Поцелуй чудовища (fb2)

- Поцелуй чудовища 723 Кб, 204с. (скачать fb2) - Константин Фрес

Настройки текста:



Фрес Константин Поцелуй чудовища


Глава 1. Лилия и роза

— Правило первое: не разговаривать. Здесь уместны только кодовые слова, обозначающие ответы «да» и «нет». Роза — да, лилия — нет. Рот всегда остается свободным на тот случай, если вам вздумается сказать «нет». Лилия. Это понятно?

— Роза, — тихо ответила девчонка, неловко сидящая на стуле. Понятливая, черт…

На ее лице была плотная повязка из темного непроницаемого материала, девушка чуть откидывала голову назад, думая, что ее уловки никто не замечает, стараясь сжульничать и увидеть под повязкой хоть что-то, но повязка была надвинута низко и завязана плотно, и ничего, разумеется, девчонке увидеть не удавалось, как бы она ни старалась.

Тихонько вздохнув, почти всхлипнув, она опускала голову, стискивала дрожащие нервно колени, и ее пальцы крепче впивались в сидение стула. От этого жеста, сколь неуверенного, столь и трогательного, ее плечики задирались вверх, тонкая ткань чуть оттопыривалась вперед, и в вырезе блузки становилось хорошо видно нежную округлую грудь, тонкие зубчики кружев на ее бюстгальтере, и кожа казалась такой бархатисто — нежной, как персик. Девчонка была совсем юна; двадцать один год — почти совсем девочка. И уже в таком месте, м-да.

— Сегодня мне выпала роль доминанта, — чуть смягчив голос, продолжил мужчина. Девчонка явно волновалась; то ли от страха, то ли т предвкушения ее тонкий подбородочек дрожал, маленькие аккуратные губы были крепко сжаты, и мужчина, поддавшись неожиданному порыву, шагнул вперед, ухватил этот дрожащий подбородок и очень медленно, вкрадчиво провел большим пальцем по ее губам. — Но любое мое действие вы можете прервать одним лишь словом «лилия». Это значит «нет». И я вынужден буду подчиниться. Понятно?

— Роза, — чуть хрипло ответила она. Под его пальцем ее губы раскрылись, шевельнулись — и внезапно прихватили подушечку его пальца, целуя, так откровенно соблазнительно и одновременно с тем так чисто, непорочно, что он охнул. На миг ему показалось, что эта испуганная девчонка, не до конца освоившаяся ролью нижней, тоже хочет доставить ему удовольствие. Какие-то теплые чувства проскользнули в этом шелковом, нежном прикосновении, но он тряхнул головой, прогоняя эту наивную и одновременно такую желанную мысль.

Просто два человека.

Случайная связь, чтобы пощекотать нервы.

Просто секс. Воплощение потаенных и самых смелых желаний.

— Второе правило клуба: абсолютная добровольность, никакого принуждения. Вы можете уйти уже сейчас. Отказаться от… свидания, — он зашел за спину девчонки и она повернула голову, на слух отслеживая все его перемещения. Его рука скользнула по ее плечу, пальцы, подрагивая, робко коснулись шеи, и тут же сжались, лаская жадно, бессовестно ныряя вниз, по вздымающейся груди, в эту соблазнительную сладкую ложбинку. — Уйдете?

Его пальцы осторожно высвободили грудь девчонки из кружевной чашечки и погладили сосок — намеренно тонко, чуть касаясь, до острых покалываний, тревожа каждое чувствительное нервное окончание, так, что девчонка ойкнула и завозилась на стуле, крепче стискивая коленки, как будто это поможет унять возбуждение.

— Уйдете? — повторил над ее склоненной головой спокойный голос. Спокойствие это было деланным; в тишине комнаты с абсолютной звукоизоляцией, в крохотном мирке, отрезанном ото всех внешних звуков, было слышно, как мужчина дышит — прерывисто и шумно, наблюдая за собственными пальцами, неспешно распускающими пуговку за пуговкой на белоснежной блузке, освобождающими и вторую грудь из бюстгальтера и сжимающими приятную округлость.

— Лилия, — ответила она. В голосе ее послышался какой-то дерзкий вызов, хотя плечи ее дрогнули, девчонка чуть сгорбилась, словно постаралась стыдливо закрыться от взгляда незнакомца, от его бессовестных пальцев, поглаживающих ее небольшую, аккуратную грудку с торчащими острыми сосками.

— Отлично, — ответил он, склонившись над ней и наблюдая, как ее щеки покрывает румянец смущения, как все чаще вздымается ее грудь и как наливаются кровью, становясь из светлых ярко-розовыми, ее соски.

Он рывком поднял ее на ноги, бесцеремонно стащил с ее вздрагивающих плеч блузку, расстегнул и отбросил в сторону лифчик. Девушка, несмотря на данное ею согласие, дрожала; ее дыхание участилось, она почти вздрагивала от грубых рывков, которыми он освобождал от одежды — словно распаковывал, освобождал покупку от грубой оберточной бумаги. Она инстинктивно прижала руки к груди, прикрываясь, но он грубо отвел их, заставил снова раскрыться перед ним, и жадно припал губами к соскам. Его поцелуи были грубыми, даже болезненными, он прихватывал розовые ореолы зубами, щекотал остро торчащие соски языком по очереди до такой степени, что девчонка, крепко ухваченная его руками, начала поскуливать и приседать, стыдливо поджимать ножки — то ли от боли, то ли от страха, то ли он жгучего удовольствия.

Впрочем, стоп-слова она тоже не говорила. Дыхание вырывалось из ее раскрасневшихся губ шумно, почти срываясь на рыдания, но она позволила бросить себя на холодный стол вниз животом, и задрать узкую юбку тоже позволила, не пискнула даже.

Мужчина, навалившись на нее, шумно сопя, покрывал жадными поцелуями ее плечи, ее подрагивающую шею, его руки по-хозяйски влезли меж ее дрожащих бедер и заставили девушку развести ноги шире. Каблучки ее туфель — высокие шпильки, — звонко зацокали по полу, его колено ловко влезло меж ее бедер, толкаясь, девушка чуть взвизгнула, оказавшись почти вздернутой в воздух, с широко разведенными ногами.

— Откажетесь? — горячо шепнул он ей на ухо, прихватывая горячую мягкую мочку губами.

— Лилия, — упрямо ответила она, и он жадно куснул ее в плечо, заставив ахнуть и замереть, терпя боль, которую он причинил — и тут же загладил горячим языком.

Его ладонь легла меж ее ног, он удовлетворенно хмыкнул. Несмотря на испуг, девушка была мокрой. На ее беленьких трусиках, таких трогательных, таких чистеньких, расплывалось предательское мокрое пятнышко, и его пальцы, нащупав влагу, осторожно, почти нежно погладили его, отчего пятнышко только увеличилось.

Он гладил и гладил промежность девушки, чуть надавливая пальцами, повторяя рельеф ее набухших губок, цепляя и дразня бугорок клитора и поддразнивая истекающий соком вход. Девушка под ним затихла. Ее дыхание вырывалось меж сжатых зубов короткими рваными выдохами когда его пальцы ускорились, потирая белый шелк все настойчивее, и она завозилась, закрутила задницей, нетерпеливо постанывая, готовая принять его.

— Не все так просто, дорогая, — шепнул он коварно, куснув ее за ухо и получив очередной испуганный горячий вздох. Девчонка боялась; она вздрагивала под его руками как чуткое неприрученное животное, и он наслаждался этим страхом, этой настороженностью и ее всхлипами, такими трогательно-нежными, невинными, почти срывающимися на рыдания.

Его ладонь скользнула вперед, меж ног, до самого подрагивающего животика, гладя. Казалось, мужчине доставляет удовольствие одно только ощущение женского тела под ладонью, влажного жара и податливой мягкости. Его пальцы подцепили резинку трусиков и он медленно потянул их вниз, с удовольствием ощущая под своими руками усиливающуюся дрожь слабого женского тела.

Трусики, впиваясь резинкой в кожу, скользнули по разведенным бедрам и упали вниз, девушка осторожно переступила ногами, избавляясь от них, и это неожиданно понравилось мужчине.

— Умница, — шепнул он, поглаживая ее ягодицы, словно любуясь видом ее белоснежной извивающейся спины.

Он склонился над нею, подхватил ее под бедра, и она снова взвизгнула, стыдливо сжавшись, когда он с жаром, жадно поцеловал ее промежность, жестко прихватил губами тонкую кожу на бедрах и языком провел по раскрытому лону, вверх, и до самой сжавшейся дырочки ануса.

Несмотря на его грубость и бесцеремонность, несмотря на неудобную позу, его ласки возбудили девушку. Она сжималась в комочек, уткнувшись лицом в стол и постанывая, принимая его голодные поцелуи и чувствуя, как ее влага вытекает из ее распаленного лона, а мужчина жадно вылизывает ее, проникая языком в ее лоно, прихватывая губами ее набухшие губы, посасывая их и щекоча языком. Его пальцы снова легли на ее клитор и девушка оглушительно взвизгнула, ее тонкое тело вильнуло ничем не хуже змеиного. Мужчина продолжал свою жестокую ласку, вылизывая языком и поглаживая пальцами спереди, девушка стонала в голос, извиваясь на столе, прикусывая губы. В какой-то миг она замерла, даже дышать перестала, мягкие спазмы удовольствия почти накрыли ее тело, но тут он, почувствовав приближение развязки, внезапно остановился, отпустил ее тело, и девушка без сил рухнула на стол, захлебываясь шумным дыханием. От разочарования она почти рыдала, ее бедра, хранящие розовые отпечатки его жестких пальцев, заметно дрожали.

— Руки, — внезапно резко потребовал он. Негромко брякнула пряжка ремня, и девушка вздрогнула и испуганно затихла, обострившимся слухом ловя каждый звук — шуршание ткани, шелест ремня, вынимаемого из брюк.

— Ну? — нетерпеливо произнес мужчина. Он не ударил, не причинил боли, не заставил подчиниться; он ждал, и это было знаком того, что сейчас, в этот момент, можно произнести стоп-слово и прекратить все. Пока она свободна; а потом будет вынужденная неподвижность и покорность. И кто знает, что придет ему в голову дальше — и подчинится ли он запрету, или это всего лишь иллюзия? Близкая опасность обожгла нервы, обострила все чувства до предела. Но первым условием был запрет всяких разговоров; нельзя было заговорить и договориться, увериться, что вреда причинено не будет. Можно было только довериться и подчиниться.

Девушка, судорожно глотая воздух, словно нехотя, покорно завела правую руку за спину. Этого было достаточно, чтоб мужчина понял — она выразила согласие. Вторую руку он перехватил сам, накинул на тонкие запястья петлю ремня, затянул. Жесткая кожа впилась в нежные руки, девушка чуть двинула ладонями, привыкая к неудобству и стараясь чуть ослабить давление, но у нее не вышло. Казалось, ее беспомощность и беззащитность распаляют его еще больше. Склонившись, он порывисто поцеловал ее неловко вывернутую ладонь — словно диковинный цветок, — со страстным вздохом стиснул ягодицы, исцеловывая их и прикусывая от нахлынувшей страсти соблазнительную округлость.

— Иди сюда…

Он подхватил ее, устраиваясь удобнее меж ее бедер.

Вжикнула молния, и девушка вновь уткнулась лицом в стол, заскулив испуганно и жалко.

Ее плач, ее сжавшееся тело снова остановили его, он, подрагивая от нетерпения и возбуждения, замер, хоть его пальцы уже вцепились в ее мокрую промежность.

— Нет? — спросил он настороженно, и девушка чуть качнула головой.

— Роза, — шепнула она. — Роза…

Горячая головка его напряженного члена ткнулась в ее промежность, он погладил девушку по припухшим мокрым губкам, скользя и чуть надавливая, словно подготавливая ее к предстоящему удовольствию — и внезапно вошел, нажав сильно, коварно, так, что она не смогла сдержать жаркого вздоха, принимая его член в свое узкое горячее лоно.

— О-о-о, — мужчина, вжавшись в мягкую попочку девушки, проникнув в ее лоно на всю длину, застонал от удовольствия, тиская ее бедра жесткими пальцами и подрагивая. Первое проникновение, ее узкое — почти как у девственницы, — горячее тело доставили ему обжигающее, невероятное наслаждение, и он, двигаясь неспешно, почти осторожно, практически полностью вышел из тела девушки — и снова толкнулся глубоко, полно, на всю длину, пытаясь повторить первое, самое сладкое, ощущение. И еще. И снова, тревожа набухшей головкой узкий тугой вход в лоно.

Девчонка на столе жарко задышала, раскрыв припухшие губы, прогнувшись в пояснице и как-то незаметно и ловко подставляя попочку. Движения мужчины стали резче, он толкался в узкое лоно сильнее, мелкими сильными толчками в самой глубине, выбивая из губ девчонки нетерпеливые крики, заставляя ее подмахивать ему, двигаться навстречу, чтобы погасить разгорающееся пламя жадного желания в теле. Постанывая, девчонка послушно разводила ноги, но мужчине, которого ее покорность только сильнее распаляла, этого показалось мало. Его пальцы скользнули по ее влажному сжавшемуся анусу и девчонка завизжала, как кошка, с которой заживо спускают шкуру, когда его пальцы проникли в ее тугое узкое тело сзади.

От этого проникновения тело девчонки стало еще теснее, еще уже, она сжимала его член неимоверно плотно, тряслась и скулила от каждого толчка. Его пальцы двинулись, терзая ее тело сзади, и девчонка зашлась в рыданиях, суча связанными руками и крутя задом. Не в силах оторваться от тела, приносящего ему столько наслаждений, он вколачивался и вколачивался в горячую мякоть, пока первое возбуждение, оглушающее и ослепляющее, не прошло, и до сознания не дошли крики девушки. Он замер, переводя дух, его пальцы покинули ее анус, он почти отпрыгнул от ее тела. Перед глазами его дрожали схваченные ремнем кисти и вздрагивающая от рыданий спина девушки. Его рука, словно извиняясь, коснулась горящей кожи на ягодицы девчонки, и та взвизгнула, снова извиваясь как змея.

— Роза, — задыхаясь, шептала она, бессовестно разводя перед ним ноги и поднимая попочку выше, словно пытаясь отыскать его руку и заставить пальцы вернуться обратно в свое тело.

— Роза!

Он нерешительно коснулся ее, погладил дырочку сзади, и девчонка шумно задышала, дрогнула, снова сжалась, завлекая его своей тугостью, своим возбуждением.

— Роза-а-а, — простонала она, выгибаясь, заходясь в разгоряченных стонах, когда его пальцы снова проникли в нее — на сей раз осторожно, неспешно, но глубоко. — Да выдери же меня, наконец!..

Глава 2. Глеб

Олечку Лазареву он заметил сразу, как только она появилась в его царстве, в его конторе, заняв место секретаря у его помощника. У нее было удивительно чистое лицо, светлые-светлые, невероятно прозрачные голубые глаза и льняная коса, аккуратно приглаженная, волосинка к волосинке. Вся девушка была какая-то на удивление аккуратная, отглаженная, чистая, словно вся грязь мира не касалась ее никогда.

И пахло от нее необычайно хорошо. Чистотой и почти неуловимым ароматом зеленого чая.

Это он уловил, когда она принесла документы на подпись и склонилась к нему, выкладывая на его стол одну за другой папки с договорами, сметами и прочей деловой документацией. Она улыбнулась какой-то обезоруживающей, очень нежной улыбкой и уплыла, ушла почти бесшумно, стараясь не отвлекать босса от работы, хотя на ней были туфельки на высоких каблучках.

В офисе, где всегда полно девиц, красивых и не очень, благоухающих дорогим духами и дешевой цветочной туалетной водой, раскрашенных как женщина-вамп, индеец на тропу войны или со вкусом, девушка выделилась как-то сразу, хотя одета она была, как и все, согласно дресс-коду, в белую блузку и узкую черную юбку до середины колена.

Женщины, любящие демонстрировать свои формы, ненавидели его за этот навязанный им скучный и скромный вид. Правда, кое-кто ухитрялся и в черно-белой гамме выглядеть

интересно — юбка покороче, разрез поглубже, так, чтоб были видны резинки чулок, декольте побольше…

Олечка всеми этими ухищрениями не пользовалась.

Ей невероятно шла ее бесхитростная скромность; она еще больше подчеркивала главное достоинство Олечки — чистоту, и на фоне этого расстегнутая по случаю жары крохотная пуговка прямо под воротом ее блузки и чуть разошедшиеся в стороны складки белой ткани, открывающие вид на грудь, были просто сексуальной бомбой массового поражения. Девушка наклонилась, в вырезе, в который он заглянул, лишь обозначилась волнующая округлость, а у него уже был такой стояк, что позавидовал бы солдат-срочник перед дембелем. Пришлось ближе придвинуться к столу, чтобы она не дай бог не заметила.

Черт, как же он хотел ее!.. Как хотел!..

Это желание — иррациональное, неуправляемое, почти по-животному дикое, напрочь сносило ему крышу. Неосознанно, как загипнотизированный, как повинующийся инстинктам зверь, он тайком следил за девушкой, смотрел, как она ходит, грациозно покачиваясь на тонких высоких каблучках, как она склоняется над столом коллеги, выставив аккуратную круглую попку, туго обтянутую черной юбочкой, и тогда под тканью легко угадывались швы трусиков.

Одного ее кроткого взгляда хватало, чтоб от желания его трясти начинало. Чтобы успокоиться, он курил, и сигарета прыгала в его дрожащих пальцах.

И, что самое смешное, девчонка с ним не кокетничала. Ну, то есть вообще.

Тому были веские причины: во-первых, разумеется, виделись они редко. И если он мог себе позволит встать со своего рабочего места и пройтись по офису, чтобы посмотреть, кто как работает, то у нее этой свободы не было. Только по делу. Или в обеденный перерыв — но тут их пути не пересекались. Олечка бегала в недорогой ресторанчик за углом, где ела какую-то некалорийную и здоровую пищу, а он заказывал себе стейк с кровью.

Во-вторых, Олечка была застенчива до ужаса. Когда ей говорили комплименты, притом весьма заслуженно, она багровела до корней волос и прятала смущенный взгляд. Она совершенно не умела флиртовать и все эти женские уловки, кокетство — это все было не про нее. Невероятная девочка.

И в-третьих, что самое главное, сотрудники его за глаза называли Чудовищем, и он это прозвище честно заслужил, надо отметить. Зверская муштра, почти армейская дисциплина, нещадные штрафы за опоздания и прочие мелкие провинности — это была только верхушка айсберга. Сколько раз подчиненные выскакивали в слезах из его кабинета, размазывая по лицу несмывающуюся тушь и суперстойкую помаду, сколько было увольнений и истерик — и не сосчитать. За княжеское имя — Глеб Игоревич, — сначала его называли Князем Тьмы, затем просто Сатаной, но эти прозвища еще несли в себе флер этакой романтичности. Новенькие сотрудницы таяли, когда видели своего шефа — зрелого, красивого, строгого, уверенного в себе и очень спокойного. Но после первой же выволочки словно пелена с глаз спадала, шутки кончались, становилось совершенно ясно, что шеф вряд ли оценит этот хорошо замаскированный подхалимаж. Озлобленные тетки по углам шипели о нем не иначе как о чудовище. О монстре! О мерзавце и самодуре, высокомерном самовольном индюке. О бессердечном циничном ублюдке — тоже, в ту же копилку. И это его вполне устраивало ровно до тех пор, пока в офисе не появилась Олечка…

Наслушавшись страшилок от коллег, она со своей застенчивостью и страхом перед начальством к нему и на пушечный выстрел не подошла бы добровольно. И это чертовски грустно.

Женским вниманием Глеб был не обижен, и даже наоборот — избалован сверх меры. На его презентабельную внешность, на выразительные серые глаза, породистые черты и смоляную шевелюру покупались многие. На его платежеспособность — еще больше, и он мог позволить себе выбрать женщину на ночь.

За плечами у него уже было два развода; первая жена его, с которой он познакомился еще в студенчестве, не вынесла его холодности, не стала бороться за брак и была оставлена Глебом ради второй, невероятной красоты женщины, такой, при взгляде на которую большинство мужчин столбенело и теряло дар речи. Женщина-вамп. Роскошная и дорогая. Статусная вещь, дорогая игрушка. Неплохая любовница, что уж там.

Но трепета в отношениях между новоиспеченными супругами не было. Страсть, сумасшествие, дорогие подарки и безумства, но не любовь, нет.

Глеб, как и все, просто остолбенел и потерял речи, а роскошная хищница, покачивая стройными бедрами, ухватив его за галстук, просто отвела в ЗАГС, пока он не мог сопротивляться.

Когда туман немного рассеялся и страсти поутихли, Глеб понял, что не может жить с этой женщиной. Красивой, дорогой, капризной, величественной, изысканной, но. Хотелось чего-то другого; чего-то теплого и живого, а вампиры, как всем известно, изначально мертвы.

За это его высказывание — циничное, да, зато откровенное, и в глаза, а не за спиной, — она долго кричала, плакала и обзывала его всякими нехорошими словами, выказав довольно горячий для вампира темперамент, но Глеб остался непреклонен. Глядя, как плачет некогда обожаемая женщина, он с удивлением понял, что в его душе ничего не шевельнется, не дрогнет. Правда, большие отступные, загородный дом и дорогая машина помогли ей поскорее утешиться.

Потом были любовницы, одна, вторая, третья. Красивые и не очень, умные и не совсем нет. На данный момент это место занимала очередная роковая женщина, достаточно статусная, чтобы с ней не стыдно было появиться на людях, достаточно умная, чтобы не досаждать Глебу вопросами «зая, а когда мы поженимся?», и достаточно уверенная и независимая, чтобы сказать ему «нет», если свидание не входило в ее планы. Идеальный вариант.

И вдруг — Олечка.

Вчерашняя студентка, которую вряд ли можно назвать искусной любовницей в силу того, что этого нежного чистого существа вряд ли было много любовников.

Секретарь, чья зарплата позволяет ей оплатить самый скромный маникюр, недорогие духи и проезд в такси, если вдруг пришлось задержаться на работе допоздна.

Одному черту известно, чего такого он капнул в кровь этому чистому ангелу, при взгляде на которого Глеб начинал поскуливать, как охотничья собака, учуявшая дичь.

Как же ему хотелось попробовать это светлое невинное существо, как хотелось!

На юбилее фирмы Олечка выступила с нехитрым номером, спела какую-то песню под гитару. Как она играла и что пела — Глеб не слышал. Словно завороженный, он смотрел на ее точеные ножки, на округлое колено, выглянувшее из-под подола офисной юбки, когда Олечка закинула ногу на ногу. Не отрываясь смотре, как ее тонкие пальчики аккуратно и ладно перебирают струны, как скользит по плечу льняная коса, как девушка склоняется над инструментом, и в ее глазах отражается задумчивая нежность.

А потом он услышал ее голос. Серебристый и чистый, как она вся. И понял, что пропал. Без вариантов.

Как же ее хотелось…

Растрепать ее приглаженные светлые волосы, распустить аккуратно перевитую косу, нацеловать губки, чтоб горели, распотрошить, вытащить из унылой униформы, истискать, облапать все нежное тело, зарыться лицом в мягкую грудь, услышать ее голос, когда ей хорошо, и задушит его, вылизать все стоны, что родятся в ее груди, когда он будет овладевать ею раз за разом!..

Даже от самых невинных мыслей его пот прошибал, и Глеб начинал нетерпеливо возиться в кресле, отирая пот с висков, потому что терпеть спокойно эту муку не мог.

Глава 3. Олечка

Олечку в офис приволок Вадим Алексеевич, зам Глеба и его верный соратник. Веселящийся тридцатипятилетний холостяк, душа компании, в отличие от своего босса он был человеком очень легким в общении и даже в чем-то легкомысленным. Все вопросы он решал играючи, ко всему подходил с улыбкой, и все сирые и убогие (точнее, растерзанные кровожадным чудовищем «на ковре») шли плакаться к нему.

Когда старая секретарь Вадима торжественно отправилась в отпуск, закатили целый небольшой праздник всем отделом. Марь Пална, грузная дама в жутких янтарных бусиках, плакала от умиления и сморкалась громче, чем трубил уходящий из порта «Титаник». Вадим Алексеевич долго перед ней расшаркивался, произносил тосты и говорил, что теперь вся работа встанет, как мы тут все без вас.

Но уже на следующее утро на месте Марь Палны сидела Олечка, перебирая бумажки, притом выглядела она и вела себя так, будто сидела тут давно, и знала всю подноготную фирмы очень хорошо.

Вадим Алексеевич, предвидя желание своего секретаря поокучивать клубнику, повязать носки и понянчит внуков, заранее позаботился о подборе кадров, и Олечку, судя по всему, давно вводил в курс дела и натаскивал ее на должность, чтобы она «села как влитая».

Это была еще одна фишка Вадима: он очень любил сравнивать коллектив с хорошо отлаженным механизмом, и очень любил, когда «детальки» подходят друг к другу.

Олечка устраивала Вадима во всем.

— Если существуют ангелы труда, — говорил он, — то я поймал одного из них.

Олечка не встречалась с маргиналами, от которых потом образовывались проблемы, нежелательные беременности, бессонные ночи и беспричинные истерики на рабочем месте.

Олечка не курила и не уходила в запои, Олечку не просили болящие родственники посидеть с ними и с их сопливыми чадами. Олечка не просыпала, не прогуливала и дела веля блестяще. Вадим Алексеевич довольно щурился, справедливо полагая, что Олечка его — отполированная деталька из чистого золота, та самая нужная закорюка из «Тетриса», которую долго ждешь, а потом срываешь банк. Олечка была идеалом. Да она даже не сплетничала и не разносила слухи по офису. Что может быть лучше?!

Поэтому однажды застав ее рыдающей в своем кабинете, Вадим просто дара речи лишился.

Олечка рыдала, обессиленно притулившись на стуле для посетителей, перебирая дрожащими ручонками документацию, слезы капали на блестящую полированную столешню, на документы, и у Вадима от этой горестной картины просто глаза на лоб полезли.

— Это что такое?! — настороженно воскликнул он, поспешно расстегивая пальто, хотя ровно пять минут назад он его застегнул чтобы пойти домой. В коридоре вспомнил, что в нижнем ящике стола позабыл бутылку дареного коньяка, цокнул языком — возвращаться плохая примета! — но вечерком хотелось расслабиться, и он махнул на приметы рукой.

Оказалось, зря.

— Что, что, что? — кудахтал он над Олечкой, наливая в стакан воды и отирая ее зареванное личико подвернувшейся неизвестно откуда влажной салфеткой. Ах, да их на столе пачка целая валяется, и целая гора скомканных, использованных. — Быстро успокаивайся и расскажи мне, что произошло?! Хатико не дождался? Бемби подстрелили охотники? В чем причина слез, чего ревем?!

Олечка упрямо тряхнула головой — и снова взревела белугой.

— С работой что-то?

Олечка, всхлипывая, снова отрицательно мотнула зареванной мордашкой.

— Обидел кто-то?

Снова нет.

— Глеб Игоревич хвоста накрутил?

Вопрос был из области невероятного. Даже у Сатаны не было претензий к этому чистому ангелу, и Вадим ляпнул наобум, лишь бы отвлечь плачущую Олечку от истинной причины ее расстройства, но она внезапно разревелась еще горше, закрыла лицо узкими ладошками, и отрицательно затрясла головой.

— Нет?! — переспросил потрясенный Вадим, хотя, судя по реакции, было понятно, что причина рева все же в боссе. — Что такое?..

Словно по наитию, Вадим шагнул к окну, раздвинул планки жалюзи, выглянул на улицу.

Там, на парковке, Глеб усаживал в автомобиль свою любовницу, красотку Мару. Притом все это действо здорово напоминало суетящегося пажа и его томную, неспешную королеву. Глеб аккуратно устроил подругу на заднем сидении, подобрал полы ее роскошного платья и пальто и закрыл дверцу с преувеличенной аккуратностью.

— Да ну нахер, — произнес офигевший от внезапного откровения Вадим и посмотрел на Олечку уже не как на ангела, а как на безумную, непонятно какими путями вырвавшуюся из сумасшедшего дома и обманом устроившуюся на фирму. — Олечка, да он же!..

И на этом все цензурные слова у Вадима кончились, он обернулся ко всхлипывающей девушке, придвинул у ней еще один стул и уселся рядом с ней сам. Сама мысль о том, что у чистого ангела Олечки могут быть мысли сексуального порядка по отношению к Чудовищу, выбила Вадима из колеи. Черт подери, дети не трахаются!.. Они даже не думают об этом! Но слезы Олечки говорили об обратном. Думают; трахаются; страдают от неразделенной любви.

— И как давно?.. — кратко поинтересовался он, извлекая из ящика стола вожделенную бутылку и штопор. Олечка неопределенно пожала плечами, наблюдая, как Вадим мастерски извлекает пробку, наливает янтарной жидкости в крохотную рюмочку. — Значит, сразу и навсегда, как я понимаю?

Он придвинул рюмочку Олечке, и та протестующе захныкала, замахала ручками, но Вадим настойчиво велел:

— Тридцать капель, чтоб успокоиться и все рассказать. Пей! Залпом! Ну?

От выпитого коньяка Олечка задохнулась и тут же окосела. Вадим, убрав коньяк, глянул в ее раскрасневшееся лицо, чуть подался вперед и с нажимом произнес:

— Ну-у-у?

А рассказывать, в общем-то, было и нечего.

Олечка втюрилась в босса сразу, как только его увидела. Грезит ими днями и ночами, но о своей любви помалкивает, ибо субординация (люди чего не того подумают, да, стыдно), и Мара.

При упоминании имени Мары Олечка снова раскисла и попыталась зареветь, но коньяк не дал ей этого сделать. Видимо, алкоголь качественно притупил боль.

— Олечка, — снисходительно произнес Вадим Алексеевич, по-отцовски подтирая ей покрасневший нос, — но он же Чудовище. Он же Сатана.

— Зато краси-ивый, — нетрезво и печально вздохнула Олечка, и Вадим, мотая головой, в который раз поразился, какие женщины все глупышки — даже самые умные из них.

— Сатане и полагается быть краси-ивым, — передразнил Олечку Вадим. — Но ничего хорошего в нем нет. Поверь мне. Таких, как ты, у него было, есть и будет пачками. С Марой, без Мары. Миллион.

— Я знаю, — горько ответила Олечка.

— Да он же старше тебя лет на пятнадцать, — горячась, воскликнул Вадим. — Тебе не на старичков поглядывать надо, а с парнями молодыми встречаться!

— Тридцать шесть, — сердито отчеканила Олечка, обиженно сверкая заплаканными глазами,

— не старик!

— Олечка, — жалостливо произнёс Вадим, — ну, хорошая. Ну, милая. Забудь. Все хорошо будет

— только без него.

— Не будет, — обреченно всхлипнула Олечка. — Вот… подпишите.

Вадим оторопело глянул в заплаканную бумажку, которую ему протягивала Олечка. Многократно политое слезами, это было заявление об уходе. Этого еще не хватало!

— Ты как ребенок! — воскликнул Вадим, сминая бумагу и отправляя ее в мусорную корзину.

— Ну, что выдумала-то?! Что за детские выходки? Папа, мне нужна вот та игрушка, дай?! А то я буду лежать на полу и дрыгать ногами!? Так, выходит?! Работу надо работать, а не забивать голову всякой ерундой романтической! И что, на новом месте влюбишься в босса и тоже уйдешь?!

— Я не могу видеть его с другой женщиной, — глотая слезы, проговорила Олечка. Вид при этом у нее был самый что ни на есть страдальческий и строгий, и Вадим насмешливо зафыркал:

— И дальше не сможешь! А этих других женщин у него. Даже если вдруг ты будешь с ним. даже если вдруг. у него будут женщины, поверь мне. И на них смотреть ты не сможешь.

— Какое право вы имеете его оскорблять?! — неожиданно вспылила Олечка. — Он хороший! Он не такой! Он не подлец!

— Святая простота! Пора взрослеть, Олечка!

Он подскочил с места и заметался по кабинету под суровое упрямое сопение Олечки. Ее поведение ломало всю отлаженную работу его любимого механизма, самая ценная — золотая, — деталька оказалась слишком мягкой и помялась, пришла в негодность. А никого другого на примете у Вадима не было. И времени готовить новые кадры не было тоже.

— А трахнет он тебя, — продолжал развивать свою мысль Вадим, — обрюхатит, оставит с ребенком — вообще страну покинешь? Или как?

— Не трахнет, — упрямо ответила Олечка.

— Ну, это понятно, ангелы не трахаются, — язвительно заметил Вадим. — Только после свадьбы. В розовых облаках мечты.

Олечка злобно посмотрела на шефа и тот выставил вперед ладони, словно защищаясь от возможного нападения.

— Да-да, хорошо-хорошо, я верю, что ты взрослая и умная, самостоятельная женщина, — проговорил он, тщательно скрывая язвительность, то и дело проскальзывающую в голосе.

— Прожженная прям. Жизнь повидавшая. Но ведешь себя как ребенок! Ну раз так, — у Вадима язык не поворачивался произнести это нелепое слово — «влюбилась», — раз получилось так, то иди, и признайся ему как взрослый человек! Что хныкать-то как девочка в углу с афишей певца?

— Я не могу, — гордо и сурово произнесла Олечка, потупив стыдливо взор. — У него Мара… это будет подло по отношению к другой женщине. Как будто я его отбила. встала между ними. я так не могу. И не буду. Подписывайте заявление.

— Детский сад какой-то! — взорвался Вадим, нервно меряя кабинет шагами. — Мара, Дара, Зара, Лара. да у него этих Мар может быть четыре штуки в одно время. Какое отбила?! Ну Олечка. Ну зачем.

Но Олечка оставалась непреклонна.

— Подписывайте, — шмыгнула носом она и уставилась в угол кабинета.

— Ах так, — зло произнес Вадим, останавливаясь. — Значит, нечестно по отношению к другой женщине. А если он сам подойдет к тебе с целью потрахать — поверишь? Уймешь свои розовые сопли пузырями?

— Как это?! — наивно захлопала ресницами Олечка.

— Да вот так, — пожал плечами Вадим. — Через недельку у Глеба день рождения. Они нынче с Марой отмечать же поехали, Мара через пару дней на курорт укатит. А мы гулять всей конторой будем, через неделю-то. Вот там я вас и сведу; и накинется он на тебя с диким криком и с нехорошим намерением, и ты ему скажешь о своих светлых чувствах. И увидишь ты, как он улепетывает, даже штаны не успев надеть. Поря взрослеть, Олечка. Это не для тебя человек. Ну, не для тебя. Не по Сеньке шапку ломишь. И извини, но другого способа это тебе показать я не знаю.

* * *

Неделю Вадим ходил кругами за Глебом. Чесал макушку, потирал нос, снимал очки и протирал стекла. И размышлял, на какой бы козе подъехать к боссу с вопросом об Олечке. Опрометчиво данное обещание теперь жгло ему язык, Олечка, распечатывая документы, молчала, но при этом бросала такие тоскливые взгляды, полные надежды, что сердце кровью обливалось.

Где-то к середине недели стал ясно, что босс сам ходит кругами, и за кем! За той самой Олечкой, с изумлением понял Вадим, наблюдая, как после краткой встречи с девушкой Глеб отправляется в курилку и выкуривает подряд три сигареты. Однако.

И взгляд у него, когда он смотрел на Олечку, был такой. Вадим за долгие годы знакомства с Глебом хорошо изучил этот полный жадного желания взгляд. Так смотрит хищник, выбравший себе жертву, за минуту до прыжка. Остро, цепко, ненасытно. Одно только не клеилось: смотреть-то Глеб смотрел, алчно, одержимо, но вот отчего — то не прыгал, держался от Олечки в сторонке. И это было как минимум странно.

Обычно Глеб не отказывал себе в удовольствии подкатить к заинтересовавшей его девице. Нравиться женщинам он умел — рассыпая выверенные комплименты, обаятельно улыбаясь. Его негромким, спокойным, каким-то бархатным голосом это удавалось говорить особенно эффектно. Его обаяние обволакивало жертву, как паутина доверчивую бабочку, и та очень скоро прекращала сопротивление. А тут — ничего. Глеб таращился на Олечку из-за углов, исподтишка, тайно, но близко не подходил.

— Гребаный Экибастуз, — заметил Вадим. — Еще один актер погорелого театра… Ну, с тобой-то что не так? Целибат? Импотенция? Ампутация?

Гадать Вадим не привык; поэтому он спросил в лоб, в очередной раз подловив Глеба на том, что он любуется Олечкой. Бесцеремонно плюхнувшись на его стол, едва не своротив на пол кипу бумаг, он уставился в лицо босса веселыми бесстыжими глазами и произнес:

— Олька, что ли, нравится? Да? Да? Да!?

На его бесхитростном лице играла такая искренняя улыбка, исключающая всяческую возможность какого-либо подвоха, что Глеб, задумавшись ненадолго, признаваться или нет, наконец расслабил напряженные плечи, свободно откинулся на спину кресла и, выдохнув с облегчением, словно сбросив тяжкий груз, нехотя ответил:

— Ну. так.

— Так?! — переспросил Вадим. — Так?! — уточнил он, словно не веря своим ушам. — Да ты за ней целый день ходишь как голодный бродяга за тарелкой супа. И даже не пытаешься заговорить. В чем дело, бро?!

— А что я могу ей дать? — внезапно произнес Глеб.

— Пф-ф-ф, — Вадим чувствовал себя воздушным шаром, в который ткнули иглой, и теперь из него со свистом утекает воздух. — Что значит — «что я ей могу дать»?! Да все! И почему сразу давать?! То есть. постой. ты что, серьезно!?

Глеб выудил из пачки очередную сигарету и прикурил прямо в кабинете, пуская струю душистого дыма в потолок.

— Таким девушкам, как Олечка, — веско произнес Глеб после весьма продолжительной паузы,

— нужно все. Семья; муж; дети. Стабильность.

— А ты?.. — подбодрил его Вадим, с неудовольствием отмечая, что из шефа каждое слово приходится вытягивать клещами.

— А я не готов предложить ей все это, — язвительно ответил Глеб, глянув в открытое лицо друга. — Какой, к чертям, из меня муж. Так, повстречаться, — глаза Глеба ярко вспыхнули, от долго сдерживаемой страсти у него дрогнули губы, и он отвернулся на миг от Вадима, чтобы то не заметил его исступленной жажды. — Потерлись бы животами. Этого я хочу от нее, понимаешь? Нахлобучить ее пару-тройку раз до визга. Чтоб ходила неровно. Чтоб сидеть неделю не могла. А семья. это не для меня.

— То есть, сдерживать свои скотские порывы ты не готов, — подытожил Вадим. — Даже ради такого ангела, как Олечка.

— Не-а, — ответил Глеб.

— О-о, ваше благородие, — протянул Вадим, поправив на носу очки и внимательнее глянув в непроницаемое лицо друга. — Да ты скотина. Человек без сердца. Повстречаться… пошоркаться… с Олечкой!

— Да, — легко подтвердил Глеб. — Потому и. не встречаюсь. Незачем это.

«Та-ак, — подумал Вадим, почесывая макушку всей пятерней. — Однако, выполнить обещание будет куда сложнее, чем я думал.»

Самое забавное заключалось в том, что эти двое, кажется, искренне нравились друг другу. Олечка с ее трагичным, молчаливым, почти детским восторженным обожанием, Глеб — с его упрямым отказом от ангелоподобной девушки; за нее решил, что ей надо, и заранее отказался ей это предоставить…

«Два махровейших, инфантильных эгоиста, которых надо бы публично выдрать за идиотизм на площади, — с некоторым раздражением подумал Вадим. — Так, вот ничуть не жаль этих дураков. Ничуть. Они друг друга достойны. И она заработала хорошую трепку, и ему надо развеять розовый туман-то…»

— А что, кстати, за ресторан ты выбрал на празднование? — как бы невзначай спросил Вадим.

* * *

План его был прост, как выеденное яйцо, и одновременно хитер как все, что задумывал Вадим.

Место для празднования выбрал он сам, уверив Глеба, что круче места не найти, и таинственно намекая на какой-то особый подарок. И это отчасти было правдой.

Первой на празднике он выцепил Олечку.

Она, весь вечер не сводя влюбленных страдающих глаз с шефа, с горя выпила пару бокалов и была готова на все — даже стать тореро на корриде. Поэтому когда Вадим подхватил ее под локоток и вроде как пригласил на танец под ненавидящим взглядом Глеба, она даже не особо сопротивлялась.

— Сейчас, — тихо проговорил Вадим на ухо девушке, неуклюже покачиваясь с ней в танце меж таких же пар, медленно топчущихся вокруг них под романтическую музыку, — ты пойдешь вроде как припудрить носик.

— Зачем? — изумилась Олечка, и Вадим крепко, почти до боли, сжал ее руку и привлек к себе.

— Затем! — прошипел он. — Ты просила тебя с Глебом свести — вот, я выполняю свое обещание, — Олечка вскрикнула, и Вадим крепче ее к себе прижал, так, что она вздохнуть не могла.

— Если не передумала, — продолжил он, когда Олечка перестала трепыхаться и затихла, — то справа по коридору будет такая дверь… постучишь туда три раза. Потом еще раз. Тук-тук-тук. Тук. Вот так, поняла? Скажешь одно только слово — «роза». И скажешь, что твоя комната двадцать пятая.

— Что за шпионские игры? — произнесла опешившая девушка, с тревогой глянув в лицо шефа. — Зачем это?!

— Так надо, — ответил он. — Так тебе предоставят комнату для свиданий.

От этих слов лицо девушки вспыхнуло багровым румянцем от стыда.

— Как проститутке!? — почти вскрикнула она, и Вадим резко повернул ее спиной к Глебу, наблюдающему за танцующими.

— Как приличной женщине, — зло зашипел Вадим девушке на ухо. — Очень приличной, состоятельной, независимой, умной и красивой, но любящей игры. погорячее. Это закрытый БДСМ-клуб.

— Что?! — снова вскрикнула Олечка, с ужасом воззрившись на Вадима. Тот сделал круглые невинные глаза.

— А что, что, что?! — паясничая, закудахтал он. — Чем я еще мог заманить Глеба Игоревича, а? Да не бойся ты так, ему будут объяснены правила, он и пальцем к тебе не притронется, если ты скажешь ему нет — «лилия». Сядешь себе спокойненько на табуреточку, наденешь масочку, закроешь глазки. Когда он придет, заговорит с тобой, просто маску снимаешь и переведешь разговор в то русло, в которое тебе нужно.

— А в какое мне нужно? — потрясенная, пролепетала Олечка. Вадим поморщился:

— Ну, черт, девочка! Мы же говорили об этом. Он трахнуть тебя придет. Трахнуть. Трахнуть! Он-то будет уверен, что ты его не видишь. Не узнаешь. Вот тут ты и.

— А если не сниму маску? — произнесла внезапно Олечка, и Вадим поперхнулся и закашлялся, сгорбился, сбился с общего ритма, в котором покачивались все пары в зале.

— Тогда он выдерет тебя, — пробулькал он, кое-как справившись с перехватившим его горло спазмом. — В полной уверенности, что ты не знаешь, кто твой партнер.

— Пусть дерет, — отважно ответила Олечка, вздернув голову.

— С ума сошла!? Это БДСМ-клуб! Жестко выдрать может. и это может тебе совсем не понравиться!

— Ну и что!?

— А! — Вадима махнул рукой. — Поступай, как знаешь. Но я предупредил. Лилия — и он тебя не тронет. Клубу не нужны неприятности. С этим тут строго.

«Интересно, — подумал он, когда ручка Олечки выскользнула из его ладони и девушка поспешно побежала туда, в коридор, словно в таинственной двадцать пятой комнате ее ожидало счастье. — Снимет она маску или нет?..»

Администратору клуба пришлось заплатить немалую сумму, чтобы он пустил незнакомую девчонку в кабинет. Вадим, морщась, отсчитывал купюры; за то, что девочка «чистая», он поручился головой — и собственной репутацией.

— У нас серьезные клиенты, — медовеньким голоском пропел администратор, ловкой рукой пряча пачку купюр в кармане. — Если что, они и наказать могут!

Как наказать — он смолчал, Вадим сам должен был прикинуть, что ему пойдет больше, пуля во лбу или перо в ребрах.

Вадим нерешительно потеребил нос, раздумывая. Все еще не поздно отменить.

— Нет, — произнес он, наконец, приняв решение. — Девочка чистая, клянусь. К тому же, она на раз. Как подарок моему другу на день рождения.

— Поня-ятно, — протянул администратор. Его масляные хитрые глазки смотрели отчасти издевательски. — А отчего у нас?

— У вас большой выбор инструментов, — в тон ему произнес Вадим, так же сладко, что даже до тошноты. — Хотелось бы удивить его, чтоб этот подарок запомнился ему надолго.

— Оке-ей, — пропел администратор, привычным жестом вытаскивая карточку. — Что писать юбиляру?

— Пишите, — Вадим на миг задумался. — «Прекрасная незнакомка предлагает джентльмену интересно провести вечер в комнате номер двадцать пять».

— И все? — насмешливо поинтересовался администратор, изображая на своем подвижном лице вежливое удивление. Вадим в очередной раз поморщился, ощущая себя гадко. Словно это он приглашает Глеба, вот черт…

— Ну, добавьте от себя еще красивостей, — раздраженно буркнул Вадим, и администратор, взмахнув гладенькой челкой, что — то утвердительно промычал, строча витиеватости в приглашении.

Глава 4. Сессия

Четыре раза.

Четыре, мать их, раза, за один вечер, без стимуляторов и смс, черт их всех дери!

Он не мог насытиться Олечкой, ее свежестью, ее чайным острым запахом, ее нежным податливым телом. Он трахал ее на столе — черт, этот клуб умеет читать мысли?! — так, как хотел уже давно сделать на работе. В своем кабинете. Завалить на свой стол, сдернуть чулки, порвать трусики и оттрахать. Натискать горячие груди, нацеловать, насосать розовые соски до красноты, и как следует вставить в узкую мокрую киску, тесную до такой степени, что можно кончить в пару движений, едва сдерживая стоны наслаждения, от одного вида, как его член погружается в разгоряченное юное тело меж разведенных в разные стороны стройных девичьих бедер.

Олечка заходилась в стонах, извиваясь под ним, стискивая его бока коленями. И чем жестче, чем яростнее он ее драл, чем резче были его толчки в ее податливое тугое тело, тем громче она кричала, изнемогая и дрожа. И плача — стоило подкрасться оргазму, стоило Глебу ощутить, как она внезапно замирает на миг перед тем, как ее горячее нутро отзовется частыми и быстрыми спазмами оргазма, как из глаз ее начинали литься слезы. Они текли по разгоряченным красным щекам из-под повязки, и в этот момент Глебу казалось, что девчонка вопит от боли.

— Г осподи боже, — шептал он, прижимаясь мокрым лбом к ее часто вздымающейся горячей груди, поймав губами сосок — да невозможно оторваться от нее, такая сладкая, такая соблазнительная и желанная, что мозг воспламеняется и требует «возьми, возьми!», — ты нереальная, нереальная… почему плачешь?

Разговоры были запрещены, но Олечка, горячая, разомлевшая, расслабленная после полученного удовольствия, под ним вся содрогалась от рыданий, жалобно всхлипывала.

— Тебе неприятно? — спросил Глеб, приподнимаясь и поглаживая ее подрагивающий живот. — Больно?

Она замотала головой, торопливо отирая с пылающих щек слезы.

— Мне хорошо, — шепнула она.

— Так почему?..

Губы девушки снова дрогнули, и она застенчиво, даже стыдливо, произнесла:

— Я просто никогда раньше. ну, вы понимаете. никогда вообще.

— Не кончала?! — изумился Глеб, поглаживая ее нежное бедро. Она судорожно вздохнула, кивнула головой и стыдливо сжала ноги. — Вообще никогда? Де-евочка ты моя.

«А ведь она не знает, кто с ней, — мелькнула у Г леба мысль, яркая как комета и крамольная, как восстание стрельцов. — Понятия не имеет. И сюда ходит наверняка чтоб получить от секса удовлетворение. острых ощущений. но ведь можно ж без них обойтись».

Внезапно Глеб поймал себя на том, что вел себя реально как чудовище. В своем стиле, поддерживая созданный в конторе имидж. Грубо лапал, трахал, драл как хотел, не особо интересуясь желаниями партнерши, был занят только своими ощущениями. и делал это нарочито жестоко, словно девчонка видела, знала своего партнера. Так, словно уже завтра в офисе она в темном уголочке может рассказать подружкам, что шеф ее отжарил так, что и подтираться страшно.

А ведь она не знает.

И никому ничего не расскажет.

А если и расскажет, то о ком?.. О незнакомце, которого подцепила в клубе?..

Ее кожа была нежная и мягкая, удивительно гладкая под пальцами, которыми он провел от вздрагивающего от рыданий горла девушки до ее мягкого животика.

— Ну, не плачь, — шепнул он. Он гладил ее тело, ласкал его ладонями, словно очнувшись от безумия, в котором терзал и мучил это нежное хрупкое создание.

Эта запоздалая ласка, трогательная нежность заставили девчонку совсем раскиснуть; она неловко перевернулась на бочок, пряча горящее лицо, и Глеб ощутил, что снова хочет ее — маленькую, беззащитную, стыдливую, даже после всего того, что здесь только что было, удивительно чистую и трогательную. Поддаваясь внезапному порыву, он приподнял к себе ее зареванное личико и провел пальцем по горячим, вспухшим губам, словно заново начиная игру. Сейчас, немного утолив свой голод, он хотел бы начать все заново, по — другому.

«Она ведь не знает, кто я…»

Ее горячие губы раскрылись так нежно, так чувственно, и она поцеловала его палец вновь, как тогда, в первый раз — мягко, невыносимо мягко и сладко, чуть прихватив его губами и чуть коснувшись языком, так, словно это прикосновение доставляло ей ни с чем несравнимое удовольствие, ласкало чувствительную глянцевую поверхность губ, влажного языка.

От этой немудреной ласки у Глеба в голове зашумело, он едва не задохнулся от прилившего возбуждения, глядя, как ее язычок осторожно касается его кожи еще и еще. и ее губы, такие горячие, такие близкие, такие сочные и яркие.

