Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918-1922 гг. Сборник документов. (fb2)

- Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918-1922 гг. Сборник документов. 16.13 Мб  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Лидия Борисовна Милякова

Настройки текста:



Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918-1922 гг. Сборник документов.

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

ИНСТИТУТ СЛАВЯНОВЕДЕНИЯ

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АРХИВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ


Ответственный редактор Милякова Л.Б.

Ответственные составители: Зюзина И.А., Милякова Л.Б. при участии Середы В.Т. (Украина, европейская часть России), Розенблат Е.С., Еленской И.Э. (Белоруссия)

Москва РОССПЭН 2007

ББК 63.3(2)6-4

К 53

Проект подготовлен при поддержке института «Открытое общество. Фонд Содействия» и The Center for Research on the History and Culture of Polish Jewry, The Hebrew University in Jerusalem.

Издание осуществлено при поддержке АНО «Институт толерантности»

Авторский коллектив благодарит за поддержку Московский Центр научных работников и преподавателей иудаики в вузах «Сефер»

Рецензенты: д-р ист. наук А.Д. Степанский, канд. ист. наук Н.С. Лебедева.


К 53

Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны. 1918-1922 гг.: Сборник документов / Отв. ред. Л.Б. Милякова, отв. сост.: Зюзина И.А., Милякова Л.Б., при участии Середы В.Т. (Украина, европейская часть России), Розенблат Е.С., Еленской И.Э. (Белоруссия). — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2007. - 1032 с.

Сборник является первой попыткой представить сводный корпус ранее не публиковавшихся документов о погромах на Украине, в Белоруссии и европейской части России, хранящихся в Государственном архиве Российской Федерации. Эти документы характеризуют психосоциальный климат Гражданской войны, помогают понять истоки погромного насилия 1918-1922 гг. Они уточняют особенности погромов в регионах, определяют вовлеченность в погромы различных сил и слоев, отражают политику большевиков по вопросу о погромах и т.д. Основной массив документов носит уникальный характер, представляя материалы проводившихся в годы Гражданской войны опросов еврейского населения о погромах. Эти материалы дополняются докладами, письмами еврейских общественных организаций и документами советских органов власти.


ISBN 5-8243-0816-0


© Л. Милякова, составление, вводная статья, комментарии, 2007.

© И. Зюзина, составление, археографическое предисловие, комментарии, 2007.

© Е. Розенблат, И. Еленская, составление, историко-географическая справка, комментарии, 2007.

© Государственный архив Российской Федерации, 2007.

© Российская политическая энциклопедия, 2007.


ВВЕДЕНИЕ.

Данная публикация документов посвящена такому аспекту Гражданской войны, как этническое насилие. Формой этнического насилия 1918-1922 гг. явились погромы еврейского населения западной части бывшей Российской империи — Украины, Белоруссии и европейской части России[1]. Погромы стали составной частью военно-политических, экономических, социальных и других конфликтов, которые характеризовали Гражданскую войну в целом и обусловили ее отличия в отдельных регионах. Однако погромы как форму этнического насилия следует рассматривать главным образом в контексте деформации и деградации новых государственных и общественных структур, которые только начали формироваться в тот период на Украине, в Белоруссии и России, крушения моральных норм населения — процессов, проявившихся в Первую мировую войну и продолжившихся в невиданных масштабах в период Гражданской войны.

После распада империи и образования Советской России, провозглашения независимости Украины и Белоруссии[2] (где были предприняты попытки построения национальных государств) их территории стали ареной борьбы за власть самых различных военно-политических сил, в том числе и внешних. При этом вооруженные силы противоборствующих сторон — за исключением польских войск и частично Белой армии — имели характер иррегулярных армий, подавляющая часть которых состояла из вчерашних крестьян, а их подразделения подчинялись, скорее, авторитету ближайшего командира, нежели высшего руководства. Одновременно эти регионы, в первую очередь Украина, были охвачены мощным крестьянским движением, которое, наряду с лозунгами борьбы за землю, было заражено своеобразным крестьянским анархизмом и выступало против новых, пытавшихся утвердиться в регионах, властей: будь то Центральная Рада, режим П. Скоропадского, Директория С. Петлюры или же Советская власть и правление генерала А. Деникина, как это имело место на украинских землях. Таким образом, на Украине и в Белоруссии насилие государственных вооруженных структур (войска Директории—Украинской народной республики (УНР), польские войска, подразделения Красной армии), а также воинских соединений, представлявших официально оформленные движения (Белая армия, подразделения Ст. Балаховича-Савинкова), пересекалось в точке еврейских погромов с крестьянским бунтарством, усиленным Первой мировой и Гражданской войнами.

В европейской части Советской России погромы были редким явлением, что в определенной степени связано с особенностями расселения еврейского населения в бывшей империи — его сравнительной малочисленностью по сравнению с украинскими и белорусским районами, относительной отдаленностью российской глубинки от театра военных действий прошедшей Мировой войны с ее деморализующим влиянием, а также с жесткой антипогромной позицией большевиков[3]. Участниками погромов в России, как правило, выступали: сверху — вооруженные формирования в виде отдельных частей Белой армии, а снизу — городской плебс.

В результате, несмотря на наличие некоторых признаков политических, социальных, экономических и других явных или мнимых противоречий, отношение к еврейскому населению у всех этих сил определялось рецидивами варварства, архаической традиции и в итоге — хорошо известный этнологам моделью поведения «свой-чужой», когда против «чужих» (в деградирующем российском обществе, охваченном Гражданской войной[4], к ним относили евреев) усиливалось враждебное отношение, вплоть до применения самых крайних форм насилия.

Еще современники понимали, что проблему погромного насилия нельзя осмыслить исключительно с помощью официальных реляций, как это происходило с погромами 1880-х и 1905-1907 гг. Именно поэтому еврейские общественные организации различного толка, еврейские общины крупнейших городов (главным образом Украины) обратились к опросам пострадавших и очевидцев погромов — свидетельствам рядовых людей. Все эти организации были удивительно разнообразны в своих способах сбора материалов: они использовали опросы, которые дополнялись различного вида анкетированием, статистикой, фотографированием последствий погромов, докладами и сообщениями уполномоченных с мест событий, наблюдениями и непосредственными интерпретациями ситуаций, складывавшихся после погромов. Собранные материалы составили обширную коллекцию о погромах. Входящие в нее многочисленные опросы представляют собой один из первых проектов по устной истории, связанных с темой этнического насилия. В ходе Гражданской войны эта коллекция документов постоянно пополнялась официальными материалами властей, действовавших в регионах, в первую очередь советских органов, непосредственно занимавшихся помощью пострадавшему населению, и превратилась в уникальное собрание документов по этническому насилию.

Документы, приведенные в сборнике и являющиеся частью этого собрания, позволяют подойти к пониманию психосоциального климата Гражданской войны и тем самым уяснить истоки появления погромного насилия 1918-1922 гг.[5] Они раскрывают феномен погрома, особенности и природу погромов в отдельных регионах, объясняют появление новых мифов, которые пришли на смену наветам XIX в., а также свидетельствуют о мотивациях участия в них различных военно-политических и общественных сил и слоев, уточняют круг исполнителей и т.д.

Драматичная история погромов Гражданской войны неоднократно привлекала внимание историков, в основном непосредственно после ее завершения[6]. На долгие десятилетия «архивы погромов» были закрыты в СССР, а на Западе эта тема в 1930-е гг. вытеснялась из общественного сознания, а затем была заслонена необходимостью осмысления большого этнического террора — Холокоста: только после его изучения можно было перейти к анализу промежуточных форм насилия, каковыми являлись погромы Гражданской войны. В последнее десятилетие в исторической науке наметился нарастающий интерес к этой теме[7]. В то же время все явственнее ощущается необходимость расширения документальной базы для проведения разработок в данной области.

Задачам введения в научный оборот значительного массива документальных материалов о погромах 1918-1922 гг. служит эта публикация.


Массовый характер погромов.

Погромы 1918-1922 гг. не имели аналогов в предыдущей европейской истории по огромному охвату территории, высокой плотности их распределения, числу жертв и участников, разнообразию применявшихся методов насилия, которые в ряде случаев превращались в акции армейских подразделений по зачистке территории от еврейского населения, а также по появлению случаев их идеологического обоснования.

Известный философ и политолог Х. Арендт, характеризуя тоталитарное насилие XX в., выделяла такие его черты как массовость, идеологизация, технологизация уничтожения жертв[8]. С этой точки зрения погромы Гражданской войны представляют собой переходную форму от локализованных в пространстве и времени, религиозно мотивировавшихся актов этнического насилия XIX — начала XX в. в Европе к тем массовым его проявлениям в XX в., о которых пишет Арендт.

Публикуемые в сборнике документы показывают, что погромы в 1918-1922 гг. происходили во всех украинских и белорусских губерниях бывшей Российской империи, в ряде районов европейской части России (с учетом сложившегося на тот период территориального деления). Отличительной чертой погромов этого периода явилось то, что они вышли за те географические рамки, в которых происходили погромы 1880-х и 1905-1907 гг.; увеличилась территория, непосредственно охваченная погромами: их новые масштабы соответствовали грандиозности Гражданской войны.

Отличительной особенностью погромов XIX в. (по типологизации к ним можно отнести и погромы 1905-1907 гг.) по сравнению с погромами Гражданской войны являлась их кратковременность, скоротечность. В то же время характерной чертой погромов 1918-1922 гг. была, по словам современника событий и одного из первых публикаторов документов, писателя С. Гусева-Оренбургского, их непрерывность: «Это было сплошное непрерывное бедствие», когда «город или местечко в течение недель или месяцев находилось в состоянии погрома, или когда данный пункт поочередно громился каждой входящей в него попеременно неприятельской стороной...»[9]. Известные еврейские историки С. Дубнов и И. Чериковер при их описании пользовались понятием «погромное движение»[10].

В свою очередь, события в Белоруссии современники характеризовали как «эпопею погромов»[11]. Там погромы распределялись не столь плотно по времени, как на Украине, а условно подразделялись на три этапа: период «сплошных погромов» относился к польской оккупации 1919-1920 гг., главным образом ко времени отступления польской армии[12]; «эпидемия» грабежей, массовых убийств и насилия характеризовала период вторжения в октябре-ноябре 1920 г. на территорию советской Белоруссии из Польши отрядов С. Булак-Балаховича — Б. Савинкова; «разгул бандитизма погромного характера» относился к периоду 1921 г.[13]

Одним из показателей массового характера погромов Гражданской войны явилась плотность распределения их по местности. Погромами этого периода были охвачены практически все виды населенных пунктов и местностей, транспортные магистрали: губернские, уездные, волостные города; местечки, села, деревни, земледельческие колонии, населенные пункты при железнодорожных станциях; сами железные дороги, речной транспорт; леса, поля, дороги, по обочинам которых евреи прятались и по которым происходил их исход из погромленных мест. Однако характерной чертой погромов этого периода, в отличие от XIX в., являлся их преимущественно сельский характер.

Во всех этих местах погромы были направлены не только против самого еврейского населения, но и против мест его проживания: квартиры со всем их содержимым, еврейские кварталы, сами местечки и т.д. разграблялись, разорялись, а затем целиком или частично сжигались. Так, например, м. Юстинград (Соколовка) Киевской губернии было сожжено в 1919 г. со всей еврейской собственностью: в огне погибло 400 домов, принадлежавших евреям, 140 магазинов, паровая мельница, 6 кожевенных производств, 3 завода сельтерских вод, ссудно-сберегательное товарищество, 6 синагог, 2 бани[14]. Аналогичная судьба постигла м. Степанцы Каневского уезда Киевской губернии, где (по анкете на 1921 г.) часть еврейских домов была сожжена, а часть — так “изруинирована”, что не подлежала восстановлению; остатки жилья растаскивались местными крестьянами: “даже дверцы от печей, окна, двери вынимались, ворота уносили, все предавалось уничтожению”[15].

В мартирологе погибших местечек на Украине выделяются такие, как м. Кублич Подольской губернии (петлюровские погромы марта 1919 г.), упоминавшийся Юстинград Киевской губернии (крестьянские погромы и погромы подразделений белых) и др., ликвидация которых сопровождалась своеобразно ритуальными и одновременно сугубо практическими действиями: после полного сожжения местечек их территории были распаханы[16]. Подобную информацию — о том, как места обитания еврейского населения наравне с жителями становились жертвами погромов — можно цитировать целыми страницами.

Что касается Белоруссии, то характер действий различных сил в отношении еврейской собственности и мест проживания населения в течение трех периодов погромов в регионе отличался определенными особенностями. Так, при оккупации Белоруссии в 1919-1920 гг., главным образом при отступлении польских войск летом 1920 г., осуществлялся поголовный грабеж и вывоз еврейского имущества, а затем — поджоги местечек и городов и уничтожение оставшегося. И это — при небольшом числе убитых, т.к. в войсках использовалась тактика «выборочных репрессий» (см. убийство семьи Геклеров в г. Бобруйске[17]). Все это служило целям, с одной стороны — держать в страхе еврейское население оккупированных районов, при уходе — оставить опустошение в местах нахождения потенциального “неприятеля”, а с другой — погасить любую возможность проявления недовольства в войсках, действовавших на чужой территории, предоставляя им право на грабежи. Кроме того, частично действия польских войск объясняются и отсутствием достаточного контроля над ними со стороны командования.

При вторжении в Белоруссию из Польши отрядов Ст. Булак-Балаховича — Б. Савинкова осенью 1920 г. занятие городов сопровождалось двух-трехдневными «неслыханными грабежами», уничтожением еврейской собственности, массовыми убийствами и изнасилованиями. Только на таких условиях балаховцы соглашались принимать участие в боевых действиях[18].

К особенностям бандитизма в Белоруссии в 1921 г. следует отнести его погромный характер, когда многочисленные банды (участники антисоветских мятежей, остатки отрядов Балаховича, дезертиры, уголовные элементы и др.) при широком участии местного крестьянства уничтожали еврейскую собственность и самих евреев, грабили и сжигали их имущество[19]. Местное крестьянство все активнее присоединялось к учиняемым погромам.

В результате акты вандализма, идущие рука об руку с убийствами в Белоруссии — и в большей степени на Украине, вырастали в уничтожение самих мест традиционного проживания еврейского населения. Как следствие — ликвидировалась сама возможность дальнейшего проживания евреев в этих районах, и они «выдавливались» с данных территорий, спасаясь в крупных уездных городах, которые лучше контролировались региональными властями, или, как это происходило на Украине, бежали в места, где существовала система еврейской самообороны.

Еще одной из особенностей погромов 1918-1922 гг., придававшей им массовый характер, явилась многочисленность их исполнителей. Свидетельства опросов о погромах, представленные в сборнике, позволяют посмотреть на вопросы насилия «изнутри» и по-новому взглянуть на проблему определения исполнителей погромов, провести их свидетельское опознание. Находясь «внутри» погрома, очевидцы не оперируют классовыми категориями для их описания — «петлюровцы», «белые», «красные» (хотя и это имеет место), а указывают конкретных исполнителей — особо выделяются определенные взводы, роты, батальоны, полки и т.д., в первую очередь — в армии УНР, затем — в Белой, Красной и Польской армиях и соединениях Ст. Булак-Балаховича — Б. Савинкова. В результате документы сборника подтверждают тезис об иррегулярном характере большей части вооруженных сил и движений, участвовавших в Гражданской войне, т.е. отсутствии у них постоянной организации, прохождения службы и обучения; свидетельствуют о процессах деградации, которые их глубоко затронули (массовое мародерство, самоуправство, бандитизм и т.д.), как это происходило, например, с подразделениями армии УНР, Белой армии. Кроме того, большинство вооруженных сил и движений создавалось на основе широкого привлечения местного крестьянства, а также казачества (у белых и красных) и северо-кавказских народов, демонстрировавших свойственные им традиционные стереотипы поведения в условиях такой «неправильной» войны, какой была Гражданская. У большинства из этих сил характер действий по отношению к еврейскому населению формировался в ходе войны на основании этнических стереотипов, существовавших в их регионе, районе, среде. Последнее положение касается и познанских соединений Польской армии.

На Украине, кроме различных армейских подразделений, огромный урон еврейскому населению нанесла атаманщина. Она включала атаманов, имевших официальные мандаты и поддержку руководства УНР при создании вооруженных отрядов. Наиболее мятежные из них покидали армию, предпочитая действовать автономно и вступая во взаимодействие по мере необходимости с войсками УНР или иными властями[20]. Характерной чертой атаманщины являлось установление контроля партизанских командиров над различными районами Украины (как правило, тяготевшими к их родным местам). Так, в 1920 г. они контролировали огромные территории Украины: например, Трипольский, Чернобыльский, Житомирский, Таращанский районы; районы Умани, Сквиры, Погребища, Радомысля и др. находились под властью различных атаманов[21]. Активное участие в погромах приняли также члены мощного крестьянского восстания марта-августа 1919 г. под руководством Григорьева, выдвигавшего антисемитские лозунги, и в меньшей степени — крестьянского движения во главе с Махно, разворачивавшегося в районах со сравнительно небольшой плотностью еврейского населения, в то время как сам Махно стремился поддерживать его интернациональный характер[22]. Активными действующими лицами погромов являлись также командиры (самопровозглашенные атаманы) и участники многочисленных небольших партизанских отрядов, являвшиеся частью украинского крестьянского движения, примыкавшие к ним обыкновенные бандиты и широкие массы крестьянства.

В Белоруссии, наряду с соединениями польских войск и подразделениями Ст. Булак-Балаховича, движение которого ввиду слабости белорусских национальных сил опиралось на поддержку Польши, в погромах принимало участие крестьянство (с конца 1920 г.); многочисленные дезертиры, ставшие — после развала западного фронта в результате наступления Красной армии на Варшаву летом 1920 г. — участниками бандформирований, повстанческих отрядов и т.д.

Что касается России, то в некоторых районах ее европейской части зрели предпогромные настроения, наблюдались эксцессы в ряде городов и деревень, а в своем рейде по тылам Красной армии в 1919 г. конница генерала Мамонтова устроила погромы в ряде местностей. В условиях Гражданской войны, которые на Украине осложнялись попытками построения национального государства, все эти силы сталкивались, меняли свои позиции, входя во временные коалиции с бывшими противниками, теряли власть или ее обретали. Общим для них являлось (хотя и в разной степени) участие в еврейских погромах, проявления антисемитизма.

Документы сборника позволяют поставить вопрос о мотивациях участия в погромах различных сил, которые носили многосложный системный характер, и особенно остановиться на мотивациях крестьянства. С 1917 г. в регионах сгущалась, уходя корнями в начало века, погромная атмосфера: «погром висел в воздухе». В условиях Гражданской войны усилилось восприятие евреев как «чужих», «эксплуататоров». Рост национального сознания украинского, польского и в меньшей степени — белорусского народов, который был подстегнут распадом Российской империи и образованием национальных государств, имел в качестве негативного последствия распространение грубого национализма и активизировал его крайнюю форму — антисемитизм (периодические всплески которого наблюдались главным образом на Украине с начала века).

Основным носителем подобных настроений стало крестьянство, социальное движение которого, в первую очередь на Украине, было тесно связано с ростом национального сознания[23]. Крестьянство принимало активное участие в погромах в период Гражданской войны (в России при выступлении крестьянства погромные лозунги не были типичными и не являлись основой программ крестьянских движений)[24]. Значительная роль в мотивах обращения крестьянства против городов и местечек на Украине, а позднее, с лета 1920 г., и в Белоруссии, отводилась экономическим факторам. Хотя деревня в период Гражданской войны была обеспечена товарами лучше города, однако война породила нехватку в деревне предметов первой необходимости (соль, керосин, сахар, мануфактура, гвозди и т.д.), т.е. товаров, которые находились в городах и местечках под контролем еврейских торговцев[25]. Товарный дефицит неизбежно вел к росту спекуляции.

Что касается самой деревни, то в ней продолжалось начатое в период Первой мировой войны разрушение ее традиционной экономической структуры, в которой еврейское население занимало свою нишу (хотя документы все еще демонстрируют наличие в сокращенном виде набора «еврейских профессий» — портных, столяров, шорников и т.д.[26]); остро стояла необходимость обеспечения, как правило, многодетных еврейских семей. Все это вынуждало еврейское население, как, впрочем, и часть украинского и белорусского крестьянства, заниматься преимущественно посреднической деятельностью, «мешочничеством».

Это превращало еврейское население в потенциальный объект грабежа и отъема в пользу крестьянства еврейской собственности (предметов обихода, жилья и т.д.). Кроме того, проводимая большевиками — среди которых в низовом звене было много евреев — политика в деревне (продразверстка, организация госхозов), участие представителей еврейского населения в установлении советской власти в регионах также вменялись крестьянской массой в вину всем евреям[27].

В то же время многолетнее участие крестьянства в военных действиях на стороне различных сил в регионах отчуждало его от повседневного производительного труда и превращало в сельское население, которое с легкостью самомобилизовывалось или же мобилизовывалось кем-либо на любые деструктивные действия, что в конце концов становилось одним из решающих факторов погромов.

В результате, учитывая все рациональные и мниморациональные объяснения по поводу возникновения погромов, исследователь в конце концов неизбежно оказывается перед загадкой феномена погрома (он же — феномен погромной толпы). Объяснение механизма возникновения погромов невозможно без учета психологии толпы и ее мотивации, в данном случае в ситуации усиления этнической нетерпимости и насилия. Немецкий историк Х.-Д. Лёве указывал, что при анализе погромов в Российской империи практически невозможно определить степень ответственности кого-либо за нажатие «спускового крючка» погрома[28]. Это в полной мере относится к погромам Гражданской войны, так как касается действия толпы в ходе погрома. В условиях превращения погромов в «погромное движение» исчезали их индивидуальные черты, характерные для погромов XIX - начала XX в. (данное утверждение не касается одного из крупнейших погромов 1919 г. в г. Проскурове на Украине, о котором речь пойдет ниже). Индивидуальность погромов сохраняют лишь документы сборника — это они полны человеческих подробностей, деталей погромов. В действительности в условиях «массовизации» погромов один погром от другого отличался числом жертв, характером участников и географией его проведения. Таким образом, говоря о погроме, исследователь имеет в виду погромную толпу и ее действия. При поиске решающих мотивов собирания крестьян и мирных обывателей в толпу для участия в погромах следует иметь в виду, что основным условием являлась вседозволенность безвластного времени (власть — «человек с ружьем»), а в ходе самих погромов участниками двигала психопатология толпы, когда крайние формы поведения становились нормой.

Основной ареной погромного движения в силу различных причин стала Украина. В ней апогей погромов пришелся на 1919 г., когда на ее территории столкнулись в борьбе за власть войска УНР, белые и красные, а также развернулось мощное крестьянское движение. По некоторым подсчетам, в Киевской губернии в среднем приходилось от 500 и более убитых на погромленный пункт, в Волынской и Подольской — от 100 до 500 погибших, в Черниговской, Полтавской, Харьковской и Екатеринославской губерниях — до 100 погибших[29]. В связи с этим возникает проблема определения числа жертв погромов Гражданской войны как на Украине, так и в других регионах.

Практически полная неизученность этой проблемы привела к произвольному определению в историографии данных о числе жертв погромов. Они варьируются от 35 до 150-200 тыс. погибших и восходят к подсчетам историографии 1920-1930-х гг.[30] К прямым жертвам погромов относились убитые и раненые и т.д. В то же время ряд категорий, непосредственно пострадавших от погромов, практически не подвергались точному учету или же полностью выпадали из поля зрения уполномоченных еврейских общественных организаций и советских органов власти (Этот факт учитывали первые историографы). К этим категориям относились умершие спустя месяцы от ран; погибшие при нападениях на поезда, при сожжениях в синагогах, при потоплениях на пароходах; убитые при поездках из одного населенного пункта в другой; жертвы нападения среди беженской массы при исходе из местечек и т.д. Наиболее достоверные сведения о числе погибших могли бы предоставить еврейские погребальные братства (которые также подвергались разгрому), но, естественно, большая часть вышеназванных категорий погибших не подлежала учету.

