это спровоцировало бы бунт?

— Да, конечно, — кивнул Гун-хе, — тут даже трупа не нужно — достаточно правдоподобных доказательств. Да для толпы, бывает, довольно просто удачно брошенного лозунга. Особенно, если толпой грамотно управлять.

Шедде в упор посмотрел на помощника. Потом переспросил, уже зная, каким будет ответ:

— А есть, кому управлять?

Гун-хе кивнул, и в зале повисло тяжёлое молчание.

— Про возвращение рэты Итвены, надеюсь, заговорщики не знают. Пока. — Словно нехотя сказал Шеддерик. — Но, Темершана, вас будут искать. Так что наша главная задача — вас спрятать. И подготовить торжественное возвращение. Уже официально, как невесты Кинрика…

— Нет, — у Темери даже глаза блеснули. — Не так! Нам, то есть, вам, нужны союзники в городе. Если поступить, как вы говорите, то все решат, что меня взяли в заложники и вынудили стать невестой вашего брата, чтобы мальканы вели себя посдержанней.

— Ну, во многом, так и есть, — невесело улыбнулся Шеддерик.

— Это было правдой. Было! Может, ещё и будет. Но если направо и налево рассказывать именно эту версию, предотвратить восстание мы не сможем.

Шеддерик открыл было рот, чтобы возразить, но мальканка тряхнула кудрями и, чуть подавшись вперед, заявила:

— Надо говорить с людьми. Лично. Надо развеять слухи. И говорить должны мы. Вы, потому что… да хотя бы, потому что среди малькан есть те, кто может за вас поручиться, ведь так, шкипер Янур? И я. Потому что, — голос её зазвучал куда менее уверенно, — вы сами говорили. Меня помнят. И может быть, моё слово будет иметь значение. И ещё, ведь это про меня, как сказал уважаемый Гун-хе, здесь распускают разные… слухи.

Шеддерик наблюдал за ней со всё возрастающим весельем: мальканке вновь удалось его удивить. Значит, ей претит наблюдать за происходящим со стороны. Она не желает прятаться.

— Это опасно! — всплеснул руками Янне, — это смертельно опасно, вы же знаете, вас хотят убить. А как только хоть кто-то где-то обмолвится, что вы в городе…

— В этом есть смысл, — возразил Шеддерик. — Просто надо подумать, как лучше обставить встречу. С кем и где. И кого пригласить…

— Я думаю, нам стоит встретиться не только с мальканами. Нам нужна поддержка и тех ифленцев, что сейчас в стороне от событий. Такие наверняка есть.

— Я поговорю с ними сам.

Надолго повисла пауза, и дорого бы Шедде дал, чтобы узнать, что в это время творится в головах его собеседников.

Янне переводил взгляд с него на Темершану и обратно. Потом покачал головой:

— Собрать всех заинтересованных в одном месте… нет, на это люди не пойдут. Будут думать, что провокация.

Что же, это и вправду так. Обстановка в городе такая, что все всех подозревают. Боятся беды и ждут беды. А значит, пока он не придумает иной, более действенный вариант, придётся реализовывать этот. Ненадёжно, не гарантирует результата… но может, хотя бы позволит расширить сеть осведомителей в Нижнем городе.

Шеддерик кивнул. Осталось решить, с кем необходимо встретиться в первую очередь. И куда, лопни морской жуф, пока спрятать рэту так, чтобы никто не догадался её там искать?

Глава 9. Светлый лорд Ланнерик та Дирвил

Темершана та Сиверс, рэта Итвена

Ифленец давно ушёл отдыхать, южанин отбыл через задний двор. Темери тоже собралась подняться в спальню, когда Янур её остановил.

— Вы выбрали сторону, рэта. Но выбрали не сердцем, а умом.

— Шкипер, я не знаю, что вы хотите услышать. Да, я выбрала. Я знаю, чего хочу. И очень хорошо представляю, чего не хочу. Я не хочу вернуться в родной дом, поднимаясь по трупам друзей и врагов. Этот город достаточно настрадался. Да, я не собиралась возвращаться, и если бы не чеор та Хенвил, может быть, сейчас в монастыре Золотой Матери я была бы счастливей. Шкипер, я слишком хорошо помню, как всё было десять лет назад. И не хочу повторения. Может быть, справедливость требует возмездия, но как быть с теми ифленцами, которые привыкли за десять лет считать этот город домом? Теми, кто успел создать здесь семьи, родить детей? С мальканами, которые смогли восстановить свои дома и начать всё заново в изменившемся мире? Ты спрашиваешь про сторону. Но, хотя я всего лишь слабая женщина, я надеюсь, у меня есть своя сторона. Такая, которая позволит нам всем выстоять и сохранить свой дом…

— Рэта… — с удивлением и какой-то грустью в голосе пробормотал Янур. — Дай-то Покровители, рэта…

— Но вот скажи мне ты первый, шкипер Янур Текар, — тебе нравится моя сторона? Ты на моей стороне?

— Конечно, рэта. Я с тобой. Всегда.

— Хорошо.

— Ифленец сказал, карету утром подадут рано… вам бы отдохнуть.

Темери тепло попрощалась с Януром и всё-таки поднялась в спальню. Какой бы уверенной она ни казалась окружающим, внутри её трясло, как от страха. Принял ли чеор та Хенвил её идею? Или согласился лишь для вида? И куда завтра её увезёт обещанная карета? Ответа пока не было.

Шеддерик в гостиной устраивал себе место для сна: в доме Янура свободной была всего одна гостевая спальня, и эта спальня досталась Темери. Она пожелала Шеддерику доброй ночи и прикрыла за собой дверь. Подумала немного и задвинула щеколду. Просто потому что у неё очень давно не было такой возможности — провести ночь в одиночестве, точно зная, что никто не сможет её побеспокоить.

Темери скинула платье и забралась в чистую прохладную постель. Но заснула не сразу — всё смотрела, как в окне проплывает большая ущербная луна.


Она проснулась задолго до рассвета, быстро оделась, прибрала постель. Очень хотелось поспать ещё — накопленная за минувшие недели усталость не спешила отступать.

Спустилась в кухню, зачерпнула ковшом воды из бака, умылась. Холодная вода немного взбодрила. Темери была уверена, что не спит сейчас только она одна, но оказалось — ошиблась.

Приоткрылась скрипучая дверь, ведущая прямиком на задки, к хозяйским сараям, в кухню кто-то вошёл. Темери было собралась прятаться за печью, но почти сразу в свете оставленной на столе свечи узнала чеора та Хенвила. Он осторожно прикрыл дверь и кинул на одну из лавок довольно увесистый сверток одежды.

— Доброе утро, — поприветствовала его Темершана, и на всякий случай добавила — благородный чеор.

— Не спится? — проворчал Шеддерик. — Вот, принёс вам новый плащ и сапоги. Ваши совсем износились, а судя по тому, как вы вчера прихрамывали, хозяйкины пришлись не впору.

— Что будете делать днём? — спросила она. Что будет делать сама — не имела представления. Всё зависело от того места, где ей придётся скрываться. Впрочем, Янур клятвенно пообещал, что первую встречу устроит следующим же вечером в собственном доме. Так что хотя бы с планами на вечер всё было понятно.

— Поговорю с братом. Поработаю с докладами чиновников управы. Много скучной бумажной работы… — он усмехнулся, но Темери видела, что за этой привычной, как будто приросшей к губам усмешкой скрывается какая-то очередная большая тревога. — А вы молодец. Честно говоря, я не ожидал вашей поддержки, так что благодарю вас.

Темери кивнула. С тех пор, как вчера проснулась в «Каракатице», она чувствовала себя в присутствии чеора та Хенвила неуютно. Как будто их совместное трудное путешествие осталось где-то далеко в прошлом, на другой странице пока ещё не написанной истории. Она не знала, куда смотреть, чем занять руки… и тем страннее было, что стоит только тряхнуть головой, собраться с мыслями — всё вставало на места.

Она так и сделала — и улыбнулась как могла безмятежно:

— Может, скучная бумажная работа — это как раз то, что нужно после наших приключений?

— Может быть. Знаете, я начинаю понимать, почему дядя Янне и некоторые другие ваши прежние знакомые вас помнят и до сих пор преданны вам…

— Почему?

— Когда вы улыбаетесь, даже свечки начинают светить ярче.

— Свечки?

Темери растерялась. Возможно, это была очередная шутка чеора та Хенвила. Впрочем, обычно его шутки не были смешны и вызывали обиду или неприятные воспоминания. Эта — тоже не была смешной. Но и никакие образы прошлого не отозвались на его слова.

— Свечки.

Шеддерик показал на принесённую одежду:

— Давайте проверим, подходит ли вам это.

Плащ оказался из хорошей плотной такни, подбитый лисьим мехом, а сапожки сели точно по ноге. Удобная, лёгкая одежда.

Темери, расправив складки и накинув капюшон, обернулась, чтобы поблагодарить ифленца. А тот уже приветствовал зевающую хозяйку, которая, оказывается, успела войти в кухню. В одной руке она несла подсвечник, в другой — увесистую дубинку. Но узнала беспокойных постояльцев и попыталась спрятать дубинку за спиной:

— Слышу — шум. Думала, может, забрался кто. Времена сейчас беспокойные. А вы что же спозаранку вскочили? Неужто уж собрались уезжать?

— Для рэты принесли одежду. Надо было убедиться, что всё подошло.

Тильва, подслеповато щурясь, окинула Темери пристальным взглядом и осталась довольна:

— Такой-то красавице что ни надень, всё к лицу. Вы уж, небось, завтракать захотели? Идите в зал, сейчас воды вскипячу, да порежу чего-нибудь вкусненького…

Шеддерик наполовину в шутку протянул Темершане руку — правую, без перчатки. Темери, словно прыгнула разом в ледяную воду, не дав себе времени на раздумья и сомнения — осторожно вложила пальцы в его ладонь. Так они и вошли в зал таверны — словно на какой-то торжественной церемонии.

Шеддерик выбрал тот самый стол, за которым вчера они обсуждали дальнейшие шаги… и с торжественностью дворцового распорядителя отодвинул для неё стул.

Это тоже было странно и непривычно: в последний раз ей отставлял стул отец, и было это десять лет тому назад. В монастыре, и уж тем более — до него, никто никогда так не делал. Там так не принято.

— Что-то ещё случилось? — тихо спросила Темери.

— Да, случилось. Когда стало известно о моём появлении в городе, кто-то сложил два и два. Вас тоже ищут. Так что вам надо как можно скорей покинуть «Каракатицу» и перебраться в место более защищённое. Я боялся, придётся вас будить. Но вы — ранняя пташка.

Он подумал немного, потом пояснил:

— Спрячу вас у своего старого друга. Он хороший человек, и я ему доверяю. Надеюсь, с простой задачей — защищать вас в течение пары дней, он справится. А дальше посмотрим.

— Но вам самому эта идея не по вкусу, так ведь?

— Да. Там у него проходной двор, и всегда есть риск, что вас увидит кто-то не тот. Но придётся смириться с этим. Там хотя бы прочные стены и надёжная прислуга.

Темери не ответила — беспокойство благородного чеора передалось и ей, но стоило ли это показывать? Тем более что появилась хозяйка и начала расставлять тарелки и приборы. На кухне уже слышались голоса, со двора заливисто лаяла собака. Где-то поскрипывали половицы. Обитатели «Каракатицы» проснулись и занялись своими делами. Начинался новый день…


Дом благородного чеора Ланнерика та Дирвила находился в верхнем городе, так что ехать до него пришлось довольно долго, несмотря на то, что в столь ранний час улицы ещё не заполнились людьми.

Их встретил высокий ливрейный слуга-ифленец с таким надменным выражением лица, что позавидовать могли даже старейшие пресветлые сёстры. Шеддерик первым спрыгнул со ступеньки кареты и протянул девушке руку — простой, сам собой разумеющийся жест, но если бы не утреннее дурашливое представление, момент мог быть испорчен. Темери покинула карету с самым серьёзным и торжественным видом. На лице застыла холодная непреклонность, спина прямая, шаги короткие и медленные. Наука, прочно забытая за ненадобностью, сама собой всплывала в памяти.

…А ведь когда-то она убить была готова за право ходить, как ей нравится и где заблагорассудится. Маленькой Темери многое дозволялось…

Слуга склонился в поклоне и торжественно произнес:

— Приветствую вас в доме благородного чеора та Дирвила. Прошу следовать за мной.

Очень хотелось останавливаться на каждом шаге и уделить каждой садовой скульптуре, каждому каменному вазону хоть немного внимания. Этот дом, хоть и был выстроен из местного камня, не был похож на другие дома Тоненга. Наверняка всё здесь устроено так, как принято на Ифленских островах.

Распахнулись тяжёлые двери, впуская в просторную гостиную с белёными стенами. Стены были украшены потемневшими от времени картинами в резных рамах. Справа у стены полыхал большой камин, возле которого дремали собаки — четыре голенастых гончих пса, и Темери точно знала — это чисто ифленская порода. На Побережье у собак шерсть короче и не такая пушистая.

Псы, насторожившись, приподняли узкие морды, но слуга одним лишь жестом их успокоил.

— Благородный чеор, — всё так же торжественно молвил он, — вас ожидают наверху. Чеора, останьтесь в зале. Собак не бойтесь, они обучены и не доставят беспокойства. Хозяин просит прощения за неудобство.

— Всё хорошо, — шепнул ей Шеддерик и даже слегка сжал пальцы, словно для пущей убедительности. — За вами скоро придут.

— Конечно.

Мужчины ушли.

Темери медленно подошла к камину — из его яркого зева тянуло жаром. Скинула капюшон. Чего ждать от этого нового места? Кому верить?

Пока что верить она могла во всём свете только двум людям — Януру Текару, которого помнила с детства, да ифленцу Шеддерику, который всё время их знакомства был с ней честен. Даже тогда, когда правда его не красила.

Одна из собак медленно поднялась на ноги и процокала по каменному полу, направляясь к Темери, а потом ещё и ткнулась влажным носом ей в ладонь.

Взгляд у неё при этом был такой умильный, что Темери осмелилась осторожно её погладить. И скоро оказалась окружена всей весёлой собачьей компанией, настойчиво требующей ласки.

— Что это у нас здесь, — вдруг раздалось прямо за спиной. — Как-то горелым воняет, не находите, друг мой?

Темершана резко выпрямилась и обернулась на голос.

Ифленцы. Молодые благородные чеоры, двое. Пожалуй, слишком молодые, чтобы хоть как-то участвовать в нашествии. От благородных чеоров тянуло вином и холодом — увлекшись собаками, Темери не заметила, как эти двое вошли в дом.

Один, с тоненькими белыми усиками и удивительно красивыми вразлёт бровями, разглядев её, с наигранным сочувствием предположил:

— Очевидно, чеора уличная собачка ошиблась домом. У нас на псарне водятся только породистые псы.

— Да, красавица, — широко улыбнулся второй, более кряжистый и круглолицый ифленец, — в этом доме тебе не светит. Хозяин не берёт в услужение береговых шавок…

Темери сжала челюсти. Ядовитый ответ готов был сорваться с языка в любой момент, но… эти двое не были хозяевами дома. А начинать знакомство с грязной перепалки она не желала. В конце концов, это всего лишь молодые балованные ифленские сопляки. Пока они не распускают руки, она, пожалуй, будет молчать…

— Похоже, — «красивые брови» стал обходить её по кругу, словно желая осмотреть со всех сторон, — девица онемела от восторга, увидев такого грациозного юношу, как ты, та Рамвил!

— Да нет, её привело в восторг твоё неподражаемое обхождение… — рассеяно парировал круглолицый. — А кстати… если посмотреть здраво, девка-то ничего так. Может она здесь, чтобы подзаработать. Слышь, красотка, денежку хочешь?

Темери помимо воли отступила на шаг, мечущимся взглядом выискивая кочергу или что-нибудь, что могло бы её заменить в деле защиты от слишком навязчивых чеоров.

Подсвечник или ваза тоже сгодились бы…

— О, да ты, кажется, её напугал! — хохотнул из-за спины «красивые брови». — Прекрасно! Я теперь смогу с чистой совестью рассказывать, какое впечатление производит чеор та Рамвил на молодых особ мальканских кровей…

Та Рамвил нехорошо осклабился:

— Да она выглядит, как бродяжка, кому оно надо. Больше чем за пару медяков я бы ей и не предложил…

Но, вопреки собственным словам та Рамвил шагнул ближе и поймал Темери за руку:

— Ну что, пой… ой…

Темери играючи вывернулась из захвата и окинула круглолицего чеора уже другим, оценивающим взглядом. Он всё ещё не казался опасным, да. Но их было двое. И они отрезали путь отхода. Отступать было некуда — за спиной камин, а дорогу к выходу перекрывают два увлёкшихся неприятной игрой ифленца.

Три собаки отошли назад к камину, подальше от непредсказуемых людей, одна же, что-то по-своему, по-собачьи, поняв, зарычала — но не на Темери, а на благородных чеоров.

Темери встряхнула руки, готовясь к тому, что та Рамвил повторит попытку.

— Шавка изволит огрызаться, — хохотнул та Рамвил, — сейчас лопну от смеха…

Но он всё-таки снова шагнул вперед. Так близко, что Темери разглядела рисунок его серебристо-серой радужки.

Шагнул и попытался прижать её к себе — неловким пьяным движением. И сам не понял, как оказался стоящим в наклон, с выкрученными до боли пальцами.

Старик когда-то, в давней жизни, ещё до монастыря, научил её нескольким способам ставить на место распускающих лапы сельчан. Почему-то во многих деревнях, в которых они останавливались в своём медленном путешествии по Побережью, всегда находилась пара-тройка бедовых молодцев, желающих добиться её благосклонности во что бы то ни стало.

Оказалось, приёмы, годные для усмирения деревенских мужиков, так же прекрасно работают и против благородных чеоров.

— У вас пахнет изо рта, — старательно проговаривая каждое слово, сказала она по-ифленски. — Это неприятно…

— Что?! — под гогот собственного приятеля взвился поверженный чеор. А потом они вдруг как-то оба замолчали. «Красивые брови» даже сглотнул и отошёл на пару шагов от Темери и медленно растирающего пальцы круглолицего та Рамвила.

Темери догадалась, что в комнату откуда-то из-за её спины вошёл ещё один человек. И сразу услышала прозвучавшие в подтверждение догадки редкие хлопки.

— Благородная чеора имела в виду, — пояснил этот новый человек с холодной насмешкой в голосе, — чтобы ты закрыл свой гнилой рот, Дэгеррик та Рамвил, и впредь думал, прежде чем обижать гостей в моём доме. Чеора…

Темери набралась мужества и обернулась.


Она узнала этого человека сразу, хотя за прошедшие годы он изменился. Длинные и светлые, слегка в рыжину волосы поредели, появились залысины. От ожога над левым глазом остался лишь едва заметный рубец.

Но тогда он тоже носил чёрное.

И на руке у него так же сияли тёмным золотом гербовые кольца.

Узнала и почувствовала, как замерло сердце, а кровь отхлынула от лица.

Молодой ифленский офицер некогда первым ворвался в спальню матери, плечом выбив дверь. Темери пряталась в шкафу и слышала сквозь его стенки, как приближаются звуки боя. Брат тоже где-то прятался, а сама рэта Дельшана Итвена стояла посреди просторной круглой комнаты, сжимая в руке единственное оружие, которое смогла найти — каминные щипцы.

Всего лишь утром того дня, за завтраком, отец хрипло уверял: ифленцы в крепость не войдут. Стены прочные, а защитники верны своему слову и готовы отдать жизнь за своего рэтшара.

Дверь вылетела с треском, запахло дымом. Следом за первым солдатом ворвались другие… окровавленные, злые лица, смех. Крик брата, отважно попытавшегося не пустить их к матери…

Именно этот молодой ифленский солдат тогда распахнул дверцу шкафа, вытащил оттуда упирающуюся перепуганную Темершану и толкнул в круг старших товарищей…

Почему, ну почему она никак не могла забыть события того страшного дня? Почему каждое перекошенное от ярости и ликования лицо так и осталось навсегда запечатлённым в памяти?

…прошли какие-то мгновения, но Темери вдруг поняла, что мир не рухнул, что тишина, которая повисла в зале — это просто тишина.

И ещё она поняла, что ифленец тоже её узнал.

Заметалась в панике душа, но так глубоко, что не дрогнула ни одна чёрточка лица. Она лишь надеялась, что взгляд её тоже сохранил необходимую сейчас холодную сдержанность.

Темери выпрямила спину, посмотрела ифленцу прямо в глаза — это стоило ей остатков отваги, но ни по движениям, ни по закаменевшему лицу никто не смог бы догадаться об этом.

Что он сделает? Сам посмеётся над ней? Убьёт? Или заставит вспомнить ещё раз самые худшие моменты жизни?..

Тогда он был разгорячённым схваткой мальчишкой, лишь года на три или четыре старше её самой. Сейчас — взрослый сильный мужчина, несомненно, воин, прошедший не одну битву.

Почему, ну почему же именно он оказался «старым другом» Шеддерика та Хенвила?

И почему её долгое путешествие в Тоненг должно было закончиться так бесславно?

— Чеора, позвольте представиться, — низким, и тоже очень ровным голосом сказал ифленец. — Я благородный чеор Ланнерик та Дирвил, хозяин этого дома. С этого момента вы у меня в гостях и под моей защитой. Эти два… чеора вас больше не побеспокоят. Не думаю, что они догадались представиться, так что… тот что пониже — Дэгеррик Рамвил, молодой бездельник и транжира, брат моей супруги. Его приятель — Вольтрик та Нонси. Если бы его отец был умнее, сейчас этот юноша мог бы уже строить военную или политическую карьеру, но, к сожалению, родитель решил, что сможет обучить наследника сам не хуже армейских академиков из Рутвере. Так что сын пока пьёт и гуляет. Молодые люди, ступайте-ка в свои комнаты: вашему любопытству здесь не место.

Оба юноши, только что раздувавшиеся от бессильной злости, но не смеющие возразить хозяину, разом сорвались с места и ушли в глубину дома, обойдя хозяина и Темершану по широкой дуге. Только та Нонси обернулся от выхода, как будто хотел что-то сказать напоследок, но чеор та Дирвил стоял к нему спиной, и в любом случае не оценил бы.

— Идёмте, покажу ваши комнаты.

Темери беззвучно выдохнула. Значит, ифленец решил пока сделать вид, что не вспомнил. Почему? Причин могло быть много, но сейчас её заботило только одно.