Глеб не любил целовать женщин.

Поцелуи — даже самые изощренные, — выходили каким-то сухими и жестким, и он не чувствовал ничего, не удовольствия, не возбуждения.

Теперь же ему вдруг невыносимо захотелось попробовать эту чуть припухшую розовую влажную мягкость. Он склонился над девушкой, чуть помедлил — ее горячее дыхание обжигало его щеку, — и коснулся ее губ, неуверенно и осторожно, почти робко.

Ничего слаще не пробовал.

От чистого вкуса этой девушки поцелуй вышел крышесносящим, настолько вкусным, что Глебу показалось — он вкусил сочный плод. Прихватив нижнюю губку девушки своими губами, он осторожно провел по ней языком, удивляясь, какая женщина может быть сладкая. Ласкал ее рот — и чувствовал, как кровь у него закипает от немудрёной ласки, которая в совершенстве была освоена классе в девятом, да там же и позабыта, отодвинута куда-то на периферию желаний, чувств и наслаждений.

Девушка ответила ему; осторожно обняв ладонями его лицо, она пила его дыхание, ласкала его губы своим мягким язычком, и от этих прикосновений он зверел и едва не рычал, прижимаясь к ее телу все плотнее, словно желая в него вжаться, проникнуть в ее кровь и поделить на двоих жгучее, безумное желание, которое дарили эти неожиданные поцелуи.

— Ум-м-м, сладкая какая! — Глеб даже рассмеялся хрипло, чтобы скрыть свое смущение. Ротик Олечки возбудил его, пожалуй, сильнее, чем все, что происходило до сих пор, член встал — сильно, почти до боли от переполняющей его крови, — и Глеб со стыдом понял, что его трясет совсем как мальчишку, который дорвался до секса в первый раз. — Сладкая.

Он снова поцеловал девушку, уже смело, жадно, поглаживая ее губы своим языком и позволяя ей приникнуть в его рот своим. Черт, это было внезапно и так чувствительно, что он едва не застонал и напрягся, пережидая всплеск возбуждения, от которого едва не кончил на животик Ольге.

«Ну, этого еще не хватало, — думал он, — опарафиниться как сопляку!»

Однако никакие доводы разума не помогали; от поцелуев горели губы, и Глеб постанывал, растворяясь в блаженстве, запустив руки в растрепанные волосы девушки и целуя, целуя, целуя, задыхаясь от нахлынувшей нежности, давно позабытой где-то на границе юности.

Эту девушку, которая казалась ему недосягаемой, и которая была такой желанной, теперь хотелось обласкать. Все равно, что она не знает, кто он — все равно! После всего, что только что здесь произошло, Глеб вдруг захотел подарить ей всю нежность, которая лежала где-то в глубине его души, нерастраченная, никому не нужная. Хотелось загладить свою вину — подспудно Глеб испытывал странный стыд от того, как вел себя с этой девочкой, дорвавшись до ее тела.

Ему больше не хотелось ее криков и животной откровенной возни; их он получил предостаточно. Хотелось трепета — с удивлением Глеб вспомнил о своем странном, ему самому непонятном желании ощутить трепет и волнение, какие испытывают влюбленные по отношению друг к другу. Секс, но больше чем секс; доверительная ласка и желание насытиться удовольствием партнерши, услышать, как ей станет хорошо оттого, что она с ним… именно с ним…

Хотелось отведать ее сладкой истомы, ее неги, увидеть, как она улыбнется после, облизнет пересохшие губы, все еще обнимая дрожащими руками его плечи. Хотелось, чтобы после она привлекла его к себе и поцеловала — так же страстно, как и до, благодаря за то, что они были вместе, и за то, что это «вместе» удалось и принесло удовлетворение.

Тайком, как вор, как задумавший дурное негодяй, чтобы никто не знал и даже не догадывался, что он, Сатана, Чудовище, способен на такое, хотел нежно ласкать женщину, не притворяясь бесчувственным куском дерьма, чтобы хоть на краткий миг, хоть самому себе показать, доказать, признаться — я не чудовище.

«Ну, как любовью-то заниматься, я еще помню, — мелькнуло в голове у Глеба, когда он опустился на тело девушки, устраиваясь меж ее послушно разведенных ног. Внезапно его охватил азарт, он едва не засмеялся, подумав, что Олечка даже рассказать не сможет, как Чудовище ласкал ее — с трепетом и осторожностью. — Тебе будет хорошо, обещаю.»

Горячая головка его члена прикоснулась к ее бедру, скользнула виз и надавила на раскрытые набухшие губки, отыскивая вход в узкое мокрое лоно. От поцелуев девушка потекла, запах ее возбуждения кружил Глебу голову, и казалось, этим пряным ароматом была напитана каждая частичка вдыхаемого им кислорода. Первое проникновение было неожиданно чувствительным, настолько, что Глеб не сдержался — застонал, как мальчишка, чувствуя, как ее тугая плоть обхватывает головку его члена, налитую кровью до каменной твердости, сжимает ее, и наслаждение, перемешиваясь с болью, переходит грань со страданием, но от этого не перестает быть ослепительно прекрасным.

Он вошел в тело девушки медленно, глубоко, вжался в ее раскрытые бедра, навис над нею, горячо дыша в ее сладкие губы, и снова поцеловал их — чтобы скрыть очередной свой стон, проявление своей слабости, которого он стыдился.

От неожиданно возникшей доверительной близости, от доверчивой податливости Олечки, целующей его с не меньшим пылом, Глебу показалось, что он сходит с ума, падает в пропасть. Гибко и плавно двигаясь над ее телом, прижимаясь животом к ее нежному животику, лаская ее кожу своей, Глеб закрывал глаза, чтоб забыть хоть на миг, что на ее глазах надета повязка. И весь пыл, с каким она ему отвечала, все нетерпение и ненасытная жадность, с которыми она приникала к нему, казались ему заслуженными. Как он хотел, чтобы эти страсть и желание были адресованы именно ему! Чтобы девчонка, постанывающая от осторожных проникновений в ее тело, хотела именно его — не анонимного любовника, с которым, быть может, никогда не увидится, а его, Глеба, — желала его, жаждала его!

— Еще, еще, еще, — горячо шептала девчонка, выше поднимая колени, делая свое тело максимально раскрытым и доступным. Она была так мокра, что ее сок тек с каждым толчком. Она скулила, выпрашивая ласки, ее живот дрожал от напряжения, и Глеб уже чувствовал, как она знакомо замирает, изготавливаясь кончить — и зареветь, разрыдаться от удовольствия, облегчения и собственной беззащитности в руках незнакомца, заставляющего ее переживать эти острые ощущения раз за разом, через не могу.

И это тоже заводило, сносило крышу, и Глеб стонал, стонал в голос, уже не стесняясь, сходя с ума от наслаждения, слыша, как женщина умоляет его ласкать ее еще и еще, как она подставляет свое тело ему, как она жаждет его, как ее ноготки жадно цапают его задницу, и как она начинает биться под ним, выгибаясь в оргазме, млея от его нежности и замолкая, переводя дух после бешенной страсти, выжавшей до дна обоих.

Глава 5. Муки Ада

Вадим позвонил с утра и сказал, что задержится.

— Буду после обеда, — буркнул он.

Глеб, покачиваясь в кресле, хохотнул, слушая хрипловатый голос зама.

— Что, головушка болит после вчерашнего? — язвительно спросил он, и Вадим неожиданно рассердился.

— Какая головушка, — рыкнул он. — Встреча с инвестором. Забыл?

Глеб присвистнул и прекратил раскачиваться.

— Забыл, — потрясенно произнес он. — Прикинь?!

Такого с ним не случалось никогда, Глеб не мог и припомнить, чтобы что-то ускользнуло от его внимания. Обычно бизнес занимал все его внимание, Глебу просто нравилось держать в памяти все детали, контролировать весь процесс от и до, знать, что все идет ровно так, как Глеб и планировал. А сегодня все мысли о работе просто вылетели из головы…

В памяти все еще вертелись соблазнительные воспоминания, тело еще помнило объятья и трепет женщины, и поцелуи — прощальные, с последними, самыми вкрадчивыми, самыми нежными проникновениями, уже не обязательными, но такими необходимыми.

Они целовались долго, страстно, а потом — нежно, осторожно, и это было отдельным актом любви, отдельной, самостоятельной и интимной лаской, таинством, которое Глеб не делил давно ни с кем из своих подруг и любовниц. Секс внезапно обрел свою былую прелесть и смысл, и наслаждение было во всем — в ладонях, ощущающих теплую округлость девичьих грудей, в упругости кожи на ее бедрах, и в почти медитативном отключении сознания, в абсолютной нирване, когда весь мир заключен в движении, которое превращается в удовольствие, и нет ни единого звука в мире, кроме обжигающего дыхания.

И девчонка хотела его; очень хотела! И именно его, распробовав его ласки. Она постанывала, обвивая его горячими руками, она не хотела отпускать его, снова и снова привлекала е себе, прижималась горячей грудью, животом, тянулась к его губам с такой жадность, что отказать было невозможно. И он хмелел, упиваясь ее жаждой, и снова целовал ее губы, стискивал ее, горячими губами вдыхал жар ее влажной кожи…

Вжимаясь крепче в раскрытые бедра девушки, слушая ее чуть слышные вздохи, чувствуя, как она обмирает от глубоких проникновений, он понимал, что она чувствует его… принимает.

Это не объяснить. Наверное, это и есть — слиться воедино. Чувствовать наслаждение женщины как свое собственное, знать, что она замечает малейшее прикосновение, тончайшую ласку.

Глеб завозился в кресле, вновь ощутив прилив возбуждения, и Вадим, слушая в трубке затянувшуюся паузу, истолковал ее по-своему.

— Прикидаю, — так же злобно ответил Вадим. — Сам, поди, потихоньку коньячком лечишься?

— Да я с чего, — Глеб вдруг вспомнил, что в этот клуб завлек его именно Вадим, и его радужное настроение вдруг улетучилось, подозрение кольнуло разум острыми иголочками. — А ты не в курсе. что за девушка была вчера в клубе?

Внезапно то, что в комнате оказалась Олечка, и то, что поехать в этот клуб предложил именно Вадим, и именно после разговора о ней, показалось Глебу подозрительно.

«Подложил девчонку под меня, — с внезапной злостью подумал Глеб, одной жирной черной чертой перечеркивая в сознании все блаженство, всю святость и прелесть интимного свидания с Олечкой. — Ты что, самый умный?! За меня решаешь, что мне надо, с кем мне спать?! Девчонку поприличней для меня присмотрел, что ли? Я просил об этом? Просил?!»

На мгновение ему показалось, что друг решил вытряхнуть его из привычной шкуры чудовища, заставить явить миру розовое беззащитное брюшко, и ему это почти удалось. Глеб, вспоминая свою нежность к Олечке, вдруг ощутил страх и стыд, словно его уже разоблачили и уличили в чем-то постыдном. Он почувствовал себя уязвимым и беззащитным. Это ощущения были так позабыты, так глубоко похоронены где-то на дне его сознания, что он даже удивился отчасти, что это беспомощное состояние применимо по отношению к нему. И оттого в его душе поднялась обжигающе-горькая волна яростного протеста.

«Я вам покажу», — злясь непонятно на кого, подумал Глеб.

— Где? — голос Вадима не изменился, не дрогнул. В нем не прозвучало ни единой фальшивой нотки, никакого замешательства или растерянности, только живейшая заинтересованность. Глеб хмыкнул; если б он не знал Вадима, он тотчас же поверил бы, что друг и в самом деле не понимает о чем речь, но он хорошо знал Вадима.

Вадим отменно умел врать.

Он мог спокойно шутить и неторопливым голосом рассказывать какую-нибудь байку, убаюкивая бдительность партнеров, проверяющих, инвесторов, прекрасно зная, что все рушится в тартарары и дела идут из рук вон плохо. Блефовать было не прост любимым занятием Вадима — это было его призвание, его величайший талант. Сам Станиславский аплодировал бы Вадиму стоя, с неистовыми криками «Верю!», если б на заре их бизнеса слышал, как Вадим, тщательно пряча под столом ноги, обутые в начищенные до зеркального блеска туфли с дырявыми подошвами, уверенно подписывал договора на поставки, словно в активе у них был весь никель, весь газ и вся нефть Сибири.

Вадиму верили все — даже строгая дама из пожарной инспекции.

И поэтому Глеб не поверил ему ни на секунду.

— Ну, в комнате, — небрежно произнес Глеб, щуря холодные глаза. — Подарок от клуба.

— А что, не понравилось? — в голосе Вадима послышалась неподдельная тревога. — Чо, бегемота какого подогнали?

— Да нет, не бегемота, — протянул Глеб, внимательно вслушиваясь в голос зама. — Понравилось. А не знаешь, снова встретиться с ней можно?

Глеб даже дышать перестал, пытаясь уловить хоть нотку фальши и надеясь, что зам тотчас воспользуется этой лазейкой и снова подсунет ему девчонку, но Вадим в эту наивную ловушку не попался, он ответил практически сразу же, без заминки:

— Ну, Глеб… насколько я знаю, встречи там рандомные. Как карты лягут. Ты не выбираешь. А чего, чего, — Вадим словно оживился, как будто крепче трубку к уху прижал, — как она, чего делала, а?!

— Да так, разное, — неопределенно ответил Глеб. — Ладно, потом поговорим.

* * *

Растревоженное сознание, обострившееся чувство опасности мгновенно вытряхнули его из приятных грез и подсказали четкое, единственно верное решение.

Олечка.

Она не умеет врать так, как Вадим.

Стоит ее увидеть, заговорить, спросить. Она не сможет притворяться.

— К хуям уволю, — зло шипел Глеб, решительно шагая по коридору к кабинету зама. — Устроили мне тут блядские игры.

Внезапно Глеб очень захотел избавиться от Олечки. До зуда в ладонях захотел ее вышвырнуть прочь, подписать быстрым росчерком приказ о ее увольнении, изничтожить свидетеля собственной слабости.

* * *

— Оля, ты говорила с Глебом? — голос Вадима был сух, строг, и Олечке огромных усилий стоило удерживать на лице беззаботную улыбку. — Ты же сняла маску, Оля?!

Его вопрос повис в тишине, и Олечка, накручивая на тонкий пальчик телефонный провод и изобразив на своем лице максимально сосредоточенное выражение, согласно кивнула головкой, словно соглашаясь с собеседником, признавая его безоговорочную правоту.

— Нет, конечно, Вадим Николаевич, — пропела она; в ее светлых глазах отразилось неподдельная и самая искренняя обида. — Я этого не делала. Да разве я могу без вашего разрешения…

Голос Вадима в трубке захлебнулся, он чертыхнулся, словно прижег себе пальцы, прикуривая в неудобном положении.

— Он что, рядом с тобой сейчас стоит? — быстро произнес Вадим, и Олечка, нежно улыбнувшись, все так же прямо глядя в лицо грозного Глеба, буквально испепеляющего ее взглядом, произнесла с чувством, в котором слышалось легкое подобострастие — как раз такое, какому и полагалось быть в голосе секретарши:

— Конечно, Вадим Николаевич! Вы абсолютно. да. да. вы правы, — и Вадим нервно затянулся и присвистнул. Наверное, у него и очки на лоб полезли о того, с каким хладнокровием Олечка сейчас изворачивалась под бдительным оком Чудовища. Стальные нервы.

— Не проболтайся смори-и-и, — простонал Вадим, — Глеб злой, как сука. Я же предупреждал. Я же велел поговорить только, а ты.

— В этой области решения принимаете не вы, — суховато ответила Олечка. — А Глеб Игоревич. Вот он, кстати, стоит передо мной. Хотите с ним поговорить?

— С ума сошла!? — взвился Вадим. — Все, давай. Не проболтайся!

И он дал отбой.

Олечка, аккуратно положив трубку, подняла взгляд на Глеба и чуть улыбнулась. В ее светлых глазах он не рассмотрел ничего, кроме вежливого внимания, и тряхнул головой, прогоняя наваждение и злость, которые по этим чистым взглядом растаяли, как туман под солнцем.

Вадим умел врать; Олечка? Так же как Вадим? Маловероятно…

Значит, все же случай. случай. хм.

— Вы что-то хотели, Глеб Игоревич? — проворковала она, с готовностью ухватив ручку и блокнот, готовая записать его распоряжения, и Глеб, чуть качнув головой, отступил, провел рукой по лицу, словно стирая остатки дурного, липкого сна.

— Черт, совсем забыл, — пробормотал он, стараясь не смотреть на девушку.

С утра ему казалось, что его жажда удовлетворена. Он все еще был во вчерашнем дне, там, где все желания реализовались, все мечты исполнились. Сейчас же, стоя перед девушкой, разглядывая ее, пытаясь совместить в голове два образа — приглаженной, чистенькой и опрятной Олечки и разгоряченной, кричащей от острого удовольствия женщины, он никак не мог поверить в то, что это одна и та же девушка. И желание его никуда не делось; глядя на ее блузку, пересчитывая горошинки пуговок — пять, их всего пять, — он понял, что хочет снова стащить ее, растрепать девчонку, заставить ее кричать, но…

Но только кричать и стонать Олечку заставлял не он, а неизвестно кто, случайный партнер из клуба. И кончила она впервые, сомлев от непривычных ощущений, она не под ним, не под Глебом, а черт знает под каким мужиком.

«Вот сейчас смотри на меня, — горько подумал Глеб, рассматривая личико девушки, на котором было выписано вежливое внимание, — и думает о незнакомце. Не обо мне. Вот же черт-то…»

С изумление Глеб понял сразу две вещи: во-первых, он хочет Олечку как и прежде, и даже еще больше. Попробовав ее, поняв, что она может быть доступна, он только еще сильнее разжег свое желание. Позволив себе расслабиться, позволив себе проявить чувства, насладиться ими, он захотел повторить это еще и еще, и в качестве партнерши видел только ее — Олечку с завязанными глазами, доверчиво принимающую его.

А во-вторых — вместе с этой доступностью она стала еще дальше и недоступнее, чем прежде.

Выдрав ее как следует, он, как ни парадоксально, не заимел на нее никаких прав. Посмей он щипнуть ее за зад — и она влепит ему звонкую пощечину. Намекни он ей о клубе — и она сочтет это за оскорбление, а то и вовсе может удрать, убежать из его жизни, сгорая со стыда, ведь такими тайнами не делятся ни с кем.

А третья вещь, которую Глеб понял, но сознаться себе в ней не посмел, заключалась в том, что к его дикому, одержимому желанию прибавилась еще и острозубая ревность, которая острыми зубами впилась в его разум и мгновенно сточила остатки здравого смысла. Сквозь стеклянные двери в кабинете своего зама он увидел, как к Олечке подкатывает снабженец, Пашка, что-то загадочно шепча ей на ушко и пытаясь приобнять ее за плечики. И одного того, как его масленый пошлый взгляд ныряет в вырез ее блузочки, Глебу хватило, чтоб затрястись, как в лихорадке.

— Твою же ма-ать, — протянул Глеб изумленно, больше удивленный не нахальством Пашки, жмущегося к Олечке, которая, по своему обыкновению, краснела и неловко отталкивала слишком навязчивого ухажера, сколько собственной болезненной реакцией на эту, казалось бы, ничем непримечательную картину.

В памяти всплыло развеселое студенчество и первая настоящая любовь, поцелуи при луне и клятвы верности, и драка — тогда к его девушке, с такой же нахальной, мерзкой и гладкой рожей, как у Пашки, подкатил молодой мажорчик. Ночевали все трое в обезьяннике, но Глеб испытывал только злое удовлетворение, оттого что нахлестал как следует по этой похотливой гладкой морде, разбил в кровь поганые жирные губы, которые шептали его женщине соблазнительные непристойности…

Давно это было, давно…

С тех пор, пожалуй, Глеб никого и не ревновал Ни своих жен, ни любовниц. Со всеми расставался легко, улыбаясь, понимая, что ни одна из них не затронет уголка души и не заставит неистово бороться и драться. Отболело, прошло.

Проведенная параллель и всколыхнувшиеся, словно зарница, воспоминания, причинили боль, занывшую в груди словно старая рана, и Глеб, развернувшись, почти бегом бросился прочь — подальше от Олечки, от воспоминаний и от собственных желаний.

Глава 6. Сессия номер два

Весь день зловещей тенью следуя за Олечкой, Глеб так и не нашел подтверждения своим догадкам. Олечка была весела и беспечна — насколько это вообще возможно на работе, а встречаясь с ним взглядом, не тушевалась и не отступала смущенно прочь.

Похоже, его, Глеба, в ее маленьком мирке радости просто не было.

Не о нем, а об анонимном любовнике она думала, не о Глебе — о другом! — она мечтала и вспоминала так, что наверняка трусы намокли. От этих приятных мыслей у нее разгорались глаза и зарозовели щеки, Олечка вдруг расцвела, раскрылась, как бледный розовый бутон, туго завернутый в серебристо-серые атласные лепестки, внезапно явив миру насыщенный, почти алый цвет. Глебу показалось, что она даже похорошела, стала еще красивее и женственней, в походке и жестах появилась томная неторопливая плавность, и Глебу хорошо была известна цена, заплаченная за это! Слезы, льющиеся из-под повязки на глазах, умоляющие стоны и нетерпеливая жаркая возня ее извивающегося тела под ним.

Этак красота словно была упрятана глубоко и зрела, невидимая посторонним, а теперь вдруг раскрылась, поразив весь свет своим неожиданным появлением, и ее увидели все, абсолютно все. Олечка с утра купалась в комплиментах, краснея от смущения и удовольствия, и Глеб замирал, мучаясь от невозможности коснуться ее опущенного лица, от невозможности провести по ее персиково-нежной щеке и зажечь в ее глазах исступление, которое, наверняка, сделало бы Олечку еще краше!.. А она ходила, как ни в чем ни бывало, и даже не смотрела в его сторону!

И что хуже всего, вокруг нее увивался этот чертов снабженец.

Пашка был женат, его жена работала под его началом, но это не мешало ему ходить налево и флиртовать со всеми мало-мальски симпатичными сотрудницами. На людях, на корпоративах, он не позволял себе слишком многого — умный, падла, — всего лишь разговорчики, развлекающие его очередную жертву, вежливые ухаживания типа подай-принеси-налей, и такие острожные, вкрадчивые прикосновения, словно желая, чтоб его жертва привыкла к нему, к его праву ее касаться, и не отторгла его, когда он решится на большее.

Вот и сейчас он осторожно обнимал Олечку за плечи, что-то шепча ей на ушко, отчего девушка смущалась, краснела, а потом заливалась веселым звонким смехом.

И у Глеба просто воспламенялся мозг.

В столовой, куда Олечка спустилась наскоро перекусить, снабженец от нее не отстал. Он продолжил ворковать, что-то рассказывать девушке — травить байки он был великий мастак, — и Глеб насилу сдержал себя, чтобы не подскочить к этой парочке и не наорать на них за то, что устроили шуры-муры на рабочем месте!..

Но потом он вспоминал, что Олечке он никто, и права указывать ей, с кем встречаться, не имеет, и с трудом переводил дух, успокаивался, делая глоток воды, туша пожар в груди. Однако, внезапно итак некстати проснувшаяся ревность не унималась, и Глеб с трудом смог пережить момент, когда Олечка отправилась на служебной машине в офис, расположенный у вокзала, а подлец-снабженец проводил ее до стоянки, помог усесться в автомобиль и прикрыл аккуратно за ней дверку.

— Да мать твою, — зло шептал Глеб, трясущимися пальцами отыскивая номер Вадима. — Устроили тут…

Зама он снял прямо с переговоров.

В голове полыхал пожар, пожирая остатки здравого смысла, рассудка и хладнокровия.

— Сделай что-нибудь, — без обиняков потребовал Глеб, едва услышал гневное бурчание в трубке. — С этой девушкой, из клуба. Я хочу ее. Еще раз. Только ее.

— Ты там совсем с ума сошел!? — зашипел Вадим, явно прикрывая трубку рукой. — Ты еще луну с неба попроси!

— Сделай что-нибудь, — повторил Глеб, слыша, как умоляюще дрожит его голос. Желание и ревность каленым железом прижигали его душу, и он думать ни о чем не мог, только как об Олечке и о том, что она должна принадлежать ему — хотя бы в закрытом клубе, хотя б с завязанными глазами.

«Ей будет хорошо со мной, — униженно, как ребенок, выпрашивающий невероятного подарка, мысленно уговаривал какие-то воображаемые высшие силы Глеб, никогда до этого в Бога не верующий. — И хер она завтра посмотрит на этого чертового скользкого говнюка! Да я все сделаю.»

Почти от физической боли он едва не застонал, представляя, как снабженец пытается чмокнуть Олечку в щечку на прощание. Господи, вот это влип! Сейчас, мучаясь, как грешник на сковороде, Глеб был согласен на все, на любую помощь Вадима. Подспудно он даже ждал, жаждал, что Вадим признается в том, что подложил Олечку под него, господи, пусть это будет правдой, ну, пожалуйста!..

Но Господь, видимо, решил, что всего одного дня ревности, выжигающей все живое, для Глеба маловато, и на его мольбы не откликнулся.

— Я не боженька, — грубо ответил Вадим. — Обратись к администратору.

— И что ему сказать? — с надеждой спросил Глеб.

— Я откуда знаю, что ты скажешь! — рявкнул Вадим. — Все вопросы к администратору. Все, отбой.

— Ну, ведете же вы какую-то документацию, — горячился Глеб, наседая на скисшего администратора. — Неужели так сложно — еще раз организовать встречу именно с этой девушкой?!

— Нет, но… — администратор уже искренне пожалел о том, что взял у Вадима деньги. Клиент требовал именно эту девушку, а с ней, как на грех, не было ни единого контакта. А если поднимется скандал? Если до начальства дойдет? — Но эта девушка ходит редко…

— Редко? — уточнил Глеб, и администратор почувствовал прилив вдохновения.

— Да, — подтвердил он, тщательно изображая пренебрежение. — Белая Лилия.

— Это почему Лилия? — насторожился Глеб. Лилия? Свое имя скрывает? Назвала выдуманные данные?

— Привередлива очень, — ответил администратор. — Отказов от игры — и от предлагаемых партнеров, — уже пять. Еще две лилии — и она покинет клуб навсегда. Таковы правила. Не знаю, может, уже покинула. Скорее всего, так. Уверен в этом. По смене должны передать.

И он с озабоченным видом принялся листать журнал с записями, изображая бурную деятельность.

Однако, Глеба эти оправдания не тронули вовсе. Невозможность получить желаемое только еще больше раззадорила его, в его голове мелькнула отчаянная мысль, что если сейчас этот скользкий слизняк не найдет способа выманить Олечку на свидание, Глеб оттрахает ее прямо в офисе, на столе, так же неистово, как в клубе!

Ладонью он прихлопнул перелистываемые страницы, замял бумагу, и побледневший администратор вскрикнул от неожиданности, отдернув руки, по которым пришелся чувствительный удар.

— Значит так, — медленно и внятно произнес Глеб, глядя ледяными глазами в перепуганное лицо администратора. — Напрягай свои мозги. Делай что хочешь. Но я хочу видеть именно эту женщину. Плачу любые деньги.

Простимулированные цифрой мозги администратора заработали, по его перепуганному лицу скользнула несмелая улыбка, и Глеб кивнул головой.

— Во-от, — протянул он, — вижу, путь решения задачи ты уже видишь. Отлично. Жду результата.

Олечка ждала его во все той же, двадцать пятой, комнате, сидя в кресле.

На глазах ее была надета плотная повязка, как и в прошлый раз, и ноги под коротенькой плиссированной юбочкой широко расставлены.

Глеб даже сказал бы — вызывающе.

Нахально.

Она сидела, заметно волнуясь, то и дело облизывая пересыхающие губы, но вызов все равно ощущался в ее позе, с горд выпрямленной спине, отчего осанка девушки была прямо — таки царской, в отведенных назад плечах, в приподнятом подбородке.

Госпожа.

Расставив ноги, широко разведя колени, она ожидала его, и ее тело словно говорило: подойди сюда и попробуй взять меня, если посмеешь. Иногда она прогибалась в пояснице, явно устав держать это положение, и тогда ножки ее переступали, набойки на высоких каблучках звонко цокали об пол, и этот звук резал нервы острее, чем самый откровенный крик.

— Прекрасно выглядите, — произнес Глеб. Его голос предательски хрипнул, но девушка, похоже, все равно узнала его. Того, кто доставил ей столько удовольствия. Кому она доверила свою тайну свои слезы. — Поиграем?

В комнате повисла напряженная пауза, и Глеб чувствовал, что сходит с ума от напряжения и ожидания в эти бесконечные несколько секунд пока она молчала, с улыбкой обдумывая его предложение.

— Роза, — с вызовом произнесла и развела колени чуточку шире.

Ах ты ж, твою мать, чертовка!

Глеб почувствовал, что его трясет, пока он преодолевал эти несколько шагов по направлению к сидящей девушке. Его рука опустилась на ее бедро, стиснула мягкую кожу и поползла вверх, сдвигая и сминая тонкую ткань юбочки, и мужчина едва не взвыл, когда его ладонь коснулась теплого, чуть подрагивающего от волнения бока девушки, и он понял, что трусиков на ней нет.

Любишь играть погорячее, девочка? Я тебе устрою…

— Не против, если я привяжу тебя?

Этот вопрос Глеб выдохнул Олечке в ушко, зарываясь лицом в ее светлые рассыпавшиеся волосы.

— Вот тут, — его рука скользнула по округлому колену девушки и чуть притянула его к ножке кресла. — И вот тут, — ладонь мужчины жадно цапнула девушку за самое мягкое, самое чувствительное место на внутренней поверхности бедра, так что она испуганно и возбужденно охнула.

— Роза, — ответила она, подрагивая, когда его пальцы разгладили кожу, на которой проступали красные следы его пальцев. Дыхание ее участилось сердце колотилось так сильно, что Глебу казалось, что он видит, как вздрагивает белоснежная ткань ее блузки у девушки на груди. Но она отважно продолжала игру, щекочущую нервы, разливающую по крови адреналин и бешенное возбуждение, и Глеб понял, что сегодня хочет наказать ее.

За ревность, от которой он мучился целый день.

Что будет равноценно его страданиям, интересно?

Они причиняли боль, но были так сладки…

Он раздевал ее неспешно, аккуратно, чувствуя, как она вздрагивает от каждого прикосновения его рук, задыхаясь от волнения и неведения того, что он задумал. Но привязать себя позволила без какого-либо сопротивления, руки к поручням и ноги — для этого ей пришлось максимально широко их развести, и Глеб, закончив, на шаг отступил, любуясь ее обнаженным белоснежным телом, чья мягкость так красиво контрастировала с жесткостью черных ремней, фиксирующих ее бедра.

Бессовестно раскрытая, осторожно двигающаяся, отыскивая наиболее удобное положение, девушка показалась Глебу невероятно красивой. Вот именно такая — связанная и беззащитная, не имеющая возможности прикрыть свое тайное местечко. Он вообще находил женщин очень эстетичными созданиями, особенно в такой вот позе. Бедра у них тогда казались более округлыми, и мягким даже на один взгляд. Каждая складочка на животике — как свидетельство беспомощности и беззащитности. Обычно ведь женщины скрывают животик, а в этой вынужденной позе его не уберешь, не скроешь, и тогда открывается правда.

Покрасневший от возбуждения треугольничек между ножек, припухшие половые губки просто манили, требовали, чтобы он прижался к ним губами, ощутил их влажность и мягкость. Самое нежное, самое прекрасное место в женском теле, сводящее с ума своим естественным запахом, запахом самки. Иногда этот запах спокойный, уютный, сладковатый, как хлеб. Иногда стойкий, мускусный, как благовоние, и его невозможно отмыть с пальцев с первого раза. Он волнует и напоминает в течение дня о том, как хорошо было ночью…

Иногда это отчетливый запах орехов, а иногда — острый запах свежести.

Глеб любил вдыхать этот изысканный аромат, свидетельствующий о желании. И ласкать женщин языком там тоже любил, особенно когда она становилась на колени, а он удобно устраивался у нее между ног.

Нет ничего трогательней и прекраснее, чем женщина, терпеливо ожидающая наслаждения.

Сначала она поджимает от нетерпения бедра, потом расслабляется, позволяя гладить себя, прислушивается к своим ощущениям — и нетерпеливо постанывает, сама ласкаясь об язык мужчины, чтобы, наконец, кончить, и выдохнуть свое удовольствие резкими грубыми стонами.

«Но язык — это слишком нежное и мягкое удовольствие, — посмеиваясь, дума Глеб, обходя девушку кругом и поглаживая ее обнаженную грудь, вслушиваясь в ее сбивчивое дыхание.

— А нам нужно что-нибудь посерьезнее и почувствительнее.»

На столике в полутьме были разложены всякие штуки; поблёскивающие хромированным металлом и какие-то незамысловатые, до ужаса напоминающие бытовые приборы. Глеб взял одну такую пластиковую штуку, с небольшой округлой головкой. Нажал кнопку переключателя, и странная штука ответила ему чуть слышным жужжанием.

— То, что надо, полагаю, — негромко проговорил он, посмеиваясь, и Олечка настороженно завозилась, ее ручки, крепко схваченные мягкими кожаными петлями, цапнули подлокотники кресла.

Когда вибрирующая головка коснулась ее кожи, Олечка оглушительно взвизгнула, сжавшись и засмеялась, пытаясь вывернуться из-под щекочущего вибрирующего предмета. Ее кожа покрылась мурашками, как от сильного холода, и Глеб удовлетворенно хмыкнул.

— А так?

Коварно прикоснувшись к соску, Глеб с удовольствием увидел, как от воздействия тот мгновенно подтянулся, стал острым и жестким. Олечка шумно втянула воздух сквозь стиснутые зубы, подчиняясь его ласке, и задышала часто и шумно, когда вибратор чуть надавил, прижимаясь плотнее, вжимаясь в мякоть груди. Казалось, вибрация пронизывает ткани, тревожит чувствительными покалываниями каждый нерв, и тело девушки против ее воли начинает изгибаться, стараясь вывернуться из-под острого раздражителя.

Глеб зашел за спину девушки и, обхватив ее за шею, принудил улечься на спинку кресла. С этой позиции она показалась ему еще более беспомощной и напуганной, животик ее часто вздымался и чуть заметно дрожал, и Глеб, вкрадчиво скользнув по напряженному, покрасневшему соску пальцами, приложил вибратор ко второму соску, поглаживая его прямо-таки с садистским наслаждением и прислушиваясь к долгому, мучительному стону, вырвавшемуся у Олечки из раскрытых губ.

— Хорошо? — спросил он, лаская ее соски. Она не ответила — нетерпеливо возясь в кресле, она пыталась зачем-то свести ноги, и ремни впивались в ее кожу, только подчеркивая ее соблазнительную мягкость.

— Что такое? — посмеиваясь, произнес Глеб, продолжая свою беспощадную игру. Он чуть наклонился над девушкой, его ладонь соскользнула с часто вздымающейся груди на ее животик, провела меж ног.

Девушка была абсолютно мокрой. Уже сейчас — а ведь они только начали! Проведя пальцами меж припухших губ, он неспешно погрузил палец в ее лоно и почувствовал, как внутри сжимаются ее мышцы, когда она пытается свести ноги вместе.

Какое возбуждающе ощущение!..

— Так чувствительно? — притворно удивился он. — А представь, каково там…

Прижавшись щекой к ее горячей мокрой щеке, вслушиваясь в каждый ее жадный вздох и стон, Глеб медленно провел вибратором вниз по ее коже, чуть коснулся задрожавшего бедра, и резко вжал его в раскрытую влажную мякоть меж ног.

Олечка с криком выгнулась, но Глеб удержал ее в том же положении, прижимая ее содрогающееся тело к спинке кресла, и водя игрушкой меж дрожащих ног девушки.

— Может, прекратим? — промурлыкал Глеб, глядя, как Олечка рвется освободиться, как черные ремни жестко впиваются в ее тело. — Нет? Одно твое слово.

Олечка скулила, дрыгаясь в его руках, опуская голову, словно желая заглянуть, увидеть, что он там вытворяет с ее телом, и снова бессильно откидывалась на спинку, багровея от напряжения.

— Ну-у? — Глеб отыскал напряженный упругий клитор и целенаправленно нажал на него, отчего девушка испустила жалкий крик и забилась, заметалась в удерживающих ее ремнях.

— Ро-оза, — упрямо прорычала она, трясясь всем телом. — Роза…

— Очень хорошо, — произнес Глеб и отнял вибратор от ее извивающегося тела.

* * *

Одежда, казалось, покинула его тело незаметно, словно растворившись в воздухе, и когда Глеб прижался к привязанной девушке, ее тело показалось ему обжигающе горячим.

Медленно, наслаждаясь каждым мигом беспощадного прикосновения, он провел пальцами по раскрытому мокрому лону девушки, растирая ароматную влагу по ее коже, прислушиваясь к каждому движению ее напряжённых мышц, чувствуя, как под его рукой ее возбуждение лишь нарастает. Он отыскал пальцами ее клитор — слишком чувствительный после игры с вибратором, возбуждённый, крупный и упругий, — и так же нарочито медленно погладил его, чуть прижав, потеребил, с удовольствием ощутив, как тело девушки остро реагирует на его ласку. Олечка зашлась в громких криках, вздрагивая от самого лёгкого прикосновения его пальцев. От дрожи ее мышцы становились твёрдыми, как камень, и Глеб, поглаживая самым кончиком пальца вершинку чувствительной точки на теле девушки, с удовольствием почувствовал, как ее влага, ее сок, заливает ему руку, а проникнув пальцами в ее лоно, уловив мелкий трепет ее нутра, он понял, что девчонка кончила.

Коварно, напыжившись и скрыв от него свое первое наслаждение, которое, вероятно, было быстрым и неглубоким…

— Ах, вот как, — протянул он, погружая пальцы а ее жаркое лоно, трахая ее нещадно — так, что она завелась тут же, снова, и, постанывая, мелкими толчками подавалась вперёд, стараясь принять его пальцы глубже и доставить себе ещё больше удовольствия. — А где же слезы? Их не будет?

Олечка упорно молчала, прикусывая губки. Пальцы Глеба двигались все быстрее, все жёстче, и Олечка нетерпеливо постанывала, желая, чтобы внутри ее ласкали совсем не пальцы, но Глеб не торопил события, хотя сам был уже возбужлен настолько, что, казалось, ещё немного — и он кончит от одних стонов девушки. Ему неожиданно остро понравилось играть с ее телом, ласкать и гладить девушку где угодно, вслушиваясь в ее нетерпение, в ее умоляющие стоны, видеть, как она выгибается, следуя за его рукой, выпрашивая, чтобы прикосновение было плотнее, чувствительнее.

Он разглаживал ее набухшие от желания губки и с удовольствием наблюдал, как девушка, поскуливая, виляет задницей, нетерпеливо крутится, пытаясь заставить его коснуться жаждущего лона хотя бы одним пальцем. Казалось, она сходит с ума от возбуждения, и его дразнящие прикосновения, не приносящие ей разрядки, сейчас доведут ее до исступления.

"Это тебе в наказание за мои муки, — мстительно думал Глеб, обводя розовую мякоть пальцем, чуть касаясь мокрой ароматной кожи, так, что Олечка, трясясь, как в лихорадке, откинулась назад и заскулила почти с отчаянием. — Будешь знать, как заставлять меня ревновать…"

— Хочешь кончить? — тихо произнес Глеб, чуть касаясь ее губ своими губами. Его поцелуи были тоже такими же дразнящими, лёгкими, неуловимыми. Олечка пыталась ответить, прижаться к его губам своими, но он ускользал каждый раз, продолжая дразнить девушку, заставляя нее распробовать, каково это — сходить с ума от желания и не получать то, чего хочешь. — Хочешь?

— Ро-оза, — стыдливо проскулила Олечка, вздрагивая на его руке, когда его пальцы снова коварно и сильно скользнули вглубь ее тела.

— Очень хочешь?

Его пальцы проникли в ее тело очень глубоко, толкаясь там безжалостно и чувствительно, а вибратор, смяв красные от возбуждения ткани, плотно прижался к клитору, чуть поглаживая.

— Господи боже мой! — громко взвизгнула девушка, изо всех сил рванувшись, стараясь избавиться от жестокой ласки, но вместо желанного облегчения пальцы Глеба поникли в нее ещё глубже, поглаживая крепче и чувствительнее, и Олечка зашлась в оглушительных криках, изо всех сил стараясь свести вместе ноги, дрожа напряжёнными бедрами.

— Неужели так плохо? — притворно посочувствовал Глеб, поглаживая клитор девушки все настойчивее, но, кажется, она была не в состоянии воспринимать слова. Ощущения переполняли ее сознание через край, она извивалась, содрогаясь всем телом, крутила задницей, пыталась освободить связанные ноги, и кричала, кричала не переставая, захлебываясь собственным криком. Острого, невыносимого наслаждения было так много, что девушка не могла кончить, удовольствие почти превратилось в муку, и даже поцелуи Глеба, которыми он жадно покрывал ее раскрытые губы, казалось, она не замечает.

Лишь на миг он отнял от ее содрогающегося тела вибратор, как девушка кончила, сильно, глубоко. Спазмы выкручивали все ее тело, из напряжённого горла рвалось грубое, почти звериное рычание, и трепещущее лоно на его пальцах расслабились, стало мягким и невероятно мокрым.

— О, о, о, — постанывала Олечка, пребывая, кажется, на грани обморока, едва ли что-то соображая. Его рука двигалась в ее теле неспешно, осторожно, ловя последние, самые мелкие спазмы, и Глеб почти затаил дыхание, чтобы услышать первый, самый жалобный и отчаянный вой девушки, когда вибратор снова коснулся ее клитора.

— Продолжим? — коварно шепнул Глеб, чувствуя, как расслабившееся было лоно девушки снова крепко обхватывет его пальцы, а сама она дышит часто-часто, словно воздуха ей не хватает, и хнычет почти с отчаянием, изгибаясь дугой.

— Нет, нет, нет! — верещала она. Ремни на ее бедрах снова глубоко впились в кожу, оставляя красные полосы, живот девушки дрожал, и капли пота стекали по нему.

— Нет — значит "лилия"? — уточните Глеб, приставляя вибратор к распаленному входу и поглаживая ее напряжённый клитор пальцами. Девушка, откинувшись обессиленно назад, завыла, содрогаясь всем телом, слезы градом лились по щекам из-под повязки, но стопслова не произнесла.

— Лилия? — допытывался Глеб, настойчиво поглаживая клитор девушки, лаская его осторожными круговыми движениями, и чуть сильнее нажимая на вибратор, немного

погружая его в мокрое узкое лоно. Девушка забилась, зарыдала в голос, извиваясь под его жестокой лаской, ее ногти яростно рвали подлокотники кресла, и Глеб с трудом сам сдержал стон, потому что дальше смотреть на это сил у него не было. Его член уже болел от возбуждения, ему казалось — прижмись он сейчас к Олечке, коснись ее пылающей кожи головкой члена — и разрядка наступит тотчас же.

Но ему было этого мало; он ещё не насладился ее телом, ее беспомощностью и ее криками. И ее волшебным запахом.

Откинув в сторону игрушку, он подхватил стонущую девушку под ягодицы и подтянул к себе ближе, склонился над ее дрожащими, раскрытыми бедрами и впился жадными губами в мокрое горячее лоно, целуя и вылизывая так жадно, что девушка снова закричала, словно он опять терзал ее вибратором.

— Возьми меня, — выдохнула она, изо всех сил стараясь освободиться, выкрутить руки из кожанных петель. — Ну, пожалуйста… Возьми!

Но тут язык Глеба касался ее возбужденного клитора, и девушка со стонами откидывалась назад, глубоко и удовлетворенно дыша, и замирая, растворяясь в очередном оргазме.

— Возьми… Ну, возьми же!

Едва он потянул застёжку, освобождая ее руки, едве спали с ее бедер удерживающие ремни, как она обняла его, приникнув всем телом, неистово целуя, прижимаясь животом и нетерпеливо выпрашивая ласки.

— Трахни меня…

От первого проникновения в горячее девичье тело Глеб замер, пережидая первое наслаждение, чтобы все не кончилось слишком быстро. Подняв девушку, обнявшую его руками и ногами, с кресла, крепко ее прижимая к себе, поддерживая под бедра, он толкнулся в ее лоно — и не сдержал стона.

— Как хорошо, — блаженно шептала девушка, принимая его в себя, — как хорошо…

Она с жадностью приникла к его губам, и их дыхание, стоны наслаждения и крики перемешались. Глеб яростно и сильно толкался в ее лоно, влажные тела соприкасались с жадными шлепками.

— Ещё, ещё, — шептала девушка, балансируя на грани оргазма. Она сжимала его напряжённый член нетерпеливо и крепко, напрягаясь, подгоняя свое возбуждения, и Глеб едва не взвыл, чувствуя, что больше не может сдерживаться, что удовольствие зажигается в его мозгу нестерпимым белым огнем, и Олечка закричала, когда он, с каким-то звериным рыком последними, самыми сильными толчками присоединился к ее удовольствию и кончил, насаживая ее на член все крепче, все полнее.

Глава 7. Мара

Квартира встретила Глеба напряженной тишиной, полумраком, и тревожным позвякиванием ложечки о стакан. Кто-то на полутемной кухне, где мрак рассеивал лишь крохотный ночник, притащенный из спальни, размешивал остывший чай и ждал его, Глеба. Почти у самой двери, как скорбный памятник его, Глеба, разгильдяйству, стоял не распакованный чемодан, чуть дальше валялись сапожки Мары. Она разувалась так тогда, когда приходила поздно и уставшая. Откровенно говоря, ее манера раздеваться по пути в спальню и раскидывать вещи тут же, словно избавляясь от непосильной ноши, словно тащить на себе их она больше не может, его здорово раздражала. Он вечно спотыкался о ее сапоги, ронял с комода пальто и находил ее лифчики в самом неподходящем месте. Он выговаривал ей за это, Мара исправлялась, но через некоторое время все начиналось сначала.

Сегодня сапоги были намеренно кинуты посередине прихожей, выложены на всеобщее обозрение с какой-то кошачьей мстительностью. Мара сделала это нарочно — ровно так же, как нашкодившие и наказанные коты злостно гадят в тапки. Устало стаскивая пальто, Глеб глянул на настенные часы и с досадой поморщился.

Черт, Мара! Мара, Мара, Мара!

Он обещал встретить ее в аэропорту, и забыл. Дата ее возвращения, рейс, время, да сам факт ее существования напрочь вылетели у него из головы. Все мысли его занимала только она — Оленька. Ее тело. Ее страсть. Ее стоны. Ее дрожь…

Глеб одернул себя, заметив, что даже сейчас, ожидая головомойки от подруги, он с легкостью перескакивает на мысли об Оленьке и о горячем свидании, и мысли о нем, воспоминания о полученном удовольствии затмевают все негативные эмоции, всплывающие от одинокого позвякивания ложечки о стакан. Совсем не хотелось портить настроение скандалами, упреками, но Глеб прекрасно понимал, что так оно и будет, и знал, что заслужил хорошую головомойку.

Он неспешно отодвинул в сторону вещи Мары, так же неспешно прошел по коридору. Двери на кухню были обведены золотистой полоской света, и Глеб, повернув ручку, отворил их, заглянул в тихий полумрак.

Мара сидела за столом, сонно опустив голову. Ее темные волосы были слегка растрепаны, словно она не единожды запускала в них ручки с ярким алым маникюром и массировала голову — так она делала, когда у нее случались приступы мигрени. В стакане Мары действительно был налит чай. Она неспешно помешивала его ложечкой, как завороженная глядя на танец чаинок, и ложечка звенела о тонкое стекло.

Перед женщиной на столе стояла початая бутылка коньяка и пузатый бокал, рядом с ними — тарелочка с тонко нарезанным лимоном. Мара не умела быть аккуратной, поэтому по светлой поверхности стола валялись тонкие ленточки лимонных корок, косточки, которые Мара наверняка выколупывала из лимона своими длинными красными ногтями. Возле бокала темнела засохшая лужица.

«Накидалась», — определил Глеб.

— Наблядовался?

Несмотря на то, что женщина была нетрезва, голос ее звучал спокойно и четко.

Она подняла взгляд на Глеба — при этом казалось, что от своего медитативного зрелища она отрывается с крайней неохотой, — и уставилась покрасневшими от перелета и усталости глазами ему в лицо. Не моргая, как змея. Глеб не любил этот взгляд. И вопрос этот Мара задавала очень часто, точно таким же гладким, безликим, безразличным голосом. От этого слова — прямого, грязного, звучащего в устах женщину ужасно мерзко, — ему всегда было не по себе, и он ужасно бесился, чем приводил Мару в тихий садистский восторг, но не сегодня.

— Ой, не начинай, — отмахнулся Глеб, и неподвижная, полусонная Мара вдруг ожила, подскочила на ноги, кривя в пьяной ухмылке ярко накрашенные губы.

— Так это правда?! — выкрикнула она истерично.

Обычно ее обвинения не имели под собой никакой почвы. Что бы там ни говорил Вадим о Глебе — Глеб Маре не изменял. Да, он позволял себе флирт, иногда на грани, и весьма охотно шел на контакт с красотками, желающими получить от него комплимент в виде шлепка по заднице, но и только. Поэтому, возвращаясь домой после тяжелого дня, получая знаменитое незаслуженное «блядовал», он просто впадал в тихую ярость.

Сегодняшняя его реакция ясно дала понять Маре, что на сей раз ее вопрос попал в цель. Глеб действительно был с другой женщиной. То, чего она так подспудно боялась, то, что ее подсознание озвучивало звучным матерным словом, наконец-то произошло… и это, скорее всего, не проходная интрижка, раз Глеб не только позабыл о своих обещаниях Маре, но и не обратил внимания на несколько десятков пропущенных звонов от нее.

Маре было за тридцать. Сколько точнее? Этого не знал и сам Глеб. Про таких, как она, говорят — роскошная женщина. Чуть полноватая, но все еще с хорошей фигурой, с аппетитной задницей и прекрасной грудью, которую Мара любила выставлять напоказ, надевая платья с запредельно низким декольте.