К категории неучтенных жертв погромов относятся также десятки, а скорее всего сотни тысяч калек, включая заболевших психическими расстройствами; пострадавших в результате насилия (документы свидетельствуют, что их было в несколько раз больше числа убитых на каждый отдельный населенный пункт, но точное число их в силу этических соображений не разглашалось). Кроме того, к неучтенным жертвам следует добавить умерших от разрухи, возникшей вследствие погромов: потеря жилья, жизненно необходимого (одежды, продовольствия и т.д.), скученность в местах старого и нового проживания, антисанитария вели к неизбежным вспышкам инфекционных заболеваний[31].

В то же время необходимо иметь в виду, что условия Гражданской войны — отсутствие транспорта, невозможность обеспечить безопасность самих уполномоченных, отрезанность ряда губерний, волостей в результате боевых действий от основных центров сбора информации (Киева, Харькова, Гомеля, Минска, Москвы) не давали возможности обследовать часть погромленных пунктов и учесть пострадавших в полном объеме.

Так, например, уполномоченным крупнейшей организации, которая занималась помощью и сбором информации о погромах — Отдела помощи погромленным при Российском обществе Красного Креста (РОКК) на Украине, не были доступны для обследования в 1920 г. западные части Волынской и Подольской губернии, южная часть Херсонской губернии и т.д.[32]

Учитывая это, попытаемся представить предварительные данные о числе жертв погромов, которые были собраны различными организациями еще в период Гражданской войны, и показать методику проводимых ими подсчетов.

Часть информации по этому вопросу обобщалась Еврейским отделом Наркомата национальностей РСФСР для советской делегации на Генуэзской конференции (10 апреля - 19 мая 1922 г.), где Советская Россия планировала поставить вопрос о компенсации ущерба за погромы странами Антанты, возлагая на них ответственность за поддержку сил, участвовавших в погромах в период Гражданской войны. Для сбора материалов были привлечены региональные отделения Евобщесткома, которые весной-летом 1921 г. проводили соответствующие опросы, анкетирования и т.д. Также использовались данные наркоматов социального обеспечения РСФСР, УССР и БССР и материалы, имевшиеся в информационном бюро Еврейского отдела.

Так, согласно справке Еврейского отдела Наркомнаца РСФСР от 28 марта 1922 г. число убитых в погромах на Украине, в Белоруссии и России (по данным на 1921 г.) достигало суммарно 100194 чел.: эта цифра складывалась из официально представленных сведений о 33398 убитых, которая отражала, по оценкам Наркомнаца, лишь третью часть от реально погибших в погромах. Так же обстояло дело и с подсчетом раненых в погромах: официально зарегистрировано было 9942 чел., а в реальности их должно было быть, согласно той же логике, втрое больше, т.е. 29826 чел.[33] (как показывают материалы сборника, цифру раненых можно считать чрезвычайно заниженной).

По другим подсчетам, которые приводятся в докладе заместителя начальника Еврейского отдела З. Миндлина, убитые составляли 10% от 500000 беженцев на Украине и в Белоруссии. Принимая во внимание отсутствие у советских органов власти полной информации о потерях в результате погромов, он руководствовался той же логикой — в данном случае — удвоения имевшихся данных о жертвах погромов. «А если так, — заключал он, — тогда число жертв не менее 50 тыс., но вероятно, оно достигает 100 тыс. душ». Готовя все эти данные для Генуэзской конференции, Миндлин подкрепил свои выводы результатами подсчетов крупного еврейского демографа того периода Я. Лещинского, на взгляд которого «количество убитых достигало 150 тыс.»[34] При этом на Украину приходилось до 125 тыс. убитыми в погромах, а на Белоруссию — 25 тыс.[35] Подсчеты масштаба потерь отражают общее потрясение перед непостижимым опытом, который вызывал у современников опасение за будущее межэтнического диалога в регионе[36].

Подсчеты Евобщесткомом числа погибших в погромах основывались на результатах обследования беженской массы в ряде городов Украины, проведенных в 1921 г. Сбор сведений о физических и материальных потерях в ходе погромов был направлен в первую очередь на выявление необходимых объемов помощи пострадавшим. На основе сопоставления числа обследованных беженцев в каждом из этих мест с числом погибших, приходившихся на их семьи, исследователям удалось получить средний процент жертв погромов от всей беженской массы — он равнялся 10%. Так, например, в Харькове 2260 беженцев насчитывали 150 членов семей, погибших в погромах, и 100 членов умерших после их окончания (11%). В Умани 7722 беженца насчитывали 802 погибших в своих семьях (более 10%). Приблизительно такой же процент в Одессе: 12037 беженцев насчитывали 1194 убитых в своих семьях и т.д.[37] При этом известный принцип, согласно которому в ходе боевых действий в армии гибнут «прежде всего наиболее трудоспособные возрасты населения»,[38] полностью относился к гибели в погромах мирного еврейского населения. Согласно тем же подсчетам Евобщесткома до 75% погибших в погромах составляли мужчины в возрасте от 15 до 50 лет[39].

Подтверждением этих выводов, а также попыткой выявить какие-либо закономерности в человеческих потерях в ходе погромов явились результаты обследования киевской комиссией Евобщесткома (лето 1921 г.) местечка Печара Брацлавского уезда на Украине. В ходе погрома, который прошел в местечке 12 июня 1919 г., среди 133 погибших оказалось 19 чел. в возрасте от 1 года до 15 лет; 8 жертв — в возрасте 16-20 лет; 75 чел. — от 21 до 55 лет; 19 убитых — от 56 до 69 лет, а 17 погибших — от 70 лет и выше[40].

Собирателями «архивов погромов» были также предприняты попытки определить процентный состав участников погромов, главным образом на Украине. Согласно подсчетам одного из них, Н. Гергеля (Отдел помощи погромленным при РОКК на Украине, затем — Ostjüdiches Historisches Archiv), 39,9% от общего числа погромов приходилось на войска Директории, 24,8% — на различные партизанские отряды и банды, 17,2% — на воинские соединения Белой армии, на Красную Армию — 8,6% погромов, на отряды атамана Григорьева — 4,2%, на Польскую армию — 2,6%, на прочих участников — 2,7%[41].


Идеологизация погромов.

Идеологизация погромов является тем новым элементом, который вписывает их в известные формы насилия XX в. Это вызывает у историков стремление определить их место и сравнить с другими проявлениями этнического насилия XX в.

В условиях крушения традиционных ориентиров и упадка законной власти в регионах население было охвачено той тревогой, признаки которой хорошо знакомы историкам, занимающимся кризисными периодами. Эта тревога, беспокойство находили выражение в поисках реальной или мнимой угрозы, представляющей, как казалось, опасность самому существованию населения. Условия Гражданской войны порождали самые иррациональные слухи, которые использовали на первый взгляд убедительные объяснения непонятным вещам, указывая на источник опасности, якобы угрожавший обществу. Только учитывая сказанное, можно подойти к вопросу о появлении широко распространенного с 1919 г. на Украине мифа о «жидокоммуне», лозунга «бей жидов, потому что они коммунисты»[42]. Этот лозунг имел свою конкретно-историческую предысторию, иллюстрирующую эволюцию конфликта: от появления слухов до «опознания» населением источника опасности (к каковому были отнесены евреи)[43], а затем — к «необходимости» устранения источника опасности, что нашло отражение в формировании различного вида лозунгов: «бей жидов и коммунистов», «бей жидов, долой коммуну» и др.[44] В 1919-1921 гг. подобные лозунги возникали и в Белоруссии, и в России. Они представляли собой расхожий элемент народной идеологии, обеспечивая мотив для действий погромной толпы и одновременно «назначая» еврейское население ответственным «за все», что происходило в регионах в период Гражданской войны.

Следующий элемент в идеологизации насилия в эти годы был выделен израильским ученым А. Гринбаумом в его статье по историографии погромов. «В некоторых отношениях, — пишет о погромах Гражданской войны Гринбаум, — в особенности с тех пор как убийства стали иногда осуществляться как разновидность “национального долга”, без обычных грабежей — они сопоставимы с Холокостом...»[45]

Такие случаи в период войны были редкостью: погром, как правило, сопровождался грабежом. Однако документы также рисуют погромы, характерные для Украины, где одна часть солдат в ходе погрома только грабила, а другая — занималась только убийством еврейского населения, объясняя этот факт «высшими» соображениями. В одном из наиболее кровопролитных погромов в г. Проскурове Подольской губ. (февраль 1919 г.) командир Запорожской казацкой бригады им. С. Петлюры Украинского республиканского войска атаман И. Семесенко предложил своим солдатам рассматривать погром как «национальный долг»: перед его началом он произнес речь, где заявлялось, что «самыми опасными врагами украинского народа и казаков являются жиды, которых необходимо вырезать для спасения Украины и самих себя». Кроме того, «он потребовал от казаков, что они выполнят свою священную обязанность и вырежут еврейское население, но при этом они также должны поклясться, что они жидовского добра грабить не будут»[46] (за 3,5 часа в городе было убито около 1650 евреев, в том числе дети разного возраста, включая грудных младенцев)[47].

О том, что мотивировка погромов «национальным долгом» со стороны командного состава УНР не была редкостью, свидетельствует погром в г. Житомире Волынской губ. в 1919 г. Посланный в город полковник Н. Палиенко перед погромом заявил, что «Украина окружена со всех сторон врагами», к которым он относит жидов, поляков, русских, большевиков, румын, Дон и Антанту, что «большевистское движение — это дело рук жидов, что “так это им (т.е. евреям) не пройдет”, что ему предложено Директорией навести порядок в Житомире, покарать город, и что кара и чистка им будет проводима с неуклонной строгостью»[48].

Возникает вопрос, не привело ли появление элементов идеологизации этнического насилия к каким-либо качественным изменениям в его формах и содержании. События в г. Проскурове, которые можно рассматривать с этой точки зрения как показательные, не являлись результатом спонтанного насилия, характерного для действий толпы в погромах Гражданской войны[49]. В действительности в проскуровской резне присутствовали элементы этнического террора. Чем одно понятие отличается от другого? В современных словарях русского языка по одной из дефиниций террор определяется как «жестокая, массовая расправа вражеской армии над мирным населением на оккупированной ею территории»[50]. По другому определению — это «физическое насилие, вплоть до физического уничтожения, по отношению к политическим врагам»[51]. Оба определения, дополняя друг друга, позволяют увидеть разницу между этими формами насилия: между спонтанным насилием толпы, ограниченной группы лиц, индивида, и организованным, запланированным насилием против своих противников или тех, кого рассматривают в качестве таковых, направленным на далеко идущие цели, что характерно для террора.

В случае погромов — и при стихийных действиях толпы, и при предумышленных действиях, как это имело место в случаях воинских подразделений под командованием Семесенко, Палиенко — один из протагонистов, а именно — жертва, оказывался неизменным: ею становилось еврейское население.

Естественно, условия Гражданской войны порождали самые разнообразные формы и методы этнического насилия: от запугивания, грабежей до самых крайних — истребления и террора. При этом практически отсутствовали формы насилия в их «чистом» виде: все они одновременно или попеременно сосуществовали друг с другом в каждом из погромов и характерные черты крайних из этих форм также неоднократно возникают на страницах документов.

Появление элементов идеологизации в таких погромах, как житомирский и проскуровский, не могло не вызвать определенного видоизменения в содержании применявшегося насилия. Обоснование погрома как борьбы за «национальную идею», которое предложили своим казакам атаманы Семесенко и Палиенко, давали им своего рода индульгенцию, освобождая от ответственности за совершение террора над мирным населением. Недаром пережившие проскуровский террор вспоминают безэмоциональную деловитость, с которой осуществлялись акты «уничтожения» в Проскурове, их неумолимую механистичность[52], т.е. тот идеальный исполнитель террора, к которому тяготеет тоталитарное насилие, появился уже в ходе погромов. При этом террор выступал как инструмент достижения названной сверхзадачи: освобождения территории от элементов, воспринимавшихся частью украинского общества того периода как препятствие на пути построения подлинно национального государства[53].

Опасность такого рода примеров состояла в том, что они воздействовали на широкие общественные слои, выдвигая поведенческие образцы, подталкивая колеблющиеся слои к погромным действиям, укореняя во всех слоях общества мнение о возможной законности погромов и тем самым готовя это общество к приятию этнического насилия.

Естественно, технологизация в том виде, который исследовала X. Арендт и которая характерна для тоталитарного этапа насилия (создание «фабрик» уничтожения людей со сложной технологией, вымуштрованным персоналом[54]), не могла присутствовать в погромах Гражданской войны. В то же время массовость насилия и появление элементов его идеологизации стали характерными чертами погромного движения этого периода. Материалы сборника дают возможность восстановить недостающее звено в эволюции этнического насилия XX в. и, более того, — понять, «из какого сора» Первой мировой и Гражданской войн возникло то общество, которое стало готово для восприятия тоталитарного насилия XX в.


Организации, занимавшиеся сбором материалов о погромах на Украине, в Белоруссии и Советской России.

Сборник мог бы явиться очередным трудом на тему Гражданской войны, если бы не уникальный характер входящих в него документов. Они представляют собой часть одного из крупнейших мировых архивных собраний по истории погромов 1918-1922 гг. и тем самым — по одному из немногих обеспеченных массовыми источниками периодов этнического насилия XX в.

Сердцевину собрания составляет одна из наиболее ранних по времени создания коллекций документов по устной истории «домагнитофонного периода» — многочисленные записи рассказов, сообщения пострадавших и свидетелей погромов, которые проводились в ходе Гражданской войны[55]. Сбором этих документов занимались главным образом еврейские общественные организации различного толка.

Несмотря на то, что погромы на территории бывшей Российской империи имели место уже в 1917-1918 гг., целенаправленная работа по собиранию документальных свидетельств о росте этих форм насилия не велась в тот период ни в одном из трех регионов. Отрывочные сведения о погромах и антиеврейских эксцессах после образования независимых государств на Украине и в Белоруссии откладывались в их властных структурах. Кроме того, на Украине информация о погромах фиксировалась еврейскими общинами крупнейших городов (Киева, Житомира и др.) и отделениями старых общероссийских еврейских общественных организаций, таких как Киевское общество для оказания помощи еврейскому населению, пострадавшему от боевых действий (КОПЕ), Союз евреев-воинов, Киевский комитет Общества сохранения здоровья еврейского населения (ОЗЕ) и др. Сообщения с описанием антиеврейских эксцессов становились известны в первую очередь благодаря прессе, главным образом — еврейской[56].

Систематическая работа по сбору документальных свидетельств о погромах началась в 1919 г. Наиболее развитые формы она приобрела на Украине. Возникновение массового погромного движения в регионе в начале этого года привело к созданию в Киеве ряда новых специализированных еврейских общественных организаций, которые, помимо оказания помощи потерпевшим, ставили своей целью — сначала стихийно, а затем целеустремленно — сбор документальных свидетельств о погромах. Важнейшими из данных организаций являлись Центральный комитет (ЦК) помощи пострадавшим от погромов, Редакционная коллегия по собиранию и опубликованию материалов о погромах на Украине, Отдел помощи погромленным при Российском обществе Красного Креста (РОКК) на Украине и др.

Первым по времени, в конце января 1919 г., возник ЦК помощи пострадавшим от погромов[57], вокруг которого в тот период объединялись практически все еврейские партии (Бунд, Поалей Цион, Еврейская социал-демократическая партия и др.) и общественные организации Украины (Культур-Лига, КОПЕ, ОЗЕ и др.). Таким образом в ЦК сосредоточились известные киевские и не только киевские общественные и политические деятели, интеллигенция.

«В задачи Комитета входило только дело помощи, — писал его член историк И.М. Чериковер, — но уже с первых месяцев в его архивах собрался такой богатый фактический материал о погромных событиях, что возникла мысль о немедленном его опубликовании»[58]. В апреле 1919 г. по предложению киевского издательства «Jüdischer Volksverlag» Президиумом ЦК было принято решение о подготовке книги на основе собранных материалов. Такая организация, как Еврейский национальный совет, являвшийся исполнительным органом Временного еврейского национального собрания, согласилась участвовать в подготовке книги и дополнить ее документами о погромах 1917-1918 гг.[59] Материалы для будущей книги постоянно пополнялись благодаря опросам, которые проводились среди беженской массы, главным образом киевским отделением ЦК (летом 1919 г. в Киеве насчитывалось 15-20 тыс. еврейских беженцев)[60]. Материалы опросов скапливались в юридическом бюро и информационном отделе ЦК в Киеве. Для работы в провинции был создан институт уполномоченных и корреспондентская сеть: одни посылались в губернии для оказания гуманитарной помощи и проведения опросов, собирания информации, другие действовали на местах, участвуя в распределении гуманитарной помощи, и снабжали ЦК полученными материалами. При этом ЦК активно использовал кадровые ресурсы ОЗЕ, КОПЕ и Еврейского общественного комитета помощи жертвам войны (ЕКОПО).

В ЦК применялись принципы научного подхода к опросам пострадавших и свидетелей погромов, которыми в дальнейшем пользовались другие еврейские организации, занимавшиеся опросами. Так, отличительной чертой опросов являлось их максимальное приближение ко времени событий: они проводились по горячим следам, через месяц/месяцы после событий. Об одном и том же погроме сотрудники ЦК старались опросить различные категории пострадавших и свидетелей, создать как можно более полную и достоверную картину событий. Опросы пострадавших и свидетелей проводились по исходной схеме, к сожалению, по-видимому, утраченной.

При беседах с потерпевшими и свидетелями о погромах сотрудники ЦК учитывали терапевтическое воздействие опросов, эффект которых в настоящее время известен специалистам по устной истории. В возможности выговориться и преодолеть травматический опыт погромов, а в ряде случаев и осмыслить его, был заключен потенциал для обретения потерпевшими «остойчивости» в хаосе Гражданской войны и импульса для продолжения жизни[61].

Именно под руководством ЦК происходило общественное расследование первого и второго житомирских погромов.

Комитет пережил два раскола, которые были инициированы левыми силами в его составе. После первого из них — в мае 1919 г. — в период присутствия Советской власти в Киеве ЦК перешел на полулегальное положение[62], сузились его финансовые возможности, прошло сокращение штатов[63]. В этих условиях, как явствует из переписки сотрудников ЦК с ЕКОПОвцами в Москве, работа над книгой о погромах была затруднена, но сбор материалов уполномоченными продолжался[64]. После второго конфликта в его рядах в мае 1920 г. комитет прекратил свое существование.

В период первого кризиса в ЦК помощи пострадавшим от погромов по инициативе и при участии его учредителей в Киеве в конце мая 1919 г. была создана новая организация — Редакционная коллегия по собиранию и опубликованию материалов о погромах на Украине. Редколлегия взяла на себя публикаторские планы ЦК, расширив их: она видела свою задачу в написании серии фундаментальных трудов о погромах, в которых исторический анализ должен был соседствовать с публикацией систематизированных подборок документов. К работе планировалось привлечь известных в тот период киевских журналистов, публицистов, ученых: И. Чериковера, Н. Штифа, Я. Лещинского, Н. Гергеля[65].

Основу публикаций должны были составить материалы собиравшегося Редколлегией архива. По договоренности с другими еврейскими общественными организациями и общинами их материалы передавались в Редколлегию. Кроме того, сотрудники Редколлегии продолжали проводить опросы пострадавших и свидетелей погромов (из-за недостатка сил и средств в основном среди беженцев в Киеве). Постепенно работа по созданию архива стала для Редколлегии приоритетной.

Одним из отцов-основателей Редколлегии и куратором огромного редакционного собрания документов стал историк Илья (Элиа) Михайлович Чериковер (1881, Полтава — 1943, Нью-Йорк). Он происходил из семьи зажиточного торговца. Окончил школу в городе Одессе экстерном. Подобно многим выходцам из еврейской среды того времени, Чериковер отдал дань революционным увлечениям: он попеременно входил в сионистско-социалистический кружок, примыкал к кругам российской социал-демократии, а уже являясь студентом Петербургского университета был арестован за активное участие в революционной деятельности и сидел в 1905-1906 гг. в тюрьме, затем увлекался меньшевизмом (находясь весь этот период под наблюдением охранки).

Первые годы становления его как специалиста по еврейской истории были связаны с Петербургом. Здесь он в 1905-1909 гг. выступал в русскоязычной еврейской прессе по вопросам участия евреев в революционном движении в России, правового статуса евреев, по проблемам русско-еврейских отношений и т.д. В 1909-1911 г. Чериковер участвовал в качестве одного из ведущих авторов в 16-томной «Еврейской энциклопедии» (куда его пригласил главный редактор издания барон Д.Г. Гинцбург) со статьями по истории, культуре, образованию евреев в России, о выдающихся еврейских деятелях и др., а в 1911-1914 гг. являлся одним из редакторов «Вестника Общества для распространения просвещения между евреями в России» (ОПЕ), журнала старейшей еврейской общественной организации.

В первой фундаментальной исторической работе Чериковера под названием «История Общества для распространения просвещения между евреями в России. 1863-1913» он рассматривал пятидесятилетнюю историю ОПЕ как часть общественной жизни российского еврейства. При этом он широко пользовался негосударственными архивами: личным архивом барона Гинцбурга и архивом самого Общества[66].

С началом Первой мировой войны Чериковер уехал в Соединенные Штаты, где сотрудничал с рядом американских газет на идиш, а также с петербургским либеральным русскоязычным еженедельником «Еврейская неделя». Под влиянием Февральской революции в России летом 1917 г. он вернулся в Киев и, будучи сторонником еврейской автономии на Украине, принял участие в работе такого полуобщественного органа, как Еврейский национальный совет — того самого, сотрудники которого инициировали появление ЦК помощи погромленным, а затем и Редколлегии.

Архив Редколлегии, формированием которого непосредственно занимался Чериковер, постоянно пополнялся в годы Гражданской войны архивами таких организаций, как ЦК помощи пострадавшим от погромов, Отдела помощи погромленным при Российском обществе Красного Креста на Украине, Киевского Общества для оказания помощи еврейскому населению, пострадавшему от военных условий (КОПЕ), Московского Еврейского общественного комитета помощи жертвам войны (ЕКОПО), Лиги борьбы с антисемитизмом (Киев), ряда еврейских общин, главным образом киевской, одесских и харьковской общин и др. Наряду с этим в архиве Редколлегии оказались некоторые материалы советских учреждений и пробольшевистских еврейских организаций, таких, как Народный комиссариат социального обеспечения УССР, Еврейского общественного комитета помощи погромленным (Евобщестком)[67].

Сформировавшиеся к 1920 г. огромные архивные фонды Редколлегии в условиях утверждения Советской власти на Украине были вывезены за границу в Германию, где они продолжали пополняться. В Берлине после организационных перестроек Редколлегия получила название Ostjüdiches Historisches Archiv, который взял на себя подготовку и издание запланированного ранее[68].

Участвуя в создании архива, Чериковер одновременно написал две работы: Антисемитизм и погромы на Украине. 1917-1918 гг. (Берлин, 1923; рус. яз. и идиш) и в 1930-е гг. — Погромы на Украине в 1919 г. (N.Y., 1965; идиш). В своих книгах он рассматривает погромы в контексте политических изменений на Украине в период 1917-1919 гг.