Она должна остаться в этом доме.

Без помощи и поддержки.

На неопределённый срок.

И это не изменить, ведь снаружи опасность грозит теперь уже не только и не столько ей, сколько людям, которые ей дороги. И ещё тем, кто решит довериться ей и придёт, всё-таки придёт на назначенную Януром встречу…

За стеной, возле которой горел камин, обнаружилась широкая кованая лестница, покрытая синим вытертым ковром. На неё падали лучи от кованых же фонарей, закреплённых прямо на стенах. В мальканских домах чаще зажигали свечи в рогатых канделябрах и не закрывали их стеклом.

Темери шла за чеором та Дирвилом, собрав в кулак остатки воли и готовясь к любым действиям этого знатного ифленца. Больше всего на свете она хотела, чтобы они побыстрей пришли хоть куда-нибудь, хоть в тюремную камеру — лишь бы чеор оставил её одну и убрался восвояси…

Но за двумя пролётами лестницы открылась длинная анфилада залов и гостиных. Большая часть мебели в них была зачехлена или вовсе отсутствовала.

Дом казался огромным и пустым.

Потом они вышли на галерею, где длинные стрельчатые окна поднимались от пола до самого потолка, а некоторые стёкла в них были цветными. Здесь им впервые встретились иные обитатели дома — две служанки стирали пыль со спинок кресел и козеток, расставленных вдоль стены. При виде хозяина они оторвались от своего занятия и выпрямились, застыв изваяниями.

Потом по винтовой лестнице поднялись ещё на этаж.

— Здесь.

Благородный чеор толкнул ближайшую дверь.

Темери успела заметить, что внутри светло от лучей зимнего солнца, бьющего прямо в окна.

— Как же я надеялся, что это окажетесь не вы, а… кто угодно другой. Какая-нибудь авантюристка, мошенница. Кто угодно.

Темершана застыла в дверном проеме, ожидая продолжения. Слова летели ей в затылок, но обернуться пока она не могла. Голос у та Дирвила был низкий, лишь слега встревоженный — но в словах была горечь. Такую Темери и сама испытывала, каждый раз возвращаясь мыслями в прошлое и понимая, что изменить ничего нельзя. Так же, как и исправить.

— Я обещал чеору та Хенвилу, что пока вы у меня в гостях, я буду в ответе за вашу жизнь и безопасность. И сдержу обещание. Вы же меня тоже узнали.

Повисла пауза, так необходимая, чтобы набрать в лёгкие воздух и медленно-медленно выдохнуть, выравнивая голос.

— Да. — Темери порадовалась, что голос её не подвёл. — Я вас узнала.

— Если всё пройдёт так, как задумал чеор та Хенвил, скоро вы сможете отомстить всем, кто был причастен к гибели ваших родных. И к тому… к тому, что потом случилось с вами. — Горечь в голосе та Дирвила сменилась волнением и тоской. — Я не прошу о прощении, знаю, что его не будет. Но позвольте моей семье уехать. Они не должны… я прошу вас об одном. Сделайте так, чтобы они смогли уехать, не узнав о моём… преступлении.

Темери медленно кивнула, не найдя, что ответить. Он был там, он знает… он видел и слышал всё то, что тогда с ней происходило. Сам её не трогал… — иначе она не смогла бы сейчас так холодно и ровно продолжать разговор. Но он там был.

В сердце, в голове бушевала смятенная буря, но она продолжала держаться так, словно всё, что происходит — её не трогает и почти не касается. И всё же беспощадная прямота, с которой начал разговор чеор та Дирвил, не давала возможности ни уклониться, ни солгать. Разве только отложить окончательный ответ… на время.

— Я прошу вас меня оставить. Не хочу никого видеть.

— Конечно.

Она не слышала шагов, но через мгновение поняла, что и впрямь осталась одна.

Почти бегом влетела в комнату, плотно закрыла за собой дверь и прижалась к ней спиной. Наконец-то! Спокойно, пусто. Светло.

Упругие солнечные лучи золотили узоры на стенах. Таинственно поблескивал лак строгой тёмной мебели. Наверное, это была дорогая мебель — инкрустированная золотом и перламутром, с тонкой вязью мастерской резьбы.

Именно резьба на дверцах высокого старинного шкафа и отвлекла её наконец от тяжёлых мыслей. Дерево она любила и хорошо чувствовала. В монастырской мастерской Темершане та Сиверс не было равных. Вот только мастерская осталась далеко-далеко, за лесами, за ворохом страшных и ярких событий. Мастерская осталась в прошлой жизни. В этой…

В этой надо лишь закончить резьбу на посохе. Пусть она будет грубой и неровной… но это её последний посох, и он уже успел сослужить неплохую службу — хорошо, что чеор та Хенвил не знает, что их по улицам Тоненга вели незримые тени его погибших обитателей…

За дверью было тихо.

Темери, успокоившись немного, заставила себя внимательней оглядеть выделенные чеором та Дирвилом апартаменты.

Небольшая комната с высоким, — такие, видимо, на всём этаже, — окном. Кресло у камина, небольшой письменный стол. Вместительный шкаф, конторка. За камином, ближе к окну, глубокий альков, в котором расположена кровать. Темери забралась в самый дальний угол кровати, обхватила руками колени и зажмурилась.

Ей казалось — всё идёт наперекосяк. Казалось — ничего не выйдет. Никто никогда не станет принимать её всерьёз. Она слишком слаба, слишком мало знает, у неё нет ни денег, ни власти. В сущности, совсем ничего нет — кроме, может, гордости, да ещё доброй дружбы шкипера Янура Текара…

Шеддерик та Хенвил в конце концов получит то, что хотел — относительное спокойствие в стране и уверенность в том, что мальканы и дальше будут платить налоги в пользу ифленской империи. Выиграет и наместник — чем спокойней провинция, тем меньше шансов, что император захочет его сменить. Выиграет город, — ведь в мирной обстановке намного лучше растить детей и совершать сделки.

Мысли упорно возвращались к чеору та Дирвилу и его словам.

Станет ли она мстить?

Почему сама она за всё это время всерьёз ни разу не задумалась о том, что, вернувшись в Тоненг, сможет сполна отплатить врагам? За всех. За мать и отца. За брата. За себя.

Может быть, дело было в том, что список врагов оказался бы слишком большим. И такая месть непременно приведёт к тому, чего чеор та Хенвил всеми силами старается избежать — к войне между поселившимися в городе ифленцами и мальканами.

А может, в том, что начать мстить — это значит снова впустить в сердце ненависть, боль и страх, от которых она так долго и трудно избавлялась в стенах монастыря Золотой Матери Ленны.

Измучив себя дурными мыслями, Темери незаметно задремала.

А разбудил её грозный звонкий голос:

— А ну, вставай, мальканский бродяга, и немедленно защищайся, когда с тобой говорит капитан императорского флота!

Капитану императорского флота было лет шесть. Белобрысый ребёнок в длинной сатиновой рубахе стоял возле самого алькова и держал наготове красивый деревянный меч.

Светлые рыжеватые кудри, чуть вздёрнутый нос… понять, мальчишка перед ней или девчонка, Темери не сумела. Ребёнок улыбался, всем видом показывая, что он не хочет никого задеть, но очень хочет, чтобы с ним поиграли.

Темери, как могла, насупила брови и произнесла басом:

— Это кого вы назвали бродягой, съешь меня морской жуф! Да будь у меня достойное оружие, я немедленно устроил бы вам взбучку…

И сделала вид, что собирается встать с кровати и схватить «капитана императорского флота» за длинный подол.

Ребёнок взвизгнул и отбежал на почтительные пять шагов. И показал оттуда язык:

— Не догонишь, не догонишь!

— Уууу догонюууу! — не согласилась Темери и погналась за ребёнком. Но тот не растерялся. Обежал стол и, хохоча, изобразил несколько пассов руками.

Темери сбилась с шага и остановилась в странной нелепой позе с поднятой ногой:

— Ууу! Меня заколдовали! Уууу, мне не сдвинуться с места! Кто ты, доблестный колдун, что так ловко остановил меня?! Съешь меня морской жуф…

Малыш сложился пополам от хохота, даже выронил деревянный меч.

— Ой, не могу. Морской жуф… я — прекрасная принцесса Вальта! И я тебя победила. Сдавайся!

— Расколдуй сначала! Уууу! — на всякий случай взмолилась Темери.

Принцесса Вальта снова изобразила руками магический пасс, и Темери тут же отмерла.

— И как ты оказалась в моей пещере? — расправляя помятое платье, уточнила она. Потому что хорошо помнила, что двери заперла изнутри.

— Тут есть ход для прислуги, — радостно сообщила девочка. — Пойдём, покажу. Во всех комнатах есть. Только мне не разрешают через него ходить. Говорят, что это недостойное поведение для благородной чеоры! А я всё равно хожу!

Темери едва поспевала за её быстрой ифленской речью. Девочка радовалась своей проказе и оттого говорила так часто, что иногда проглатывала окончания слов.

Дверь для прислуги пряталась в нише за конторкой и была покрашена так же, как стена. Настоящий тайный ход.

И в тот момент, когда принцесса Вальта наглядно продемонстрировала, как можно открыть эту низенькую дверцу изнутри, кто-то несколько раз осторожно постучал в парадную дверь.

Девочка закусила губу и принялась вертеть головой в поисках подходящего убежища.

Темершана, смеясь в душе, глазами показала ей, что спрятаться можно за гардиной. Хихикнув в кулак, девочка тут же спряталась, да так, что даже кончиков атласных туфелек не было видно. Видимо, опыт у неё в таких делах был накоплен уже немалый.

Темери, всё ещё улыбаясь, отворила двери.

Строгая высокая женщина с прямой спиной, одетая в тёмное платье и чепец, окинула Темершану холодным внимательным взглядом, но почти в тот же момент присела в лёгком поклоне.

— Прошу простить, что прерываю ваш отдых, чеора та Сиверс. Но не беспокоила ли вас недавно юная чеора Валетри та Дирвил? Родители сбились с ног, разыскивая эту негодницу. Ах, простите. Я не представилась. Джалтари Эзальта, я служу семейству та Дирвил уже двадцать лет.

Темери склонила голову в ответном поклоне. Строгая дама ей понравилась: она явно любила девочку и беспокоилась о ней, кроме того, она и бровью не повела, увидев, что чеора та Сиверс — никакая не чеора и вообще мальканка.

— Меня побеспокоили недавно, и вправду, — сказала она с улыбкой, — но это была вовсе не Валетри та Дирвил, а капитан императорского флота принцесса Варма…

— Не Варма, а Вальта! — крикнула из-за гардины девочка. — Вальта! Запооомни! Здравствуй, нянюшка!

И она мигом оказалась возле двери, изображая скромность и послушание.

— Вот негодница, — вздохнула нянюшка Эзальта, — Итак, благородная чеора Валетри, что вы делали в комнате чеоры та Сиверс? И как туда попали?

— Мы играли! Я колдовала. По-настоящему! И у меня получалось. Пррроглоти меня морской жуф!

— Простите, — отвела взгляд Темери, поняв, что, кажется, только что нажила в лице доброй нянюшки недоброжелателя. И что впредь нужно осторожней выбирать выражения, общаясь с маленькими чеорами — уж больно быстро они всё перенимают. — Мы действительно немного поиграли.

И сразу же обещала себе выспросить у кого-нибудь поподробней, кто такие морские жуфы, которых в минуты волнения поминает чеор та Хенвил.

Великолепная Джалтари Эзальта только едва заметно улыбнулась и добавила:

— Скоро в синей зале будет подан обед. Хозяева ждут вас. Я пришлю горничную, чтобы помогла собраться.

Не дожидаясь благодарностей, нянюшка Джалтари подхватила капитана императорского флота за руку и увлекла по коридору.

И только оставшись одна, Темери вдруг осознала, что эта милая маленькая проказница — дочь чеора Дирвила. Это она должна успеть уехать из Тоненга. До того, как рэта Итвена решит отомстить своим врагам…


Темершану, как и всех детей знатных родов Побережья, конечно же, учили правилам этикета и церемоний всех дворов, с которыми у Тоненга были политические или торговые отношения. И как большинство отпрысков знатных семей, она в те счастливые времена делала всё, чтобы пропустить эти скучные занятия, где помимо того, кто где должен сидеть за столом, и кто кому первым должен оказать знаки внимания, надо было ещё зубрить на память все гербы, знаки отличий и родовые цвета правящих домов.

Но даже если бы Темери была прилежной ученицей и внимательно слушала наставников, эти знания ей сейчас никак бы не пригодились: Ифлен никогда не был частью Побережья, и Танеррет не имел с ним дипломатических отношений… до самого нашествия.

Так что она поставила себе ещё одну первоочередную задачу — до переезда в Цитадель как следует разобраться в ифленском церемониале, если он вообще есть.

Список таких неотложных дел рос чуть не каждое мгновение, грозя погрести её под собою, но этого следовало ожидать.

Да, город сохранил признаки прошлого и, наверное, если смотреть с моря, разницу никто не увидит; да, цитадель возвышается над верхним городом так же, как возвышалась десять лет назад. Но это теперь — другая страна, здесь другие законы, здесь командуют другие люди.

Да, ей не пришлось учить себя ненависти, ведь когда-то ненависть родилась сама — из ужаса и бессилия, из чужой и своей крови. Но теперь придётся, если не научить сердце молчать, то хотя бы — научить его лгать не так заметно.

А правила этикета — это удобные костыли и для новичков, и для лжецов. Они помогают чувствовать себя уверенней так же, как помогают скрывать истинные мысли за простым и понятным, ежедневно повторяющимся ритуалом.

Слуга торжественно объявил её имя — чеора Темершана та Сиверс — и распахнул дверь в небольшую гостиную. Там у высоких окон прохаживались обитатели дома в ожидании обеда.

Их было немного — два пожилых чеора устроились на козетке у окна и что-то тихо обсуждали. Чеор та Рамвил любовался пейзажем за окном.

Как только за Темершаной закрылась дверь, ей навстречу быстро направилась невысокая стройная ифленка в строгом тёмно-сером платье, украшенном кружевом работы коанерских мастериц. Вероятней всего, это была хозяйка дома.

Темери обратила внимание на её бледность и худобу — как будто эта красивая женщина совсем недавно пережила серьёзную болезнь.

Внимательный пытливый взгляд скользнул по лицу и фигуре Темершаны.

— Нас не представили. Мой супруг, видимо, решил сделать это перед обедом, но он задерживается. Так что мне придётся представить себя самой, хоть это и против правил. Я — хозяйка этого дома, Алистери та Дирвил. А вы — гостья Ланне, которую привёз чеор та Хенвил. О вас в доме уже сплетничают…

Она не очень уверенно говорила на мальканском, но это был первый человек ифленских кровей, кроме чеора та Хенвила, который попытался говорить с Темери на её родном языке. И это вызывало уважение.

— Темершана та Сиверс, — тихо представилась она речённым именем. — Да, я… меня привёз Шеддерик та Хенвил. Думаю, он потом сам расскажет, зачем… я боюсь нарушить его планы и породить ещё больше сплетен.

— Где же Ланне… всегда он опаздывает, когда так нужен! — улыбнулась благородная чеора Алистери. — Но раз вы его гостья, то значит — и моя тоже. Если угодно, я покажу вам дом, и расскажу, что здесь и как.

— С удовольствием бы послушала!

— Но давайте сделаем это после обеда — сейчас я не могу оставить наших гостей, даже если гости — это всего лишь мой дед, наш сосед, и мой брат. А так же его друг, чеор та Нонси… которого я отчего-то здесь тоже не вижу. Давайте пройдёмся.

Темери с удовольствием приняла предложение. От неё не укрылось, что чеора Алистери сильно волнуется и часто оглядывается по сторонам, видимо, высматривая мужа.

Когда отошли подальше от чеора та Рамвила, хозяйка чуть расслабилась, вздохнула:

— Они всё время ссорятся — мой брат и мой муж. Для этого им даже не нужен повод.

Темери тактично промолчала.

— А вы — загадка. Слуги о вас шепчутся. Дэггерик, стоило мне вас упомянуть, весь покрылся пятнами и теперь обижается на меня, словно я в чём-то виновата.

Она улыбнулась почти беспомощно:

— Вы наша гостья, но… я волнуюсь. Я замужем за Ланне уже шесть лет и никогда не видела его таким. Что-то происходит, что-то его тревожит… но со мной он этим делиться не желает. Он как будто даже видеть меня не хочет. Это для меня странно и неприятно. Чеора та Сиверс, это началось с того момента, как он поговорил с чеором та Хенвилом. С того самого момента он изменился. Я не знаю, как это правильно описать… но… я чувствую большую беду, и чувствую, что эта беда как-то связана с вами. Прошу, мне надо знать… что с ним? Что происходит?

Она произнесла свою речь, не глядя Темери в глаза. Застыла у декоративной арки, сцепила пальцы и вдруг замолчала, как будто даже перестав дышать — ждала ответа.

Ответа.

Что ж, Темери могла ответить… даже почти честно.

— О… вероятно, дело действительно во мне. Но я прошу вас, не стоит так волноваться. Чеор та Хенвил взял с вашего мужа обещание, что пока я его гостья — он будет в ответе за мою жизнь и безопасность. Это сложно, я ведь мальканка. По крови и по сути — а в вашем доме даже слуги все с островов. Вы не можете знать, но пока мы ехали в Тоненг, нас несколько раз пытались убить. И вероятно, опасность никуда не делась…

— Хорошо, что вы это понимаете, чеора та Сиверс, — раздался откуда-то из-за спины голос хозяина дома.

Темери быстро обернулась и изобразила что-то вроде вежливого поклона.

— Я надеялся, вы останетесь в своей комнате, — закончил он мысль. Темери так и не смогла распознать его интонации.

Но оставлять невысказанный вопрос без ответа было нельзя. Она вновь выдохнула, сосредоточилась на том, чтобы голос звучал ровно, а ифленская речь была грамотной и чёткой.

— Благородный чеор, с вашего позволения, я сочла, что так правильно. Ведь обо мне уже знают и ваши слуги, и ваши гости. Если бы я не вышла к обеду, это вызвало бы дополнительные пересуды.

Теперь она удостоилась мрачного изучающего взгляда уже со стороны хозяина.

Неизвестно, чем бы закончился их разговор, но в этот момент двери снова распахнулись, и слуга объявил о прибытии чеора Шеддерика та Хенвила.

Темери невольно отступила на шаг и застыла — таким чеора та Хенвила она ещё не видела.

Жители ифленских островов, как и вся их холодная северная страна, не любят ярких цветов и предпочитают одежду строгую, удобную и тёмную. Костюм Шеддерика та Хенвила, выбранный для обеда в доме старого друга, был даже по меркам Ифлена почти траурным, но при этом удивительным образом шёл ему, подчёркивая прямые широкие плечи, фигуру, сохранившую почти юношескую гибкость. Вероятно, он пользовался большой популярностью среди ифленских красавиц. Этакая ожившая мрачная тайна в чёрных перчатках и с едва заметной улыбкой на тонких губах. Тёмные синяки, не иначе, с помощью опытных лекарей-сианов совсем сошли, остался лишь небольшой шрам на лбу. Но и он, вероятно скоро исчезнет.

Пожалуй, таким он не был даже когда приехал забирать её из монастыря.

Впрочем, Темери тут же отвесила себе мысленный подзатыльник: вряд ли Шеддерик стал бы наряжаться, чтобы произвести впечатление на неё. Нет, скорее всего, это его обычный «придворный» вид. А может, здесь сегодня будет присутствовать кто-то ещё, некая дама, которая смогла тронуть его сердце.

Она даже ещё раз окинула взглядом присутствующих, но единственными женщинами в гостиной были они с чеорой Алистери.

Супруги та Дирвил сразу устремились навстречу гостю, и Темери поспешила за ними, лишь слегка замешкавшись, чтобы не видеть, как Шеддерик станет приветствовать «старого друга».

Впрочем, ничего такого не случилось — благородные чеоры встретили друг друга рукопожатиями, да обменялись парой приветливых слов. После чего Шеддерик поклонился хозяйке:

— Я вижу, Алистери, вам стало лучше. Я попросил бы Золотую Мать Ленну за вас, если бы верил в её помощь. Темершана та Сиверс, рад видеть вас в добром здравии.

Темери молча поклонилась на мальканский манер, не желая ничего обсуждать при та Дирвиле.

— Я действительно лучше себя чувствую, — улыбнулась хозяйка. — Вы были правы, морской воздух творит чудеса.

Потом, посерьёзнев, спросила:

— Чеора Темершана поделилась, что во время вашего возвращения в Тоненг на вас напали и пытались убить. Это правда?

— Так и есть. Потому я и просил Ланне держать пока в тайне наше возвращение. Я вижу, не удалось.

— Да. Я не успел предупредить всех гостей, и слух выбрался за стены дома. Я сожалею.

Шеддерик криво ухмыльнулся:

— Моя вина — надо было поискать ещё более уединенное убежище. Что говорят — известно?

— Да всякий вздор. Начиная с того, что я изменил принципам и начал нанимать прислугу мальканской крови, до… что у меня скрывается кто-то из недавно попавших в опалу Коанерских придворных. Вздор. К истине никто не приблизился.

Темери внезапно перехватила встревоженный взгляд Шеддерика.

— Всё равно скверно… видимо, действительно придётся действовать без подготовки. Потом поговорим подробней. Я ещё раз прошу извинить нас с чеорой та Сиверс за такое внезапное появление. Конечно, всё это не входило в ваши планы, но единственный дом в городе, в котором я мог быть абсолютно уверен — это ваш дом… Я готов загладить хотя бы часть вины перед вами: после обеда сюда подъедет лучший портной моего отца и привезёт образцы ткани. Так что чеора Алистери, чеора Темершана, он весь вечер будет в полном вашем распоряжении. Это меньшее, что я могу для вас сделать…

— Благодарю за подарок. И за доверие. — Без всякой радости кивнул чеор та Дирвил. — А сейчас, благородные чеоры, слуга подаёт мне знаки, что стол накрыт. Идёмте. Надеюсь, вам понравится работа моего нового повара.

Глава 10. Тайные договоренности

Благородный чеор Шеддерик та Хенвил

На землю падал снег, там, за окном, плавились сумерки. Шеддерик нашёл столик в одной из многочисленных гостиных та Дирвила и устроился там с единственной свечкой и бумагами, доставленными Гун-хе. Эта жиденькая пачка — всё, что его людям за несколько часов удалось выяснить о некоем хозяине Каннеге, складском смотрителе из Нижнего города. Хозяин Каннег был первым, о ком вспомнил дядя Янне, когда речь зашла о тех, к чьему мнению прислушиваются мальканы Тоненга.