Мара дорого, стильно, со вкусом одевалась и выглядела всегда так, что хоть сейчас на обложку глянцевого журнала. Мара стильно стригла темные волосы, носила дизайнерские украшения. Мара хорошо зарабатывала и не имела вредной привычки назойливо и пошло клянчить подарки. Мара была умна, начитанна, остроумна — на ее злой язычок лучше было не попадать, — и умела поддержать беседу буквально в любой области. Мара посещала выставки, театры, ходила в музеи, бывала на многих светских вечеринках, куда стекался весь бомонд города. В поведении ее, в манере держаться, в характере было много кошачьего, чего-то такого коварного, независимого, гордого и немного высокомерного, и потому Мара никогда не вешалась на шею и не умела быть назойливой. Глеб рядом с ней задержался надолго, в отличие от прочих своих любовниц, потому, что не чувствовал панический страх потерять его, каким обычно заболевает всякая женщина, вступающая в отношения. Мара бывала недовольна, если Глеб куда-то ходил без нее, но при этом ее недовольство и ее привязанность к нему обходились без судорожных цепляний со слезами древнейшей из трагедий. И Глеб чувствовал себя свободным рядом с нею.

Мара была очень удобной. Как вещь, пошитая на заказ. Поэтому Глеб и прощал ей многие недостатки — в том числе ужасную небрежность и любовь к посиделкам на кухне за полночь с коньяком.

Обычно в таких случаях Мара сухо говорила, что хочет побыть одна, и что у нее зверски раскалывается голова. Она отправлялась на кухню, и, проходя мимо, Глеб, заглядывая в щелку между дверью и косяком, всегда видел одну и ту же картину: пузатый бокал с коньяком, лимон, и странную медитацию на танец чаинок в стакане.

Динь-динь-динь…

Размеренный звон ложечки настораживал Глеба и отчасти пугал его. Он не понимал, что означают эти ночные посиделки, не мог разгадать, с чего вдруг красивой молодой женщине запираться на кухне и по-бабски тихо плакать, думая, что он не слышит. Мара была несчастлива с ним? Тогда какого черта она не бросала его и не уходила?

А ларчик открывался просто.

Маре было за тридцать, и она очень хотела замуж.

Ее ум изобрел гениальную стратегию, как удержат Глеба, но вот как женить его на себе — Мара не придумала.

Все ее независимость и снисходительность были всего лишь обманчивой яркой оберткой, под которой — правда, очень глубоко, и тщательно упрятанные, — лежали неуверенность в себе и простое, незамысловатое желание обычного счастья. Семья, ребенок.

Маре было за тридцать.

В эти годы уже начинаются расспросы от близких — «а когда?», и мать то и дело, все чаще и чаще, повторяет цифру ее возраста.

А Глеб жениться и не думал.

Ему были нужны именно эти отношения, простые, легкие, ни к чему не обязывающие. Да, они с Марой, скорее, жили вместе, чем встречались. Она ночевала у него, могла жить неделями, они засыпали и просыпались вместе, но Глеб не хотел ни жениться, ни, тем более, детей.

Глеб не любил ее. Да, она ему нравилась, она была ему интересна, удобна, он ее даже уважал и гордился ею, но все эти замечательные качества вместе не составляли одного единственного, теплого и живого, чувства — любви. И даже не заменяли его.

Залететь от Глеба и потом просто поставить его перед фактом Мара не могла. Просто не осмеливалась. Все из того же самого банального опасения потерять Глеба, отсутствие которого Глебу так нравилось. Она прекрасно видела, как вокруг него увиваются девицы, и помоложе, и покрасивее, чем она. И каждый раз, глядя, как он улыбается им в ответ на их неловкие (или напротив, весьма ловкие) попытки заинтересовать, привлечь его внимание к себе, Мара мучилась от ревности, думая, что однажды, когда она сама станет уже не так красива, и уже точно рожать будет поздно, какая-нибудь юная длинноногая красотка уведет Глеба, прельстив его своей юной свежестью. И она-то точно не станет терзаться муками совести, размышлять о том, как подло обманывать, и как в принципе это нехорошо — привязывать к себе мужчину ребенком. И забеременеет. И все.

— Это правда?! Ты был с другой женщиной?! Кобель похотливый!

Глеб невольно поморщился.

Еще одна пренеприятнейшая черта Мары — она чудовищно, вульгарно, грязно ругалась.

Слова, вроде, обычные, но в ее устах они звучали н вероятно отвратительно. Страшнее, наверное, только черти изрыгают свои жуткие проклятья.

Сегодня слушать эту бесовщину Глеб не был намерен.

— Мара, ты пьяна, — сухо ответил он, избегая смотреть в ее глаза. — Давай без скандалов, а? Поговорим, когда ты будешь трезва.

И он вышел, аккуратно закрыв за собой двери.

* * *

Спать Глеб лег в своем кабинете, постелив себе на неудобном маленьком диванчике, который больше походил на слишком большое кресло.

Мара, в темноте лежа с закрытыми глазами, сначала слушала, как льется вода в душе и ждала, когда Глеб примет душ и придет к ней, в спальню. Но вот стих шум воды, зажегся свет за неплотно прикрытыми дверями, а Глеб не шел.

Затем стало темно, и Мара почувствовала, как из ее глаз по щекам ползут слезы. Вместе со светом словно погасла робкая надежда на то, что она ошиблась, на то, что Глеб просто устал и не в духе.

Тихонько рыдая, Мара слушала, как в темноте скрипит кожа на этом крохотном, неудобном диване, на котором Глеб старается устроиться поудобнее, и мучительно думала, искала ответ, где же он умудрился подцепить эту лярву, с которой накувыркался так, что к ней, к Маре, и прикасаться не хочет. Они не виделись две недели, а Глеб не из тех мужчин, которые могут неделями существовать без секса. Мара, спеша домой, рассчитывала, что он вцепится в нее с порога, затащит в постель тотчас же, как только она ступит в дом. Обычно так и происходило, когда они ненадолго расставались, и Мара подспудно любила свои отлучки из города, прекрасно зная, что после них будет горячая ночь. Соскучившись, Глеб становился в постели нетерпеливым и жадным, у Мары трусы намокали от одного предвкушения того, что ее ждет, когда Глеб до нее, наконец, доберется.

И вот — ничего.

Пустота, холод, абсолютный ноль, как в космосе.

«И что дальше? — думала Мара, давясь слезами. — Расставание? Все это время, что я на него угробила, коту под хвост? И все мои ужимки — господи, да по-другому это и не назовешь!

— все эти игры, кувыркания перед ним кверху брюшком — все зря! Кувыркалась, кувыркалась, служила на задних лапках, а он умотал к другой! Сам, наверное, послужить хочет… Глебушек, апорт!»

Мара нервно расхохоталась, отирая мокрое лицо.

«И что, позволю ему вот так запросто уйти? — размышляла Мара. — А что делать? Бороться, как говорят эти курицы, защищать свою любовь? Интересно, я хоть его люблю?»

Мара задумалась. Перспектива остаться одной ее очень пугала; холодная постель, одинокие вечера и пустой дом, где никто не ждет. И стучащийся в виски вопрос, полный растерянности: а что дальше? И очередной мучительный поиск мужчины, такого, как Глеб

— самостоятельного, обеспеченного, умного, с высшим образованием — чтоб не стыдно было показать друзьям.

«Ну уж не-ет, — подумала Мара злорадно, ощутив прилив решительного протеста. — Так просто я тебя никому не отдам! Вадька; завтра к Вадьке схожу. Он наверняка все знает. Я вытрясу из него имя этой сучки и выдерну ей все ее крашеные патлы! Она у меня забудет, как на чужих мужиков прыгать…»

Всю ночь, прислушиваясь к сонной тишине, Мара строила планы по устранению соперницы, полные решительного азарта, и забылась сном лишь под утро, когда серый рассвет уже брезжил сквозь шторы, и проснулась когда в пустой и тихой квартире оглушительно щелкнул дверной замок.

Глеб ушел на работу.

Вот так просто — не поговорив, ни слова вообще ей не сказав. Собрался и ушел.

На мгновение Мара снова ощутила горькое отчаяние, страшное и безнадежное, но она решительно отмела прочь сопли и слюни. Не-ет, так просто она не сдастся!

Обычно она не выпивала с утра, даже если ночь была проведена на кухне, в одиночестве. Но сегодня у нее нестерпимо трещала голова, больше от ночных слез, чем от выпитого, и она решительно плеснула коньяка в бокал и выпила залпом. Поморщилась, прикрыла горящий рот ладошкой.

Даже после душа глаза у Мары оставались красными, и она, кое-как приведя себя в порядок и одевшись, решила не изобретать велосипед и нацепила солнцезащитные очки. Представила себе ехидный взгляд Вадима, подумала немного и еще решительно глотнула коньяка. Сегодня ей нужно быть решимой.

«А, плевать! — подумала она зло, подхватывая свою сумку и спешно натягивая сапоги. — К черту благоразумие! К черту!»

* * *

Вадим терпеть не мог, когда Мара к нему приходила.

А она делала это с завидной регулярностью — пасти своего обожаемого Глеба. Ведь в отличие от всех остальных, Мара прекрасно видела, когда Вадим врет, а когда нет, и бессовестно пользовалась этим. Как она это делала — Вадим понять не мог, и очень бесился, когда Мара раскусывает его, как малолетнего мальчишку. Он прилагал все свои силы и все свое умение употреблял на то, чтобы обмануть Мару, но не выходило. Просто мистика какая-то.

Поэтому, когда она появилась на пороге его кабинета, Вадим смог лишь кисло улыбнуться ей в ответ на приветствие.

— А мой где? — не здороваясь, поинтересовалась Мара, бесцеремонно плюхая сумку на стол Вадима и шлепаясь на стул прямо перед ним.

— Опять пила всю ночь? — неприязненно поинтересовался Вадим, оглядывая непроницаемое лицо Мары. Та, понимая, что скрыть свое состояние не получилось, поморщилась и сняла очки.

— Не твое дело, — нагло уставившись в лицо Вадима покрасневшими, опухшими глазами, ответила она, устраиваясь удобнее и распахивая пальто. — Ты мне лучше вот что скажи. С кем это Глеб закрутил? Вчера явился поздно, натрахавшись так, что ноги волочил. Кто она? Серьезно у него, или так, с жиру бесится?

Мара чуть усмехнулась, глядя, как под ее внимательным взглядом Вадим нервно завозился в своем кресле, как нашкодивший мальчишка.

«Знает!» — подумала Мара с нехорошим удовлетворением.

— Ну, так кто она? — небрежно повторила Мара, извлекая из сумки зеркальце и принимаясь разглядывать себя.

— Мара, ну что ты несешь, — с досадой произнес Вадим, понимая, что в очередной раз выкрутиться ему не удастся, Мары вытянет у него по капле информацию. — Ну какие бабы…

— Поговори мне еще, — грубо перебила Вадима Мара. — Он встречать меня должен был, с дымящимся членом наперевес. А у него не то, чтоб не дымилось — высосано досуха было.

— Мара! — рявкнул Вадим, как-то особо брезгливо отталкивая от себя папку с документами.

— Избавь меня от этих подробностей!

— Кто она? — не отступала Мара настырно. Кажется, она вцепилась в свою жертву мертвой хваткой, и отступать была не намерена. Вадим с тоской понял, что избавиться от нее не удастся, и, притворившись, что наводит на столе порядок, как бы невзначай нажал на кнопку на селекторе, соединяясь с шефом. Пусть Глеб услышит, что его драгоценная тут, пусть заберет ее к черту.

— Понятия не имею, о чем ты, — елейным голосом произнес Вадим, складывая руки перед собой, как прилежный ученик. — Мара. Ты не пробовала обо всем об этом поговорить с самим Глебом? Объясни-ка мне, почему ты, как только у вас что — то не клеится, бежишь ко мне и начинаешь высказывать все претензии, как будто это я тебя не дотрахал? И ведь это не раз и не два. Это систематически.

Эти слова Вадим говорил четко и зло, не для Мары, нет — для Глеба, который, вне всякого сомнения, сейчас его слышал.

— Ты не пробовала поговорить с ним? А? — спросил Вадим, уловив замешательство, овладевшее Марой на мгновенье. — Ну, вот сесть и поговорить. Все обсудить. Что ты хочешь, что он хочет. Почему я, как испорченный телефон, должен между вами посредником выступать?

— Значит, не скажешь, — подвела итог Мара, игнорируя пылкую речь Вадима.

— Да нечего мне тебе сказать, — внезапно разозлился Вадим. — Я тебе что, свечку держал?! А ну-ка, встала и вышла отсюда! Мне работать надо. А ты тут. шляешься! Как будто тут проходной двор какой-то!

Мара, усмехаясь, даже с места не двинулась. Ее покрасневшие глаза смотрели из-под припухших век нехорошо, цепко.

— А ведь знаешь, — произнесла она тихим стервозным голосом. — И судя по всему, серьезно у него… Ты ж раньше хвостом мел передо мной, слово поперек сказать боялся, а сегодня вон какой смелый! Что, все? Отставку мне, да? Кто она?!

— Иди и спроси у своего Глеба! — яростно прорычал Вадим, краснея от гнева.

— Что, вот так просто выгоняешь меня? — насмешливо произнесла Мара, закинув ногу и на ногу и всем своим видом показывая, что никуда она не пойдет. — И кофе не предложишь? Куда делась твоя галантность? — она бесцеремонно потянулась к его селектору, и, прежде, чем он успел ее остановить, нажала на кнопочку и елейным голосом пропела: — Будьте добры, кофейку нам организуйте!

От мысли, что Мара сейчас нос к носу столкнется с Оленькой, Вадима холодный пот прошиб. Только не Оленька! Эта красноглазая ведьма, Мара, она же вычислит Ольгу в один момент! Ляпнет что-нибудь, и девчонка раскроется, как тюльпан под солнцем.

«Только драки мне тут не хватало!» — в панике подумал Вадим.

— Ты что себе позволяешь, а, — зашипел он злобно, багровея. — Это мой секретарь, это мой кабинет! Что за вольности?! А ну, пошла отсюда!

— Ой, ой, ой, — пропела Мара насмешливо, явно издеваясь над Вадимом. — Как страшно-то! Раньше ты был н против, чтоб твой секретарь мне чаек подливала, печеньицем угощала. а теперь что?

Вадим ответит не успел; в дверь, бережно неся перед собой серебряный разносик, вошла Олечка, сосредоточенно глядя на чашки с кофе.

При виде нее по лицу Мары расплылась прямо-таки дьявольская ухмылка. Олечка, чистенькая, приглаженная, светленькая, трогательно-юная и наивная, была полной противоположностью Мары, и Вадиму показалось, что Мара очень хочет извалять, испачкать это нежное чистое существо только за то, что та была как минимум на десяток лет ее моложе.

— О, да у тебя новая цыпа! — произнесла Мара со смехом, и Олечка, оторвав сосредоточенный взгляд от угощения на своем подносе, с удивлением глянула на женщину.

— Хорошенькая какая, молоденькая.

В голосе Мары послышалась долго скрываемая истерика. В мгновение ока она оказалась на ногах, подскочила к перепуганной Олечке, сверля девушку ненавидящим взглядом.

Маре даже не надо было повода, чтобы сорваться на девушку. Ее глаза метали молнии, губы кривились в усмешке, неприятной и жалкой.

— Понарастят себе сисек, — грубо прорычала она, с ненавистью рассматривая Олечку. — Ноги от ушей. Разоденутся, как проститутки, трусы из-под юбок торчат. в голове ноль, образования никакого, а туда же — в секретари! Продавать себя подороже!

Последние слова Мара уже кричала, яростно выплевывала их в лицо оторопевшей Ольге. Девушка взбесила Мру своей красотой и юной свежестью. На ее хорошеньком личике не было ни грамма косметики, а Мара с утра тщательно замазывала синяки под глазами.

К тому же Мара вдруг ясно увидела в Олечке потенциальную соперницу. Нет, она вовсе не подумала о ней как о потенциальной любовнице Глеба; она просто увидела девушку, у которой еще все впереди. А у нее, у Мары, за плечами было уже многое.

В том числе — и отношения с Глебом.

— Ну, что ты на меня глазенками своими хлопаешь? — зло выкрикнула Мара, нарочно ударив по подносику с кофе так, чтобы горячая ароматная жидкость плеснулась на ослепительно — белую блузку Олечки и на ее наманикюренные ручки. От боли Олечка вскрикнула, на полу, громыхая, запрыгал поднос, осколками рассыпались беленькие чашечки. — Криворукая… чему вас только в школе учат!

— Мара, прекрати! — Вадим мог кричать сколько угодно, но угомонил Мару именно Глеб, как раз подоспевший к разворачивающимся событиям. Ухватив ее за воротник, он швырнул женщину к выходу из кабинета, и в первый миг она не поняла даже, как оказалась практически за дверями, спотыкаясь и едва не обламывая каблуки на сапогах.

— Пьяная дрянь! — взревел Глеб, сжимая кулаки, насилу сдерживаясь, чтоб не ударить женщину в перекошенное от испуга лицо. — Ты что вытворяешь?!

Олечка плакала.

От звуков ее рыдания Глебу становилось не по себе, расплывающееся по нежной коже руки красное пятно казалось ему чудовищным, страшным, и ему хотелось удавить Мару тут же, за то, что она посмела притронуться своими когтистыми грязными лапами к его Олечке. Он очень хотел тут же, сию же минуту обернуться к плачущей девушке, обнять ее, подуть на обожженную кисть, как дуют ребятишкам на их нехитрые болячки. Еще больше хотелось увести ее прочь, спрятать ото всех, закрыть, чтобы никто не мог добраться до нее, посадить под замок, пока не кончится этот чертов рабочий день, и вечером отереть ее слезы и утешить.

Вот же чет, подумал Глеб.

А именно этого он сделать и не мог.

На основании чего? На правах босса?

Девушка бы тотчас послала его к черту или — еще хуже, — посмотрела б на него как на ненормального, потому что у нее-то насчет него никаких планов нет.

— Пошла отсюда вон, чертова алкоголичка! — прорычал он, кое-ка взяв себя в руки. Бить Мару? Да ему даже прикасаться к ней не хотелось. — Что ты таскаешься тут в таком виде, что ты меня позоришь?! Ради бога, не заставляй меня звать охрану, чтобы они насильно тебя вывели вон!

Мара внезапно растеряла весь свой боевой настрой, ее лицо из воинственного и злого стало беспомощным и жалким, она отерла красные мокрые губы и всхлипнула.

— Глеб, ну, прости, — слабо вякнула она, и эта внезапно проявившаяся слабость вовсе вывела его из себя.

— Вон! — проорал он, тыча рукой в направлении двери. — Пошла вон, и не показывайся мне на глаза, пока не просохнешь!

Мара, спотыкаясь, едва не падая, без слов исчезла за дверями, и Глеб, дрожа от ярости, обернулся к Олечке.

Та почти не плакала. Неловко оттягивала она мокрую испачканную блузку, встряхивала мокрые липкие руки.

— Идемте, — чуть хрипнувшим голосом произнес Глеб. — Я отвезу вас в травмпункт.

Ему хотелось взят в ладони эту обожжённую ручку и целовать каждый пальчик, выпрашивая извинения. Конечно, он виноват; и перед Марой, и перед Олечкой. Но Мара… кто бы мог подумать, что она, такая ироничная и хладнокровная, может устроить этот спектакль?! Откровенно говоря, он не только не думал об этом — он просто позабыл о существовании Мары в его жизни. Олечка затмила все; вытеснила все мысли из головы. И теперь Глеб сам недоумевал, как он мог столько времени прожить с Марой, не зная ее совсем.

Олечка опустила глаза, спрятала за спину руки.

— Не надо, — тихо, но упрямо ответила она. На мгновение Глебу показалось, что в ее подрагивающем голосе он слышит ревнивые нотки, да только с чего бы Олечке ревновать?

— Не стоит. Я не хочу, чтобы у вас были еще неприятности. из — за меня.

— Я кому говорю, идем, — чуть повысив голос, уже нетерпеливо произнес Глеб. — Что за капризы?! Мои неприятности. словом, не беспокойся, это моя забота. Я как-нибудь справлюсь с ними. А вот твой ожог.

— А я справлюсь с ним, — так же тихо и так же дьявольски упрямо произнесла Олечка, и Глеб едва не поддался искушению ступить к ней, запустить руку в ее волосы и впиться в ее рот болезненным, жарким поцелуем. Господи, как же его заводило ее чертово упрямство… Оно скользило во всем: в наклоне ее головы, в кротком выражении лица, которое на самом деле было нифига не кротким, в подрагивающих веках. На мгновение Глеб вдруг подумал, что очень хочет посмотреть на лицо Ольги без повязки. Хочет увидеть ее глаза, когда ей становится хорошо. Но тут же прогнал к чертям эту мысль.

Нет.

Он может быть с ней таким, каким ему хочется, только если она не знает, кто ее партнер.

— Или ты сейчас идешь со мной, — произнес Глеб, — или я протащу тебя по всему офису.

— Не имеете права, — все так же тихо, но упрямо произнесла Олечка, и Глеб, порывисто шагнув к ней, подхватил на руки девушку на руки, несмотря на ее протесты.

— Что вы делаете?! — закричала она, изумленно уставившись в его лицо, и Глеб впервые увидел ее глаза так близко. Господи, до чего красивая девчонка. Голова кружится от ее

молодости и нежности. От ее удивительной непорочности — даже после всего того, что между ними было. Особенно после всего того, что меду ними было.

Он прижал ее к себе чуть сильнее, и Олечка охнула, уловив сексуальный подтекст этого жадного движения.

— Отпустите, — дрожащим голоском произнесла она. — Я сама пойду…

— И снова начнешь капризничать? Ну уж нет. Поехали-ка, дорогая! — произнес Глеб, и вынес ее из кабинета Вадима.

Глава 8. Сессия номер три

Ничего опасного у Ольги не было. Врач всего лишь наложил сухую повязку, и отпустил с миром домой.

Олечка изо всех сил пыталась избежать общения с Глебом. Он поджидал ее под дверями кабинета, она слышала, как Глеб ходит по коридору туда-обратно, покашливает, явно волнуясь, но отчего-то его трогательное внимание и его забота были ей неприятны.

Пока медсестра делала ей перевязку, а врач давал какие-то рекомендации бесцветным монотонным голосом, Олечка изо всех ил старалась не заплакать. Видя, что на ее глаза наворачиваются слезы, врач бурчал какие-то дежурные утешения, успокоительные слова, не меняя интонаций, но это внимание было лишним и облегчения не приносило.

Мара.

Ее внезапное появление, ее истерика, ее крик — а затем и появление Глеба, их ссора, — подействовало на Олечку угнетающе. Порхающая на крыльях счастья в последние дни, она вдруг увидела Глеба, которого уже считала своим, рядом с его Марой, и тотчас поняла, что именно эти двое — пара. Как муж и жена.

Между ними отношения, они даже ссорятся так, будто никого в мире не существует кроме них.

Наигравшись с ней, Глеб возвращается к Маре. Не подходит к ней, к Олечке, в офисе, и не предлагает встретиться, пообедать вместе, нет. Он каждый раз возвращается к Маре.

От одной этой мысли Олечка начинала рыдать; столкновение с бесцеремонной и неумолимой реальностью оказалось слишком болезненным. Вот, значит, как.

Когда Ольга вышла из кабинета, Глеб поспешно поднялся из кресла, на которое присел, быть может, минуту назад. Ее светлое бежевое пальто было у него в руках, и Олечка с неудовольствием позволила ему помочь ей одеться. Он даже пуговицы застегнул, потому что ее забинтованная рука толком не действовала из-за стягивающей ее повязки.

— Не надо, — Олечка с остервенением отстранила его руки, попыталась оттолкнуть руки Глеба и сама кое-как затолкала шарфик под воротник. — Я сама могу, сама!

Она сопела, как разъяренный носорог, и Олег отступил на шаг от нее, разглядывая ее рассерженное личико.

— Извините ее, — внезапно произнес он, и Олечка вскинула на него светлые чистые глаза.

От этого взгляда — глубокого, как море, обиженного, но все же светящегося такой трогательной надеждой, — Глеб даже задохнулся, чувствуя, как его непреодолимо тянет к девушке. Хотелось шагнуть к ней, положит руки на плечи и ближе увидеть эти глаза, опустившиеся ресницы.

— Она. — продолжил Глеб предательски хрипнувшим голосом, и Олечка, упрямо мотнув головой, перебила его.

— Понимаю, — нарочито беспечным голосом произнесла она. — Это всего лишь ревность. Мара — темпераментная девушка, а вы — видный мужчина. Интересуете женщин; ей трудно вас не ревновать. Но она вас любит, и все простит. Надеюсь, у вас из — за меня не будет проблем. Искренне желаю вам, чтобы у вас все утряслось.

Олечка хотела наговорить еще кучу слов, о том, как чувства Мары нужно беречь, и о том, что он, Глеб, вероятно, недостаточно внимателен к своей подруге, но вовремя сдержалась, сообразив, что это ее ревность велит говорить все эти бестактные слова. И если она все же произнесет их, то не вынесет, разрыдается. А ей этого совсем не хотелось бы. Только не перед ним, только не сейчас. Он не должен знать о ее чувствах, не должен понимать, что эти слезы — из-за него!

«Да он просто мной воспользовался, — в бешенстве думала Олечка. В памяти всплывали слова Вадима, он ведь предупреждал, что так и будет, но собственное упрямство не позволяло Ольге признать, что она осознанно пошла на связь с Глебом — и получила ровно то, что ей предсказывали. — А я, дурочка, и рада…»

Внезапно ей очень захотелось сделать Глебу больно, так, чтобы он задохнулся, чтобы почувствовал и понял то, что чувствует она. Если б у нее было хоть полшанса, хоть один рычаг воздействия на него! Глеб внимательно смотрел в лицо девушки, которое то бледнело, то краснело. Ее внутренние метания отражались на нем, и на миг Глебу показалось, что Ольга хочет сказать ему что-то важное, но сдержалась, погасила этот порыв.

— Отвезти вас домой? — спросил он. Олечка сердито взяла из его рук свою сумку, неловко закинула ее себе на плечо, все так же избегая смотреть ему в глаза.

— Нет, я сама доберусь, — мстительно ответила она, лишая Глеба всякой возможности побыть с ней. — Спасибо большое!

Дома было совсем невыносимо. Пусто и тихо.

Ольга, распустив бесполезную повязку, устало опустилась в кресло, и почти тотчас же зазвонил телефон, завозился, вибрируя, в сумочке.

— Ну что, получила? — произнес в динамике знакомый голос Вадима, и Олечка не выдержала — расплакалась, жалобно всхлипывая.

— Оля, давай с Глебом завязывай, — в голосе Вадима не было осуждения, он скорее сочувствовал ей, и Оля, глотая слезы, согласно закивала головой. — Маску-то надо снять, Оля.

— Маску? — непонимающе повторила вслед за ним Ольга.

— Ну, это образное выражение, — проворчал недовольно Вадим. — Ты же понимаешь, о чем я. Не ходи туда больше. Раз — и все. Жениха себе, что ли, заведи. Глеб с Марой — они сами разберутся, тебе между ними лезть не стоит.

Вадим говорил что-то еще, жужжал, как сонный жук в трубке, но Ольга его не слышала. Предвкушение — мучительное и сладкое, — овладело ею, и она каким-то звериным чутьем, шестым чувством угадала, что Вадим звонит не просто так.

— Он позвал меня в клуб, да? — внезапно спросила Ольга, прерывая речи Вадима, правильные и воспитательные. — Позвал? Вам администратор звонил, поэтому вы мне перезваниваете? Или сам Глеб?

Вадим внезапно осекся, захлебнулся своими словами, и Олечка разразилась зловещим клекотом, торжествуя.

— Оля, нет, — строго произнес Вадим, стараясь придать своему голосу суровость и твердость. — Ты не пойдешь туда. Он всего лишь хотел узнать, как ты. Все ли хорошо с твоей рукой. Он так и сказал — «спроси, хорошо ли она себя чувствует». Мне очень не нравится это все, нет, Оля!..

— А мне нравится, — прошептала Ольга. В глазах ее засиял одержимый огонек, она гордо вздернула голову. — Мне это очень нравится!

— Мара порвет тебя, как Тузик грелку, — заметил Вадим, уже здоров пожалев, что позвонил.

— Это мы еще посмотрим, кто и кого порвет, — усмехнулась Ольга недобро.

Когда Глеб зашел в знакомую уже комнату, Олечка уже ожидала его там, сидя на высоком стуле совершенно обнаженная, если не считать крошечных черных трусиков и туфелек на босу ногу. Плотная повязка по-прежнему была надвинута на ее глаза, но несмотря на это девушка как-то изменилась. В ее манере держаться, в гордо вздернутой голове, в небрежном жесте, с каким она закинула ногу на ногу — во всем сквозило какое-то новое чувство, оценивающее любопытство, что ли.

В руках Олечки был тонкий гибкий стек — у Глеба мурашки по телу побежали, когда он увидел, как девушка поднимает его и нарочито медленно опускает на собственную раскрытую ладонь. Обнаженная, такая красивая, манящая, желанная, и такая опасная…

— Поиграем? — спросил Глеб, как обычно.

— Роза, — страстно шепнула Олечка. Ее красивые нежные губки раскрылись и выпустили это слово так красиво, так желанно, что Глеб едва удержался от того, чтобы сделать шаг вперед и страстно впиться поцелуями в этот рот, говорящий такие заманчивые слова.

От предвкушения свидания у девушки были напряжены соски. Они уже были яркие и острые, будто Глеб уже надразнил их языком, накусал — или девушка сама их себе нагладила. Словно подтверждая эту мысль, Олечка соснулась своего лица, провела по подбородку, по шее. Рука ее словно текла, лаская белоснежную кожу, так сладко, так бессовестно и маняще, что Глеб, потеряв голову от этого зрелища, шагнул вперед — и был остановлен стеком, резко выкинутым вперед и упершимся ему в живот тонким концом с ременной петлей.

— Не так быстро, — произнесла Олечка. Г олос ее, порочный, холодный, звучал громко и четко, и Глеб встал, тяжело дыша. Возбуждение его было уже очень сильно; мало кто смог бы удержать себя в руках, когда такая красотка начала бы ласкать себя у него на глазах!

Но игра, затеянная Ольгой, заинтриговывала больше, чем секс, и Глеб решил подчиниться.

— Что ты придумала? — с интересом произнес он. Олечка, все так же не опуская стека, удерживая им на расстоянии Глеба, неторопливо поднялась с места, каблучки ее туфелек цокнули об пол.

— Я хочу, — медленно, растягивая слова так, будто обдумывает свое желание, — произнесла Олечка, неспешно приблизившись к Глебу, — чтобы мы поменялись местами.

— Это запрещено правилами, — Глеб напрягся. Но Олечка словно околдовала его своими неторопливыми гибкими движениями, своей дерзкой улыбкой, играющей на ее соблазнительных губах. Она подошла к нему вплотную, почти прижалась обнаженным телом к нему, и на миг его ладони ощутили ее жар, а обоняние уловило знакомый запах зеленого чая — и возбуждения.

— Правила, — промурлыкала она, — устанавливаем тут мы. Но если ты хочешь, я не сниму повязку. Я останусь в ней; но тогда моими глазами будет эта вот плеть.

Ольга оттолкнула от себя Глеба и тот очутился на ее месте, на высоком стуле. Руки его крепко сжали подлокотники, когда конец стека коснулся его колена и скользнул вверх по ноге мужчины, то ли ощупывая его тело, то ли лаская. Петля чуть похлопывала по телу мужчины, тот едва не застонал, когда она достигла его паха и вкрадчиво потерла напряженный член сквозь брюки.

— Так что, — вкрадчиво произнесла девушка, приближаясь к мужчине и положив свою ладонь на его ногу. Ее пальчики, осторожно касаясь, поглаживая, проделали тот же путь, что и стек, и ладонь ее сжала напряженный член, дразня и лаская. — Поиграем?

— Роза, — ответил Глеб внезапно севшим голосом.

Несмотря на то, что он был полностью одет, а девушка обнажена, именно он себя почувствовал всецело в ее власти. И не потому, что в ее руках был стек, нет. Сама игра, вынужденная собственная покорность и новая ипостась Олечки — такая порочная, такая страстная, пугающе-загадочная, — заводили его больше, чем ее беззащитность.

Словно завороженный наблюдал он, как Олечка расстёгивает его брюки, высвобождает его член. Ее пальчики скользнули по всей его длине, обнажили головку, и Глеб нетерпеливо завозился на месте, увидев, Как Олечка облизнулась — словно что-то задумала.

— Руки на подлокотники, — резко велела она, и Глеб вздрогнул — так грозно прозвучал ее голос. — И не сметь прикасаться ко мне! Руки должны быть всегда на подлокотниках… словно я приковала вас. Понятно?

— Роза, — ответил Глеб, подчиняясь и едва сдерживая стон. Пока Олечка говорила все это холодным, резким, командным голосом, ее пальчики творили просто чудеса. Они поглаживали его член по всей длине, ласкали яички так, что Глеб насилу мог усидеть на месте. Он сжал подлокотники кресла так, что те заскрипели, и почти закричал от удовольствия, когда губы Олечки накрыли головку его члена.

Мягко лаская его член языком, Олечка плавно двигалась, принимая его все полнее и полнее. Глеб, словно завороженный, наблюдал за этой лаской, иногда шумно втягивая воздух — и почти закричал, когда Олечка взяла его полностью, так глубоко, что он почувствовал жадные сокращения ее горлышка на его члене.

Однако это наслаждение длилось всего миг. В следующее мгновение девушка отстранилась, и Глеб протестующе застонал, подавшись вперед бедрами. Но в грудь его безжалостно уперся стек, принуждая сесть на место.

— Не двигаться и даже не шевелиться, — особо стервозно произнесла Олечка, чувствительно шлепнув стеком по бедру Глеба. Тот зашипел, чертыхнувшись, пережидая боль. Он готов был поспорить, что по губам Олечки скользнула недобрая усмешка, полная удовлетворения, но, вероятно, это лишь показалось ему. — Или «лилия» скажу я.

Ее губы снова скользнули по его наряженной жесткой головке, язык девушки так чувствительно погладил уздечку, что Глеб о наслаждения выгнулся, позабыв о запрете двигаться, и Олечка снова отстранилась. Глянув на нее, Глеб чуть не выругался, настолько картина, открывшаяся ему, была развратной и будоражащей. Девушка чуть касалась кончиком языка его члена, то поглаживая, то прижимая его к головке плотно, практически уложив его член себе в рот. Эта дразнящая, сводящая с ума игра, умелые тонкие прикосновения, от которых все его тело само, против его воли, подавалось вперед, доводили его до исступления, и Глеб вскрикнул от досады, когда Олечка, надразнив его в очередной раз, снова отстранилась, пережидая, пока его возбуждение, вознесшее его практически на вершину блаженства, отступит и пройдет

— Возьми его, — хрипло выдохнул он, как завороженный глядя, как девушка поглаживает языком уздечку.

— Что? — невинным голоском поинтересовалась она, оставляя свое занятие, и Глеб мучительно застонал, откинувшись на спинку кресла и зажмуриваясь, потому что эта сладкая завораживающая пытка была выше его сил.

— Его… — простонал Глеб, нетерпеливо возясь, чувствуя, как ручки девушки снова сжимают и поглаживают его член. — Возьми его-о.

— Проси хорошо, — жестко велела девушка. — Тогда, может быть, я подумаю.

Этот приказ вывел Глеба из себя, он яростно скрипнул зубами, уселся ровно.

«Этого еще не хватало — просить, — со злостью подумал он, глядя, как девчонка снова начинает подлизываться к его члену, искусно лаская, посасывая и сжимая губами. — Не дождется!»

Однако действия Олечки были так умелы и так сладки, что его злость очень скоро растворилась в наслаждении, он снова откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, проваливаясь в удовольствие, подстраиваясь под движения губ девушки. Но она снова оттолкнула Глеба, стоило его наслаждению приблизиться.

Это было уже чересчур; Глеб думал, что с ума сейчас сойдет, в очередной раз увидев коварную улыбку девушки и ее язычок, притрагивавшийся к его напряженной полоти самым кончиком.

И Глеб сдался; терпеть это издевательств у него не было сил, и он взмолился совершенно искренне, нетерпеливо возясь на месте:

— Возьми. возьми его. ну, пожалуйста!

Взять? — переспросила девушка, поднимаясь на ноги. Ее руки скользнули по бедрам Глеба, Девушка привстала на цыпочки, забираясь мужчине на колени, и он застонал, когда девушка села, прижимаясь к нему, неспешно двигаясь, ласкаясь. Она не сняла трусики; ткань на них была гладкая, тонкая, Глеб ощущал, как она пропитывается влагой возбуждения, и его член скользил по этой влаге, когда девушка неспешно двигала бедрами, распаляя и дразня мужчину все сильнее.

— Хочешь подразниться, — хрипло произнес Глеб, наблюдая, как девушка все ниже оседает на его коленях, как она прижимается все крепче, лаская своей промежностью его напряженный член. — Хочешь помучить меня? А если я захочу сделать так же?

— Как — так же? — вкрадчиво поинтересовалась Олечка. Ее лицо было рядом с его лицом, Глеб слышал, что от своих движений и прикосновений она сама начинает чуть слышно постанывать, ее дыхание учащается.

— Если я захочу подразнить тебя? — тихо произнес Глеб, жадно рассматривая девушку, ее раскрасневшееся лицо, подрагивающие губы.

— Роза, — шепнула она, приблизив свое лицо к его, слепо отыскивая его губы и с дрожью ожидая, чтобы он сам поцеловал ее. — Роза!

Произнесенное ею слово прозвучало почти умоляюще; девушка очень хотела этого поцелуя, ласки от Глеба. Казалось, ее показная дерзость вмиг исчезла, оставив прежнюю Олечку беззащитной перед Глебом, и она замерла, словно испугавшись, что он оттолкнет, отстранит ее, или — еще хуже, — возьмет ее грубо и бесцеремонно, не думая о ее чувствах, удовлетворяя только ее желание.

Этот испуг был так явен, так очевиден, и замершая девушка была так трогательна, что Глеб не смог удержаться. Порывисто он привлек девушку к себе и впился в ее рот жадным поцелуем, прихватывая губами ее нижнюю губку вместе с мягким язычком, целуя и лаская ее так долго и горячо, что у самого голова закружилась, и он не сразу услышал жалобный стон девушки, разгоревшейся от этого поцелуя.

— Скажи мне, что хочешь меня! — потребовала девушка, едва Глеб оторвался от ее губ. — Я хочу услышать это!

В ее голосе причудливо перемешались мольба и дерзкий напор, и Глеб, обняв ее лицо ладонями, стараясь запомнить каждую черточку — остренький, чуть вздернутый носик, остренький подбородочек, губки аккуратным розовым сердечком, — шепнул чуть слышно, сам стесняясь произнесенных слов:

— Конечно, я хочу тебя. Я очень хочу тебя, так, как не хотел никакую другую женщину!

Обняв, Глеб мягко привлек девушку к себе, и она доверчиво прижалась к нему, обхватила его ногами.

В их комнате был стол, но сейчас Глеб не хотел грубого секса с фантазиями про офис.

Кроме него был еще маленький диванчик, до ужаса похожий на тот, на котором Глеб провел ночь.

На его прохладную обивку он и опустил Олечку, не переставая ее целовать. Казалось, он с головой утонул в этих поцелуях, лишился разума, и слышал только прерывистое дыхание девушки, пил его и вылизывал нетерпеливые стоны с ее подрагивающих губ.

— Поиграем? — шепнул он, целуя ее подрагивающую шейку. — Я хочу послушать, как ты кричишь.

Оленька под его тяжелым телом вздрогнула, и он рассмеялся, потерся носом о ее покрасневший носик:

— Я хочу послушать, как ты кричишь от удовольствия, — уточнил он. — Я очень постараюсь услышать этот крик…

— Роза, — шепнула девушка, расслабляясь и доверчиво разводя колени. Однако, Глеб задумал кое-что другое.

Одним движением он перевернул девушку на живот, заставил ее встать на колени. Ее черные крохотные трусики он спустил с нее одним рывком, опустил их до колен, и с обожанием погладил округлую голенькую попочку, поцеловал розовую ягодицу, грубо прихватывая тонкую кожу губами. Положив ладонь на поясницу девушки, заставил ее прогнуться, и коварно лизнул ее между ног, ощутив под ладонью сладкую дрожь.

Густой гель смазки капнул меж ягодиц девушки, маленькая металлическая анальная пробка, отполированная до блеска, скользнула в тело сама, и девушка шумно задышала, чуть опустив зад, привыкая к тяжести внутри себя.

— Выше, — велел Глеб, просунув коварно руку меж ее ног и положив ладонь на подрагивающий живот. От одного этого прикосновения девушка вскрикнула, уткнулась лицом в обивку дивана, шумно дыша. — Вот так…

Его пальцы чуть погладили ее мокрое лоно и осторожно погрузились туда, в жаркое тугое отверстие. От проникновения пальцев в лоно девушка застонала, напрягла бедра, и Глеб, осторожно двигая рукой, поглаживая девушку изнутри, почувствовал, как она дрожит и пытается опуститься, спрятаться от его настойчивых проникновений.

— Сейчас придется немного потерпеть, — коварно шепнул Глеб, и жужжащая головка вибратора коснулась металла в анусе постанывающей девушки.

— Ай-ай! — Олечка громко взвизгнула, вильнув задом, пытаясь избавиться от резкого раздражителя. Ее лоно сильно сжалось, стало таким узким и тугим, что пальцы Глеба с трудом протискивались внутрь. От вибрации у него покалывало пальцы, каждый нерв, казалось, отвечает на это воздействие и кожа начинает неистово чесаться, Глеб, усмехаясь, подумал, а каково же Олечке переносить это.

Впрочем, он видел, как. Девушка то поскуливала, извиваясь всем телом, то шумно и часто дышала, стараясь перетерпеть все нарастающее жгучее возбуждение, то принималась беспомощно хныкать и выть. Бедра ее тряслись крупной дрожью, она то и дело колотила ножками по дивану, стараясь хоть как-то унять непереносимое удовольствие, и Глеб то и дело принуждал ее стоять ровно.

Даже движение его пальцев в ее лоне не приносило девушке облегчения, она сама яростно насаживалась на них, стараясь отвлечься от разгорающегося удовольствия, но у нее не получалось. Пальцы Глеба выскользнули из лона девушки, цапнули за ягодицу, оставив на ней влажный след, и Глеб, притянув Олечку к себе ближе, коснулся ее мокрого возбужденного местечка жестким членом.

— Возьми! — Олечка почти взвизгнула, подавшись к Глебу всем телом, и тот чуть рассмеялся, поглаживая вибратором у нее меж ягодиц:

— Если хорошо попросишь…

Девушка с глухим стоном уткнулась лицом в обивку дивана, с рычанием прикусила поскрипывающую кожу. Все ее тело тряслось, изгибалось, вздрагивало так, словно его полосовали кнутом, а не поглаживали осторожно пальцами по мокрой промежности, горящей от желания.

— Возьми, ну что же ты! — рычала девушка, когда головка его члена чувствительно ткнулась в напухшие половые губы — и снова отстранилась. — Пожалуйста, пожалуйста!

Олечка текла так, что от ее влаги у Глеба были мокры и ласкающие руки, и то и дело соскальзывающий с металлической пробки вибратор. Глеб медленно проводил им меж трясущихся ног девушки, снова касался металла, и тогда девушка заходилась в стонах, умоляя взять ее.

На это раз Глеб не смог отказать ее просьбе. Ее сжавшееся тело было невероятно тугим и узким, мокрым и горячим настолько, что Глеб с большим трудом подавил первое желание отбросить прочь игрушку, ухватить Ольгу за дрожащие бедра и оттрахать ее, сходя с ума от ее узкого лона, сжимающего его напряженную плоть.

Вместо этого Глеб начал двигаться неспешно, погружаясь в ее тело глубоко, прислушиваясь к каждому мелкому спазму ее тела, к ее нетерпеливой дрожи, наслаждаясь ее бесхитростными попытками замолчать и перетерпеть пытку, которую он ей устроил.

— Еще?

Ольга поскуливала, покорно позволяя ласкать себя, перебирая ножами и вцепляясь в диван побелевшими пальчиками. Та же беспомощно постанывая, она позволила уложить себя на спинку, передвигаясь немного неуклюже, и развела покорно ножки, блаженствуя от краткой передышки.

Но ее мучителю было мало того, что он уже увидел и услышал; устроившись меж ее покорно разведенных ног, он словно невзначай коснулся промежности девушки, чуть надавил меж ягодиц, отчего Олечка вскрикнула и постаралась ноги свести, но он не позволил ей этого сделать.

— Вот теперь, — произнес он, коварно, одним толчком проникая в ее сжавшееся лоно и прижимая вибратор к ее клитору, — мы повеселимся.

Ольга выкрикнула во весь голос, подалась вперед всем телом, дрожа. По ее напряженной шее стекла струйка пота, на дрожащем животе вспухали мелкие капли воды, и Глеб, жестко трахая девушку, властно развел ее колени, которые девушка попыталась свести вместе.

— Держи их так, — велел он, прижимая вибратор плотнее, и Ольга завопила, выгибаясь и трясясь, но покорно удерживая свои ноги разведенными. — Руками. Положи руки на колени и держи их так.

Девушка, скуля, повиновалась; в ее покорности, в ее позе было столько эротизма, столько настоящего, живого возбуждения и желания, что Глеб чуть не позабыл о ее наслаждении в очередной раз, и едва не поддался желанию навалиться на это податливое, нежное тело и завершить акт несколькими сильными быстрыми толчками. Он даже захотел притронуться к ее возбуждённому, распалённому телу, покатать горошину клитора пальцем, ощутив ее упругость, и под его ласкающей рукой Ольга закричала еще отчаяннее, извиваясь, крутя задом.

Их тела соприкасались с мягкими шлепками, Ольга изо всех сил напрягала бедра, отсрочивая оргазм, и тогда Глеб снова проводил по ее раскрытым половым губам вибратором, заставляя ее трястись как в лихорадке и сжимать его мягкими спазмами.

— Еще?

Его пальцы снова нетерпеливо коснулись ее раскрытого лона, потеребили клитор, погладили его самыми подушечками, осторожными круговыми движениями, и Глеб почувствовал, как жаркое нутро девушки вздрагивает и оно истекает пахучей влагой.

— Да, да, да!

Девушка извивалась и кричала под ним так, словно с нее заживо спускают кожу, ухватив его за руку и не позволяя больше к себе прикасаться. Его последние, самые жесткие толчки она перенесла молча, но лишь потому, что спазмы оргазма захватили все ее тело, она выгнулась тугим луком и вздрагивала в такт его движениям…

И когда он кончил, со стоном сжав ее бедра, ухватив их до синяков, и повалился на ее горячее влажное тело, она все еще дрожала, переживая последние, самые сладкие, мгновения.

Глава 9. Старая история

После того, как Глеб ушел, Олечка некоторое время лежала на диване, прислушиваясь тишине. В ушах девушки все еще звенели стоны и горячее дыхание, ей казалось, что ладони Глеба все еще ласкают ее кожу, ее тело все еще помнило ласку, но все уже закончилось.

Все.

«Это был отличный прощальный секс», — подумала Олечка, облизнув припухшие от поцелуев губы и разрыдалась, уткнувшись лицом в гладкую обивку дивана.

Она не решилась снять маску. Не решилась взглянуть Глебу в глаза, не решилась увидеть на его лице, возможно, испуг и досаду. Эта игра нравилась ему; Глеб был уверен, что Оля не понимает, кто ласкает ее, кто говорит ей эти пылкие слова, от которых голова ее шла кругом. И он не хотел прерывать ее; не хотел, чтобы она увидела его. Даже не попытался снять; не притронулся. После секса они долго лежали, обнаженные, тесно обнявшись, отдыхая от страсти, иссушившей их силы. Глеб нежно целовал ее руки, разглаживал нежную кожу на спине девушки, находил ее губы и снова целовал — долго, жадно, словно никогда не целовался до этого, а теперь наверстывает упущенное. Но он даже не попытался снять с нее маску, не осмелился заглянуть в глаза, и просто оставил все, как есть, размыкая объятья и поднимаясь с дивана, чтобы одеться и уйти.

Значит ли это, что он боится потерять что-то, раскрывшись? Конечно.

Как бы он ни кричал на Мару, он все же, наверное, вернется к ней. После, утолив свою страсть, свое желание, насладившись ее, Оли, телом, он оделся и ушел к Маре, довольный тем, что меж ним и Ольгой нет никаких отношений, никаких обязательств. Этого обстоятельства он менять не хотел. Но Ольга… после каждой встречи, после того, как он уходил, она чувствовала пустоту, подобную той, что ее глаза видели под черной плотной повязкой. Темнота, абсолютная, бездонная и пустая. И с каждым разом она становилась все полнее, все страшнее, проливаясь в сердце девушки.

А что потом?

Продолжать встречаться так же, не видя? Слушать его признания, принимать его ласки и поцелуи, умирать каждый раз от невероятного блаженства — и оставаться одной, слушая, как за ним зарывается дверь, зная, что он идет домой, к Маре?

Вот и сегодня. Ольга не знала, почему именно сегодня она ожидала, что он снимет с нее маску. Может оттого, что он вступился за нее перед Марой. Может, оттого, что отвез ее к врачу; может, потому что, не принимая никаких возражений, довез ее до дома, помог отрыть двери, повернув ключ в замке, и напоследок посмотрел долгим тревожным взглядом?

Или все это лишь показалось ей?

Как знать; но маску он с нее так и не снял. И ушел, как обычно, снова к ней, к Маре.

Ольга долго лежала одна, отдыхая и остывая после страстного свидания. Затем стащила с лица ненавистную маску, неспешно встала, оделась, привела в порядок растрепанные волосы. Вот и все.

Администратор на выходе, получив у девушки ключ от освободившейся комнаты, преувеличенно вежливо и даже подобострастно поклонился ей.