В 1925 г. в Вильно Чериковер стал одним из инициаторов создания Института еврейских исследований (ИВО). Кроме того, Чериковер принимал самое активное участие в подготовке защиты в период суда над Ш. Шварцбардом, убившим С. Петлюру (Париж, 1926-1927); он предоставлял материалы для суда по вопросу о так называемых «Протоколах Сионских мудрецов» (Берн, 1934-1935); участвовал в защите Д. Франкфуртера, убившего лидера швейцарских нацистов в 1936 г.

Часть архива Чериковера, находившаяся в Вильно, по-видимому, погибла в ходе Второй мировой войны, вторая часть с огромными трудностями была перемещена из Берлина в Париж, а в 1942 г. была перевезена в Нью-Йорк, где с 1940 г. находился сам Чериковер. Этот архив известен в научных кругах как «коллекция Чериковера»; в настоящее время он хранится в Институте еврейских исследований в Нью-Йорке, историческое отделение которого Чериковер организовал и в котором он работал, приводя в порядок архив и став инициатором, одним из авторов и редактором фундаментального исследования по истории еврейского рабочего движения в США (Нью-Йорк. Т. 2. 1943-1945)[69].

В Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФ) находится часть собранного до 1921 г. архива Чериковера.

Сбором материалов о погромах занимались на Украине также органы советской власти и ориентированные на нее организации. Это относилось к различным структурам при Наркомате социального обеспечения УССР, но в первую очередь к Отделу помощи погромленным Российского общества Красного Креста (РОКК) на Украине. Во главе Отдела с середины июня 1919 г. стоял создавший его И.Я. Хейфец, который был послан Москвой для ревизии деятельности РОКК на Украине. В условиях слабости Советской власти в провинции и ее полном отсутствии в прифронтовой полосе именно старые структуры РОКК давали возможность новым кадрам начать работу в большинстве районов, пострадавших от погромов[70].

Часть сотрудников ЦК помощи пострадавшим от погромов перешла в созданный при РОКК отдел, в результате — работа по опросам пострадавшего населения продолжалась и в этой организации. Наличие широкой и подготовленной организационной сети дало возможность отделу быстро сформировать большой массив материалов о погромах.[71]

В отделе основное внимание уделялось опросам, которые использовались и в ЦК помощи жертвам погромов, и в группе Чериковера, и которые давали возможность проследить существование / выживание человека в условиях погромов. Проведение опросов — этих записанных сотрудниками Отдела коротких рассказов свидетелей и потерпевших — было подчинено цели «исследовать, то есть установить реальный характер событий и условий, в которых они происходили»[72].

При сборе материалов использовались различные организационные формы — это в первую очередь, прямые опросы свидетелей и потерпевших с выездом в провинцию; опросы через специальные бюро, созданные в Киеве и Екатеринославле — в местах наибольшего скопления беженцев; отправка в места крупнейших погромов «лиц с фундаментальным юридическим образованием», которые пополняли имевшиеся материалы новыми и проверяли достоверность собранных ранее свидетельств и др. В Киевском бюро РОКК собранные материалы классифицировались, при этом отсеивались документы, недостоверные с точки зрения сотрудников информационного бюро[73]. Одним из результатов данной работы явился сборник документов о погромах, изданный в Нью-Йорке на английском языке, предварявшийся обширным аналитическим введением И.Я. Хейфеца. В сборник вошла часть собранных Отделом материалов.

С упрочением позиций Советской власти на Украине в регионе появились подразделения новой общественной организации, центральные структуры которой находились в Москве — Всероссийского общественного комитета помощи пострадавшим от погромов и стихийных бедствий — Евобщесткома (известен так же, как Всеевобщестком, Евобком; 1920-1924). Толчком к его созданию явилась инициатива Американского еврейского объединенного комитета (Джойнт), который предложил оказать помощь евреям России, пострадавшим от погромов. Политбюро ЦК РКП(б), обсудив 18 июня 1920 г. это предложение, постановило разрешить организацию комитетов помощи «при условии обеспечения большинства из них за коммунистами»[74]. В российский Евобщестком (как и в украинский и белорусский комитеты) вошли, помимо еврейских политических партий и еврейских общественных организаций (таких, как ЕКОПО, ОРТ, Культур-Лига), представители советских органов власти — ВЦСПС, РКП(б) и Еврейского комиссариата Наркомата национальностей РСФСР[75].

Организационно Украина была разделена Евобщесткомом на три территориальных образования, во главе которых стояли районные комиссии (райкомиссии) — это была Киевская районная комиссия Евобщесткома (июнь 1920), Всеукраинский еврейский общественный комитет (Всеукревобщестком) с центром в Харькове (август 1920 г.) и Одесская районная комиссия Евобщесткома (сентябрь 1920). В свою очередь, для работы в подведомственных губерниях райкомиссии назначали губернские комиссии и уполномоченных, которые имели право самостоятельно назначать уполномоченных и корреспондентов в уездах и населенных пунктах для проведения работы на местах, включая сбор материалов о погромах[76]. Для работы в губернских комиссиях, как и в трех региональных центрах, широко привлекались местные отделения еврейских общественных организаций: ЕКОПО, ОЗЕ, ОРТ, а также бывшие корреспонденты ЦК помощи погромленным.

Структура национальных комитетов на Украине предусматривала наличие информационно-статистических отделов, которые занимались сбором сведений о погромах, руководили проведением обследования пострадавшего населения. В результате в украинских подразделениях Евобщесткома скапливались различные документы о погромах. По разнообразию они превосходили аналогичные коллекции организаций-предшественниц.

Для определения масштабов людских и материальных потерь на местах погромов и объемов требовавшейся помощи украинские райкомиссии занимались сбором статистических сведений о погромах[77], проведением различного рода анкетирования[78]; той же цели служили и аналитические доклады по результатам социологических обследований беженской массы[79]; доклады уполномоченных о положении еврейского населения и мерах по оказанию помощи[80]; составление списков погибших, перечни населенных пунктов, пострадавших от погромов; погубернские погодовые / помесячные сводки с информацией о географии, потерях и исполнителях погромов[81]; погубернские/ погородские информационные сводки о погромах[82] и т.д. Кроме того, украинские райкомиссии продолжили традицию сбора записей рассказов потерпевших и свидетелей погромов[83].

В 1920 г. по распоряжению московского Евобщесткома эти документы были дополнены аналогичными материалами предшественниц Евобщесткома — еврейских общественных организаций, о которых говорилось выше. Собранные ими архивы поступили в ведение Киевской комиссии, а затем, по мере необходимости, направлялись в Москву.

Что касается Белоруссии, то, как и на Украине, до 1919 г. целенаправленная работа по сбору документальных свидетельств об актах насилия в отношении еврейского населения Белоруссии не проводилась. Немногочисленные сообщения с описанием антиеврейских эксцессов зимой-летом 1918 г. появлялись в прессе.

Систематическая работа по расследованию обстоятельств антиеврейских акций на территории Белоруссии началась в 1919 г. под давлением мировой общественности, встревоженной сообщениями о погромах на белорусских территориях, оккупированных польскими войсками. В 1919 г. на Мирной конференции в Париже было выдвинуто требование о расследовании положения евреев в Польше и на оккупированных ею территориях Белоруссии, в частности проверки известий об имевших место погромах. В связи с этим в Польшу из США была направлена комиссия во главе с сенатором Г. Моргентау, проводившая инспекционную поездку на указанных территориях с 13 июля до 13 сентября 1919 г. Комиссия провела расследование в городах Кельцы, Львове, Пинске, Лиде, Ченстохове и других населенных пунктах. По итогам работы были опубликованы доклады ее членов Г. Моргентау, Э. Джадвина и Г. Джонсона[84].

Вслед за нею с аналогичной миссией от Великобритании был направлен президент Совета представителей британских евреев сэр С. Сэмюэль. Комиссия Сэмюэля находилась в Польше с 18 сентября по 6 декабря 1919 г. Перевод доклада С. Сэмюэля о результатах работы комиссии был подготовлен Евотделом НКН РСФСР по заданию наркома иностранных дел РСФСР Г.В. Чичерина для советской делегации на мирных переговорах в г. Риге[85].

На протяжении 1919-1922 гг. советская сторона не создала единую централизованную систему сбора информации о погромах в Белоруссии. Несмотря на то что Еврейский отдел Наркомнаца (НКН) РСФСР должен был распространить свою деятельность на Украину и Белоруссию, это не удалось выполнить в полной мере, так как согласно положению об НКН его влияние не должно было распространяться на независимые республики. В результате в Белоруссии образовался ряд различных советских государственных органов и общественных организаций, которые занимались оказанием помощи пострадавшему от погромов населению и параллельно — сбором данных об обстоятельствах и последствиях погромов. Так, взамен Еврейского отдела НКН в регионе была учреждена должность уполномоченного при ЦИК БССР по делам национальных меньшинств, и Евотдел РСФСР постоянно курировал это подразделение в республике[86].

Для этих же целей Евотдел НКН РСФСР использовал аппарат Комиссариата социального обеспечения (НКСО) БССР. Кроме того, на территории Белоруссии, включенной в состав РСФСР, НКН РСФСР и Наркомздрав РСФСР, помимо оказания различного рода помощи пострадавшим, собирали сведения о погромах и положении беженцев. Дополнительные сведения о ситуации в Белоруссии содержались в многочисленных обращениях еврейского населения в Президиум ЦИК БССР, СНК БССР, РВСР, ВЦИК.

Необходимость собрать материалы для советской делегации на Генуэзской конференции привела (по приказу из Москвы) к образованию Центральной комиссии по оценке убытков, причиненных действиями польской армии и оккупационными властями государству, частным лицам и учреждениям на территории БССР (21 января 1922 г.). В ее рамках действовали 6 уездных и 116 волостных комиссий. Центральная комиссия прекратила свою деятельность в августе 1922 г.

Отсутствие полномасштабного представительства Еврейского отдела НКН РСФСР в Белоруссии вынуждало его в целях осуществления помощи пострадавшему населению и сбора информации о погромах использовать аппарат старых еврейских общественных организаций — Еврейского комитета помощи жертвам войны и погромов (ЕКОПО), ОЗЕ, ОРТ[87], а затем после образования в июле 1920 г. Еврейского комитета по оказанию помощи пострадавшим от погромов (Евобщестком) материалы о погромах откладывались в его информационных структурах. Белорусская комиссия Евобщесткома была организована в августе 1920 г., но фактически начала свою работу с декабря того же года. Комиссия проводила работу через уполномоченных в Бобруйском, Борисовском, Игуменском, Минском, Мозырском и Слуцком уездах[88].

Наряду с этим советскими государственными структурами после освобождения территории Белоруссии от польской оккупации был образован ряд следственных комиссий, одной из задач которых был сбор свидетельских показаний о погромах и определение материальных и людских потерь в результате пребывания польской армии в белорусских районах. Эти материалы собирались по заданию наркомата иностранных дел РСФСР и Еврейского отдела НКН РСФСР для представления советской делегации на мирных переговорах в Риге. Так, согласно приказу командующего Западным фронтом от 5 июля 1920 г. была образована Комиссия по оказанию помощи населению, пострадавшему от нашествия белопольских войск.

С 12 июня по 5 августа 1920 г. также действовала Комиссия по регистрации и расследованию погромов и всякого рода зверств и незаконных действий польских войск при Бобруйском ревкоме (известна также как Бобруйская комиссия по расследованию польских зверств). Кроме того, 17 августа 1920 г. при Ревкоме республики была создана Комиссия по оказанию помощи населению, пострадавшему от белополяков.

В Советской России была создана взаимодополняемая система органов государственной власти и контролировавшихся большевиками еврейских общественных организаций, в которых скапливались документы и с помощью которых отслеживались, собирались и публиковались материалы об антиеврейских эксцессах и погромах. Во Всероссийском Центральном исполнительном комитете Советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов (ВЦИК), в Совете Народных Комиссаров РСФСР (СНК РСФСР), Народном комиссариате по делам национальностей РСФСР (Наркомнац РСФСР), Народном комиссариате социального обеспечения РСФСР (НКСО РСФСР) и др. сосредоточивались документы, которые касались проблем государственной политики по вопросу о погромах, в том числе ее разработки, идеологического обоснования, по очередным мерам Советской власти в борьбе с этими явлениями, международным аспектом погромов и др.[89] Кроме того, в советских органах власти сформировался большой пласт материалов по истории договорных отношений между Американским еврейским объединенным распределительным комитетом (Джойнт) и РСФСР по созданию Евобщесткома[90].

После утверждения Советской власти на Украине и в Белоруссии все эти материалы пополнялись документами о взаимодействии Москвы с властными органами УССР и БССР, главным образом в вопросах помощи пострадавшему от погромов населению республик; проблемам беженства; самообороны; борьбы с бандитизмом на их территориях, от которого страдало еврейское население, и т.д.[91]

Основной советской структурой, на которую были возложены задачи реализации государственной политики по вопросу о погромах, являлся созданный 20 января 1918 г. Временный комиссариат по еврейским делам при НКН РСФСР (известный также как Еврейский комиссариат), переименованный в 1921 г. в Еврейский отдел (Евотдел)[92]. С появлением летом 1920 г. Евобщесткома возникла необходимость постоянно информировать Джойнт и другие западные организации (которые выразили желание помочь и реально помогали еврейскому населению России) о мерах по оказанию помощи населению, пострадавшему от погромов, о его текущих потребностях.

Эти функции выполняло Информационное бюро Еврейского комиссариата. Перед ним были поставлены задачи «собирать, систематизировать и обрабатывать» материалы о положении еврейского населения в РСФСР, в том числе и о погромах[93]. В декабре 1920 г. было принято решение о централизации всей статистико-информационной деятельности (которая ранее была рассредоточена в региональных подразделениях Евобщесткома и НКН) в Информационном бюро, что предусматривало участие в его работе представителей от Евобщесткома и разработку совместных планов информационного обеспечения темы погромов как на Западе, так и внутри страны[94]. Эти планы включали: снабжение зарубежных еврейских организаций докладами, отчетами, статистическими данными о проходивших ранее в регионах погромах, о ситуации в стране и размерах необходимой помощи; предоставление советским органам власти (Реввоенсовету, Наркомату внутренних дел РСФСР) актуальной информации по теме; обеспечение зарубежной печати соответствующей информацией; публикацию материалов о погромах в советской печати и издательстве «Евотдел-Евобщестком»[95]. В этом издательстве планировалось выпустить серию сборников документов: «Еврейские погромы в Белоруссии»[96], «Украинские погромы» (в многочисленных выпусках), а также сборники документов о погромах в отдельных городах — Киеве, Житомире, Фастове, Проскурове, Черкассах, Белой Церкви; «Рассказы детей о погромах», альбомы фотографий и др.[97]

Еврейская общественная организация Евобщестком, образованная для распределения помощи, которую оказывал Джойнт пострадавшему от погромов населению России, призвана была дополнять деятельность советских органов власти. По словам ее руководства, она осуществляла дело помощи в тех районах, где «советская власть была еще слаба или же отсутствовала». При этом Евобщестком стремился координировать свои действия с работой Еврейского отдела НКН РСФСР, НКСО РСФСР, Наркомпроса РСФСР[98].

Основная работа Евобщесткома была сосредоточена в области социального обеспечения пострадавшего населения: финансово-экономической и медицинской помощи, трудоустройства, первой помощи при восстановлении жилья и др.[99] Все это вместе взятое, а также необходимость участия Евобщесткома совместно с Еврейским отделом в информационно-идеологическом обеспечении акции по оказанию помощи способствовали формированию обширного собрания материалов Евобщесткома о погромах Гражданской войны. В этой коллекции сосредоточены традиционные материалы органов советской власти (декреты, постановления, отчетные доклады, отчеты, переписка наркоматов, материалы судопроизводства и др.); документы доевобщесткомовских еврейских общественных организаций, большая часть которых представляют собой документы по устной истории, — это опросы пострадавших и свидетелей погромов, донесения уполномоченных и др.; к последней группе документов примыкают материалы, собранные самим Евобщесткомом (включая его украинские и белорусские подразделения) и сотрудничавших с ним старых еврейских организаций — ЕКОПО, ОЗЕ, ОРТ.

Московский Евобщестком являлся головным подразделением в деле получения и распределения средств, которые шли по линии Джойнта для пострадавшего населения Украины и Белоруссии. В ведении российской организации были Поволжский район, Гомельская и Витебская губернии (входившие в тот период в состав РСФСР), а также находившиеся в европейской части России еврейские беженцы с Украины[100].

Определенные сложности существовали во взаимодействии Евобщесткома с его харьковским подразделением — Всеукревобщесткомом, который первоначально сосредоточил в своих руках контроль над разработкой исследовательских планов, смет расходов для всех украинских подразделений. На Всероссийском совещании Евобщесткома в июле 1921 г. в Москве было принято решение об уравнивании статуса всех райкомиссий и их прямой подотчетности Москве[101].

В феврале 1921 г. в результате политического конфликта из Евобщесткома вышли старые дореволюционные еврейские организации — ОЗЕ, ОРТ, ЕКОПО. Однако по решению Москвы отношения с ними не были прерваны и их профессиональные кадры привлекались к решению тех или иных задач[102]. В организационном плане Евобщестком в дальнейшем попытался осуществлять гуманитарную помощь, минуя Джойнт и устроив в США и Германии собственные представительства, что не могло не осложнить оказания помощи еврейскому населению.

К 1922 г. с окончанием Гражданской войны внимание советского государства к сбору материалов о погромах этого периода Гражданской войны ослабло, а продолжавшиеся на Украине и в Белоруссии эксцессы и убийства евреев квалифицировались как бандитизм и хулиганство.[103]


* * *

Более 80 лет прошло со времени окончания Гражданской войны в России, создания «коллекции погромов» И.М. Чериковера и формирования всего собрания материалов о погромах, наиболее значимой частью которого являются опросы пострадавших и очевидцев событий. Подобный опыт проведения массовых опросов по теме этнического насилия, с которым XX век сталкивался неоднократно, с такой степенью приближенности по времени событий, так и не был повторен исследователями.

Однако интерес к устным свидетельствам как к новому виду источников для изучения жизни простых людей чрезвычайно актуален в настоящее время. Подобные материалы бросают вызов общепризнанным историческим мифам, авторитарности исторической традиции: в нашем случае они позволяют отказаться от рассмотрения темы погромов исключительно в контексте политической истории и дают возможность анализировать погромное насилие на личностном уровне, на уровне тех людей, которые их перенесли (претерпели, пережили).

Множественность проведенных опросов — по числу опрашиваемых, по числу погромов, присутствие элементов отбора (по полу, возрасту, профессии, общественному авторитету) позволяют сплести чрезвычайно плотную историческую канву для показа практики этнического насилия. При этом пострадавшие и свидетели, дополняя друг друга, в совокупности пишут «собственную историю». Помещенные в сборнике официальные документы властей, действовавших в регионах в период Гражданской войны, дополняют и выверяют «собственную историю» пострадавших.

Историкам, занятым реконструированием такого значимого события, как Гражданская война, еще предстоит определить взаимосвязь и дистанцию между «большой» историей, которой они занимаются, и «собственной историей», рассказанной потерпевшими и свидетелями погромов 1918-1922 гг.

Л.Б. Милякова.


ИСТОРИКО-ГЕОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА.

До 1917 г. Белоруссия и Украина не имели государственности. После Февральской революции на территории бывшей Российской империи начался процесс самоопределения народов. Зачастую провозглашенные национальные государства существовали де-юре, а не де-факто, их границы были только декларированы. В ряде случаев установление государственных границ было связано с политической конъюнктурой и обусловлено системой международных договоров.

17 марта 1917 г. в Украине была создана Центральная рада, объявившая 28 июня 1917 г. высшим исполнительном органом власти в Украине Генеральный секретариат. После проведенных переговоров между Временным правительством и Центральной радой в г. Петрограде 17 августа 1917 г. была принята «Временная инструкция Генеральному секретариату Временного правительства», согласно которой власть Генерального секретариата распространялась на 5 губерний: Киевскую, Волынскую, Подольскую, Полтавскую и Черниговскую (за исключением Мглинского, Суражского, Стародубского и Новозыбковского уездов). «Инструкция» официально признавала Украину национально-территориальной единицей в составе России.

В то же время в июне 1917 г. на белорусских землях была создана Западная область с центром в г. Минске как временное объединение северо-западных губерний с целью централизации руководства местными Советами. После Октябрьской революции Западная область приобрела статус отдельной административно-территориальной единицы в составе РСФСР и включала в себя Виленскую, Витебскую, Могилевскую и Минскую губ. В связи с оккупацией г. Минска немецкими войсками столица Западной области была перенесена в г. Смоленск, и в апреле 1918 г. в область была включена Смоленская губерния. В сентябре 1918 г. Западная область была переименована в Западную коммуну (центр — г. Смоленск), в ее составе закреплялись Смоленская, Витебская, Могилевская, Минская и Виленская губ.

После Октябрьской революции Центральная рада III Универсалом 20 ноября провозгласила Украинскую Народную Республику (УНР) в составе России. УНР провозглашалась в этнических границах на территории 9 губерний: Киевской, Подольской, Волынской, Полтавской, Черниговской, Харьковской, Херсонской, Екатеринославской и Таврической (без Крыма).

25 декабря 1917 г. в Харькове I Всеукраинский съезд Советов провозгласил Украину республикой Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и признал ее федеративной частью Российской Республики. Съезд объявил все постановления Центральной рады недействительными, избрал ЦИК и сформировал первое советское правительство Украины — Народный секретариат. В государственных документах периода Гражданской войны советское украинское государство именовалось Советской Украинской Республикой, Украинской Рабоче-Крестьянской Республикой, Украинской Советской Республикой, Украинской Федеративной Советской Республикой.

24 января 1918 г. Центральная рада в IV Универсале провозгласила независимость УНР. 26-27 января 1918 г. между УНР, Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией был подписан мирный договор, по которому за УНР признавались не только те территории, которые были определены в III Универсале, но и Холмщина, а также часть белорусских территорий — Брестчина, Пинщина и Гомельщина. По Брестскому мирному договору 3 марта 1918 г. восстанавливалась граница между УНР и Австро-Венгрией по довоенной границе России и Австро-Венгрии с оговоркой, что смешенная комиссия с участием поляков имеет право изменить линию границы «на основании этнографического положения и желания населения». Согласно Брестскому миру в состав УНР также включались Ростовский, Таганрогский и Шахтинский округа, Подляшье, части Гродненской, Минской и Могилевской губ. (Берестейский, Кобринский и Пружанский, Дрогичинский, Косовский, Лунинецкий, Пинский, Столинский, Мозырский, Речицкий, Гомельский уезды). Западная часть Белоруссии (большинство земель Гродненской губ. и часть Виленской губ. с г. Вильно) отошла к Германии и получила название Новая Восточная Пруссия. Центральная часть Белоруссии — Минская губ., часть Витебской и Могилевской губ. — считалась временно оккупированной территорией (будущее этих областей должно было определяться Германией и Австро-Венгрией). В составе РСФСР оставались только восточные районы Белоруссии. РСФСР признала независимость УНР и должна была вывести войска с ее территории. Западная граница Советской России устанавливалась по линии Рига—Двинск—Друя—Дрисвяты—Михалишки—Дзевилишки—Докудово—р. Неман—р. Зельвянка—Пружаны—Видомль.

17-19 марта 1918 г. в Екатеринославе 2-й Всеукраинский съезд Советов одобрил ратификацию Брестского мира и объявил Украину независимой Советской Республикой.

25 марта 1918 г. Рада Белорусской Народной Республики (БНР), провозглашенной 9 марта 1918 г., издала III Уставную грамоту, в которой провозгласила Белорусскую Народную Республику независимым государством. Декларировалось, что БНР охватывает все территории, где проживает и преобладает белорусское население: Могилевщину, белорусские части Минщины, Гродненщины (включая Гродно, Белосток и др.), Виленщину, Витебщину, Смоленщину, Черниговщину и пограничные части соседних губерний, заселенные белорусами. Правительство БНР не могло обеспечить пограничного размежевания с соседними государствами и организовать пограничную службу, поэтому de facto границы БНР не существовали.