Каннег на первый взгляд ничем не выделялся из толпы — обычный небогатый горожанин. Служит в одной из портовых артелей старшим смотрителем на хозяйственном складе.

Живёт в верхней части набережной Данвы, во флигеле неподалёку от некогда сгоревшего богатого дома. У него жена и двое детей, на службу ходит вовремя, по праздникам иногда засиживается в «Каракатице» или в небольшом заведении неподалёку от складов, которыми управляет.

Имя ничего не говорило Шеддерику, но оно могло быть вымышленным, а может, дело в том, что хозяин Каннег был ничем не примечателен сейчас, тогда как во времена рэтшара он мог занимать довольно высокую должность, а может быть — был владельцем того самого сгоревшего дома.

Единственная странность, о которой говорилось в докладе помощника — хозяин Каннег был весьма гостеприимным человеком. К нему заходили часто, причём иногда гости никак не могли быть его близкими знакомыми. По словам соседей — приходили и бродяги, и состоятельные горожане, и рыбаки. Бывало, заходили целые семьи. А были дни, когда и вовсе никто не ходил.

Соседи, правда, отзывались о нём только положительно, и на вопросы отвечали крайне неохотно. Косвенно это тоже подтверждало, что смотритель — человек непростой, как бы ни старался это скрыть.

Но ответ на главный вопрос в этих бумагах написан не был. Так что выбор у чеора та Хенвила был невелик: или поверить на слово дяде Янне, довериться его чутью и его преданности Темершане… или устроить более тщательную проверку этого человека. Последить за кем-то из его гостей, расспросить…

Да, это было надёжней. Было бы. Но вот незадача — слухи о мальканке в доме та Дирвила уже пошли гулять по Цитадели. А значит, нет времени на проверку.

Разве только оставалось предусмотреть все варианты событий и максимально защитить «Каракатицу» от возможных нападений.

Поставить своих людей где только можно. Оставить экипаж через квартал от крыльца…

Мальчишку-наблюдателя на крышу…

Да полно, никто не знает о встрече, кроме тех, кто в ней будет участвовать. Наблюдателей можно стряхнуть по дороге, меняя экипажи и устроив пару-тройку обманных ходов…

Вот потому-то и нужно выехать раньше. К сожалению, просто теперь уже не будет — решение принято, отступать…

Отступать теперь уже точно поздно.

Понятно, что всех врагов сосчитать ему пока не удалось и вряд ли удастся, а как только Темершана Итвена будет представлена обществу, сразу проявят себя новые враги. Права она была тогда, в лесной избушке, когда говорила, что её могут узнать те, кто участвовал в штурме и последовавших за ним издевательствах над пленными. Могут узнать, и либо — попытаться довершить начатое десять лет назад, либо — избавиться от неё, как от потенциальной угрозы.

И это тоже предстояло крепко обдумать, может даже обсудить с теми, в чьей верности сомневаться не приходится — с та Дирвилом, с Гун-хе… с немногими другими верными людьми…

Шеддерик ещё раз просмотрел бумаги. Вытянул из стопки конверт, подписанный лично Гун-хе.

Конверт был тощим, но возможно, именно он станет важным аргументом на предстоящей встрече. А может быть — окажется пустышкой. Донос, дрянной карандашный портрет, отчёт об одном дне наблюдений.

Кажется, больше ничего узнать из этих записей уже не удастся. Засунув конверт за голенище сапога, он забрал со стола свечку и мелко порвал оставшиеся листы. Отнёс обрывки к пустому камину и поджёг. Отряхнул ладони. Ну что ж… видимо, придётся отвлечь благородных чеор от увлекательного занятия — выбора фасонов и тканей для будущих нарядов. До полуночи ещё достаточно времени, но это время понадобится всё без остатка, чтобы подготовить встречу.

Шеддерик попросил служанку передать благородной чеоре та Сиверс, что он её ожидает.

Был почти уверен, что ждать придётся не менее четверти часа, однако ошибся. Темершана вошла через минуту — ей понадобилось ровно столько времени, чтобы спокойным шагом преодолеть расстояние от своей комнаты до облюбованной им гостиной.

На ней было другое платье — не то, широкое, утянутое в боках шнурками, которым её одарила Тильва.

Зелёное, кажется, бархатное, с широким подолом — это платье выглядело намного богаче, но дело даже не в этом.

Она уложила волосы в высокую причёску, так что стала видна стройная шея. И это проклятое платье куда лучше подчёркивало и талию, и красивую высокую грудь…

— Что-то не так? — быстро спросила Темери. — Здравствуйте, благородный чеор.

— Почему вы решили?..

Она помахала руками возле лица и пожаловалась:

— У меня никогда не было таких платьев. Я выгляжу смешно, да?

— Да нет, всё нормально. Постойте. Вы же участвовали в каких-то балах… праздниках. Как-то же вы наряжались?

Она едва заметно улыбнулась:

— Ну, это всё равно было что-то почти детское, со шнуровкой на спине. Без талии. С такими… — она снова показала пальцами какие-то воланы. — Что вы улыбаетесь? Мне переодеться? Я в этом наряде как будто какой-то другой человек. И я не уверена, что ко мне отнесутся серьёзно, если я буду в этом…

— Это лучше, чем тот мешок для брюквы, что на вас был раньше. Не переживайте — вы прекрасно выглядите.

И пробормотал, лишь надеясь, что она не услышит: «Даже слишком».

Темери склонила голову набок и спросила:

— Нам уже пора ехать? Ведь встреча — в полночь.

— Да, за нами могут следить. Я должен быть уверен, что мы не приведём наблюдателей к «Каракатице».

Она снова о чём-то задумалась. А Шеддерик не к месту вспомнил:

— За обедом вы показались мне словно расстроенной. И потом всё время молчали.

Покачала головой:

— Нет, всё… всё почти нормально: это просто ифленский дом. Мне здесь не рады. Но я понимаю, что так будет ещё долго. Не знаю только, справлюсь ли я. Это тяжело.

Шедде не стал отвечать — врать не хотел, а честного ответа у него не было.

— Едем? Я распорядился, карета ждёт.

— Едем. Только возьму плащ.

От ворот Шеддерик обернулся. В доме горели окна. Кто-то, из-за расстояния не понять, кто, смотрел им вслед, отодвинув штору.


Рэта Темершана Итвена

Страх ушёл. Не совсем ушёл, не навсегда. Просто временно решил отойти в сторону. Вместе со страхом ушла и тревога… и так было до того момента, как захлопнулась дверца кареты, отрезав их с чеором та Хенвилом от остального мира.

В карете было темно. Она вспомнила, что уже ехала так — в темноте, навстречу неизвестности — правда, тогда чеор та Хенвил ехал снаружи.

Сегодня — забрался в карету, сел рядом. Сказал требовательно:

— Дайте руку. Не бойтесь!

Страха не было, и она нащупала пальцами кожу перчатки, скрывающей его левую руку. Пальцы как будто попали в ловушку — не высвободить. Но это длилось лишь мгновение, после которого её кисть снова оказалась на свободе.

Удивляясь себе, она не стала её отдергивать или убирать. Даже наоборот, сама едва заметно сжала его запястье — насколько смогла обхватить.

Так и сидела, замерев, в темноте, почти не дыша. Всё ждала, что благородный чеор сам что-то скажет. Например, одну из своих никогда не смешных шуток. Но он тоже молчал, и от этого на сердце было тяжело и почему-то спокойно.

И лишь когда пришла пора менять карету, помог ей спрыгнуть на землю и сказал:

— Не верьте никому. И мне не верьте. Особенно — мне.

— Хорошо, — улыбнулась она через силу. — Не буду. Но уж и вы тогда…

— Что?

— Не верьте.

— Темершана, я не шучу. Ваша жизнь в опасности, и эта опасность куда серьёзней, чем та, которая грозит мне или брату.

— Да, знаю. Я давно не жду ничего хорошего, благородный чеор.

Он долго не отвечал. Просто смотрел куда-то мимо её плеча, вдоль улицы. Молчание затягивалось, и она уже собиралась первой его нарушить напоминанием, что им, наверное, надо спешить… когда резко и без всякого предупреждения чеор та Хенвил ударил кулаком по закрытой уже каретной дверце.

Темери вздрогнула — жест никак не вязался с привычным образом благородного чеора — всегда спокойного, уверенного в том, что знает, как, когда и что надо делать.

Она начала привыкать и к его немногословной правоте, и к сдержанному холодному нраву. Сейчас он был как будто чуточку не он сам, а кто-то другой. Впрочем, не спрашивать же.

Вторая карета ждала за углом. Темери узнала перекрёсток — до «Каракатицы» было уже совсем недалеко.


Зал таверны был закрыт. Дверь им открыл сам Янур. Шепотом поздоровался и провёл к столу.

— Ждал вас позже, — покачал он головой. — Но если вы голодны…

— Всё нормально, дядя Янне. Надеюсь, всё в силе, и ваш знакомый придёт.

— Придёт, не сомневайтесь. Рэта Шанни, выглядите вы просто потрясающе! Я принесу сыра и моченых яблок.

— Не стоит беспокойства, шкипер Янур! Боюсь испачкать этакое великолепие…

— Чем же мне вас развлечь? До прихода гостей ещё час…

— Последними сплетнями, — ответил за неё Шеддерик, — о чём болтали днём в «Каракатице»? Рэту не поминали?

— Нет, не было. Больше всего разговоров было о том, что ифленцы начали реорганизовывать армию. Что вроде хотят создать мальканские военные отряды. Дескать, для усиления охраны городских стен.

— И что люди?

— Одни говорят, что это не к добру, и что к ним никто не пойдёт, потому что унизительно, вроде как, продаться к ифленцам на службу за мелкую монету. Другие, что вроде бы ничего худого в том не будет, если в Нижнем городе за порядком будут следить сами мальканы, и что это вроде даже хорошо. Многие молодые люди получат возможность заработать монетку, а заодно и подучиться военной сноровке…

Янур хитро улыбнулся:

— Правда, добавляют, что эта самая сноровка потом против ифленцев им и пригодится.

Ждать всегда тяжело. Темери отошла к окну, и некоторое время смотрела на площадь снаружи, чуть отодвинув штору — на тусклые полуночные окна, ясное небо, полное звёзд, старую часовую башню в квартале отсюда. На очертания давно сломанного фонтана.

Но приход новых гостей пропустила.

В дверь требовательно постучали. Янур, оборвав на середине очередной занимательный рассказ, поспешил отпереть.

В зал быстро, решительно, вошли трое.

Они не вертели головами — бывали здесь раньше. Лица их были скрыты платками, двое наготове держали двуствольные пистолеты, один чуть приотстал. Его лицо скрывала лишь широкая фетровая шляпа коанерского кроя — без пряжек и плюмажа, но с плетеным шнурком.

Янне, увидев подобные приготовления, шагнул навстречу, защищая гостей:

— В моём доме гости друг в друга стрелять не будут.

— Ифленцам нельзя верить! — Главный снял шляпу, небрежно кинул на ближайший стол.

Он выглядел нестарым — подтянутый темноглазый мужчина, об одежде которого судить Темери не взялась бы — на нём был чёрный широкий плащ в пол, это всё, что можно было разглядеть. Разве только бросались в глаза аккуратные усы и бородка — но это всё могло оказаться лишь маскировкой.

— Я поручился перед вами за чеора та Хенвила. Прикажите вашим людям убрать оружие.

— Разумеется. Зерур, всё в порядке. Нам ничего не грозит. Ведь так, благородный чеор? Или это не ваши топтуны изображают пьяниц под аркой? Я заметил так же одного слишком задумчивого трубочиста, и ещё один из извозчиков в квартале отсюда как-то подозрительно долго ждёт седока. Впрочем, в трубочисте я не уверен.

Шеддерик потеснил Янура, положил пустые руки на стол, у которого остановился гость:

— Я надеюсь, вы не стали мешать людям выполнять их работу? Они там стоят, чтобы обеспечить нашу и вашу безопасность.

— Возможно. Итак, я слушаю. Что главе тайной управы нужно от скромного смотрителя складов?

— Для начала разрешите вам представить рэту Темершану Итвену… её имя должно быть вам знакомо.

— Слышал, что вы в городе, рэта, — безупречно поклонился «смотритель склада», — и рад приветствовать вас в добром здравии. Однако удивлён, что вас мне представляет один из тех, от кого, как я всегда считал, вам лучше держаться подальше.

Темери смотрела и всё больше убеждалась, что ранее никогда не встречала этого человека, а если и видела, то лишь мельком.

— Лучше так, — ответила она ровно, — чем, если бы в Тоненг привезли мой труп. Если бы не чеор та Хенвил, я давно была бы мертва.

Каннег недобро улыбнулся.

— Что ж, это, безусловно, была бы тяжёлая потеря. Однако сейчас мир изменился. Ваша смерть многих бы расстроила, но повлияла ли бы она хоть как-то на жизнь Тоненга, да и всего Танеррета? Нет, дорогая рэта. Это вряд ли случилось бы.

— У меня другое мнение, — проворчал Янур, но на него никто не обратил внимания.

Помолчав, Каннег продолжил:

— Никто ведь не знает, где вы скрывались эти десять лет, чем занимались, чему учились. Так что, если чеор та Хенвил решил диктовать нам условия, намекая, что от нашей лояльности зависит ваша жизнь, он ошибается.

— Я не собирался диктовать никаких условий, — Шеддерик словно поддерживал светскую беседу. — От чьего бы имени вы сейчас ни говорили. Хотя я подозреваю, что от имени негласных тоненгских старейшин, о которых я знать не должен, но всё-таки знаю, и могу назвать поименно.

— Не впечатляет, — пожал плечами гость, — я тоже знаю поименно многих ваших агентов в городе.

Оба замолчали, сверля друг друга упрямыми взглядами. И Темери решила вмешаться.

— Мы здесь не для того, чтобы угрожать или что-то кому-то диктовать, — сказала она, — мы здесь, чтобы найти союзников. И чтобы предупредить об угрозе, которая нависла над городом.

— Простите, рэта, я не сразу понял, что вы с ифленцем сознательные союзники. Или вас связывает нечто большее?

Темери чуть не задохнулась от возмущения и гнева, но, кажется, Каннег и сам понял, что перегнул палку.

— Простите. Я всего лишь смотритель склада. Я отвык от светских церемоний и забыл, как надо вежливо общаться с дамами. Так о какой угрозе речь? Кроме ифленской, о ней мы знаем.

— Каннег! — возмутился Янур, — Тебе бы лучше их выслушать. Это касается всего города.

Гость обвёл взглядом собравшихся, но возражать на этот раз не стал. Велел своим людям занять оборону, а сам шумно уселся за стол.

Шеддерик предупредительно усадил сначала Темери, потом сел сам. Переговоры обещали быть долгими…

Так и получилось. Каннег слушал внимательно и даже иногда переспрашивал, пытаясь узнать подробности. А потом сам стал задавать вопросы. И это были конкретные вопросы о судьбе тоненгских малькан:

— Как изменится налоговая политика? Будут ли выделены хоть какие-то средства на восстановление города? Какова официальная политика островов в отношении страны? Её населения? Станет ли возможным возвращение к привычной системе управления — через городских старейшин, ответственных каждый за свой район? Чем грозит городу реорганизация армии, и не связано ли это с тем, что Коанеррет, по слухам, готовит вторжение на территорию Танеррета?

Шеддерик отвечал обстоятельно и подробно.

Многие планы они обсуждали с Кинриком ещё до того, как появилась идея со свадьбой.

— Вы красиво рассказываете… — наконец откинулся Каннег на спинку стула. — Да только есть люди… умные, достойные доверия люди, которые совершенно иначе трактуют события последних месяцев. И я сказал бы — более правдоподобно. Например, куда более вероятно, что это вы убили прежнего наместника, чтобы добраться до власти… ведь сейчас реальная власть в руках вовсе не у вашего красавчика-брата, или я ошибаюсь?..

— У ваших людей — ифленские пистолеты одной из последних армейских моделей, — вдруг перебил его Шеддерик, — могу я поинтересоваться — откуда?

— Не ваше дело, — сощурился Каннег.

— Ошибаетесь. Оно даже немного больше мое, чем вы думаете. Эта поставка была организована примерно месяц назад при посредничестве одного коанерского купца, торговца кружевом, так?

Гость побледнел и собрался вскочить со стула, но Шеддерик поднял левую руку:

— Тихо. Ну что же вы… надо проверять своих поставщиков. Хочу подкинуть вам немного занятного чтения на ночь.

Он вынул из-за голенища сапога припрятанный там конверт. Надеялся, что пускать его в дело не придётся, ведь Гун-хе и сам не проверил ещё этого человека до конца. Впрочем, в главном ошибиться южанин не мог, так что Каннегу будет, о чём поразмышлять.

Тот вытряхнул содержимое конверта на стол, вытащил рисунок, стал разглядывать.

— Это ваш поставщик? — спросил Шеддерик жёстко.

— Похож, — поморщился «смотритель склада». — Я удивлён. Сделка была тайной. Даже посредники не знали о содержимом груза.

— Это управляющий светлейшего чеора Эммегила. Верней, управляющий одного из его мальканских владений. Надеюсь, вам не нужно рассказывать, кто такой светлейший Эммегил?

— Я проверю… — вздохнул Каннег. — Но что это доказывает?

— Это доказывает, что руками горожан кто-то хочет расчистить себе путь к власти. Что кому-то выгодна смута, уличные бои и кровавые расправы в городе. А когда власть будет захвачена, этот кто-то легко сможет и поднять налоги, и устроить показательные казни зачинщиков восстания в городе — ведь большинство к тому времени или погибнет в уличных боях, или покинет город в страхе перед расправой. Проверяйте, Каннег. Но не слишком долго. Ведь ваш поставщик, если мне только совсем не отказало чутьё, скоро снова появится с очередным выгодным предложением.

— Так вы бы хотели, чтобы я убил его сам, или выдал страже?

— Я бы хотел, чтобы вы согласились. Но в нужный момент не вышли бы на улицы убивать тех, на кого этот самый поставщик вам укажет.

— И вы уверены, что он действительно укажет? Может, этот ваш благородный чеор просто решил добавить хлопот тайной управе? Позлить вас? Вдруг это ваши чисто ифленские внутренние дела, которые мало должны заботить Тоненг?

— Вас купили и собираются воспользоваться покупкой, — пожал плечами Шеддерик. — Впрочем, думаю, вы сможете и это проверить.

— Опасную игру вы затеяли… — вдруг нехорошо усмехнулся Каннег. — А если я поддерживаю светлейшего чеора Эммегила совершенно осознанно?

— Это вряд ли. Я видел вашу реакцию на мои новости. Впрочем, решать в любом случае вам. На чьей вы стороне? Своей рэты, своего народа или же — хитрого заговорщика, привыкшего загребать жар чужими руками?

— Опасная игра и красивые речи… а вы мне понравились, чеор та Хенвил. И смею вас уверить, я очень внимательно изучу эти документы!

— Есть ещё кое-что, — тихо сказала Темери, которая весь вечер наблюдала за гостями, стараясь запомнить всё как можно точнее. Ведь ей казалось, что ничего более существенного она сделать не сможет. Да ничего такого от неё и не требовалось.

И всё же одна мысль, пришедшая ей в голову, показалась удачной.

Оба собеседника замолчали и повернулись к ней.

Поморщившись от того, что ей самой придётся говорить о вещах, которые обычно при молодых девицах на выданье даже не обсуждаются, Темери осторожно сказала:

— Я невеста наместника. И раз уж так вышло… обычно невесту сопровождают к жениху родственники, родители, семья. У меня никого нет. Но я — мальканка, и было бы правильно, если бы…

— Опасно, — быстро сказал Шеддерик. — В своих людях я уверен…

— Я готов! — одновременно с ним вскинулся Янур.

— Послушайте… — Темери старалась подобрать слова, хотя самой ей больше всего хотелось куда-нибудь удрать или хотя бы спрятаться под стол. — Я знаю, это странно звучит… но это могло бы быть хорошим началом…

— В замке полно малькан, присягнувших императору и сохранивших почти всё имущество и титулы, — поморщился Каннег, — они вполне могли бы стать неплохой декорацией к вашему спектаклю.

— Это только разозлит горожан!

— Рэта Итвена права, — Шеддерик, кажется, сказал это с лёгкой досадой. — Дворяне, о которых вы говорите, не смогут, в случае чего, вести переговоры от имени города.

— Отчего же?

— Да оттого, что здесь сейчас — не они, а вы. Согласитесь, это стоит обдумать.

— Я обдумаю.

Вскоре таинственный хозяин Каннег с его не менее таинственными телохранителями удалился.

Темери перевела дух: разговор её увлёк, но он был — как сражение, или как общение с духом, который не желает отзываться на призыв.

Сама она не справилась бы так ловко. Ей всё ещё казалось, что её присутствие на этой встрече было лишним. Почти всё время она была той самой ряженой куклой, подтверждением чужого права вести разговор… и ещё неизвестно, что Шеддерик подумал об её идее. Надо было подождать, сначала рассказать ему… или нет?

А ведь она так и не вспомнила ни лица, ни голоса хозяина Каннега.

Хотя сам хозяин Каннег её узнал. И даже сразу поверил, что она — это она и никто другой.

Было бы неплохо, если бы хозяин Каннег поверил им… и если не стал бы союзником, то хотя бы не выступил на стороне врага.

— Устали? — спросил Шеддерик вполголоса.

— Ну… — попробовала она описать ощущения, — до избушки ещё далеко. Скорей, как после дня в лодке, когда мы гребли по очереди.

— А? Ах, да. Как в лодке, но не как в избушке. Бррр. Что скажете о хозяине Каннеге?

— Я его не помню по прежним временам. Но речь у него правильная… разве что манеры… но это может быть и притворство…

— Как вам показалось, ему можно верить?

— Я… не знаю. Он любит внимание. Видно, что при этом он много пережил и не любит церемониться с людьми, но ведь и вы тоже…

— Что?

— Не из тех, кто долго ходит вокруг темы. Он военный человек, прямой.

Шеддерик сидел некоторое время, нахмурившись. Потом неуверенно спросил:

— Это напомнило мне… а тот, кого вы подслушали в общественных банях… это не его голос?