— Роза от заведения, — скороговоркой произнес он, еще раз поклонившись, протягивая ей цветок.

Роза была роскошная — бордовая, яркая, свежая, с крупным бутоном. Ольга машинально взяла ее, поднесла к лицу, вдохнув сладкий аромат. Обычно она сгорала от стыда, не смела смотреть на администратора-портье. Ей казалось, что стоит ей только выйти за дверь, как он начнет фыркать, осуждающе качая головой и посмеиваясь, размышляя над ее распущенность. Но сегодня какое-то странное оцепенение овладело ею, и она впервые посмотрела в лицо человека, предоставляющего ей комнату для странных игр.

Он смотрел на нее, не мигая, подобострастно наклонившись, и, кажется, даже шею вытянув, чтобы уловить каждое слово, если Ольге вдруг вздумается заговорить и сделать какие-то распоряжения относительно ее следующей игры.

— Прощайте, — легко проговорила она, прижимая цветок к губам. От неожиданности у портье лицо вытянулось, рот удивленно округлился. — Думаю, я была у вас в последний раз.

— Что-то не так?! — настороженно произнес он, пожалуй, слишком поспешно, чтобы можно было поверить в его искренность. Больше, чем о ее комфорте, этот человек заботился о репутации заведения. — Вам что-то не понравилось? Ваш партнер нарушил правила клуба? Он сделал вам что-то, чего вы не хотели?!

— Нет, что вы, — с легкой горькой усмешкой произнесла Ольга. — Все было просто великолепно. Я просто наигралась. Спасибо вам!

Она поспешно отвернулась и почти бегом направилась к выходу, не обращая внимания на тревожные оклики портье.

Дверь за Ольгой еще закрыться не успела, как портье выхватил телефон и спешно набрал заветный номер. От Глеба он каждый раз получал щедрую мзду за то, что в комнате его ожидала именно эта девушка, и лишаться этого заработка ему не хотелось бы.

Глеб взял трубку не сразу, вероятно был в пути. В динамике было слышно, как работает мотор, как хлопнула дверца авто.

— Ваша дама, — без предисловий произнес портье. — Что-то между вами случилось?

— А что такое? — насторожился Глеб.

— Она попрощалась, — тихо и очень терпеливо ответил портье. — И сказала, — его голос прозвучал многозначительно, — что это было последнее ее свидание в нашем клубе. Так вот я хочу знать, не будет ли у нас неприятностей. У нас приличное заведение, нам скандалов с насилием не нужно.

— Что вы несете, — рявкнул Глеб. — Какое еще насилие?! Она была всем довольна, все было по обоюдному согласию! Может, другие ее партнеры…

— Какие — другие, — стервозным голосом перебил его портье. — Она встречалась только с вами. Эксклюзив. Сказала, что больше никто ее не интересует, только вы. Вы были ее осознанным выбором.

— Что? — осекшись, произнес Глеб. — Плохо слышно, повторите!

— Она встречалась только с вами, — повторил портье. — Так что произошло? Отчего она передумала приходить? Надеюсь, никакого криминала? Я не хочу быть замешанным в неприглядную историю…

— Какая неприглядная история, — взревел Глеб, яростно стискивая в руке телефон. — Какой криминал?! Вы уверены, что говорите о. моей даме?

— Уверен, — твердо ответил портье. — Подарок на день рождения. Молодая блондинка. Вы выбирали ее несколько раз.

— Она. знала, с кем встречается? — ошарашенный, пробормотал Глеб.

— Разумеется, — недовольно ответил портье. — Только с вами, уверяю вас. Так я могу надеяться, что скандала не будет?

— К чертям, — пробормотал Глеб упавшим голосом. — Какие скандалы? Не будет никаких скандалов.

Портье еще что-то бормотал в трубке, но потрясенный Глеб уже не слышал его. Он так и стоял на тротуаре, опершись ладонью о стекло авто, и в голове его было пусто-пусто.

Нет, впрочем нет — не пусто. С изумлением Глеб составил в мозгу кусочки этого паззла, этой мозаики. Оленька, его Оленька, знала, с кем встречается. Знала, кто говорит ей нежные слова, знала, кто ласкает ее юное тело, знала, кому отдается с таким нескрываемым желанием и с таким блаженством… знала. Подстроила специально, не отказалась ни разу, когда он звал ее, и продолжала играть в неведение. Зачем?

С изумлением Глеб вдруг осознал, что в эту игру он ее играть не принуждал, она исполняла свою роль добровольно, то есть. это означало. что он тоже нравится ей?! Ведь никакой выгоды от этих встреч она не извлекла. На работе ни словом, ни жестом она не выдавала своей тайны, вела себя подчеркнуто корректно и профессионально. Значит, всю эту интригу с клубом затеяла из симпатии, так?

Так отчего же сбежала?! Отчего решила прекратить игру?!

Признаться, Глеба больше потрясло не то, что Ольга обманула его; это был сладкий обман. Несмотря на то, что Глеб избегал говорить нежности, несмотря на то, что считал их проявлением слабости, он не жалел, что позволил себе быть таким с Ольгой. Кольнувшая его сердце досада быстро растворилась, прошла, стоило ему вспомнить, как Ольга билась под ним и рыдала, кончив в первый раз. Это приятно ласкало его самолюбие.

Больше всего его удивило, что Ольга решила прекратить эти странные, но отношения. Закончить их встречи, хотя они нравились обоим, и Глеб с нетерпением их ждал, чтобы побыть с любимой женщиной. Сейчас, когда так внезапно все окончилось, Глеб, мучительно краснея, самому себе признался, что любит Ольгу, и даже место их встреч не смогло его отвратить от девушки. Признаться, он даже не думал о том, что у нее могут быть любовники. одноклубники, так сказать. И Ольга всякий раз встречала его, подрагивая от нетерпения. Сегодня. сегодня, после столкновения с Марой, ему просто необходимо было увидеть Олечку. Приласкать; убедиться, что все с ней хорошо, почувствовать ее снова своей. Утешить ее. Так что случилось?

Неужели все это было всего лишь притворством? Неправдой? И он сам себе все это придумал? А она. она правда играла, решив попробовать босса? Обман? Снова обман?..

— Да что ж такое, мать твою! — заорал Глеб, с досадой долбанув телефон об асфальт. — Что же это такое?!

* * *

Первая любовь настигла Глеба на последнем курсе. Такая, чтоб настоящая. С прогулками под луной, с чтением стихов, с долгими разговорами ни о чем, с походами на пляж в неожиданно жарком, знойном августе и с осторожными, почти тайными ласками, когда пальцы сплетались, зарывались в горячий песок, и разговоры стихали, потому что говорить становилось. лишним.

Как он был влюблен, как влюблен!..

Анджела — так звали его девушку, — была светлым, прекрасным существом. Чистый ангел. От ее красоты у Глеба в глазах темнело, дыхание перехватывало. Она музыкально, задорно смеялась, щуря светлые глаза, и тогда казалось, что нет в мире девушки прекраснее. И желаннее; Глеб пользовался успехом у девушек, робости перед ними не испытывал, и даже самые острые шутки в свой адрес воспринимал спокойно. А вот прикоснуться к Анджеле боялся; боялся показаться ей неловким, грубым, боялся разочаровать, боялся быть отвергнутым и поднятым на смех. Наверное, недели две собирался с духом, чтобы первый раз поцеловать девушку. Помог летний дождь, разразившийся над городом, когда они пешком возвращались с пляжа. Мгновенно промокнув, хохоча, они укрылись под тополем. Дрожащие ветви защищали от дождя плохо, но молодые люди жались крепче к его стволу и друг к другу, делая вид, что не замечают холодных капель, насквозь промочивших их одежду.

.. Г убы девушки были мокрые, прохладные, Глеб запомнил даже песчинку, приставшую к ним и покалывающую, когда он все же насмелился и поцеловал Анджелу. Это был самый прекрасный поцелуй за всю его короткую жизнь, самый долгий и нежный. Анджела улыбалась и льнула к нему, и Глеб чувствовал себя сильным и храбрым.

Смешно.

Тогда же, в этот жаркий короткий август, они решили пожениться. Вот так запросто, не имея ничего за душой, кроме заветных корочек об образовании и желании быть вместе. Глеб устроился временно в автомастерскую, крутить гайки, покуда не подвернется что — то получше. Анджела пока не работала — решили, что она будет «наводить уют» в снятой комнате на окраине города и ждать мужа с работы. Вечером, торопливо проглотив остывшие пельмени и рассказав все новости, Глеб выводил Анджелу «в свет». Кино, прогулки по парку; тогда, в двадцать с небольшим, казалось, что так будет всегда, что для счастья больше ничего и не нужно.

Но это было далеко не так.

В той же шарашке Глеб и встретил Вадима. Тот полировал капоты стареньких и мечтал о большом будущем, и бизнес-планов у него было хоть отбавляй. Именно он и подбил Глеба открыть свое дело, ввязаться в авантюру. впрочем, это другая история.

Итогом этой авантюры стало то, что Глеб все больше времени пропадал на работе. В отличие от Вадима, он был очень аккуратен и последователен, и, наметив цель, шел ней небольшими шажками. Он откладывал деньги на их совместный проект, хватался за любую работу, и, приходя домой, падал с ног от усталости. О прогулках и кино пришлось позабыть и Анджела начала скучать.

Сначала она обидчиво дула губы, выговаривая Глебу, что устала сидеть дома одна. На предложение подыскать работу обижалась и не разговаривала. Потом начала уходить гулять одна, появились какие-то подруги, звонки, другие интересы, поздние возвращения.

Тогда еще Глеб не умел ревновать. Он верил Анджеле, и она, наверное, была с ним честна. Наверное.

Но в один прекрасный день появился этот мажор. сейчас Глеб и имени его не вспомнил бы. Просто знакомый парень на крутой тачке, при деньгах. Кажется, учились вместе.

Может быть, у этого парня тоже были чувства к Анджеле; ведь недаром же он так настойчиво ее преследовал и так красиво ухаживал. Цветы, маленькие, но дорогие подарки… Даже драка, за которую Глеб отсидел ночь в обезьяннике, не заставила его отступиться от Анджелы, хотя Глеб отделал его хорошо, крепко.

И заявление он забрал.

Вернувшись домой, голодный, злой, с саднящими сбитыми руками, Глеб застал Анджелу с чемоданом на пороге.

Она покраснела, опустила глаза, раздосадованная тем, что ей не удалось уйти незаметно, без оправданий и объяснений. Руки ее, сжимающие ручку чемодана, чуть подрагивали, и на тонком пальчике Глеб увидел колечко — дорогое, с ярко поблескивающим камешком. Стало невероятно больно и горько, так больно, что дышать невозможно, и Глеб зажмурился, скрывая набежавшие слезы, с трудом проглотил вставший в горле ком.

— Подожди совсем немного, — почти умоляюще произнес он, не смея почему-то коснуться Анджелы. Своей Анджелы; своей жены. — Скоро все будет иначе! По-другому! Ты ни в чем не будешь себе отказывать, стоит только немного подождать! Я обещаю.

Анджела покраснела еще сильнее, ее пальцы теребили конец почти рассыпавшейся светлой косы. Она все так же не поднимала на Глеба глаз, и он шестым чувством уловил, почуял — все кончено. Все.

— Я не могу, — ответила она тихо. — Я была с ним. Теперь я не могу с тобой. прости.

Она почти силой оттолкнула его с дороги и бросилась прочь из комнаты, в которой оставалось так много несбывшихся надежд на счастье, и Глеб поймал ее за руку, ухватив грубо и сильно, как никогда не хватал до этого.

Он прижал яростно вырывающуюся девушку к себе, запустил пальцы в ее светлые волосы, с силой сжал ее затылок, и влепил ей поцелуй — грязный, нехороший, насильный, жадный. Анджела вскрикнула и забилась в его руках, отталкивая, колотя руками по его плечам, по голове, а Глеб все целовал, причиняя своими поцелуями только боль и рождая стыд в душах обоих.

Девушка почти рыдала от омерзения и бессилия, когда он так же грубо отстранил ее и рывком вышвырнул на лестничную площадку. Туда же последовал и ее чемодан; от удара он раскрылся, белье вывалилось на серый бетонный пол, а Глеб с грохотом закрыл за Анджелой дверь.

Глава 10. Игра наоборот

Звонок в дверь в десять вечера кого угодно выведет из себя, даже если у этого кого — то ангельское терпение.

Матюгаясь, Вадим вылез из постели, накинул халат, прислушиваясь — не ушел ли поздний визитер? Но звонок повторился, и Вадим, чертыхаясь, кое-как отыскав под кроватью тапки и очки на прикроватной тумбочке, побрел открывать.

На пороге стоял Глеб, прислонившись плечом к дверному косяку. Одежда его была в беспорядке, шарф, намотанный вокруг шеи в два раза, висел хомутом, пальто забрызгано грязью. Он где-то потерял свои щегольские перчатки, его руки были красны, и он сжимал их в кулаки, прятал в рукава пальто, чтоб хоть немного отогреть одеревеневшие от холода пальцы. Казалось, что он был смертельно пьян, так, что и на ногах стоять не может, но алкоголем от него не пахло. Оглядев друга, Вадим заметил, что его обувь, обычно безупречная, вычищенная до блеска, теперь была грязна, словно Глеб прошел не один километр по осенней непогоде, по слякоти, чавкающей под ногами.

— Бить будешь? — поправив очки, вежливо поинтересовался Вадим, глядя странные, какие-то остановившиеся, остекленевшие глаза друга и понимая, что произошло что — то из ряда вон выходящее. Глеб устало мотнул головой, — нет, нет, — и, бесцеремонно отодвинув Вадима плечом, молча зашел в квартиру.

— Ольга ушла из клуба, — бросил Глеб устало. — От встреч отказалась. Все.

Он замолк, устало вздохнув, неловко стащил пальто, шарф и кинул их там же, где снял, как делала это Мара. Вадим молча последовал за ним, так же настороженно разглядывая друга.

На кухне оба долго молчали, пока Вадим варил Глебу кофе покрепче. И только отпив глоток ароматного напитка, сжав красными руками крохотную чашечку, Глеб, поморщившись от шоколадной горечи, заговорил:

— Ты все подстроил?

Объяснять он ничего не стал, как и Вадим не стал отпираться и делать вид, что не понимает, о чем речь.

— Подстроил, — хмыкнул он, усаживаясь напротив Глеба и вновь поправляя очки. — Да и подстраивать ничего не надо было. Я ей предложил просто с тобой поговорить, но не сдержалась девчонка. Она ж в тебя влюблена как кошка. Сам-то чо, не допетриваешь? Тяму не хватает? Не видишь?

Вадим смотрел прямо, строго, и Глеб стушевался под его немигающим взглядом.

— Чего ж не призналась?.. — пробормотал он, и Вадим тяжело вздохнул, обхватил голову ладонями.

— Ну, ты у меня это спрашиваешь?! — совершенно искренне возмутился он. — Что за театр юного зрителя?! Почему ты со своими женщинами выясняешь отношения через меня? Почему они бегут поговорить с тобой… ко мне?! А?!

— Не знаю, — потерянно ответил Глеб.

— А я тебе подскажу, — с готовностью оживился Вадим. — Ты ж у нас Чудовище. Ты же говорить не умеешь, только лаять. Или рычать. С Маркой что?

Глеб пожал плечами. Что с Марой? Тот момент, что с ней лучше б объясниться, расстаться, честно прервать ставшие ненужными отношения, он не учел. Не подумал. Ушел, как обычно, он неудобной ситуации.

— Спрятал голову в песок по самые яйца, — угодливо подсказал Вадим, озвучивая мысли Глеба. — Ты всегда так делаешь. Стоит только твоей женщине спросить у тебя — «Глеб, а что дальше?» — как ты уходишь от ответа. И от ответственности. Стена. Железобетон. Пофигист. Человек мучается, страдает, а Глеб у нас хладнокровно в песке сидит и думает, что все само рассосется. Легче наплевать, чем сохранить, да?

— Не начинай! — Глеб отмахнулся, но Вадима было не остановить.

— С Олечкой что?! — настырно спросил он, уставившись на страдающего, как двоечник в кабинете директора, Глеба. — Снова будете через меня общаться? Она прибежала, поплакала, ты прибежал, скорчил страшную рожу? Или все же осмелишься к ней подойти? Теперь-то, когда все знаешь — осмелишься, или снова очко игранет? Снова пафосные слова «а что я ей могу дать»? Вы ж нравитесь друг другу, клоуны! Ну, она ладно, чего с нее взять, молоденькая девчонка… и то вон чего учудила. А ты чо?!

— Не знаю я, — с неохотой произнес Глеб. Вадим долбанул кулаком по столу так, что чашечка подскочила, жалобно звякнула о блюдце.

— Феерический долбоеб! — почти зло произнес он. — Она ж у тебя в руках была! Ты ж спал с ней! Ну, трахал же?! Да это каким же отмороженным поленом надо быть, чтоб даже влюбленная молоденькая девчонка испугалась и сбежала?! Нет, ты расскажи, расскажи мне — как это у тебя получается?! Научи, а, а то от некоторых особ отбоя нет. А у тебя они сами разбегаются, как тараканы!

— Да не ори ты.

— А я буду орать! Я буду орать! — Вадим вскочил, заметался по кухне, сунув руки в карманы. — Что ж за нафиг такой. Нет, ты мне скажи: я прав? Ты реально боишься вот этого всего? Олечки, Мары? Ну ладно, Мару положим, и я боюсь. Ее только танк не испугается, черт с ней. Но Олечки?! Девчонка ради тебя в этот клуб пошла. Не испугалась. А ты боишься просто позволить себе подойти к ней? Хотя бы элементарно попробовать — а вдруг получится?..

Боюсь, — признался Глеб. Это мучительное признание соскользнуло с его губ, и он почувствовал необычайное облегчение, вздохнул полной грудью, расправил плечи. Словно сбросив тяжкий груз. — Правда, боюсь. Я ведь не подарок. Привык я так. Вдруг у нас не склеится и она тоже уйдет?..

— Да? Да?! Да?! И что будет? Что случится? Апокалипсис? Нашествие динозавров? Что?! — Вадим намеренно паясничал. Глеб не смог сдержать улыбки, слушая всю эту чушь, которая лично ему даже смешной не казалась. Нет; слова друга были нелепы, точно так же, как было нелепо его, Глеба, поведение.

— Да ничего, — ответил он, улыбаясь. — Ну, разве что снова разочаруюсь.

— Переживешь, блядь, — грубо ответил Вадим, залпом заглотив остывший кофе. — Не развалишься. А вообще, — он прищурился и оценивающе посмотрел на Глеба, — и в тот раз надо было тебе не отпускать ее. Надо было надрать ей задницу, закрыть дома, я не знаю. Ты ж не знаешь; ты ж эту тему игнорировал. А у них ведь тоже ничего не вышло. Месяц прокувыркались, да и разошлись. И начинать не стоило.

— Нет, хорошо, что она ушла, — ответил Глеб.

Впервые за много лет он затронул болезненную для себя тему; лелея свою боль, перебирая в памяти осколки воспоминаний, первого яркого и сильного чувства, он долго думал, что его рана все так же свежа. Поэтому не трогал лишний раз, не бередил. А тронул — оказалось, все давно прошло. Он уже не помнил так четко, как раньше, выражение глаз Анджелы, ее голос. Она давно стала чужой; совсем чужой, всего лишь одной из теней прошлого. Посторонней женщиной, чье имя больше не волнует воображения.

— Глупая была девчонка, — неожиданно для себя произнес Глеб, удивляясь, как он не понимал этого раньше, как не видел, и почему даже тени этой мысли не позволял касаться особенного для себя имени — Анджела. — Молодая, наивная. Больно падкая на побрякушки.

— Это дело прошлое, — хладнокровно ответил Вадим. — Ладно… Не стал держать — твое дело. Ну Ольгу-то хоть не упусти?

— Она уже ушла, — напомнил Глеб, и Вадим покрутил пальцем у виска.

— Догоняй, бля, — простонал Вадим. — Чудило.

* * *

Олечка уныло тащила пакет с едой от булочной до своего дома, радуясь, что ветер, разгулявшийся с утра, к вечеру притих, и было не так холодно; к тому же пошел снег, скрывая осеннюю слякотную грязь.

Ее выходные проходили как обычно — тишина, сериал, маленькая порция мороженого, книжка. Только в это воскресенье не хотелось ни сладкого, ни сонного бормотания телевизора. Звонила подружка, звала в гости, но Ольга отказалась. Хотелось спрятаться, укрыться от всего мира, чтобы никто ее не касался, не тормошил, и поучиться жить без Глеба, без мысли о том, что он хот на краткий миг может стать ее мужчиной.

Но, кажется, мир решил быть девушке еще более жестоким; стоило ей выйти на улицу из пропахшего свежей выпечкой тепла, как ей был преподнесен неприятный сюрприз.

На углу, у большого магазина, стоял Глеб, как напоминание, как коварный удар по кровоточащей ране. Его высокая черная фигура отчетливо виднелась на фоне серо-розовой светлой облицовочной плитки, белое свежее снежное покрывало было порядком истоптано. Разглядывая людей, он неспешно курил, выпуская в морозный воздух серый дым, и повыше поднимал ворот пальто, защищаясь от порывов ветра, швыряющего в лицо мужчины колючий снег. По всему было понятно, что Глеб кого-то ждет, притом давно. Он рассматривал проходящих мимо него людей спокойно, чуть прищурившись, ветер перебирал его черные волосы, и Ольга захотела стать маленькой и незаметной, еще лучше

— невидимой, чтобы проскользнуть мимо него.

«Наверное, встречу назначил кому-то, — с тоской подумала она, — или Мару ждет. с покупками.»

Ольга ощутила, как слезы неприятно щекочут в носу, и поспешила напомнить себе, что все ее мечты касательно Глеба так и останутся мечтами.

«Итак настроение ни к черту, — сердито думала она, — а тут еще он. Нарочно, что ли?»

Ольга поскользнулась, едва смогла удержаться на ногах, едва не выронив пакеты, и чья — то рука ухватила ее за локоть, помогая вернуть равновесие.

— Ой, спасибо, — произнесла девушка, переводя дух. — Чуть не упала…

Она подняла глаза и сердце ее замерло. Нет, непросто замерло. На мгновение Ольге показалось, что она умерла и мир вокруг нее превратился в сплошной шум, в кричащий об опасности хаос. Рядом с ней, удерживая ее за руку, стоял Глеб. Стоял и смотрел на нее своими холодными серыми глазами, смотрел внимательно, словно видел впервые и очень хотел хорошенько запомнить ее черты. Это взгляд, проникающий в душу, лишил Ольгу дара речи, загипнотизировал, и она, растерянная, онемевшая от неожиданности, даже не заметила, как ее покупки перекочевали из ее рук в его, и он, все так же удерживая ее под локоть, отвел ее подальше от проезжей части, чтобы машины не обрызгали.

— Надо же, какая встреча, — холодновато произнес Глеб. — Иду, смотрю — вы. Неожиданно.

— Да, — пролепетала Ольга, подчиняясь его руке, которая увлекала девушку все дальше. — То есть.

— Как ваша рука? — как ни в чем не бывало, продолжил Глеб. — Не беспокоит?

— Да вот, — бормотала Ольга. В голове ее был сплошной бардак, она не понимала, куда Глеб ведет ее, пока не увидела знакомый двор и собственный подъезд, над которым уже зажегся вечерний свет. — Все хорошо.

Глеб ободряюще улыбнулся ей, заглянув в лицо еще раз, и Ольге почудилось хищное коварство в этом взгляде.

«Обманщик! Обманщик! — билось у нее в висках. — С каких это пор он ходит по городу просто так, без машины? Случайно был в этом квартале? Случайно встретил меня? Да это он меня ждал на углу! Подкарауливал! Наверное, пришел, позвонил. никто ему не открыл, и он ждал на перекрестке, высматривал в толпе.»

От этих мыслей Ольга едва не раскричалась от невероятного счастья, ее кинуло в жар, она снова споткнулась и упала бы, но Глеб удержал ее еще раз, и они оба рассмеялись от ее неловкости. Глеб обхватил ее крепче, почти прижал к себе, и девушка затрепетала, чувствуя жар его тела, обволакивающий ее.

— Продрог ужасно, — пробормотал Глеб, изо всех сил стараясь скрыть улыбку. — Пригласите к себе? На чай?

— Да, но. — пробормотала Ольга, потрясенная напором Глеба. Все произошло так стремительно, что девушка не успела и сообразить, что происходит. Внезапно пришла пугающая мысль — а почему Глеб вдруг оказался здесь? Почему уверен, что Ольга пустит его? Он что, знает о ее уловке в клубе?! — Но почему.

Они уже стояли у самых дверей, и ветер, задувающий снег под козырек над подъездом, тронул лицо Глеба, присыпал его волосы колкими снежинками.

— Потому что вы мне нравитесь, — с вызовом ответил Глеб, глядя в глаза изумленной Олечки.

— Ну, идем?

Ольга мгновенно вспыхнула, покраснела так, что ее светлые брови стали отчетливо видны на красной коже.

«Это все из-за отказа ходить в клуб, — мелькнуло у нее в голове. — Конечно, там ему было хорошо… нам там было хорошо, — поправилась Ольга и покраснела еще гуще, — и он, разумеется, не собирается отказываться от этого удовольствия. Поэтому нахально пристает в открытую. Он что, думает — я легкодоступная?! Тут же, по первому требованию, дам ему все, что он пожелает?!»

— Вы что, думаете — я легкодоступная? — выпалила Ольга, озвучивая свои мысли. Брови Глеба удивлённо приподнялись, он посмотрел на Олечку пристально, так, что ей казалось — все ее мысли перевернуты и прочитаны, самые потаенные мечты и желания увидены и разгаданы.

— А у меня есть повод так думать? — удивленно произнес Глеб, и Олечка прикусила язык. Не признаваться же ему, что она прекрасно знала, с кем проводит время в клубе. Глаза ее были завязаны, она не могла знать, кто с ней — а значит, и Глеб у нее с клубом не должен ассоциироваться.

Плотная черная повязка словно оделяла одну реальность от другой, не давая им перемешиваться. Всего лишь уловка, обман, иллюзия анонимности, но она надежно отделяла хорошую девочку Олечку от порочной и раскрепощенной девицы из клуба, выбравшей Глеба для своих более чем смелых игр. Признаться, что она отлично знала, с кем проводит время?! Нет, ни за что! Олечка вдруг поняла, что вела себя так, будто повязка была надета на него, а не на нее, словно это он не видит, кто перед ним. какая жестокая ирония! И какая чудовищная ошибка!

— Нет, — пискнула Олечка, — у вас нет повода, но.

— Значит, я так не думаю, — кивнул Глеб, решительно прерывая этот неудобный диалог и увлекая ее в подъезд. Олечка лихорадочно перебирала в уме пути к отступлению; она совершенно не готова была к визиту Глеба. Начнем с того, что на прикроватной тумбочке у нее стояла его фотография с корпоратива, под стеклом и в рамочке, которую она распечатала с рабочего компа, и в книжке, небрежно брошенной на диван, тоже была заложена эта же фотка. А на кухне был специальный стул для Глеба — иногда Оля представляла, что он пришел к ней в гости, и подолгу вела с ним мысленные разговоры.

Однако у Глеба были свои планы и свои соображения касательно Ольгиной норки, в которую она не хотела его пускать. С ужасом она увидела в его руках ключи, которые он, как заправский волшебник, как ловкий фокусник выудил то ли из ее сумочки, то ли из ее собственных нерешительных рук.

— Нет, постойте! — взвизгнула она, но замок уже открылся с тихим щелчком, и Глеб просто впихнул девушку в ее квартиру.

— Что? — он закрыл за собой двери, и Ольга ощутила себя абсолютно беззащитной. Глеб вторгся на ее территорию, туда, куда она пускать его еще не планировала, и теперь рассматривал ее маленькие секретики, которые самой ей казались ужасно неудобными и даже стыдными.

Мягкие игрушки на диване в зале, большой медведь, спрятавшийся за подушками. Уголки губ Глеба чуть дрогнули, по нему было видно, что он готов был рассмеяться и сдержался из последних сил.

— Все еще спите с любимым медведем? — пытаясь сохранить подобие серьезности на лице, произнес Глеб, но этих слов достаточно было, чтоб Олечка задохнулась от стыда и ни слова не могла произнести. Казалось, ей легче было признаться в том, что она ходит в БДСМ-клуб, чем в том, что ночью обнимает плюшевую игрушку.

— Это ужасно мило, — произнес Глеб, рассматривая смущенное лицо девушки. — Правда.

Он отогнул ворот ее пальто, оттянул тонкий шарфик и внезапно прижался к ее шее губами, носом, так уютно, мягко и осторожно, что Олечка ахнула, чувствуя, как вмиг ослабли ее ноги, как отталкивающие мужчину руки вцепились вдруг в его одежду и тянут его ближе, к себе.

— Боишься меня? — произнес Глеб, мягко целуя горячую впадинку на шее девушки с сильно бьющейся венкой под тонкой кожей. Его руки как-то незаметно расстегнули пуговицы на ее пальто, осторожно скользнули по талии Ольги, Глеб крепко обнял ее, притянул к себе, стиснул, извлекая из кокона ее пальто, напитанного ее тонким чайным ароматом.

— Не бойся, — шепнул он. Его губы по-прежнему мягко ласкали ее шею, чуть прихватывая кожу, осторожно, вкрадчиво, так нежно, как только это возможно. — Меньше всего я хочу тебя обидеть… Не бойся…

Его рука нырнула в ее волосы, он привлек девушку к себе и поцеловал ее, все так же осторожно касаясь губами, словно боясь вспугнуть.

Ее губы были такими же мягкими и вкусными, как там, в клубе. Ничего не изменилось, поцелуи были все такими же сладкими и нежными, и девчонка так же безвольно обмякла, расслабилась в его руках, несмело отвечая и попискивая от страха и возбуждения.

На пол падала одежда — Глеб стащил пальто и с себя, и с Ольги, их холодные и мокрые ботинки отправились в угол, — и Глеб крепко прижал девушку к стене, вжался в ее мягкое тело, целуя все требовательнее, все откровеннее и изощреннее. Его рука скользнула по ее дрогнувшему животу, коварно забралась под юбку, скользнула под одежду, добираясь до живого, теплого тела, и Олечка задрожала, когда его длинные пальцы легли на лобок, скользнули ниже, поглаживая клитор. Движения его пальцев были осторожными и вкрадчивыми, но девушка ощутила себя очень беспомощной и уязвимой в его руках, так, словно он завладел ее телом против ее воли, и теперь наслаждается ее подчинением, ее слабостью и своей властью над ней.

— Не надо, — стыдливо пискнула она, невольно расставляя ноги шире, чтобы его пальцы проникали глубже меж ее ног, касались местечка, горящего жаждой.

— Не надо? — шепнул он, и его рука накрыла мокрую промежность девушки. — А мне показалось, что надо.

Его губы снова накрыли ее губы, стирая нежный стон, его пальцы поглаживали ее неторопливо, лаская то напряженный клитор, и тогда девушка дрожала под его рукой, тонко-тонко, чутко вздрагивая от каждого его прикосновения, то коварно скользя к мокрой-мокрой, горячей дырочке, прикрытой припухшими губками, и тогда девушка вскрикивала, стараясь насадиться на его поглаживающие пыльцы. Но он отнимал от ее дрожащего тела руку, снова целовал ее задыхающиеся губы, долго-долго, неспешно, наслаждаясь каждым мигом поцелуя, каждым прикосновением, и продолжал поглаживать ее клитор, прислушиваясь к ее дрожи, к ее изнеможению, к ее беспомощным вскрикам и отчаянным жадным движениям.

Ольга уже была не в силах противиться его натиску; распластанная на стене, крепко прижатая, она обняла его, вцепилась ноготками в его плечи, развела ноги так широко, как только могла, и лишь вскрикивала, когда его рука становилась настойчивее и гладила долго, настойчиво, так чувствительно, что его пальцы были уже совсем мокры и пахли ею.

— Никак, не могу, — Ольга почти рыдала, когда его рука снова потеребила ее чувствительное местечко, заставляя ее тело дрожать и корчиться, но желанная разрядка так и не наступала.

— Не могу!

— Сейчас, — шепнул он, обхватив ее за талию. — Сейчас сможешь.

Ольга, сгорая от стыда, закрыла руками пылающее лицо; Глеб пронес ее в комнату, бережно уложил на диван, скинув яркого плюшевого медведя, и снова развел ее ноги в разные стороны, раскрывая стыдливо спрятанное чувствительное местечко. Его губы коснулись ее лобка, жарко целуя, и Ольга вздрогнула, когда его рука нашла ее руку, и Глеб осторожно, словно прикасаясь к чему-то слишком чувствительному или болезненному, коснулся губами ее пальцев, целуя самые подушечки, чуть касаясь их языком.

— Сама, — велел он, положив ее влажные пальцы на самое чувствительное местечко и целуя их по очереди, словно закрепляя их там, в стыдном, тайном местечке.

Его губы осторожно притронулись к горящему желанием лону, осторожно целуя, рука его удерживала Ольгину руку, принуждая девушку ласкать себя, и Ольга зажмурилась, подчиняясь его приказу, несмело двигая пальцами.

— Ай! — она вскрикнула, когда его пальцы, до того поглаживающие ее мокрую промежность, вдруг коварно погрузились в ее жаждущее лоно, толкнулись там, нащупывая чувствительные точки, от прикосновения к которым Ольга теряла голову. И тогда ее пальцы начинали двигаться быстрее и бесстыднее, терзая собственное тело. Ольга, забыв о стыде, гладила себя, стараясь приблизить оргазм. А Глеб целовал и целовал ее пальцы, ее мягкие возбужденные губы, касался языком мокрой дырочки, в которой неспешно двигались его пальцы. Он целовал ее бессовестную руку, касался губами и языком каждого пальчика, вдыхая пряный запах ее возбуждения, лаская ее изнутри, мягко двигая пальцами меж ее напряженных бедер, и Ольга, подтянув колени к груди, словно нарочно дразня его, раскрывая перед ним свое жаждущее лоно, кротко вскрикнула и кончила, содрогаясь, сходя с ума от толчков в ее теле.

Она извивалась так томно, так сладко, вздрагивая от каждого нового проникновения, что Глеб не вынес, обхватил ее бедра и приник губами к ее мокрому лону, жадно вылизывая, целуя так крепко, что девушка заходилась в стонах, глядя, как Глеб ласкает ее покорное тело.

— Все, все! — выкрикнула она, чувствуя, что теперь пальцы Глеба теребят слишком чувствительный клитор, и каждое прикосновение невыносимо как удар током.

— Нет, еще не все.

Он рывком перевернул ее, нетерпеливо стащил неловко задранную юбку прочь, избавил от остатков одежды и жадно впился поцелуем в мягкую округлую попочку, сжимая ее бедра горячими ладонями.

— Невероятно вкусная девчонка, — прошептал он и куснул мягкую кожу так чувствительно, что Олечка вскрикнула от этой агрессивной ласки. — Стой смирно, а то…

— А то что? — с вызовом бросила она — и заскулила, забилась, нанизанная на глубоко вошедшие в нее пальцы, чутко массирующие ее изнутри, двигающиеся в мокрой жаркой глубине, доводящие до спазмов, до стыдной откровенной дрожи, до животных стонов.

— Сейчас узнаешь, — шепнул он, жадно лизнув ее промежность.

Глеб чуть приподнял девушку за ягодицы, и она почувствовала, как его член проникает в ее тело — неспешно, осторожно, очень туго, заполняя ее до предела. От первого толчка Олечка вскрикнула, потому что Глеб крепко вжался в ее бедра, обхватил девушку за талию и толкнулся еще раз, но уже там, глубоко, дразня и лаская чувствительные точки.

— Соблазнила меня, коварная девчонка?

В голосе Глеба, переполненном удовольствием, послышалась жгучая страсть, Олечка обмерла от неожиданности, понимая, что Глеб практически в открытую говорит о клубе и ее уловке. Но в следующий момент он снова толкнулся в ее тело, так же резко и сильно, их тела соприкоснулись с влажным шлепком, и Ольга снова вскрикнула, часто задышала, чувствуя приятную тяжесть в своем животе и глубокие толчки. Глеб, крепко прижавшись к ее бедрам, нарочно толкался в ее тело так глубоко, что у нее дух замирал и Олечка поскуливала, поджимая на дрожащих ногах пальчики.

— Иди-ка сюда…

Глеб заставил ее подняться, встать на колени, продолжая крепко толкаться в ее тело. Его пальцы огладили ее животик, рука крепко стиснула талию; вторая его рука, обласкав горячие груди, скользнула вверх, к напряженному горлу, Глеб привлек девушку к себе. Целуя ее горячие губы, прислушиваясь к глухим стонам, он двигался все быстрее и быстрее, все жестче, его проникновения становились все чувствительнее, и Ольга захлебывалась собственными вскриками, потому что он не давал ей возможности передохнуть, расслабить напряженное дрожащее тело.

Она словно стала мягкой глиной в его руках, покорным текучим воском; заставив ее опереться руками и спинку дивана, Глеб навалился на нее, прижался тесно, словно хотел слиться с нею воедино, и Ольга жалобно заскулила, когда ее ощущения стали очень остры. Так близко, так отчаянно тесно, кожа к коже, они не были еще никогда. Жаркая страстная возня заводила обоих не меньше откровенных ласк и проникновений, оба чувствовали возбужденные тела друг друга — напряженные, жадные, ласкающиеся, прижимающиеся и трущиеся друг об друга.

Странная страсть овладела Глебом; он словно хотел прикасаться, обласкать всю девушку, одновременно изгладить, исцарапать, разрисовать пальцами, оставляя на ее коже красноватые следы неведомых символов, узоров. Бешенных толчков е ее тугое лоно ему казалось мало; удовольствия через край, от которого Ольга извивалась, трясясь, как раненное животное — мало, криков и стонов — мало, тонкой влаги на заалевшей, горячей коже — мало. В сотый раз исцеловывая ее плечи, ее шею, оставляя на тонкой коже следы укусов, скользя ладонью по нежному животику и прижимая Ольгу к себе, удерживая ее за лобок, он вслушивался в ее беспомощные всхлипы и стоны, и ему хотелось еще и еще. До исступления, до безумия, до полной отключки всех чувств.

Ольга извивалась в его руках и кричала, расставляя пошире ноги и двигаясь в такт с ним, навстречу его телу, так же быстро и жестко, совершенно откровенно надеваясь на его член сама. Ее пальцы терзали обивку дивана, и когда пришло ее наслаждение, она на миг умолкла, вся содрогаясь от жестких толчков, пронзающих ее тело удовольствием, а затем осела, вздрагивая от каждого проникновения, выкрикивая свое наслаждение.

— Моя птичка, — шепнул Глеб, обнимая обмякшую, расслабившуюся Ольгу, целуя ее разгоряченное лицо. — Знаешь, чего я хочу сейчас?

— Нет, — ответила она еле слышно.

— Я хочу посмотреть на тебя, когда тебе станет хорошо, без маски, — ответил он.

Он все так же удерживал ее на своем возбужденном члене, поддерживая ее под мягкий живот, чуть касаясь пальцами ее мокрого лобка. Улавливая малейшие спазмы ее разгорячённого нутра, он не хотел даже на миг разъединиться с нею, отпустить, перестать ощущать ее жадное, желающее его тело. Он вжимался в ее мягкие, расслабленные бедра, сам дрожа от возбуждения, который Ольгин оргазм распалил еще больше, тискал ее податливое тело, удивляясь самому себе. Как он раньше жил без этой крохотной, нежной девочки, от прикосновения к которой крышу уносит напрочь? Как раньше он мог отказываться от этого — от обладания ею, от безграничной власти над ее чувствами? Как можно было не желать ощущать ее под собой?

«Сумасшедший, — подумал Глеб. — Лишал себя этого счастья…»

Девушка протестующе застонала, когда их тела разъединились, но Глеб все равно уложил Ольгу на диван, на миг прижался мокрым лбом к ее груди, прислушиваясь к бешено колотящемуся сердечку.

— Теперь никаких игр, — шепнул он и поцеловал ее остренький сосок, пробуя его на вкус, дразня кончиком языка. — Ну, посмотри на меня!

Ресницы девушки стыдливо приподнялись, из раскрытых губ вырвался чуть слышный вздох, и Глеб, направляя свой член в ее мокрое лоно, с жадностью смотрел, как дрогнули ее губы, как изогнулись от сладкой муки брови и как затуманились от наслаждения глаза, когда он снова овладел ею.

— Вот так, — шепнул он, толкаясь в ее тело, прижимаясь к Ольге крепче, всматриваясь в ее черты и словно впитывая всякий трепет, каждое, даже самое малейшее проявление удовольствия, выписывающееся на ее хорошеньком личике. Удовольствия оттого, что она с ним. От того, что именно он занимается с ней любовью — ведь после бешеной страсти настало время неторопливых, плавных движений и таких же сладких, тонких ласк. И это чувство обладания заводило больше, чем что-либо иное, чем самый изощренный секс с самой умелой любовницей.

Потому что это было другое. Это было только его, и для него.

— Моя девочка, — произнес Глеб. Голос его дрогнул от чувства, кольнувшего его сердце. Невыразимая нежность и радость — радость почувствовать себя живым, нужным и любимым.

Он осторожно, мягко толкался в ее тело, целуя ее губы. Девушка обвила его плечи руками, обняла ногами, принимая в себя его член как можно полнее и глубже, и чуть слышно постанывала, нетерпеливо двигаясь ему навстречу. Она желала его; ее откровенна страсть слышалась в каждом горячем вздохе, в каждом стоне, ощущалась в нетерпеливых движениях ее бедер, в поцелуях, которыми она покрывала его лицо. Ольга то покорялась ему, разводя ноги шире и подставляя свое тело под его жадные ласки, то вся сжималась, приникая, и сама двигаясь, нетерпеливо и резко, стараясь достичь пика наслаждения. Обнимая ее извивающееся тело, крепко удерживая его, Глеб хмелел от этой сладкой, самой сладкой в мире борьбы, от игры, воспламеняющей разум и сердце, и когда Ольга вскрикнула и забилась под ним, крепко сжимая его тело подрагивающими коленями, а его наслаждение вспыхнуло в мозгу, ослепляя и оглушая, он даже пожалел, что все закончилось.

* * *

… Это было самое эпичное — и самое тяжелое пробуждение Вадима за последние… год? Полгода?

Он не помнил.

Вообще, мысли в голове были неповоротливыми и странными — как это обычно бывает, когда просыпаешься не вполне трезвым.

Где-то рядом надрывался будильник, зловеще отыгрывая «Имперский марш», под который харизматичный злодей в фантастической саге душил врагов.

«Надо встать, — подумал Вадим, — и идти творить зло. Труба зовет».

То, что у него на будильнике стоит совсем другая мелодия, было второй мыслью Вадима. И третьей его мыслью было то, что он в постели — слава богу, в свой, — не один и без трусов. Это он определил по тому, что чья-то соблазнительно мягкая, офигенная задница прижималась к его паху. И его член, проснувшийся намного раньше хозяина, подрагивал от нетерпения, прижимаясь к этой самой заднице, и только что не елозил в поисках дырки. Хоть какой-нибудь. Сию минуту. О-о-о, кайф какой.

Руки Вадима втиснулись меж мягких бедер женщины, раздвигая их и освобождая себе дорогу к заветной цели. В памяти, все еще утопающей в алкогольных парах, всплыло яркое, острое воспоминание о непередаваемом наслаждении, о сумасшедшей страстной возне, о трахальне — о да! — которую можно сравнить, елки, с работой отбойного молотка, да, вон до сих пор бедра горят.

— Славно вчера размялись, — пробормотал Вадим, прижимаясь губами и носом к спине спящей женщине и таки находя вожделенную — жаркую и узкую, — дырку у нее меж ног. — Господи, как хорошо.

Он толкнулся раз, второй, входя в узкое лоно, не готовое к его ласкам. Спящая протестующе заворчала, попыталась оттолкнуть его, но Вадим навалился на нее всем телом, прижимая к постели, и все сильнее толкаясь в ее тело, обмирая от острого удовольствия. Чтобы загладить свою вину перед подругой, которую нахально взял практически насухую, сладострастно прижался ртом к ее подрагивающей спине, едва не постанывая от удовольствия. Господи, какое тело! Какая сочная девчонка! Запустил руку под ее грудь и с удовлетворенным вздохом сжал полную округлость. О-о-о, я в раю…

— Вот ты похотливый кобель ненасытный! — зарычала под ним женщина, виляя задом, стараясь скинуть с себя Вадима, и того словно кипятком облили.

— Да ну нахер! — взревел он испуганно, подлетев так, словно под животом у него граната взорвалась.

В его постели, сонно щуря злые глаза, лежала Мара — и между ними все было. И больше того.

— Твою мать! — заорала и Мара, проснувшись мгновенно и натягивая одеяло чуть не до ушей.

— Ты чо, совсем охренел?!

— Сама такая, — стыдливо прикрываясь подушкой и отыскивая трусы, парировал Вадим. — Между прочим, это моя постель. Так что это кто из нас охренел.

Подленькая память угодливо начала рисовать картины вчерашнего, и Вадим отчетливо вспомнил, как вечером застал Мару в кабинете у Глеба. Та сидела, икая от слез, вытирая мокрое лицо сотой по счету салфеткой, и вид у нее был несчастный.

— Не пришел домой ночева-ать, — провыла Мара, некрасиво кривя рот и шмыгая красным носом. — И на звонки не отвечает. Сказал, что все-е-е. между нами-и-и. и молчит!

Она замотала черноволосой головой и разрыдалась совсем как девчонка, отчаянно и горько.

— Дура, — стонала она, шмыгая сопливым носом, — какая же я дура. все говорила — «гуляй, котик, я за тобой бегать не стану!».

— Он и загулял, — подвел итог Вадима, рассматривая Мару, чуть сдвину очки на кончик носа.

— Иэх, Мара! Разве можно такие вещи людям говорить? Любой человек, даже неандерталец, хочет чувствовать себя нужным.

Вадим вдруг очень остро, до жалостливой боли, посочувствовал ей — рыдающей, раскисшей, растерянной. Мары, самоуверенной и независимой, больше не было; и хотя умом Вадим понимал, что она сама отчасти виновата в том, что не смогла привязать к себе Глеба, навязав ему свой образ как женщины, особо в нем не нуждающейся, а все ж Глеб тоже жук. Можно ж было сообразить, что все это игра. хотя. Хотя как сообразишь?

— Ладно, не реви, — мягко произнес Вадим, вынимая руки из карманов и осторожно прикрывая за собой дверь. — А то доревешься до истерики. Ну, что теперь?

Но Мара лишь трясла головой и икала. Способ унять рев Вадим знал только один, и на сей час это был пятизвездочный способ.

— Давай соточку, — ворковал он, подпихивая рюмку к губам Мары. Она ревела и отпихивала коньяк. — Давай, давай! Надо. Вот сейчас — надо!

Она глотнула обжигающую жидкость, закалялась, но реветь на миг прекратила, затихла, отирая салфеткой мокрые губы. Вадим, влив этот коньяк в женщину, почувствовал себя так, словно втащил на спине мешок сахара на пятый этаж без лифта. Плеснул себе в ту же рюмку, совсем немного, махнул и перевел дух.

— Марка, чо ты паришься, — сказал он, чувствуя, как коньяк теплом расползается из желудка по всему животу. — Давно б нашла себе кого попроще. Глеб… он же такой… замороченный. Он сам себе придумывает проблемы, сам их решает. Он без этого не может. Понимаешь? И его женщина будет либо маршировать по его команде, либо наоборот — взнуздает его, оседлает, и будет пришпоривать. Оно тебя надо?

Мара молчала, отирая опухшие покрасневшие глаза, и Вадим, поощренный ее молчанием, плеснул ей еще немного придвинул рюмку к ее руке.

— Вот я бы, — сказал он немного смелее, оценивающе оглядывая обтянутые узкой юбкой бедра женщины, — если б ты. ну. была свободна — я бы ух!..

— Ух он, — проворчала Мара, взяв рюмку в руку. — Ты полгорода уже отухал, так что комплимент сомнителен.

Потом каким-то волшебным образом рюмок на столе стало две, появился шоколад в хрустящей фольге. Подливая Маре, Вадим то и дело повторял — «Марка, ну ты ваще!», — и с каждой новой дозой его слова были все искреннее и все восторженнее.

Слезы скоро перешли в хохот, оба по очереди травили какие-то байки и анекдоты, и оба сошлись на мысли, что к цыганам ехать не стоит. А вот куда-нибу-удь.

Вызывал такси Вадим; это объясняет, отчего они очутились именно в его постели, а не в ее. Но отчего случилось то, что случилось, Вадим понять не мог. А оно случилось. Подряд несколько раз случилось, и судя по фрагментам, которые всплывали в памяти у постепенно трезвеющего от шока Вадима, Мара умеет такие штуки, что Глеб полный идиот, раз отказывается от такого эксклюзива.

— Это все ты, — лихорадочно натягивая трусики, пыхтела Мара. — «Давай еще по сто, давай еще по сто!» Я же говорила, что хватит! А ты заладил.

— Так и не пила бы! — огрызнулся Вадим. Его терзало раскаяние; нет, конечно, Глеб с Марой, скорее всего, порвёт, и уже порвал, раз шатается непонятно где, но черт, это не повод трахать его подругу тотчас же, как Глеб за порог вышел!

— Ты сказал, — злым голосом ответила Мара, — что искусаешь меня, если я не буду пить!

И она продемонстрировала красноречивый синячок на плече.

— Охренеть, — сказал Вадим.

Судя по написанному на дисплее телефона, была суббота. Ранее утро; сознав это, Вадим перестал лихорадочно натягивать брюки и замер в постели, таращась на Мару.

— Ну, мы же ничего ему не расскажем? — подозрительно произнес он. Мара, натягивая чулки, глянула на растрепанного Вадима через плечо, и презрительно фыркнула.

— Вот еще, расскажем, — произнесла она с деланным пренебрежением. — Да и рассказывать-то особо нечего…

— Ага, — согласился Вадима, вспоминая, как Мара скакала на нем, вопя от удовольствия так, что соседи начали стучать в стену. — Мы ж почти сразу уснули?