Продолжение Гражданской войны на Украине и неудачи войск УНР привели к тому, что Центральная рада обратилась за поддержкой к Германии. 29 апреля 1918 г. германские власти создали правительство во главе с гетманом П.П. Скоропадским, и вместо упраздненной Украинской Народной Республики была провозглашена Украинская держава.

8 августа 1918 г. Украинская держава признала суверенным государством Республику Всевеликого Войска Донского и уступила ей Ростовский, Таганрогский и Шахтинский округа, рассчитывая на ее поддержку в борьбе с большевиками. Украинская держава высказывала территориальные претензии на Крым. Кроме того, планы расширения территории Украинской державы коснулись и Кубани.

Холмщина и Подляшье, определенные Брестским миром как украинские земли, были оккупированы войсками Германии и Австро-Венгрии.

1 ноября 1918 г. во Львове на территории Западной Украины (Восточная Галиция, Буковина и Закарпатье), входившей в состав Австро-Венгрии, была провозглашена Западно-Украинская Народная Республика (ЗУHP).

14 декабря 1918 г. гетман Скоропадский отрекся от власти, произошло восстановление Украинской Народной Республики. Власть перешла к Украинской Директории (председатель - В.К. Винниченко, командующий армией — С. Петлюра).

22 января 1919 г. был провозглашен акт воссоединения УНР и ЗУHP в единую Украину.

1 января 1919 г. была провозглашена Белорусская Советская Социалистическая Республика со столицей в г. Минске, в состав которой вошли Витебская, Гродненская, Могилевская, Минская губ., белорусские уезды Виленской и Ковенской губ. и западные уезды Смоленской губ. В связи с обострением международной обстановки уже 16 января 1919 г. ЦК РКП(б) признал необходимым передачу из состава БССР в состав РСФСР Смоленской, Витебской и Могилевской губерний (в апреле 1919 г. Могилевская губ. была преобразована в Гомельскую губ.). Таким образом, территория БССР определялась в границах Минской и Гродненской губерний.

В феврале 1919 г. в связи с началом наступления польских войск на территории Виленской, Минской, части Ковенской, Гродненской и Сувалковской губ. была провозглашена Социалистическая Советская Республика Литвы и Белоруссии (ССРЛиБ или сокращенно Литбел) со столицей в г. Вильно. В ходе определения границ с РСФСР ЦИК и правительство Литбел согласились на передачу в состав РСФСР Дисненского уезда Виленской губернии и Речицкого уезда Минской губернии. Литбел являлась буферным государственным образованием, созданным в связи подготовкой Польши к войне с Советской Россией. К середине июля 1919 г. польские войска оккупировали около ¾ территории Белоруссии и Литвы.

21 апреля 1920 г. Украинская директория подписала с Польшей Варшавское соглашение (военно-политический союз), по которому украинское правительство признавало присоединение к Польше Восточной Галиции, Западной Волыни и части Полесья (Владимир-Волынского, Ковельского, Ровенского, Дубновского, Острожского, Кременецкого уездов). После завершения советско-польской войны и освобождения Красной Армией территории Украины окончательно были определены границы УССР. В ее состав вошли полностью Киевская, Полтавская, Подольская, Харьковская, Херсонская и Екатеринославская губернии, Черниговская губерния (без четырех северных уездов), Волынская губерния без западной части, которая вошла в состав Польши, Таврическая губерния без полуострова Крым, часть Области войска Донского (28 декабря 1920 г. по договору между УССР и РСФСР Таганрогский и Шахтинский округа присоединились к Украине).

После освобождения Красной армией территории Белоруссии 31 июля 1920 г. была принята «Декларация о провозглашении независимости Социалистической Советской Республики Белоруссии» (в дальнейшем утвердилось название «Белорусская Советская Социалистическая Республика»), Литбел прекратила свое существование. Белорусская государственность была восстановлена в составе Минской (без Речицкого уезда) и ряда уездов Виленской и Гродненской губ. (Борисовского, Бобруйского, Барановичского, Вилейского, Дисненского, Игуменского, Минского, Мозырского, Новогрудского, Пинского, Слуцкого, Волковысского, Пружанского, Слонимского, Брест-Литовского, Сокольского, Несвижского, Кобринского уездов). 11 августа 1920 г. Двинский, Режицкий и Люцинский уезды из состава Витебской губернии РСФСР были преданы Латвии. Осенью 1920 г. Гродненская и Виленская губ. были опять заняты польскими войсками.

По Рижскому мирному договору 18 марта 1921 г. в состав Польши передавались Гродненская, почти половина Минской губ., белорусские уезды Виленской губ., Холмщина, Подляшье, западные части Полесья и Волыни -так называемые Западная Белоруссия и Западная Украина. В середине марта 1923 г. в состав Польши была передана Галиция (Львовские, Тернопольские, Станиславовские земли)[104].

После заключения Рижского мира в составе БССР остались 6 уездов бывшей Минской губ.: Бобруйский, Борисовский, Игуменский (с 1923 г. Червеньский), Мозырский, Минский и Слуцкий. В марте 1924 г. в результате укрупнения БССР в состав республики из состава РСФСР были возвращены ряд уездов Витебской, Гомельской и Смоленской губ., где проживало преимущественно белорусское население. Из Витебской губ. передавались Оршанский, Витебский, Городокский, Дриссенский, Лепельский, Полоцкий, Сеннеский и Суражский уезды; из состава Гомельской губ. — Быховский, Климовичский, Могилевский, Рогачевский, Чаусский и Чериковский уезды; из состава Смоленской губ. — Горецкий и часть Мстиславского уезда. В составе РСФСР оставались Велижский, Невельский и Себежский уезды Витебской губ.; Суражский, Лалинский и Старобудский уезды Гомельской губ. В декабре 1926 г. произошло второе укрупнение БССР - Гомельская губ. в составе РСФСР была упразднена, Гомельский и Речицкий уезды присоединены к БССР.

В 1924 г. был пересмотрен вопрос о границе между УССР и РСФСР: Таганрогский и Шахтинский округа были возвращены в состав РСФСР, а в состав УССР был передан Путивльский уезд Курской губернии.

В связи с тем, что в период 1917-1922 гг. происходили неоднократные территориально-административные изменения и процесс формирования границ союзных республик растянулся на несколько десятилетий, публикуемые документы сгруппированы в разделы, исходя из современного определения границ независимых государств России, Украины и Белоруссии.

Е.С. Розенблат.

И.Э. Еленская.


АРХЕОГРАФИЧЕСКОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ.

Настоящий сборник представляет собой научно-тематическую публикацию архивных документов, в которой всесторонне отражены наиболее важные проблемы, связанные с такой формой этнического насилия, как погромы периода Гражданской войны на Украине, в Белоруссии, европейской части России. Кроме того, в сборник включены тесно связанные с темой материалы о еврейской самообороне, о помощи пострадавшим со стороны различных организационных структур, о позиции большевиков в отношении погромов и т.д. В то же время составители знакомят ученых с обширным собранием — необычайно разнообразным по видам документов — которое было создано в период Гражданской войны. Оно включает одну из ранних по времени создания коллекций материалов по устной истории (опросы пострадавших и свидетелей погромов и др.), а также документы, собранные в процессе работы еврейских общественных организаций по оказанию помощи пострадавшему от погромов населению. Собрание дополняют материалы организационно-распорядительного характера — декреты, постановления, приказы органов власти, действовавших в регионах.

Хронологические рамки книги охватывают период с 1918 г. — развертывания Гражданской войны и погромного движения в трех регионах — до 1922 г. — окончания Гражданской войны в регионах, спада погромов и сохранения их спорадического характера.

В сборник входят документы Государственного архива Российской Федерации, большинство из которых выявлены в 6 фондах и публикуются впервые. 2 документа взяты из фондов Российского государственного архива социально-политической истории (№ 147, 148). В издание включено 364 документа.

Прошедшее в первой половине 1990-х годов массовое рассекречивание документов советского периода значительно расширило источниковую базу по истории погромов в России, в том числе погромов первых лет советской власти. Подавляющая часть документов, включенных в сборник, сосредоточена в фондах еврейских общественных организаций: в первую очередь — Центрального комитета Всероссийского еврейского общественного комитета по оказанию помощи пострадавшим от погромов и стихийных бедствий (Евобщестком; Ф. Р-1339), а также Еврейского общества помощи жертвам войны и погромов (ЕВОПО; Ф. Р-9538). Материалы фонда Евобщесткома передавались в 1946-1962 гг. из ЦГАОР УССР в Партийный архив Украинского филиала ИМЭЛС при ЦК КПСС и в ЦГАОР СССР, а также из ЦГВИА СССР в ЦГАОР СССР. Часть фонда была передана из ЦГАОР СССР в ЦПА ИМЭЛ при ЦК КПСС. Материалы фонда при подготовке к публикации подверглись исторической и археографической реконструкции: у большинства документов отсутствовала часть элементов заголовка (либо разновидность документа, либо автор, адресат, дата).

Составители сборника использовали директивную документацию фондов Совета Народных Комиссаров СССР (Ф. Р-130), Всероссийского Центрального исполнительного комитета Советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов (Ф. Р-1235), Народного комиссариата по делам национальностей РСФСР (Ф. P-1318), Полномочной комиссии ВЦИК по борьбе с бандитизмом на Западном фронте (Р-6990). Кроме того, использовались материалы фонда Центрального комитета Российского общества Красного Креста (ЦК РОКК; Ф. Р-3341). Включение в издание материалов фондов СНК, ВЦИК, Наркомнаца и Полномочной комиссии ВЦИК дало возможность проследить разработку и осуществление политики большевиков по вопросу борьбы и предотвращения погромов в России.

Все документы сборника сгруппированы в три раздела по географическому принципу. Обоснование деления документов по географической принадлежности к тому или иному региону дается в историко-географической справке, являющейся структурной частью данного сборника.

Первый раздел включает в себя документы по истории погромов и положению еврейского населения на Украине в 1918 г. - 1922 г., во второй раздел включены материалы, касающиеся Белоруссии, в третий раздел — европейской части России.

При отборе материалов в состав сборника составители исходили из определенных принципов:

1) сборник построен по хронологии событий — это потребовало восполнения материалами прессы периода 1918 г. (сведения о погромах конца 1917-1918 гг. входят в содержательную часть ряда документов: № 5, 11, 19, 25, 30, 48 и др.);

2) документы в разделах расположены в хронологической последовательности событий. В большинстве документов (это касается общественных организаций) отсутствует дата создания;

3) в сборник включены документы, позволяющие уточнить географические и территориальные рамки погромов; представлены документы во всех типах населенных пунктов и местностей; документы, представляющие весь спектр социально-политических сил и слоев, вооруженных сил и движений, участвовавших в погромах; отобраны документы, касающиеся как крупнейших, так и меньших по масштабам погромов.

Археографическая подготовка документов произведена в соответствии с «Правилами издания исторических документов в СССР» (М., 1990).

Основная масса документов публикуется полностью. В извлечениях представлены только документы, которые, наряду с необходимыми сведениями, содержат повторяющуюся или не относящуюся к теме сборника информацию. Если документ публикуется в извлечении, то заголовок его начинается словом «Из», а каждая опущенная часть документа отмечается отточием и оговаривается в текстуальных примечаниях.

Тексты публикуемых документов печатаются с сохранением их стилистических особенностей, но в соответствии с правилами современной орфографии и пунктуации. У ряда документов сохранены особенности орфографии и стилистики оригинала.

Погрешности текста, не имеющие смыслового значения (пропуски, орфографические ошибки, опечатки и т.п.), исправлены в тексте без оговорок. Пропущенные в тексте документов и восстановленные составителями слова и части слов заключены в квадратные скобки. В случаях, если невозможно восстановить пропуск в тексте, эти места отмечены отточием, заключенным в угловые скобки, и оговорены в текстуальных примечаниях. Непонятные места текста, не поддающиеся восстановлению или исправлению, оставлялись без изменений с оговоркой в текстуальных примечаниях: «Так в тексте». Редко встречающиеся сокращения раскрыты без оговорок. Основная масса сокращений и сокращенных слов раскрыта в списке сокращений. Тексты телеграмм воспроизводятся с восполнением недостающих союзов и предлогов. В тексте документов сохранены подчеркивания и выделения прописными буквами в тех случаях, если они несут особую смысловую нагрузку.

Начало и конец объемных частей текста, зачеркнутых или подчеркнутых в процессе работы над документом, обозначены угловыми скобками и оговорены в текстуальных примечаниях. Отточия документов воспроизводятся без оговорок.

В текстуальных примечаниях также указываются расхождения в цифровых данных, перекрестные отсылки на публикуемые документы, примечания самого документа, отсутствие или местонахождение упоминаемых в тексте документальных приложений, расположение помет.

В большинстве случаев документам даны авторские заголовки. В заголовках использовались общепринятые аббревиатуры. Место создания документа, если оно достоверно установлено, указывалось в нижнем левом углу заголовка. При отсутствии даты на документе она устанавливается составителем, что вместе со способом установления датировки оговаривается в подстрочном примечании. Даты в сборнике указываются по новому стилю.

Подписи под документами сохраняются. В случае невозможности прочтения подписи в текстуальном примечании дается оговорка «Подпись неразборчива». Заверительные надписи на документах воспроизведены.

Текст каждого документа сопровождается легендой, в которой указывается архив, литера и номер фонда, описи, дела и листов, а также подлинность или копийность документа. Способ воспроизведения по умолчанию машинописный, все остальные способы воспроизведения оговаривались в обязательном порядке.

Сборник документов снабжен следующим научно-справочным аппаратом: вводной статьей, историко-географической справкой, текстуальными примечаниями, комментариями, списком сокращений, именным и географическим указателями, содержанием.

Текстуальные примечания расположены под строкой и пронумерованы звездочками. Научные комментарии, в состав которых вошли и именные комментарии, отмечены арабскими цифрами и помещены в конце книги.

В именной указатель внесены имена всех лиц, упоминающихся в текстах документов, а также их разночтения.

Географические наименования даются в соответствии с их написанием и административно-территориальной принадлежностью на период их упоминания в документах. В географическом указателе приводятся разночтения, встречающиеся в тексте документов.

Географический указатель подготовлен И.Э. Еленской, именной указатель — И.А. Зюзиной и И.Э. Еленской, список сокращений — И.А. Зюзиной; репродукция фотографий и карт — А.А. Литвиным.

Ряд документов и комментарии к ним предоставлены российским исследователем Л. Генисом.

И.А. Зюзина.


Участники публикации выражают глубокую признательность за помощь и содействие в работе директору Государственного архива Российской Федерации, д.и.н., проф. С.В. Мироненко и заместителю директора архива, д.и.н. В.А. Козлову, директору Института славяноведения РАН, д.и.н. К.В. Никифорову.

Составители сборника выражают также благодарность организациям и отдельным лицам за поддержку на всем пути работы над книгой — проф. И. Барталю (Иерусалим), М. Гринбергу и И.Д. Аблиной (Издательство «Гешарим / Мосты культуры», Иерусалим-Москва), которые одними из первых одобрили замысел сборника; сотрудникам Центра «Сэфер» к.ф.н. В.В. Мочаловой, к.и.н. Р.М. Каштанову, Л.А. и С.М. Чулковым, создавшим возможности для плодотворного сотрудничества в области иудаики; главе фонда «Касса им. И. Мяновского», проф. В. Финдайзену (Варшава), основателю фонда «Демократия», академику РАН [А.Н. Яковлеву], директору Института иудаики, к.и.н. Л.К. Финбергу (Киев).

Составители хотели бы также поблагодарить наставников, коллег и друзей, к которым приходилось неоднократно обращаться за помощью и советами: к.и.н. И.В. Созина (журнал «Вопросы истории»), проф. [Ю.А. Леваду] («Левада-центр»), а также А.Д. Вайсман, Л.В. Хренову, М.Д. Ковалеву, к.и.н. А.Г. Левинсона, д.ф.н. А.Б. Гофмана, И.Л. Беленького, В.Д. Инденбаума, д-ра Л. Файфер (США).


I. УКРАИНА.

№ 1. Сообщение еженедельника «Еврейская неделя»{1} о росте погромных настроений на Украине. 18 января 1918 г.

Письмо из Киева «По старым путям».

У вас в России, в России, власть над которой захватили самодержцы из Смольного института, царит анархия; в сердце этой России, в Петрограде, идут пьяные погромы, на улицах идет беспрестанная пальба, идет дикая оргия потерявших человеческий образ бандитов, драпирующихся в тоги «сверх-социалистов», ведущих борьбу с буржуазией.

У вас, по сообщениям газет, обсуждается проект «усовершенствованной» «машинки», укорачивающей человека ровно на одну голову. Наша Украина представляет собой какой-то счастливый оазис, на котором не чувствуется гнета Ленина—Троцкого{2}, на котором грозные «ультиматумы» ваших властелинов вызывают — только смех... Мы, слава Всевышнему, живем не в вашей «ленинской России», а в Украинской Народной Республике{3}, на которую власть ваших народных комиссаров не распространяется...{4} <Корреспонденция написана в конце декабря и получена ред[акцией] с большим запозданием.>[105]

У нас здесь на Украине, на территории которой III Универсалом{5} провозглашены полные конституционные гарантии, признающие за всеми «национальными меньшинствами» право не только национального самоопределения, но и на персональную автономию, — социальная Аркадия, о которой у вас только мечтают, уже осуществлена, и мы стоим на пороге небывалого в истории народов социального переворота. Такое обилие свободы, гарантий, конституций, такая масса неприкосновенностей и такое бесконечное множество демократических принципов, — а вместе с тем такая богатая погромная хроника, такое изобилие готовящихся, уже состоявшихся и почему-либо не состоявшихся погромов во всех городах, местечках, селах и деревнях огромной Украинской республики, в которых стон и плач, вопли о помощи, грабежи, убийства и насилия, погромы вооруженные и просто погромы не прекращаются. С одной стороны, на параде, под революционными и национальными знаменами провозглашаются торжественные обеты с высокими неувядающими лозунгами о свободе, равенстве и братстве, о мирном сожительстве народов, вместе угнетавшихся, вместе терпевших от режима самодержавного, а с другой стороны — цинично погромная агитация, антисемитская травля, разгромленные дома и лавки евреев, города и местечки, преданные на пожар и разграбленные, вооруженные банды в серых шинелях и обыкновенных крестьянских свитках, расправляющиеся с безоружным, беззащитным еврейским населением, в себе воплощающем всецело и «буржуев», и социалистов, и виновников разрухи. Торжественное обещание перед лицом всей Украины принять решительные меры борьбы с анархией и погромами, сознание важности для укрепления нового украинского строя, водворения порядка на территории республики, искоренения национальной розни, — и беспримерная даже в истории Украины вакханалия грабежей, убийств и насилий, напоминающих мрачные страницы хмельничины и уманской резни.

Погромной болезнью поражены положительно все углы и уголки Украины, превратившейся в какую-то «юдоль плача». Идущие оттуда вести полны отчаяния и жуткого сознания полной беспомощности, беззащитности и заброшенности обывателей глухих углов, больше по привычке, нежели из сознания целесообразности, о своих болячках спешащих сообщить в Центр. Идут печальные вести из Сквиры, из Канева, Богуслава, Таращи, Белой Церкви, Ставищ, Родомысла, Чигирина, Умани, Звенигородки — отовсюду, где живут и дрожат за свою жизнь трудящие еврейские массы, где безгранично царствует серая солдатская шинель, в которую рядится теперь каждый негодяй, каждый профессиональный погромщик, где господствуют лозунги: «Долой буржуев! Довольно буржуи нашей крови выпили!» и где слово «буржуй» отождествляется с другим старым русским словом, на котором всегда спекулируют погромщики — «жид».

Некоторые из этих сообщений особенно интересны как характеристика настроений некоторых общественных групп при новом общественном строе на Украине, а также как характеристика тех местных деятелей, которым перешла власть на Украине. Особого внимания с этой точки зрения заслуживает сообщение о погроме в г. Сквире Киевской губ. Там, согласно полученному Генеральным секретариатом{6} сообщению, погром начался с того, что были разгромлены еврейские дома и магазины в центре города, причем некоторые евреи были жестоко избиты; были случаи также и убийств, очевидно, тех из евреев, которые или защищались, или защищали свое имущество от погромщиков. С эпическим спокойствием официальное сообщение указывает на подозрительную роль в сквирском погроме некоего члена уездной земской управы, которого в нужный момент, когда на улицах города шел погром и производились насилия над безоружным мирным населением, не оказалось дома, хотя несколько минут до того отсутствовавшего г. «земца» видели в гостинице, и было известно, что он был дома и никуда вообще из Сквиры не отлучался ни в этот, ни на следующий день. Не менее интересно отношение местной милиции, подчиненной городскому управлению и содержимой на городские средства. Милиция вела себя точно так же, как вела себя царская полиция во времена дореволюционные: не только проявляя преступную «нейтральность», но и во многих случаях принимала непосредственное активное участие в погроме, который при таком отношении со стороны власти имущих принял ожесточенный характер.

При таких же внешних условиях, при таком же гуманном сердечном отношении со стороны местных «революционных» властей протекал погром под самым Киевом — в м. Макарове, где так же констатировано преступное бездействие властей одновременно с явным попустительством, порой доходившим до подстрекательства со стороны низших агентов власти. То же было установлено в г. Канев Киевской губ., откуда в Генеральный секретариат были присланы полные отчаяния и безысходного горя телеграммы, сообщения о погроме, сопровождавшемся стрельбой. В продолжение вечера и всей ночи во всех частях небольшого города шла беспрерывная стрельба, наведшая на жителей тихого, обыкновенно мирного и глухого городка неописуемую панику. На улицах шла беспорядочная стрельба, а под музыку винтовок разбивались магазины и дома в центральной части города, населенной преимущественно евреями.

А какие меры принимались высшим краевым органом Украинской Народной Республики?

Необходимо признать, что и в этом отношении все продолжает оставаться точно так же, как это бывало в лютейшие времена царского режима: посылаются комиссары и особо уполномоченные лица для расследования причин возникших погромов уже после того, как и грабителей и награбленного след простыл, после того, как разгромленные города начинают приходить в себя и забывать пережитое. Начинается расследование уже тогда, когда главных действующих лиц нет и к следствию можно притянуть только «стрелочников».

История, в особенности история еврейских погромов на Украине, повторяется: беспорядки и после всех посулов мира и порядка не прекращаются, и после третьего Универсала и всех конституционных благ, в них заключающихся, жизнь и имущество еврейского населения Украинской республики все же не обеспечена от нападений и расхищения.

Покойный Буки бен Иогли{7} после первых погромов в 1880-х годах в одном из своих фельетонов как-то писал:

— Что же это такое? Говорят: «беспорядки». Так почему же, спрашивается, не водворяют порядок? Если же это порядок, то почему же нас бьют?

И. Ротберг.

Еврейская неделя. № 1-2. 1918. 18 января. С. 23-25.


№ 2. Сообщение еженедельника «Еврейская неделя» с призывом о финансовой помощи еврейским дружинам самообороны в г. Одессе и провинции. 18 января 1918 г.

В «Од[есском] листке» находим следующее письмо в редакцию:

М[илостивый] г[осударь], г[осподин] редактор!

Жильцы-евреи страхового общества «Россия» (Дерибасовская ул., № 10), приветствуя почин одного из домов по Новорыбной ул., постановили обложить также и себя ежемесячным 5-процентным сбором с квартирной платы на содержание «еврейских боевых дружин{8} для борьбы с погромами и анархией в Одессе и провинции» — на все время, пока дружины эти будут существовать.