— Нет. Тот ниже и резче. Но интонации… вот интонации иногда похожи. Жаль, что он не поверил нам. Теперь придётся начинать всё заново? Искать других союзников?

— Отчего же не поверил? — Шеддерик сцепил пальцы в замок и упёр в них подбородок. — Думаю, наоборот, поверил и встревожился. Но наши новости означают, что в его организации кто-то шпионит на Эммегила — и это его беспокоит больше всего. Сейчас он будет всё очень тщательно и внимательно проверять. А потом мы поговорим ещё раз — уже предметно. Ну, что. Час поздний, Темери. Разрешите проводить вас домой?

— В дом чеора та Дирвила. — Вздохнула Темери. — Конечно. Едем…


В карете Шеддерик та Хенвил задремал, и Темери всю недолгую дорогу разрывалась между желанием немедленно его разбудить и мыслью о том, что сама она всё-таки успела немного отдохнуть за эти дни. А он по привычке продолжает делать вид, что он железный, и ему сон не нужен.

Впрочем, когда карета остановилась, он проснулся сам. Потёр переносицу, невнятно извинился.


Нянюшка Эзальта качала головой каждый раз, когда Темершана сбивалась с такта. У малышки Валетри и то получалось лучше. Темери никак не могла подумать, что танцы в империи настолько не похожи на те, что танцует Побережье. Эти — строже. Каждое движение чётко регламентировано. Нельзя просто следовать за мелодией и подстраиваться под неё. Танцы Ифлена — это словно выученная наизусть история, сказка, в которой нельзя соврать ни в интонации, ни в слове. Каждый жест отработан, каждый шаг, каждый поклон…

Темери не танцевала лет десять и в первый раз вовсе чувствовала себя глупо. Казалась себе неуклюжей и неловкой. Платье, которое на ифленский манер наглухо закрывало плечи, руки и шею, мешало двигаться, а подол казался слишком длинным.

Вообще-то традиции империи не заставляли Темери танцевать с наместником Кинриком в первый же день знакомства — но знать азы ей было нужно. Так что Темери сама, на следующий день после встречи с хозяином Каннегом, попросила чеору Эзальту показать ей несколько движений.

Нянюшка не подала виду, но, кажется, даже обрадовалась этой просьбе, потому что учить Валетри было для неё испытанием терпения.

Мелодию наигрывал пожилой музыкант на большом чёрном рояле, Валетри исподтишка кривлялась перед зеркалом, Темери осторожно отрабатывала шаги, иногда пользуясь помощью наставницы, как вдруг двери в музыкальный зал распахнулись. Быстро вошла встревоженная хозяйка дома, чеора Алистери та Дирвил. По её лицу Темери сразу поняла — что-то случилось.

Утром Темери завтракала одна. Вернулись они с чеором та Хенвилом поздно, да ещё и заснуть долго не могла. Так что встала, когда на улице царил день.

Весь день никто из хозяев, кроме маленькой пиратской принцессы Вальты, ей не встретился, и теперь она была уверена, что увидит благородного чеора и его жену разве только за ужином.

И это было хорошо. Каждая короткая встреча с Дирвилом надолго выбивала её из равновесия.

И вот — чеора Алистери. Застыла у входа.

Поймала взгляд Темери и тихо попросила:

— Чеора та Сиверс… мне нужно с вами поговорить. Это очень важно. Прошу вас!

Темери поблагодарила нянюшку Эзальту за урок и поспешила следом за чеорой.

Опасения оправдались.

Бледная Алистери привела её в одну из давно пустующих гостиных, плотно закрыла дверь. Несколько раз пробежала по комнате, как будто что-то проверяя, но на самом деле просто пытаясь успокоиться. Её беспокойство передалось и Темершане. Впрочем, если бы случилось что-то в крепости или, например, с чеором та Хенвилом, вряд ли это заставило бы хозяйку так волноваться.

Темери ждала — просто не знала, что сказать.

Наконец Алистери немного успокоилась. Остановилась у окна, за которым тёплое солнце потихоньку топило остатки вчерашнего снега, превращая его в грязь и воду. Спросила:

— Кто вы, чеора та Сиверс? Кто вы, и почему разрушаете мою жизнь?

Темери подошла к тому же окну, но остановилась на некотором расстоянии от хозяйки. Понимала, что ближе к ней подходить не стоит. Что-то случилось в её семье. Вероятно, что-то сказал… или сделал… её муж, такое, за что ответ она решила спросить с Темершаны.

— Нас представили. Я не лгу — моё имя Темершана та Сиверс. Я — невеста наместника Кинрика, вероятно, это вам известно. Да, есть кое-что еще. Но я обещала Шеддерику та Хенвилу… и вашему мужу — тоже… что не буду рассказывать большего никому — просто потому что так будет безопасней и для меня, и для вас.

— Сегодня он сказал, что мы должны уехать. Что вы — нам не друг. Но он ещё сказал, что даже если вы его простите, Шеддерик не простит никогда.

— Благородный чеор хочет, чтобы вы уехали?

— Я и Валетри. Он уже приказал паковать вещи, но я не могу… он изменился. Я знаю его шесть лет, я видела его всяким, злым, больным, пьяным, усталым. Но никогда он не был… никогда не отталкивал меня. И у него никогда не было такого взгляда. Именно поэтому я спрашиваю, кто вы, чеора та Сиверс? Кто вы, и какое вам дело до моей семьи?

— У вас кровь…

Действительно, Алистери в тот момент повернулась к Темершане, и та заметила, как возле левой ноздри у неё скопилась капелька крови. Темери быстро вытащила из рукава платочек и протянула хозяйке.

Та потрогала пальцами лицо и, обнаружив капельку, зажмурилась, да так и стояла несколько мгновений, словно не веря.

Потом медленно взяла платок, промокнула кровь. Нашарила высокий стул под чехлом, села, запрокинула голову.

— Я болею, — сказала тихо. — Наша земля — южнее, в горах, там много цветов и виноград, но врачи сказали, нужен морской воздух. Ланне не стал ждать — мы собрались и переехали в этот дом. И всё было хорошо… так долго всё было хорошо…

Темери хотела сказать, что уезжать ей никуда не надо, и что она поговорит с чеором та Дирвилом. Но почему-то просто села рядом с Алистери и взяла её за руку. Так, как сделал Шеддерик вчера вечером, когда ехали на встречу с хозяином Каннегом и с неизвестностью.

В тот момент ей было жаль всех — и Алистери, и Валетри. Даже чеор та Дирвил вызывал не злость и не страх, а досаду: почему он — совсем другой человек? Почему он вдруг старый товарищ чеора та Хенвила, любящий отец и муж, а вовсе не одно из кровавых чудовищ из её прежних снов? Себя тоже было жаль — но отстранённо. Себя жалеть она устала ещё в лесу.

И именно сейчас она кое-что действительно могла изменить…

Чеора Алистери легонько сжала её пальцы в ответ.

И Темери решилась:

— Не надо никуда уезжать. Только не из-за меня.

— Что он сделал? В чём он себя винит? Темершана, я верю вам, но я верю и своим глазам и чувствам. Я вижу, как ему плохо, и не могу помочь. И ничего не могу изменить…

— Он справится, — улыбнулась Темери, радуясь, что Алистери не видит, какая у неё получилась кривая, болезненная улыбка. — Я это точно знаю. Я же справилась… а я всего лишь женщина, которой некого защищать…

— С чем?

Она не успела ответить. Даже не успела придумать, что ответить. Дверь распахнулась настежь, с шумом. В комнату влетел чеор Ланнерик — бледнее, чем его жена.

Темершана даже сама понять не успела, как вскочила на ноги. Но вдруг оказалось, что хрупкая маленькая Алистери уже стоит между ней и своим мужем, словно бы закрывая собой.

Тот остановился, словно налетел на каменную стену, с разбегу, да головой.

Перевёл взгляд с одной на другую и словно что-то понял для себя: вдруг ссутулился и отступил на шаг.

У Алистери из руки выпал окровавленный платок.

— Ланне… — прошептала она одними губами. Темери услышала лишь потому, что стояла совсем рядом.

Она задушила в сердце внезапно накатившую, непонятно откуда взявшуюся тоску, и мысленно обратившись к Золотой Матери Ленне, вышла из-за спины Алестри.

— Благородный чеор, нам надо поговорить.

— Что вы ей сказали? — хрипло спросил Ланнерик, снова обретая силы двигаться. — Алистери, не слушай её… родная, не верь не единому слову, слышишь…

— Благородный чеор, замолчите! — Темери и сама не думала, что сможет так разговаривать с чеором та Дирвилом. Но она испугалась, что он сейчас окончательно сломает то, что ещё можно исправить, и закричала больше от испуга, чем от злости. — Слышите? Вы обещали чеору та Хенвилу, что обеспечите мне защиту. Я тоже кое-что обещала. И держу слово. В отличие от вас!

— Что?

Ланнерик словно воздухом подавился. Темери слов не сдерживала и выговаривала ему всё, что придёт на ум. Он не мог ожидать обвинений в нарушенном обещании.

— Благородный чеор та Дирвил, — уже тихо и почти ровно сказала Темери. — Я уверена, вы не хотели нас пугать и прерывать нашу беседу. Чеора Алистери рассказывала мне о виноградниках, что были неподалеку от вашего дома в горах, и о том, почему вы перебрались в Тоненг. Я никогда не бывала южнее Тоненга.

Дирвил переступил с ноги на ногу и ухмыльнулся:

— По вам не скажешь, что вы — мальканка. Вашему хладнокровию позавидовал бы сам ифленский Имперавтор.

Хладнокровию? Да у неё коленки тряслись от ужаса, и кулаки разжимать приходилось силой воли.

— Может быть. Послушайте, я не желаю зла никому из ваших домочадцев. И… я думаю возникло недопонимание… которое я… я должна развеять. С вашего позволения и с позволения благородной чеоры Алистери.

— Чего вы хотите?

— Разговор. Есть в доме место, где мы могли бы обсудить вопросы политики и при этом не скомпрометировать меня — как невесту ифленского наместника, а вас — как хозяина дома?

— В каминном зале. Прошу вас следовать за мной.


Маленький каминный зал располагался на первом этаже. Темери здесь ещё не бывала. Тёмно-синие гардины, тусклые пейзажи, стены выкрашены в светло-зелёный цвет. И камин — император этого места. Размерами он не уступал тому, что расположился в большом холле.

Но сам зал — меньших размеров, уютней и светлее. Из высоких стрельчатых окон лился холодный синий свет: окна выходят на северо-восток, солнце сюда заглядывает только по утрам.

Чеор та Дирвил указал Темершане на одно из кресел. Она села, едва сдержав вздох облегчения. Сам устроился в кресле напротив, наклонился вперед, сцепив пальцы. В такой позе любит сидеть Шеддерик та Хенвил…

Интересно, одобрил ли бы он её решение, если бы знал всю правду?

— Итак, вы хотели что-то сказать.

— Да.

— Ну, так не молчите!

— У меня есть гордость, чеор та Дирвил. Может, вам это странно. Но мне тяжело… трудно говорить то, что я должна сказать.

— Так я избавлю вас от такой необходимости. Все распоряжения уже сделаны. Спасибо за предоставленную отсрочку, чеора та Сиверс. Я не знаю, чем я заслужил её, но всё же благодарю вас за возможность не убежать с позором, а просто уехать…

— Прекратите! Куда вы поедете сейчас? На острова? По штормовому морю? Или обратно в горы? Где вашей… где Алистери стало настолько плохо, что вы, бросив всё, спешно перебрались в столицу? Послушайте… я здесь не ради мести. И мне нечего делить ни с вашей женой, ни с вашей дочерью, ни с добрейшей чеорой Эзальтой, которая тоже за вас переживает. Вам не надо. Не надо уезжать. Я клянусь, от меня никто не узнает о штурме крепости. Даже Шеддерик.

— Почему?

— Не ради вас. Ради Алистери. Она сказала, на Побережье ей лучше.

— Летом я думал, что потеряю её навсегда… это как расплата за прошлое — но, сколько бы добра я ни делал… искупить ничего невозможно. Ведь так, чеора? Говорят, вы жили при монастыре Золотой Матери. Вы знаете ответы…

— Золотая Мать Ленна не даёт ответов. Но позволяет спросить у тех, кто знает. Что с ней? С Алистери?

— Я не знаю. Лекари говорят разное… но здесь ей действительно стало лучше. Здесь она снова стала улыбаться.

— Она хочет вам помочь. Не мне вам советовать… но не отталкивайте её больше. Ей больно за вас и страшно. Это… это всё, что я хотела вам сказать. Позвольте, я пойду?

Он не отозвался. Сидел в кресле, понурив плечи, словно снова сошёлся в битве с демонами собственной души.

И лишь уже стоя у выхода, она услышала:

— Чем я могу вас отблагодарить? Что мне сделать, чеора та Сиверс?

— Я… я не знаю. Если вдруг меня убьют… помогите чеору та Хенвилу сделать так, чтобы войны не случилось. Я ведь здесь только поэтому. С вашего позволения я всё-таки пойду.

— Конечно.

Тем вечером та Дирвил тихо напился как матрос, но сначала всё же догадался попросить прощения у жены. Темери вечер провела в компании Алистери, Валетри и великолепной нянюшки Эзальты. Эзальта вязала и рассказывала девочке сказки, пытаясь убедить заснуть. А Темери слушала неспешный рассказ чеоры та Дирвил о жизни на ифленских островах. Слушать её было интересно, а иногда и полезно: Темери старательно запоминала имена тамошних дворян, названия городов, рек и проливов.

А утром Шеддерик та Хенвил принёс новости: стала известна дата, в которую Темери должна прибыть в замок…

Глава 11. Кинрик и Шеддерик

Темершана Итвена

На островах многое умеют делать хорошо, в том числе и кареты. Темери удивилась, как затейливо всё устроено внутри экипажа, сработанного из тёмного благородного дерева с инкрустациями и медными начищенными деталями.

Внутри нашлись удобные, довольно широкие сидения, а потолок оказался настолько высоким, что хватило места для подвесной лампы.

День выдался невероятно тёплым, почти весенним. Небо полнилось ясной синевой, снега не было и следа, а у самого дома даже успела вылезти реденькая зелёная травка.

До кареты Темершану проводил чеор та Дирвил. А возле её ждали. Темери узнала Янура, и сразу из сердца ушла половина утренней тревоги. Всё сегодня будет так, как задумали! Всё получится. Не может такой замечательный, ясный день принести неудачу.

Правда, что ещё считать неудачей…

Но до крепости-то она доберётся. И если ей повезёт, то может быть, наместник окажется хоть немного похож на старшего брата. Ровно настолько, чтобы не считать его врагом и не ждать каждую минуту удара в спину.

Рядом с дядей Янне, почтительно склонив голову, стоял хозяин Каннег. Значит, Шеддерику всё же удалось его убедить! Ещё двое были ей незнакомы, но Темери решила, что это наверняка телохранители хозяина Каннега. Она их по прошлому разу не запомнила. Да и лица тогда у них были скрыты.

Один из них стоял, подставив лицо весеннему солнышку, и так широко улыбался, что невольно захотелось сделать то же самое.

Но на это времени не было. Пришлось быстро забраться в карету, и та сразу тронулась. Темери вспомнила наставления Эзальты. Надо чаще выглядывать из окна, чтобы люди видели, что она — это она, и нет никакого обмана.

Через некоторое время к кортежу присоединился большой отряд военных — Темери глазам не поверила: одеты они были в красно-чёрную форму времён до нашествия. Такие камзолы носили солдаты её отца.

Звонко цокали копыта, люди останавливались, провожали кортеж взглядом… а потом впереди показались ворота нижней крепостной стены.

Старые серые камни, массивные опоры, зубцы наверху. Такой привычный силуэт. Стены, которые когда-то были родными. Ворота распахнуты.

Сверху, со стены, грохнул салют из ружей.

Потянулись знакомые каменные улочки старых дворянских семей. Сейчас здесь, наверное, живёт ифленская знать. Если цитадель — сердце крепости, то эти улочки — грудная клетка, ещё один щит. Когда-то не устоявший, но сохранившийся почти полностью.

Здесь — кузницы и мастерские, лавки сианов, кожевенников и ювелиров. Здесь всегда было интересней гулять, чем во внутреннем дворике, где каждый камень знаком с младенчества…

Здесь их тоже встречали. Но зевак было не так много, как в городе — ещё бы. Большинство здешних обитателей сейчас у главных ворот замка. Там развернётся основное действие.

Темери любила площадь у парадной лестницы.

Здесь мраморные ступени низким каскадом стекают от кованых ворот к чёрным полированным плитам площади. Здесь ажурные решётки, фонари и всегда — чайки. Чайки гуляют по перилам и карнизам, кружатся над головами. Они, как особая примета из прошлого, кружили и сейчас…

Людей на маленькой площади собралось много — на первый взгляд, свободного места не осталось вовсе, а ведь когда-то ей эта площадь казалась просто огромной. Гвардейцы в чёрной ифленской форме стояли так, чтобы не дать толпе оказаться на пути следования кареты.

Дверцу ей открыл хозяин Каннег, не Янур. Но шкипер стоял рядом, это успокаивало.

Шёлковое светло-зелёное платье, сшитое специально для этого дня, в свете солнца казалось почти белым. Высокую строгую причёску собирали в шесть рук, и сейчас собственная шея казалась ей непривычно голой, беззащитной.

Всё вокруг — слишком яркое, броское, особенное.

Запоминались не действия, а картинки: вот верхний ряд ступеней, на них, видимо, самые знатные представители ифленского общества, а в центре яркое пятно — светлейший чеор Кинрик. Даже в мыслях она избегала называть его своим женихом, но время нельзя остановить, а значит, избежать роли невесты не удастся. Всё ли она делает правильно? Не ошиблась ли, поверив ифленцам? Сейчас уже не важно. Сейчас уже не сбежать.

Ифленские флаги сине-чёрные, как грозовое море, на них — белая звезда с семью лучами, закрученными против солнца, знак империи. Число лучей равно числу колоний — так говорил когда-то Старик… «Который из лучей — наш?». Флаги треплет ветер.

Одежды горожан на самом деле — сдержанных цветов, Ифлен не приемлет ярморочной пестроты Побережья, но солнце творит чудеса. Когда-то давно на этой площади торжества проходили под флагами рэтшара, и всё было точно так же… или казалось точно таким же.

Чёрные ветки каштанов над стеной на фоне яркой синевы. Красные крыши верхнего города…

Новый залп салюта, и сверху по ступеням спускаются трое.

Темершана вгляделась в лицо светлейшего чеора Кинрика. Он действительно был красив — тёмные брови, волнистые волосы, светлые, как почти у всех обитателей островов, прямой нос. Словно ваятелем выведенные линии скул и подбородка. И холодный, почти презрительный взгляд серых глаз в обрамлении густых ресниц.

Что ж, она тоже не в восторге от их предстоящего брака, так что чувство взаимно.

За левым плечом Кинрика — незнакомый пожилой ифленец. Его взгляд не прочесть, а лицо как будто превратилось в маску, на которой — лёгкая почтительная улыбка, но больше ничего. Справа ожидаемо шёл Шеддерик. Кажется, его ничего в мире не заботило, и присутствовал он здесь только из чувства долга. Но Темери догадывалась, что глава тайной управы в тот момент как раз был при исполнении. Взгляд его направлен не на прибывших гостей, а на толпу за ними, на гвардейский караул…

Кинрик безупречно поклонился. Сначала хозяину Каннегу и шкиперу Януру, а потом — Темершане. Темери, вспомнив урок Эзальты, присела в принятом на островах «женском» поклоне.

Вперёд вышел пожилой ифленец и произнёс короткое приветствие, а потом с поклоном отошёл в сторону. Темери думала, что в крепость она отправится в сопровождении Кинрика, но оказалось, традиции ифлена считают иначе.

Руку ей подал Каннег. Ифленцы расступились, пропуская их вперёд — Янур шёл теперь немного позади.

Двадцать семь ступенек, каждая помнит следы её ног.

Тёплое солнце в затылок.

Крики толпы — не то восторженные, не то угрожающие.

Люди на верхней площадке — много. Знатные ифленцы, а их большинство, в основном стоят справа, в тени. Немногочисленные мальканы вынуждены щуриться на солнце, но они есть, они, как видно, действительно живут в цитадели. Враги? Друзья? Это ещё предстояло выяснить.

Ворота распахнулись, внутри заиграла торжественная музыка.

Родной чужой дом. Чужие стены…

Она запретила себе вспоминать, ещё выше подняла голову и двинулась вперёд, в главный зал крепости. Когда-то, как говорили старики, в нём полыхал открытый очаг, а мальканские путешественники, воины и купцы держали ответ перед рэтшаром о том, в каких местах побывали, что видели, с кем и о чём смогли договориться…

Темери помнила его как основной зал для церемоний. Здесь проходили торжества в дни Ленны, праздновались рождения и свадьбы. Сейчас у дальней стены по центру, между двух тёмных каменных колонн, стоял старый трон рэтшара, укрытый ифленским флагом.

И запах — едва уловимый, но знакомфй с детства… запах старого камня, открытого огня.

Темери остановилась в центре зала — по знаку шедшего перед ней церемониймейстера.

Янур и Каннег расступились, оставив её одну, но тут же их место заняли Кинрик и Шеддерик. А вокруг них выстроились солдаты и факельщики, словно отделяя от всего, что снаружи.

Зал не был пуст — небольшой оркестр играл в нише у входа. Люди потоком полились внутрь. Но поток этот был управляем и направляем. Они шли по кругу, снаружи ряда факелов. И каждый останавливался напротив, а церемониймейстер оглашал их имена и титулы.

Таково было официальное представление невесты ифленского дворянина. Представляли, оказывается, не Темершану. Представляли друзей и родичей жениха — невесте…

Длилось это долго, Темери успела устать, немного прийти в себя, успокоиться. Она всё равно никого не запомнила по имени. Но кое-что смогла увидеть в глазах приветствующих её чеоров и чеор.

Кому-то было просто интересно. Кому-то казалось унизительным представляться мальканке, и во взглядах тогда сквозило презрение и лёгкая скука. А у кого-то Темери вызывала раздражение и злость. Но в основном это всё-таки было простое любопытство…

Последним представлен был тот самый немолодой ифленец, что сопровождал Кинрика. Его Темери запомнила — благородный чеор та Торгил, первый советник Кинрика, старый боевой товарищ его отца, Хеверика, прежнего наместника Танерретского, того самого, кто командовал ифленцами во время нашествия.