— Не почти, а сразу, — подтвердила Мара, пряча глаза. Видимо, вспомнила зажигательный минет в своем исполнении, плавно перешедший в анал с последующим сумасшедшим оргазмом. На бедре Вадима огнем загорелись царапины от ее ногтей, которые она оставила, вцепляясь в его тело, содрогаясь под ним и жарко шепча «еще, еще!»

— Ну, так и говорить не о чем, — вежливо поддакнул Вадим. — А за утро — прости. Ну, не знал. Извини.

— Да что уж там, — буркнула Мара.

Глава 11. Новая игра

Глеб и Олечка пролежали, тесно прижавшись, до полночи на узком диванчике, накрывшись пледом, разговаривая шепотом о всякой ерунде и тихонько смеясь. Поглаживая атласный бочок девушки, обнимая ее, Глеб ощущал, что теперь она — его, от макушки до кончиков пальцев. И тогда острое ощущения счастья накатывало на него, он целовал Олечку, прерывая какой-нибудь незатейливый рассказ девушки, чувствуя, как сердечко в ее груди колотится все сильнее.

— Как же ты не побоялась пойти в этот клуб?

Он не мог не задать этот вопрос. Теперь, ощутив эту женщину своей, Глеб понял, что просто погибает от ревности. От одной мысли, что кто-то ее мог коснуться, поцеловать, и тем более — уронить на стол, уложить животом вниз и. у него мозг воспламенялся. Он прижимался лицом к ее груди, покусывал ее соски, нарочно чувствительно, заставляя девушку вскрикивать от волнующих острых ощущений, от перемешавшихся возбуждения и боли.

— А если б какой-нибудь упырь влез к тебе под юбку, а?

Олечка краснела, терпеливо и молча снося его болезненные, грубые, жадные поцелуи, хотя губы ее улыбались. Его ревность нравилась ей; вот глупенькая! Знала бы она, какое это беспощадное и разрушительное чувство!

— Вадим сказал, — застенчиво произнесла она, — что не тронут, если я не соглашусь. Он сразу сказал, что придешь ты. Он велел поговорить с тобой, и.

Глеб не дослушивал ее путаные объяснения, снова с еле слышным стоном приникал к ее горячей коже и целовал, целовал, словно девушку могут отнять, вырвать из его рук.

— Никогда, — отчетливо произнес он, насытившись поцелуями, запахом ее тела, крепко обняв и прижав к себе Олечку, — никогда больше не делай ничего подобного. Это было. чертовски опасно и необдуманно! Рискованно! Черт.

— Зато теперь мы вместе, — шепнула Олечка, млея в его объятьях.

— Да мы все равно рано или поздно были бы вместе! — горячась, произнес Глеб — и замер, потрясенный собственными словами. А были бы?.. или все так и перегорело бы, если б Олечка не решила вот так отчаянно привлечь его внимание?..

— Прошу тебя, — шептал он, кончиками пальцев разглаживая ее атласную кожу, — очень прошу… Не рискуй так больше… Теперь ты моя, навсегда моя… Если вдруг что — то случится…

Глеб одним сильным движением оказался сверху, на Олечке, прижимая всем своим весом ее податливое тело.

— Я ведь не подарок, — внезапно жестко произнес он, жадно вглядываясь в ее раскрасневшееся лицо, — и если ты вздумаешь крутить с кем-то другим. я не знаю, что я сделаю.

— Я знаю, — прошептала Олечка, чуть слышно смеясь, пальчиком обвод контур его губ — и Глеб таял от этого нежного, острожного прикосновения. — Ты Чудовище. чу-до-ви-ще! И я не стану ни с кем крутить. Зачем мне кто-то другой? Я все это затеяла, чтобы потом к кому-то другому уйти?

* * *

Снабженец Пашка, моложавого вида самец в самом расцвете лет, — Павел Александрович, как он велел себя называть, — был человеком пронырливым и любопытным. Где и что достать по выгодной цене, Пашка чуял за версту, поэтому и возглавлял отдел снабжения. Но и вещи, которые отлично годятся для сплетен, он замечал первым. У него был просто талант — все обо всех узнавать практически сразу, едва только в воздухе начинал витать призрак интриги, и это было бы даже неплохо, если б свою суперспособность он применял исключительно в рамках своих обязанностей. Но нет; особых трудовых подвигав за ним замечено не было, а вот разнесенных им сплетен был целый вагон и маленькая тележка. Вероятно, это происходило оттого, что дома ему было скучно, и он задерживался на работе дольше всех, трепля языком и пихая свой длинный нос всюду, куда не следовало. Он буквально жил интригами; и стоило кому-то в офисе подмигнуть своей симпатии, стоило парочке обменяться многообещающими взглядами, как Пашка был тут как тут.

Все это делалось, разумеется, из корыстных побуждений. Пал Саныч любил гульнуть, очень любил. И прислушиваясь к чужим вздохам, разговорчикам, присматриваясь к шаловливым подмигиваниям, он со скоростью звука определял, кто не прочь закрутить роман прямо на рабочем месте.

На самом деле Пал Саныч очень страдал от вынужденной полигамности. Для остроты ощущений ему достаточно было одной, но прочной связи на стороне, но так как секретаря ему не полагалось, всю документацию ела его жена, Леночка, Пал Саныч вынужден был искать ласки по всему офису, хаотично.

Перещупав всю бухгалтерию и не найдя взаимности, он переключился на экономистов и диспетчершу. Говорят, что с кем-то у него все склеилось, но потом вроде как Пал Саныч сам неосторожно попался на горячем, был бит Леночкой и с пассией своей порвал.

Но время шло, постепенно забывались побои за супружескую неверность, красивых женщин вокруг Пал Саныча не убавлялось, а наоборот, становилось все больше, и его деятельная натура все больше требовала действий и любви. И тогда он снова вышел на охоту.

Олечку он наметил для себя как потенциальную жертву по нескольким причинам сразу. Во-первых, она была чудо как хороша.

Жена Пал Саныча, Леночка, тоже была приятной особой, но лет этак на десять старше Олечки. И эти десять лет она провела в драке с Пал Санычем. В ходе этого времени она успела родить ему парочку ребятишек и слегка поднадоесть. Он знал Леночку от и до, знал каждое ее слово, которое она произнесет в следующий момент, досконально изучил ее реакцию на все, происходящее в их совместной жизни и даже знал, как обмануть ее и убедить в том, что ничего у него с этой вот девушкой не было, нет, тебе показалось, да.

Скучно.

А Олечка была свежа, красива, интересна и не познана, как джунгли Амазонки. Этой девушкой хотелось обладать, к ее невинности хотелось приложить руку, и юбочку на ее хорошенькой попке хотелось задрать. Попробовать ее очень хотелось, чисто из спортивного интереса.

Во-вторых, она еще не была наслышана о его, Пал Саныча, похождениях, и потому могла запросто заглотить наживку, поверить в искренность его чувств и восхищений. Легкая добыча для Пал Саныча и его хорошо подвешенного языка.

В-третьих, она была секретарем босса. Поиметь секратаршу начальника — это было круто, по мнению неугомонного Пал Саныча, тем более, что сам босс ее не трогал.

Было в отношении Вадима к Олечке что-то такое бережное, почти отцовское. Видно было, что он девушку оберегает, пылинки с нее сдувает, да практически опекает ее. Какое там трахать…

Да и сам Чудовище — Пал Саныч это заметил совершенно верно, чутко среагировав на интонации голоса Главного, — Олечке благоволил. Он не орал на нее; говорил не как с прочими сотрудницами — не с отвратительным издевательским холодком, — а как бы нехотя, с вынужденной уважительностью, которая давалась ему с трудом. Чудовище ломал себя, заставляя быть вежливым и терпеливым. Оттого его голос, когда он говорил с Олечкой, вечно звучал уставшим, замученным.

— Ольга Сергеевна, — целил Чудовище через губу, сверля Олечку холодными, как абсолютный ноль в космосе, глазами. — Документы от Вадима Алексеевича мне на подпись принесите.

В этот момент он походил на огрызающегося льва, сидящего послушно на окороках на цирковой тумбе, а Олечка, вытянувшаяся перед ним едва ли не по стойке «смирно» — на его укротительницу, собранную, строгую, отважную. Цирк, да и только!

— Они уже у вас на столе, Глеб Игоревич, — пищала Олечка отважным нежным голоском, Чудовище мрачно кивал, удовлетворенный ее расторопностью и скрывался за дверями своего кабинета.

Иногда Пал Санычу казалось, что Чудовище втайне страдает от того, что просто не в состоянии выписать Олечке звездюлей за какую-нибудь провинность. Не раз и не два Пал Саныч замечал, как Чудовище смотрит на секретаря своего зама — долго, пристально, щуря льдистые злые глаза, — и молчание его при этом было такое напряженное, что разве что не потрескивало электрическими разрядами. Может, Чудовище страдал от неразделенных чувств к Олечке? Пал Саныч рассматривал и такой вариант, но потом смело отмел его. Что? Чувства? Бред. Если нравится, то чего не подкатывает? Пал Саныч не понимал этого. Он бы взял нравящуюся девушку на абордаж, будь она его подчиненной. Трахая Олечку, Пал Саныч самоутвердился бы в своих собственных глазах. Почувствовал бы себя круче Вадима и даже самого Чу.

Но больше всего на свете, больше миленькой секретарши Оленьки, больше сисястой диспетчерши Аньки, у которой пятый размер, Пал Саныч хотел Мару и власти. И прекрасно понимал, что ни то, ни другое ему не светит.

Надо отметить, что Пал Саныч красавцем не был. Не как Чудовище, нет; Чудовище — хоть бабы его и не любили, — был статным, высоким, с породистым благородным лицом. Тонкий нос с изящно вырезанными ноздрями, выразительные глаза, густые волосы, всегда стильно уложенные. К тому же, Чудовище на турнике жал сотку. Это выяснилось в шутливом конкурсе на корпоративе, после которого мужики его зауважали еще больше, а женщины восторженно ахали и на целую неделю простили ему все гадости. Такими достижениями Пал Саныч тоже похвастаться не мог.

Страдая от мировой несправедливости, он рассматривал себя в зеркало, приглаживая рыжеватые короткие волосики, и понимал, что после Чудовища Мара на него, на Пал Саныча, просто не посмотрит. Ростом не вышел; внешность так себе. Зарплатка, опять же, тачка — все средненькое, как он сам.

А Мара — женщина дорогая. Она не привыкла быть смешной, а потрепанный мужичонка в поношенных пыльных туфлях рядом с ней, рядом с богиней — это смешно. Пал Саныч понимал это четко, как никогда. И если Леночке, да и той же Олечке три розочки в целлофане на день рождения было презентовать вполне уместно, то Маре — нет.

А вот если б Мару отбить у Чудовища!.. Если б эта богиня, эта чудо-женщина обратила на него, на Пал Саныча, свой благосклонный взгляд, это была бы победа! Тогда он чувствовал бы себя на вершине мира, круче чем Чу, просто королем положения!

— Ведь Мара — это не женщина, нет, — ныл Пал Саныч, кое-как прикрывая наметившуюся на затылке лысину. — Это вещь! Статусная, дорогая, шикарная, не всякому по карману! Вещь!

Слово «вещь» Пал Саныч произнес с особым почтением. Эта вещь была на миллион, из чистого золота. Поэтому он смирялся и продолжал хотеть Олечку и в мечтах лелея мысли о головокружительном повышении.

Привычку уходить позже всех Пал Саныч не утратил даже после побоев, полученных от супруги. Поэтому в тот памятный и знаковый для него вечер он уходил последним, с неудовольствием думая о том, что Леночка заставит доедать вчерашний суп, а дети будут драться и мучить кота.

По дороге, нарочно оттягивая время возвращения в родные пенаты, Пал Саныч заскочил в туалет — так, на предмет проверить, не затаился ли там последний собеседник.

Собеседника не было; сполоснув руки, освежив лицо и критически оглядев свою обувь, Пал Саныч уже было хотел открыть двери и идти домой, как вдруг в коридоре послышался странный шум.

Очень странный шум!

Пал Саныч затаился.

Его обостренный слух уловил знакомые голоса, вычленил отдельные слова. Говорящих было двое, и Пал Саныч с замиранием сердца опознал в нетрезвом женском голосе свою богиню, свою недостижимую мечту — Мару!

Она была пьяна и весела. Смеялась беспрестанно, и второй голос, мужской, — явно тоже нетрезвый, — все время повторял:

— Ну, ты даешь, Марка… да ты знаешь, какая ты?! Ты не знаешь!

После некоторых раздумий Пал Саныч с трудом опознал в мужчине Вадима и очень удивился, услышав нетрезвое веселое взвизгивание Мары и недвусмысленные звуки крепких шлепков — разумеется, по ее сногсшибательной заднице!

Веселящаяся парочка, спотыкаясь и хохоча, прошла мимо дверей туалета, за которыми притаился Пал Саныч, и тот осмелился приоткрыть двери и выглянуть.

Мара и Вадим целовались.

Мужчина тискал Мару так одержимо, так откровенно и с таким нескрываемым удовольствием, как следует прижав ее к стене, что у Пал Саныча невольно ожило кое-что в штанах.

И в голове — в голове тоже ожило, зашевелилось, защелкало.

«А Чудовищу не понравится, что зам его подругу оприходовал — а он ее сейчас оприходует!

— подумал Пал Саныч с долей тоски. — Вот и прощай, зам.»

* * *

В воскресенье утром Олечка проснулась одна. Вечером они с Глебом уснули на диване, тесно обнявшись, а утром его уже не было. Олечка, голышом ворочаясь под шерстяным пледом, приходя в себя после сновидений, еле сообразила, что ее любовника нет рядом с ней. Но она не успела ни расстроиться, ни тем более расплакаться. На журнальном столике, торча, как домик в степи, была оставлена записка, написанная на листе, сложенном пополам.

«Я скоро вернусь!»

От этих трех простых слов бросило в жар, она подскочила, хихикая, лихорадочно соображая

— а давно ли Глеб ушел? Наверное, нужно приготовить завтрак? А что он ест? Будет ли жареную картошку с грибами? Или надо что-то солиднее, приличнее?

Олечка поспешно поднялась, убрала диван. Так же поспешно накинула на голое тело тонкий шелковый халатик, потуже его запахнув и завязав покрепче поясок.

Пока она молола кофе в деревянной кофемолке, зазвонил, нетерпеливо возясь на столе, телефон.

— Ало! — Ольга не слышала своего голоса. Ухватив трубку, она чувствовала только бешенные удары сердца, и лишь потом различила голос Глеба.

— Не спишь уже? — весело, озорно произнес он, и девушка покраснела, голос ее осип.

— Нет, — пискнула она застенчиво, и Глеб рассмеялся, уловив ее смущение.

— Я сейчас приеду, сладкая моя, — выдохнул он в трубку так интимно, что Олечка с жалобным стоном сжала коленки, чувствуя, как ее снова охватывает возбуждение. — Жди.

Легко сказать — жди!

Олечка успела протереть пыль, до блеска отполировать столешню журнального столика и сварить кофе так, как умела только она; Вадим после ее кофе просыпался, даже после самой отчаянной и самой бессонной ночи, и принимался работать так воодушевленно, будто в нем открывался тайник с резервной порцией энергии…

А Глеба все не было.

Прикорнув на диване, пальцем повторяя узор, змеящийся по обивке, Олечка настороженно вслушивалась в звуки дома, живущего свой размеренной воскресной жизнью, и ей казалось, что время тянется невероятно долго.

Олечка подумала, что задремала; иначе как объяснить, что холодные ладони обняли ее внезапно, заставив взвизгнуть, а холодные губы прижались к ее губам, и прежде, чем девушка сообразила, где она и с кем, Глеб, прижимаясь к ее теплому телу, как-то необычайно ловко извлек ее из халата, стащил чувственный шелк. И Олечка зашлась в стонах от бессовестных ладоней мужчины, жадно оглаживающих ее трепещущее тело.

— Поиграем? — произнес он вкрадчивым голосом, полным коварного желания. На глаза ее опустилась темная повязка, Олечка вскрикнула, когда его губы чувствительно прихватили ее сосок, затем другой, затем скользнули по животу. — Сегодня ровно месяц, как мы встречаемся. Если не хочешь, просто скажи.

Он уложил ее на узкий диванчик, по-прежнему жадно сжимая ее бедра ладонями. Его губы все так же жадно прихватывали кожу на ее животе, груди, и Олечка, часто и жадно дыша, чувствовала, как наслаждение разгорается на ее коже с каждым горячим прикосновением.

— Роза, — произнесла она с вызовом, поднимая руки вверх и пряча их под подушку. Скрестив запястья, она почувствовала, как его рука скользнула по ее рукам, нащупала покорные кисти.

— Отлично, — шепнул Глеб. Но сегодня Олечка тоже хотела поиграть,

— Сегодня, — хрипло произнесла она, — мы играем по моим правилам.

Она бессовестно и откровенно расставила ноги, нетерпеливо вильнула бедрами, требовательно прогибаясь вперед, и Глеб с чуть слышным смехом накрыл ладонью розовый треугольничек меж ее ног, подрагивающих от нетерпения.

— Ой, лиса, — протянул он, поглаживая девушку меж ног. Той больших усилий стоило сохранить серьезное, даже холодное выражения лица, чувствуя, как его пальцы поглаживают ее чувствительные губки, отыскивают клитор.

— Роза, — еще четче произнесла она. — Сегодня я приказываю.

— Обожаю, когда ты приказываешь! — шепнул Глеб коварно и склонился над ее подрагивающим животиком.

Он страстно поцеловал ее раскрытое перед ним лоно, еще жаднее обнимая девушку за бедра, начал лизать ее промежность, устраиваясь у нее меж ног, и Ольга шумно вздохнула, дрожа всем телом, когда Глеб улегся и, раскрыв ее губки пальцами, прижался языком к ее клитору.

— Все еще роза?

Он ласкал, щекотал, поглаживал ее, пока девушка не начала томно извиваться, поскуливая от нетерпения. Жадно прижавшись губами к ее ароматному телу, Глеб ввел сначала один большой палец в ее мокрое лоно, а затем, немного погодя, жестко и властно второй, заставив девушку выкрикнуть во все горло и забиться под его грубой и чувствительной лаской, когда оба пальца замассировали ее изнутри, толкаясь в ее узком лоне.

— Роза все еще? — коварно спросил он, покрывая легкими, как касание крыльев бабочек, поцелуями ее раскрытые бедра.

— Роза, — упрямо шепнула Олечка, содрогаясь от глубокой, сильной, чувствительной ласки. Несмотря на то, что командовала она, Глеб завладел ее телом и заставлял ее переносить его проникновения, его грубоватые движения. Она подняла голову, но ничего не увидела из-за повязки на ее лице. И это заставило ее откинуться назад на подушку, покориться беспощадному наслаждению.

Внезапно в ее мокрую промежность толкнулось что-то прохладное и округлое, жестко нажало на распаленный вход и скользнуло в тело, туго натягивая ткани. Олечка громко выкрикнула, извиваясь всем телом и ощущая, как большая игрушка наполняет ее лоно, и язык Глеба жадно заскользил по ее коже, лаская ее промежность, растянутые игрушкой губы.

— Ой, ой, — всхлипывала Ольга, чувствуя, как игрушка погружается в ее тело несильными толчками.

— Лилия?

— Роза!

Язык Глеба заскользил по ее половым губам, вокруг небольшого пятачка латекса, точащего наружу из ее наполненного лона. Он несколько раз безжалостно нажал на него пальцами, с наслаждением вслушиваясь в жалкие стоны Ольги, принимающей глубокие мелкие толчки в ее теле.

— Вот теперь, — произнес он, рывком поднимая Ольгу и ставя ее на колени, — роза!

Мягкий текстильный ремень перехватил ее тонкие запястья, девушка беспомощно замерла, чуть нагнувшись в испуге, когда Глеб стягивал ее руки у нее за спиной.

— Терпи, моя хорошая!

Он устроился у нее между ног, практически усадив ее себе на лицо. Его язык крепко прижался к ее клитору и Ольга к с криком рванулась, подскочила, когда к невыносимому жжению спереди прибавились глубокие и сильные толчки внутри.

— Пож-ж-жалуйста, — пропыхтела она, трясясь напряженными бедрами, животом, склоняясь над Глебом, крепко удерживающим ее за бедра и жадно ее вылизывающим.

— Мы не в клубе, — коварно напомнил он и впился в ее промежность жадным поцелуем, толкая пальцами игрушку в ее теле так, что она закатилась в истерике, нетерпелив ерзая, двигая бедрами. — Я буду трахать тебя так, что соседи выйдут покурить.

Ольга ответила ему воем, жалким и бесстыдным, откровенным в своей беспомощности. Она попала в ловушку, и осознавала это; но притом ловушка насколько пугала ее, настолько же была желанна.

Его язык скользил между ее дрожащих бедер неторопливо, Глеб словно нарочно мучил девушку, желающую поскорее кончить. Он терзал ее тело игрушкой, доводя Олечку до исступления, и внезапно останавливался, замирал; его рука, прижимающая набухшие лепестки ее плоти, становилась неподвижна, а губы жарко целовали ее трясущиеся бедра, и девушка постанывала, требуя разрядки.

— Пожалуйста, пожалуйста! — вскрикивал Олечка, неловко шевеля связанными руками. Больше всего сейчас ей хотелось впиться ногтями в его тело, заставить прижаться к ней крепче и сделать свое дело быстро и сильно.

Но он снова приникал губами к ее клитору, и Олечка выла, откидываясь назад в исступлении, погружаясь в жестокую ласку и вибрируя, дрожа, как натянутая струна.

— Ну, ты же знаешь, что я так не могу!..

Она почти рыдала. Глеб натешился, наигрался, насладился ее телом, ее запахом, ее вкусом, и теперь его губы целовали ее животик — трепетно, нежно, любовно, — ее груди, ловя острые чувствительные соски, и Ольга почти плакала, когда он снова поставил ее на колени, поглаживая ее раскрытую промежность.

— Знаю, — коварно шепнул он.

Игрушка по-прежнему заполняла ее лоно. Пара движений — и Ольга кончит, вопя и содрогаясь. Но она уткнувшись пылающим лбом в спинку дивана, вдруг ощутила льющуюся на попу жидкость. Жирный крем, который чуткие пальцы Глеба разглаживали меж ее ягодиц, поглаживая и дразня дырочку сзади.

— Роза? — вопросительно произнес он. Его пальцы скользили меж ее ягодиц, поглаживая чувствительное пятнышко, и Ольга закусила губу, чтобы не выдать себя никак, когда, от его неторопливых нежных движений она потекла, ощущая жар и непередаваемое желание.

— Роза?

Его бессовестные пальцы толкались внутрь ее тела, Ольга вскрикивала от ощущений, откинувшись на его плечо и шире расставив ноги.

— Нравится? — шепнул Глеб ей на ухо, жарко, бессовестно, двигая пальцами в ее теле все сильнее, все глубже. Олечка стонала, шире расставляя колени, рыча, когда его пальцы касались латексного пятачка меж ее половыми губами.

— Р-роза, — простонала она, нагнувшись и уткнувшись лицом в подушку, чувствуя, как ее расслабленного ануса касается горячая головка его члена.

— Т-щщ! — прошептал он, оглаживая ее дрожащие ягодицы, чутко прислушиваясь к ее вздрагивающему телу. — Расслабься, расслабься…

Он звонко шлепнул по ее ягодице — до вскрика, — и снова нырнул жадными масляными пальцами в ее анус, тревожа, выбивая неловкие стоны.

— Расслабься.

Олечка вскрикнула, когда жёсткая головка его члена скользнула в ее тело сзади и забилась, чувствуя, как его пальцы тревожат игрушку в ее теле спереди.

— О, вот так, вот так. — шептал Глеб, вжимаясь в ее мягкие ягодицы, утопая в наслаждении, которое приносит ему ее узкое тело.

Он толкнулся несколько раз, заставляя Ольгу постанывать, его рука касалась ее промежности спереди.

— Не больно? — шептал он почти умоляюще, поглаживая ее напряженный клитор, кусая и целуя шею Ольги. — Ведь нет?

— Нет, — хрипнула Ольга, подаваясь назад всем телом, принимая его полнее.

От беспорядочного движения его пальцев она сжималась, чувствуя приближение наслаждения. Но его движения, его проникновения меж ее ягодиц сбивали ее с толку, Ольга с трудом приспосабливалась новым ощущениям. Она расставляла ноги шире и часто дышала, стараясь справиться с незнакомыми ощущениями, но выходило плохо. Вместо ожидаемой развязки ее живот наполнялся бессовестным желанием, и движение члена меж ее ягодиц только усиливали его. Девушка стонала и почти плакала, стараясь высвободить руку, и Глеб ее услышал. Он пропустил свои пальцы глубже, поглаживая ее возбужденное лоно и тревожа игрушку, и Ольга закричала, кончая, яростно насаживаясь на его член, не ощущая больше ни боли, ни каких-либо неприятных ощущений.

— Ай! — кричала она, чувствуя, как его пальцы тревожат ее упругий клитор, ощущая, как спазмами выдавливает из ее лона игрушку.

— Моя сладкая. — шептал Глеб, кончая, покрывая ее плечи, ее шею поцелуями, прижимая девушку к себе. — Моя сладкая.

* * *

Выходные Пал Саныч провел как в тумане. Тревожные мысли терзали его. Что там? Как там? Узнал Чу об измене подруги, или этот скользкий Вадим вывернулся? Отчего — то он решил, что если Чу и его зам перегрызутся, и Чу вышибет Вадима к черту, не простив ему шашни с его женщиной, то надо всего лишь быть рядом, под рукой, чтоб Чу ухватил Пал Саныча и усадил его в кресло поудобнее — на место Вадима.

Он маялся и ждал чего-то невероятно, скандального. Позвонит ли телефон, забьют ли офисные тревогу, если в понедельник некому будет исполнять обязанности оскандалившегося зама?

Но ничего такого не произошло. Никто не позвонил, и потому Пал Саныч, терзаемый самыми противоречивыми чувствами, в понедельник рванул на работу как можно раньше.

На крытой стоянке он припарковался в стратегически выгодном месте, погасил фары, откинул сиденье назад, сполз, прячась от взглядов проходящих, и включил радио. Он приехал первым, как, впрочем, и обычно. До начала рабочего дня оставался почти час, и половину этого времени Пал Саныч честно дремал, посасывая вместо завтрака мерзкую карамельку «Раковые шейки». Звук мотора машины Вадима Пал Саныч не узнал — он угадал низкую вибрацию кожей, учуял, как хищник чует опасность или запах добычи.

Выглянул осторожно; сквозь запотевшее стекло увидел, как Вадим паркует свою бэху, уверенно и неторопливо выходит, осматривает авто, и так же неспешно удаляется походкой вполне уверенного в себе человека. Значит, ничего… Пал Саныч даже застонал от разочарования, соображая, что все это время надеялся черт знает на что. Даже если Вадим и оприходовал Мару, как бы Чу об этом узнал? Они ж поди не признались ему. Дураков нет.

Размышляя об этом, расслабляясь в приятной тишине и покое, Пал Саныч пролежал в машине еще четверть часа, особо уже ни на что не рассчитывая, как вдруг чудо, которого он ждал, произошло.

На стоянку въехал автомобиль Чудовища. Само по себе событие ничем не примечательное, Пал Саныч наблюдал такие явления Христа народу многократно, если б не одно «но».

Рядом с Чу, на пассажирском сидении, была Олечка. Светлая и юная Олечка, сияющая в этот непогожий день ярче солнца.

Она смотрела на Чудовище абсолютно влюбленными глазами и улыбалась. Пал Санычу хорошо был знаком этот взгляд; так улыбаются женщины, когда точно уверены, что сумели запустить свои острые хищные коготки под кожу мужику, достали ими до самого сердца, и он уже не вывернется.

Впрочем, и шеф тоже выглядел не наилучшим образом. Так телок на веревке, глупо хлопающий доверчивыми глазами. Доверчивыми и влюбленными; удивительно, но, кажется, выражение его лица слегка смягчилось, Чудовище не выглядел уже настолько холодными равнодушным, наоборот — он улыбался, приобнимая девушку, его серые глаза лучились счастьем, и казалось, между этими двумя, перетекая из глаз в глаза, существует какая-то сокровенная тайна.

— Ах ты, секретуевишна, — потрясенный, пробормотал Пал Саныч, глядя, как Чудовище жмет Олечку, думая, что их никто не видит, как прижимается губами к ее шейке, как поглаживает ее соблазнительную попочку, обтянутую тонкой тканью осеннего пальто. — Дала таки Чудовищу. Эк же их всех одновременно потянуло потрахаться.

Мозг Пал Саныча, казалось, загудел, работая в полную мощность. Он один из всей конторы владел такой важной и эксклюзивной информацией, и ею надо было распорядиться с умом, чтобы выгадать себе какую-нибудь пользу.

Выдать Чудивищу зама с Марой? Чу легко вышибет Вадима, в этом Пал Саныч не сомневался. Даже наевшись сладенького, даже такой мягкий и расслабленный, довольный жизнью, даже оттаскав секретуевишну — за свою-то женщину он должен впрячься?! Были прецеденты, когда Чу сначала улыбался и шутил, а ровно через пять минут яростным росчерком подписи в приказе выставлял проштрафившегося за ворота. Он впряжется за Мару, это без сомнения. Надо тут же улучшить момент и подлизаться, чтоб удобное кресло Вадима занять… а вот пото-о-ом… Потом можно и к Маре подкатить. Должность денежная, уже не стыдно будет рядом с ней находиться. И охмурить ее будет реально. На крайний случай у него козырь имеется — секретуевишна, оприходованная самим шефом. Сдать Олечку Маре.

«Бабы, — размышлял Пал Саныч, зажевывая еще одну мерзкую конфетку, — они ж живут на эмоциях. Услышит о сопернице, тут крышу ей и сорвет. Отомстить захочет. А тут я.»

Пал Саныч полдня угробил на слежку за начальством, за что схлопотал неодобрительный взгляд от Чу, с прохладцей заметившего, что в рабочее время надо заниматься рабочим процессом, а не гонять чаи и не болтать с хорошенькими сотрудницами.

Это ненадолго заставило Пал Саныча вспомнить о своих прямых обязанностях. Он даже часа на два завис в своем кабинете, разгребая накопившиеся дела и на свое счастье вспомнив об очень важном звонке, который надо было сделать еще с утра.

Но стоило Чу скрыться из виду у осторожного Пал Саныча, как мысли, тревожащие его, вновь вернулись. И неожиданное гаденькое чувство вседозволенности по отношению к Олечке — тоже.

После того, как он увидел ее с Чудовищем, уважения и почтения к ней у Пал Саныча поубавилось. При очередной встрече в коридоре у кулера он оглядел девушку так откровенно, оценивающе, что она, заметив этот взгляд, стушевалась и отчего — то начала оправлять идеально сидящую на ней юбочку.

«А что, — хладнокровно размышлял Пал Саныч, выглядывая из-за автомата с кофе, — Чу она дала. Значит, не такая уж она непорочная и правильная. Да все они такими притворяются; а сами шлюшки. Вот и у Вадима она появилась чересчур быстро. Откуда он ее притащил? С улицы? Тоже, небось, дала шефу, чтобы устроиться на тепленькое местечко.»

Внезапно для себя самого Пал Саныч ощутил прилив циничной храбрости.

«А что такого, — думал он, подкрадываясь к дверям кабинета Вадима. — Начальству можно, а мне чо, нет? Я тоже в некотором смысле начальство…»

Он просочился сквозь щель между косяком и дверью со сноровкой заправского шпиона, так тихо и аккуратно, что Олечка, погруженная в работу, даже не подняла головы от компьютера.

— Привет, красавица, — вкрадчиво произнёс Пал Саныч масляным голосом. — А Вадим Алексеевич у себя?

Его маленькие хитрые глазки поблескивали на остренькой, гаденькой лисьей физиономии так неприятно, что Олечка снова смутилась и покраснела, уткнувшись в свою работу.

— Вадим Алексеевич вышел, — прощебетала она, стараясь придать своему голосу как можно более беззаботное выражение. Присутствие этого человека ей было неприятно, и она рассчитывала, что Пал Саныч уйдет, получив отрицательней ответ. Но тот как будто еще больше вдохновился, поплотнее притворил за собой двери.

— Отлично, — вкрадчиво произнес Пал Саныч, неторопливо пройдя в столу Олечки и запросто, по-свойски присаживаясь на его краешек. — Вот ты-то мне и нужна.

— Я? — с удивлением произнесла Олечка, поднимая изумленный взгляд от монитора. — Какое у вас может быть дело ко мне?

— Ты невинную козу-то из себя не строй, — хихикнул Пал Саныч, глядя в ее изумленные, чистые, как весеннее небо, глаза. — Ну, чо ты глазами хлопаешь, как будто я тебе не родной? Все ж в одной конторе работаем, а толком еще не познакомились. Айда вечерком сходим куда, а? До сорок пятого, м-м-м? Знаешь, где сорок пятый?

Олечка знала.

Стараниями ненасытного Пал Саныча вся контора знала, что в новостройке, в сорок пятом доме квартиры-студии сдавались как посуточно, так и на несколько часов парам, желающим провести вместе время.

От возмущения и стыда Олечка вспыхнула багровым румянцем, на миг потеряла дар речи, лишь рот беспомощно раскрывала да неловко поправляла прядку, выбившуюся из прически.

— Да как вы смеете! — выдохнула она, наконец. Пал Саныч скорчил несчастную физиономию.

— Ой-ой-ой, — протянул он, бесцеремонно дернув за острый краешек воротничка блузки Олечки. — Недотрога, посмотрите на нее. Я ж знаю, что ты с начальством не прочь закрутить. А я тоже вроде не из трудяг. Да пошли, пошли, не ломайся. Не обижу.

— Что вы себе позволяете! — выпалила Олечка звонко, подскакивая — и тут же оказываясь в жадных руках похотливого Пал Саныча. Он с удовольствием прижал девушку к себе, и она с содроганием ощутила на своем лице его дыхание, услышала нехорошее, тяжелое сопение и почувствовала, как он ее поглаживает — покровительственно, как свою собственность.

— Да ладно, чо ты, — пробормотал он, потянувшись к ее лицу, и Олечка с содроганием поняла, что рыжий Пал Саныч лезет к ней целоваться, хочет прижаться к ней своими тонкими, наверняка жесткими губами!

— Не трогайте меня! — завопила Олечка в панике; отчего-то ей стало страшно, очень страшно, словно Пал Саныч уже скрутил ее насильно и завалил на стол, задрал юбку и шарит по бедрам.

Она, изгибаясь, стараясь вывернуться из цепких рук Пал Саныча, ухватила свою сумку и со всей силы ударила негодяя по плешивой голове, так сильно, что тот присел от неожиданности.

— Дура, что ли?! — закричал он, и тут сумка прилетела ему прямо в глаз острым уголком, ручка у нее отскочила, и нехитрые дамские мелочи — ручки, помада, расческа, — посыпались на пол. Резко запахло туалетной водой, и Пал Саныч внезапно понял, что за чужой аромат, принесенный домой на одежде, получит еще и от жены.

Неловко отшатнувшись, закрывая голову руками, Пал Саныч, жмурясь, отступал к дверям, топча хрустящие тюбики Олечкиной косметики ногами, как заклинания выкрикивая «дура, да, дура, что ли?». А Олечка, вошедшая в раж, все хлестала его изорвавшейся сумкой, рыдая от унижения и страха.

От верной смерти Пал Саныча спас вовремя вернувшийся Вадим; он открыл двери и Пал Саныч едва не рухнул в коридор, продолжая пятиться. Увидев ошалевшего шефа, Олечка словно пришла в себя, перевела дух, опустила свое оружие. По полу была размазана помада и запах туалетной воды был слишком резким, Пал Саныч заметно трясся я тяжело дышал, со страхом поглядывая на Олечку.

— Это что за война у вас? — осторожно поинтересовался Вадим, осторожно поправляя очки на переносице.

— Да ненормальная какая-то! — взревел Пал Саныч, первым отходя от шока. — Набросилась!

— Врет! — выкрикнула Олечка, застегивая пуговку на блузке с каким-то лихорадочным остервенением, и Вадим понял все без слов. У него глаза на лоб полезли, он крепко ухватил Пал Саныча под локоть и вытащил его в коридор.

— Ты с ума сошел, — зашипел Вадим зло, встряхивая снабженца как следует. — Ты куда лезешь!? Тебе баб мало — ты чего к этой-то полез?!

— Ой, цаца какая, — насмешливо протянул Пал Саныч, приглаживая рыжеватые волосы. — Да чего бы к ней не лезть, она с кем попало путается… тоже мне, святая!

— С кем она путается, а, — встряхивая Пал Саныча едва не зашиворот, шипел Вадим. — Не твоего ума дело, с кем она путается! Ты вообще окабанел в корягу?! Ты мне еще девчонку изнасилуй у меня в кабинете!

— Да кто ее насиловал.

— Увижу тебя еще хоть раз тут, — шипел Вадим, делая страшные глаза, — и вылетишь пробкой! Это я тебе обещаю!

Пал Саныч молча проглотил оскорбление.

С одной стороны, если б его за этим застукал Чу, он бы и разговаривать не стал. А с другой стороны. Пал Саныч отчетливо вспомнил, как Вадим мял податливое тело Мары, и у него от злости даже нос покраснел.

«А сам чем лучше, — с остервенением подумал он. — Тебе можно, а мне нет? Ну ничего; ничего. Я отомщу! Вот раньше колебался, а теперь точно знаю, что отомщу!»

Вадим влетел в кабинет и захлопнул за собой дверь. Олечка плакала навзрыд, собирая с пола свои истоптанные, изломанные Пал Санычем вещи.

— Да оставь это, — махнул рукой Вадим, глядя, как она, всхлипывая, пытается собрать осколки, оставшиеся от пудреницы. — Сейчас уборщицу позовем… ну, не реви! Подумаешь

— Саныч прижал! Да это ж животное. Ну, типа похотливого пуделя. Так и ищет, об чью ногу подро…

Вадим неловко закашлялся, скомкал окончание фразы. Олечка, хныча, уселась на свое место, глотая слезы.

— Он. — рыдала она, отирая мокрое лицо салфеткой. — Он. как шлюху.

— Ну, все, все, — ворковал Вадим, матерясь где-то глубоко в душе, откуда не слышно бранных слов и проклятий. Он налил Олечке воды и она, цокая зубами о стеклянный край, отпила несколько глотков. — Что говорил-то?

— В сорок пятый, — провыла Олечка. — Как.

— А с чего он решил вдруг, — насторожился Вадим, — что ты пойдешь с ним? С кем он тебя видел? Саныч просто так кидаться тоже не станет. И Глеб. Ты учти: Глеб рассказам про братьев, дальних родственников верит с трудом.

Олечка густо покраснела и рыдать перестала, утирая мокрый нос.

— Ну, — допытывался Вадим, — с кем и где? Иначе Пал Саныч так не стал бы наглеть.

Олечка упорно молчала, как партизан на допросе, пряча покрасневшие глаза.

— С ним, наверное, — тихо ответила она, когда молчание стало совсем уж невыносимым, а взгляд Вадима, казалось, прожигал ее изнутри. — Мы приехали вместе.

Вадим, оглушенный новостью, так и уселся на стол, на то самое место, где недавно так вальяжно располагался Пал Саныч.

— Вот это Олечка, — произнёс он, и в голосе его слышался неподдельный восторг. — Вот так сразу?! Вместе?

Олечка пожала плечами — так вышло, как бы говори ее немного виноватый вид, — и тихотихо ответила:

— Ну, выходные мы провели вместе. у меня. Глеб только утром к себе съездил, переодеться, и мы на работу поехали.

— Ну да, ну да, Саныч по утрам в своей машине отсыпается, мог заметить, когда вы приехали. — протянул Вадим. — Вот же свинья какая! — он замотал головой, громко смеясь.

— Решил, значит, что раз шефу можно, то и ему тоже. Надо Глебу сказать, он его вмиг приструнит. Выгонит к ху. в чертовой матери, а то что-то Саныча последнее время заносит на поворотах.

Словно учуяв что-то, в дверях появился Глеб. Быть может, слух о драке и погроме в кабинете зама уже разнесся по офису, а может Глеб просто не мог себе отказать в удовольствии увидеть Олечку. Но так или иначе, а он был здесь. Одного взгляда на пол, украшенный размазанной помадой, было достаточно, чтобы понять, что тут произошло что-то недоброе. Гнев вскипел в нем, это чувство, зародившееся в груди, казалось, огнем пробежало по венам, опалило мозг.

— Что происходит? — произнес Глеб. Его серые глаза стали холодным, льдисто-серыми, лицо

— напряженным, почти злым. Взгляд, который он кинул на своего зама, был просто уничтожающим и Вадим тревожно свернул стеклами очков, но промолчал, предоставив Олечке самой рассказать о своей обиде. Но она, к большому его удивлению, о поступке Пал Саныча не сказала.

— Сумка порвалась, — прошептала Олечка, и Глеб, напряженный, взъерошенный, опасный, даже растерялся. Его сурово сведенные на переносице брови удивленно приподнялись вверх, лицо посветлело, и он усмехнулся, недоверчиво глядя на заплаканную мордашку Олечки.

— И поэтому слезы? — произнес он с изумлением. — Да было б из-за чего. Купим мы тебе новую сумку.

Это было сказано так легко и бесхитростно, что Вадим снова чуть слышно охнул. Глеб действительно не собирался отрицать и скрывать его отношения с Олечкой, и эта открытость была так для него несвойственна, необычна, что Вадим в очередной раз удивился такой разительной перемене.

— Нет, не надо, — слабо возразила Олечка, застеснявшись. Похоже, она тоже не ожидала, что Глеб не станет скрывать их отношения, но он, казалось, был настроен решительно.

— Да как же не надо, — удивился Глеб, переводя взгляд на пол, на осколки флакона из-под туалетной воды. Той самой, с приятным запахом зеленого чая. — Столько слез, и не надо? Надо. После работы заедем.

* * *

Олечка ужасно стеснялась. Просто до судорог. Тем более, когда в торговом центре Глеб, минуя недорогие магазинчики, где она обычно покупала себе обувь и одежду, и потянул ее дальше, к витринам, за которыми на полочках были выставлены умопомрачительной красоты и такой же стоимости вещи.

— Глеб, — шептала Олечка, присматриваясь к ценникам, — но это же очень дорого!

— Могу я сделать тебе подарок? — произнес он, насмешливо глянув в ее напуганные глаза. — Конечно, могу. Да даже обязан! Если я не буду делать тебе подарки, ты подумаешь, что я жлоб и сбежишь от меня.

На миг Олечка даже обиделась, ее губка дрогнула, носик предательски покраснел.

— Ты думаешь, — со звенящими в голосе слезами произнесла она, глядя на Глеба своими огромными чистыми глазищами, — что я с тобой из-за денег?..

Задав этот вопрос, она рисковала, здорово рисковала. Зная крутой нрав Глеба, от него можно было ожидать чего угодно, резкого слова, гнева, холодного отстранения. Но он просто рассмеялся, беззаботно и легко, чуть коснувшись лица девушки.

— Глупая, — произнес он, рассматривая сияющими глазами, в которых плавали искры смеха, ее обиженную мордашку. — Конечно, я так не думаю. Я пошутил.

— Неудачная шутка, — все еще дуясь, произнесла Олечка.

— Я отвык шутить, — ответил Глеб, чуть улыбнувшись. — Нужно учиться заново. Ну, идем?

Пока Олечка выбирала сумку, Глеб рассеянно рассматривал застекленные витрины соседних магазинов. Он даже исчез ненадолго, и Олечка, оглянувшись и увидев его где-то за стеклом соседнего магазина, позволила себе посмотреть и примерить на руку именно ту сумочку, что ей хотелось, не руководствуясь принципом «подешевле».

От сумки восхитительно пахло новой вещью, новой кожей и горьковатым запахом красок. Лаковая черная кожа сверкала, как и многочисленные металлические заклепки, замочки. Олечка, забыв обо всем, вертелась перед зеркалом и так, и этак, рассматривая свое вожделенное сокровище, и не заметила, как Глеб оказался рядом.

— Эта? — коварно шепнул он на ушко Олечке, сжав ее плечи. — А что, тебе с ней идет. Неплохо.

— Ой, да я другую… — спохватилась Олечка, порываясь снять с плеча лаковый глянцевый ремешок, но Глеб остановил ее, его пальцы крепко сжались на ее плече.

— Неправда, — мягко сказал он. — Я видел, как ты на нее смотрела. Ты именно ее хочешь; уж я разбираюсь в том, что люди хотят на самом деле!

Он сунул руку в карман и извлек из него коробочку, упакованную в целлофан.

— Это твои любимые духи, — пояснил он, протягивая обомлевшей Олечке свою покупку. — И мои тоже.

— О, — только и смогла произнести она благоговейно, дрожащими руками принимая коробочку, — оригинал?

— Да, — усмехнулся Глеб. — Они будут пахнуть так же, как те, что разбились?

— Даже лучше! — просияв, ответила Олечка.

Глеб расплатился за сумочку и Олечка совершенно счастливая, положила в ее атласные кармашки новые духи и связку ключей.

— Пойдем? — шепнул Глеб коварно, аккуратно взяв Олечку под локоток.

— Куда? — удивилась Олечка.

— Ну, мы же еще не все здесь посмотрели, — голосом профессионального искусителя ответил Глеб. — Я зашел в пару магазинов, и мне о-очень понравился их ассортимент.

— А что там продается?

— Увидишь!

Олечка и опомниться не успела, как Глеб ее увлек в соседнюю секцию, в магазин с роскошным нижним бельем.

— Хочешь примерить что-нибудь из их ассортимента? Только примерить?

Голос Глеба звучал абсолютно бессовестно, и Олечка задохнулась от волнения, когда он подвел ее к манекену, на котором поверх черного белья, крошечных трусиков и шикарного бюстгальтера, был надет тончайший воздушный пеньюар.

— Ох, Глеб, я не знаю, — под его рукой плечо Олечки дрожало, но он настойчиво подталкивал ее к великолепному шелковому халатику, расписанному китайскими драконами. — Это так…

— Как? — шептал Глеб ей на ушко. — Ну, как? Красиво? Откровенно? Смотри — эти трусики едва прикроют. или даже не прикроют? Померишь?

— Что?! — вспыхнула Олечка. — Можно мерить?

— А почему нет? Я очень хочу увидеть тебя в этом, — он указал на коротенький черный шифоновый халатик, украшенный роскошными черными кружевами. — И вот в этом. Девушка, можно пару вещей посмотреть поближе?

Глеб словно нарочно выбирал самые дорогие комплекты, и Олечка, прижимая руки к пылающим щекам, смотрела на выбранные для нее вещички.

— Помочь тебе застегнуть что-нибудь?

Глеб просочился в примерочную — и замер от восторга, глядя на Олечку.

Она стыдливо жалась, переступая босыми ногам на коврике. Черные крохотные трусики на ней смотрелись просто сногсшибательно; тоненькие резиночки чуть впивались в ее мягкую кожу, подчеркивая ее белизну и мягкость, крохотный треугольничек черной ткани внизу животика смотрелся трогательно и чертовски эротично. Глеб ощутил стояк тотчас же, как только его взгляд скользнул по этому нежному черному треугольничку, так соблазнительно прикрывающему лобок и скрывающемуся меж ножек. Эти трусики словно нарочно подчеркивали вкусный, невероятно бессовестный изгиб женского тела, делая его игривым, нарочито сексуальным. Бюстгальтер поддерживал аккуратную грудку, черные чулки с бархатными роскошными подвязками обтягивали стройные ножки девушки, а черный шифоновый коротенький пеньюар, едва прикрывающий соблазнительную попку, выглядел кокетливо и соблазнительно.

— Тебе очень идет, — прошептал Глеб чуть хрипнувшим голосом, задергивая шторку за собой и распуская узел галстука, который внезапно стал ему тесен. — Ты. ты невероятная. кончить можно от одного взгляда на тебя.

И это было правдой; невероятно, что именно на Олечке эти вещи смотрелись непередаваемо красиво, красивее, чем на любой другой его подруге, красивее, чем на Маре. или это только казалось? Может, этот чувственный черный шелк лишь оттенял ее красоту и нежность?

Он скинул свое пальто прямо под ноги, его горячая ладонь скользнула по животику девушки, до самого краешка трусиков, которые каким-то чудом держались на ее лобке. Подушечки его пальцев едва касались ее кожи, и не пересекали границы черных трусиков, но и та зона, что была доступна для его прикосновений, была чувствительная. Олечка сжала коленки, стыдливо прикусила губу, чувствуя, как пальцы Глеба скользят все ниже, поглаживают все чувствительнее, почти проникая под резинку черных крошечных трусиков.

— Не надо, — пискнула она, чувствуя, как горячее возбуждение наполняет ее живот, и она течет, течет на новую вещь, которую они еще даже не купили, а рука Глеба уже поглаживает ее гладкий лобок, чуть прижимая пальцами ее нежную кожу.

За тонкой шторой слышались людские голоса, в магазин входили новые покупатели, и Олечка едва не вскрикнула, когда Глеб прижал ее к себе крепко-крепко, а его рука все же скользнула жадно в ее трусики и чуть сжала мокрые губки. Девушка уже хотела его. С таким округлым, аппетитным животиком, который в страсти хотелось искусать, такая влажная, раскрытая, текущая так откровенно, так щедро…

— М-м-м, — Глеб, жарко дыша, то ли куснул ее ушко, то ли поцеловал, и Олечка обнаружила, что сидит на хлипкой полке, обвив его ногами и уцепившись руками в его плечи. — Ты же хочешь, так?

Его пальцы поглаживали ее, скользили под новыми трусиками, Олечка почти скулила, глядя, как его ладонь все ниже и ниже скользит меж ее ногами.

— Нельзя кричать, — озорно произнес Глеб, прижимая девушку к себе ближе и поглаживая ее клитор. — Там люди ходят. Могут услышать.