Вместе с тем мы, жильцы, недоумеваем, почему обществ[енные] организации и партии не учредили до сих пор объединенного комитета для финансовой поддержки еврейских дружин.

На содержание боевых дружин требуется всего лишь от 15 до 30 тыс. руб. в месяц. Если бы все евреи-квартиронаниматели и комнатонаниматели в городе последовали нашему примеру, то это, по некоторым расчетам, дало бы свыше 250 тыс. руб. в месяц. В каждом одесском доме найдется 1 или 2 еврея, которые соберут среди жильцов 5% отчисления и охотно отнесут их в вышеназванный комитет.

Но это возможно лишь в том случае, если еврейские обществ[енные] деятели воспрянут, наконец, от спячки и исполнят перед народом святое, братское дело, не терпящее никакого отлагательства.

Еврейская неделя. № 1-2. 1918. 18 января. С. 22-23.


№ 3. Сообщение еженедельника «Еврейская неделя» о погромных инцидентах на Украине. 31 января 1918 г.

Штаб еврейских боевых дружин в Одессе отправил отряд в м. Рашков Подольской губ., откуда прибыл делегат еврейской общины, сделавший дружине заявление, что в этом местечке ведется погромная агитация.

Из м. Дубоссары Херсонской губ. прибыл начальник отряда прап[орщик] Гельд с сообщением, что в Дубоссарах, куда выезжал отряд дружины для локализации еврейского погрома, в настоящее время введен порядок. Отряд еще находится в Дубоссарах, ввиду того, что еврейская община упросила оставить его там еще на некоторое время{9}.

Еврейской боевой дружиной по борьбе с погромами отправлен отряд в 50 чел. в Кривое Озеро, откуда получены тревожные сведения. Такой же численности отряд отправляется на днях в Рашков.

В Одессе в еврейскую боевую дружину для «борьбы с погромами», как сообщают «Од[есские] нов[ости]», являются приезжие делегаты из разных местечек и сел, в особенности из Подольской губ., ходатайствующие о присылке отрядов дружины, так как этим местностям угрожает еврейский погром.

Той же дружиной получены сведения о тревожном положении в Чечельнике и Рыбнице. В последнем городе уже 3 раза был погром. Дружиной высланы отряды: в Чечельник — в составе 35 чел. и в Рыбницу — в составе 50 чел. Отправляются дружиной также инструкторы в Голту, Ольвиополь и Богополь для организации там дружины.

Из м. Кодыма «Од[есские] нов[ости]» сообщают: темные силы, производящие погромы в окрестных местечках, готовились посетить и нас. Местные крестьяне, узнав об этом, созвали сход, на котором, осудив в самой резкой форме погромы и признав таковые актами, позорящими честных граждан, единогласно постановили: грудью отстоять еврейское население от погрома. Такую же резолюцию вынесла расположенная здесь часть 8-й армии{10}. Крестьяне, солдаты и рабочие, избрав из своей среды по 20 чел., поручили им охранять порядок.

Из Киева телеграфируют «Вечерней звезде»: из Фастова получено сообщение, что банда хулиганов пыталась учинить еврейский погром. На базаре темные элементы призывали крестьян к избиению евреев, обвиняя их в захвате власти в Киевской губ. Местный совет р[абочих] и с[олдатских] д[епутатов] наскоро организовал отряды красногвардейцев, которым удалось ликвидировать уже начавшийся погром.

В Киеве, как сообщает «Веч[ерняя] звезда», темные личности успели воспользоваться убийством митрополита Владимира{11} и расжечь национальные страсти на Подоле. В густонаселенном еврейском районе хулиганы призывали к избиению евреев, обвиняя их в убийстве владыки. Вокруг этих погромщиков уже сгруппировалась большая толпа, которая имела намерение немедленно приступить к избиению евреев и разгрому их квартир, уцелевших от последних разгромов в дни Гражданской войны. Об этом стало известно Военно-революционному комитету, который немедленно отправил туда большие отряды солдат и красногвардейцев. Последним удалось задержать зачинщиков погрома.

Еврейская неделя. № 3-4. 1918. 31 января. С. 28.


№ 4. Воззвание евреев — Георгиевских кавалеров г. Одессы с призывом к созданию национальных воинских частей для защиты от погромов. 31 января 1918 г.

Народ, богатый творческими силами, сильный духом, давший миру много знаменитых ученых, жил веками под гнетом рабства и бесправия. Целыми веками евреи подвергались разного рода нападкам, на них возводили вздорные обвинения, не имеющие под собой никакого основания, их преследовали, унижали. Народ молчал!

Терпеливо и безропотно ждал часа освобождения, ждал и надеялся, что и для него, усталого и замерзшего, засияет солнце, которое обогреет его своими лучами. Много лучших сынов своих потерял народ: одни погибли в тюрьмах, другие пали жертвами бесправия. Наступила война. Россия требовала всех своих граждан стать на ее защиту, и евреи, всюду гонимые, всюду теснимые, пошли отдать свой долг родине, которая им лично ничего не дала. В массе солдат евреи, будучи отдельными единицами, жили какой-то обособленной жизнью. Подвиги, совершенные отдельными лицами, не принимались во внимание, ибо говорили, что такие же подвиги в полках совершают и русские солдаты. Никогда антисемитизм не достигал таких колоссальных размеров: евреев обвиняли в шпионаже, в измене (все эти обвинения были опровергнуты следственными комиссиями) и взводили всякого рода небылицы. Народ молчал. Он жил надеждой на лучшее будущее! Оно пришло, пришло внезапно! Яркие лучи свободы засияли и над исстрадавшимся народом.

В настоящее время, когда каждая нация стремится к самоопределению, когда каждая нация выделяется в отдельные части, мы, евреи, должны оставаться безучастными в процессе выделения. Все нации выделились: украинцы, латыши, литовцы, поляки, грузины и другие, и только мы покуда за бортом!

Свобода принесла нам новые веяния, новые чувства, новые мысли, но нравственно людей не изменила. Антагонизм между нациями не только не исчез, а наоборот, еще более усилился, и представьте себе положение наших братьев, которые будут вкраплены в разные национальные полки. Они будут жить какой-то обособленной жизнью, так как у каждой нации свои стремления и интересы. Свобода принесла нам целую полосу погромов, бороться с которыми нам, раздробленным евреям — представляется невозможным. Если же у нас будут свои полки, которые в нужную минуту встанут на защиту своих братьев, то, безусловно, погромы, как стихийное явление — исчезнут. Одно сознание, что есть такие полки, будет вполне достаточным, чтобы остановить громил от нападения. Евреи-георгиевцы г. Одессы на одном из своих заседаний решили приступить к формированию национальных частей; ими поданы заявления (к которым присоединился Одесский отдел Всероссийского союза евреев-воинов{12}) к начальнику Одесского округа ген[ералу] Ельчанинову{13} и войсковому комиссару подполковнику Поплавко, которые весьма желательно и сочувственно от неслись к поданным заявлениям и телеграфно снеслись с Генеральным секретариатом. Для поддержания ходатайства выехала делегация в Киев.

Настоящим письмом организация евреев — Георгиевских кавалеров и сочувствующих по формированию национальных частей — обращается ко всем евреям-воинам организовываться в отдельные группы и подготовиться к переходу в свои национальные части.

Просим все журналы и газеты перепечатать.

Примите уверения в соверш[еннейшем] почтении и прочее.

Председатель: Семен Лейбович.

Секретарь: Бибикман.

Одесса, Ремесленная, 32, кв. 5.

Еврейская неделя. № 3. 1918. 31 января. С. 30.


№ 5. Из статьи в газете «Унзер Тогблат» о событиях в г. Глухове Черниговской губ. в марте 1918 г. 19 апреля 1918 г.

Погром в Глухове{14}.

Рассказ пострадавшего.

...После поражения Киевской Центральной Рады и распространения по Украине большевистской власти глуховские большевики также захватили власть. Хозяином в городе стал Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов во главе с комиссарами, из которых один, Власов, был деревенским кулаком; другой, Пильченко, — человек с уголовным прошлым, был осужден, как фальшивомонетчик...

Отношения между украинцами и евреями все время были хорошие...

18 февраля (ст. с.) в Глухове узнали, что в город возвращается с фронта Батуринский полк, который стоял там еще до войны. Полк был украинизирован и стоял на стороне Центральной Рады, которая приказала очистить Глухов от большевиков. Этого было совершенно достаточно для того, чтобы большевистский Совет со своими комиссарами и Красной гвардией спешно оставили город. Власть снова перешла к украинскому Ген[еральному] Секретариату.

...Но это продолжалось недолго. Уже через 4 дня, 21 февраля, распространился слух, что на Глухов опять идут большевики — Рославльская партизанская часть Красной армии — и с ними много крестьян из окрестных деревень, которые еще и раньше были хорошо вооружены и склонны к большевизму. В городе встревожились; выслали разведку и вообще стали готовиться к войне, каждый по-своему: евреи поселились в подвалах.

19 февраля, утром, за городом, недалеко от вокзала, начался настоящий бой между глуховской милицией и Батуринским полком, с одной стороны, и большевистскими солдатами-партизанами и крестьянами — с другой. У последних были пулеметы и даже пушки, которыми они бомбардировали вокзал и город. Вполне понятно, что против таких сил защитники Глухова недолго могли удержаться, к тому же солдаты Батуринского полка в средине боя побросали оружие и перешли на сторону большевиков, заявив при этом, что глуховские евреи их подкупили, чтобы они воевали против большевиков. Офицеры полка остались в рядах милиции и вместе с последней энергично защищали город. Но кучка людей вскоре было рассеяна, и большевики заняли город, над которым еще продолжали разрываться снаряды.

По городу рассыпались вооруженные партизаны и крестьяне, среди которых были воры, женщины и дети; крестьяне приехали с пустыми подводами. Отдельные группы стали обходить дома и спрашивали:

— Где здесь живут жиды?

...Войдя в дом и не найдя там никого, они пускались по чердакам, подвалам, сараям и другим скрытым местам, куда евреи попрятались. Во многих домах христианская прислуга указывала, куда спрятались евреи. Бандиты были пьяны.

Найдя в подвале или ином месте евреев, они предъявляли им требование выдать оружие, которое у них будто имеется, и так как оружия, разумеется, не было, то их арестовывали и водили в Совет. Но в Совет их не приводили, а по дороге либо расстреливали, либо убивали. Во многих местах это делалось совсем просто: выводили целыми семьями во двор, ставили в ряд и расстреливали...

Когда некоторые евреи со смертельным страхом в глазах пытались узнать у пьяных бандитов, за что убивают, в чем вина, солдаты коротко отвечали: «Нам приказано вырезать всех жидов».

...Одну семью вывели во двор и дали по ней залп. Двое сыновей пали замертво, мать была ранена, остальные вбежали в квартиру и попрятались. Через несколько минут вошла другая банда и расстреляла остальных. Пробовали при этом штыками — действительно ли те умерли и стреляли под кровать на случай, если туда кто-нибудь спрятался... Солдаты ходили также по амбарам и втыкали штыки в сено, чтобы узнать, не спрятан ли там кто-нибудь. Многие, действительно, попрятались в сено и оказались, таким образом, заколотыми. Возможно, что в стогах сена лежит много мертвых тел.

[...][106]

Unser Togblat. 1918. 19 апреля. Опубликовано: Чериковер И. Антисемитизм и погромы на Украине. 1917-1918 гг. Берлин, 1923. С. 287.


№ 6. Запись рассказа очевидца Самуила (фамилия не установлена) представителем Киевской комиссии Евобщесткома{15} о погроме в г. Глухове Черниговской губ. в марте 1918 г. 4 августа 1921 г.

Кровавый четверг.

22 февраля 1918 г. в 4 часа дня, после сильного боя, который заставил нас сидеть в погребе, мы наконец могли войти в дом, не имея в виду ничего угрожающего нам. Спустя час к нам в дом [вошли] 3 чел. вооруженных, которые потребовали денег, говоря, иначе мы вас всех расстреляем. Немного денег, которые были у нас в доме, папа им отдал и, увидя его папиросы, которые лежали в комоде, они забрали и ушли, сейчас же за ними вошло еще несколько чел., не говоря ни слова, поставили меня и отца к стене, но просьбы и моление нас спасли. Стало вечереть, мы решили сойти вниз к соседям, так как мы решили, что внизу меньше опасностей, где уже собралось человек сорок. Отцу как больному стало внизу душно, он решил пойти наверх в дом. Спустя несколько минут во двор въехало 8 чел. верховых, которые и направились к отцу наверх. Увидев это, я также направился наверх. Войдя, я увидел ужасную картину: отец стоит у стены, а один заряжает винтовку для выстрела. Я бросился к нему, отвернув винтовку в другую сторону, и выпущенная пуля вылетела в окно. Обозленный разбойник начал бить меня прикладом. В это время на крик вбежала сестра. Один из разбойников позвал всех для совещания. После минутного совещания они вышли и объявили: «Женщины, выходите», — сестра не хотела выходить, так как догадалась, что хотят сделать с нами, но разбойник силой выгнал ее из комнаты, а меня и отца поставили к стенке. Я понял, для чего такого рода прием, и стал удирать, крикнув отцу, чтоб он тоже удрал. Но не успел я отворить дверь в следующую [комнату], как сзади меня кто-то крикнул: «Стой, жидовская морда! Убью!» Я остановился, но не успел я и оглянуться, как разбойник вынул саблю и хотел меня ударить по голове, но я успел подставить руки, и он попал мне по правой руке, и, нанеся еще три незначительных раны, одну — по голове, другую — на ноге и третью — по левой руке, после чего мне удалось удрать на низ. Сестра в это время стояла в следующей комнате и рвалась к ним, несколько раз она вбегала в комнаты, но разбойники угрожали, что, если она будет еще входить в эту комнату, они ее также убьют, но, наконец, она вбежала и крикнула, если убьете папу, так и меня убейте. Это им было на руку и они убили ее ударом сабли по голове. Отец, вероятно, был ими убит ударом штыка в сердце или от разрыва сердца, т.к. крови возле него не было. После ухода разбойников мама побежала наверх, подбежала к отцу, охватила его за голову, но он успел только раскрыть глаза и сейчас, захлебнувшись, умер. Проведенная ночь была мучительна. Боль отчаянная, повернуться с одного бока на другой не было возможности, кричать нельзя было, т.к. разбойники все время ходили вокруг, и тут они услышали бы человеческий голос. Они бы, безусловно, зашли и сделали бы, чего они жаждали. Перевязки сделать не было возможности, т.к. было объявлено: кто будет спасать жидов, тот сам поплатится. На следующее утро во двор въехало несколько подвод и забрало из дому все, что было. Двое из заехавших зашли ко мне на низ и стали расспрашивать у соседки, что это за больной лежит. Когда соседка им все рассказала, один объявил, что надо меня добить, но соседка стала их просить, чтобы они не трогали, тогда один объявил: «Не трогай его, он сам издохнет». Спустя два дня, благодаря усиленных хлопот одной старушки, меня удалось отправить в лазарет, где мне объявили о необходимости ампутировать руку. Вначале я не соглашался, но, когда доктор объявил, что может стать хуже и что вся оставшаяся часть руки может пострадать, я согласился. Позже доктор сообщил мне, что если бы меня сразу перевезли в лазарет, я остался бы с рукой, кость срослась бы, т.к. она молодая (мне было тогда 17 лет). В лазарете также приходилось многое пережить, т.к. туда приходили разбойники, угрожая смертью.

В настоящее время я нуждаюсь в протезе (искусственной руке), за которой я уже ездил и которую не мог достать, т.к. меня исключают из «Лиги святых», и зачислен в 3 очередь, где нужно ждать минимум 2 года.

Самуил (фамилия неразборчива).

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 446. Л. 76. Копия.


№ 7. Запрос представителя фракции сионистов в Малой раде Украинской Народной Республики (УНР){16} М. Гроссмана{17} министрам военных и внутренних дел{18} о насилиях над евреями. 16 апреля 1918 г.

Вечернее заседание 16 (3) апреля.

Начиная с 1 апреля на станции линии Киев—Полтава беспрерывно происходят грабежи, насилия и убийства, которые чинятся как эшелонами проходящих войск, именующих себя гайдамаками{19}, так и местными группами «вильнаго казацтва»{20}. Бесчинства и ничем не оправдываемые жестокости производятся главным образом над еврейским населением, причем сплошь и рядом солдаты, называющие себя гайдамаками, втаскивают в вагоны ни в чем не повинных евреев, избивают их там нагайками, а затем выбрасывают из вагона. Ежедневно в Киев прибывают очевидцы этих кровавых расправ, а также лица, пострадавшие от них, которыми во фракцию сионистов доставляются материалы и фактические данные о происходящих событиях. Сообщаемые факты одновременно подтверждаются сообщениями как киевской, так и провинциальной печати. Так, 8 апреля на ст. Рамадан солдаты публично высекли розгами пассажира-еврея за произнесенное им обращение «товарищ». На той же станции избит и ограблен еврей Яков Гольдбер. За протест против насилий и глумления были затем избиты и высечены также пассажиры Цибульский из Киева и Кантор из Кременчуга. По сообщению местных жителей, в районе ст. Рамадан и по сей день обнаруживаются неубранные трупы убитых и удушенных, главным образом евреев, из которых некоторые предаются погребению станционным сторожем Дырдой. На ближайших к Рамадану станциях происходят аресты и избиения, причем как комендант ст. Рамадан Дузенкевич, так и другие начальствующие лица не принимают никаких мер к защите населения. Вторым центром насилий и убийств является ст. Гребенка, на которой господствует шайка солдат, называющих себя вольными казаками. Несколько дней тому назад ими были арестованы в одной из гостиниц 9 чел., которых потом обнаружили убитыми. Во вторник 9 апреля на этой же станции был задержан пассажир Меер Янич, втащен в комендантскую, избит и ограблен, а затем принужден к подписанию расписки о том, что никаких претензий не имеет. Об ограблении и избиении сообщает также киевский житель Найвелд. 7 февраля так называемые вильные казаки города Миргорода высекли вызванного в комендатуру для объяснений местного раввина, 60-летнего старика. Все эти факты являются лишь отдельными сообщениями о многочисленных подобных случаях насилия и убийств. Население окончательно терроризировано, и ст. Рамадан и Гребенка объявлены как бы опасной зоной, переступать которую евреям не рекомендуется. Далее: после прохода воинского поезда, отошедшего из Киева 2 апреля, между ст. Барышковская и Березань были обнаружены два трупа, а между ст. Переяславский разъезд и Яготин — три трупа. 4 апреля на ст. Барышковка прибыл вагон, в котором, как потом выяснилось, находилось пять трупов евреев, удушенных ремнями и веревками, страшно изуродованных и, очевидно, выброшенных из вагона на полотно железной дороги, так как у одного оказались отрезанными обе ноги. Жители Барышковки обратили внимание на то, что 4 апреля к местному раввину явился солдат комендатуры с пакетом от атамана Герасименко. Содержание остается и по сей день тайной, но через два дня после того, как раввина посетил начальник милиции, ночью, несмотря на наступление субботы, 15 евреев были заняты рытьем могил на кладбище. Через два дня, 7 апреля, в два часа ночи на еврейском кладбище видели свет и движение группы людей. Как потом оказалось, там было втайне совершено погребение 5 трупов неизвестных евреев, доставленных в особом вагоне из Яготина. Нет никакого сомнения, что тайное погребение, произведенное без предварительного составления протокола, снятия фотографий и представления врачебного свидетельства о смерти, было совершено по настоянию местных властей, пожелавших по каким-либо соображениям скрыть факт убийства 5 евреев.

Насилия, убийства и грабежи, жертвами которых является главным образом еврейское население, происходящие при попустительстве властей, приняли хронический характер и возвращают еврейское население к бесправным временам царизма. Жизнь замирает. Доверие к власти с каждым днем падает и одновременно во всех слоях населения растет крайнее недовольство и озлобление. Приведенные выше факты не являются единичными, а характеризующими общее положение не только в Полтавской губ., но и в Черниговской.

На основании вышеизложенного интерпеллянты запрашивают министра военного и внутренних дел{21}:

1. Известно ли министрам военного и внутренних дел о непрекращающихся самосудах, насилиях и грабежах, чинимых шайками и отрядами переодетых в военную форму людей, называющих себя то гайдамаками, то вильными казаками, главным образом над еврейским населением?

2. Известно ли министрам, что в ночь с 7 на 8 апреля в м. Барышковка Полтавской губ. были тайно, без протокола судебного следователя или иных властей, а также без предъявления врачебного удостоверения о смерти преданы погребению 5 изуродованных человеческих трупов?

3. Если известно, то какие меры приняты для немедленного строгого наказания виновных и недопущения в дальнейшем подобных правонарушений и насилий, совершенно недопустимых на территории демократической народной республики?

К этой интерпелляции присоединяет вторую аналогичную интерпелляцию г. Шац (Объединенная еврейская социалистическая рабочая партия){22}.

— Раньше, — говорит интерпеллянт, — городовые переодевались в штатское платье для участия в погромах, а теперь возле ст. Рамадан и Гребенки насилия творят люди, одетые в военное платье Народной Республики.

Приводится ряд фактов о насилиях и убийствах в м. Гоголеве Остер[ского] уезда; в м. Брусилове Радом[ысльского] уезда; начальник милиции наложил контрибуцию в 50 тыс. руб., причем добавил, что он «уполномочен сечь и бить для порядка». В м. Корсуне Сквирского уезда наложена контрибуция в 2 тыс. руб. А на другой день председателю Корсунской управы от комиссара через начальника местной милиции поступило требование, чтобы еврейское население местечка доставило казакам в большом количестве сапоги, рубахи, шапки с красным верхом. В Радомысле наложена была контрибуция в 100 тыс. руб. (внесено 80 тыс. руб.); на ст. Гребенка, начиная с первых чисел марта, — насилия, ограбления, убийства среди еврейского населения.

— Необходимо, — говорит г. Шац, — очистить аппарат Республики от скверных элементов и избавить еврейское население от средневековых ужасов... Где есть национально-персональная автономия, там нужно сохранять жизнь человеческую, чтобы возможно было эту автономию осуществить...

Запрос принимается и направляется министрам военному, внутр[енних] дел, а также министру по еврейским делам.

Киевская мысль. 1918. 18 (5) апреля.


№ 8. Сообщение еженедельника «Еврейская неделя» о погроме в г. Новгород-Северске Черниговской губ. в апреле 1918 г.{23} 15 июня 1918 г.

«Киевская мысль»{24} в номере от 25 мая сообщает:

Министерство по еврейским делам получило из Новгород-Северска от Комитета помощи следующие известия:

Население Новгород-Северска в течение двух месяцев было терроризировано большевистской властью. Контрибуции и обыски представляли собой обычное явление, больше всех чувствовали эту кошмарную власть евреи. Так, например, банда красногвардейцев под руководством Берегти требовала от евреев, чтобы они тотчас же внесли 750 тыс. руб. Только из-за отсутствия денежных знаков красногвардейцы удовлетворились суммой в 230 тыс. руб., внесенной евреями на следующий день.

Первого апреля группа большевиков устроила погром. Против них выступила самооборона, в которой приняли участие офицеры и солдаты, но эта самооборона, слишком слабая, должна была отступить. Шестого апреля банда червоногвардейцев и матросов окружила город и в течение нескольких часов разгромила все еврейское население. Есть и жертвы — убито 62 еврея, тяжело ранено 14 чел. Та же банда на своем пути грабила евреев в окружающих деревнях, оставив за собой 16 трупов.

В разгромах и даже убийствах участвовали и местные крестьяне. Виновные до сих пор еще не наказаны. Недостает на месте должной власти. Между тем погромы до сих пор еще не прекращены. Новгородсеверское еврейское население обнищало, убытки превышают млн. Пострадало большей частью бедное население, осталось много вдов и сирот.