Та Торгила в цитадели в день штурма не было. Никого из тех, кто сегодня ей был представлен, там не было.


Благородный чеор Шеддерик та Хенвил

Если неприятность возможна, она обязательно случится. Какой жуфовой задницы на представление явилась чеора та Роа? Старая интриганка год в крепости не показывалась, а тут принесли этхары на крыльях подарочек…

Хорошо хоть, ей хватило такта не устраивать никаких безобразий во время торжественной части. Так что первая половина церемонии прошла чётко по протоколу.

Люди Гун-хе ещё перед самым началом изловили и вывели вон двоих знатных горожан, на поверку оказавшихся чадами дома Шевека, сам Шеддерик вовремя перехватил и отправил домой не в меру любопытную компаньонку одной из бывших подружек Кинрика, и на этом неприятные сюрпризы закончились… ну, во всяком случае, пока не появилась она.

Ольтра та Роа. Образец элегантности — несмотря на свои шестьдесят шесть красиво прожитых лет, она всегда одета по последней имперской моде. Всегда в безумно дорогих украшениях. Полновата, демонстративно темноволоса, слегка надменна. Эта чеора умеет произвести впечатление. И кажется строгой серьёзной дамой ровно до того момента, как откроет свой напомаженый сухой рот. Шеддерик дорого бы дал, чтобы эта особа хоть раз дала повод отлучить себя от двора… а ещё лучше, прокололась бы на очередной интриге и лишилась бы самого важного для себя органа в пыточной камере и на самых законных основаниях.

Шеддерик попросил одного из агентов Гун-хе не спускать со старухи глаз, но был почти уверен, что своё чёрное дело она сделать успеет. Знал бы заранее, что это будет за дело, прибил бы, наверное, не задумываясь о последствиях…

Но самое мерзкое, он так и не уловил момента, когда всё случилось. Узнал уже потом, когда стал разматывать цепочку событий и как следует расспросил брата.

Который, если подумать, в этой истории пострадал только из-за своей наивности и ещё из-за того, что больше был озабочен, что не сообщил любимой женщине о предстоящем вынужденном браке. Из важных династических соображений.

День был… странный.

Словно заканчивается одна эпоха, начинается новая, но не для всего мира, а только для самого Шеддерика та Хенвила лично. Слишком яркое солнце. Слишком красивая, но торжественно отстранённая рэта Итвена — невеста брата. Слишком пёстрая толпа, в которой так легко спрятаться наёмному убийце.

Долгий церемониал.

Нехорошее предчувствие и ожидание обязательной пакости от судьбы.

Когда, наконец, появилась возможность выдохнуть, оказалось, что Шеддерика в кабинете ожидает посол Коанеррета, и это срочно. Потом оказалось, что старуха всё-таки устроила небольшое безобразие во время торжественного ужина, каким-то образом столкнув лбами двух молодых благородных чеор, которые, как Шеддерик знал доподлинно, ещё совсем недавно сами имели виды на Кинрика. Девицы подрались чуть ли не у ног рэты. Пришлось вмешаться советнику та Торгилу и одному из стражников, чтобы их унять и передать растерявшимся родителям.

Шеддерик тогда ещё подумал, что это не похоже на обычную манеру чеоры та Роа — как-то слишком мелко и несерьёзно. Стареет, что ли?

Отчитав не уследившего за старухой агента, Шеддерик вдруг понял, что сам находит для себя всё новые дела, чтобы держаться подальше от мальканки. Как будто его миссия выполнена и дальше о ней должен заботиться Кинрик.

Это было даже где-то смешно. Кинрик меньше всего хотел этой свадьбы и имел веские причины её не хотеть. Только усилившиеся безобразия на улицах Тоненга, пожалуй, и смогли его убедить в необходимости такого решения.

Но радости это не прибавит им обоим, и брату, и мальканке, а значит, надо быть рядом, надо заставить их научиться… ну хотя бы уважать друг друга. Как это сделать, Шедде примерно знал. Он неплохо успел изучить Кинрика, а совместное путешествие дало ему представление о характере рэты. Сердцем мальканки управляет чувство долга. Кинриком — страх потерять любимую женщину и страх погрязнуть в гражданской войне, от которой не скрыться, потому что именно Кинрик сейчас — наместник.

Меньше всего Шеддерику хотелось становиться сводней. Но предстояло ему, к сожалению, именно это.

В первую очередь — серьёзный разговор с обоими, а может, даже не один.

Когда долгая официальная часть завершилась, и гости разбрелись по залу, Шеддерик всё же заставил себя подойти к Темершане. Светски поклонился — вокруг было ещё много людей.

— Рэта Итвена, благодарю вас за вашу выдержку и спокойствие и прошу простить юных благородных чеор за их неуместное поведение. Если вы устали, вам совершенно не обязательно присутствовать здесь до конца. Позвольте проводить вас до ваших комнат. Там уже ждёт прислуга и ваши новые компаньонки.

Она безупречно поклонилась, подала руку. И лишь когда они оказались в стороне от посторонних глаз, в верхней парадной галерее, позволила себе немного расслабить плечи и выпустить его пальцы.

— Простите, благородный чеор… я думала, этот день будет длиться вечно…

Голос всё такой же отстранённый. И ещё она почему-то смотрела куда угодно, только не на Шеддерика.

— Что-то не так? Я могу что-то сделать для вас?

— Нет, просто… здесь всё изменилось, но камни-то те же самые. Если внизу новая мебель, и ковры, и светильники, и всё остальное… здесь по-другому. Здесь как будто время замерло. Камни помнят… и я помню. Но больше никого нет.

— Это тяжело, я понимаю. Может быть, потом вы решите построить себе новый дом в городе, а здесь будет… не знаю… музей. Или…

— Тюрьма.

— Для тюрьмы здесь слишком просторные залы и слишком красивая отделка.

— Вы улыбаетесь. Чеор Шеддерик… мне кажется, у меня не получится. Не получится хорошо сыграть свою роль. Я никого не запомнила. Несколько человек смотрели на меня с ненавистью, а та пожилая чеора в чёрном — с таким злорадством, словно уже подложила мне в постель дохлую крысу…

— Опишите!

— Кого?

— Сначала тех, кто смотрел с ненавистью.

Темери нахмурилась, как хмурилась всегда, когда ей приходилось напрягать память.

— Девушка в тёмно-синем платье…

— Не из тех ли, что устроили безобразную драку возле вашего кресла?

— Нет, нет… даже странно, эти две смотрели просто с любопытством, как все. Эта немного старше. И у неё родинка возле глаза.

Темери показала, где родинка. И опять не взглянула в глаза. Не эта барышня в синем её беспокоила, что-то совсем другое. Но разве выпытаешь вот так, посреди коридора. Да и надо ли выпытывать? Стоит ли эти проблемы всё ещё считать своими? Да что ж она не смотрит в глаза-то. Как будто провинилась в чём.

— Я понял, кто это. Ещё?

— Два пожилых чеора, один с усами, полный и хмурый. Второй, возможно, его сын. Они подошли вместе. Да ведь за взгляд не наказывают. И не хочу я… как будто клевещу на людей.

— Темери, ваша жизнь зависит от того, насколько быстро нам удастся найти ваших врагов. Я просто проверю тихонько их, они даже не заметят. Или вы решили, что я сразу кинусь их убивать?..

Вздохнула. Может, она что-то такое и подумала, но сама поняла, насколько её подозрения безосновательны и глупы. И промолчала.

— А дама, конечно, чеора та Роа. Чёрная шляпа, красные губы и чёрный же парик.

— Парик? Я думала, она просто красит волосы. Да, это она.

— Не принимайте от неё подарков и не разговаривайте с ней наедине. Это злобная вредная старуха, которая делает гадости просто ради того, чтобы насладиться чужим горем.

— Хорошо. Не буду.

Некоторое время прошло в молчании. Надо было вести её дальше, в конце концов, девушке нужен отдых, да и слуги устали ждать… но оставлять разговор не оконченным было не в правилах Шеддерика.

— Я чем-то вас обидел? Что случилось?

— Всё хорошо, — сказала шепотом, а потом вдруг в испуге вскинула взгляд — всё действительно… не так плохо. Не думайте, что я обманываю. Всё идёт как надо, наверное. И дело, конечно, не в вас. Наоборот, когда вы рядом, как-то спокойней. Я привыкла уже, что вы всегда знаете, что делать, так что даже если это и не так, всё равно мне легче. Просто немного страшно. Это пройдёт. Я обещаю. Всегда проходило.

Шеддерик не верил ни единому слову, но что он мог сделать? Для Темери не подходил ни один из тех способов утешения девиц, которые были ему знакомы. Ни обнять. Ни наговорить комплементов… не говоря уж о менее скромных вариантах.

— Идёмте, — вздохнул он. — Мы почти пришли.

Она остановилась возле дверей в бывшие апартаменты наместника Хеверика. Даже подошла к тёмным от времени дубовым дверям, отделанным бронзой.

— Здесь жили родители. Нам с братом было строго запрещено сюда входить. Но мы всё равно пробирались…

— Недаром наместник Хеверик выбрал эти комнаты для себя. После его смерти они пустуют. А сейчас там и вовсе ремонт. Идёмте же.

— Конечно. Вы, должно быть, торопитесь.

Шеддерик отвечать не стал. Не то, чтобы он торопился, нет. Но было неприятное ощущение, что в пустом коридоре за ними кто-то тайно наблюдает. Обычно у апартаментов наместника всегда дежурили гвардейцы. Сейчас их не было, и это вызывало смутное чувство непорядка. Впрочем, интуиция вещь ненадёжная. Сегодня поможет, завтра обманет. Верить ей глупо. Но подстраховаться никогда не повредит.

Короткая лестница, покрытая вытертым синим ковром. Две одинаковые двери, намного скромней, чем та, за которой скрывались комнаты наместника. Левая заперта, правая приоткрыта. У входа, как и положено, гвардеец.

— Ну вот, пришли. Кто здесь раньше жил?

— Кормилица брата со своими детьми, их у неё было трое. А вот здесь, напротив, жил брат. Я ему завидовала, там из окон видно бухту.

— Понятно. А где жили вы?

Темери улыбнулась.

— Считалось, что я уже достаточно взрослая. Выше этажом было девичье крыло. Правда, кроме меня, там обитали только три компаньонки и наша прислуга. Что там сейчас?

— Жилые комнаты придворных. Завтра всё увидите.

Шеддерик был уверен отчего-то, что в пустом гулком коридоре Темершане грозит большая опасность, чем в личных покоях. Знал бы, что всё совсем не так, пожалуй, не торопился бы спихнуть её под опеку прислуги.

— А сами вы? Где обитаете? Или я не должна спрашивать?

Да откуда же столько любопытства? Почему именно сейчас она начала задавать вопросы? Шедде ответил:

— Квадратная башня, верхний этаж. Там, кажется, раньше тоже жили слуги. У ретаха было много слуг. Рэта, вам следует отдохнуть. Завтра увидимся. Утром придёт церемониймейстер, сообщит о завтрашних парадных приёмах. Они традиционны. Но их как раз не нужно бояться. Это всё будет в Цитадели, и рядом с вами всегда будут надёжные телохранители.

— Понимаю. И благодарна вам за это.

Шеддерик распахнул дверь, пропуская её вперед. Вскочили и мигом выстроились вдоль стены четыре девушки. Две горничные и две компаньонки — обе мальканки, обе — из проверенных, лояльных ифлену дворянских фамилий…

Старшая из них по жесту чеора присела в безупречном поклоне и представилась Шионой. Шеддерик понял, что Темершана теперь в надёжных руках, и он, наконец, может вернуться к другим, не терпящим отлагательства делам.

Мальканка немного помолчала, потом как-то быстро и неловко поклонилась ему и попросила девушку представить остальных.

Шеддерик поднял на прощание руку и ушёл.

А тревога никуда не делась.


Он вернулся в зал, где прислуга уже начала убирать остатки торжественного ужина. Гостей там не осталось.

Зато учтивый посыльный передал, что в кабинете его ожидает Гун-хе с докладом о тех событиях, что всё-таки произошли во время церемонии представления, но укрылись от глаз самого Шеддерика.

Цитадель Тоненга появилась чуть ли не семь веков назад. Сначала это была крепость с толстой стеной, направленной к морю, и одним единственным главным зданием, круглой башней, служившей одновременно и маяком и дозорным постом. Потом здание постепенно достраивалось, реконструировалось, расширялось. Появлялись новые башни, залы, галереи, внутренние дворики. Вокруг выросло две новых стены с воротами и защитными бастионами.

Век назад всё это пришло в упадок из-за отсутствия серьёзной опасности с моря, и часть здания была разобрана и переделана с учётом пожеланий тогдашнего правителя: чтобы было больше света и простора, а также, чтобы жильё ретаха выглядело современно, и знатные гости удивлялись и восхищались красотой и убранством его залов.

Именно в этой части как раз и проживали сейчас богатые ифленские и мальканские дворяне. А более древняя и менее нарядная часть досталась слугам, гвардейцам и придворным сианам. Шеддерик относил себя более к обслуге старого наместника, нежели к членам его семейства, так что выбрал себе удобные, но аскетичные комнаты подальше от праздничных залов и парадных гостиных. Здесь можно было без опасений встречаться с агентами, а толстые древние стены исключали возможность прослушивания.

В самом начале опытный сиан обследовал всю башню и доложил, что не нашёл магических ловушек, иллюзий и каких-либо средств для наблюдения за происходящим в комнатах.

Личные комнаты Шеддерик разместил наверху — там узкие окна открывали вид на бухту с одной стороны, а с другой — на крыши Тоненга. Кроме того, у «городского» окна рос старый каштан, каждую весну радовавший красивыми ароматными цветами.

Кабинет же имел лишь одно маленькое окно, выходившее во внутренний дворик.

Из него можно было любоваться замшелой соседней стеной замка и крышей навеса, под которым хранились дрова.

Сводчатый беленый потолок, кованая люстра на десять свечей, стол у окна из тяжёлого тильского дуба. Золотой чернильный прибор. Стеллажи с книгами и справочниками, карты на стенах. Три кресла с резными спинками работы известного ифленского мастера. Вот и весь интерьер личного кабинета главы тайной управы.

Когда Шеддерик вошёл, Гун-хе, было задремавший на том из кресел, что стояло в стороне от окна, тут же вскочил и замер, вытянув руки вдоль тела. Он не знал наверняка, что Шеддерик та Хенвил будет один, и на всякий случай продемонстрировал знание установленного порядка приветствия возможному гостю. И лишь когда дверь за хозяином кабинета закрылась, он подошёл к столу и положил на него несколько конвертов. Гун-хе был из тех людей, что при посторонних считают долгом сохранять каменное выражение на лице, но в кругу своих мог позволить себе расслабиться и выражать эмоции, как все обычные люди. Он даже слегка улыбнулся, когда Шедде жестом предложил ему вернуться в облюбованное кресло.

— Из дома Шевека никого замечено не было. Разве только наняли новичка. Но насколько я знаю, обученную молодёжь они пока на улицы не выпустили. И до серьёзных дел тем более допустить не могли. Так что тут вы зря беспокоились.

— Хорошо.

— Чеора та Роа имела непродолжительную беседу с вашим братом. Инициатива была её. При разговоре присутствовали другие дамы. Ваш брат старался держаться корректно и довольно быстро от неё отделался.

— О чём говорили, неизвестно?

— Отчего же? О модных украшениях и о магических копиях с известных ювелирных шедевров. Начали разговор, впрочем, с подарка, который она хочет сделать чеору наместнику к свадьбе. Кинрик выслушал, не перебивая, потом вмешалась одна из девушек, что в тот момент были рядом, и попросила у чеоры та Роа адрес ювелира, который делал ей колье. Чеора охотно стала разъяснять, что это не оригинал, а магическая копия, и что с ними работают ювелиры-сианы, которых много на островах, а в Тоненге всего лишь два. Мне продолжать?

— Да, пожалуйста.

— Разговор женщин увлёк. Кстати, я раньше не знал, что одно простое украшение может нести в себе память о материале и качествах стольких украшений, сколько в состоянии на него закрепить сиан-ювелир. Я думал — это всегда что-то одно. И что такие копии делаются, чтобы оригинальная ценность не покидала шкатулки, и чтобы исключить риск грабежа. Но, по словам чеоры та Роа, она имеет несколько простых цепочек, помнящих образы драгоценностей, каких у неё никогда не было — например, знаменитых бриллиантов Ифленской императрицы. Ваш брат некоторое время делал вид, что внимательно слушает, потом тактично попрощался и удалился из зала.

— Куда направился?

— В город. Адрес вам известен.

— Понятно. Ещё что-нибудь?

— Посол Коанеррета пытался подкупить одного из личных слуг наместника. Парень взял деньги, как инструктировали. Получил информацию и передал мне.

— Что хотел? Покушение? Узнать что-то?

— Постоянный контракт — наблюдение, сбор торговой информации по армейским поставкам. Ничего, что угрожало бы жизни наместника.

— Слуга получает дополнительное жалование? Если нет, распорядись. Будет законное основание втюхивать ретаху Ческену дозированную и полезную для нас информацию. Пусть договорится о цене и начинает работать.

Гун-хе снова хитро улыбнулся:

— Уже сделано.

— Это всё?

— Да.

— Хорошо. Действительно, это важно. Кстати. Что-то новое о хозяине Каннеге узнали?

— Достоверно — ничего. Кем был, чем занимался до войны — никто не знает. Самые ранние сведения о нём пятилетней давности, когда он поселился по нынешнему адресу.

— Интересно. Ладно, час поздний, ступай. Завтра увидимся.

И нет бы, обратить внимание на бирюльки чеоры та Роа. Почему-то Шеддерик решил, что ушлый молодой посол сопредельного княжества важнее. И занялся изучением контрактов, которые этот самый посол несколько часов назад ему настоятельно передал для изучения и скорейшего подписания…


Рэта Темершана Итвена

Торжественный ужин. Теперь Темери знала, что такое торжественный ужин по-ифленски. Это много речей, заздравные тосты в честь наместника. Красиво оформленная, но не особенно вкусная еда, которую жалко пробовать, чтобы не нарушить художественной гармонии на столе. И обязательный небольшой скандал, учиненный с подачи какой-нибудь скучающей знатной дамы.

Сначала она думала, что драка двух юных чеор у её кресла — вещь редкая, и это именно ей так повезло, но оказалось — нет.

Невозмутимый и вездесущий южанин, с которым Темери познакомилась в день приезда в Тоненг, пояснил, что такие события случаются регулярно, и что виной тут больше зимняя скука и общая тревога, разлитая над городом, нежели какая-то особая невезучесть рэты Итвены.

Ужин этот длился, казалось, бесконечно, и заканчиваться не собирался. Темери, свыкнувшись немного со своей декоративной ролью, слегка успокоилась и продолжила наблюдать за людьми и обстановкой.

Благодаря урокам добрейшей нянюшки Эзальты ей не требовалось всё внимание уделять манерам и застольным ифленским ритуалам, так что она продолжала потихоньку наблюдать за гостями и пытаться запомнить о них хоть что-то. И зря, наверное. Потому что к концу вечера в голове всё основательно перепуталось.

После первого представления хозяин Каннег покинул цитадель, распрощавшись вежливо с чеором Шеддериком и ещё несколькими знатными ифленцами, а вот шкипер Янур продолжался почти до конца. По его словам, он мог бы и ещё задержаться, но Тильва будет беспокоиться, а это нехорошо. Темери обещала обязательно отправить им весточку, как только будет возможность.

С Кинриком ей поговорить так и не удалось. Да и не хотелось, если честно. Высокомерный, холодный, слишком презрительно настроенный ко всему, что происходит в зале, молодой наместник вызвал скорей желание держаться от него подальше, нежели затевать с ним разговоры.

Если Шеддерик при первой встрече сразу пробудил в ней страх и гнев, то его брат — только вот это ощущение непреодолимой дистанции между ними.

Может быть, это потому, что она уже привыкла видеть в ифленцах людей, таких же, как обитатели Побережья. А может просто Кинрик пока ещё не дал повода составить о себе мнение — ни хорошее, ни плохое…

Словом, Темери на приёме было тревожно, немного скучно и грустно, потому что невольно вернулись воспоминания о приёмах других. Тех, что устраивал отец. И когда Шеддерик та Хенвил сказал, что оказывается, можно уйти и отдохнуть, это вызвало такое облегчение, что она даже сказала об этом вслух…

Когда он решил вдруг проводить Темершану до отведённых ей комнат, скука и грусть сами собой куда-то ушли, а тревога — осталась, и даже возросла. Именно потому она тянула время, отвлекая чеора та Хенвила от, несомненно, важных, непременно тайных и обязательно срочных дел.

Странно. Если ещё совсем недавно Темери была бы рада остаться в безвременье, (хотя в монастыре, во времена до появления в её жизни ифленского наместника и его красноречивого старшего брата, у неё был выбор, и была возможность выйти из-под покровов Великой Матери, попробовать начать жизнь набело, хоть прислугой в богатом доме, хоть наставницей или компаньонкой), то сейчас, напротив, просто сидеть и ждать чужих решений у неё не было никаких сил.

В просторной уютной комнате догорал камин, разливая по ней сухое ароматное тепло. В канделябрах мерцали свечи. Всё здесь было новым, незнакомым, но при том неуловимо походило на привычные, с детства знакомые вещи. Может быть, потому что сами эти стены ей были хорошо знакомы?

Если бы она сейчас была одна, она поздоровалась бы с каждым камнем камина, с этими шершавыми стенами. Но она была не одна.

Кровать под синим бархатным пологом, картины. Часть стен обита светлой узорчатой тканью, но одна, за камином, осталась неоштукатуренной, словно специально, чтобы сохранить ощущение глубокой старины.

На полу тёплые ковры, на окнах шторы из той же ткани, что и полог над кроватью. Высокий сводчатый потолок закопчён десятками свечей и факелов, горевших в этом помещении уже несколько столетий.

Темери слегка растерялась, когда оказалось, что в комнате её ждёт целый штат прислуги, особенно учитывая, что уже десять лет ей не нужны были помощники для того, чтобы справляться с простыми бытовыми проблемами.