Олечка прикусила губу, стиснула побелевшими пальчиками его одежду и уткнулась лицом в плечо, покуда его пальцы неторопливо скользили под новым бельем, поглаживая ее клитор.

— А крикнуть ведь хочется, — коварно продолжал шептать Глеб, уткнувшись лицом в ее волосы, наполняя их горячим дыханием. — Или нет?

И он касался ее так тонко и остро, что она откидывалась в изнеможении назад, раскрывая для его ласк бедра и чувствуя только одно: его пальцы, глядящие ее самую чувствительную точку. Ее ноги тряслись, она не могла унять эту дрожь и тихо — тихо заскулила, быстро двигая бедрами, прижимаясь к его пальцам.

— Хочется, — подвел итог Глеб, привлекая ее к себе, ухватив ее за шею и заставив девушку уткнуться лицом в его плечо. Его пальцы проникли в ее тело глубоко, резко, и двигались там нарочно сильно, безжалостно, чувствительно, так, что Олечка почти забыла о посторонних, что могут услышать ее, и взбрыкнула, напрыгнула на мужчину, надеваясь на его пальцы полнее.

— Тише, тише, — шептал он, терзая ее мокрое лоно, губами зажимая ее стонущий ротик. — Терпи.

В его голосе слышался смех и Ольга, погибающая от невероятно острых ощущений, которые были во сто раз сильнее вероятно от того, что там, за тонкой занавеской, ходили и разговаривали люди, закусила губу, чтобы не застонать, не раскричаться в голос. Она, чувствуя, как Глеб проникает в ее узкое, горячее тело пальцами, стискивала бедра на его талии крепче и часто-часто дышала, утопая в накатывающем наслаждении.

Его поцелуи стирали все звуки, все стоны, рвущиеся из ее груди, и Ольга едва не вскрикнула, услышав звук расстегивающейся молнии.

— Тише, — коварно шепнул Глеб, оттянув в сторону новые трусики и направляя напряженный член в ее мокрое лоно. — Терпи. Ты же не хочешь, чтоб нас застали в этой пикантной ситуации?

— Глеб, нет! Пожалуйста!

— Но ты же хочешь, девочка моя.

Его член чуть нажал на ее возбужденное лоно и с усилием проник в нее, Ольга, вскрикнув, почти задохнулась от стыда и нахлынувшего адреналина. Глеб поцелуем зажал е рот, стер ее вскрик, тиская мягкие податливы е ягодицы. Его член мягкими толчками проникал все глубже, и ее дикие мысли метались, словно перепуганные зверки по клетке. Что?! Это все происходит с ней?! Это она, в роскошных, дорогих и развратных тряпках сидит на полке в дорогом магазине, полуголая, это ее бедра сжимает мужчина, одетый в дорогой костюм, яростно насаживающий ее на свой жесткий член, жадно тиская ее розовую кожу? Он вогнал ей член на всю длину, безжалостно, до боли, отчего она застонала, сжимаясь, повисая всем телом на нем, вздрагивая от каждого нового толчка, и продолжал бешено вдалбливаться в ее тело, словно нарочно терзая его.

— Хочу-у-у, — почти воет она, прогибаясь навстречу его телу. — Ну, скорее! Скорее!

— Или медленнее? — казалось, Глеб надумал измучить ее всерьез. Его рука снова ныряет меж их разгоряченных тел, тискает и тревожит ее клитор, а сам он замер, и Ольга лишь ощущает, как ее лоно сжимается вокруг его напряженной плоти.

— Нет, нет! — неистово шепчет Ольга, извиваясь под его руками. Оргазм, навалившийся на нее жесточайшими спазмами, выламывал ее тело, он корчилась и дёргалась на члене Глеба, извиваясь под его рукой, крутила бедрами, пытаясь сползти, отстраниться. Но он продолжал ее нещадно трахать, рукой зажав ей рот, потому что вопли уже рвались из ее груди, она орала бы во всю глотку, если б не его пальцы, зажимающие ее рот и глушащие крики.

Он кончает в нее, и становится совершенно ясно — новым трусикам нужна стирка. Олечка, прижившись всем телом к Глебу, вздрагивала и чуть слышно стонала, еле двигая бедрами, продлевая свое наслаждение. Стоило остынуть неистовой страсти, как вернулся стыд, и девушка спрятала лицо на груди мужчины, старясь даже не думать о том, что думают сейчас продавцы и покупатели там, за тонкой занавеской примерочной.

— Г осподи, — шептала она, пока Глеб целовал ее разгоряченные губы, проникая языком в ее рот — странная, страстная запоздавшая ласка, — что мы им сейчас скажем?!

— Что скажем? — задумчиво шепнул Глеб, целуя ее влажный висок, тонкие волосы. — Девушка! Мы берем все!

Глава 12. Ход Пал Саныча

Несмотря на свою общую отличную осведомленность об амурных делах, проистекающих в офисе, Пал Саныч как-то совершенно не понял, что Глеб и Олечка теперь вместе. Ну, приехали вместе — так это оттого, что Глеб добился от нее того, чего хотел. Подвез с утра на работу.

Как они вечером уезжали, Пал Саныч не видел. Разъяренный его поступком Вадим заставил его лично прокатиться с шофером до базы и лично же проследить за отгрузкой. Пал Саныч, чувствуя свою вину, подчинился и смирился, но зло затаил. И вечером, вернувшись в контору уставшим и злым, он уже не застал никого. Контора была пуста и тиха.

Однако от этого его жажда мести только сильнее разгорелась в хилой грудке Пал Саныча. Он очень хотел отомстить Вадиму, чье заступничество за Ольгу и распоряжение «поработать, а не заниматься всякой ерундой» расценил просто таки оскорблением.

Невыносимо хотелось пойти и сделать что-то плохое, гадкое прямо сейчас. Увидеть в чужих глазах разливающуюся боль, яд, выплеснутый из собственной души. И Пал Санычу было абсолютно все равно, кто подвернется ему под руку…

В кабинете Вадима горел свет. Кажется, бог услышал проклятия Пал Саныча и вернул Вадиму бумерангом его приказ поработать. Пал Саныч, неспешно вышагивая по этажу, со злорадством прислушивался к невнятному бормотанию, доносящемуся из кабинета шефа.

К его немалому удивлению, он снова различил голос Мары, и в душе его зашевелилась тяжелыми булыжниками ревность.

«Какого черта она таскается к этому хлыщу? — с неприязнью подумал Пал Саныч, приникая ухом к золотой щелке у косяка. — Чо, понравилось, что ли? Вот же потаскуха.»

Мара сама не знала, почему пришла именно к Вадиму. Вошла без стука, устало прошла к гостевому креслу. Под внимательным взглядом Вадима уселась — нет, плюхнулась, — на сидение и швырнула на стол сумку.

— Устала, как собака, — выдохнула она, блаженно откинувшись на спинку кресла. — Привет.

— Привет, — настороженно отозвался Вадим. — А что. что-то произошло?

Мара неопределенно пожала плечами, избегая смотреть в глаза Вадиму. С момента их последней встречи, с той ночи, которую она потом вспомнила во всех подробностях, краснея от стыда, прошло всего несколько дней. И в течение этого времени Мара, ругаясь про себя последними словами, обоих их поливая такими отборными ругательствами, что Глеб — услышь он их, — непременно скорчил бы брезгливую физиономию.

Больше всего Мара убеждала себя в том, что больше она близко к Вадиму не подойдет. Не посмеет даже показаться ему на глаза. Ни за что. Она убеждала себя в этом даже больше, чем в том, что Вадим наверняка ничего не помнит.

«И отлично, — думала Мара, закрывая глаза, изгоняя из памяти клочки мыслей, ощущений, ярки вспышки воспоминаний о жаркой и страстной возне. — Не помнит. И не надо, чтоб вспоминал».

Но в этот день, с утра решив в очередной раз не будить смущающие ее воспоминания, Мара, обессилев от беготни и суматохи к концу дня, вдруг сдалась. Что-то в ней словно сломалось, и она подумала отчасти даже равнодушно: «Да и черт с ним. Пусть вспоминает, я ему тоже кое-что припомню, если только он посмеет заикнуться!»

Но Вадим и не собирался заикаться ни о чем, и припоминать своей случайной любовнице ничего не стал.

— Что-то произошло? — снова переспросил он, и Мара тряхнула устало головой, прикрыла глаза.

— Нет, нет, — еле слышно произнесла она. — Просто решила передать ключи от квартиры Глеба… я все свое оттуда забрала. Больше они мне не нужны.

Она кинула на стол перед Вадимом связку и он отпрянул от нее, как от ядовитой змеи.

— Ну, а мне-то почему? — все так же настороженно произнес он. — Ему б и отдала.

Мара снова замотала головой, крепко зажмурив глаза, словно отбиваясь от призраков:

— Нет, — это слово она почти выкрикнула. — Нет, — чуть тише. — Не хочу с ним встречаться. Лучше не нужно. По крайней мере, не сейчас, — она рассмеялась сухим, горьким смехом. — Не то я ему прорежу его модельную стрижку.

— Ты можешь, — подтвердил Вадим, и Мара снова рассмеялась. Напряжение как будто схлынуло, растворилось, оба расслабились, уселись в своих креслах поудобнее.

— Давай так, — Вадим ловко накрыл ладонью ключи, сгреб их со стола и скинул в свой ящик. — Я их ему передам, если ты. сходишь со мной поужинать. В ресторан.

Он сам не понял, как это у него вырвалось, зачем произнес это, поддавшись какому-то непонятному порыву. Сказал — и сам удивился, оторопел от собственной дерзости.

Мара недовольно покосилась на Вадима, изумленно изогнув бровь.

— Что, опять?! — воскликнула она, и они оба рассмеялись — теперь неловко, с нотками стыда. Вадим заерзал на месте, потер кончик покрасневшего от смущения носа.

— Нет, нет, — он выставил ладони вперед, словно отгораживаясь от намеков Мары. — На этот раз все будет чинно, благородно. Просто посидим, просто поговорим, потанцуем.

Тебе надо встряхнуться, — он указал на бледные щеки Мары. — Ты прям сама не своя.

— Ох ты посмотри, — насмешливо заметила она, — какой он рыцарь! Чего-то не тянешь ты на принца на белом коне. Тоже мне, мечта всех девушек.

Но Вадим не обиделся на ее суровую воркотню.

— Предлагаю что есть, — тоном прожженного торгаша, уговаривающего совершить самую невыгодную в мире покупку, произнес он. — Бери, пока дают! Ну, идем?

— Айда, — озорно ответила Мара. Глаза ее заблестели, щеки разгорелись румянцем. — Только пить не будем!

— Ни капли, — подтвердил Вадим.

* * *

Вслед за Марой и Вадимом Пал Саныч просочился в ресторан. Мера эта была вынужденная, и Пал Саныч ужасно психовал из-за того, что ему пришлось заплатить за совершенно ненужный ему и слишком дорогой кофе, из-за того, что его штаны были испачканы на складах и толком не оттерты от какой-то ржавой дряни, и из-за того, что на ужин придется тратить кучу денег, с которыми ему расставаться было лень. Разговора он их толком не понял и не расслышал. Понял только, что Мара просила передать ключи — и все. Для себя Пал Саныч расценил это как уловку для очередной встречи с любовником.

«Хитрая дрянь какая», — со злобой подумал он.

Несмотря на то, что Вадим и Мара клятвенно уверяли друг друга, что ни капли не выпьют, Вадим все же тишком заказал белого вина, и Мара ужасно засмущалась, когда в ее бокал официант плеснул светло-золотистой жидкости.

— По чуть-чуть, — сделав очень серьезные глаза, произнес Вадим. — Мы даже все помнить наутро будем.

От этих слов Мара заалела, как кумачовые флаги Ильича, но бокал все же взяла.

Вадим привычно травил байки, Мара смеялась, а Пал Саныч, давясь отбивной, недобро косился на них из своего темного угла. Когда с вином было покончено, Вадим поднялся, галантно предложил Маре руку, и она, краснея, как старшеклассница на выпускном, приняла его приглашение.

У Пал Саныча кусок поперек горла встал, он неловко закашлялся, злясь и громко сопя, тиская жирную вилку. Мара, его красавица Мара, богиня Мара так неспешно, так плавно покачивалась в такт мелодии в объятьях этого очкастого хлыща… Вадим что — то рассказывал ей, она снова смеялась, а Пал Саныч сидеть спокойно не мог.

Он кинул злой взгляд через плечо и снова отвернулся, потому что ему показалось, что парочка выглядит слегка влюбленной. Вадим обнимал Мару бережно и как-то по-особенному мягко, словно боялся потревожить ее лишним движением, а Мара словно утратила весь свой боевой пыл, всю свою колючесть и ироничность, и смотрела в лицо мужчины с любопытством, чуть улыбаясь.

«Ну, бляди, — от злости Пал Саныч готов был рычать и выть. Почему-то ему казалось, что Вадим его обманул, обошел в борьбе за женщину. Тот момент, что сам он даже шага к Маре не сделал, Пал Саныч почему-то из вида вовсе упустил. — Глебке расскажу. ух, расскажу! Вы попляшете оба!»

— Официант, водки, — зло рявкнул Пал Саныч, — триста давай!

Раздражения жгучим ядом щипало в груди. Да что ж за невезение такое! Этот Вадим, эта сука очкастая. секрешлюшку не дал полапать, выволочку устроил, Мару уводит просто из-под носа, нахально наставляя Чу рога!.. Да еще и морали читает! Скотина. Сволочь!

Но больше всего Пал Саныча раздражала почему-то Мара. То ли оттого, что так запросто сдалась перед Вадимом, то ли за то, что на него, Пал Саныча, не обращает внимания.

Кажется, она даже посмотрела в его сторону, но не узнала; или не помнила лица, хотя они были знакомы, и на корпоративах встречались, или он настолько мало значил, что она не сочла нужным с ним даже обменяться кивками головы, самым банальным, ни к чему не обязывающим приветствием.

— Дрянь, а!

От ярости и от выпитого Пал Саныч раскраснелся, рванул ворот рубахи. На шее его вздулись узловатыми веревками вены, и он яростно кромсал свою отбивную, скрежеща ножом по тарелке.

Когда Вадим засобирался выйти — кажется, ему кто-то позвонил, и он, пообещав Маре вернуться через пару минут, отошел, — Пал Саныч дошел до точки кипения. Беззаботный вид Мары, попивающей вино и слушающей музыку, накалял Пал Саныча невозможно. Не помня себя, он поднялся, так же, не понимая зачем, прошел к столику Мары и Вадима, плюхнулся бесцеремонно на место Вадима.

— Здрассте, — вывалил он, мотнув головой. Мара ничего не ответила, только чуть удивлено вздернула брови и неспешно взяла сигарету. Вся ее беспечность, мягкость вмиг сползли с нее, как шкура с линяющей змеи, и Пал Саныч едва ли не физически почувствовал, как воздух меж ними электризуется, потрескивает, а Мара выставляет острые колючки защитной брони иронии.

— Чего надо, — грубо ответила она, пуская в багровое лицо Пал Саныча серую струю дыма. Глаза ее как-то стеклянно сверкали из-под полуприкрытых век, и Пал Саныч не понял — почувствовал, ощутил так же ясно, как шероховатую текстуру скатерти под подушечками чуть влажных пальцев, — что она ждет. Она ждет от него шантажа! Она его предчувствует; видит так ясно, словно он написан у него на лбу. Тянет из него эти гадкие слова своим странным и страшным остановившимся стеклянным взглядом.

— А Глеб Игоревич, — с подчеркнутым уважением в голосе, очень внятно и четко, чтобы Мара прочувствовала свой продажной шкурой каждую буковку его имени, — знает, что вы тут развлекаетесь? Насколько мне известно, он не одобряет…

— Тебя, что ли, не одобрил, раз ты так хорошо все знаешь? — грубо ответила Мара.

Она не боялась разоблачения, и Пал Санычу это не понравилось. Ему очень не понравилось, что Мара его не боится! Не уважает. На миг ему показалось, что Мара смеется, издевается над ним, считая его трусом, который не посмеет и рта раскрыть при Глебе. Не посмеет.

— А вот пойду, — зло зашипел он, ухватив Мару за руку и уставившись налитыми кровью глазами в ее словно окаменевшее, неестественно-белое в искусственном свете лицо, — и расскажу ему, как ты тискаешься с Вадькой. небось, не в первый раз, а?

— Валяй, — расслабленно ответила Мара и одним жестким, злым движением вырвала свою ладонь из его липких потных пальцев. — Ты правда думаешь, что ему будут интересны подробности моей личной жизни? Павлуша, ты лох, — Мара так же пренебрежительно пустила ему в лицо струю дыма. Надо же, помнит его имя, молнией пронеслось в его голове.

— Мы с ним расстались. Так что твой беспонтовый шантаж запихай себе в задницу.

В ее голосе зазвучала садистская, подрагивающая радость, на красивом лице разгорелась поистине адская усмешка.

— Что, чмо, — хрипло хохотнула Мара, внимательно наблюдая, как пьяное красное лицо Пал Саныча медленно бледнеет, изумленно вытягивается, — поиметь с меня хотел своим беспонтовым шантажом? А вот я-то тебе пиздюлей выписать могу, — она небрежно стряхнула пепел с сигареты прямо ему на руку, и он неловко ойунул, отдернул ладонь со стола. — Сейчас Вадим вернется, и я ему все-все вот это расскажу. Как ты думаешь, что тебе будет?

— Да ничего, — внезапно так же хрипло, по-разбойничьи, как Мара, ответил Пал Саныч. Выпитый ранее алкоголь внезапно ударил ему в голову, Пал Саныч вдруг ощутил внезапный приступ храбрости, каковых с ним не случалось уж давненько. — Ничего мне не будет. Расстались, значит? Тогда Вадим твой шефа своего прикрывает и тебя по его велению развлекает, а не то, что ты тут себе подумала.

— Что?.. — осекшись, переспросила Мара, и Пал Саныч с ликованием ощутил, что попал. Угадал! Ударил в самое сердце! Мара, вероятно, сама не понимая, уже симпатизировала Вадиму; и в ее хорошенькой головке все это рисовалось не иначе как попыткой Вадима за ней поухаживать. Нет, нет, она сама себе в том не признавалась, но это уже было. И Пал Саныч сейчас наступил на это осторожное, нежное чувство, раздавив его своим грязным башмаком, перемазанным в ржавчине и мазуте.

— Да с секретуткой Вадькиной Глебка твой путается, — весело и развязно ответил Пал Саныч, наливая себе вина в бокал Вадима и залпом осушая его. — С этой… Олькой. А Вадька, значит, тебя отвлекает, чтоб ты не бесилась и не мешала ему. Все просто.

Он гадко усмехнулся Маре в лицо, с наслаждением глядя, как ее глаза из неподвижных, стеклянных становятся живыми, страдающими, как они наливаются слезами. Он причинил ей адскую боль и теперь торжествовал, трясся от радости, глядя, как некрасиво изогнулись губы женщины, с трудом сдерживающей рыдания.

— Дура, — грубо и зло бросил Пал Саныч ей в лицо. — Подстилка тупая.

Мара не двинулась.

Ей хотелось подскочить, наорать, хлестнуть его наотмашь по губам, вцепиться в лицо ногтями, но силы покинули ее. В голове ее была пустота, еще более страшная и мучительная, чем в тот раз, когда Глеб с ней объяснялся. Вадим. разум Мары вопил, изумленно твердя, что он сам пригласил ее, сам хотел провести вечер с нею, что не было никакой надобности вести ее в ресторан, танцевать с ней и прижимать так, что сердце екало. Не было нужды ее сдерживать! Мара ведь не их тех, кто с истерикой волочится за бывшим!

Но подлые слова Пал Саныча перебивали всякий здравый смысл. и произнесенное им имя. Секретарь Вадима. Олечка. Глеб действительно с ней?

— Мара?! — голос Вадима выдернул ее из пучины ужаса, в которой Мара тонула, тонула, и она вдруг ожила, с шумом хлебнув воздуха и поняв, что до сих пор даже не дышала от боли.

— Что случилось?!

Его глаза за стеклами очков были испуганными и растерянными, и Мара вдруг поняла, что он боится — а значит, слова Пал Саныча правда.

— Негодяй! — взвизгнула Мара, подскочив и влепив перепуганному, недоумевающему Вадиму хлесткую пощечину. — Ты знал! Ты все с самого начала знал, это ж твоя секретарь!

Вадим дрогнул, отступил, и Мара набросилась на него с кулаками:

— Мерзавец! — рычала она, захлебываясь слезами. — Ты этого кобеля блудливого покрываешь?! За него стараешься?! Трахать меня тоже он велел?!

— Мара! — взвился Вадим, ловя ее руки и крепко сжимая тонкие запястья. — Что ты несешь?!

— Подлюга…

— Мара, послушай, — Вадим крепко встряхнул ее, сломив ее сопротивление. — Ну да, Глеб встречается с моим секретарем. Но к нам это имеет какое отношение? Все, что я делаю — я делаю сам! Потому что мне так хочется!

На их драку уже собирался народ, спешили официанты, и Вадим разжал руки, отпуская Мару.

— Прекрати, — в его голосе послышалась почти мольба, но Мара уже не слушала его. Слезы ее высохли; ярость погасла, выплеснувшись из души, и стало холодно и спокойно.

— Оставь меня, — тихо и спокойно ответила она, забирая свою сумку. — Не смей больше приближаться ко мне, паршивец. Понял?!

И она, не оглядываясь, яркой кометой вылетела прочь из зала.

Пал Санычу несказанно повезло.

Мало того, что ему чудом удалось разминуться с Вадимом, и тот так и остался в неведении относительно того, как, от кого Мара узнала про Олечку, так еще и Мара не пришла выдернуть сопернице космы.

О том, что Мара может выдать его, Пал Саныч подумал наутро после проделанной гадости. С вечера торжествуя победу, не обращая внимания даже на сердитую воркотню Леночки, жены, которой очень не понравилось, что Пал Саныч пришел домой поздно и прилично пьяным, он завалился спать. А уже утром мысль, грызущая червячком, выползла из подсознания, и Пал Саныч проснулся от удушающей дозы адреналина, выплеснувшейся в кровь, с одной-единственной мыслью: если Мара явится в кабинет Вадима выяснять отношения с Олечкой, ему, Пал Санычу, конец! Вадим, разумеется, поинтересуется от нее, откуда она раздобыла эту информацию, и Мара, разумеется выдаст своего осведомителя — равно как и то, что он ей бросил в лицо напоследок.

«Дура. подстилка.»

Вадим не Чу, но тоже отделать может знатно. По крайней мере, вышвырнуть его с работы Вадим точно может. А Чу, узнав в чем дело, еще и пинка всадит в зад, чтоб по ступеням летелось быстрее. Особенно если Мара вцепится в Олечку.

Но Мара не пришла.

Пал Саныч напрасно караулил ее едва ли не на вахте, попивая кофе в таких количествах, что сердце его, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Рискуя нарваться на выговор, рискуя попасться на глаза Чу — он все равно поджидал Мару, и его руки тряслись.

Он выдумывал горячие, красноречивые оправдания, целые речи, которым позавидовал бы и вождь мирового пролетариата. Он раз за разом воображал, что скажет Маре, чтобы остановить ее. Пал Саныч извелся, похудел, нервно реагировал на малейший шум и все же выхватил выговор и лишение премии от Чу за какой-то небольшой косяк в работе.

А Мара не пришла.

Просто не пришла.

Казалось, ей было плевать и чихать и на Чу, и на Олечку, и на Вадима, который — как внезапно понял изумленный Пал Саныч, — тоже мается и тоже ждет Мару. Следя за шефом, Пал Саныч заметил, что тот стал нервным, дерганым и рассеянным. Он с трудом сдерживался, чтобы не сорваться, чтобы не выплеснуть свое раздражение на подчиненных, и Олечка выглядела виноватой, словно чувствовала, что раздражительность Вадима каким-то образом касается и ее.

И чем больше времени проходило, тем больше Пал Саныч верил в собственную безнаказанность.

Мара не шла, а Пал Саныч едва сдерживал злобный хохот, встречая в коридорах Вадима, стреляя у него сигаретку и заглядывая в его задумчивые глаза.

Испоганил, поломал, причинил боль. Пал Саныч чувствовал это отчетливо — то, что вероятно, разбил только-только завязывающиеся отношения, — и это доставляло ему адское удовольствием.

Внезапно захотелось точно так же напоганить, натоптать грязными ногами в душе Олечки. Мара посмела ему отказать — об этом Пал Саныч думал с циничной снисходительностью, — и поплатилась за это. Вспоминая слеза Мары, он ощущал свою власть над ней. И теперь такой же власти Пал Санычу захотелось над Ольгой. Люто, до тошноты захотелось нагадить так, чтоб она еще год отмывалась.

— Натыкать мордой в грязь, — злобно рычал он, кроша сигарету в трясущихся пальцах, — чтоб знала свое место! Прошмандовка…

Безнаказанность окрылила его и предала ему такого нахальства, каким ранее Пал Саныч вряд ли мог похвастаться. Внезапно ему вспомнились ключи, отданные Марой Вадиму — теперь-то Пал Саныч понял, что это за ключи! От логова Чу. от квартиры, где Олечка и Глеб теперь жили вместе. Ночевали; спали рядом. Трахались, наконец.

Черт знает зачем, а Пал Саныч вдруг до судорог захотел заполучить эти ключи. Посмотреть, где эта дрянь спит? Завтракает?

Желание проникнуть в квартиру Чу пронзило Пал Саныча словно разряд тока, причинив такую же тянущую боль. Боль оттого что он не может сделать этого тотчас, не может порыться в чужом белье, не может просто плюнуть в чужую кружку, наконец!

Ключи, ключи!

Мысль о них не давала Пал Санычу покоя. Интересно, отдал их Вадим, или они все так же лежат в ящике его стола? И в каком ящике они лежат, интересно? И что с ними делать — вдруг эта мысль пришла в голову Пал Санычу, — если они вдруг все еще лежат там, всеми забытые, и ему вдруг… ну, нечаянно… удастся их раздобыть?

По средам и пятницам Олечка ходила на йогу; это знала вся контора. Она уходила пораньше, совсем не на много, но всегда с большой спортивной сумкой. Иногда Чу отвозил ее сам; иногда она уезжала одна. Это Пал Саныч тоже подметил, дежуря на вахте в ожидании Мары.

И его мерзенькое воображение тотчас нарисовало ему картинку, собрав ее из отдельных кусочков, склеив воедино все его наблюдения, желания, планы.

А что, если стащит эти ключи и в среду, скажем, когда Олечка отправится на йогу — желательно одна, — пробраться к Чу домой? Увязаться со снабженцами в рейс, соскочить в городе. добраться до его дома. Позвонить, чтобы удостовериться, что дома нет никого. зайти в дом.

Можно натоптать на полу грязными ботинками.

Можно действительно порыться в Ольгином белье.

А можно.

От этой мысли у Па Саныча даже в горле перехватило, губы вмиг пересохли, словно адреналин выжег всю влагу.

А что, если в постель Чу подкинуть какую-нибудь мужскую вещь? Например, галстук. Чу опознает вещь как чужую. спросит у Ольги. она начнет отпираться.

От злорадства у Пал Саныча снова затряслись руки, словно наяву он представил, как Чу влепит девчонке пощечину и вышвырнет ее голой из дому.

— Глеб Игоревич, — недобро протянул Пал Саныч, щурясь, — таких вещей точно не прощает. Удавит шлюху. В его доме, в его постели, с другим мужиком!..

Пал Саныч сатанински захохотал.

— Ключи, ключи, — поскуливал он в радостном предвкушении. — Там они, интересно?

Днем для своей подлой операции Пал Саныч назначил пятницу. Мало того, что Олечка явилась на работу с обязательной сумкой, так еще и Чу после обеда собирался на деловую встречу. Краем уха Пал Саныч слышал, как Глеб говорит Вадиму, что скорее всего переговоры протянутся до самого позднего вечера. Контракт намечался какой-то очень уж выгодный, и Чу очень не хотел бы его потерять. А значит, спешить не будет и потратит немало времени на то, чтобы заполучить его.

Олечка, услышав что Глеб надолго задержится, помрачнела. Однако, ненадолго, видимо тоже рассчитывала вернуться попозже, или придумала себе развлечение на вечер. Кажется, даже обмолвилась о каких-то посиделках с подружками. Все как обычно — но как же оно на руку Пал Санычу! Он потирал руки, понимая, что самые тяжелые подозрения складываются из таких вот обычных мелких деталек.

— Они сами, сами себя загоняют в ловушку, — шипел Пал Саныч, нутром чувствуя, что день Х настал.

Залезть в кабинет Вадима было делом архисложным. Во-первых, там все время кто-то был, либо он сам, либо Олечка. Олечка так вообще почти безвылазно. Пал Саныч Маялся от бессилия, мучительно размышляя, как бы выманить ее в то время, когда Вадим выйдет по своим делам, и ничего никак не придумывалось, но Вадим внезапно сам помог ему в этом. Пал Саныч видел, как тот вышел — кажется, направился к Чу с какими-то документами, — а через некоторое время из его кабинета выскочила Олечка и поспешила за ним. Видимо, Вадим забыл какую-то важную папку, раз эта секретутка бежала так, что чуть ноги не преломала. Слыша, как цокот ее каблучков удаляется, Пал Саныч сжал зубы и рысью метнулся к заветным дверям. Другого шанса не будет; а желание мерзко нагадить придало ему смелости.

Не помня себя, он ввалился в кабинет Вадима и кинулся к его столу. Трясущимися руками перерывал он стопки бумаг, с грохотом вытягивал ящики и обшаривал их. Ничего.

И лишь в самом нижнем, за бутылкой коньяка, которая была нетронутой — у Вадима всегда был стратегический запас на всякий случай, — трясущиеся пальцы Пал Саныча нащупали связку ключей.

— Здесь, — ликуя, выдохнул Пал Саныч. Сердце его колотилось, его колотило до тошноты, так, словно совершенный им поступок мог лишить его жизни — или наоборот, спасти, — и Пал Саныч едва не заскулил от предвкушения и от зобной радости, понимая, что вместе с этими ключами он сжимает в своей потной ладони судьбу Олечки и самого Чу.

«Вот почему Вадим о них забыл, о ключах-то. Бросил в один ящик с коньяком, распечатать который возможности не представилось».

Зажав в руках связку, Пал Саныч поспешно задвинул ящик на место и так же поспешно выскочил прочь, вздохнув с облегчением, потому что, кажись, его никто не заметил. Ключей не хватятся, уговаривал он себя. Вадим о них позабыл крепко. Ничего Пал Саныч не украл, чтоб можно было поднимать шум… обойдется…

Отлучиться из офиса? Не вопрос!

Изо всех сил скрывая нервную дрожь в голосе, Пал Саныч бормотал какое-то вранье в трубку, поясняя Чу куда он собрался и с наслаждением получая «добро». Спеша к машине, лихорадочно вспоминал, в каком районе Чу живет. Можно было, конечно, спросить в отделе кадров, но Пал Саныч, словно заправский шпион, не хотел светиться. Не оставлять следов! Нет, он сам все вспомнит.

Разыскивая дом Чу, Пал Саныч порядком покружил по району, и почти уже отчаялся, но внезапно нужный дом отыскался сам.

Пал Саныч не так часто бывал у шефа, может, всего пару-тройку раз, но едва глянув на тополя под окнами, небольшую парковку во дворе и детскую площадку с яркими пластмассовыми домками, тотчас узнал — это тот дом. Окна в квартире были темны; Олечка все еще махала ногами на своей йоге или сплетничала с подружками в кафе, Чу был на встрече… идеально!

Чтобы не сталкиваться с соседями, Пал Саныч не стал дожидаться лифта и взбежал на четвертый этаж по лестнице. Казалось, воодушевленный, он даже не запыхался. Над головой приветливо вспыхнула лампа, когда он шагнул к нужной ему двери. Пал Саныч позвонил — не слишком длинно, чтоб не услышали соседи, но и не коротко, чтоб наверняка услышал тот, кто есть внутри — если он там есть.

Квартира ответила ему тишиной.

Пал Саныч еще раз коснулся пуговки звонка пальцем, звонок коротко тренькнул, но никто, разумеется, Пал Санычу не открыл.

Тишина.

Вставляя ключ в замочную скважину, Пал Саныч не сразу попал — руки тряслись, — и понаделал царапин на светлом металле замка. Потом, наконец, поворот ключа — и замок щелкнул, открываясь, так легко, что поначалу Пал Саныч даже не поверил, что ему все удалось.

Невероятно.

Он проник в логово Чудовища! В его дом!

Осторожно ступая, позабыв о первоначальном своем желании наследить, натоптать, Пал Саныч прошел по коридору, оглядывая темноватые комнаты. «Господи, зачем я тут?! — молнией пронеслось у него в голове. — Украсть что-то? Напачкать? Чу сразу ментов вызовет. Нет, зачем.»

А потом он вспомнил Олечку, ее светлое чистое личико, рассыпающуюся косу, голубые глаза. ангелок, невинность. Вот зачем; подзамарать облико морале, как говорится.

Пал Саныч снова ощутил, как его разум тонет в злобной адреналиновой волне, как все чувства — страх, неуверенность, сомнения, — исчезают, смытые злобой, и он решительно шагнул в сторону спальни.

Постель — большая, двуспальная, — была застелена серым атласным покрывалом, идеально натянутым, без складочки, без морщинки. Олечка постаралась, интересно, или Чу сам постарался? Педантичный до ужаса, мог и сам. С минуту Пал Саныч стоял, тупо глядя на постель, на взбитые подушки, белеющие в наливающей комнату темноте. А затем вздохнул и просто завалился на эту постель, сминая шелковое покрывало, лег, сладко потянувшись, уставившись в потолок и размышляя, что Глеб сделает Олечке.

Нет, правда, как он поступит?

Размышляя об этом, Пал Саныч неторопливо, по — хозяйски, словно он у себя дома, распустил узел галстука. Этот галстук, темно-синий, в тонкую белую и красную полоску, никогда Пал Санычу не нравился. Его подарила Леночка, то ли на Новый год, то ли на день

рождения, и это был один из самых худших подарков — и вместе с тем обычный для нее. Леночка была милым существом, но о таких говорят — «можно вывезти девушку из деревни, но деревню из девушки»… Поэтому ее подарки вроде этого галстука были безвкусными, некрасивыми и выглядели дешево и как-то потасканно, что ли, даже только что извлеченные из упаковки.

Этот мерзкий, уродливый, дешевый галстук, пошлый в своей пестроте, Пал Саныч нарочно выбрал. Он очень тонко чувствовал разницу между своей вещью и вещами Глеба — дорогими, подобранными тщательно и со вкусом. Какой же дурой будет выглядеть Олечка, которая после Чу соблазнилась бы на владельца этой унылой дешевки!

Скомкав вещь, Пал Саныч небрежно закинул ее в угол. Кто бы ее не нашел — скандала не избежать.

На душе у Пал Саныча было спокойно и хорошо, словно он, наконец-то, завершил трудное дело. Он так же неспешно поднялся и, не удосужившись поправить постель, тихо прошел к выходу. Запер дверь, оглянулся. Никого. Никто его не увидел.

Спускаясь по лестнице, Пал Саныч насвистывал песенку и размышлял, выкинуть ли ему ключи или оставить себе, как трофей. Подкидывая на ладони связку, он словно взвешивал все «за» и «против», вслушиваясь в звяканье металла.

Ключи в последний раз шлепнулись во влажную ладонь, и Пал Саныч крепко сжал пальцы. Нет. Не выкинуть. Оставить.

* * *

Олечка поехала на ночь к себе, так как Глеб отзвонился и сказал, что очень сильно задержится. Вероятно, вернется за полночь. Сначала она расстроилась, а потом вдруг надумала узнать, что у нее творится дома, захотела прибраться и, быть может, пригласить подружек?

— Хорошо, завтра увидимся, — произнес Глеб. В его голосе послышалось тепло, обычное человеческое тепло, и Олечка рассмеялась, угадав интонациях голоса Глеба что-то свое, сокровенное.

— Увидимся, — шаловливо ответила она.

Вернулся домой Глеб действительно поздно, даже позже, чем предполагал. Уставший, но довольный — сделка срослась, все было просто отлично.

Все, что ему сейчас хотелось — это принять душ и упасть спать. Завтра с утра снова в офис, рабочего дня никто не отменял.

То, что дома у него кто-то побывал, он понял, едва отперев дверь. Кто-то чужой — не Ольга. Кто-то, кого совсем не звали. Тот, кто не знает расположение вещей в доме, тот, кто оставил след на светлом полу — его отчетливо было видно в квадрате вечернего света, падающего из кухонного окна. Глеб даже замер на месте, напряженно вслушиваясь в темную тишину, рассматривая этот отпечаток ботинка — несомненно, мужского, — который, казалось, наливался зловещей темнотой.

Так могла напачкать Мара — она иногда делала это нарочно, из вредности, — но след был явно от мужского ботинка.

Глеб зажег свет, огляделся — все, вроде, было на своих местах, нетронуто, и в целом царил обычный порядок, но…

Ограбили?

Нет, не похоже. Кроме одного этого следа ничего больше не выдавало чужого присутствия. Глеб поспешно разделся, прошел по комнатам — никого. Все на своих местах. Открыл дверь в кабинет — сейф стоял на столе, нетронутый.

— Да ну, бред, — пробормотал Глеб.

Обойдя еще раз квартиру и не обнаружив ни единой пропажи, Глеб как будто успокоился. Тупая тревога отступила, Глеб тряхнул головой, прогоняя прочь дурные мысли.

— Просто устал, — произнес он, пытаясь голосом отогнать нехорошее предчувствие.

Однако, в спальне его ждал еще один неприятный сюрприз.

Это было уже посерьезнее следа, который мог оставить кто угодно — например, служащий, проверяющий счетчики. Постель — она была смята, или заправлена небрежно, наспех, просто задернута покрывалом, словно тот, кто ее застилал, слишком торопился, или был занят — например, поцелуями.

Словно во сне, Глеб медленно-медленно обошел постель, которая теперь казалось ему горящим костром, грязной сточной ямой. Казалось бы, такая мелочь, но.

Чужую вещь, притаившуюся в уголке, он увидел сразу же, едва обогнул угол постели. Наверное, потому что уже давно и мучительно искал подтверждения своим страхам. Он протянул руку и поднял полосатый галстук, как ядовитую змею, как нечто заразное. Сомнения не было — это была именно чужая вещь. В его доме. В его квартире. В его постели.

От этих коротких, но таких страшно горьких мыслей на глаза навернулись слезы, Глеб рванул ворот, сглотнул ком, который на миг лишил его дыхания. Что?! Его Олечка?! Его мечта, его богиня — она с ним, получается?.. Из-за денег?.. Выгодная партия?.. Толстый кошелек, престиж?..

А с этим вот дешевым засранцем — Глеб, потрясенный, поднял аляпистую тряпку, рассматривая нелепые полоски, — по любви, выходит? Хватило нахальства притащить своего голодранца в его, Глеба квартиру, в его постель?! Похвастаться достатком, тем, какого жирного карася ухватила?

Его Олечка, его чистый ангел, его нежность, его любовь. Вот это она называла занятиями йогой? Уходила пораньше с работы, чтобы встретиться с этим вот?!..

— Да не может же быть такого! — зарычал он, яростно сжимая проклятую тряпку, чувствуя закипающие на ресницах слезы.

Но факты — вещь упрямая. Еще сегодня с утра этой тряпки не было на этом месте.

Внезапно вернулось то, далекое, забытое чувство — беспомощности и слабости. На миг Глеб вдруг снова ощутил себя нищим студентом, подрабатывающим в автомастерской, еле сводящим концы с концами, от которого уходит женщина потому, что он — неудачник. Не может дать ей того, что она желает — и не в перспективе, а сейчас, сию минуту. И он не может этого изменить, никак; только теперь ситуация оборачивалась с точностью наоборот. Он мог ей дать все — Олечкины запросы были скромные, похоже, она настолько не привыкла к деньгам, что сумочка была пределом ее мечтаний. И она брала то, что он ей давал… неужто действительно из-за денег?!

Первой мыслью Глеба было выкинут все прочь, все ее немногочисленные вещи, чтоб халатик повис на голых ветвях тополя, чтоб красивые трусики вмяли колесами машины в снеговую кашу. Но, раскрыв дверцы шкафа, только положив руку на белье девушки, Глеб понял, что не может. Не посмеет. Просто физически не сможет выкинуть Олечку из своей жизни. Ее одежда, казалось, все еще хранит аромат и тепло ее тела, и Глеб едва не взвыл, понимая, что, наверное, умрет, если она уйдет к другому. Даже такую — расчетливую и циничную, — он ее любит. Любит за один только взгляд кротких глаз, за улыбку, за тепло, которое обволакивало его всякий раз, когда он прикасался к ее сонному телу ночью. Если она любит другого. это конец. Ведь делить ее ни с кем он не готов. Не сможет закрыть глаза на существование любовника.

Но и расстаться с ней Глеб не в силах.

Рассвет Глеб встретил на кухне. Сидя за столом, он много курил, думал.

Напротив, на столе, лежал яркой змеей полосатый галстук. Соперника Глеб не видел, но воображение его рисовало ему неясную мужскую тень, и Глеб, туша очередную сигарету в пепельнице, раз за разом спрашивал у него — какого хрена? Чем ты лучше меня? И как им быть теперь — всем троим?

— Она ведь не сознается, — тянул Глеб, щурясь от горького дыма. — Даже если я спрошу. Станет отрицать, отнекиваться, лгать, изворачиваться. Ведь не рассказала же о тебе сразу? Нет, не рассказала. И не порвала с тобой. не порвала.

Глеб вдруг с горечью понял, что абсолютно ничего не знает об Олечке. Ничего. Встречалась она с кем-то до него? Глеб не спрашивал. Тогда, в самом начале, он никого иного в целом мире кроме нее не видел. Словно не существует больше людей. И она — она смотрела на него так, словно они вдвоем одни на целом свете.

— Надо же так искусно притворяться, — усмехался Глеб. Внезапно зазвонивший телефон оторвал его от омерзительных мыслей, он вынырнул из полуобморочного состояния. Он не сразу узнал голос, звавший его, а когда узнал — с омерзением поморщился, едва подавив в себе желание тотчас дать отбой, не говорить, не слышать.

— Глеб, что случилось? — говорила взволнованная Олечка. — С тобой все в порядке? Ты отчего не пришел на работу?

— Заболел, — еле смог выговорить Глеб. Это слово далось ему с невероятным трудом. Больше всего ему сейчас хотелось закричать, вывалить все, что он думает, задать кучу вопросов — как ты могла?! Но он сдержался; он упрямо молчал, стискивая телефон, терпя невероятную боль, от которой разум воспламенялся.

Сейчас он не хотел ни видеть, ни слышать ее. Не хотел задавать ей вопросы и слышать в ответ ее ложь. Не хотел давать ей ни шанса обмануть себя — а себе не мог позволить купиться на ее ложь и простить ее. Поверить — ему так хотелось услышать ее оправдания, самые нелепые и неуклюжие! — и поверить в них, снова подпустить ее эту лживую женщину к себе близко и дать себя очаровать. Нет; этому не бывать. Он перетерпит, переболеет, а потом, когда самая острая боль пройдет, он с ней поговорит — и тогда у нее не будет ни полшанса сделать из него дурака.

Пусть уходит к этому… раз так.

Видимо, голос у него действительно был странный, Олечка тотчас поверила в его версию и заохала, проявляя заботу.

— Я приеду на обеде, — услышал Глеб, и ярость тотчас вскипела в нем. Приедет? Будет хлопотать вокруг него, как ни в чем не бывало?! Снова строить влюбленную девочку?

— Не смей, — рявкнул он, и Олечка осеклась. — Я не хочу. Это что-то инфекционное, заразишься. Нет.

— Глеб, — в голосе Олечки послышались незнакомые металлические нотки. — Что происходит?

— Ничего, — сухо ответил он. — Я действительно болен. Мне некоторое время нужно побыть одному.

И он дал отбой, не слушая больше испуганные вопросы Ольги.

Глава 13. Оплата по счетам

Вадим твердо решил идти к Маре.

Маялся он столько же, сколько и Пал Саныч, и тоже ждал, что Мара придет. Наорать, устроить темпераментный скандал обоим — ему и Глебу. Устроить разборки. В волосы вцепиться — хоть кому-нибудь из всей этой компании. Обматерить.

Но Мара вдруг проявила необычайную, очень разумную и зрелую мудрость, что казалось совершенно невозможно при ее взрывном темпераменте.

Она сожгла мосты, отступилась, отпустила. Не стала стараться вернуть Глеба, не стала цепляться за Вадима, как за последний шанс, как за ускользающую надежду, как за соломинку. К чему насиловать себя и окружающих, вымучивать натужное согласие продолжать рассыпающиеся в пыль отношения? Зачем эти скандалы, крики?

И Вадим, подождав немного, вдруг понял, что подсознательно очень хотел бы, чтобы она пришла. Потому что наверняка знал, что и как она скажет, и знал на каком — то совершенно глубинном, почти интуитивном уровне как ее унять, успокоить, чтобы Мара перестала ругаться и заулыбалась — недоверчиво, косясь на него, как на шкодливого школьника, клянущегося, что он «больше не будет». Но в ее улыбке всегда было живое любопытство; Мара не старалась его очаровать, она вообще относилась к разгильдяю-Вадиму с приличной долей скепсиса и не воспринимала его всерьез, а потому считала, что тратить на него свои женские чары чересчур расточительно.

Странная штука — жизнь…

Вадим улыбался, понимая, что ему, по иронии судьбы, досталась она — настоящая Мара. Не глянцевая картинка с отлакированным макияжем — как на обложке журнала, — а то живое и горячее, что в этой женщине было, то, что не разглядел Глеб, что она от него скрывала, стараясь изо всех удержать подле себя статусного мужчину.

Да, надо идти, надо самому набраться смелости и поговорить с ней.

Вадим, отдавая распоряжения по телефону, машинально выводил загогулины на листе бумаги, раздумывая, купить ли цветов? Или лучше торт? С другой стороны, Мара о фигуре заботится, она может не взять торт. А цветы она какие любит? Розы? Так банально. к тому же, этими розами можно схлопотать по морде. Значит, надо велеть н а них шипы обрезать. на всякий случай.

Или нет.

Нет.

Ничего не надо. Лишить Мару любого метательного снаряда, она не постесняется — и торт в рожу запустит. Нет. Это лишнее.

Для начала надо просто поговорить.

Надо объясниться.

Сказать ей, что нет никакого указания от Глеба, и все, что было — оно случилось потому. потому.

Вадим снимал очки и нервно потирал стекла салфеткой, слова застревали в горле, словно Мара уже стояла перед ним и вызывающе смотрела своими темными глазами. И он терялся, понимая, что сказать то, что хочется, будет очень-очень трудно, практически невозможно. Или не говорить? Не ездить никуда? Мара же четко дала понять, что не хочет его видеть.

Но от мысли, что она недоступна, и ходит где-то, на другом конце города, по холодным осенним улицам, живет своей жизнью, в которой нет места ему, Вадиму становилось нестерпимо горько.

— Черта с два, — свирепо прорычал он. — Поеду!

* * *

Мара за стеклянной стеной своего офиса, укутавшись в какую-то невообразимую пеструю т ли шаль, то ли палантин, болтала по телефону, неспешно меряя кабинет шагами. Пять шагов туда, четкий разворот на каблуках, щелчок авторучкой о столешню рабочего стола, заваленного яркими эскизами, и обратный путь в пять шагов, до другого стола, с не менее живописным хламом — макетами, блестяшками, лентами, керамикой.

Мара была дизайнером, и достаточно дорогим и хорошим. И даже сердечные неудачи ее не останавливали, она продолжала работать с прежним — если не с большим, — усердием.

Некоторое время Вадим мялся за этой стеклянной стеной, не решаясь войти к Маре. Это ж все равно, что к тигру в клетку, брр! Поначалу он оправдывал свою нерешительность тем, что Мара якобы занята, говорит по телефону, и ее собеседнику — наверняка клиенту, — совсем не обязательно слышать слова, которые Мара, разумеется, темпераментно выплюнет, выкрикнет, увидев Вадима.

Но прошло пять минут, десять, а Мара все разгуливала по кабинету, звонко щелкая ручкой по столу, и Вадим понял, что она его заметила — и симулирует. Ни с кем она не говорит. А он сам — ничуть он не беспокоится за ее клиента. В конце концов, он сам виноват, если связался с Марой. А Вадим — он просто трусит.

«Да что ж это такое, — подумал Вадим, понимая, что у него ладони вспотели и коленки трясутся — совсем, как в студенчестве, перед дверями аудитории, в которой проходит экзамен. — Ну, ни пуха, ни пера…»

Он решительно повернул ручку стеклянной двери и шагнул в кабинет Мары.

Услышав его шаги, женщина тотчас обернулась. Она даже забыла изобразить окончание разговора — просто опустила руку с зажатым в ней телефоном и замерла, уставившись на Вадима темными глазами, совсем так, как он себе представлял — колюче, неприязненно.

— Что тебе надо! — выкрикнула она. На ее красивом, чуть осунувшемся лице не было ни тени удивления, и Вадим понял — она ждала, и ждала именно его. От этого ожидания ее заплаканные, покрасневшие от недосыпания глаза вспыхнули, оживились, на бледных щеках проступил румянец.

— Поговорить, — мягко сказал Вадим, аккуратно закрывая за собой дверь. — Всего лишь поговорить.

Он оглянулся на стеклянную стену — черт, как же это неудобно… на виду у всего офиса, на виду у снующих туда-сюда людей он не готов был вытерпеть сцену, которую Мара ему сейчас устроит. Но на его счастье, наверху, над рамой, удерживающей стекло, были жалюзи, и Вадим аккуратно, бочком, подступил и дернул за веревочку, скрывая от посторонних глаз комнату.

— Что ты себе позволяешь, — выпалила Мара яростно, покраснев до корней волос. Она рванула к жалюзи и даже протянула руку, чтоб снова поднять их, но Вадим неожиданно ловко ухватил женщину, обнял ее и прижал к себе. Не посмев таки оказаться с Марой лицом к лицу, он обнял ее сзади, его руки крепко сжали талию женщины, Вадим крепко прижался губами к ее подрагивающей шее, Мара заметно дрогнула, вцепившись в его пальцы, стараясь разжать их.