К тому же из окружающих деревень туда во время паники прибыло много беженцев, которые тоже остались без всяких средств к существованию. Директор общей канцелярии министерства по еврейским делам Н. Гергель{25} довел об этом до сведения министра внутренних дел, которым тотчас же было отдано телеграфное распоряжение губ[ернскому] старосте принять самые энергичные меры к тому, чтобы остановить беспорядки как в Новгород-Северске, так и во всем уезде. Министерству юстиции передано расследование дела и поручено привлечь виновных к ответственности.

Еврейская неделя. 1918. 15 июня. № 16-17. С. 23


№ 9. Объявление военной комендатуры м. Белая Церковь Киевской губ. об ответственности еврейского населения за агитацию против немецких властей. 18 июля 1918 г.

Б[елая] Церковь.

(Оригинал составлен на немецком и русском языках).

Объявление.

До сведения комендатуры дошло, что большая часть еврейского населения, в особенности большинство еврейских торговцев на рынке и в своих поездках по деревням, самым позорнейшим образом агитируют против украинского правительства и немецкой власти и стараются убедить крестьян, что немцы после урожая хотят забрать у крестьян, не уплачивая, весь хлеб.

Это бесчестная ложь. Напротив, немецкая военная власть старается по мере сил предоставить каждому крестьянину необходимые средства, дабы он спокойно и мирно следовал своему многотрудящемуся призванию. За потребуемый от них со стороны немецких войск хлеб будет крестьянину уплачено аккуратно, наличными деньгами. Немецкая военная власть желает спокойствия, порядка и особенно обеспечить, чтобы каждый открыто и небеспокоенный своим соседом обрабатывал свою землю и занимался своим ремеслом.

Немецкой комендатуре известно о целом ряде подобных еврейских нарушителей мирной жизни. Она без снисхождения будет преследовать этих опасных субъектов и обращает на то внимание, что эти опасные лица из-за таких поступков подвергаются строжайшему наказанию, если они стараются оторвать усердный народ от их нормальной земледельческой деятельности.

Уездных старост и волостных старшин просят безотлагательно и немедленно сообщать сюда имена этих вредных элементов, чтобы их подвергнуть самым суровым наказаниям.

Кто, как эти еврейские торговцы, будут агитировать против украинского правительства и против находящейся на Украине немецкой военной власти, тот грозит опасностью прокормлению, регулярной мирной жизни и работе украинского народа.

Немецкий окружной комендант Никиш фон Розенек, полковник{26}.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 423. Л. 30. Копия.


№ 10. Из заключения следственной комиссии по делу о погроме воинскими частями УНР в г. Житомире Волынской губ. в январе 1919 г. Не ранее 28 июля 1919 г.[107]

Следственная комиссия о погроме начала свою деятельность еще при Директории и действовала на основании особого наказа, утвержденного Директорией 3 марта 1919 г., причем в состав комиссии согласно наказу вошли: представители Житомирской городской думы — член окружного суда В.В. Полынев и присяжный поверенный [С.С.] Горелин; товарищ городского головы С.В. Иваницкий; прокурор окружного суда А.П. Сакович; член окружного суда Г.В. Рублевский; представитель губернского земства, мировой судья П.Т. Редько; представитель уездного земства Л.П. Буйницкий; представитель комендатуры Д. Марчевский; следователь по важнейшим делам П.Б. Соловьев; уполномоченный Центрального комитета помощи потерпевшим от погромов Я.Б. Лившиц; представители житомирской еврейской общины — доктор медицины Я.О. Розенблат и учитель гимназии, кандидат на судебные должности И.Я. Шпильберг, представитель Совета профессиональных союзов, заведующий биржей труда Б.Б. Кимельблат, представитель Торгово-промышленного союза А.О. Оксман, товарищи прокурора М.А. Кац и Н.Ф. Карасев и присяжные поверенные И.Н. Ратнер и П.В. Певзнер. За время с [...][108] марта по 1 августа из состава комиссии выбыли: С.В. Иваницкий, А. Сакович, А.О. Оксман, Д. Марчевский и А.Н. Буйницкий, и на их место вступили: присяжный поверенный, гласный Городской думы М.Д. Скоковский, присяжный поверенный [...]оницкий[109], член правления Союза металлистов С.С. Бегун, учитель гимназии, помощник присяжного поверенного И.И. Жидловский и представитель Торгово-промышленного союза Г.К. Лихтерман.

Следственная комиссия по делу о первом и втором погромах в городе Житомире[110], рассмотрев в заседаниях 16, 24, 26 и 28 июля 1919 г. собранный по настоящему делу материал, пришла к следующему заключению:


I.

Последние месяцы 1918 г. политическая и общественная жизнь города Житомира протекала в особенных, исключительных условиях. В то время как до этого Житомир переживал войну, революцию и последующие политические перевороты без особых потрясений, с ноября месяца восстание Петлюры{27} и Винниченко{28} против гетманской власти создало в городе совершенно иную — выбившую городскую жизнь из нормальной колеи — обстановку. Призыв Петлюры к свержению гетмана встретил большое сочувствие, подъем и активную поддержку со стороны окружающего город сельского населения. Самый больной и насущный для последнего — земельный вопрос — и после универсалов Центральной Рады о передаче всей земли трудящемуся народу{29} не получил к осени желательного для селян разрешения. Гетманское правительство, хотя и обещало в ближайшее время разрешить вопрос с землей, но на самом деле до конца своего существования не только не дало селянам реальных доказательств приведения в исполнение этого обещания, а наоборот, восстановив частную собственность на землю и признав за помещиками право на получение убытков[111], в результате вызвало в деревне многочисленные недоразумения между помещиками и селянами. Требования некоторых помещиков встретили противодействие со стороны селян, в деревне создалось повышенное настроение, перешедшее в озлобление после репрессий так называемых «карательных» отрядов гетманской варта[112], действовавших при поддержке оккупировавших Украину немецких войск.

В половине декабря войска Директории заняли без особого сопротивления Житомир, и последний к концу декабря оказался наполненным массой вооруженных повстанцев-крестьян в числе семи — семи с половиной тыс., незадолго до того мобилизованных из близлежащих местностей, находившихся в процессе стихийного подъема, только что окончивших свержение нежелательной власти, слабо дисциплинированных, никому не доверяющих, легко возбуждавшихся и поддающихся самым противоположным влияниям.

Несмотря на образование полков, получивших название в зависимости от места их образования — «Житомирский», «Левковский», «Черняховский», все эти вооруженные массы не имели надлежащей войсковой организации: одни эти вооруженные массы — полки, [такие] как Житомирский — управлялись выборным комитетом, другие имели командиров. Ни выборные комитеты, ни командный состав полков не пользовались среди солдат достаточным авторитетом и доверием. Тем более не было реальной власти и авторитетности у гражданской администрации. В результате город фактически оказался во власти недисциплинированной и неорганизованной массы вооруженных людей, которые сразу поставили жизнь Житомира, испытавшего к тому же серьезные продовольственные затруднения, в крайне тяжелые условия. Солдатами стал производиться в городе под видом реквизиции ряд самочинных обысков, грабежей и арестов. Особенную активность проявил в этом отношении полк, квартировавший на Врангелевке.

Все указанные действия направлялись сначала против бывших помещиков и лиц, имевших к ним отношение, причем задержанных уводили обыкновенно на Врангелевку и там подвергали избиениям и самосудам. Затем началось систематическое разоружение городской милиции и ее конного резерва, который был арестован в полном составе под предлогом, что чины его участвовали в карательных экспедициях, тогда как в действительности большинство из них никакого отношения к карательным отрядам не имело. Неоднократные обращения городского самоуправления к высшим властям с просьбами о принятии мер к прекращению анархических проявлений войсковых масс не приводили решительно ни к каким результатам ввиду указанного бессилия властей. Городскому самоуправлению пришлось самому посылать делегацию на Врангелевку для переговоров с солдатами Житомирского полка, и делегации в конце концов удалось убедить солдат допустить специально созданную следственную комиссию к рассмотрению вопроса об основательности указанных арестов, благодаря чему многих из задержанных удалось спасти от грозивших им самосудов.

Попытки высшего командования разгрузить Житомир путем направления войсковых частей для исполнения боевых задач успеха не имели, и приказы об этом оставались без исполнения. Не имел также результатов и общий приказ о демобилизации известных возрастов. Только с приближением праздников Рождества часть солдат стала расходиться по домам, большинство же продолжало оставаться в городе.

Что касается политического настроения сосредоточенных в Житомире войсковых масс, то, будучи единодушны в своем стремлении свергнуть гетманское правительство и удовлетворить главный для них насущный вопрос — получить землю, они во всем остальном представляли собой далеко не однородный элемент. С одной стороны солдаты легко проникались большевистскими лозунгами и среди войсковых частей были даже такие, которые, в противовес официальному наименованию войск Директории «республиканскими», называли себя «революционными». С другой стороны, некоторые войсковые части легко поддавались антисемитской агитации, как под давлением командного состава, так и под влиянием провокационных элементов местного населения, стремившегося натравить темную массу солдат и некультурных масс городского мещанства, не принимавшего в своем большинстве никакого участия в политической жизни страны, на евреев, чтобы, с одной стороны, натравить таким образом вышедшую из берегов стихию [и направить ее] по линии наименьшего сопротивления, а с другой стороны — добиться торжества своих черносотенных идей (показания бывшего городского головы А.Ф. Пивецкого, члена городской управы А.Я. Шура, гласного городской думы М.Д. Скоковского, председателя губернской земской управы С.М. Подгорского, члена ликвидационной комиссии губернского земства А.М. Левчановского, осадного коменданта К.Г. Возного и др.; т. 1, л. 15-17, 33-35, 54-56, 78-95, 100-107, 113-133 и 138-141)[113].


II.

Агитация против евреев облегчилась тем, что антисемитское настроение существовало в Житомире давно и что Волынь издавна являлась одной из наиболее правых губерний, в которой очень заметно давало себя чувствовать черносотенство, что ярко проявлялось, между прочим, при выборах в Государственную думу, куда Волынь посылала исключительно правых депутатов. Главными причинами, питавшими и усилившими процветание антисемитизма и черносотенства на Волыни, и в частности в Житомире, надлежит признать: 1) разноплеменность его населения при наличности у него различных экономических интересов; 2) окраинную и так называемую «инородческую» политику правительства до революции 1917 г., которое вело определенную борьбу с украинскими, польскими и еврейскими элементами; 3) вовлечение в политическую борьбу духовенства, которое в лице высших своих представителей и деятелей Почаевской лавры{30} вело в крае ярко-правую антисемитскую, антипольскую и антиукраинскую агитацию, не останавливаясь перед вмешательством в выборы в представительные учреждения и участием в таких политических организациях, как Союз русского народа{31}; 4) специфический подбор в целях той же окраинной политики представителей местной администрации, на которую возлагались определенные политические задачи и которая была почти поголовно заражена антисемитизмом; 5) крайне низкий культурный уровень волынского крестьянства, объясняющийся, между прочим, отсутствием на Волыни в течение многих лет земств; 6) сосредоточение на окраинах города некультурного мещанства; 7) почти полное отсутствие фабричного пролетариата; и, наконец, 8) почти полное отсутствие в Житомире интеллигенции в подлинном смысле этого слова (показания товарища гор[одского] головы И.П. Вороницына, С.М. Подгорского, доктора Розенблата и А.М. Левчановского; т. 1., л. 108, 68-73, 78-85 и 100-107).

Война 1914-1917 гг. и последующая за ней Гражданская война создали, помимо этих причин, ряд других, имевших своим последствием еще большее усиление национального антагонизма и антисемитизма, тем более что антисемитические элементы использовали войну и вызванные ею явления для новой юдофобской агитации. Дореволюционное царское правительство, терпя неудачи на фронте и стремясь возложить на кого-нибудь ответственность за эти неудачи на фронте из опасения взрыва народного негодования, всеми силами старалось доказать, что причину неудач нужно искать в поведении евреев. Путем раскидки циркуляров и анкетных листов, составленных в тенденциозном духе, и путем устной пропаганды некоторых представителей командного состава армии, оно систематически прививало армии, в том числе частям, действовавшим на волынско-галицийском фронте, убеждение, что евреи, привлекавшиеся к несению тягот военной службы наряду со всеми другими гражданами, представляют собой элемент неблагонадежный, чуть ли не изменнический, что их отовсюду следует гнать. Эта систематическая пропаганда имела своим непосредственным результатом то, что некоторые пограничные города Галиции{32}, в которых значительный процент составляло еврейское население, подверглись погромам при явном попустительстве командного состава, а это в свою очередь внушало малосознательным элементам армии, в особенности уроженцам отсталой в культурном отношении Волынской губ. мысль, что евреев можно и даже должно громить (показания Я.О. Розенблата и А.М. Левчановского; т. 1, л. 68-73, 100-107).

Февральская революция положила конец этой антисемитской политике царского правительства. Но вскоре для евреев опять наступили тяжелые дни. Ожесточенная политическая борьба, вызванная революцией, превратилась на Украине в борьбу на национальной подкладке — в борьбу с «москалями», т.е. великороссами, поляками и евреями. Непосредственным результатом этого явился взрыв шовинизма и крайнее обострение национальных отношений. Разжигание страстей на национальной почве отразилось и на отношениях к евреям. Официально и национальная Рада, и гетманское правительство, и Директория заявили о своей готовности обеспечить права национальных меньшинств, а национальная Рада и Директория издали даже закон о национально-персональной автономии, но все это осталось лишь мертвой буквой. Первыми были взяты под подозрение поляки и весь великорусский элемент края, т.е., по терминологии украинских шовинистов, все «москали», с которыми велась ожесточенная борьба. Затем под подозрение взяты были и евреи, которых новая украинская власть в момент своего возникновения объявила было ближайшими союзниками украинцев в их борьбе за независимость, но с отменой национально-персональной автономии{33} закончилось это, — если не в центре Украины, Киеве, то на местах, — воскрешением в некотором отношении политики царского правительства. Еврейство, состоящее, как и все национальности, из самых разнообразных экономических и партийных групп, сплошь и рядом между собою резко враждующих, трактовалось — как и во время революционного царского режима — как единое целое всякий раз, когда та или иная часть его или политическая партия совершала то, что не нравилось гетманскому правительству. Когда Директория организовала восстание против гетмана, и еврейские социалистические партии, считая политику гетманского правительства гибельной для широких народных масс, отнеслись сочувственно к новому республиканскому движению, то волынский губернский староста С.В. Андро пригласил к себе президиум еврейской общины в лице Я.А. Шпильберга, Н.М. Эвенчика (не имевших ничего общего с социалистическими партиями) и Я.О. Розенблата и, приняв их крайне грубо, заявил им в присутствии многих свидетелей: «В Бердичеве сволочная еврейская молодежь расстреливает офицеров-добровольцев, борющихся с большевиками (т.е., очевидно, с войсками Директории). Передайте населению, что я больше этого не потерплю; за малейшее большевистское выступление евреев я залью Житомир еврейской кровью» (показания члена Трудового конгресса П.М. Дзевалтовского, Я.О. Розенблата и Е.Б. Эльясберга; т. 1, л. 124-128, 68-73 и 89-91). Угрозы Андро имели своим результатом то, что не только еврейская демократия, но и еврейская буржуазия, экономически заинтересованная в торжестве гетманского режима, имевшая в составе гетманского правительства своего представителя (министра торговли и промышленности С.М. Гутника), изменила свое отношение к правительству гетмана и встретила занятие войсками Директории Житомира почти благожелательно. Еврейская же демократия встретила войска Директории с чувством радости, а когда в Житомире произошли вооруженные столкновения между немцами и войсками Директории, оказала им ряд услуг, укрывая солдат армии Директории и тайно снабжая их (с опасностью для жизни), продовольствием.

Первые шаги деятельности Директории — восстановление национально-персональной автономии, образование еврейского министерства и т.д. — укрепили, если не все, то, во всяком случае, значительную часть еврейского населения в убеждении, что торжество Директории несет с собой новую эру и для евреев. Но вскоре Директория вступила в отношении евреев на путь традиционной политики огульных обвинений и преследований. Все еврейское население, без различия класса и партий, было взято под подозрение. Поступки отдельных лиц или отдельных групп еврейского населения стали опять приписываться всему еврейству. По мере роста большевизма на Украине, когда Директория, склонная вначале заключить соглашение с большевиками для борьбы против Деникина, начала все более терять почву под ногами, отношение ее к национальным меньшинствам, в том числе и к евреям, все ухудшалось, а национальная политика ее агентов на местах приобретала все более двусмысленный характер. Командный состав войск Директории был настроен определенно антисемитически. В действиях местных властей Директории, в особенности военных, начинало все более проявляться стремление совлечь революционно настроенные массы с пути классовой борьбы и направить их на путь национальной борьбы. Зная, что волынское крестьянство и мещанство издавна настроено антисемитически, что направить страсти против евреев всего легче, военные власти Директории, приобретавшие все большее влияние, вели нередко политику, имевшую яркий антисемитический характер. Представители военного командования войск Директории на местах сплошь и рядом отказывали в приеме евреев в армию (в Черняховке евреи не были приняты в войска даже по мобилизации), а члены Директории в то же время обвиняли евреев в том, что они не вступают в армию. Обвинения, бросавшиеся еврейскому населению, нередко взаимно противоречили друг другу. Так, гетманские власти, как видно из изложенного, грозили залить Житомир еврейской кровью за то, что еврейская молодежь борется против гетмана вместе с войсками Директории, а в военных кругах Директории раздавались обвинения по адресу евреев в том, что они не помогали Директории свергнуть гетмана. Во время борьбы немцев с войсками Директории евреев, опять-таки не отдельные элементы еврейства, а всех евреев вообще, обвиняли, с одной стороны, в сочувствии немцам, с другой стороны, сами немцы обвиняли их в антинемецком настроении и в оказании помощи войскам Директории; взяли в качестве заложников ряд представителей еврейской буржуазии и демократии (тогда как из других национальностей никто взят не был) и даже высказывали взгляд, что петлюровцы подкуплены евреями и потому действуют против немцев. Для евреев все истолковывалось не в их пользу, и даже то обстоятельство, что евреи-солдаты, понимавшие или быстро научившиеся понимать немецкий язык благодаря сходству с ним еврейского разговорного языка, назначались в германских лагерях для военнопленных переводчиками, что влекло за собою некоторые привилегии, вызывало неудовольствие среди солдат-христиан, грозивших, как показывает Н.Д. Гладкий, что они расправятся за это с евреями, когда вернутся на родину (показания Н.Д. Гладкого, А.Я. Шура, М.Д. Скоковского и Э.Б. Эльясберга; т. 1).

Экономические потрясения и продовольственные затруднения, явившиеся результатом войны, дали новый толчок для усиления антисемитизма. Исчезновение с рынков предметов обрабатывающей промышленности и многих продуктов, необходимых деревне, дороговизна предметов первой необходимости и сопряженная с ней спекуляция крайне обострили экономический антагонизм между городом и деревней. Деревня, плохо разбираясь в таких сложных экономических явлениях, как дороговизна и спекуляция, не понимая, что они являются неизбежным последствием войны, и [осуществляя] наблюдения все увеличивающегося роста цен на необходимые ей продукты и все растущую спекуляцию, бороться с которыми оказались бессильными как дореволюционное правительство, так и правительство революционное, начинала относиться все более враждебно к городскому населению, которое, как казалось деревенским жителям, ничего ей не дает и лишь требует от нее все новые и новые жертвы; а так как в городах Волынской губ. торговля, в силу исторических условий и запрещения евреям заниматься в течение нескольких веков многими отраслями труда, сосредоточена, главным образом, в руках еврейских, то все недовольство крестьянства, городского мещанства и местного чиновничества направлялось преимущественно против евреев. Свидетели, принадлежащие к составу администрации, служившей при Директории, как-то: начальник милиции [...][114], Н.В. Иванов, А.М. Ященко и Н.А. Немошкаленко, побитовый есаул Н.Д. Гладкий и др. показывают, что на почве вздорожания всех предметов потребления и на почве спекуляции среди христианского населения замечалось враждебное отношение к евреям, независимо от рода их занятий (т. 1Б., л. 3-3 об, 10; т. 1, л. 30). При этом элементы, огульно обвинявшие в спекулятивной деятельности все еврейское население, несмотря на то, что торговлей занимается лишь меньшинство его, а большинство — ремесленники, рабочие, родовая интеллигенция — само страдало от спекуляции, не обращали внимания на то, что в лавках евреев как предметы первой необходимости, так и другие товары продавались не дороже, чем в лавках христиан (показания Марии Бернетевич; дело № 14), и не отдавали себе отчета, что спекуляция объясняется причинами классового характера, а отнюдь не национального.


III.

Надлежит однако заметить, что антисемитские настроения, наблюдавшиеся в Житомире под влиянием всех указанных выше причин, не выливались до январских дней 1919 г., несмотря на антисемитскую агитацию темных элементов населения, проявившуюся особенно ярко на кладбище во время похорон погибших на фронте в дни борьбы с немцами солдат петлюровской армии, в форму стихийной народной ненависти, грозившей стихийным погромом. Наоборот, показаниями многочисленных свидетелей, допрошенных Следственной комиссией, установлено, что, несмотря на наличность всех указанных выше фактов, ничто не предвещало в Житомире до января 1919 г. возможности погрома. Так, учитель гимназии Н.Н. Бернатович удостоверяет, что погром явился для житомирской русской интеллигенции полной неожиданностью (дело № 14). Гласный М.Д. Скоковский, имевший возможность лично ознакомиться в качестве члена Следственной комиссии с настроением расквартированных в Житомире войсковых частей, и член управы А.Я. Шур свидетельствуют, что настроение солдат хотя и было в некоторых частях антисемитским, но отнюдь не было погромным. Побывав несколько раз в Житомирском полку, гласный М.Д. Скоковский вынес впечатление, что этот полк далек и даже чужд был до января 1919 г. какой бы то ни было юдофобской окраски. При рассмотрении дел отдельных евреев, служивших в отрядах державной варты, заподозренных в дружбе к гайдамакам, принадлежность к еврейской национальности нисколько не влияла на отношение солдат к подсудимому и не замечалось разницы в отношении к обвиняемым евреям и не евреям. Среди городского населения окраин и приезжающих в город из соседних деревень крестьян не замечалось, по свидетельству гласного М.Д. Скоковского, погромного настроения. Разговоры о том, что евреи скрывают товар в целях спекуляции, имели место, но эти разговоры отнюдь не носили характера национальной травли. Товарищ председателя Волынского губисполкома Абрам Гилинский категорически утверждает, что погромного настроения в частях житомирского гарнизона до соприкосновения их в январские дни с солдатами отряда Палиенко{34} не было, что погромное настроение явилось у них результатом толчка извне после означенного соприкосновения и что в Житомире безусловно не было бы погрома, если бы город не был занят отрядом Палиенко. Гласный Н.О. Таран также категорически утверждает, что в Житомире никогда не было бы погрома, если бы того не захотела власть, если бы погром не был организован. Товарищ городского головы И.П. Вороницын свидетельствует, что антисемитское настроение, существовавшее издавна в Житомире, в особенности среди городского мещанства и чиновничества, находилось в потенциальном состоянии, и что для того, чтобы оно вылилось в форму погрома, необходимы были особые условия, а именно — уверенность в том, что власть желает погрома, дозволяет его и использует. Член Совета житомирской еврейской общины И.А. Барон свидетельствует в качестве местного старожила, что отношения между еврейским и христианским населением носили до погрома такой характер, что если бы погромное настроение не было занесено в Житомир извне, то здесь погрома никогда не было бы (показания Э.Б. Эльясберга, М.Д. Скоковского, А.Я. Шура, Н.О. Тарана, Абр. Гилинского, И.П. Вороницина и И.А. Барона; т. 1).