Двое были горничными, Хантери и Дорри, — молоденькие ифленки в одинаковых сереньких платьях с передниками. Видимо, здесь такая форма для женщин-служанок. Мужчины-слуги носили одинаковые синие с чёрной отделкой ливреи. Темери сразу поняла, что проблем с девушками не будет. Их взгляды светились любопытством, в них не было ни вражды, ни обычного для выходцев с островов высокомерия. Возможно, они уже очень давно живут в Тоненге, и надо будет потом их подробней об этом расспросить… но не сейчас же. Темери устала, а девушки — по лицам видно — хотят побыстрей избавиться от сегодняшних обязанностей, и может, заняться любимым делом любой младшей прислуги — тихонько пообсуждать новую хозяйку.

Темери попросила их прийти утром и отпустила восвояси.

Но слуги — это слуги. Компаньонки, это другое. С этими девушками Темери предстояло проводить много времени. Нянюшка Эзальта помнится, обмолвилась, что девушки в этом статусе на островах пользуются особыми привилегиями и не считаются слугами. Это что-то среднее между подругой, наставницей и личной помощницей хозяйки. Компаньонка поможет распутать сложную шнуровку корсета, если хозяйка носит корсет, расскажет последние сплетни — но она не обязана, например, прибирать за хозяйкой постель или подавать завтраки. Когда-то такая помощница у Темери была — недолго. В день четырнадцатилетия её признали взрослой девицей, выделили отдельную комнату в девичьем крыле и познакомили с компаньонкой, которая должна была занять рядом с ней место, которое раньше занимали сначала мама, потом — няня. Та девушка погибла в день нашествия. Темери не была свидетельницей того, как это случилось, но видела тело.

Шиона была черноволоса и зеленоглаза, а когда улыбалась, то было видно небольшую щербинку между зубами. Пожалуй, с ней можно будет иметь дело, а вот вторая девушка Темершане совсем не понравилась. Нет, она не была дурнушкой, даже напротив, таким густым волосам красивого медового оттенка могла бы позавидовать любая модница, но…

Всё равно с ней было что-то не так. Не нравилось, как эта девушка отводит взгляд. То, что она всё время смотрит в пол, и даже улыбается, поджимая губы. Впрочем, никто ведь не заставлял её любить. Просто надо к ней присмотреться внимательней. Темери постаралась запомнить её имя — Вельва Конне.

Темери, если честно, и Шиону-то не собиралась обременять особыми обязанностями.

Шиона приветливо рассказала, как устроен уклад в замке, и что Темери ждёт назавтра. Оказалось, ничего страшного. Будет приём, перед которым — традиции велят! — наместник и его ближайшее окружение поднесут невесте особые приветственные дары.

Девушка пояснила, что скорей всего это будут драгоценности и предметы роскоши. Совершенно необязательно будет всё это надевать на себя — что-то потом можно будет и передарить или даже продать. Но каждый из дарителей будет, несомненно, счастлив, если его дар придётся невесте наместника по душе, и она наденет его на торжество или праздник.

Шиона разложила на кровати лёгкую белую сорочку, украшенную кружевом.

Темери тепло попрощалась с компаньонками, закрыла за ними дверь на задвижку и с удовольствием выбралась из красивого, но слишком тяжёлого и тесного платья, ещё раз порадовавшись, что оно не предполагает корсета, и снять его при должном терпении можно самостоятельно.

Она подбросила в камин полешко, подвинула к нему кресло… но вдруг замерла, осенённая внезапной мыслью.

Это комната кормилицы. Это одна из тех самых комнат… из-за которых, в большей мере, её и переселили на верхний этаж. Исключительно для блага самой маленькой Темершаны, разумеется. Потому что у этих комнат был секрет. Секрет, о котором знали очень немногие даже при дворе рэтшара, что уж говорить об ифленцах.

Конечно, ей тут же захотелось проверить, действуют ли старые механизмы, и всё ли осталось в неприкосновенности с времён её детства.

Темери ещё раз проверила, надёжно ли заперта дверь, а потом со свечкой очень внимательно осмотрела стену у камина и вскоре обнаружила то, что искала — небольшой камень у самого пола, на толщину пальца выступающий из стены. Точно такой был и в комнате брата, и в её собственной комнате — разумеется, до того момента, как рэшар заподозрил, что его дочурка ночами не спит в своей постели, а деятельно осваивает систему древних ходов в стенах, которых в старой части цитадели было предостаточно. Вот в новой их было мало. При реконструкции, случившейся около века назад, многие из них были замурованы.

Осторожно, носком шёлковой туфельки, она надавила на камень, сначала расстроилась, что ничего не вышло, а потом, осмелев и слегка разочаровавшись, надавила на камень сильнее — и ход открылся, как открывался всякий раз, когда она так делала в прошлом.

Что-то в глубине стены хрустнуло, защёлкало. Где-то полилась вода — и вот уже между камнями появился неровный зазор.

Дверь открылась со скрипом, и Темери решила, что смажет её при первой же возможности. А то ведь и стражник у входа в её апартаменты, чего доброго, заинтересуется подозрительным шумом.

Из прохода веяло холодом, землей и приключениями. Там было абсолютно, непроглядно темно.

Темери сунула голову внутрь, поводила свечкой — и тут же наткнулась на один из знаков, которые сама же и оставила десять лет назад.

Ах, если бы не взрослые, решившие почему-то, что высокая центральная башня замка — самое надёжное место… может быть, тогда они все смогли бы спастись в этих ходах. Но взрослые были напуганы и не собирались слушать негодную девчонку, которая всё равно не знает, как из этих самых проходов выбраться наружу.

Да, она не знала. Но была уверена, что тогда просто не успела найти.

Как бы темнота секретного хода ни манила, Темери, мысленно посмеиваясь над собой, выполнила обязательные, ещё в детстве продуманные до мелочей приготовления. Разворошила постель и уложила под простыни подушки и одежду так, чтобы казалось, будто там и вправду кто-то спит. Вынула из подсвечника ещё две свечки. Отперла и приоткрыла окно. Даже успела бросить взгляд в уличную темноту. Убедилась, что этаж невысокий, внизу — каменная площадка и небольшой фонтан, а вот охраны или стражников не видно. А, нет, видно — на галерее противоположного крыла. Но это далеко. Если бы она и в самом деле решила вылезти через окно на улицу, вряд ли бы он смог это заметить. Слишком в этом дворике темно. А как снег окончательно стает, будет совсем непроглядно. Если кто-то сюда вломится, то в первую очередь подумает, что она покинула комнату через окошко.

Няня много раз приходила к таким выводам и всегда жаловалась рэтшару на маленькую Темери, что она, как мальчишка, лазает по крышам и путает окна с дверями. Тем паче, что поймать девочку на горячем никому так ни разу не удалось.

Счастливые времена, полные странствий по неведомым местам, секретов, удивительных открытий… Темери удивилась, как быстро и легко они её нашли, эти самые забытые времена. Как быстро разбудили в ней то, что она сама безуспешно пыталась вернуть, то, что казалось мёртвым, похороненным где-то в болотистых лесах севернее Тоненга. Найти себя саму. Ту весёлую, сообразительную, склонную рисковать девочку, которая, оказывается, никуда не исчезла, просто стала тихим подземным привидением родного замка, терпеливо ждавшим встречи и, наконец, дождавшимся.

Одну из свечей Темери зажгла и оставила на пыльных камнях, отмечая выход. Вторую зажала в руке. Это запас на всякий случай, если вдруг каким-то образом заблудится… или если подвернётся что-нибудь интересное. А в замке, полном ифленцев, это самое «интересное» вполне могло и встретиться.

Она быстро и легко сориентировалась: на стенах всё ещё белели, ничуть не изменившись, оставленные мелом «секретные» знаки.

Первым делом Темери решила проверить бывшую свою спальню. Что там сейчас? Чеор та Хенвил говорил, комнаты придворных. Чьи? Ифленцев? Малькан?

Узкий проход разделился на два — один коридор пойдёт, она знала точно, вдоль бывших комнат ретаха и всего через несколько шагов будет завален строительным мусором и камнями. Второй узкой лестницей, каждая ступенька в один камень, поднимется на следующий этаж. Третья комната от поворота когда-то принадлежала ей…

Даже Темери, поднимаясь по этой лестнице, задевала плечами обе стены и была вынуждена наклонять голову. Взрослому мужчине было бы намного труднее. Пришлось бы, наверное, присесть и пробираться боком. Дядя Янне, наверное, не смог бы тут пролезть. Ну, по крайней мере, быстро — не смог бы.

Темери остановилась у тайного входа. Прежде, чем убрать деревянную слуховую заглушку, переставила свечку так, чтобы её луч не смог проникнуть в комнату даже случайно.

Внутри кто-то был. Слышались шорохи, потрескивание камина. Лёгкие шаги.

А потом рядом, словно в одном шаге, раздался надтреснутый старческий голос:

— Я тебе сказала, милая, не стоит и пытаться. Если твоя цель наместник, то смысла опаивать его я не вижу. Он женится не по любви, а для блага государства.

— Я не собираюсь никого опаивать. И кто тебе сказал, что дело в наместнике? — Этот голос показался Темери знакомым. — Я тебе плачу не для того, чтобы ты давала мне советы. Ты вообще в замке находишься из милости, и если вдруг кто узнает о твоих делишках… например, советник та Торгил…

— Красавица, как ты думаешь, где тайная управа, когда им нужно, добывает редкие зелья? Совет я тебе дала бесплатно. Так что забирай свою склянку и…

— Послушай. Это моё дело, как я использую твои травки, ладно? Ты взяла задаток.

— Я его верну хоть сейчас! — старуха явно набивала цену, но покупательница не чуяла подвоха.

— Не надо возвращать. Послушай… я добавлю ещё денег! Просто послушай. Ты ничем не рискуешь. Мой друг говорит, что дело верное. И если у нас всё получится, то я смогу предложить тебе вдвое к нынешней цене.

— Втрое, — невозмутимо поправил старческий голос. — А если не выгорит, я с твоего приятеля возьму вчетверо. За ущерб от необходимости уехать из этой тёплой комнаты в негостеприимные места к западу от Танеррета. А в моём возрасте переезды даются очень тяжело. Ах да. Задаток тоже следует увеличить. Из тех же соображений.

— Это воровство! — прошептал молодой голос.

— Я дала тебе полезный, и заметь, красивая, совершенно бесплатный совет. Не воспользоваться им — глупость. А за глупость следует платить.

— Ты у меня попомнишь… хрычовка соттинская, карга беззубая! Вот увидишь, что я с тобой сделаю, когда всё получится.

— Не дерзи, — так же спокойно и насмешливо прошамкала старуха. — Прокляну.

Молодой словно кляпом рот заткнули. Испугалась. Темери подумала, что, наверное, старуха не лгала. Голос был ровный и спокойный — честный. В нём не было угрозы, разве что лёгкое удивление от того, что девица осмелилась так непочтительно относиться к своей пожилой собеседнице.

После непродолжительной паузы старуха требовательно произнесла:

— Деньги!

Что-то увесисто звякнуло — должно быть, монеты в мешочке ударились друг о друга, когда тот падал в её ладонь.

— Давай склянку. Будет тебе заговор. Только помни, что действовать будет день-два после применения, не больше.

— Больше и не надо! Благодарю, чеора.

Хлопнула дверь. Старуха отошла куда-то, было слышно, как она шаркает по полу, что-то бормочет. Плеснула вода.

— Чеора… — наконец, пробормотала она. — Все теперь чеоры… всем теперь хочется, чтоб в них хоть немного ифленской крови было… а не в них самих, так в их потомках… какая всё-таки бестолковая девица.

Темери осторожно вернула заглушку на место. Весь разговор она слушала, затаив дыхание: испугалась, что её заметят. Хотя они с братом проверяли много раз — даже если ухом прижаться к щели со стороны комнаты — ничего слышно не будет. И это не магия! Всякая магия давно бы развеялась. Да и ифленские сианы по её следам смогли бы обнаружить тайные ходы. А этого не случилось.

И вздрогнула, услышав ещё один знакомый голос. Тень Ровве проявилась на границе света свечи.

Темери давно перестала считать его загадочным и священным слугой Великой Матери, решив для себя, что он стал её Покровителем только потому, что по каким-то причинам не смог стать Покровителем Шеддерика Хенвила. И даже не по каким-то, а по одной вполне очевидной причине — Шеддерик же говорил, что проклят. А у проклятых не может быть Покровителей.

— Я смотрю, у тебя входит в привычку подслушивать тайные частные разговоры. Какое интересное место! Удивительно, как Шеддерик его не обнаружил.

— Это не так-то просто. Некоторые коридоры друг с другом никак не пересекаются, некоторые затоплены, а есть такие, которые были завалены ещё при ремонте. Или осыпались. В некоторых частях замка их, может, и совсем нет.

Темери вдруг поняла, что отвечает шепотом.

— Ты не тех подслушиваешь. Идём!

— Куда?

— Наместник вернулся из города. Знаешь, где он живет? Впрочем, он не пойдёт к себе в спальню… Он пойдёт к Шедде. Ты узнала, где живёт Шеддерик? Нам туда.

— Я не хочу их подслушивать. Это как-то нечестно и некрасиво…

— Зато может быть полезно.

Темери знала, как попасть в квадратную башню. Это было даже близко. Один наклонный коридор и пара узких, не очень надёжных лестниц.

Когда пришли, ссора была уже в разгаре.


— Шеддерик, какого жуфа! Я не должен перед тобой отчитываться. Кого я люблю, с кем я сплю, это моё дело. Я согласился на эту свадьбу только потому, что была реальная угроза восстания. Но сейчас-то вроде бы всё спокойно…

— Спокойно? Может быть. За два дня многого не добьёшься. Да, некоторые лидеры возможного бунта согласились с нашими аргументами, но бунтовщики — и тебе бы следовало об этом догадаться, не единая сила, которая возникает неведомо откуда и неведомо как. В городе одновременно живут и действуют с десяток группировок, которые рады любой неприятности по эту сторону стен Цитадели. Не считая неофициальной, но реально существующей власти в отдельных кварталах и районах. А где-то бандиты и есть власть. Твоя свадьба — это начало. Предстоит ещё море работы.

— Мне нужна просто отсрочка. Месяц. Не больше.

— Через месяц откроется навигация. Император пришлёт свои корабли. К этому моменту ситуация в Тоненге должна быть полностью в твоих руках. Отсрочки этому не способствуют.

Темери слышала, как один из братьев мечется по комнате, изредка натыкаясь на мебель. Она ничуть не сомневалась, что это Кинрик.

— Ты так торопишься, как будто надеешься, что это избавит твою мальканку от возможных покушений.

— Да не этого я боюсь, дурень, — Шеддерик тоже слегка повысил голос. — Хотя, может, немного… но дело в другом. Город притих и ждёт, кто окажется сильнее. Мы с тобой, или те, кто готовит эти пока ещё гипотетические покушения.

— Если моя невеста узнает…

— То что?

— Если она, или кто-то из её сторонников сделают что-то с Нейтри…

— Так спрячь свою подружку. Убери её из города. Это, кстати, будет верным решением со всех сторон. В том числе и для её безопасности. И… никому не говори, куда спрячешь. Даже мне.


— У него есть женщина, — шепотом сказала Темери, испытывая при этом невероятное облегчение. Значит, этот молодой человек способен любить, сопереживать. Может быть, невидимая петля на шее Темери всё же не затянется. Может быть, она получит хотя бы небольшую свободу…

Между тем Шеддерику удалось немного успокоить брата.

Голоса стали тише, мягче.

— Если хочешь, я сам поговорю с чеорой Нейтри.

— Она тебя растерзает. Она не верит в серьёзность угрозы. Я… сам. В конце концов, это моя проблема. И как ты правильно заметил, я наместник, и должен научиться решать это всё без посторонней помощи.

— Вот и хорошо.

После паузы Кинрик спросил:

— Шедде… ты хотел мне что-то сказать.

— А, да. Будь с ней помягче. С мальканкой. Всё-таки она здесь, чтобы помочь нам наладить мир, а не потому, что вдруг захотела испортить тебе жизнь.

— Я не знаю её. И не хочу знать. Но я подумаю над этим.

— Ладно. Иди, час поздний.

— Почему мне кажется, что ты снова меня надул?

— Это ничего. Главное, доживи до весны, — немного невпопад ответил глава тайной управы и замолчал. На этот раз очень надолго.

Темери слышала, как затворилась дверь за ушедшим наместником, а Шеддерик остался в тишине. Но он был в кабинете — она слышала какие-то движения, шаги, звук передвигаемой мебели. В конце концов, устала ждать. Поняла, что ничего интереснее уже не услышит.

Да и первая свечка почти догорела.

Темери на всякий случай зажгла вторую свечку от первой и поспешила назад.


А когда оказалась у своей комнаты, тихо попросила:

— Ровве, не исчезай. Расскажи о чеоре та Хенвиле. Ты же знаешь его лучше. А со мной он… не очень разговорчив. Или ты не можешь?

— Я ведь не всеведущ, — вздохнул призрачный ифленец, — Но ты ему нравишься. И… в нём есть сожаление, много сожаления. Он не желает тебе зла, если ты об этом хотела услышать.

Темери покачала головой.

— Да нет, не об этом. Например, как вы познакомились? Каким он был раньше? И… что это за проклятие, из-за которого он… из-за которого саруги?

— Это долгий разговор, Темершана та Сиверс, а у меня мало времени. Кроме того, я не думаю, что вправе раскрывать его секреты даже вам. Он бы не захотел, я думаю.

— Ваше знакомство — тоже секрет? — расстроилась Темери.

— Да нет, оно как раз не секрет. Это было в Коанеррете. Он служил посланником Танерретской провинции при дворе рэтшара Ческена. А я трудился там же предсказателем и помощником землемера. Предсказатель — должность ненадёжная, слишком много конкурентов. А вот всё, что касалось картографии, изучения незнакомых территорий — это меня влекло и интересовало. Сильнее этого меня привлекала только большая библиотека рэтшара. К сожалению, наукой я мог заниматься, только находясь в должности помощника землемера, это не совсем то, чего мне хотелось, потому что работали мы не на местности, а в основном с документами прошлых лет, записями об изысканиях в предгорьях Улеша на севере и Данвенского хребта на западе. Деньги, правда, ретах платил неплохие, а дома… дома меня ждала незавидная участь недееспособного младшего сына в семье потомственных военных. В общем, выбор у меня был маленький.

Тень Ровве скользнула над полом, остановилась подле камина, и там стала как будто более материальной, плотной.

Темери подвинула к огню кресло и подбросила ещё полешко. Помня о гвардейце за дверью, говорить нужно было тихо, почти шепотом. Интересно, а он может услышать её Покровителя?

Она улыбнулась, подумав, что Шеддерик обязательно бы попробовал проверить, например, попросив Ровве что-нибудь закричать.

— Я был единственным ифленцем в Коанере. Хотя, нет. Не в городе и не в стране, конечно, а на службе у рэтшара. Так-то там есть и купцы, и переселенцы, и даже артисты. Рэшар попросил меня познакомиться с новым посланником империи поближе. Я должен был наблюдать за ним и докладывать правителю о малейших странностях его поведения. Задание мне понравилось — по крайней мере, это позволило бы мне хоть изредка говорить на родном языке. Но я не шпион и не воин, я не очень годился для такой работы. Вскоре нас представили на каком-то приёме. Вы, должно быть, заметили, знакомство со Шеддериком на всех производит неизгладимое впечатление.

Темершана поёжилась, вспомнив это самое впечатление, и кивнула. В особенности почему-то помнились окровавленные рукава и мертвенный взгляд чеора та Хенвила, когда он пришёл к пресветлой просить помощи — в деревенской гостинице неподалёку от монастыря. В день гибели самого Ровве.

— На том приёме благородный чеор изволил напиться в хлам и поссорился сразу с тремя молодыми и, скажем так, не очень любящими ифленцев дворянами. Драка обещала быть грандиозной, особенно если учесть, что в секунданты он позвал меня.

— И как же вышло, что вы оба остались живы?

— Да всё просто. Я рассказал рэтшару, а он испугался международного скандала и пресёк безобразие. Шеддерик обижался на меня дней десять, — я потом узнал, что это был красивый план самоубийства. Правда не очень надёжный, чеор та Хенвил прекрасно стреляет, даже когда сильно пьян. Потом он мне был даже благодарен — но это уж после того, как заполучил себе чёрную руку. А тогда… тогда наместник Хеверик получил ноту протеста, а Шедде — приказ покинуть страну, если не поклянётся больше не участвовать в дуэлях, пока занимает должность посланника. Судить его не могли, но держали под домашним арестом довольно долго. Потом простили, конечно. А он выбрал момент и отправился к этхарам…

— Так это случилось в Коанеррете? После той дуэли, да? — оживилась Темершана.

— После-то после, но не вследствие. Не спрашивайте, всё равно не стану рассказывать. Я всё-таки считал себя его другом… так странно. События тех времён видятся мне сейчас, как история о совсем другом человеке, даже не похожем на меня. Его идеи, мысли и страхи… я их помню, но не понимаю их причин. С Шедде мы стали сначала хорошими приятелями, а потом и друзьями. Возможно, это многим казалось странным. Я был слаб, благородный чеор защищал меня. Мы вместе кутили, знакомились с девушками, участвовали в нескольких политических интригах. Мы были молоды и делали глупости, чеора Темершана. Ты и вправду хочешь об этом слушать?

— Конечно, мне интересно — и о Шеддерике, и о его брате, и вообще обо всём. Надо же, я совсем не могу представить себе Шеддерика напившимся в хлам. Или дерущимся на дуэли.

— Ну почему же. Шедде почти не изменился. Просто научился хорошо прятать себя настоящего. Что же, моё время вышло. Не бойся будущего, Темершана. Это не тебе надо бояться!

Сказал — и ушёл. Как-то мгновенно и обыденно. И какой после такого отдых?

Глава 12. Ожерелье

Наместник Кинрик

Все девицы любят украшения, это наместник Кинрик успел усвоить хорошо. Даже Нейтри, хоть и не признавалась, а всегда радовалась, когда он приносил ей что-нибудь необычное — или ажурную брошь, вырезанную из перламутра, или серьги с разноцветными камнями, похожими на россыпь утренней росы. Но что подарить мальканке? На то, чтобы выбрать подарок, у него было два дня. О работе на заказ и речи идти не могло — слишком мало времени. Да и тратить казну на подарки, когда впору уже наоборот, пускать дамские украшения на то, чтобы как-то к весне решить животрепещущий вопрос большой денежной дыры — это как-то недальновидно.

Традиции велели ему, как жениху, поднести невесте в дар что-то ценное и символичное. Это не должна была быть публичная акция, просто подарок. Но подарок, который невеста в день свадьбы сможет надеть открыто, чтобы продемонстрировать своё согласие на этот брак.