— Что ты делаешь, — произнесла она. Г олос ее дрогнул, в нем послышались слезы, которые она так тщательно скрывала от Вадима, и тот обнял ее еще сильнее, уютно устроившись носом в мягкой ямке на ее шее. Сердце его колотилось так, что он не мог вымолвить и слова, и вместо ответа он несколько раз поцеловал ее шею, бьющуюся под кожей жилку, с удовольствием вдыхая аромат кожи Мары, который казался ему почти родным, очень знакомым и самым прекрасным на свете.

— Не смей трогать меня руками, — все еще хорохорясь, выкрикнула Мара, пытаясь вывернуться из его объятий. Ее сердце колотилось так сильно, что Вадим услышал его

бешенный ритм — и бессовестно положил ладонь на вздымающуюся грудь женщины. Его пальцы чуть сжались, и Мара ахнула, прекрасно помня, как они могут ласкать.

— Буду, — упрямо буркнул он, поцеловав пылающее ушко Мары. — Буду трогать.

Мара беспомощно застонала, оставив попытки разжать пальцы Вадима, и некоторое время они стояли молча, почти неподвижно, если не считать того, что Вадим, ласкающийся, жадно и жарко прижимающийся губами к шее Мары, чуть укачивал ее, успокаивая.

— Что тебе надо, — беспомощно прошептала Мара. Черт знает, отчего у нее перехватывало дыхание, как у девчонки, которая в первый раз обнимается с мальчишкой. Она очень боялась услышать от него даже слово, но молчание пугало ее больше, и оттого она задала этот вопрос, почти требуя закончить все сейчас же!

— Я, — произнес Вадим отчетливо, поглаживая грудь Мары, — пришел поговорить. Пришел сказать, — он больно куснул ее в шею, словно наказывая за упрямство и за то, что она посмела думать о нем гадости, отчего Мара громко ахнула и задохнулась, — что не было никакого приказа от Глеба.

Услышав это имя — Глеб, — Мара вспыхнула от гнева, рванулась из рук Вадима, но тот удержал ее, стиснул крепче и снова укусил в шею, потом за мочку уха, напоминая женщине их страстную ночь, когда таких укусов было, пожалуй, чересчур много, и ей пришлось покориться ему.

— Кто вообще сказал тебе эту гадость?!

— Снабженец ваш, — нехотя призналась Мара. — Пал Саныч… подсел, пьяный как скотина, стал шантажировать.

— Вот свинья, — совершенно искренне возмутился Вадим. — И ты ему, значит, поверила, а мне, значит, нет?

— Ему какой резон мне врать!? — взвилась Мара, но Вадим снова стал ее укачивать, убаюкивая ее ярость — тише, тише, — и она расслабилась, замерла в его руках.

— А мне? Мне какой резон тебе врать?

Мара не ответила.

— Я, — шепнул Вадим Маре на ушко, положив свою ладонь на живот Мары, считая удары пульса через тонкую ткань ее платья, — совершенно искренне за тобой ухаживал. Не по распоряжению. Не было этого распоряжения, — веско повторил он, словно впечатывая эти слова в разум Мары.

— Ну, не было, не было, не было! — выкрикнула она, зажмурив глаза, чтобы не выдать себя ничем. От волнения, от неспешных, острожных прикосновений Вадима у нее голова кружилась, казалось — отступи он, отпусти ее, разожми руки, и она упадет. — Все, поверила. Ты молодец. Не подлец. Теперь-то тебе что надо?!

— Дурочка ты, Марка, — усмехнулся Вадим. — Ох, нет, не смотри на меня. не оборачивайся. Минутку подожди. Мне тоже сложно. сложно говорить то, что я сейчас скажу. и ты молчи! Не говори сейчас ничего, просто помолчи. Для храбрости, конечно, можно было тяпнуть… как в прошлый раз… Но я хочу, чтобы и ты, и я были трезвы, когда я это скажу.

Он снова порывисто прижался лицом к ее шее, горячо и часто целуя, прихватывая тонкую кожу губами. Ноги Мары дрогнули, сердце забилось еще чаще, она понимала, что Вадим сейчас скажет — и боялась поверить в это, словно ее вера могла вспугнуть, заставить его передумать говорить, шептать слова признаний.

— Ты нравишься мне, Мара, — пробормотал Вадим, наконец-то — и выдохнул с облегчение. Еле слышно, неразборчиво, мучительно краснея, все еще прижимаясь лицом к ее коже, стараясь отвлечь ее поцелуями от собственных слов, но все же признался. — Очень нравишься. И я хотел бы. попробовать. нам могло бы быть хорошо вместе.

От его неловкого бормотания Мара рассмеялась, закрыв лицо ладонями.

— Да, да, смейся, — немного ободренный ее смущением, завуалированным под смех, продолжил он. — Только не реви и ничем в меня не бросайся. Уф, гора с плеч! Ну, вот теперь можно и тяпнуть — и повторить марафон, как той ночью. Это просто отличное начало, и его надо развивать, работать именно в этом направлении!

Мара, зажимая ладонями рот, то плакала, то смеялась, содрогаясь всем телом в его руках, которые становились все смелее и поглаживали ее все беззастенчивее, обрисовывая треугольничек меж ног, мягкую округлость живота. А сам Вадим, сопя, положив ей на плечо голову, молчал, как молчат верные псы, глядя умными, все понимающими глазами.

— Ну, не реви, — шепнул он ей.

— Кобель ты ненасытный, — беззлобно ругнулась она, и он, осмелев, развернул ее к себе лицом, огладил спинку, цапнул за зад.

— Это значит — да? — произнес он воодушевленно, пытаясь придать себе прежний, беспечноразгильдяйский вид, но тревожные глаза, вглядывающиеся в лицо Мары, выдавали его. — Я все помню. На некоторых элементах нашей программы я бы даже особенно настаивал.

Мара вспыхнула, потупила взгляд, уперлась кулачками ему в грудь, стараясь отпихнуть, но вместо этого Вадим стиснул ее и порывисто, внезапно поцеловал, словно стараясь стереть остатки сомнений из ее разума.

Были ли поцелуи в ту безумную ночь, Вадим не помнил. Вероятно, да, но они были лишены особого трепета и эротизма, какой бывает после того, как долго отваживаешься и наконец-то осмеливаешься коснуться губ женщины, которая нравится. Сейчас же, целуя Мару, Вадим понял, что хотел этого уже давно — дурачась и утешая ее. Хотел вот так обнять, обхватить ее, откинуть ее голову себе на плечо и пить ее дыхание, ласкать ее подрагивающие губы, чувствуя, как она под его лаской дрожит, как неопытная, несмелая девчонка, не верящая до конца, что это происходит с ней.

На мгновение он потерял голову, забыл, где он, и Мара охнула под его напором, под его поцелуем, который был более чем настойчив и жарок.

— Вадим, Вадим, — зашептала она, млея в его руках, разгоревшись от жара его голодных губ,

— не здесь же! С ума сошел?!

— Угу, — просопел он, распотрошив ее блузку, расстегнув ловко рядок мелких пуговок и нырнув носом меж ее грудей. — М-м-м, сладко как! А где? У тебя, у меня?

— Прекрати! — Мара отпихивала его, возмущаясь, но слишком слабо, чтобы возмущение можно было принять за настоящее.

— Тогда у меня, там привычно уже, — решил Вадим и еще раз уткнулся Маре в грудь лицом.

— О-о-о, жил бы там!

— Все, все, все! — Мара, красная, как помидор, оттолкнула так Вадима от себя и поспешно запахнула блузку.

— Вечером? Напьемся или да?

— Бесстыжий! — Мара принялась выпихивать Вадима из своего кабинета, и он сопротивлялся как мог, уворачиваясь от ее тычков.

— Да что такого?! — деланно удивлялся он. — Коньяк или виски?

— Коньяк! — выпалила Мара, справившись, наконец, и выжав его в коридор. От усилий она запыхалась, щеки ее раскраснелись, и Вадим, остановившись на пороге, куда вытолкала его Мара, поправил очки и с удовлетворением произнес:

— В пять я здесь как штык!

* * *

В офис Вадим вернулся в приподнятом настроении.

С Марой он все решил — оставалось оповестить об этом Глеба. Но это было уже не так страшно. Если честно, то Вадиму было все равно, как к этому отнесется Глеб. Изумление, осуждение? Вадим собирался просто пропустить весь негатив мимо ушей. Не Чудовищу учить его как жить, и с кем жить, тем более что жизнь конкретно на этот вечер намечалась изумительная. Предвкушая, Вадим раздумывал, какого вина купить, красного или белого? Мара, засмущавшись, выставила его так поспешно, что он не успел даже спросить, какое она предпочитает, и какие цветы любит — тоже. Теперь, когда он был уверен, что она ничем в него не запустит, можно купить и розы, но хотелось бы наверняка.

Однако Глеб воспринял эту новость на удивление вяло, словно не расслышал или вовсе не понял о чем идет речь. Вадим, выпаливший свой «сюрприз» с порога, перевел дух и внимательнее глянул на шефа.

— Что-то случилось? — спросил он осторожно, по обыкновению поправляя очки.

Глеб, просматривая информацию на экране своего компа, рассеянно пожал плечами. Его лицо было спокойным — пожалуй, чересчур. Вадим знал это преувеличенное, деланное спокойствие; обычно оно обозначало высшую степень раздражения, замаскированную под холодное, бесчувственное безразличие. Именно в такие дни шеф особенно лютовал; головы летели с плеч, нерадивые сотрудники, за проделками которых Глеб наблюдал долго — со своих мест, и даже рыдания и мольбы не могли разжалобить его.

«Та-ак, — подумал Вадим, отчаянно почесав пятерней макушку, — и как давно он ходит в таком настроении? Дня три?»

Вадим попытался вспомнить, как давно у шефа испортилось настроение — и не смог. Погруженный в свои проблемы, в свои переживания с Марой, Вадим выпустил из виду и Олечку, которая последние пару дней подозрительно шмыгала носом, и Глеба, который ходил с этим вот замороженным лицом.

Но Олечка не жаловалась, а Глеб и подавно ни о чем не скажет, даже если ему клещами начать рвать ногти, и потому Вадим беспечно решал свои амурные проблемы, не обращая внимания на то, что шеф снова придумал себе какую-то проблему.

— Рад за вас, — произнес Глеб с таким видом, будто хотел сказать «да чтоб вы сдохли». -Мара заслуживает всего самого лучшего.

— Та-ак, — повторил Вадим уже вслух, и аккуратно пододвинул стул к столу Глеба. — А Олечка?

— Что Олечка, — очень терпеливо и бесцветно произнес Глеб, не отрываясь от работы.

— Все? — подвел итог Вадим. — Наигрался?

Глеб медленно, очень медленно перевел на него взгляд, и Вадим дернулся, словно друг влепил ему хлесткую пощечину. Если в мире и существует ад, то сейчас он отражался в глазах Глеба.

— Я что, — тихо и зло произнес Глеб, сопя от злости, еле сдерживаясь от того, чтобы вскочить, наорать, расшвырять все кругом, выпустить клокочущее раздражение, — похож на человека, который любит играть? И может наиграться? То есть, ты так обо мне думаешь?

— Бля, — сказал Вадим, вытаращив от удивления глаза. — Рассорились, что ли? Ты что, всегда так будешь реагировать на ссоры?!

Глеб брезгливо поморщился, дрогнувшей рукой отыскал на столе пачку сигарет.

— Она мне изменяет, — кратко ответил он, нервно прикуривая. Прямо в кабинете, ага, чего не делал никогда и ни при каких обстоятельствах.

Глеб жадно затянулся, серый пепел упал на бумаги, и мужчина чертыхнулся, мазнув ладонью, стирая грязное пятно с документов.

— Что?! — Вадим нервно рассмеялся, от неожиданности откинулся на спинку стула. — Ты вообще рехнулся от своей ревности?! Что несешь-то? Когда б успевала?!

— Я дома вещи нашел, — ответил Глеб бесцветным, тусклым голосом. Он вдруг как-то обмяк, расслабился, словно выплюнул мучающее, жгучее его слово, и огонь, сжирающий его изнутри, погас, оставив после себя лишь серый пепел. — Чужие. Мужские. Сами они туда пришли?

— Трусы, что ли? — еще больше обалдевая от происходящего, спросил Вадим. — Презики?

— Этого еще не хватало, — буркнул Глеб. — Галстук.

— Тю! — свистнул Вадим. — Галстук.

— Этого мало? — Глеб снова перевел тяжелый взгляд на Вадима. — Нужно трусов дождаться и продолжать позволять делать из себя идиота?

— Зачем делать, если ты и есть идиот! — взорвался Вадим. — Ну а поговорить с ней, — осторожно произнес он осторожно, разглядывая измученное, посеревшее лицо друга, — ты, конечно, не додумался? Как обычно ждешь, чтоб оно само как-то рассосалось?

— Говорить? — переспросил Глеб хрипло. — Зачем? Чтобы услышать какую-нибудь ложь? Что эту вещь она нашла на площадке, у дверей? Или перевязывала ею стопку книг, и забыла выбросить?

— Вот видишь, — вкрадчиво произнес Вадим. — Ты и сам понимаешь, что этого мало, слишком мало, чтоб выдвигать такие обвинения. Сам вот придумал две вполне правдоподобные причины. Значит, поговорить имело смысл. Может быть, все объясняется более чем просто. Я же думаю, — Вадим поправил очки и важно откинулся на спинку стула, — что ты все же наигрался.

— Что?!

— Ну а что, — продолжил Вадим, игнорируя гневный вопрос Глеба. — Понравилась девчонка. Получил, что хотел. А теперь выдумываешь причину, по которой можно от нее отделаться. Красиво!

Глеб не ответил. Его глаза из светлых, серых, стали черными от расширившихся зрачков, ноздри его носа гневно вздрагивали, и Вадим понял, что здорово рискует сейчас быть избитым, но с места не сдвинулся — продолжил сидеть все в той же вальяжной позе, делая вид, что не замечает эмоций, красноречиво выписавшихся на лице Глеба.

— Да и правильно, — продолжил Вадим на свой страх и риск, отлично понимая, что просто издевательски дразнит Глеба. — Если ничего серьезного нет, то зачем продолжать эту канитель. Попробовал — не понравилось. Чик — и разошлись.

— Я, — выдохнул Глеб, яростно раздавив недокуренную сигарету в пепельнице. Руки его дрожали, и Вадим очень осторожно, чтоб Глеб не заметил, чуть отодвинулся от его стола в зону недосягаемости. — Черт! Я очень серьезно отношусь к Ольге.

Прыгающими пальцами он с грохотом выдвинул ящик, поискал там что-то, и выкинул на стол, поверх бумаг, поверх всех папок и бизнес-проектов.

Крохотную бархатную красную коробочку.

Вадим присвистнул. Рассматривая яркую вещицу, даже не касаясь ее, не раскрывая, он понял, что там. Коробочка лежала, перевязанная тонкой розовой ленточкой, словно дожидалась, чтоб ее открыли. Вне всякого сомнения, там лежало кольцо, и в свете разговоров про измену эта коробочка в руках Глеба смотрелась странно и дико.

— Давно купил? — осведомился Вадим деловито.

— Вчера, — хрипло ответил Глеб. Теперь он будто боялся прикоснуться к коробке, словно в ней притаилась разводка бубонной чумы. — Да черт, это наваждение какое-то! Ведь знаю, что крутит хвостом, знаю!.. И все равно… Я думал… хотел ей все напрямую сказать, чтоб она бросила этого, чтоб мы начали все сначала.

Он мучительно потер лицо руками, и Вадим снова удивленно присвистнул.

— О- о, ваше благородие, — протянул он изумленно и радостно, — да ты влип по самое не балуйся! Это у тебя предсвадебный мандраж! Боишься, да?

— Прекрати паясничать! — вспылил Глеб. — Какой мандраж? Я еще ничего не решил!

— Хах! Ты себя-то слышишь? «Она мне изменяет!» — а сам кольца покупает, — Вадим расхохотался, утирая катящиеся из-под очков слезы. — Не, ну ты серьезно? Может, ты правда просто ЗАГСа боишься?

— Нет, нет, — устало сказал Глеб. — Я не боюсь, я давно об этом думал, почти с самого начала. черт! Но в более позитивном ключе. Как-то все представлялось без недоверия и без сомнений. без грязи. Я не хочу жить с женщиной, отношения с которой начались с измен. Даже если она. бросит этого своего. Я не хочу, понимаешь?

— Ваш благородие-е-е, — протянул Вадим. — Поговори-и-ить! Просто показать ей эту вещь и спросить, откуда она взялась. Просто. Не выдумывать ничего самому, узнать наверняка. Отчего ты всегда так поступаешь? Вот с ней — почему?

Глеб на миг замер, переваривая вопрос Вадима, задумался.

— Вероятно потому, — произнес он, наконец, — что боюсь услышать правду, которой мне не хотелось бы слышать. и боюсь потерять ее. Навсегда.

— А мы уже говорили об этом, — сказал Вадим веско. — Просто не отпускай ее. Вот просто.

* * *

Олечка сидела и шмыгала носом. Работа валилась из рук, кофе давно остыл в позабытой на подоконнике чашке, и шоколадка казалась не вкусной, как пластилин.

Глеб, сказавшись больным, не подходил к ней. Вот уже три дня. Не подходил сам и не велел приходить к нему. По телефону говорил односложно и мало, а на ее вопрос о встрече грубо буркнул «я занят» и положил трубку. Этого поведения Олечка не могла ни понять, ни оправдать. Сердце ее тоскливо сжималось; опыта отношений у нее было не много, но она твердо знала, чем кончаются подобные молчанки, избегания встреч и грубые ответы — расставанием.

Черт его знает, что произошло, отчего Глеб вдруг переменился. Что-то не так пошло на встрече? Встретил другую? Уверенную в себе, красивую бизнес-вумен? Олечка представляла, как какая-нибудь роковая красотка, закидывая ногу на ногу, демонстрируя Глебу кружевные резинки чулок, томно смотрит ему в глаза, и едва не плакала.

Неужели все напрасно? Неужто он правда всего лишь увлекся, захотел попробовать молодую дурочку, натешился и. бросил?

Олечка всхлипывала, слезы капали на стол и она стирала их ладонью, понимая, что расклеивается, что вечером не избежать холода и одиночестве, что пустая квартира встретит ее тишиной, а бабка, допоздна сидящая на лавке, с издевательской улыбкой скажет как обычно: «Здравствуй, Оленька! А где же жених твой? Видный такой мужчина, солидный… сбежал? Ну и пес с ним, еще найдешь!»

После этих слов Ольга поспешно скрывалась в подъезде, неловко горбясь и втягивая голову в плечи, словно слыша за спиной издевательское хихиканье старухи. Наверняка она уже всему дому поведала историю про то, что «эту бесстыжую ее хахаль бросил, вот погодите, через девять месяцев будет Олька пеленки стирать да сопли на кулак наматывать».

— Ой, все, — прошептала Олечка, пытаясь взять себя в руки. — Ну, значит, так надо.

Ее голос в тишине кабинета прозвучал тоскливо и Олечка поспешно отерла мокрые щеки влажной салфеткой, чтобы окончательно не раскиснуть и не разреветься в голос.

— Ну, как наши дела?

В кабинет ввалился Вадим — громкий, оживленный, — и следом за ним — Глеб, какой-то серый, уставший. Олечка безотчетным движением оттолкнула клавиатуру, встала, чувствуя, как дрожат коленки. Это была их первая встреча за последние три дня, Глеб на самом деле выглядел как-то болезненно, и у Олечки сердце дрогнуло, когда она осмелилась глянуть в лицо Глеба.

Тот смотрел прямо, не отводя взгляда, в его серых глазах отражалось какое-то гнетущее, тяжелое чувство, от которого Олечке снова захотелось заплакать, но она сдержалась.

— Все хорошо, Вадим Алексеевич, — прощебетала она серебристым голоском, хотя, казалось, еще немного — и она подавится словами, захлебнется ими, не сможет дышать от присутствия Глеба — такого сурового, холодного и далекого.

Он смотрел на Олечку и молчал. Крепко сжимал губы — и молчал так, словно что-то хотел сказать, но сдерживался, заставлял себя стоять столом, безучастно глядя на ее слезы, пытаясь отгородиться от нее, от ее чувств и от самого факта ее существования. Он изо всех сил старался выглядеть чужим, посторонним, пытался изничтожить теплое чувство к ней, к Олечке, перечеркнуть их связь, их чувства, и Ольга это поняла и увидела. Он хотел забыть все, что между ними было. Хотел оттолкнуть ее.

— Ты что, ревела, что ли? — произнес Вадим, как ни в чем не бывало, вглядываясь в покрасневшие от слез глаза Олечки. Девушка потупилась, неловко переступила с ноги на ногу, как проштрафившаяся школьница. — А почему?

От его участливых вопросов стало только хуже, Олечка почувствовала, как слезы наполняют ее глаза, щекочут нос, как ей становится нестерпимо жарко и душно. И еще невыносимо стыдно; перед Вадимом, который был в курсе самых тайных моментов их с Глебом отношений и на глазах которого Глеб сейчас поступает с ней как с уличной девкой. Перед Глебом, в глазах которого она так ничтожно мало стоит, который отряхнулся, отрекся от нее вот так запросто, и перед самой собой — за смелость, за дерзость, с какой она добивалась любимого мужчину, и за глупость, из-за которой она поверила Глебу и сейчас чувствует себя грязной и раздавленной.

Не вынеся этой пытки, выскочив из-за стола, бормоча какое-то неловкое извинение, Ольга бросилась к двери, почти отпихнув Глеба со своего пути. Завтра же увольнение! Ни дня больше!

— Да что с тобой?!

Вадим не дал ей удрать. Он ухватил ее за руку и почти насильно вернул на место, подтянул и поставил рядом с молчащим Глебом.

— Глеб Игоревич, ну ты хоть ей скажи! — произнес Вадим беспомощно, заглядывая в каменное лицо друга. — Не будь дураком!

Глеб молча шагнул к Олечке и порывисто обнял ее, стиснул, прижимая к себе, и она разрыдалась у него на груди, громко всхлипывая, как ребенок, дрожа всем телом.

— Родная, — пробормотал он, зарываясь лицом в ее волосы, не в силах больше строить из себя бесчувственного истукана. Сердце его выпрыгивало из груди, когда он думал, что еще миг

— и Ольга ушла бы не только из этого кабинета, но из его жизни. Навсегда. Да провались оно все, к чертям все сомнения! — Ты что придумала? Что за слезы?!

Он поднял ее заплаканную мордашку к себе и несколько раз поцеловал горячие вспухшие губы. Господи, осел, какой осел! Разве будет так плакать та, которая не любит?

— Ты, — рыдала Олечка, стараясь высвободиться, отталкиваясь от Глеба ослабевшими руками, — ты хотел бросить меня! Ты бросил меня!

От ее слов Глеб лишь крепче прижимал ее к себе, справляясь с ее слабым сопротивлением, и лишь качал головой — нет! Нет!

— Я не смог бы, — шепнул он. — Я не смог бы тебя бросить. Ты моя.

Вадим меж тем, чтобы не быть нечаянным свидетелем объяснений, тактично скрылся в своем кабинете и аккуратно закрыл за собой дверь.

— Но ты хотел, — рыдала Олечка. — Я тебе не пара, да? Ты думаешь обо мне плохо? Думаешь, я глупая дурочка?

— Ну, что ты, — голос Глеба дрогнул, он пригладил светлые волосы девушки, ласково заглядывая в ее заплаканные глаза. — Я вовсе так не думаю.

На миг Глебу стало снова нестерпимо больно — когда острозубая ревность чувствительно куснула его, напоминая, что никаких доказательств невиновности Ольги он не получил, — но он тотчас отогнал эту мысль. Сейчас, обнимая любимую девушку, удерживая в руках ее теплое тело, прижимаясь губами к ее коже, вдыхая ее аромат, Глеб понял, как чудовищно он соскучился, как невыносимо ему будет отпустить ее хоть на миг и совсем немыслимо — расстаться, потерять ее…

«Не смогу, — обреченно подумал он, снова и снова целуя Ольгу, ее покрасневший носик, подрагивающие губки. — Не переживу. Мне все равно. все равно! И будь что будет!» — Глеб!

Вадим выскочил из своего кабинета так внезапно, распахнув свои двери с таким треском, словно у него пожар начался. Стекла его очков дико блестели, он теребил волосы, и вид у него был такой, словно весь их бизнес летел к чертям.

— Что? — Глеб тут же напрягся, стиснул Олечку так, что дышать стало трудно. — Что?!

На миг ему показалось, что Вадим сейчас налетит на него, с криком и бранью оттащит от Олечки прочь, вырвет ее из его объятий и вытолкает девушку прочь из кабинета — настолько ненормальный и дикий у него вид. Но тот не собирался сыпать разоблачениями.

— Их украли! — замогильным голосом произнес Вадим, глядя изумленными глазами на Глебы. — Ты понимаешь? Их украли!

— Что у тебя украли? — с удивлением произнес Глеб. Такое у них случилось в первый раз. Вообще, сама мысль о том, что из кабинета заместителя генерального директора что-то можно украсть была настолько дикой, что на миг Глеб потерялся, растерялся не меньше самого Вадима, и вид у него был такой же беспомощный, как у Вадима.

— Ключи! — зловещим шепотом произнес Вадим. От злости у него покраснел нос, он пробормотал пару таких сочных и витиеватых матов, что Олечка невольно покраснела. — Мара принесла ключи от твоей квартиры. Не хотела с тобой пересекаться, отдала мне. Я их кинул в стол и забыл, — Вадим густо покраснел, вспоминая причину своей забывчивости. — Сейчас вспомнил, полез — а их нет! Я все обыскал, а их нет, понимаешь?! Весь стол перерыл!

— Ты… ты сейчас серьезно?! Ничего не выдумываешь? И не путаешь?

Вадим уничтожающе посмотрел на Глеба.

— По-твоему, — произнес он, — я дебил? Или актер погорелого театра, или склеротик? Ну ладно склеротик — но не такой же степени! Да я все перерыл — нет их. Ты понимаешь, — многозначительно произнес он, глянув на Олечку, — что это значит? Ну, не бывает таких совпадений.

Глеб расхохотался, несмотря на неприятную, в общем-то, ситуацию, расхохотался так, словно тяжкий груз упал с его плеч.

— Говнюки, — недобро пробормотал он, адресуя ругательство тайным недоброжелателям, щуря глаза. — Каковы скоты мстительные. Ты точно все обыскал?

— На три раза! На три раза, каждый ящик!

— Вот кому это было нужно, а? Кто вообще посмел? Думаешь, наши?

Вадим пожал плечами.

— Да кто еще, раз точно знали куда лезть. И когда лезть, — Вадим многозначительно сделал эффектную паузу. — Он точно знал, что тебя дома не будет. И Ольги не будет. Все просчитано.

— Что происходит?! — спросила Олечка испуганно, понимая, что мужчины что-то не договаривают. — Что случилось?!

Глеб засмеялся — абсолютно счастливо, словно речь шла не о пропаже ключей от его дома, а о какой-то мелочи, пустяке, — снова и крепче обнял ее.

— Да ерунда, — беспечно ответил он. — Пропало… кое-что.

— И ты подумал на меня?! — с обидой вспыхнула Олечка, тут же сложив два и два. Но Глеб не позволил ей отстраниться, обхватив ее и рассмеявшись абсолютно счастливо, беззаботно, во все горло.

— Нет, ну что ты, — произнес он с нежностью, заглянув в ее обиженные глаза, ласково коснувшись ее щеки. — Просто эта вещь. то, что украли. она была для меня очень важна. Очень. Настолько, что я ни о чем другом долг думать не мог. Но теперь думаю — я зря так переживал. Зря. Дурак, — он снова улыбнулся — светло, радостно, так, как не улыбался уже давно, — чуть не потерял тебя.

— Так надо замок поменять, — всполошилась Олечка, но Глеб снова рассмеялся, на этот раз недобро, пугающе.

— Не-ет, — протянул он. — Не сейчас.

* * *

Пал Саныч снова страдал.

Все его усилия, его хитрый план — все летело к чертям, месть не удалась, и его недобрая, подленькая радость, разгоревшаяся было после совершенной гадости улетучилась, едва он увидел Ольгу и Чу вместе.

Чудовища хватило на три дня — или же он и вовсе ничего не заметил, а на самом деле болел, как всем объяснял свой неважный внешний вид. Все эти три дня, поглядывая на его серое, измученное бессонницей лицо, на покрасневшие от сигаретного дыма глаза, Пал Саныч блаженствовал и похихикивал в кулачок, прекрасно понимая, что вовсе не грипп сразил железного, непобедимого Чу, а паршивый полосатый галстук, закинутый в угол.

Если б кто-нибудь в этот миг спросил Пал Саныча, зачем он все это затеял и кому и на что мстит, он, наверное, не нашел бы что ответить — или нашел бы, но далеко не сразу. Ведь объективных причин на совершение этих гадостей у него не было. Да, Олечка его ухаживания отвергла — но ведь они были неуклюжи и неприятны. Да, Чу иногда устраивал разносы Пал Санычу — но он устраивал их абсолютно всем и по делу. Так что, скорее всего, эта мелкая пакость была для Пал Саныча определенной отдушиной, способом вернуть миру накопившуюся в его душе ядовитую желчь, досаду от неудач, сожалений о недостигнутом, непокоренном.

Глядя, как маются два человека, которых сам для себя Пал Саныч записал в «блатные баловни судьбы», мститель испытывал просто сумасшедшее наслаждение. «Богатые тоже плачут, — с ликованием думал он, — и кое-чего они изменить совсем не в силах». Олечка, выскочка, которая закрутил с шефом буквально через месяц после своего появления в офисе, рисовалась в воображении Пал Саныча пронырливой и расчетливой хитрой стервой, которая хватается, как пиранья, за любой шанс, и всем окружающим достаются лишь объедки с ее стола. Глеб казался Пал Санычу бесчувственным и бестолковым везунчиком, которому каким-то чудом удалось подняться, выбраться из серой массы. И теперь он смотрит на остальных свысока и не умеет ценить действительно толковых и стоящих людей!

Оба они заслужили наказания, по мнению Пал Саныча. Это научит их, что в жизни случаются разочарования и падения…

И вдруг как гром среди ясного неба — Чу и Ольга шли домой вместе! Глеб все так же выглядел уставшим, но его осунувшееся лицо было совершенно счастливо, глаза возбужденно сверкали, и он что-то шептал ей на ушко, а Ольга заливалась хохотом.

Помирились?

Чу простил?! Или не поверил? Или вовсе ничего не заметил?

Глядя, как Глеб обнимает свою спутницу, как он прижимает ее к себе и замирает, блаженствуя, вдыхая ее аромат, чуть касаясь губами волос, Пал Саныч едва не зарычал от злости.

— Да как так-то?! — выкрикнул он в досаде, когда сверкающие стеклянные двери за влюбленной парочкой закрылись, и Пал Саныч остался один в пустом холле. Чуть не плача от досады, постанывая от разочарования, Пал Саныч уговаривал себя, что все же слегка куснул обоих, доставил им немало неприятных минут, но Глеб приготовил ему просто-таки сокрушительный удар.

В тот день Пал Саныч долго шлялся в гараже; с шофером Глеба он обсуждал предстоящее подписание какого-то важного контракта. Глеб давно и тщательно готовился к этой сделке, и шофер по секрету рассказал Пал Санычу, что если дело выгорит, то дела у конторы пойдут в гору, и, вероятно, на радостях Чу увеличит зарплаты.

Новость была чудо как хорошо, и Пал Саныч даже пожелал Чу удачи — раз в кои-то веки. Ехать должны были вечером, офис гудел, предвкушая скорые перемены.

А после обеда Чу внезапно всех собрал в конференц-зале. Возбужденный, какой-то взъерошенный, нервничающий, он потирал руки, и на лице его было написано совершенно несвойственное для него выражение.

Чу волновался; это ощущалось в его порывистых, резких движениях, в его голосе, который был громок и дрожал, в его смехе — Чу смеялся, много и шумно, как человек, который не знает, как справиться с грызущими его переживаниями.

В конференц-зале, куда на роду набилось как сельдей в бочку, стоял неясный гул — люди недоуменно переговаривались, переглядывались, не понимая причину, по которой их тут всех собрали.

На столе, за которым обычно сидел шеф, лежал огромный букет белоснежных цветов, роз. Он был просто необъятным, розы были такими роскошными, такими кипенно белыми, что Пал Саныч, пристроившийся ка можно дальше от центра всеобщего внимания, притулившийся у стеночки, зевнул, поскреб бок и подумал, что снова у какого-то особо ценного сотрудника очередной юбилей. Или кто-то собрался на пенсию. Или кто-то кого-то родил — Чу обычно покупал такие букеты для особо пышных торжеств.

Однако, на сей раз Пал Саныч не угадал.

Стоило всем собраться, стоило Чу — одетому по-праздничному, в светло-серый костюм, белоснежную сорочку и натертые до зеркального блеска туфли, — появиться перед сотрудниками, а всем разговорам смолкнуть, как Пал Саныч понял — дело не в юбилеях.

— Вы, наверное, все заметили, — заметно волнуясь, начал Глеб, потирая руки так, словно ладони у него замерзли и он хочет отогреть их, — что у нас с Ольгой… отношения.

Люди, ожидавшие чего угодно, но не этого, удивленно заговорили, кто-то засмеялся, кто-то захлопал, а сама Олечка, стоящая в первых рядах, вспыхнула стыдливым румянцем. Глеб, сияя улыбкой, шагнул к ней, уверенно взял ее за руку и вывел в середину круга, образованного подчиненными.

— Наверное, — продолжил он, — это все скоропалительно. и, наверное, так не делают. но я решил, что таких вещей откладывать в долгий ящик не стоит.

Он обернулся к столу, бережно взял с него букет и осторожно-осторожно, словно спящего ребенка, вложил эти великолепные, ослепительные розы в руки онемевшей от удивления Ольге.

— Оля, — чуть охрипнув от волнения, на виду у всех неловко становясь на колено и опустив руку в карман. Женщины за его спиной заохали, а Ольга онемела от изумления, глядя, как Глеб, нервничая и волнуясь, как мальчишка, вынимает из кармана бархатную красную коробочку и раскрывает ее не слушающимися пальцами. — Оля, ты выйдешь за меня?

Он действительно нервничал, ничуть не притворяясь и раз в кои-то веки не скрывая своих чувств, переживал так, словно не верил, что она согласится, как будто существовала возможность того, что она откажет. Его серые глаза смотрели в раскрасневшееся, смущенное лицо Олечки почти умоляюще, губы Глеба дрожали. И те несколько секунд, которые девушка, оглушенная его внезапным предложением, молчала, он, казалось, не дышал, протягивая ей кольцо, поблескивающее прозрачным камешком.

— Ох, Глеб, — дрожащим голосом ответила, наконец, Ольга, прижимая к себе невообразимый, тяжелый свежий букет, остро пахнущий розовой свежестью, и несмело касаясь алой бархатной коробочки самыми кончиками пальцев. — Конечно. да! Да, да!

Она произнесла это тихо-тихо, даже не прошептала — выдохнула, но ее согласие услышал и он, и сотрудники. Невыразимое облегчение мелькнула на его лице, Глеб улыбнулся светло, ослепительно, и подскочил, заключил Ольгу в объятья, ничуть не смущаясь того, что на них смотрят десятки глаз. Люди аплодировали, зал просто потонул в одобрительных криках, и, наверное, не одно женское сердце было тронуто тем трепетом, с каким Глеб надел колечко на тонкий пальчик своей Олечки.

— Какая красивая пара! — услышал потрясенный Пал Саныч рядом с собой. — Вот же молодец Глеб Игоревич! Как романтично. Вот так и надо!

Вынырнув из глубочайшего потрясения, в который его ввергла эта незамысловатая сцена, отойдя от праздничного шума, вернув себе способность соображать, Пал Саныч недобро покосился на говорящую — ибо это была именно женщина, и более того — его собственная жена, Леночка. Бесхитростная и доброжелательная, она просто радовалась увиденному, безо всякой задней мысли, и Пал Саныч чуть не взорвался от гневных воплей.

Ему хотелось схватить эту добрую, мягкотелую курицу, которая почему-то называется его женой, и трясти до тех пор, пока вся дурь из нее вы вывалится. Ему хотелось орать в это простоватое, улыбающееся лицо, что Леночка радуется успеху какой-то профурсетки, давалки, которая ничем не заслужила ни этого уважительного отношения, ни публичных признаний, ни белых, как невинность самих ангелов, цветов!

И уж тем более Чу не заслуживает такой роскоши, как счастье. Черта с два!

В глазах Пал Саныча потемнело, и он с трудом понял, что Глеб говорит о том, как рад он ввести в свой дом красавицу жену.

— Введешь, как же, — шипел он. — Я тебе устрою!

План созрел тут же, точнее — лопнул, как созревший гнойник. Пал Саныч понял, что должен сию минуту бежать и что-то делать, чтобы истоптать, испортить чужое ослепительное счастье. С трудом он удержал себя от того, чтобы выбежать сию же минуту и нестись мстить. Нет, так нельзя… надо убедиться, что это безопасно… плюс вещи — Пал Саныч решил, что на сей раз нужно бить наверняка, чтобы Чу точно увидел, и чтоб сомнений у него не оставалось!

Именно сегодня, после этих белых невинных цветов, после признаний и слов любви! Именно сегодня воображаемая измена Ольги должна была выглядеть еще грязнее, гаже, похабнее и ниже, чем в любой другой день! Испоганить, разрушить, истоптать все! Снова подкинуть что-нибудь, сейчас же, сию минуту! Впрочем, воспаленный больной разум оказался плохим советчиком. Пал Саныч не понимал, что ему лучше всего подкинуть в спальню Глеба, и потому собирал уж совсем какую-то ничего не значащую ерунду.

Не помня себя, вывалился он из зала, где сотрудники еще остались поздравлять Глеба и Ольгу. Кажется, Глеб всех на свадьбу приглашал; Пал Саныч уже плохо слышал, плохо понимал.

В висках его билась только одна мысль — не допустить! Испортить все!..

Что там можно забыть у дешевой бабы, которую трахаешь по случаю? Носки? Залапанную бутылку из-под пива? Смятую пачку из-под сигарет? Как одержимый, Пал Саныч метался по курилкам, собирая в черный пакет грязь, оставленную в мусорных ведрах мужиками, все выброшенное, ненужное, дешевое, мелкое, такое же стыдное и неловкое, что обычно остается после случайной встречи с малознакомой женщиной.

— Я тебе изображу натюрморт, — зло пыхтел Пал Саныч, увязывая свою добычу в узелок.

Олечка, сияя счастливой улыбкой, утащила свой огромный букет в свой кабинет; Вадим засел за какие-то переговоры. Взбудораженные сослуживцы расходились по своим рабочим местам, а Чу. Пал Саныч, засев в темном углу, как таракан в теплой щели, трясясь от возбуждения, проследил, как тот важно прошел по коридору и скрылся за дверями — уехал на ту самую важную встречу.

Пал Саныч даже не стал отпрашиваться у Вадима; не стал ничего придумывать, не стал врать и изворачиваться. Адреналин обжигал его нервы, и Пал Саныч хладнокровно был готов даже к выволочке за отлучение в рабочее время. Все равно. Пофиг.

До нужного дома он добрался быстро; но ему показалось, что целая вечность прошла, и, стоя в небольшой пробке, совсем недолго, всего минут пять, Пал Саныч нетерпеливо барабанил по рулю и готов был выскочить из машины и бежать пешком к своей цели через холодный город, который внезапно накрыло метелью.

Нужную ему дверь Пал Саныч открыл недрогнувшей рукой, как свою собственную, в прихожую ввалился с шумом, топоча ботинками и чертыхаясь. Быстро прошел в спальню, ничуть не опасаясь. Было темно и тихо, пахло сигаретным дымом — у Пал Саныча мелькнула было мысль, что Чу в последние три дня все ж мучился и нескончаемо курил прямо в комнате, — и тут внезапно зажегся свет, крохотный ночник у постели.

Глеб, все в том же красивом костюме, в котором делал предложение Ольге, в белой сорочке и шелковом галстуке, стоящем, наверное, дороже, чем все шмотье Пал Саныча, небрежно закинув ногу на ногу, сидел в кресле и курил, сощурив холодные серые глаза. Видно, что он ждал Пал Саныча совсем недавно; на тумбочке подле него, в пепельнице, не было ни единого окурка, только серый пепел с той самой сигареты, которую он курил. Вероятно, он сам прибыл раньше Пал Саныча всего на несколько минут.

«Во откуда запах дыма», — подумал Пал Саныч и присел от страха, когда Глеб, расправляя плечи, разминая руки, чуть двинулся в кресле.

— Так это ты, — в холодном голосе Глеба не было ни удивления, ни злости, словно Пал Саныч в грязных ботинках и в потасканной куртке посреди его спальни был обычным явлением. — Ну и гадина же ты.

От ужаса Пал Саныч даже дышать не мог, а Глеб, казалось, впал в холодную, отстраненную прострацию, почти медитацию. Он рассматривал своего недоброжелателя внимательно, словно видел впервые и чему-то удивлялся.

— Ты зачем это сделал? — спокойно спросил Глеб. Похоже, он и в самом деле хотел узнать причину, по которой Пал Саныч решился на эту безумную авантюру, и тот забормотал что-то неловкое, неразборчивое, нечленораздельное, стараясь выдумать какую-то вескую и уважительную причину своего поступка — и не смог. С минут Глеб слушал сбивчивые путанные объяснения, какую-то ересь про детей, на которых уходит много денег, и про шубку, которую прошлой зимой так некстати выпросила Леночка, а еще кредит и ипотека… Эта мешанина из мелких проблем и зависти была такой же ничтожной, как мусор, который насобирал Пал Саныч по курилкам, и тот на миг сам замок, с изумлением поняв, что влип в жуткую историю ни с чего, просто так. По глупости. Ни зачем.

— Ну, показывай свой джентельменский набор, — так же негромко и спокойно произнес Глеб, кивком головы указав на пакет, намертво зажатый в руках Пал Саныча. — Что ты там на этот раз притащил? Чем хотел на сей раз Ольгу посыпать? Презервативы, трусы? Что там у тебя?

— Так вот, — неловко, словно извиняясь, промямлил Пал Саныч, выпуская свою добычу из рук. Об пол негромко звякнула пустая бутылка, на светлый ковер вывалились измятые окурки, еще какой-то хлам. Глеб, глянув на мусор у ног неловко топчущегося Пал Саныча, качнул головой, соглашаясь с какими-то своими мыслями и неспешно, словно нехотя, поднялся из кресла.

— Ты ж понимаешь, — доверительно произнес он, глядя светлыми, как весеннее вечернее небо глазами в трясущееся от ужаса лицо Пал Саныча, — что я сейчас убивать тебя буду? Ты же, падла, чуть жизнь мне не сломал. Вот этим своим мелким дерьмом, — Глеб кивнул на мусор на ковре, — ты мне чуть не сломал жизнь.

Голос Глеба звучал почти ласково, и Пал Саныч, от ужаса не понимая смысла сказанных Глебом слов, вышел из ступора, обманутый этой почти медовой ласковостью.

— Так я все объясню! — неуместно радостно воскликнул он, но тут первый удар Глеба, словно бомба, обрушился на лицо Пал Саныча, взрывая мир яркой вспышкой, и Пал Саныч завизжал от страха, как девчонка, не ощущая боли, потому что адреналин напрочь сжег, умертвил его нервы.

Из лопнувших, как разварившаяся сарделька, губ хлынула кровь, харкаясь, Пал Саныч выплюнул осколки зуба, и Глеб, сбирая кожу с костяшек, снова влепил ему сочный — аж хлюпнуло под кулаком, — удар в перекошенное рыло, показавшееся ему мягким, словно влажная резиновая подушка.

Остервенев, Глеб молча, размеренно молотил Пал Саныча по морде кулаком, украшая его перекошенную физиономию мгновенно вздувающимися шишками. Особо хлесткий удар раздробил нос Пал Санычу, противно хрустнули кости, хлынула кровь, пачкая кулак Глеба, молотящий Пал Саныча словно молоток, белые манжеты его сорочки и дорогой костюм. Учуяв кровь, взревев от ярости, Глеб ухватил Пал Саныча за ворот, встряхнул его как следует и вмазал со всего размаха под вздох, так, что тот вытаращил обезумевшие от боли глаза и блеванул на ковер.

— Ах ты, свинья! — взревел Глеб, остевенев. Он швырнул Пал Саныча лицом в его мусор, в его рвоту, и наподдал ему пинка в живот так, что тот скрючился и захрипел, давясь льющейся, пузырящейся кровью. — Вставай, мразь! Защищайся!

— Глеб Игоревич, пощади! — тонко, визгливо заорал Пал Саныч, закрывая руками голову, сворачиваясь в калачик на перепачканном ковре. — Не бей, Глеб Игоревич!

— Вставай! — яростно орал Глеб, нависая над рыдающим в голос Пал Санычем.

— Не трогай! — плакал тот, словно ребенок. — Ну, пожалуйста!

— Гнида трусливая! — Глеб в последний раз с удовольствием отвешал скорчившемуся на ковре Пал Санычу поджопник, унимая свою ярость. Он понимал, что еще пара ударов, еще пара выбитых зубов — и тогда будет уже не остановиться, он просто размажет, убьет эту сволочь. — Ну, ничего. Сейчас прокатишься куда следует, там тебя научат…

— Глеб Игоревич, не надо! — завизжал пал Саныч отчаянно и громко, соображая, о чем говорит шеф. — Не надо полицию! Я больше не буду! Я могила! Я молчать буду! Скажу, что упал с лестницы! Я!..

Он на четвереньках прополз к Глебу, постарался ухватить того за одежду, попытался обнять его колени. Но тот брезгливо отпихнул его ногой, и Пал Саныч, заливаясь слезами и кровавыми соплями, упал на зад, в угол, плача навзрыд.

— Таким гадам, как ты, второй шанс давать нельзя, — быстро произнес Глеб.

— Да за что?! — орал Пал Саныч, размазывая по вспухшему лицу слезы и кровь. — Что я сделал-то!? Подумаешь, мусор принес! За это не посадят! Врешь! — его гундосый голос стал злым, нахальным, и Глеб усмехнулся, глядя как меняется Пал Саныч, из испуганного и затравленного человека превращаясь в обнаглевшего, готового шантажировать.

— Кража, — отчеканил Глеб. — Из кабинета моего зама — он подтвердит. Незаконное проникновение в жилище — в мое. Там, в ментовке, будешь объяснять, зачем ты это сделал. И там расскажешь и про шубку, и про музыкальную школу. И попробуй только дернуться

— убью, сволочь.

Глава 14. По душам

Вечером, когда Ольгу из ее спортивного клуба йоги к Глебу привез шофер, страсти уже улеглись. Дом встретил ее встревоженной, настороженной тишиной, за которой ощущался страх.

Глеб, непривычно оживленный, взбудораженный, расхаживал по комнатам, ероша волосы и куря сигареты одну за другой. Его красивый серый костюм, аккуратно висящий на спинке стула, был бесповоротно испорчен — Ольга, холодя от ужаса, увидела темные бурые пятна на манжетах рукавов, на груди. Рукава своей белоснежной сорочки Глеб закатал по локоть, но Ольга могла поклясться, что и манжеты были испачканы кровью.

— Что… — пискнула она. Голос ее совершено не слушался, и огромный букет — тот самый, что днем подарил ей Глеб, — едва не выпал из ее рук. Если б Глеб не подоспел и не перехватил цветы, ленточка, перевязывающая сочные зеленые стебли лопнула бы, и белые розы рассыпались бы ковром по всей прихожей. — Что тут произошло!?

— Ничего особенного, — ответил Глеб, обняв Ольгу и придав ее к себе на мгновение так крепко и горячо, что она невольно напугалась этой страстности.

— Да как же ничего? — всполошилась Ольга. — Кто-то приезжал? Кажется, соседка из пятьдесят первой всунулась послушать, когда я двери открывала. Что тут было?

— Просто полиция приезжала, — мягко сказал Г леб, забирая у растерянной Ольги букет. — Поставим его в воду?

Ольга, совершенно ничего не понимающая, растерянная, лишь кивнула головой.

Глеб тоже показался ей другим; его словно подменили. Занимаясь цветами, он двигался неторопливо, неспешно, спокойно, словно не проснувшись, не отойдя от глубокого сна.

На его лице было запечатлено странное умиротворение, словно Глеб избавился от чего-то давно его гнетущего, сбросил с плеч тяжелый груз. Он неспешно наполнил большую вазу водой из-под крана, устроил там розы и поставил букет на кухонный стол, словно не знал, куда его пристроить, или же ему было неважно, где тот будет стоять.

— Полиция? — переспросила Ольга растерянно, аккуратно устраивая свою обувь в прихожей и вешая пальто на плечики. Глеб, наблюдая за тем, как взволнованная девушка раздевается, как-то таинственно улыбался, словно задумал что — то, и Ольге на миг стало жутко от его мягкой, расслабленной улыбки. — Зачем полиция?!

— Ну, — Глеб неопределенно пожал плечами, — может, затем, чтобы арестовать его?

— Кого? — почти шепотом произнесла Ольга. Ее светлые глаза стали почти черными от расширившихся зрачков, и Глеб снова улыбнулся, глядя на то, как на ее мордашке все больше и больше выписывается неподдельный страх.

Все так же таинственно улыбаясь, он подошел к ней и заключил в свои объятья. Его руки, поглаживающие ее спину, чуть заметно вздрагивали, и Ольга знала цену этой нетерпеливой дрожи.

— Ты почему мне не сказала, — произнес он со смехом, вглядываясь в ее напуганное лицо, — что Пал Саныч к тебе приставал?

От этого смешливого вопроса напряжение схлынуло. Ольга чуть слышно охнула, отвела смущенный взгляд. В глазах Глеба плясали веселые искорки, он чуть прихватил губу зубами, чтоб не расхохотаться, увидев недоумение и стыд, красноречиво выписанные на лице Ольги.