Сводя воедино показания свидетелей, надлежит, таким образом, прийти к заключению, что все указанные выше факторы создавали подходящие условия для погрома, но не они сами по себе его вызвали. Так обстояло дело вплоть до 3-5 января, когда в Житомире произошли события, использованные всеми антисемитскими элементами для нового похода против евреев и ставшие, благодаря антисемитской агитации, с одной стороны, и поведению власти Директории — с другой, одним из важнейших факторов, давшим внешний повод к устройству первого (январского) житомирского погрома.

Переходя к изложению этих событий, надлежит указать, что уже после первого занятия Житомира войсками Директории здесь образовался Совет рабочих депутатов, действовавший сначала легально, а затем нелегально. Местные военные и гражданские власти, назначенные Директорией, пытались использовать Совет в своих целях и принимали все меры к тому, чтобы убедить его остаться на профессиональной почве, не стремиться к захвату власти и не заниматься политикой. Однако это им не удалось. Все стремления приостановить распространение большевизма как путем непосредственной борьбы с ним, так и путем своего рода «зубатовской» политики, выражавшейся в стремлении склонить советы заниматься только «экономикой», оказались безрезультатными. Большевизм захватил не только рабочих, но проник и в крестьянскую среду. Созванный 30 ноября по инициативе заведующего политическим отделом штаба Оскилко{35} — Н.Д. Гладкого и при содействии местных военных и гражданских властей Директории съезд крестьянских депутатов оказался настолько проникнутым большевизмом, что Н.Д. Гладкому пришлось из опасения принятия съездом чисто большевистской резолюции предложить съезду полубольшевистскую резолюцию, которая и оказалась принятой, и в которой говорилось, что власть на местах должна принадлежать советам рабочих и крестьянских депутатов, но должна перейти в руки советов организованно по всей Украине и что поэтому не следует захватывать власть в отдельных местах, а надо подождать, пока весь народ решит вопрос о власти на Трудовом конгрессе, так как иначе может пролиться кровь. Большевистская агитация пользовалась большим местным успехом и в солдатской среде. Наибольшим успехом она пользовалась в казармах Левковского полка, который считался в советских кругах наиболее сознательным. Менее прониклись большевизмом солдаты Черняховского полка, причем некоторые элементы Черняховского полка провоцировали солдат примкнуть к большевикам, преследуя, по-видимому, свои провокационные цели.

После селянского съезда в Житомире образовался Объединенный комитет советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, в состав которого вошло 14 представителей Совета солдатских депутатов, 31 представитель Совета крестьянских депутатов и 14 представителей Совета рабочих депутатов. Всего в состав Объединенного исполнительного комитета советов входило, как видно из изложенного, 49 чел., из которых христиан было 39 или 40 чел. (31 представитель крестьянского совета, 14 представителей солдатского совета и 4-5 представителей рабочего совета) и евреев 9 или 10 чел. Евреи имелись, и даже преобладали, только в Совете рабочих депутатов, что объясняется тем, что в Житомире большинство ремесленников и рабочих составляют евреи. Наиболее сознательным и влиятельным в идейном смысле был Совет рабочих депутатов, представители которого вели определенную агитацию в солдатской среде, которая со своей стороны стремилась оказать влияние на селян. Но фактически хозяином положения был Совет солдатских депутатов, так как в руках солдат была вооруженная сила (показания заведующего отделом штаба Оскилки Н.Д. Гладкого, Э.Б. Эльясберга, члена Совета профессиональных союзов М. Ваксмана, А.Я. Шура, осадного командира К. Возного, А. Голянского; т. 1, л. 22-25, 97-99, 197-198, 112-123, 194-196).

Отношение военных и гражданских властей было двойственным. С одной стороны, они, ведя борьбу с большевиками, боролись как будто бы и с большевистски настроенными революционными организациями. С другой стороны, они принимали меры к организации Совета солдатских депутатов и даже оказывали Совету солдатских депутатов и Объединенному исполнительному комитету полное содействие, поскольку они надеялись с их помощью укрепить свою власть. Так, осадный комендант г. Житомира К. Возный, как видно из собственных его показаний, а также из показаний ближайшего его сотрудника по комендатуре И.Н. Выкиданца (т. 1; л. 74-77 и 97-99), еще до организации в Житомире Совета солдатских депутатов, по собственной своей инициативе, желая сдержать разложение в войсках Директории, решил организовать Совет солдатских депутатов и послал об этом телеграмму в Киев, мотивируя свое ходатайство тем, что за отсутствием командного состава только подобный Совет может внести сдерживающее начало в советскую среду. Из Киева был получен отчет, что разрешение на организацию Совета солдатских депутатов может быть дано только Советом министров Директории. Однако, когда Совет солдатских депутатов образовался, то заведующий политическим штабом Оскилко Н. Гладкий вошел в состав Объединенного комитета советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов в качестве официального представителя штаба Оскилко. Гладкий представил в распоряжение Объединенного комитета типографию загального отдела[115], а военные власти не только не принимали никаких мер к недопущению большевистской агитации в казармах, которая велась совершенно открыто и свободно, не согласились даже на допущение в армии выборного начала. Невступление представителей некоторых социалистических партий — меньшевиков и Бунда — в состав Советов местные представители власти Директории, [например], Гладкий, считали роковой ошибкой (показания Н. Гладкого, Возного, Выкиданца и Ваксмана; т. 1, л. 22-25, 97-99, 74-78, 197-198).

Внешний успех большевистской агитации в рабочей и крестьянской среде в армии побудил часть житомирских коммунистов поднять вопрос о провозглашении на Волыни Советской власти. Часть членов Совета рабочих депутатов, близких по своим взглядам к большевикам, однако находили, что провозглашение Советской власти на Волыни представляется в данный момент нецелесообразным, так как население Волынской губ. — преимущественно крестьянское, малосознательное, отсталое в культурном отношении — и начинать распространение Советской власти на Украине с наиболее отсталой губ. до занятия большевистскими войсками центра Украины — Киева, неправильно. В ответ на это другая часть коммунистов и левых эсеров указывала, что в крестьянской среде Волыни под влиянием всего пережитого во время оккупации Украины немцами и во время гетманского режима, когда практиковалась система карательных экспедиций, настроение большевистское, и провозглашение Советской власти встретит поэтому именно на Волыни сочувствие в крестьянстве. В то же время некоторые группы солдат стали все более настойчиво добиваться перехода власти в руки советских организаций. Это обстоятельство побудило ту часть коммунистов, которая стояла за немедленное провозглашение власти Советов в Житомире, поставить 3 января 1919 г. вопрос этот на обсуждение Объединенного исполнительного комитета советов, который и разрешил его в положительном смысле, постановив опубликовать манифест об объявлении в Житомире Советской власти. На заседании Объединенного исполнительного комитета, из которых представителей Советов солдатского и крестьянского было 21 [чел.] и представителей Совета рабочих депутатов — 14.

Захват власти в руки Советов прошел совершенно безболезненно. Однако часть солдат Черняховского полка объявила себя нейтральной, предпочитая не вмешиваться в борьбу между Директорией и Советской властью. С другой стороны, часть солдат, как выяснилось, после перехода власти в руки советов, оказалась проникнутой большевистскими лозунгами чисто внешне, имея о большевизме крайне смутное понятие.

Местные высшие военные и гражданские власти Директории, как только в городе стало известно решение Советов взять власть в свои руки, резко переменили свое отношение к Советам. В то время как до этого и губернский комиссар Сумкевич, и представитель главнокомандующего Оскилко — Гладкий, [и] осадный комендант Возный всячески старались войти в контакт с деятелями Советов с целью склонить их оказать содействие власти Директории, все упомянутые лица, как только им стало известно о решении Исполнительного комитета провозгласить в Житомире Советскую власть, сейчас же уехали из Житомира, направившись сначала в Бердичев, а оттуда в Киев (показания Н.Д. Гладкого, Выкиданца, коменданта г. Житомира Клечковского, Э.Б. Эльясберга и др.; т. 1, л. 22-25, 74-78, 90-91, 94).

Перед своим отъездом из Житомира ни высшая в городе гражданская власть, ни осадный комендант Возный не издали никакого приказа об эвакуации правительственных и военных учреждений. Оставшиеся в городе представители комендатуры истолковали это, как видно из показаний побитового есаула Петра Гладкого, в том смысле, что они могут остаться на своих местах и исполнять свои обязанности и после захвата власти большевиками. И действительно, все старшины комендатуры продолжали исполнять свои обязанности и после перехода власти в руки Советов вплоть до того момента, когда в город вступили вновь войска Директории, не усматривая, очевидно, ничего предосудительного в таких быстрых переходах со службы в войсках Директории на советскую службу и с советской службы на службу Директории и [оправ]дывая эти переходы тем, что большевики заявили в январе, что они будут работать со всеми социалистическими партиями (показания Н.Д. Гладкого и И.Н. Выкиданца, т. 1, л. 30 и 74-78).

5 января, после появления на улицах «Манифеста» Военно-революционного комитета о провозглашении в Житомире Советской власти, воинскими частями, поддерживавшими Советскую власть, были заняты по распоряжению Военно-революционного комитета помещения телефонной сети, телеграфа, вокзала, банков, были опечатаны сейфы и т.п. На следующий день, т.е. 6 января, начали доходить слухи об еврейском погроме в Бердичеве, учиненном занявшим его войсками отряда Палиенко, и о наступлении войск Директории со стороны Бердичева, что подтверждалось звуками артиллерийской стрельбы, доходившей до города. Советские власти вскоре вступили в соприкосновение с войсками Директории, с сечевиками{36}. Встретившись с советскими войсками, сечевики начали вести, по словам т. Председателя Волынского губисполкома Абрама Гилинского, среди солдат, стоявших на советской платформе, провокационную агитацию в том же направлении, в каком вели ее впоследствии Соколовский{37} и Григорьев{38}, утверждая, что они, сечевики, стоят также за Советскую власть, но против «жидов», что они тоже большевики, но против комиссаров, что они займут Житомир лишь на несколько дней праздников, чтобы пограбить, а потом уйдут. «Нам только нужно пограбить», — говорили сечевики солдатам советских отрядов. Командный состав сечевиков вел среди солдат такую же провокационную агитацию.

Во вторник, 7 января, в городе были арестованы, по распоряжению Военно-революционного комитета, представители еврейской буржуазии, и в том числе [член] Житомирской городской управы Я.А. Шпильберг, с целью получения у них контрибуции, так как ни у Военно-революционного комитета, ни у Исполнительного комитета совета не было средств. В момент, когда были произведены эти аресты, однако, уже выяснилось, что дальнейшее сохранение Советской власти в Житомире представляется маловероятным, так как на Житомир наступали войска Директории, а войска, посланные им навстречу, отчасти отступили, отчасти разбежались, а отчасти перешли на сторону войск Директории (показания бывшего городского головы А.Ф. Пивецкого, т. Председателя губисполкома А. Гилинского и члена Совета профессиональных союзов М. Ваксмана; т. 1, л. 197-198, 194-196).

День 7 января прошел в Житомире крайне тревожно. Под влиянием известий о погроме в Бердичеве и слухов об отступлении советских войск в городе стали говорить все более определенно о возможности погрома. Тревога особенно усилилась к вечеру, когда в городе кое-где произошли случаи эксцессов по отношению к евреям. Так, на площади Александра 11 какими-то громилами был разбит рундучок. На Петроградской улице группа солдат, увидев гласного Городской думы Е.Б. Эльясберга, крикнула ему: «Стой!» Эльясберг остановился. «Ты еврей?» — последовал полувопрос-полуутверждение. «Еврей», — ответил Эльясберг. Тогда кто-то крикнул: «Бей его!» Однако благодаря заступничеству одного из присутствовавших Эльясбергу удалось избежать расправы. В тот же день, около восьми часов вечера, у здания Городской думы раздавалась матерная брань по адресу проходивших мимо евреев. За вышедшим в это время из здания Городской думы гласным Гольфельдом была устроена форменная погоня. Гольфельду пришлось сбросить пальто и галоши и прятаться. По нему стреляли и только случайно он спасся.

Все эти случаи имели, однако, единичный характер. К 10 часам вечера 7 января было на улицах уже совершенно безлюдно. Только маленькие группы солдат по 2-3 чел. второпях проходили по улицам, направляясь к площади (отдельные прохожие беспрепятственно возвращались домой). Ночь с 7 на 8 января прошла спокойно. Солдаты расквартированных полков в Житомире в одиночку и группами покидали город, так как большевистские части были обойдены с правого фланга.

Первые части отряда Палиенко ворвались в город со стороны вокзала и прибыли по железной дороге во вторник 7 января между 10 и 11 часами вечера. В среду, 8 января, в 6 часов утра, т.е. еще до погрома в городе, возникшего в часов 7-8 утра, деятели городского самоуправления получили по телефону от прибывших в город военных властей приказ явиться на вокзал, с предупреждением, что если они не явятся в течение ближайших часов, то по городу будет открыта артиллерийская стрельба. Сам Палиенко прибыл в Житомир также в среду 8 января, но несколькими часами позже (показания Гладкого, Выкиданца, Шура, Подгорского, Левчановского, Гилинского, Ваксмана, Эльясберга, Гольдфельда и др.; т. 1, л. 22-25, 74-78, 78-83, 89-91, 100-107, 112-123, 194-196, 197-198, 199).


IV.

С раннего утра 8 января начался разгром магазинов и лавок на площади Александра II и на базаре. Часов в 8 утра на углу Михайловской и Большой Бердичевской улицы солдаты в касках уже разбивали стекла и двери одного магазина (показания А.Я. Шура). В это же время был в полном ходу разгром магазинов по Петроградской улице. В этом пункте громили исключительно солдаты стоящих в Житомире полков, уходившие из города. По Петроградской улице, по направлению к Крошне, двигалось много солдат, которые несли разные, видимо, награбленные вещи (показания бывшего податного инспектора А.Ф. Токаря; т. 1, л. 11-12).

Часам к девяти утра на площадь Александра II прибыл грузовик с солдатами отряда Палиенко. С грузовика был дан залп. Толпа разбежалась. Грузовик остался на площади и начал стрелять по городу по окнам домов. С этого момента начался повальный погром (показания Э.Б. Эльясберга). В 9 час. утра погром был в полном разгаре.

В центре города, на площади, на Бердичевской, Киевской, Михайловской улицах слышалась почти непрерывающаяся ружейная и револьверная стрельба. Время от времени раздавались оглушительные звуки от разрыва бомб — это разбивались более крепкие двери и шторы магазинов. Из разбитых магазинов солдаты всех видов — в касках и шапках с красными шлыками[116], в разнообразном солдатском обмундировании и просто в крестьянской и мещанской одежде, но при полном боевом вооружении — вытаскивали и уносили разные вещи. Разбирая в магазинах вещи, солдаты часть вещей выбрасывали из магазинов на улицу и тротуары. Стоявшие тут же группы женщин, подростков и детей жадно набрасывались на добычу и уносили ее. Наряду с солдатами в разгроме магазинов принимали участие и штатские лица, принадлежащие, судя по их внешности, к жителям городских предместий и окраин, к низшему служилому элементу, а также к жителям окрестных деревень и сел. Виднелись среди толпы громил и грабителей также и люди по внешности и одежде несомненно интеллигентные: чиновники, учащиеся. Погром производился методически и спокойно, как будто в уверенности в полной безнаказанности творимого. Разгромлялись одна улица за другой, или ряд магазинов, расположенных на той же улице и т.д. Нередко встречались отряды из солдат и штатских в 5-10 чел., которые отправлялись по указаниям наводчиков, главным образом мальчишек и подростков, в ту или другую часть улицы, в тот или другой магазина или квартиру. Наводчиками были нередко дворник и прислуга.

У перекрестков улиц встречались целые заставы из вооруженных людей и солдат, которые пропускали или не пропускали отдельных лиц и прохожих, определяя их отношение к погрому. Нередко перед началом разгрома более богатых магазинов с улицы, где должен был начаться погром, удалялись толпы любопытных или ждущих начала разгрома [людей], и только после окончания разгрома привилегированной частью погромщиков в разбитую лавку беспрепятственно допускались толпы более мелких грабителей, заканчивавших работу вожаков и главарей погрома.

На улицах города, отдаленных от центра погрома, появлялись группы и одиночные люди, несшие целые узлы, охапки, мешки, коробки и отдельные штуки различных вещей и предметов. Так, на одной улице свидетель Пивецкий видел проходивших лиц, среди которых одно было в дамской ротонде и поверх ее розовое одеяло, другие — с целыми кусками материй и т.д. Свидетель Подгорский встречал группы людей, тащивших на плечах и в сумках кожу, сукно, одежду. Свидетель К.П. Новиков наблюдал, как солдаты и женщины, типа мещанок, с ручными сумками и корзинами, а также громилы других типов, совершенно спокойно и не торопясь разбирали товары; некоторые из них даже примеряли фуражки. Грабители чувствовали себя, по словам свидетеля К.П. Новикова, «как дома», спокойно разбирали награбленное и делились им, причем каждый набирал, что ему приходилось по вкусу. Свидетель[ница] С.А. Домановская наблюдала толпу мальчишек, бежавших в город с довольными лицами и затем возвращавшихся с наполненными мешками и корзинами. Свидетель А.М. Левчановский удостоверяет, что когда он 8 января пошел в город, то мог только дойти до архиерейского дома. Дальше пройти было невозможно. Дорогу перегородила какая-то застава, которая пачками стреляла, и неизвестно было, прекращает ли она этим погром или не пропускает ненужных ей свидетелей погрома. Людей более или менее прилично одетых прогоняли, пропускали на Бердичевскую улицу только людей с винтовками, а может быть по знакомству или по протекции, так как лица подозрительного вида все же ходили взад и вперед по Бердичевской улице.

Со слов своего знакомого В.П. Ржепоцкого тот же свидетель рассказывает, что разбирали и грабили магазины вооруженные люди, но кто они — из местных ли полков или из осадного корпуса Палиенко — трудно было узнать. После того как магазин был разбит, туда заходил и брал товар всякий, главным же образом мещане из пригородов и крестьяне из сел около Житомира. Потом говорили, что даже была установлена «такса натурой» за перевозку награбленного на другой берег Тетерева против Помш. Можно было наблюдать и приезжавшие в город крестьянские подводы, которые потом уезжали, нагруженные награбленным имуществом. По показанию свидетеля К.П. Новикова, среди лиц, несших в первый день погрома награбленные вещи, можно было видеть и лиц по внешнему виду еврейской национальности. Однако такие случаи были сравнительно редко.

Насилия и грабежи, производившиеся солдатами, как прибывшими, так и ранее находившимися в Житомире, совместно с подонками населения, прогрессировали с каждой минутой, не встречая никакого противодействия. Выстрелы, производившиеся исключительно солдатами, причем в некоторых случаях исключительно с провокационной целью, раздавались по всему городу. Группы конных и пеших солдат без всякой системы то пропускали кучки громил, то препятствовали им проникать в громимые улицы, и везде неуклонно принимали сами участие в погроме, который к вечеру принял стихийные размеры. Двери и окна магазинов выбивались прикладами, топорами, а иногда взрывались ручными гранатами.

Награбленное имущество носилось по улицам беспрерывными вереницами людей в солдатских шинелях и штатской одежде. На глазах представителей Думы отдельные женщины затаскивались в разгромленные помещения и подвергались насилиям, о чем можно было судить по их истерзанному виду.

По улицам города иногда проезжал грузовик, на котором группой солдат нагружались товары из магазинов и отвозились, по-видимому, на вокзал (показания А.Я. Шура, И.Н. Тарана, А.Ф. Пивецкого, К.Н. Новикова, С.И. Подгорского, И.Н. Ратнера, А.М. Левчановского и др., т. 1; рапорт начальника житомирской городской милиции, т. 1).

Можно было видеть множество солдат с целыми мешками награбленных вещей: многие из них бросали стоявшим на улицах женщинам, главным образом прислугам, боты, ботинки и др. предметы, которые им, очевидно, уже некуда было девать (показания И.Н. Ратнера) или продавали их, кому случится, за бесценок.

Участие в погроме принимали солдаты всех частей, находившиеся тогда в Житомире. Однако солдаты Осадного корпуса атамана Палиенко, в особенности бывшие в шапках с красными верхами, считали себя как бы главарями положения. Палиенковские солдаты старались не допускать других грабить. Вещи свозились на вокзал на грузовиках (показания Э.Б. Эльясберга). Солдаты с красными верхами на шапках несли как бы караульную погромную службу, отбирая у других солдат и громил и забирая себе награбленные вещи. Эти же солдаты свозили награбленное в комендатуру и там распоряжались им по своему усмотрению (показания свидетелей Левчановского и Выкиданца).

Первые два дня погром носил характер грабежа и разбоя, систематических убийств и насилий против евреев не было. Были случаи изнасилования и попыток к таковому, производившиеся тут же на квартирах ограбленных лиц, часто на глазах родителей, мужа, братьев и сестер насилуемых; но случаи эти были сравнительно редкими, и то главным образом [происходили] тогда, когда ворвавшаяся банда грабителей или кто-нибудь из них были пьяны (показания Златы; т. 1, л. 39; Шлиомы Пресмана, дело № 30 и др.). В эти дни было ограблено также несколько христианских магазинов и квартир, преимущественно из числа тех, на которых не было нарисовано, как на многих квартирах и магазинах, крестов, предохранявших от погрома (показания Н.О. Тарана и И.П. Вороницына). Особенной вражды против евреев, ненависти, стремления к издевательствам и надругательствам не было. На некоторых улицах евреи целыми группами стояли в воротах усадеб, мимо них проходили разные люди, и никто их не трогал (показания А.М. Левчановского). Однако антиеврейское настроение проявлялось среди солдат то в той, то в другой форме. Так, свидетель М.Д. Скоковский 8 января днем видел, как молодой солдат в каске гнал перед собой по Киевской улице старика-еврея и беспощадно избивал его нагайкой. Того же свидетеля М.Д. Скоковского два раза останавливали на улице и проверяли документы по подозрению в том, что он еврей. Таков был характер погрома в течение первых двух дней.

К 10 января погром в центре города как бы стих. Однако 10 января погром разразился с новой силой, но сферой его действий явились более отдаленные части города: Кодовка, Сенная площадь и окраины. В разгроме теперь принимали участие, главным образом, подонки населения: жители предместья Малеванки и окрестных деревень — Сыш, Левкова и др. При помощи небольших отрядов, высылавшихся комендантом Возным по требованию городской управы, иногда отряда в 2-3 чел. надежных милиционеров, удавалось отстоять ряд домов, но бывали нередко случаи, когда высланный комендантом Возным отряд сам присоединялся к громилам (показания А.Я. Шура, Н.Д. Гладкого и др.).

В центре города погром, затихший к 10 января, принял [угрожающий] характер и стал выливаться в целый ряд налетов на усадьбы, дома и квартиры евреев. Отряды из солдат и вооруженных людей врывались в квартиры отдельных жителей и под угрозой расстрела забирали деньги и имущество. Отдельные случаи налетов на квартиры, грабежи в домах и вымогательства имели место и в первые два дня погрома, но с 10 января эта форма погрома стала более определенной и яркой и как бы проводимой по известной системе. До пятницы 10 января было всего несколько случаев нападения на квартиры и убийств; в эти же первые два дня были убиты: Даль (по Острожской ул.), Псахис, Гуденко и Файнлунд (все по Киевской ул.) и [кроме того] было 2-3 убийства и ранения.