Лицемерие и условности, вот что это было. Лицемерие и условности, от которых по вине доброго брата наместнику никуда не деться. Лучше бы он сам и женился на ней, раз это ему кажется таким важным…

Да что уж теперь. Сам дал слово. Сам принял решение. Значит, нужно соответствовать…

А значит, подарок нужен. Может, серьги?

Но кто знает этих мальканок. Может, они принципиально серьги не носят? Хотя нет, носят. В замке обитало достаточно молодых мальканок, чтобы он это заметил и запомнил. Вот только эта конкретная мальканка всё-таки не дочка придворного повесы. Брат говорил, она готовилась служить Ленне. То есть, уже немного не от мира сего. Кто знает, какие у них в монастыре были правила? Кроме того, она из семьи рэтшара, а это тоже накладывает определенные ограничения — отделаться дешёвым простым украшением не выйдет.

Дарить что-то из того, что он приготовил для Нейтри? Да он скорей удавится. Это просто кощунство, об этом и речи идти не могло.

Оставалось одно. Следовало расспросить кого-то из слуг или приближённых девушки.

И наместник взялся за дело со всей обстоятельностью обречённого.

Первым делом он задал свой больной вопрос Шеддерику, но тот не придумал ничего лучше, чем посоветовать не пытаться пускать мальканке пыль в глаза. И не дарить фамильные драгоценности. Особенно если они раньше принадлежали кому-то из придворных рэтшара, и она их узнает.

Как узнает? Прошло десять лет.

Впрочем, всё равно могло получиться неловко. Ничего не добившись от брата, Кинрик приказал привести к нему одну из горничных рэты Итвены.

Кто-то что-то напутал, и Хантри и Дорри были доставлены в кабинет наместника одновременно. Девушки в один голос подтвердили, что уже имели честь прибирать комнаты рэты, но никаких украшений не видели ни на ней, ни в шкафчиках, ни в шкатулках. Вообще из украшений у невесты наместника было, похоже, одно только медное колечко, которое она носила на шнурке, на шее. Но колечко, Кинрик это понимал, не могло иметь отношения к дому рэтшара. Это всего лишь символ двойного круга, один из знаков служения. Такие на Побережье носят многие.

Отпустив служанок, он ещё немного поспрашивал знакомых дам. Едва сдержался, чтобы не побежать за советом к Нейтри. Но вовремя одумался. Не хватало, чтобы его любимая выбирала подарок для его невесты. Мало она плакала последние дни?

Следующей гениальной мыслью оказалась идея поговорить с компаньонками рэты Итвены.

Тёмненькая Шиона вела себя скромно и, кажется, вовсе не интересовалась новой хозяйкой. От неё Кинрик узнал только, что у его невесты всего два выходных платья, оба — зелёные, но одно тёмное, расшитое серебряной нитью, а одно — то самое, в котором она прибыла в цитадель.

А вот вторая, внучатая племянница старого повесы чеора Конне, оказалась куда более сообразительной и даже полезной. К тому же она очень старалась произвести на наместника впечатление не только своей сообразительностью, но и внешностью.

Девушка и вправду была хороша собой — светлая кожа, волосы нежного медового оттенка, приятный, едва заметный макияж и цветочные духи.

Старик Конне перебрался на Побережье задолго до войны и успел наплодить с десяток потомков. Всех их он признал, а старших дочерей даже выгодно выдал замуж за ифленских же аристократов. Эта особа принадлежала к третьему поколению, и хотя кровь Побережья сильна, её вполне можно было принять за ифленку. Вот только глаза выдавали нечистую кровь — тёмные, южные глаза.

Девушка подсказала наместнику простой и оригинальный выход из ситуации, которым он и решил воспользоваться почти в тот же самый момент.

И какое дело было Кинрику до того, что его добрая советчица, едва с ним расставшись, поспешила в комнаты пожилой интриганки чеоры та Роа, дабы сообщить, что рыбка попалась на крючок. Осталось только вытянуть.


Рэта Темершана Итвена

Новое платье было синим, из тонкого атласа, который привозят с юга. Стоит эта ткань дорого, но и выглядит при этом по-королевски.

Смотреть на себя в зеркало ей было странно ещё в доме чеора Ланнерика. Слишком уж сильно отличалась красивая тонкая девушка за стеклом зеркал от той, кем Темери привыкла себя считать. Всё казалось, что мутноватое старое зеркало в спальне ей льстит. При свете свечей, в полумраке, она сама себе казалась совершенно другим человеком.

Незнакомка.

Вовсе не та беззаботная девочка, что жила в этих стенах десять лет назад.

И конечно, не скромная оречённая из монастыря Ленны, чьи мысли заняты лишь служением.

Церемониймейстер ещё за завтраком учтиво предупредил, что днём её навестит наместник со свитой и придворными, и что она должна быть готова достойно его встретить. Темери немного озадачилась, какой смысл мог пожилой ифленец вложить в слово «достойно», но решила, что красивого платья и аккуратной причёски будет достаточно.

Что ж, новое синее платье было как раз тем, что нужно для встречи высоких гостей. Достаточно скромное, оно при том было весьма элегантным, и нравилось Темери немного больше тех двух, что у неё уже были.

Это платье ей прислала чеора Алистери. Темершана заказала его вместе с первыми двумя, но мастера не успели закончить его к торжественному моменту возвращения в цитадель.

Вскоре, со слов всезнающей Шионы, она узнала о цели визита — поднесении традиционных даров, и радовалась, что хоть на этот раз всё обойдётся без большого стечения народа.

Всё утро она размышляла, стоит ли рассказать Шеддерику о зелье, которое приобрела у старой соттинки её компаньонка. Понятно, что она хотела на этом как-то заработать… но вот касалось ли это наместника? Вроде бы девушка с негодованием отмела это предположение старухи. И что за зелье? Вернее, старуха сказала — заговор. Темери не знала, в чём разница.

Нет, сказать, наверное, стоит, но это не срочно. А если окажется, что девушка ни в чём не виновата, то и вовсе получится, что она зря её оклеветала…

Темери попросила Шиону и Вельву остаться с ней. Немного боязно было встречать Кинрика и его свиту в одиночестве — но оказалось, их уже предупредили. И даже приказали переодеться в одинаковые парадные платья.


Наместник со свитой появился почти через час после обеда.

Светлейшего наместника сопровождала целая процессия во главе с церемониймейстером.

Слуги распахнули двери, мальчики-пажи, гордые от оказанной им чести, внесли в комнату большую вазу незнакомых синих цветов. Цветы приятно пахли, но при этом казались скорей творениями умелых ювелиров, чем природы.

— Рада вас видеть, светлейший! — торопливо сказала Темери, потому что не знала, что принято говорить в таких случаях.

Но, кажется, не ошиблась.

Комната её, верней, гостиная её часть, что ближе к камину, быстро наполнилась людьми. Кажется, для ровного счёта не хватало только чеора Шеддерика. Даже красногубая чеора та Роа была здесь, в свите.

Наместник окинул Темершану холодным отстранённым взглядом, от которого сердце болезненно сбилось с такта, но поклон его был безупречен. Темери ответила на приветствие почти в тот же самый момент, как можно точнее скопировав холодную уверенность жениха. Никто из присутствующих не должен догадаться о том, что она чувствует на самом деле. Просто потому, что статус невесты наместника не делает её бессмертной, а при дворе, как правильно говорила нянюшка Эзальта, слабости не прощают.

— Рэта Итвена, примите приветствия и добрые пожелания от светлейшего наместника Ифленского в землях Танеррета! — Торжественно возгласил церемониймейстер.

— Приветствую вас! — повторила Темери.

— И я рад приветствовать вас в добром здравии.

Голос у наместника был очень приятный, про такие голоса говорят — бархатный.

Но говорил он ровно и всё с той же ленивой отстранённостью, каждой интонацией намекая, что здесь он просто выполняет свой долг, не более.

Темершана, вчера узнавшая о причине такого отношения, больше уже не боялась этой холодности. Правда, так и не придумала ещё, как к ней относиться. Пока просто решила быть максимально вежливой, сдержанной и строгой, как и предписывают придворные ифленские традиции.

— Рета Итвена, позвольте поднести вам дары, какие каждый жених должен приготовить своей невесте. Пусть они порадуют вас и согреют ваше сердце.

Суховатая короткая речь, словно она не была составлена секретарями наместника, а придумалась тут уже, на крыльце её комнаты. Темери предположила, что светлейший чеор Кинрик попросту тоже не знал, что ещё сказать.

Слуги внесли несколько коробочек разных размеров. Первая была открыта, там, на бархатной подушечке, лежало простое украшение — что-то вроде медной цепочки.

— Это вещь магическая, — впервые губы наместника тронула тень улыбки. — Не смотрите на её скромный облик. Когда вы наденете её, она сама выберет ту форму и внешний вид, который будет подходить вам в тот момент. Она умеет понимать человеческие чувства и мысли порой лучше своего хозяина.

Коробочку закрыли. Слуга тут же отнёс её на резной столик у окна.

Следующий слуга открыл высокую резную шкатулку. В ней были туфли. Невероятно красивые, тонкой работы, на небольшом каблучке туфли из светлой кожи, украшенные кружевом и драгоценными камнями.

Еще в одной коробочке лежал веер. Такие Темери видела в последний раз очень давно — какой-то купец подарил маме похожий. Их, кажется, делают далеко на юге.

А в последней, самой маленькой коробочке лежал костяной гребень, который почему-то сразу привлёк внимание Темери. Эта вещь отличалась от остальных. Даже от магической цепочки. Но вот что её отличало, за те несколько мгновений, что шкатулка была открыта, понять девушка не смогла.

Слуги с поклоном покинули комнату. А Темери вдруг перехватила острый, какой-то расчётливый взгляд чеоры та Роа. Ифленка словно бы ожидала, что она поведёт себя, как деревенская красотка, которой жених подарил монетку — начнёт прыгать, плясать и шумно радоваться.

Темери вновь безупречно поклонилась жениху и ровно, стараясь говорить без акцента, произнесла по-ифленски:

— Благодарю вас, благородный чеор, за щедрые дары. Они очень много значат для меня.

— Счастлив, что смог вас порадовать.

Церемонеймейстер стал называть имена других дарителей и на столике выросла небольшая гора всевозможных коробочек, шкатулок и футляров.

Когда поток желающих поднести дары иссяк, йеремониймейстер ещё раз осыпал Темери комплиментами от имени двора, а Кинрик сказал просто:

— Надеюсь сегодня увидеть вас на торжественном ужине. Прошу простить мой уход!

Гости ушли. Обе компаньонки тут же подбежали к столу с дарами и вдруг остановились в нерешительности.

— Ну что же вы, — улыбнулась Темери, — давайте рассмотрим это всё поближе.

Ей самой не терпелось поближе разглядеть костяной гребень, подаренный наместником.

Он был вырезан из белой кости какого-то крупного животного. Работа ученика или подмастерья. Но с какой любовью, с каким вниманием это было сделано! Да, где-то неточно, где-то видны следы починки. Часть линий зачернена слишком густо… но Темери не могла оторвать взгляд от этого гребня. Даже осторожно провела пальцами по его узорам. Невольно вспомнилась просторная мастерская при монастыре, где рукодельничали оречённые: кто-то вышивал, кто-то плёл кружева. А кто-то, подобно самой Темершане, резал по дереву тонкие причудливые узоры. Пальцы помнили, каково это — взять в руки невзрачную заготовку, провести ладонью по зачищенному, гладкому краю, и представить, что из неё может получиться. Чистая ли это будет шкатулка, алтарный идолец, распахнувший крылья, словно готовый защитить любого, кто молится Ленне… или что-то совсем другое, что-то чуждое и служению, и монастырским стенам… знали бы сёстры, что хранит в себе маленький тайник под полом в её келье…

Впрочем, сама Золотая Мать знала наверняка. Потому, может, и позволила ей выйти из-под покровов, потому и благословила на странствия…

Тем временем Шиона вынула из футляра и расправила веер из больших шелковистых перьев каких-то неведомых птиц, осторожно повела им. Потом, усомнившись, что ей можно его трогать, поспешно положила на стол.

А вот взгляд Вельвы был полностью сосредоточен на магической цепочке.

Темери подумала, что это неплохая возможность наладить отношения, и предложила:

— Хочешь примерить?

Девушка заворожённо кивнула.

Темери достала украшение из коробки и осторожно застегнула на шее компаньонки.

Прошла пара мгновений, над цепочкой поднялась лёгкая дымка, словно она начала прирастать в пространство тончайшими серыми кристаллами. А ещё через миг на шее Вельвы сияло роскошное ярко-красное тяжёлое ожерелье, вспыхнувшее на фоне серо-голубой ткани платья, словно языки пламени.

Вельва долго заворожённо смотрела на себя в зеркало, потом с видимым сожалением сняла камни.

— Когда-нибудь я куплю себе точно такие, — мечтательно произнесла она.

— Конечно. — Темери бы с радостью подарила украшение компаньонке, но нельзя же так сразу передаривать свадебные дары. Это уж совсем никуда не годится. Хотя самой Темершане из всех этих коробочек ценной казалась только одна. Та, с гребнем…


Беда случилась ближе к вечеру. А именно, когда пришло время девушкам отправляться на торжественный ужин.

Шиона помогала Темери с причёской, попутно делясь сплетнями, Вельва уже ждала у выхода, чуть притопывая ножкой от нетерпения.

— Придворные делают ставки, — Шиона откровенно веселилась, ловко закалывая густые неподатливые пряди — что именно из даров вы примерите на ужин. Больше всего ставок на заговоренное колье. Но есть оригиналы, которые считают, что вы выйдете со всеми четырьмя дарами наместника и с чем-нибудь ещё от придворных. А кое-кто считает, что вы ничего не наденете.

— Платье предполагает какое-нибудь шейное украшение, а кроме этого колье у меня ничего и нет. Но я бы заколола… — Темери глазами показала на гребень, и Шиона тут же закрепила им причёску.

— Вот так! По-моему, очень достойно.

Темери в который раз подивилась, как причёска меняет лицо и вообще облик человека. Увидь она собственное отражение в каком-нибудь случайном зеркале, наверняка не узнала бы с первого взгляда.

Шиона вынула из футляра магическую цепочку и с величайшим почтением и осторожностью застегнула на шее у Темершаны.

По коже побежал резкий холод, цепочка потяжелела и снова начала изменяться, увеличиваясь в размерах. Темери видела в зеркале, как это происходит, как вширь, во все стороны начинают выстреливать серые дымчатые иглы, как пространство между ними начинает заполняться металлом. Одновременно «украшение» становилось всё тяжелее, а вскоре и вовсе начало давить на плечи.

Происходило что-то неправильное, странное. Вот и Шиона, вскрикнув, отдёрнула руки и отступила на шаг…

К обычной тяжести добавилась боль в тех местах, где ржавый металл касался кожи и ключиц… и вот уже рассеялись последние следы дымки, а на горле Темери всей своей мрачной массой лежал уродливый ржавый кандальный ошейник.

Темери схватилась за него обеими руками, пытаясь нащупать замок или хотя бы сделать так, чтобы острые края не давили на кожу. Но ничего не получилось. Ошейник был достаточно свободным — чтобы можно было дышать, но притом и тесным, таким, что даже пальцы толком между ним и шеей не просунуть…

— Шиона, — севшим голосом попросила она, — попробуй расстегнуть!

— Сейчас! Я сейчас, рэта… да что же это… как такое могло случиться?..

Девушка принялась осматривать ошейник в поисках запора — но его попросту не было. Проклятая магическая игрушка как будто была заклепана намертво…

— Ох, Золотая Мать Ленна… — вдруг горестно выдохнула Вельва и схватилась за собственную шею. — Это же могло и меня… могла и я…

— Не стой же! — перебила её Шиона, продолжая отчаянно ковыряться в сочленении «украшения». — Беги, найди сиана! Скорее!

Компаньонка понятливо закивала и метнулась вон из комнаты.

Темери подошла ближе к зеркалу. Ошейник лежал ровно над воротом платья — безобразный, тяжёлый и неудобный.

Вот значит, как, чеор Кинрик. Вот значит как…

Это был даже не намёк — просто наглядная демонстрация того, что Темери ждёт дальше. Какая именно роль ей уготована. Интересно, что об этом скажет Шеддерик? Или… или он потому и не пришёл с братом вручать эти пакостные дары, что всё ему было хорошо известно? Да нет, это уж точно… точно не может быть!

В ошейник были ввернуты винты, они ощущались при каждом движении, и каждый раз, когда Темери пыталась вдохнуть больше воздуха.

— Где же эта Вельва… что же так долго-то…

— Шиона, брось, — попросила Темери, понимая, что времени у них не осталось. — Дай сюда твой шарф!

— Что?

— Шарф, в котором ты пришла. Бирюзовый…

— Но как же… — девушка даже всхлипнула, представив, как Темершана сейчас войдёт в торжественный зал с нелепым, не в цвет подобранным шарфом на шее.

— Я могу и так пойти, — вздёрнула Темери подбородок. — Но мне совсем не нужен скандал!

Охнув, компаньонка быстро принялась повязывать шарф поверх ржавого ошейника. Стараясь ещё осторожно подсунуть ткань между острыми его краями и кожей.

Получилось что-то вроде бесформенного бирюзового ворота на лазорево-синем атласе. Но искать другие варианты было некогда: после короткого стука двери отворились. Снаружи ждал советник та Торгил в сопровождении двух слуг.

Советник безупречно поклонился и протянул Темери руку. И с этого момента отступать уж точно было некуда.

«Смелее, — говорила она себе. — Смелее, Темери. Тебя могут заподозрить в дурном вкусе, да, но это лучше, чем стать причиной грандиозного скандала, на который наверняка рассчитывал тот, кто нацепил на тебя это ожерелье. Всего-то и нужно — держать спину ровно и улыбаться окружающим. И следи за походкой! Странно, почему ноги как ватные… и голова кружится. Нашла же время! Возьми себя в руки, Темери! Ты почти жена наместника, чего тебе ещё-то бояться…»

Путь до зала торжественных приёмов длился бесконечно. Но, в конце концов, и он закончился. Распахнулись широкие двери, изнутри полился яркий золотистый свет десятков свечей, послышались разговоры и звуки музыки.

Где-то впереди кто-то громко огласил её имя. Стало тихо.

Ну же! Вперед!

И она вошла в зал.


Благородный чеор Шеддерик та Хенвил

Причина, по которой Шеддерик та Хенвил не присутствовал на торжественном вручении даров невесте, была банальной. Он просто не хотел там находиться. Это было неприятное чувство сродни раскаянью, но вся беда в том, что Шеддерик в своих поступках ничуть не раскаивался, даже напротив, считал их единственно правильными и верными.

То, что брат на него злится, было даже хорошо. Это давало некоторые гарантии, что родовое проклятие ифленских императоров его не коснётся. Что же до Темершаны… к сожалению, вело оно себя совершенно непредсказуемо, но совсем уж посторонних чеору та Хенвилу людей не затронуло ни разу. Оставалось надеяться, что рэту Итвену вполне можно считать посторонней.

Шеддерик привычно потёр руку в чёрной перчатке. Не потому, что саруги — драконьи слёзы — причиняли неудобство или боль, нет. Просто дурная привычка — хвататься за эту самую руку каждый раз, когда подозреваешь, что в очередных неприятностях повинны именно камни.

Пожалуй, он постарался бы избежать и торжественного ужина, но тут уж возмутился Кинрик: у него-то шансов отвертеться от многодневного церемониала не было никаких. И он считал, что раз уж брат всю эту историю затеял, пусть тоже мучается.

Так и вышло, что Шедде, в парадном гвардейском мундире (тайная управа Тоненга считалась армейским подразделением), ожидал появления невесты наместника среди таких же нарядных придворных. Но разница между ними всё-таки была. Благородные чеоры ждали выхода невесты с радостным возбуждением. А Шеддерик просто ждал.

Наконец она появилась. Удивительная девушка в синем шёлковом платье.

Против воли он даже улыбнулся: как бы там ни было, а Шедде был рад её видеть.

Она тоже улыбнулась, но как-то напряжённо. Может, расстроилась, что он не сопровождал брата на церемонии вручения даров? Да глупости какие, с чего бы.

Очень ровно, словно не касаясь пола, она подошла к своему месту по правую руку от наместника. Кинрик встал, подал ей руку, слуга поправил кресло.

Снова Шедде обратил внимание, какая у неё сегодня странная, словно испуганная улыбка. Что-то случилось?

— Гребень, — сказал кто-то рядом. — Она надела гребень, я выиграл.

— Не знаю. Может, магическая подвеска превратилась в шарфик? — ответил женский голос. — Очень милый шарфик, кстати. Только немного не в тон. И я бы не стала его на шею наматывать. Просто набросила бы на плечи…

Шедде внимательней присмотрелся к мальканке. Шарф на шее действительно смотрелся неуместно и странно. Но если бы благородная чеора, что сидела чуть левее, не заострила на нём внимание, Шедде вряд ли заметил бы. Он мало что понимал в женской моде. Хотя нет, кое-что понимал, по долгу службы. Но почему-то у него не получилось сразу соотнести это понимание с образом рэты Итвены. Темершаны.

Шарф казался бинтом на шее. Не могло же заговорённое ожерелье и вправду превратиться в такую безвкусную вещь…

А Кинрик, который сидел рядом, вдруг что-то спросил у невесты.

Она в ответ покачала головой — и вдруг поморщилась, а руки невольно метнулись к шее… но на полдороге застыли и опустились вновь.

Брат это тоже заметил. Ещё раз что-то учтиво, но настойчиво спросил у неё, а потом вдруг резко дёрнул злосчастный шарф, на миг высвободив то, что он скрывал.

Нечто чёрное, широкое и тяжёлое — совершенно неуместное на шее девушки.

Грубый железный ошейник, какими приковывают рабов на галерах и рудниках, страшный, как будто даже в следах крови…

Почему-то Шеддерик успел хорошо его разглядеть, пока, по крику брата, спешил на помощь.

Кинрик вцепился в ошейник обеими руками, но как бы силён он ни был, а сломать это «украшение» было не под силу даже ему.

— Шедде, у него нет запора. Закован намертво! Мне не сломать!

Шеддерик поправил шарф, чтобы посторонние не разглядели, что там под ним. Темери застыла, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники кресла. Кинрик удачно стоял, загораживая невесту от встревожившихся придворных, но этого может оказаться недостаточно.