— Я подумала, — стеснительно ответила она, — что это неудобно… стыдно…

Она закрыла лицо руками, с омерзением передернув плечами при воспоминании о том, как Пал Саныч тащил ее «в номера». Глеб, все так же загадочно улыбаясь, еле сдерживал смех. Его возбуждение все нарастало — это Ольга поняла, когда он провел ладонью по ее спине, нарочито медленно и преувеличенно осторожно, словно боясь выдать себя.

— То есть, — уточнил он, — разбить ему о голову сумку, «нанес ему душевную травму» — это удобно и не стыдно, а сказать мне, что тебя попытался облапать какой-то мерзавец — это стыдно? Ты думала, что я ему поверю? Что ты его спровоцировала? Или что? Я хочу знать причину твоего молчания.

— Откуда ты узнал?! — поразилась Ольга. Глеб беспечно пожал плечами:

— Он сам рассказал. Рыдал тут как дитя, повествуя, как жестоко обиделся. По-моему, капитан даже всплакнул, растроганный его историей.

— Капитан? — не поняла Ольга.

— Ну да. Пал Саныча увезли в отделение, — спокойно ответил Глеб, глядя прямо Ольге в глаза. — Это же он тут хозяйничал в наше отсутствие. У Вадьки спер мои ключи и орудовал тут.

— Он стащи те ключи! — выкрикнула Ольга в изумлении, припомнив разговор Вадима и Глеба. — И что он украл?

— Чуть не украл, — поправил Глеб, крепче стискивая Ольгу, прижимая ее к себе. Дыхание его участилось, в серых глазах промелькнуло неистовое, почти пугающее чувство. — Он чуть не украл у нас с тобой возможность провести эту жизнь вместе. Понимаешь?

— Нет, — сбитая с толку Ольга не заметила, как Глеб увлек ее в комнату, попутно неспешно расстегивая пуговки на платье.

— Он не крал ничего, — ответил Глеб. — Он подкидывал.

— Подкидывал? — удивилась Ольга, позволив уложить себя на диван. — Глеб, что ты делаешь?

Он не ответил; только ткань треснула от рывка его нетерпеливых рук и Ольга вскрикнула, когда его губы жадным поцелуем прижались к ее затрепетавшему телу.

— Он хотел тебя, — хрипло продолжил свой рассказ Глеб, оторвавшись от подрагивающего животика Ольги. — Ты ему отказала. Да еще и избила, унизила, как он выразился. И он решил тебе отомстить. И мне за одним.

Ольга, утопая в ласках, с трудом могла сосредоточиться на словах. Язык Глеба вырисовывал узоры на ее животе, губы жадно прихватывали кожу, и ладони мужчины крепко удерживали девушку за талию, словно Глеб боялся, что Ольга вздумает вывернуться из его объятий, не дав ему насладиться ее ароматом, по которому он так соскучился.

— Тогда он решил, — Глеб резко отстранился от девушки и рывком, почти грубо, перевернул вскрикнувшую Ольгу на живот, так же рывком заставил ее встать на колени, сам прижал ее голову к диванной обивке, чуть поглаживая подрагивающие ягодицы девушки ладонью — неспешно, жадно, наслаждаясь жаром ее мягкой кожи, округлостью, приятно ложащейся в руку. — Он решил, что ты заслуживаешь, чтоб именно я разделался с тобой. Чтобы Чудовище тебя пожрало, как сказочную принцессу, — последние слова Глеб выдохнул жарко ей на ухо, лаская губами ее разгоряченную кожу.

Так же неспешно, деловито он расстегнул застежки ее лифчика, спустил его с девушки и снова отстранился; его ладонь скользнула по шее, затем по спине подрагивающей девушки, проведя пальцами вдоль позвоночника — и звонко шлепнув по ягодице, оставив алое пятно.

— Но Глеб, — попыталась что-то сказать Ольга, однако, его ладонь снова шлепнула ее по приподнятой попе, да так, что девушка взвизгнула, и Глеб холодным и спокойным голосом произнес:

— По правилам нашего клуба, — его ладонь погладила ушибленное место, стирая остатки боли, а затем скользнула между расставленных ног и пальцы, чуть надавив на вход в тело девушки, неспешными круговыми движениями погладили его сквозь тонкую ткань трусиков, — разрешены только два слова. Лилия и роза. Лилия — нет, роза — да. Это понятно?

— Роза, — после некоторой паузы ответила Ольга.

Его ладони бережно обняли ее ногу, пальцы подцепили резинку чулка, и Глеб спустил его, осторожно и нежно, вслушиваясь в участившееся дыхание девушки. Тонкий аромат ее возбуждения уже витал в воздухе, и Глеб не смог отказать себе в удовольствии склониться над ее телом, вдохнуть этот пряный тонкий запах и поцеловать соблазнительную ягодицу, жадно прихватить ее зубами, стиснуть бедра девушки ладонями и исцеловать, искусать всю аппетитную задницу, зализывая языком каждое пятнышко боли до головокружения.

— Роза! — шепнула Ольга, нетерпеливо переступая с колена на колено, но, кажется, программа сегодня была чуточку шире, чем она думала.

Снятым чулком Глеб связал ее руки — деловито, неспешно, — и неожиданно резко и грубо сорвал с нее трусики, порвав, растерзав их к чертям собачьи. Ольга вскрикнула от очередного звонкого шлепка, адреналином окатившего ее нервы, и тут же застонала, выгибаясь, щекой ласкаясь к мягкой обивке дивана, ощущая на раскалившейся от шлепка коже поцелуи, голодные горячие губы Глеба.

— И тогда, — продолжил Глеб свой рассказ, снова отстранившись от постанывающей девушки, — он стащил у Вадима ключи.

На ягодицы Ольги капнуло, полилось густое ароматное масло, Глеб мазнул по ее коже, а затем его большие пальцы скользнули меж ее ног, растирая и массируя припухшие половые губы, ставшие такими чувствительными от перемешанных возбуждения и капельки страха.

— И он, — скользкие пальцы Глеба скользнули по сжатому колечку ануса девушки, Ольга со стоном выгнулась, чуть заметно двигаясь, чувствуя, как он касается ее тела самыми кончиками пальцев, даже не поглаживая — нарочно щекоча, рождая в ее теле желание. — Принес в мою квартиру чужую вещь. Мужскую вещь, — уточнил Глеб, и его пальцы резко скользнули в нее сзади, с какой-то садисткой неспешностью двигаясь и растягивая чувствительное тело.

— Ой, ой, — всхлипывала Ольга. Осторожное удовольствие наполняло ее, пальцы Глеба ласкали ее мягко и чувствительно, проникая все глубже, и девушка чувствовала, как ее щеки пылают. Странная смесь удовольствия и холодного, продуманного насилия возбудили ее больше страстной возни. Она чувствовала руки Глеба на своем теле — ласковые, спокойные, прикасающиеся с особой, продуманной и выверенной осторожностью, — и слышала его хриплое дыхание, то и дело сбивающееся, и понимала, что и он возбужден до предела, почти до одержимости, но все равно продолжает контролировать себя невероятным усилием воли, чтобы не испортить своей жадностью всю игру.

— Даже не спрашиваю, — произнес он, вынимая свои пальцы из ее тела, вслушиваясь в ее немного разочарованный стон, — можно или нет. Ты это заслужила.

Ее кожи коснулась металлическая гладкость, и анальная пробка — немного большеватая, причинившая легкую боль, — вошла в тело изнывающей Ольги. Та вскрикнула, зажав зубами обивку дивана, и Глеб безжалостно пошевелил, подвигал игрушкой внутри тела Ольги.

— Нравится? — спросил он. Его ладонь скользнула меж ее расставленных ног, легла на самый низ живота, движения игрушки в теле Ольги стали плавнее и глубже, и Ольга снова выгнулась, как бессовестная мартовская кошка, горячими губами хватая воздух.

— Да, — прорычала она сквозь зубы, содрогаясь всем телом, когда толчки стали резче и чаще.

— Р-ро-оза…

— Хорошая девочка, — удовлетворенно произнес Глеб. Его рука в такт толчкам неспешно поглаживала ее лобок, раскрытые губки, маленькую кнопочку клитора, и девушка заходилась в беспомощных стонах, извиваясь под его руками. Ее бедра мелко подрагивали и напрягались до каменной твердости, стоило его пальцам потеребить ее клитор, и Глеб развлекался, осторожно и тонко касаясь самым кончиком пальца чувствительной точки, отчего девушка вскрикивала и вздрагивала от каждого прикосновения и выгибала спинку, спасаясь от чересчур острой ласки.

— Он принес мужскую вещь, — продолжил Глеб, отстранившись от девушки. Его руки, до того терзающие ее тело, внезапно покинули ее, и Ольга, то ли всхлипнув, то ли вскрикнув, расслабилась, неловко привалившись боком к спинке дивана. Ее тело из напряженного, словно струна, стало мягким и слабым, чуть подрагивающим, и Глеб снова огладил ее розовую от шлепков попочку.

— Принес и бросил у нас в спальне, — пояснил Глеб. Ольга, тяжело дыша, неловко шевеля связанными кистями, вслушивалась в его неторопливый голос. Вжикнула молния, послышался шорох одежды, и горячие ладони снова легли на бока девушки, заставив ее подняться.

— Кажется, он повалялся у нас на постели, — заметил Глеб, поставив девушку в удобное для себя положение и жадно прихватил ее за ягодицы обеими ладонями, приподнимая и раздвигая их, с наслаждением тиская податливое тело. — Я пришел и обнаружил это.

Блаженно зажмуренные глаза Ольги распахнулись, на ее расслабленном лице выписалось такое изумление и негодование, что увидь его Глеб — он не решился бы к ней прикоснуться.

— И ты подумал на меня?! — вскрикнула она, порываясь подняться, но его ладонь легла на ее спину, снова принуждая Ольгу улечься на место. — Ты, негодяй, подумал, что это я привела кого-то?! Не смей меня касаться, мерзавец!

Она заколотила ногами, стараясь вывернуться, и Глеб молча удерживал ее некоторое время

— до тех пор, пока у нее не иссякли силы, и пока она не замерла, тяжело дыша, уткнувшись потным лбом в мягкую обивку.

— Подумал, — как только стихли ее протестующие крики, как ни в чем не бывало, ответил Глеб, все так же бессовестно и развратно поглаживая ее ягодицы. Его возбужденный горячий член скользнул по ее мокрым половым губам, и Ольга яростно вильнула задом, не позволяя ему проникнуть в свое тело. — Представь, какие мгновения я пережил? Я думал, — вкрадчиво произнес Глеб, жестко ухватив сопротивляющуюся, брыкающуюся Ольгу и с силой нажимая членом на мокрый вход в ее тело, — что сойду с ума.

Она вскрикнула и замерла, чувствуя, как его плоть проникает в ее — туго, невероятно чувствительно, на грани боли. Глеб склонился на ней, запустил руку меж ее дрожащих ног и настойчиво потеребил клитор, отчего лоно девушки стало еще уже, еще плотнее обхватило его член, и Ольга забилась под ним, сходя с ума от чересчур острых ощущений.

— Я думал, — продолжил Глеб, жестко толкаясь в ее узкое жаркое тело и выбивая новый вскрик из ее груди, — что лучше сдохнуть, чем жить вот так — зная, что любимая женщина предала.

— Но не было же, не было ничего, — задыхаясь, выкрикивала Ольга. Толчки в ее тело стали чаще, Глеб нещадно вколачивался в ее тело, и Ольга вопила, сходя с ума от этой нещадной ласки.

— Я знаю, — почти ласково ответил Глеб. — А если б ты о нем мне сказала сразу, я б его вышиб, и он бы не смог напакостить. И не было бы этого сумасшествия, бессонных ночей… Я ведь чуть не потерял тебя, — Глеб, словно мстя, толкнулся в ее тело особенно резко, сильно, прижавшись к ее дрожащей спине всем телом, и Ольга изогнулась, плотно прижимаясь ягодицами к его паху, закинула голову, позволяя себя целовать, чувствуя, как его пальцы ложатся на ее дрожащее горло, словно пытаясь уловить, почувствовать каждый, даже самый тихий вскрик.

— Три чертовых дня я сходил с ума. Три дня. Три дня я думал, что ты не моя, и никогда моей не будешь. Три дня. И вот за это я сейчас тебя выдеру.

Глеб целовал ее запрокинутое лицо долго, жадно, чуть толкаясь в ее тело, позволив, наконец, своей страсти и своему желанию реализоваться. Он проник в ее тело максимально глубоко, едва не задохнувшись от обжигающего удовольствия, которое приносило ему упругое сопротивление ее плоти. Его движения были неспешны и несильны, но для Ольги каждый толчок был сумасшествием, от которого яркие вспышки загорались перед глазами. Его пальцы по-прежнему лежали на ее задыхающемся горле, из которого рвались стоны, крики и плач, Ольга сходила с ума, нанизанная на жесткий член Глеба. Она почти не осознавала себя, ее состояние балансировало на грани обморока, мир растворился в удовольствии. Стараясь погасить его, прийти в себя, Ольга часто и горячо дышала, втягивала прохладный воздух. Но Глеб начинал двигаться чаще, массируя какие-то очень чувствительные точки в глубине ее тела, и сознание снова уплывало от Ольги, которая не осознавала даже, что кричит и с рычанием выдыхает рваным короткими всхлипами свое удовольствие. Его рука легла на ее ягодицы, чуть прижала анальную пробку, отчего ощущения девушки сделались еще более невыносимыми, и Ольга зарычала и зажмурилась, чтобы не видеть пляшущие перед глазами звезды. Казалось, вес мир исчез, и не существует ничего, кроме бесконечного неспешного удовольствия, терзающего ее тело. Наслаждение и возбуждение тяжелым теплом наливали ее тело, Ольга напрягала бедра, подтягивала живот, стараясь отодвинуть оргазм, которого подспудно боялась — ведь если так сильны ее ощущения сейчас, то какова же будет развязка? Ее тело стало горячим и влажным, она дрожала, сжимаясь как от сильнейшей боли, и оргазм настиг ее, стоило только совсем ненадолго расслабиться.

От спазма, сжавшего ее горло, Ольга даже кричать не могла. Она лишь сжималась, резко выдыхая, спазмы выгибали все ее тело до тех пор, пока Глеб не выпустил ее и она не уткнулась лицом в диван. Только после этого она вскрикнула — и нетерпеливо заерзала, сама насаживаясь на его член.

— Раз, — хрипло, но хладнокровно произнес Глеб, прижимаясь к ней животом, слушая ее вопли и толкаясь в ее лоно сильно и быстро, продлевая ее удовольствие, от которого тело девушки извивалось под ним.

Уставшую, запыхавшуюся, он резко поднял Ольгу, поставил ее на колени, прижав к себе влажной вздрагивающей спиной. Его возбужденная плоть покинула ее тело, все еще сжимающееся от оргазма, его ладони, оглаживая, скользнули по ее бокам, по часто вздымающейся груди, по животу, по трясущимся от усталости бедрам. Эти бессовестные горячие руки словно прислушивались к сладкому изнеможению, наполнившему тело девушки, Глеб ладонями как будто впитывал Ольгино удовольствие. Он чуть нажал на горячую мягкую внутреннюю поверхность бедер, заставляя девушку пошире расставить колени, и, целуя ее разгоряченную щеку, коварно спросил:

— Готова?

— Нет, нет! — взвизгнула Ольга, но Глеб ее не слушал.

Не слушая ее протесты, он устроился меж ее разведенных ног, его руки притянули ее подрагивающее тело ближе, усадили на его лицо, на жадный горячий рот, и Ольга снова затряслась, как в лихорадке, чувствуя, как Глеб жадно целует и вылизывает ее мокрую промежность. Его пальцы чуть надавили на металлический пятачок меж ее ягодиц, поддразнивая девушку, и Ольга завыла, нетерпеливо ерзая, стараясь высвободить связанные за спиной руки.

— Господи, не могу, не могу, — шептала она, содрогаясь от непереносимого наслаждения, когда его язык ласкал ее клитор остро и часто.

В ответ на это Глеб приподнял дрожащее тело девушки, но лишь затем, чтобы ввести в ее пылающее лоно еще одну игрушку, большую, входящую туго, с трудом. Ольга оглушительно взвизгнула и забилась, чувствуя, как его ладонь крепко прижимает ее растянутую донельзя плоть, а язык снова неумолимо касается возбужденной точки внизу дрожащего животика.

— Ой, ой, — стонала Ольга. Ее бедра бессовестно двигались, к мокрым вискам прилипли влажные волосы. Горячее тяжелое наслаждение наполняло ее тело, ладонь Глеба настойчиво теребила игрушки и Ольга заходилась в стонах, извиваясь всем телом, старая найти позицию, при которой не будет так невыносимо чувствительно, но ей не удавалось этого сделать. Настолько сильной и бессовестной наполненности она не испытывала никогда, наслаждение было огромным, через край, Ольга покорно замирала, трясясь, как в ознобе, когда рука Глеба сильнее толкала игрушки в ее теле, и заходилась в криках, когда его губы целовали меж ее ног.

— Ты же знаешь, я не могу, не могу так, — стонала она жалобно, корчась на его языке, и ответом ей были глубокие несильные толчки в ее лоне, от которых ее сознание уплывало, уступая место ненормальному, всепоглощающему наслаждению. Она выкрикивала свое удовольствие, сжималась, пытаясь вытолкнуть из себя игрушки, но выходило только хуже. Каждое прикосновение было словно по обнаженным нервам, и, кончая, Ольга кричала во все горло, двигая бедрами откровенно, бессовестно и сильно, раскрывшись и более не скрывая своего наслаждения.

— Два, — шепнул Глеб, уложив ее, подрагивающую, на диван.

Легкими, как прикосновения крыльев бабочек поцелуями он покрыл ее влажное плечо, осторожно освобождая связанные руки. Ольга не могла даже двигаться; даже открыть глаза для нее сейчас было непосильной задачей. Истерзанная промежность горела огнем, кровь пульсировала, отчего возбуждение не проходило.

Глеб рывком перевернул ее на спину, развел ее слабые ноги. Ольга не смогла протестовать даже тогда, когда он закинул из себе на плечи и тесно прижался к ней, навалился тяжелым горячим телом. Горячая головка его члена ткнулась в ее мокрую, припухшую промежность, проникновение было грубым и жёстким, и Ольга слабо простонала, ощутив снова глубокий и сильный толчок в себе. Глеб словно обезумел; теперь он уже не сдерживал свою страсть. Он словно хотел растерзать ее нежное, обессилевшее тело, и Ольга услышала свои стоны словно со стороны.

Глеб двигался меж ее ног жестко, нещадно трахая девушку, которая от изнеможения могла только стонать и чуть прихватывать его плечи трясущимися слабыми пальцами.

— Ради бога, — заскулила она, чувствуя, как эти короткие сильные толчки снова рождают в ее теле волну возбуждения, от которой девушка течет и сама прижимается к его телу все плотнее, все крепче. — Ради бога…

— Три… чертовых… дня! — выдохнул Глеб, вколачиваясь в ее тело, жадно тиская ее мягкую кожу. Воздух звенел от ее криков и стонов, у Глеба кружилась голова, и казалось, он обезумел от страсти. От перевозбуждения развязка все не наступала, и Глеб мстительно подумал, что будет терзать и мучить свою Олечку всю ночь. — Я думал так три дня!

Он отпусти ее ножки и потянулся к ее лицу, к горячим губам, со стоном поцеловал их, заглушая, стирая ее крики. Долгий, страстный поцелуй был словно глоток воздуха, наполнивший обоих свежими силами. Ольга, обхватив его ногами, обвив его плечи горячими губами, целовала и целовала его, словно вдруг осознав, прочувствовав все то, о чем ей говорил.

— Ты ревновал меня? — шепнула оно, оторвавшись от его губ. — Скажи, ты ревновал?

— Конечно, — шепнул он, пряча лица на ее груди. — Ольга. господи! Ты себе не представляешь, какой это ад. Я же люблю тебя!

— И поэтому ты сейчас устроил мне рай? — коварно шепнула Олечка, обняв ладонями его лицо.

— Ах ты, негодная девчонка.

Ему хотелось истискать, задушить ее в своих объятьях, чтоб не смела смеяться над ним, над его ревностью, чтоб только стонала и вскрикивала! Ее горячее дыхание, ее жаркие поцелуи и ноготки, исчертившие красными полосами его спину, возбуждали все сильнее, и когда девушка под ним выгнулась и закричала, Глеб почувствовал, что наслаждение настигло и его, и оба они содрогаются в объятьях друг друга, придя к точке наивысшего наслаждения одновременно.

— Три, — выдохнул он, зарываясь горячим лицом в ее рассыпавшиеся влажные волосы. — Попробуй только довести меня еще раз, негодяйка. только попробуй.

Глава 15. Все точки над і

Морозным декабрьским утром, по свежему снегу, сверкающему на солнце тонкими иголочками, сияющий от счастья Глеб снес свою Олечку по ступенькам ЗАГСа, и гости, порядком уже пьяненькие (предложили для согрева, потом за молодых, потом еще по чуть-чуть) обкидали их рисом, блестящим конфетти и лепестками роз.

Шампанское, расплавленным золотом плещущееся в бокалах, было обжигающе холодное, и Олечка, кутая обнаженные плечики в белую меховую горжетку, дрожала, но не от холода, нет. Глеб, тревожно посматривая на свою теперь уже жену, загадочно улыбнулся, и, усаживая ее в лимузин, блестящий на солнце отполированными боками, был с ней подчеркнуто осторожен и деликатен.

Дрожь начала ее бить еще в душно натопленном зале, и Глеб, которому полагалось волноваться не меньше невесты, посмеиваясь, смотрел на ее растерянное личико.

— Ну, что ты? — шептал он ей на ушко, притягивая к себе. — Что ты, глупенькая? У тебя такой вид, словно ты сейчас бросишь свой букет, скажешь мне «извини», подхватишь свои пышные юбки и сбежишь от меня, теряя туфельки.

Олечка вскинула на Глеба испуганный взгляд, ее руки, сжимающие букет из розовых и белых роз, перевитый летами, дрогнули, и она порывисто прижалась к Глебу, обвила его шею рукой, алебастрово-белой на фоне его черного костюма.

— Ох, Глеб, — пробормотала она как-то особенно беззащитно и трогательно. — Что ты такое говоришь!.. Сбегу… да мне кажется, что я сейчас умру.

— Ну, от этого еще никто не умирал, — усмехнулся Г леб, осторожно обнимая свою невесту, чтобы не попортить ее пышный наряд и не вызвать своей неловкостью у нервничающей невесты слез и паники. — Ты очень красивая сегодня. Очень. Самая красивая невеста.

Он снова улыбнулся, осторожно отведя тонкий локон от раскрасневшейся щеки девушки, и Олечка снова приникла к Глебу, вся дрожа.

— Ты правда так думаешь? — произнесла она. В ее голосе уже звенели слезы, и Глеб занервничал тоже.

— Девочка моя, — ласково касаясь ее щеки, пристально всматриваясь в ее наполненные слезами глаза, прошептал он, — да что с тобой?

— Я не знаю, — испуганно пискнула Ольга. — Мне кажется, что все это не со мной, что не может этого быть! Скажи — ты точно. точно хочешь этого?

— Странный вопрос, — заметил Глеб, — с учетом того, что я сделал тебе предложение, выбрал кольца и сейчас стою тут, поджидая, когда нас позовут и сочетают законным браком, — на лице Ольги снова промелькнула паника, и Глеб поспешил ответить прямо на ее вопрос, увидев, что она ждет этих слов как глоток воздуха: — Ну, конечно, глупенькая. Я очень хочу этого. Еще ни разу я не посещал этого места с таким удовольствием, — в его серых глазах плясали смешливые искорки, и Ольга, увидев их, расслабилась и тоже засмеялась — немного натянуто, но все же.

— Ох, что-то мне душно, — пробормотала она, поглаживая атласный корсаж своего платья, — не нужно было так утягиваться.

Классическое платье невесты с корсетом, шнуровкой и пышной юбкой Олечка выбрала сама, и оно пошло ей неимоверно, выгодно подчеркнув тонкую талию, нежную грудь девушки, ее прекрасные плечи, изящную шейку. Она была восхитительно юной и невинной в этом воздушном платье, и даже ее шалости — выбирая подвязки, она дразнила Глеба, показывая ему свои ножки в белых чулках, — выглядели наивно.

В качестве свадебного подарка Глеб преподнес невесте роскошное колье и серьги из белого золота, поблескивающие прозрачными камешками. Наверное, если бы кто — то сказал Олечке, что камни настоящие и стоит это украшение едва ли не больше всего свадебного банкета, она бы упала в обморок, но Глеб искусно усыпил ее бдительность, сочинив какую-то байку о несуществующих бриллиантинах. Украшение было таким изящным и нежным, что Олечка позабыла обо всем, битый час вертясь перед зеркалом.

И тогда, когда они вместе ездили по ателье — подгонять платье, — выбирали туфельки, шикарные чулки и кружевное белье для первой брачной ночи, все было отлично. Невеста была весела, щебетала как птичка и была на седьмом небе от счастья. Она жалась к Глебу, и казалось, что все ее существо просто растворилось в счастье, в сбывшейся мечте.

— Я люблю тебя, — шептала она, сияющими глазами с обожанием глядя в его лицо, и Глебу казалось, что женщины красивее в целом мире не существует.

И вдруг такая перемена.

Глеб физически чувствовал, что что — то произошло, что-то гнетет Ольгу, отчего девушка едва не плачет. На ее щеки то и дело наползал густой румянец, ее обнаженные плечи, едва прикрытые тонкой фатой, вздрагивали, Олечка закусывала губки, словно желая что — то сказать — и не решаясь.

«Ну нет, только не сегодня! — подумал Глеб, ощущая отвратительное, тошнотворное волнение, такое липкое и холодное, что хуже него только смерть. — Что, что еще за сюрпризы?! Именно сегодня?! Ни днем раньше, ни днем позже?! Сомнения? Расхотела? Или скелеты в шкафу? Нарисовался бывший? Любовь всей жизни на горизонте замаячила? Да черта с два. Я не позволю. Не отпущу. Не в этой жизни».

— Оля, — Глеб взял подрагивающую руку девушки, сжал ее кисть. Она была ледяной, и он поднес ее тонкие пальцы к губам, мягко поцеловал их, заглядывая в голубые глаза девушки. — Давай поговорим сейчас и решим все, что тебя волнует, хорошо? Я же вижу — ты волнуешься. Отчего? Что за вопросы? Что-то с тобой случилось? Если ты не передумала, — его голос предательски дрогнул, но Глеб тотчас взял себя в руки и лишь крепче сжал ее руку, — если не передумала, то мы сейчас войдем в эту дверь и станем мужем и женой. И все остальное не важно. Все остальное мне не важно, не касается это мня! Я просто хочу быть с тобой, понимаешь? Всегда; всю свою оставшуюся жизнь я хочу быть только с тобой. Если же ты передумала…

— Я не передумала, — выпалила Ольга, и ее щеки пошли пунцовыми пятнами. — Не передумала!

— Тогда что? — терпеливо продолжил свои расспросы Глеб. — Я не отстану, пока ты не скажешь мне все. Помнишь, мы договаривались — ничего не таить друг от друга?

— Глеб. я беременна. — прошептала Ольга с таким трагизмом в голосе, словно признавалась во всех смертных грехах сразу. Глаза ее лихорадочно блестели, она смотрела на Глеба так умоляюще, словно он уже оттолкнул ее, накричал. — Прости. я не знала, я только вчера узнала, и говорить было поздно.

Ее маленькие ручки безжалостно терзали розовые ленты, и Глебу на миг показалось, что он умер, что сердце его остановилось, и воздух больше не наполняет легкие.

— Беременна? — переспросил он не своим, безжизненным голосом. Ольга опустила голову, шмыгнула носом, спрятала виноватые глаза.

— Ты всегда говорил, — шепнула она, — что мы еще успеем. что нам надо пожить для себя и узнать. притереться. но так вышло, понимаешь? Мы же не предохранялись никогда, и оно как-то само.

Глеб, словно онемев, ничего не понимая, смотрел на тонкую талию Олечки, стянутую корсетом, и не мог понять, что там, в ее животе, прямо сейчас, находится маленькая жизнь. Ребенок. Его ребенок — в этом сомневаться не приходилось. Несмело коснулся он ладонью белого атласа, и Ольга ухватила его пальцы, крепче прижала к себе, так крепко, что он сквозь ткань ее одежды почувствовал как бешено бьется ее пульс.

— Полтора месяца уже, — шепнула она, подрагивая под его рукой, поглаживающей ее живот.

— Ну, что ты молчишь?! Скажи что-нибудь!

Ольга в самом деле выглядела виноватой. Нашкодившей маленькой девочкой, которая порушила планы, эгоистично решив все иначе, чем они договаривались… Глеб почувствовал, как к нему возвращается возможность дышать и говорить, как облегчение прокатывается по его телу живой волной, от неизъяснимой нежности к горлу подкатился комок, и он рассмеялся, скрывая свое смятение, стиснув хнычущую девушку в объятьях.

— Дурочка моя, — пробормотал Глеб дрожащим голосом, стискивая зубы, потому что предательские слезы теперь наворачиваются и ему на глаза, щекочут нос, и он прячет лицо, прижимаясь губами к тонкой нежной шейке своей невесты. — Ах, какая же ты дурочка! А плачешь ты почему? Чего боишься?

— Ты не.

— Я самый счастливый человек сегодня, — ответил Глеб, отстранившись от Ольги. Он отер влажные сияющие глаза и рассмеялся, глядя, как она обидчиво дует губы. — Ах, какой роскошный подарок ты мне подарила! Какой подарок! И так долго молчала?!

— Ты рад?

— Господи. ну, конечно! Как ты могла подумать иначе?! Как ты могла?!

— Накажешь меня теперь? — невинно поинтересовалась Ольга. На ее заплаканной мордашке вдруг отразилось такое коварное выражение, что Глеб в который раз оторопел — и снова рассмеялся, покачивая головой:

— Ой, лиса. Накажу, еще как накажу, — его серые глаза ярко вспыхнули, он привлек Ольгу к себя и впился в ее губы со всей страстью, на которую только был способен, уже не заботясь о сохранности ее прически и пышной юбки. С признанием Ольга стала ему странным образом ближе, роднее, и вместе с тем немного приземленнее, что ли. Именно теперь Глеб ясно и четко понял, что она — его, что она принадлежит ему всецело, и связь их теперь разорвать намного сложнее, чем в самом начале их отношений. И теперь даже пресловутый штамп ничего не менял. Пустая формальность. Ольга уже его. и этого не изменит ничто.

— Если честно, — шепнул он, стискивая сквозь пышные юбки соблазнительную попочку Ольги, — то я выдрал бы тебя прямо здесь, в углу потише и потемнее.

— И мы тогда пропустили бы нашу очередь, — кокетливо произнесла Ольга. Испуг, волнение отпустили ее, она вздохнула глубоко, с облегчением, расправила плечи и перестала походить на несчастную невесту, которую гонят замуж насильно. — О боже, как же душно.

— Ничего, это скоро пройдет, — ответил Глеб, понимая, что бессовестно лжет. Ольгино волнение передалось и ему, и теперь он сам чувствовал, что его колотит. — Ну, Ольга! Умеешь ты выбрать момент! Я волнуюсь, как мальчишка. намного больше, чем в первый раз. Наверное, потому, что он последний?

Глава 16. Все точки над ь Мара и Вадим

Вадим, который на свадьбе Глеба и Ольги исполнял роль свидетеля, чувствовал себя неуютно.

Мара, которая восприняла весть о том, что Глеб женится, очень спокойно, и даже поначалу изъявила желание пойти и поздравить его, потом внезапно дала задний ход и отказалась идти — весьма грубо, как показалось Вадиму, нервно, словно разом припомнив бывшему любовнику все обиды.

— Но птичка моя, — растерянно бормотал Вадим, поправляя сползающие на нос очки, как он делал это в момент наивысшего волнения, — а как же я? Вы же просто рвете меня напополам. Я обещал Глебу что буду. Я не могу не прийти! А без тебя…

— Ну, что я? — нервно отвечала Мара, пряча глаза и зябко кутаясь в шаль. — Незачем мне там быть. Неудобно это. Ты иди; я правда не обижусь. Я все понимаю. Но я не пойду.

Но сказать можно все, что угодно, а вот исполнить.

Вадиму на свадьбе кусок в горло не лез, мысли снова и снова возвращались к Маре, к ее прячущемуся взгляду, к ее поникшим плечам. Ему казалось, что Мара ждала, что он откажется, хотя сама собирала его, сама нагладила ему сорочку и повязала галстук. Вот теперь он на празднике, а она. она весь вечер просидит дома одна, вероятно, проплачет? В душе Вадима вдруг шевельнулась ревность, непривычная, а потому горькая и жгучая, такая сильная, что даже водкой ее было не залить, не смыть с души. Неужто Мара все еще что-то чувствует к Глебу? Поэтому не хочет видеть его счастья? Боится, что не вынесет вида танцующей влюбленной пары, улыбки, озаряющей лицо Глеба, его ласковых рук, сжимающих талию его застенчивой красавицы-невесты?

Вадим натянуто улыбался и против обыкновения отказывался участвовать в дурацких конкурсах, которые обычно так любил, махнув стопку-другую на любом корпоративном празднике. Глеб внимательно поглядывал на друга и молчал. Олечка, заметив, что Вадим, ее покровитель, добрый ангел-хранитель, как-то вяло реагирует на происходящее, тревожно поглядывала на мужа, словно упрашивая его разрешить неловкую ситуацию, но тот снова упрямо молчал, будто не замечая того, что происходит с другом, и Вадим продолжал маяться.

Хмуро поглядывая в свою тарелку, он думал, что, как ни странно, он на этом празднике жизни чужой. Так бывает; счастливые люди эгоистичны. Им нет дело до окружающих, когда их собственное счастье лежит на кончиках их пальцев.

— Ну, чего приуныл?

Голос Глеба вывел Вадима из задумчивого оцепенения, из которого его не могли весь вечер вытряхнуть ни тамада, ни напившиеся сотрудники, приглашенные на торжество, ни сама невеста, от души расцеловавшая его в обе щеки.

— Да так, ничего, — Вадим пожал плечами и натянул налицо дежурную улыбку. Его рука с готовностью подхватила бокал с вином, он поднял его, словно готовясь произнести тост. — Давай за тебя? За вас?

Глеб, чуть распустив узел галстука, молча присел рядом со своим свидетелем, хлопнул его по плечу.

— Давай за тебя, — тепло произнес он, глядя прямо в глаза Вадиму. — Знаешь… благодаря тебе я не только сейчас счастлив, просто невероятно… я еще и смог вылезти из скорлупы, где был заперт последние двадцать лет. Снова научиться верить — это дорогого стоит. Дорогого. За тебя, Вадим!

Они выпили, Глеб распустил воротник, провел по волосам,

— Ты знаешь что, — внезапно произнес он. — Ты иди к Маре. Я же вижу, ты маешься. Чего я буду тебя держать как на привязи?

Вадим просиял, подскочил, и Глеб удержал его на миг, ухватив за руку.

— Только вот что, — быстро произнес он, как-то смущенно пряча глаза и стеснительно потирая нос, словно ему было невыносимо стыдно за свою просьбу. — Черт, неловко так. Просто мне не к кому больше обратиться. Ты единственный в курсе где мы с Ольгой. ну. познакомились, в общем. Там, в нашей комнате, я подарок оставил. Хотели сегодня развлечься, но все переигралось в последний момент. В принципе, можно и завтра его забрать, но это такие личные вещи. Боюсь, стащат. А они сказали, сегодня закроются пораньше.

Вадим лишь устало покачал головой.

— Ладно, — проговорил он покладисто, — заберу.

— Я распоряжусь — тебя отвезут туда, и потом сразу до дома, — оживился Глеб, обыскивая карманы. — Да где же он. а, вот!

На его ладони, протянутой другу, лежал номерок от двери — двадцать пять, — и Вадим, кивнув, взял его.

— Куда привезти-то ваше добро? — поинтересовался он устало, приподняв очки и потирая глаза, которые словно песком были засыпаны.

— Там довольно объемная вещь, — вкрадчиво ответил Глеб, внимательно рассматривая Вадима. — Спросишь у администратора, готов ли свадебный подарок, он покажет, где это. Думаю, лучше тебе ее к себе домой увезти. И чтоб никто не видел.

— Извращенцы, — беззлобно ругнулся Вадим.

— Сам научил, — тут же парировал Глеб.

— Ладно, — Вадим сунул номерок в карман. — Счастья вам, ребятишек побольше и всего-всего.

* * *

В клуб, который когда-то сам посоветовал Олечке, Вадим ходил. время от времени. Не будучи сторонником жесткого насилия, он, однако, не прочь был пощекотать нервы игрушками. Опять же, новые партнерши. разнообразие.

Но именно сегодня он не хотел ехать в это место. Не дай бог Мара узнает. Он подумывал, а не смалодушничать ли, не велеть ли администратору самому прогуляться до этой комнаты и вынести коробку с подарком на улицу, прямо к машине.

Однако, ловкий администратор словно ожидал этого подвоха. Едва слова «свадебный подарок» слетели с губ Вадима, как тот, широко улыбаясь, ловко ухватил уставшего мужчину за руку и потащил по коридору, приговаривая:

— Да, свадебный подарок! Мы все оформили в лучшем виде. Он готов, конечно! Ожидает, когда им воспользуются! Сегодня у нас акция — каждому гостю шампанское в подарок, в память о прекрасно проведенной ночи!

— Да не буду я тут ночь проводить, — бурчал Вадим, колупая ключом дверь, к которой подтащил его ловкий распорядитель.

— Как же так!? — на лице администратора отразился почти панический ужас. — Отличное шампанское… и ваш подарок…

— С собой заберу, упакуйте, — сдался Вадим, чтоб хоть как-то отделаться от настырного распорядителя. Тот подобострастно сложился в поклоне вдвое и ужом ускользнул прочь. — Чтоб тебе провалиться, извращенец.

Он толкнул двери, шагнул в полутемную комнату. и так и застыл, вытаращив глаза, забыв, зачем вообще сюда пришел.

Комната была убрана на манер номера для новобрачных; огромная постель под шелковым балдахином, приглушенный свет, на низеньком столике икра и то самое шампанское в серебряном ведерке со льдом.

А посредине комнаты, почти полностью обнаженная, в одних только белоснежных трусиках, чулках, туфельках и свадебной фате на темных гладких волосах, сидела на стуле Мара с завязанными белым кружевом глазами. Ее ноги были аккуратно и красиво привязаны к ножкам стула, перевитые на лодыжках белыми атласными лентами. Руки Мары были спрятаны за спиной, и, обойдя девушку, Вадим с изумлением заметил, что они тоже связаны белой свадебной лентой, завязанной кокетливым бантом.

— Вот это натюрморт, — пробормотал Вадим изумленно, не веря глазам своим. На мгновение ему стало жарко. Очень жарко, так, что он рванул ворот сорочки, чтобы глотнуть воздуха. Сердце готово было выпрыгнуть у него из груди, и издевательское «наслаждайся!», выведенное рукой Глеба на зеркале только подтвердили его догадку о коварном сговоре. — Мара?!

Девушка не ответила; ее обнаженная грудь часто вздымалась, Мара опустила голову, прислушиваясь к звукам голоса Вадима, и тот, рассматривая ее часто вздымающуюся грудь, ее расставленные ноги, вдруг ощутил, что никуда не торопится, и шампанское будет весьма кстати.

К тому же брюки стали ему неимоверно узки, что вызвало сиюминутное желание их снять, и Вадим опомниться не успел, как вся его одежда полетела на пол.

Он опустился на колени перед сидящей девушкой, его ладони скользнули по ее распахнутым бедрам и Мара вскрикнула — испуганно и возбужденно, — когда он оставил

первый жадный и крепки поцелуй на внутренней поверхности ее бедра, до красного пятнышка, до наливающегося легкой тенью синячка.

«Ну что же, — мелькнула в его голове шальная мысль, — ты сама на это подписалась…»

Тотчас стало легко, так легко, словно не было гнетущего, наполненного тяжелыми раздумьями дня. Вадим легко избавлялся от ненужных мыслей, лишающих его сил. Он жил здесь и сейчас, и на данный момент здесь и сейчас были замечательными,

— По правилам нашего клуба, — вкрадчиво произнес Вадим, всматриваясь в лицо Мары, — говорить нельзя. Можно говорить лишь «роза» — да, и «лилия» — нет. Это понятно?

Роза, — губы Мары улыбнулись, открывая ряд белоснежных зубок, и Вадим не вынес — в безумном порыве приник к девушке и влепил поцелуй, лаская эти головокружительно красивые губы своими, так долго и так нежно, словно разлука длилась не день, а целую неделю. Этот поцелуй больше походил на мольбу о прощении, Вадим целовал и целовал, пока Мара не ответила ему, пока ее язычок не скользнул по его губам, пока она не потянулась со стоном к нему. Но мужчина остановил ее, отстранился, с удовольствием глядя на ее раскрасневшееся лицо, на нетерпеливо подрагивающие ноздри.

— Э-э, нет, — протянул он, усмехнувшись. — Все только начинается.

Неспешно, словно желая пощекотать нервы Маре, Вадим отыскал на столике с разнообразными игрушками ножницы — Мара настороженно прислушивалась к стуку металлических предметов, и когда ее теплой кожи коснулся холодный металл, оглушительно взвизгнула, попытавшись стиснуть колени, и тут же рассмеялась, скрывая испуг.

Вадим, посапывая от усердия и ухмыляясь, разрезал с некоторым сожалением трусики на Маре, прислушиваясь к серебристому стрекоту ножниц о материал, и вытащил их из-под ее попочки, напряженной и подтянутой.

— Боишься? — коварно спросил он, все так же неотрывно глядя в ее лицо, полускрытое кружевной повязкой на глазах, и осторожно целуя ее меж ног, в самое раскрытое, как влажная роза, местечко. Мара снова взвизгнула, ощутив на себе его поцелуй, потом еще и еще, все более жадные и чувствительные, от которых ее разведенные колени задрожали, и Вадим почти насильно развел их шире.

Нервы Мары были напряжены до предела, и потому каждое прикосновение, каждый поцелуй встречала, вздрагивая, как от удара хлыста. А Вадим словно нарочно дразнил ее, каждый новый поцелуй был все чувствительнее, все глубже, перемежаясь с укусами, и Мара вскрикивала, силясь закрыться, встать со стула — и разражалась смехом, когда Вадим чуть нажимал пальцами на чувствительные места на ее бедрах, щекоча девушку и заставляя ее извиваться.

— О-о, какая ты завлекательная.

Горстью он зачерпнул в ведерке тающие прозрачными слезами ледяные кубики, выбрал самый большой и чуть коснулся им напряженного соска на груди Мары.

Та взвизгнула, завертелась, стараясь вывернуться из-од обжигающего холода, но Вадим прижимал лед крепко и держал его так долго, что девушка начала постанывать сквозь сжатые зубы.

Затем кусочек льда отстранился от острого соска, и горячие губы Вадима накрыли его, отогревая. Его язык долго щекотал и гладил острый твердый сосок, до тех пор, пока остатки холода не были стерты, а прикосновения не превратились в приятные, дарящие возбуждения.

— Смысл игры понятен? — хрипло произнес Вадим, нехотя выпустив сосок Мары из губ.

— Роза, — простонала Мара, откинувшись на спинку стула, нетерпеливо поставляя под ледяное прикосновение грудь. Но у Вадима были другие планы.

Этим же кусочком, тающим в пальцах, он провел по подрагивающему животу Мары, с наслаждением замечая, как напрягаются ее мышцы, как женщина сжимается, через силу вытерпливая холод на чувствительном животе, во впадинке пупка. Лед плавился, вода тонкими струйками стекала вниз, по подрагивающему животу, подтягивающемуся от каждого прикосновения, по чистому лобку, по покрасневшим половым губам. Отняв лед, Вадим неспешно повторил языком его путь, вылизывая холодную дорожку на коже женщины, стирая капли воды, скатившиеся вниз, меж ее ног.

Мара, изнывая, откинула темноволосую голову назад. Ее кожа под ладонями Вадима тонкотонко дрожала, и ему нравилось своими поцелуями стирать с нее напряжение и холод.

Кусочек льда скользнул меж ног заскулившей жалобно Мары и потерся о клитор — так, что женщина выгнулась дугой, зашлась в криках, изо всех сил стараясь сжать привязанные ноги.

— Лилия? — коварно спрашивал Вадим, глядя, как Мара дрожит и извивается, как откровенно трясутся ее берда. — Лилия? Помнишь, что будет после льда? Да или нет? Вытерпишь?

Но Мара настырно закусила губы, постанывая, и не ответила ничего. С характером… Вадим усмехнулся, откинул ледышку, просунул ладони под ягодицы Мары, придвигая ее ближе, снова склонился над нею и с жадностью поцеловал раскрытое перед ним лоно, влажное и прохладно. Его губы нашли прохладный бугорок и погладили его — сначала согревая, затем чувствительно лаская, поглаживая до тех пор, пока Мара не начала нетерпеливо возиться в его руках и постанывать уже от наслаждения, вилять бесстыдно бедрами, стараясь схитрить и заставить Вадима гладить ее чуть сильнее. Игра, щекочущая ее нервы, казалось, понравилась Маре, та уже не боялась, и каждую новую фантазию Вадима встречала с нетерпением возбужденного человека.

Язык Вадима двигался меж ее ног все быстрее, все плотнее прижимался, и Мара стонала уже совершенно откровенно, в голос, не стесняясь своего возбуждения. Пальцы Вадима скользнули по атласным бантам, распуская ленты и освобождая ноги Мары, но лишь затем, чтобы подхватить девушку на руки и утащить ее на постель, застеленную чувственным шелком.

Мара, нетерпеливо постанывая, металась, силясь освободить и руки, но Вадим не позволил ей этого сделать. Уложив ее, он снова развел ее ноги, поглаживая ее животик, возбужденное лоно, и Мара вскрикнула, ощутив, как вместе с его пальцами в нее проникает какой-то небольшой предмет, тонко вибрирующий. Вадим неспешно двигал рукой, лаская

Мару внутри, крепко прижимая игрушку, и девушка корчилась и содрогалась, когда пальцы Вадима ныряли глубоко и поглаживали там, раздражая вибрацией ее тело до судорог.

— Ради бога, провыла Мара, беспомощно корчась на его пальцах, суча ногами, но Вадим, казалось, не слышал ее.

Рывком он перевернул постанывающую девушку на живот, поставил на колени. Заставить ее разжать ноги оказалось делом почт невозможным, потому что игрушка, причиняющая Маре сладкое страдание, осталась глубоко внутри ее тела, и Мара, сжавшись в комок, тряслась, словно нечто касалось ее оголенных нервов.

— Лилия или роза? — эти слова дошли до сознания Мары как из сна, она почувствовала как пальцы Вадима оглаживают ее ягодицы, проникают в сжатый анус, отчего вибрация в ее теле стала просто невыносимой. — Лилия?

— Р-роза, — пропыхтела Мара упрямо, утыкаясь потным лбом в постель и разводя ноги сама, через силу.

— Роза, — повторил Вадим почти нежно. Он прижался к дрожащей Маре бедрами, его напряженный член скользнул меж ее ног, потерся о припухшие мокрые губки, надавил на возбужденный клитор, отчего Мара нетерпеливо завозилась, виляя бедрами.

Его член прижался к темному колечку ее ануса, чуть нажал и осторожно скользнул внутрь тела женщины, отчего Мара сжала зубы и зашипела, мягкими толчками принимая его в себя все глубже.

— Ну, — стонала Мара, извиваясь под Вадимом, — давай же! Давай!

Он с силой вжался в ее бедра, с трудом сдерживая стон, его рука скользнула по мягкому животу Мары, прижалась в ее лобку, и женщина завопила, извиваясь, чувствуя, как игрушка в его пальцах, вибрируя, поглаживает ее клитор.

— Сама, сама, — усмехаясь, пробормотал Вадима, когда Мара взбрыкнула под ним, как норовистая лошадка, яростно насаживаясь на его член, извиваясь и дрожа. Ее дрожащее нетерпеливое тело было таким узким и жарким, что Вадим сам едва сдержал крик, когда наслаждение подкралось слишком быстро, и было чересчур острым, вышибающим сознание. Мара кончала с криками, корчась и выгибаясь, словно спазмы стягивали все ее мышцы.

Они трахались всю ночь напролет, и даже ледяное шампанское, сладкое и пьянящее, не остудило их страсти и не притупило чувств. Под утро, порядком охмелевшие, уставшие, они затихли, задремали, обнявшись и накрывшись смятыми шелками.

— Ну, теперь-то, как честный человек, я просто обязан на тебе жениться, — заметил Вадим, разглядывая измятую и испачканную вином смятую фату. — Тем более что первая брачная ночь у нас, кажется, уже была. Ну что, в ЗАГС? А потом махнем куда-нибудь на берег океана, под пальмы на месяцок? Глеб С Ольгой топчут сейчас пески Гоа и купаются в Индийском океане, а мы давай знаешь куда поедем… Ну что ты смеешься, тебе вообще как сама идея-то?!

Мара беззвучно рассмеялась, уткнувшись носом в его плечо, пряча стыдливо грудь под шелковым покрывалом.

— Я не против, — тихо ответила она, совершенно счастливая, и Вадим крепко ее обнял.

Конец



Оглавление

  • Фрес Константин Поцелуй чудовища
  • Глава 1. Лилия и роза
  • Глава 2. Глеб
  • Глава 3. Олечка
  • Глава 4. Сессия
  • Глава 5. Муки Ада
  • Глава 6. Сессия номер два
  • Глава 7. Мара
  • Глава 8. Сессия номер три
  • Глава 9. Старая история
  • Глава 10. Игра наоборот
  • Глава 11. Новая игра
  • Глава 12. Ход Пал Саныча
  • Глава 13. Оплата по счетам
  • Глава 14. По душам
  • Глава 15. Все точки над і
  • Глава 16. Все точки над ь Мара и Вадим
  • Конец