— Надо увести её… погоди.

Сам готовый голыми руками рвать проклятое железо, Шеддерик вдруг вспомнил, что дарёная цепочка — магическая. И если это она превратилась в ошейник, а это она, какие могут быть варианты… значит, отреагирует на саруги ровно так, как любая другая магия сианов. Застыв на миг, озарённый этой идеей, он стянул с левой руки перчатку и дёрнул ошейник голой ладонью — ладонью, в которую были вживлены не менее десятка саруг…

Темери вскрикнула и, наконец, схватилась руками за шею. Рот несколько раз открылся в беззвучном вскрике, она тяжело дышала. Но дело было сделано. Шедде чувствовал, как под его руками мгновенно ошейник остывает, теряет магию. Как прочный ржавый, грубый металл превращается в нечто тонкое и хрупкое. Как это что-то легко рвется от одного рывка. Оставив на память о себе широкий красный след на коже.

— Благородные чеоры, — громко возгласил наместник, — моей невесте стало душно. Прошу вас, продолжайте праздновать! Мы скоро вернёмся!

И они вдвоём повлекли её вон из зала. Как можно быстрее.

Но уходя, Шеддерик отметил всё-таки, что никто из присутствовавших в зале сианов в беспамятстве не упал. А значит, того, кто наложил на цепочку это губительное заклинание, следует искать в другом месте.

— Всё же нормально было… — растерялся Кинрик. — Она же сама дошла… что случилось-то? И как такое вышло?

Действительно, как?

Шедде обернулся к одному из стражников у входа в зал.

— Найди Гун-хе. Пусть поторопится. Мы будем… — он прикинул расстояние, и решил: — будем в комнатах наместника. В кабинете. Давай!

Темершана шла очень медленно, но всё-таки сама, лишь слегка опиралась на руки своих спутников. Почти до самого конца. Но на одной из лестниц вдруг беззвучно споткнулась, и если бы не Кинрик, упала бы.

Как назло, именно в этот момент из-за угла важно вышел пожилой ифленский дворянин, слегка опоздавший на торжественный ужин и оттого расстроенный. По сторонам он не смотрел, надеясь только, что горячие блюда подавать ещё не начали, так что внезапная встреча с наместником, чеором та Хенвилом и бесчувственной Темершаной оказалась полной неожиданностью и для него тоже.

— О, Золотая Ленна! — выдохнул он, чуть не врезавшись в благородных чеоров, — это же рэта Итвена! Что с ней? Она умерла?

— Нет! — Так грозно рявкнули братья, что несчастный чеор втянул голову в плечи и поспешил убраться с их дороги. Но на бегу всё равно несколько раз оглянулся.

Шеддерик эту встречу сразу выбросил из головы.


Кинрик распахнул двери кабинета, подхватил с кресла клетчатый плед, поспешно освобождая место, и заоглядывался, пытаясь понять, что бы ещё сделать полезного.

Ну, что тут сделаешь?

— Кинне, подай воды, если есть.

Очнувшаяся Темери благодарно кивнула, когда наместник собственноручно поднёс ей воду.

Сделала несколько глотков. Но руки у неё сильно тряслись, и Шедде забрал стакан, чтобы не облилась. Кажется, она даже не заметила.

— Тише, — сказал он и осторожно провёл ладонью по волосам у виска, словно хотел пригладить выбившуюся прядь. Нежно и осторожно. — Тише, всё уже закончилось, слышишь? Всё уже хорошо, девочка, всё. Можно выдохнуть…

У неё были мягкие тёплые волосы и нежная кожа. Убирать ладонь не хотелось, и Шедде всё медлил, продолжая полушепотом уговаривать Темери, что всё плохое уже позади.

Кинрик, который наблюдал за происходящим со стороны, потому что больше заняться было нечем, вдруг задумчиво сказал:

— Шеддерик та Хенвил. А ведь ты беспросветный дурак. Совершенный и безнадёжный, я бы сказал…

Глава тайной управы даже не обернулся.

— Может и так, — вздохнул он. — Но поговорим мы с тобой об этом чуть позже и наедине. Темери, как вы? Слышите меня?

Она осторожно кивнула.

— А узнаёте?


Рэта Темершана Итвена

Может быть, так и теряют чувства, — в какой-то момент всё перед глазами поплыло и закружилось, а потом вдруг она поняла, что уже нет того яркого беспощадного света, шума возбуждённых голосов, а есть тёплый плед и тихий голос, от которого, как по волшебству, утихают всё тревоги и страхи. Кто-то легонько гладил её по щеке. Кто-то звал её по имени…

Темери открыла глаза и сразу поймала встревоженный взгляд чеора та Хенвила. Впрочем, тревога мгновенно сменилась облегчением.

— Узнаёте меня?

Стало отчего-то невероятно стыдно. Что случилось? Она что же, упала в обморок?

Как получилось, что сейчас здесь они только… втроем?

Темери перевела взгляд на наместника и сразу попробовала сесть ровнее. Шеддерику пришлось убрать руку от её лица — значит, не показалось. Это действительно чеор та Хенвил только что осторожно касался её щеки?

— Простите, — сказала она, подивившись, каким хриплым оказался голос. — Я не знаю, что со мной случилось… голова закружилась… почти ничего не помню.

— Украшение-то своё помните? — помрачнел Шеддерик.

Кивнула. Было видно, как быстро её щеки залились краской.

— Как вы догадались?

— Шарф по цвету не подходит к платью. Да и так шарфики не повязывают. — Пояснил Кинрик и даже показал жестом, как именно.

Темершана опустила взгляд.

— Я не смогла придумать ничего лучше.

Глава тайной управы подавился воздухом. Потом очень осторожно спросил:

— Скажите, а вам не пришло в голову попросить помощи? Вы же были там не одна.

— Но мы попросили! — растерялась Темери. — Вельва побежала за сианом. Только, наверное, не успела его найти.

— Надо было сразу сказать мне. Не доверяете мне — сказали бы наместнику… или… или вы заподозрили, что это испытание вам подготовил кто-то из нас? Это так?

Что она могла ответить? Согласиться? Ведь в какой-то момент она действительно поверила, что это мог придумать Кинрик. Правда, мысль как мгновенно пришла, так почти сразу и исчезла. Она зажмурилась, но ответила:

— Я теперь понимаю, что это глупо, но не спрашивайте. Я никого не заподозрила. То есть, может быть, но это было не главное…

— Так вы сочли, что я мог специально вам это подарить? Что я знал, что так будет? — возмутился Кинрик.

Голос сомнений не оставлял — не мог. Так пресветлая сестра могла бы возмутиться, если бы кто-то посмел обвинить её в краже, или того хуже — в безделье.

Темери потёрла лицо ладонями, а потом решительно перевела взгляд с одного брата на другого:

— Я думала только о том, что сплетни мгновенно полетят по городу, и скандал замять не удастся. И что если чеор та Хенвил прав, то люди возмутятся, сочтут, что их доверие было предано, и завтра же выйдут на улицы. И избежать кровопролития на этот раз будет очень трудно. Я надеялась, что это — потёрла шею — сочтут просто проявлением дурного вкуса, и никто не обратит внимания. А вышло по-другому…

Чеор та Хенвил криво усмехнулся:

— Вы невероятно предусмотрительны… не переживайте. Кинрик сказал всем, что вам стало душно из-за жары — зал хорошо натопили по случаю приёма. И не думаю, что много кто успел рассмотреть ваше колье. Свет за спиной, эти башни из угощений… нет, вряд ли. Впрочем, — добавил он мрачно, — теперь гадать бессмысленно.

— Значит, нам надо туда вернуться. Показать гостям, что всё хорошо…

— А если вас снова попытаются убить? — Всё с той же одновременно и насмешливой, и ворчливой интонацией поинтересовался Шеддерик.

— Думаете, это была именно попытка убийства? Всё равно. Я не боюсь.

Темершана даже попыталась встать, но тут, как будто ждал именно этого момента, подоспел Гун-хе. Пришлось ей вернуться в кресло…

Южанин тепло поприветствовал её, осторожно поинтересовался здоровьем, и только потом — засыпал вопросами о том, как всё происходило, в какой последовательности, и кто ещё принимал в тех событиях участие.

А когда он узнал от неё всё, что хотел, то сразу же переключился на Кинрика.

Темери, немного успокоившись, наблюдала, как наместник, сгорая от неловкости, рассказывает о поисках достойных даров для невесты — в последние два дня перед тем, как эти самые дары должны были быть вручены. Хорошо, что тактичный Гун-хе не задал щекотливый вопрос, который прямо таки напрашивался — а почему, собственно, чеор наместник не позаботился о подарках заранее, ведь у него было больше месяца на то, чтобы не только придумать, что дарить, но и заказать, и даже получить заказ. Южанин насторожился, когда речь зашла о том, кто именно посоветовал Кинрику ювелира.

Темери тоже нахмурилась. Само по себе то, что именно Вельва посоветовала такой подарок, наверное, не странно. Ну, у кого он ещё мог бы спросить? И кто ещё мог бы это придумать? Подарок, который, наверное, она сама рада была бы получить.

Но ведь именно Вельва покупала у старой сотинки зелье, хотела им кого-то опоить… и именно она бегала за сианом, и не привела его…

Хотя, Вельва ведь примеривала украшение. И напугалась совершенно непритворно, когда увидела, во что оно превратилось у Темери на шее. Стала бы она его примерять, если бы знала, что такое вообще возможно?

Так может быть, всё дело в том, что ей самой Вельва Конне сразу не понравилась?

Между тем разговор ушёл на другие темы, а Темери так и не решилась его прервать. Может и зря.

Она видела — чеор та Хенвил тоже наблюдал за братом, но по его лицу совершенно невозможно было понять, что он чувствует и о чём думает. Кривоватая ухмылка, руки свободно лежат на коленях… а чёрную перчатку он где-то потерял, и стали хорошо видны саруги.

Темери, упустив нить «допроса», задумалась о том, что всё у неё получается не так, даже если очень стараться. Снова она стала причиной неприятностей, снова кто-то другой должен был придумать, как вытащить её из беды. Как будто у неё своей воли нет…

И что бы братья сейчас ни говорили, а она всем сердцем чувствовала — надо вернуться в зал. Надо сделать так, чтобы у сплетников не возникло ни малейшего шанса раструбить по городу об её слабости, болезни, или, ещё хуже, о покушении.

Исчерпав запас вопросов к наместнику, Гун-хе испросил позволения удалиться. Ему ещё предстояло найти и расспросить девушку Вельву, а также того сиана, которого она так и не довела до комнаты рэты.

— Проводить вас? — Неожиданно предложил Шеддерик. — Отдохнёте. А завтра мы расскажем, что смогли узнать.

— Благородный чеор, очень прошу вас… позвольте мне вернуться в зал. Я понимаю, что там мало кто будет тревожиться о моём здоровье, но… — она едва заметно улыбнулась, — если не вернусь туда, весь мой подвиг с этим ошейником останется просто глупостью. А так, может, мы кому-то испортим торжество. Тому, кто сейчас предвкушает, как завтра наутро будет всем рассказывать о моём обмороке.

— Да вы сами ушли из зала, — порадовал её Кинрик, — Не было никакого обморока. Вас даже почти поддерживать не пришлось. Правда, когда я убрал шарф, кто-то мог видеть то, что под ним…

Темери встала, но её тут же повело в сторону, и она вцепилась пальцами в спинку кресла.

— Странно, — виновато пробормотала она. — Так же было, когда я шла в зал. Но тогда я волновалась… а сейчас-то…

— Так бывает, если сначала сильно волнуешься, то потом приходит слабость. Я по себе знаю. — Кинрик протянул Темери руку, и она, поколебавшись лишь мгновение, приняла помощь. — Но мы только покажемся гостям. А потом сразу вернёмся. Вам нужно отдохнуть.

Голос наместника вернул себе прежнюю отстранённую холодность. И это Темершану совершенно устраивало.

Шедде покачал головой. Но всё-таки, подумав — кивнул. Ему тоже хотелось посмотреть, у кого из гостей лица вытянутся особенно сильно.


Казалось, прошло много времени, но на самом деле почти ничего не изменилось. Вроде бы встревожившиеся гости вернулись на прежние места, прислуга как раз готовилась подавать третью перемену блюд. Зал был по-прежнему полон, а их с Кинриком возвращение гости приветствовали вставанием.

Темери невольно подумала, что если бы это происходило в Цитадели до нашествия, и во главе стола сидел бы её отец, то, пожалуй, всё ещё и долго громко хлопали кто по столу, кто просто в ладоши — так принято тогда было выражать восторг.

Злосчастный шарфик вернулся на шею, но теперь лежал свободной мягкой складкой. Жаль, что вовсе его снять не представлялось возможным — красные ссадины от ошейника так и не прошли и были хорошо видны.

Напрасно Темери оглядывала зал в поисках испуганных или недовольных лиц: гости или успешно скрывали недовольство, или действительно были рады тому, что праздник не омрачился серьёзным скандалом.

Одно только и показалось странным: когда пришло время расходиться, Гун-хе лично у выхода подхватил под локоть невысокого пожилого ифленца в синем бархатном одеянии и, кивнув им с Кинриком, увёл куда-то по коридору, которым обычно пользуется только кухонная прислуга.

Кажется, в общем потоке слегка пьяных весёлых дворян этого никто не заметил.

Темери была уверена, что после такого насыщенного дня долго не сможет уснуть, но стоило лишь затворить комнату за служанкой — и как добралась до постели, поутру было уже не вспомнить.

Глава 13. «Рэту убили!»

Шкипер Янур

День был праздничный, так что в «Каракатице» веселье продолжалось почти до полуночи, слуги и хозяйка сбились с ног, да и сам Янур на ногах едва держался.

Последние годы жизнь не радовала горожан, да и нынче веселье было какое-то несмелое, словно люди пришли отметить затишье перед новым ураганом. Но какой-никакой, а всё же праздник случился, и никому, даже Януру, не хотелось заканчивать его раньше времени.

Закрываться при столь удачной торговле ему тоже не хотелось — давненько не было, чтобы в таверне все столики были заняты, народ толпился и у стойки, а кое-кто облюбовал даже широкие подоконники. Но за полночь добропорядочные горожане начали разбредаться. За столами остались лишь три большие компании, да ещё парочка юнцов устроилась на лавке у стены. Закуска у них была своя, но Янур смотрел на это сквозь пальцы — за пиво ребята заплатили честь по чести.

Тильва даже решила, что не будет греха, если она приберёт опустевшую часть зала, и принялась двигать тяжёлые стулья и лавки так, чтобы пройти меж ними с мокрой метлой. Грязь от сапог смоется в щели, специально оставленные между половицами, а крупный мусор будет сметён в таз и вынесен в яму на заднем дворе.

Именно в этот час в «Каракатицу» вошёл угрюмый, лохматый, бедно одетый мужчина, чей короткий «моряцкий» плащ был заляпан свежей грязью.

— Празднуете? — сказал он с лёгким презрением. — А в Цитадели-то, говорят, рэту убили.

Тильва выронила метлу — и этот звук оказался самым громким во внезапно повисшей тишине.

Янур идольцем замер у стены. У развернувшихся к позднему гостю посетителей на миг отвисли челюсти.

— Врёшь! — прохрипел один из них, — откуда сказка? Врёт он. Таких бродяг в Цитадель не пускают…

— Мне сказал друг. Он при кухне служит. Как раз начиналась первая смена блюд… он всё сам видел. Говорит, рэта глотнула вина, и ей стало плохо. Наместник её увёл, но мой друг клянётся, что видел сам — нести её пришлось на руках, а потом по замку стражу удвоили, гвардейцы из города приехали. В общем, я так скажу. Может, рэта и заслужила смерти, раз продалась ифленцам… но их коварство дальше терпеть нельзя. Надо мстить…

— Тихо! — рявкнул Янур так же громко и яростно, как когда-то, будучи боцманом в рыбачьей артели, кричал на нерасторопную матросню.

Все взгляды устремились к нему.

— Не стоит лаять, как брехливый пёс, если не знаешь всё доподлинно. Тильва, налей ему, пусть расскажет…

Тильва губы поджала, но всё-таки наполнила кружку самым дешёвым вином.

Гость криво улыбнулся и пояснил:

— Есть вещи, которые нельзя прощать. И вам самим-то не надоело, что белобрысые командуют здесь, как у себя дома? Это не их земля.

По залу послышались шепотки. Януру показалось — одобрительные. Но вовсе не ради этой пламенной речи он усадил гостя за стол. Что с Темершаной? В беде? Как узнать, как помочь? И если прав этот ночной гость… то как жить дальше, помня, что сам, по своей воле, отдал рэту ифленцам? Поверил ифленцам.

— Так что ты знаешь про рэту? Что там плёл твой знакомый?

— Плёл… мой друг — честный человек. А ифленцы — поганые завоеватели, которым не должно быть места на нашей земле!

— Так что же твой честный друг делает при кухне Цитадели, где, как известно, засели ифленцы? — донеслось из-за одного из столов.

— Всякие бывают обстоятельства, — прищурился гость. — А ты, я смотрю, сочувствуешь этим свиньям? Может, ещё и донесёшь на меня?

— Заткнитесь, оба! — повторил приказ Янур. — хотите драться — идите на улицу. Но сначала всё-таки… Как тебя звать, а?

Янур хотя бы в лицо знал большинство своих гостей. А вот этого, патлатого, видел впервые.

— Какая разница, — с великолепным презрением процедил тот. — моё имя… оно вам ничего не скажет. Так зачем зря сотрясать воздух. А вот врагов у меня много. И если кто-то хоть случайно обмолвится, что видел меня здесь… за мной придут. И ты, хозяин, окажешься причастным к моей смерти.

Янур вдруг вспомнил, как и что говорил, переступив порог его дома, Шеддерик та Хенвил. И затосковал от предчувствия, что его мир вновь готов перевернуться с ног на голову: потому что шкиперу Януру хотелось прямо сейчас запереть «Каракатицу», выпроводив всех гостей на улицу, и мчаться опрометью в Цитадель. Выяснять, что стало с Темери. И — предупреждать о новой напасти благородного чеора.

Но он сдержался. А гость, видя, что голоса стихли, и хозяин не перебивает его, сел поудобнее, и приготовился продолжить свои речи.

— Рэту, как известно, против воли отдают в жены наместнику. Она не хотела этой свадьбы, и сопротивлялась, как могла. Я точно знаю — она даже попыталась покончить с собой, да только ей помешали…

На этом месте Янур вздохнул чуть легче. Гость всё-таки врал. Но с другой стороны, у любого вранья должно быть основание. Иначе никто в него не поверит.

Это значит, в Цитадели что-то произошло. Среди ночи, правда, никто мальканского трактирщика в оплот ифленской власти не пустит. Но это не повод сидеть без дела.

Нет, это совершенно не повод!

Некоторые гости повернули к ним уже не только головы, но и стулья. Это было плохо, но выгонять «безымянного», не вытянув из него хоть пару честных слов, было бы неправильно, и Янур ждал.

— Это было сегодня утром, — хорошо поставленным трагическим голосом повёл рассказ гость. — Она всё ещё была слаба, но кого это волнует? Когда начался приём, она сидела возле жениха такая бледная, что это было заметно даже от дальнего края стола, где мой знакомый как раз наполнял бокалы гостей. Он клянётся, что она отпила лишь глоток и схватилась за шею. Наместник же вскочил и сам принялся её душить. А потом объявил, что ей просто стало нехорошо, и вынес из зала. Но гости не удивились и не возмутились — конечно, ведь речь идёт о мальканке. Будь это одна из их девиц, случился бы скандал, но ведь это всего лишь мальканка. Найдут другую… Мой друг не видел, что было дальше, но слышал разговор двух благородных чеоров, которые видели, как мёртвое тело тащат в кабинет наместника… ну что, стоят ли мои новости того, чтобы обратить на них внимание? Или так и будете сидеть тут, попивая дрянное вино, когда другие вступаются за честь своей рэты? И своей страны?

Пафоса в этой фразе было столько, что Янур даже поморщился.

А за вино, пожалуй, было обидней всего. Да, дешёвое. Но неплохое. Главе ифленской тайной управы вот — нравится. Впрочем, так можно додуматься и до того, что самого себя записать в ифленские шпионы…

А с другой стороны, некоторое время назад он уже смирился с мыслью, что завяз в истории, из которой чистым вылезти не получится.

— Да уж… — задумчиво сказал он. — Стоят. Дагар, ничего, если твои ребята мне помогут?

Один из старых артельных приятелей Янура, занявших центральный стол, неспешно поднялся, давая пример другим:

— Конечно. Что нужно делать?

— О, — одновременно с этим обрадовался патлатый «обличитель», — так приятно видеть, что в вас ещё не погасла любовь к своей земле! К своей стране!

— Надо помочь проводить этого человека до моего подвала. Есть у меня там одна пустующая кладовка. Пусть посидит до утра.

Дагар нахмурился, словно спрашивая: «Уверен, трактирщик?», и получив в ответ едва заметный кивок, дал знак своим парням.

Ребята переглянулись и встали. Им рассказчик тоже пришёлся не по вкусу.

Патлатый попытался увернуться, но Тильва с маленькой блинной сковородкой стоявшая у него за спиной, не позволила случиться этой несправедливости и от души приголубила говорливого гостя по затылку. По залу поплыла чистая высокая нота.

Помощнику и плотнику с «Летучей рыбки» осталось только утащить тело туда, куда показал Янур.

Потом шкипер позвал Джарка — мальчишка не спал, а незаметно подглядывал и подслушивал всё, что происходило в зале, устроившись на ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж. Изредка он даже осмелилвался выглядывать из-за перегородки.

— Помнишь адрес, который называл тебе ифленец?

Джарк уверенно кивнул.

— Далеко это? Сможешь меня проводить?

— Куда вы, ночь на дворе! — возмутилась Тильва.

— Я волнуюсь за рэту, — пояснил Янур. — И хочу спросить у ифленцев, что случилось на самом деле. Мы будем осторожны, как контрабандисты!

Но последняя фраза Тильву почему-то не обрадовала.

Впрочем, останавливать мужа она и не собиралась, тоже переживала за Темершану. Рэта она или не рэта — она гостья Тильвы, почти член семьи…


Наместник Кинрик

Наместник в тот вечер более всего хотел бы оказаться не наместником, а простым каким-нибудь солдатом или лучше — садовником. Солдату легко. Услышал приказ, беги, исполняй. И ни о ч