С 10 января налеты на квартиры, сопровождавшиеся разбойными нападениями, насилиями и убийствами, приняли массовый систематический характер. Группы солдат в 5-7 чел., иногда со старшинами, врывались в квартиры, собирали жильцов, приставляли их к стенке, не исключая маленьких детей; угрожая расстрелом, глумились, отбирали все драгоценности вплоть до обручальных колец, деньги и платье, а иногда и расстреливали ни в чем не повинных людей, отдававших убийцам решительно все, что при них имелось. Целые кварталы, квартира за квартирой, обходились группами вооруженных солдат, преимущественно в касках и с красными головными уборами; у жильцов отбирались ценные вещи и деньги, некоторые из жильцов без всякого повода отводились на вокзал, отчаянно избивались по дороге и на вокзале, а иногда расстреливались.

Врываясь в дома, солдаты и офицеры часто заявляли, что они разыскивают большевиков. Обращаясь к лицам, ничего общего с большевиками не имевшими, они нередко говорили: «Хотел Советскую власть — вот тебе Советская власть», — и вслед за этим грозили им расстрелом (показания Либера Фильштейна; т. 1, л. 168; заключение следственной комиссии по делу об участии в погроме Георгия Паздерника, дело № 14). Квартиры состоятельных евреев, заведомо чуждых большевизму, подвергавшихся даже арестам со стороны советских властей в качестве заложников, пользовались во время погрома особенным вниманием, в особенности со стороны старшин (показания А.Я. Шура и др.). Были десятки и даже сотни случаев полного разорения и лиц неимущих, у которых была отнята буквально последняя рубаха (показания потерпевших во время первого погрома; т. 2.). Но в первую очередь разгрому подверглись все те же квартиры лиц, у которых громилы надеялись получить побольше выкупа, и наибольшее число налетов произошло в центре города, где живет наиболее состоятельная часть еврейского населения (рапорт начальника городской милиции Ященко; т. 1 Б).

Многих из состоятельных евреев, уведенных из квартир, налетчики потом освобождали за выкуп. Выкупы требовались именем как бы законной власти, как вполне легальная форма контрибуции или наказания, наложенных кем-то на все еврейское население за участие его в большевизме или просто как доказательство лояльности по отношению к украинской государственной власти. Свидетельствует об этом целый ряд расписок самого разнообразного содержания, выданных от имени разных старшин, значковых командиров отдельных частей жертвам погромов, от имени прямо тех или иных частей или полков, просто отдельных сечевиков и гайдамаков. Многие из этих расписок были подписаны совершенно неразборчиво и вымышленными фамилиями, а также званиями несуществующих полков и частей. Так, на квартире Псахиса по Илларионовской ул. одной бандой грабителей была оставлена записка: «Были казаки осетинского полка, дань получили». Пришедшая затем другая партия заявила, что осетинского полка не существует, отобрала эту расписку и взамен ее выдала другую такого содержания: «Обыск произведен, и ничего не найдено. Сечевик Андреевский» (показания свидетельницы Гени Псахис, дело № 15). Наряду с указанными расписками были однако и такие, которые были выданы действительно старшинами и командирами частей.

Некоторых из уведенных из квартир лиц солдаты препровождали в гостиницу «Франция», где им было предложено под страхом расстрела внести денежный выкуп; некоторые из этих лиц выкуп внесли и были освобождены, другие же, не имевшие при себе денег, часто отпускались, чтобы достать их, причем другая часть арестованных оставалась в качестве заложников и отпускалась по внесении денег. На квартиры состоятельных евреев производились усиленные налеты группами лиц со старшинами во главе. Грабители подъезжали на извозчиках, предъявляли в большинстве случаев ордера на право производства обыска за подписью коменданта Дмитренко и тщательно забирали все драгоценные вещи вплоть до серег с ушей женщин. В квартирах, где добыча была особенно ценна, налетчики вели себя весьма вежливо и предупредительно, в некоторых случаях грабители обнаружили и другие таланты в виде игры на рояле и производили обыски под музыку. Некоторые из квартир посетил с целью ограбления сам комендант Дмитренко, который не считал нужным скрывать своей фамилии.

В дни 11-12 января работа налетчиков, как солдат, так и старшин, и количество арестов с целью вымогательства усилились. Явление это обусловливалось, по-видимому, предстоящим уходом отряда Палиенко из города и желанием максимального использования возможности наживы (показания свидетеля А.Я. Шура). Характерен в этом отношении случай ареста и увода на вокзал 32 лиц из усадьбы Вайнштейн по Театральной ул., № 3. В доме этом живет 38 преимущественно еврейских семейств. Когда начался погром, жильцы этого дома, во избежание налетов, закрыли ворота и все ходы на запор. В течение первых дней погрома было несколько безуспешных попыток небольших групп солдат проникнуть внутрь усадьбы. Наконец, 11 января, около 4 часов дня во двор усадьбы ворвалось около 30-40 вооруженных солдат и, заявив, что из усадьбы кто-то стрелял из пулемета и что в усадьбе есть спрятанные пулеметы, стали производить обыск. Собрав по квартирам почти всех жильцов — мужчин этой усадьбы, а также лиц, скрывавшихся в ней или случайно туда попавших, как, например, секретаря городской управы Рабиновича (бундиста), солдаты вывели всех во двор, свели в одно место и начали якобы допрос. При этом один из солдат в шапке с красным шлыком без всякой причины и повода, не удовлетворившись ответами [на вопросы], заданные им одному из молодых людей, тут же выстрелил из винтовки, убил его наповал. Убит был Нухим Эпштейн, жилец усадьбы № 3 по Театральной улице. Окружив выведенных лиц, солдаты повели их на вокзал. Арестованных было 32 чел., среди которых были старики и подростки. По дороге все арестованные беспощадно избивались и подвергались насилиям, глумлению и издевательству; кого не успели ограбить на месте в усадьбе, тех грабили по дороге в несколько приемов, причем на вокзале их почти совершенно раздели, так что почти все попали в арестантский вагон без сапог, шапок и в одних сорочках. Результатом этого ареста явилось требование и получение выкупа от целого ряда арестованных, причем требование выкупа исходило от есаула, официально ведавшего на вокзале арестованными. В качестве выкупа были взяты даже деньги, заведомо для вымогателей принадлежавшие не тому лицу, от которого требовался выкуп, а тому учреждению, в котором это лицо служило, — это случай ограбления кассы ссудосберегательного товарищества, в помещении которого был доставлен с вокзала из числа арестованных в усадьбе Вайнштейн лиц Кашук, член правления ссудосберегательного товарищества, с тем, чтобы он открыл кассу и выдал деньги (показания Короля, Вайнштейн, Кашука, секретаря Городской управы Рабиновича и др.; т. 1, л. 150-193).

Всего в течение погромных дней 8-13 января было убито 53 чел. и ранено 19 чел. Среди убитых были старики, женщины и дети (т. 1, л. 145). Размеры убытков, причиненных во время первого погрома, определить сколько-нибудь точно не представляется возможным, так как цифры убытков, определенных потерпевшими, носят чисто случайный характер и не могут быть приняты как за достоверные данные. По приблизительному подсчету, произведенному городским самоуправлением, сумма имущественных убытков от первого погрома достигает 800 млн руб. (показания члена управы А.Я. Шура; т. 1). По сведениям городской милиции, в центре города ограблено и уничтожено до 99% всех магазинов, а в других частях [города уничтожено], кроме четвертой [части], — 75% (показания начальника городской милиции Ященко; т. 1 Б).

Погром продолжался вплоть до 13 января и прекратился уже тогда, когда грабить, по крайней мере в магазинах, было почти нечего, когда наиболее ярые погромщики считали себя вполне уже удовлетворенными (показания Вороницына; т. 1, л. 110).


V.

Обращаясь к вопросу об имеющихся в делах Комиссии указаниях на виновность в причастности к первому погрому должностных лиц, Следственная комиссия констатирует, что по всем добытым материалам особое внимание обращает на себя роль начальника вступившего 7 января вечером в город Особого ударного корпуса (для верховной Следственной комиссии)[117] атамана Палиенко (дело № 11; ордер Палиенко на имя Дмитренко и Баха).

На атамана Палиенко, которого свидетели, принадлежащие к самым разнообразным кругам, характеризуют как человека подозрительного, состоявшего во времена гетманского режима адъютантом губернского коменданта Берковского, а после свержения гетмана объявившего себя республиканцем (показания Н.Д. Гладкого; т. 1, л. 25), самодура, полнейшего невежду, тупого хвастуна, не способного разобраться в сколько-нибудь сложных вопросах (показания А.Я. Шура и К.И. Возного; т. 1, л. 119 и 98 об.), не всегда трезвого (показания С.С. Домановской; т. 1, л. 95), но исполнительного и прямолинейного, исполняющего поручения, по выражению атамана Возного, не рассуждая, «как бык» (т. 1, л. 98 об.), — была возложена задача подавить большевистское движение в Житомире.

Отряд сечевиков, во главе которого стоял отряд Палиенко, и он сам прибыли в Житомир из Бердичева, где произошел погром, главное участие в котором приняли сечевики отряда Палиенко во главе с представителями командного состава этого отряда (показания А.Я. Шура; т. 1, л. 122), что последние и подтвердили по приезде в Житомир. Так, комендант ст. Житомир заявил представителям городского самоуправления, вызванным на вокзал по занятии города войсками Директории, что им, комендантом, расстреляно в Бердичеве на одном лишь вокзале столько евреев, что трупами убитых заполнено до крыши два вагона, и что Бердичев еще долго будет помнить его (показания К.П. Новикова и А.Я. Шура; т. 1, л. 86 об. и 116 об.). Свидетель Аврум Горнштейн, житель города Житомира, застигнутый погромом в Бердичеве, спасся там при содействии старшины из штаба Палиенко, взявшего с него 1 тыс. руб. и усадившего его на поезд, шедший в Житомир. Старшина этот, фамилия коего осталась невыясненной, в разговоре прямо заявил названному свидетелю, что они встретятся в Житомире, что их отряд пойдет туда из Бердичева и в Житомире также будет погром (т. 1; л. 191-192). Известия о том, что отряд Палиенко направляется из Бердичева в Житомир, чтобы и здесь устроить погром, стали распространяться в городе еще до занятия его войсками Директории. Так, когда эшелон Палиенко находился еще на ст. Писки, свидетель Петр Гладкий слышал от лица, одетого в военную форму, что эшелоны едут в Житомир для того, чтобы «бить евреев» подобно тому, как они «разбили уже Бердичев» (показания Н.Д. Гладкого; т. 1, л. 30). Солдаты отряда Палиенко, убеждая высланные против них советские войска не воевать с ними, прямо заявляли, что они идут в Житомир на праздники, чтобы пограбить (показания Абрама Гилинского; т. [...][118], л. 195), причем солдаты категорически утверждали, как до вступления их в Житомир, так и во время погрома, что атаман Палиенко разрешил им погулять три дня (показания С.С. Демановской, А.Я. Шура и И.Н. Выкиданца; т. 1, л. 96, 118 и 75 об.; заключение Следственной комиссии по делу Георгия Поздерняка и др., дело № 14). Когда Выкиданец заехал 8 января утром в комендантское управление и застал там солдата вновь прибывшего отряда Палиенко, раздававшего награбленные вещи бывшим с ним женщинам, то на вопрос Выкиданца солдат этот объяснил, что им разрешен погром на три дня, а когда Выкиданец по этому поводу выразил сомнение, солдат предложил ему обратиться за справкой к самому Палиенко (показания И.Н. Выкиданца; т. 1, л. 75 об.). Привлеченный в качестве обвиняемого по настоящему делу, ныне расстрелянный Антон Бер, близко стоявший во время погрома к Палиенко, со своей стороны заявил в городской управе в первый день погрома, что «евреев будут бить и магазины будут разгромлены» (показания А.Я. Шура; т. 1, л. 116).

Заявления и действия самого Палиенко и его ближайших сотрудников уже в первые дни погрома подтверждали, что военное командование, в руках которого была сосредоточена вся власть, не только ничего не имеет против погрома, но даже поощряет его. При первой же беседе с представителями городского самоуправления К.П. Новиковым и С.И. Иваницким, состоявшейся 8 января утром, сейчас же по приезде в Житомир атамана Палиенко последний заявил, что Украина окружена со всех сторон врагами, к которым он относит «жидов», поляков, русских, большевиков, румын, Дон и Антанту, что большевистское движение — это «дело рук жидов», что «так это им», т.е. евреям, «не пройдет», что ему предложено Директорией навести порядок в Житомире, покарать город, и что кара и чистка им будет проводима с неуклонной строгостью. По свидетельству члена управы К.Н. Новикова, слова Палиенко можно было понять в том смысле, что он имеет в виду расправу с евреями. Осведомившись о национальном составе членов городской управы, Палиенко предложил товарищу Городского головы С. Иваницкому уволить из управы всех евреев и поляков. На просьбу представителей городского самоуправления приостановить погром Палиенко ответил, что до тех пор, пока его части не будут введены в город, он ничего сделать не может (показания К.П. Новикова, А.К. Левчановского и А.Я. Шура; т. 1, л. 87, 16 об. и 116 об.). Но и после вступления сечевиков отряда Палиенко в город Палиенко никаких попыток к прекращению погрома не предпринял. Лишь в 5 часов вечера 8 января Палиенко после многократных настойчивых обращений представителей городского самоуправления сообщил, что им сейчас же направляется сотня надежных казаков в распоряжение временного коменданта города Житомира, назначенного вместо арестованного, но вскоре выпущенного советского коменданта Выкиданца[119], служившего до назначения своего на место советского коменданта и после этого — в контрразведке при комендатуре Возного. Однако и это обещание атамана Палиенко сдержано им не было. Прибывший в 8 часов вечера в управу в сопровождении одного солдата и одного лица в штатской форме комендант Клочковский заявил представителям городского самоуправления, что вся комендатура тут налицо, что в его распоряжении никакой силы не имеется, и что на обещанную атаманом Палиенко присылку 60 чел. казаков, — они до сих пор не прибыли, и что [он] не совсем надеется на помощь со стороны обещанного отряда, ибо большинство солдат на вокзале пьяны (показания А.Я. Шура, л. 117).

В тот же день вечером к атаману Палиенко обратился по телефону с указанием на необходимость принять меры к прекращению погрома представитель Украинского национального союза{39} С.М. Подгорский. В беседе с ним Палиенко выдвинул новую причину, почему он не может послать солдат своего отряда, заявив, что его сечевики очень утомлены, что он боится послать своих людей в город, так как погром очень «заразительная штука», и его люди, не удержавшись, тоже начнут громить (в действительности все те же сечевики, которые хотели грабить и были уже с утра в городе, и грабили). Когда же С.М. Подгорский начал настаивать, чтобы он немедленно послал для прекращения погрома самых надежных людей, то он заявил, что он сейчас же вышлет патруль в город (показания С.М. Подгорского; т. 1, л. 80), но не сделал этого и на этот раз. На следующий день, 9 января рано утром, городская управа, чувствуя себя бессильной прекратить погром ввиду отсутствия у нее какой-либо реальной силы и не встречая поддержки со стороны военного командования, созвала совещание из представителей Украинского национального союза, в том числе Павловского, Подгорского, Левчановского и др. Совещание выделило делегацию в составе С.М. Подгорского, А.М. Левчановского и Б.П. Рженецкого для переговоров с Палиенко для прекращения погромов. Когда делегация явилась на вокзал, один из старших штаба Палиенко не советовал ей, чтобы она беседовала с Палиенко в его вагоне, а не в помещениях начальника штаба Мантуляка, где она застала Палиенко, так как он тут сидит, такая сволочь, которую нужно очень бояться. Палиенко, осведомившись о приходе делегации, пригласил ее к себе в вагон. С.М. Подгорский от имени Национального союза обратился к нему с просьбой принять самые решительные меры к прекращению погрома, так как то, что делают в городе — позор для Республики. На это Палиенко ответил, что он сам понимает, как это плохо, что в городе происходит погром, что он уже назначил коменданта, которому вручил охрану города, что его солдаты [осведом]лены, что его задача — борьба с большевиками на фронте, что для охраны города он может дать казаков, потому что это может привести к нарушению ими дисциплины и к принятию ими участия в погроме, что он уже отдал приказ городскому самоуправлению принять меры к водворению порядка, и что он завтра, т.е. 1 января[120], самое позднее послезавтра, должен оставить Житомир. Представители Национального союза указали, что меры к водворению порядка в городе должен принять он, Палиенко, потому что городская управа не имеет в своем распоряжении ни оружия, ни людей, и [для] прекращения погрома не может организовать охраны города. Но все это было, по словам свидетеля А.М. Левчановского, «як в стену горохом». Палиенко, по выражению того же свидетеля, «товк свое», что охрана города не его дело, что он уже отдал приказ коменданту, что он пробудет в городе не больше одного-двух дней. В конце концов Палиенко все-таки обещал, что, когда его люди пообедают, то он вышлет в город патруль, а также грузовик с пулеметом, как только будет получен бензин из Бердичева, которого сейчас в городе достать нельзя. Между тем в то самое время, когда Палиенко говорил делегации о том, что он не может послать грузовика с пулеметом ввиду отсутствия бензина, другой грузовик разъезжал по городу, заезжал в военный госпиталь по Николаевской улице, а потом на вокзал и свозил на вокзал награбленное имущество. Вообще беседы с Палиенко производили на членов Национального союза и представителей городского самоуправления впечатление, что Палиенко обещает лишь принять меры, но на самом деле ничего не делает, и что быстрая локализация и прекращение погрома не входит, очевидно, в его интересы. Отдав приказ о том, чтобы награбленное отбиралось и свозилось в комендатуру и на станцию, Палиенко тем самым, по словам свидетеля А.М. Левчановского, окончательно легализовал погром, потому что после этого приказа можно было совершенно открыто, не прячась, под тем предлогом, что сечевики не грабят, а только несут отобранное у грабителей имущество на [станцию] согласно приказу Палиенко (показания С.М. Подгорского, А.М. Левчановского и А.Я. Шура; т. 1, л. 80-81, 103-118). Когда представители Национального союза обратились к Палиенко с просьбой освободить секретаря продовольственного отдела студента Трунина, за которого ручается городская управа, то Палиенко, открыв дверь купе, крикнул: «Дмитренко». Явился старшина, к которому Палиенко обратился со словами: «Ты кого арестовал, сукин сын? У тебя сидят арестованные». «Какие арестованные?» — спросил Дмитренко. «Я тебя спрашиваю, где арестованные?» — крикнул Палиенко. Причем слова «сукин сын» все время, по словам свидетеля Подгорского, сыпались из уст Палиенко. Дмитренко снова заявил, что у него никаких арестованных нет, прибавив: «Спитайте, кого хочте». Тогда Палиенко сказал Дмитренко «ступай» и, закрывая дверь купе, обратился к членам делегации со словами: «Я этого сукина сына расстреляю, я за ним замечаю». Получив уверения, что патруль будет отправлен в город и что арестованных у него нет, представители делегации вернулись в город, где выяснилось, что Палиенко снова их обманул. Никакого патруля в город он не отправил, и арестованные, в том числе студент Трунин, находились в вагоне на вокзале (показания С.М. Подгорского и А.Я. Левчановского; т. 1, л. 81 об. и 104).

Вечером 9 января Палиенко явился в управу и обратился к находившемуся там городскому голове А.С. Пичецкому, члену управы А.Я. Шуру и гласной С.С. Домановской и члену Трудового конгресса П.М. Дзевалтовскому с такой речью: «Украина окружена со всех сторон врагами. Таковыми являются Антанта, Дон, Кубань, поляки, румыны, великороссы, жиды, большевики. Все жиды — большевики. Андро развел здесь болото. Я прислан сюда покарать Житомир, Бердичев, и уже покарал. Ровно, зная о моем приходе, бежит. Я почищу Житомир [так], что в нем не останется никаких совдепов, никаких партий. Он будет чистенький. Счастье города, что я не встречу здесь сопротивления, в противном случае я не остановился бы перед расстрелом города и не оставил бы камня на камне». На попытку городского головы возразить, что евреи принадлежат к различным политическим партиям и что необходимо прекратить в корне разбои, грабежи, Палиенко, отвечая по существу, продолжал: «Я одержал над Житомиром блестящую победу, с небольшим отрядом я разбил большевиков. Я очень решительный, и мне предоставлены очень широкие полномочия. Я могу арестовать всех, кого захочу, — министров и самую Директорию». Во время речей Палиенко в кабинет городского головы вошел хорошо известный житомирянам Антон Бек. Он сказал Палиенко: «Пора ехать», — после чего Палиенко быстро поднялся и ушел вместе с Беком. По показанию свидетельницы С.С. Домановской [...][121]

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 2. Д. 17. Л. 106-120. Копия; Оп. 1. Д. 417. Л. 148-174. Копия.


№ 11. Сводный доклад сотрудника Отдела помощи погромленным при Российском обществе Красного Креста (РОКК) на Украине{40} А.И. Гиллерсона{41} о погроме в г. Овруче Волынской губ. и на станции Коростень отрядами «Курень смерти»{42}, Козырь-Зырки{43} и др. в декабре 1918 - январе 1919 г. Не ранее 20 июня 1919 г.[122]


Еврейское население Овруча.

Овруч — уездный город Вол[ынской] губ. с населением около 10 тыс. чел. Более двух третей этого населения — евреи. Еврейское население в массе аполитично, заметных революционеров в своей среде не знало. В период царских погромов Овруч не пострадал.


Погром в декабре 1917 г.

Первый погром в Овруче имел место в декабре 1917 г. при первой Раде{44}. Проживающие в городе и уезде польские помещики, а равно и бывшие царские чиновники, верные царским заветам, сеяли рознь и внушали вражду к евреям, приписывая их махинациям рост цен на продукты. Под влиянием их агитации квартировавший в Овруче 165 Украинский полк при демобилизации его в декабре 1917 г. стал громить еврейские магазины и уничтожать товары. Крестьяне окрестных сел приезжали на подводах и увозили к себе то, что уцелело. Между прочим, то же самое делало местное крестьянское население. Громили только магазины. Квартиры евреев не пострадали.

Этот погром дал повод бывшим в Овруче еврейским воинам организовать самооборону, которая действовала продолжительное время, а затем распалась.


Отношение к евреям при гетмане{45}.

При гетмане погромов вообще не было. Власть гетмана была, в сущности, властью реставрационной; она была окрашена в царский цвет, но, по обстоятельствам момента, в значительно ослабленном виде. При гетмане не было погромной агитации, но не было недостатка в антисемитской пропаганде. Между прочим из Житомира был в Овруче получен тайный приказ евреев на государственную службу не принимать, а ранее принятых постепенно увольнять.

Власть гетмана, будучи продолжением царской власти, хотя в ослабленном виде, была крайне непопулярна среди украинского крестьянства. И когда немцы, по обстоятельствам момента, стали покидать край, во многих местах вспыхнули восстания.


Восстания крестьян и образование Овручской республики.

30 ноября 1918 г. восстали крестьяне Покалевской вол. Овр[учского] уезда. Они объявили власть гетмана низложенной и образовали Овручскую республику. Охранявшие в Овруче гетманскую власть офицеры-добровольцы в числе около 100 чел. бежали, не оказав сопротивления.

Крестьяне ввели в Овруче строгий порядок. Они немедленно освободили из тюрьмы политических заключенных, из числа которых назначили крестьянина Дмитрюка комиссаром города, а еврея-бундовца Фридмана — его помощником. Крестьяне, между прочим, обратились к еврейской общине с предложением организовать из своей среды боевой отряд в 150 чел. Но евреи, обсудив это приглашение и признав, что создавшееся крестьянское правительство не представляет достаточной гарантии своей прочности, от представления такого отряда благоразумно отклонились.

В это время власть гетмана на Украине окончательно пала, и во главе последней стала петлюровская Директория{46}.


Большевизм среди покалевских крестьян.

Под влиянием белорусских большевиков, которые со стороны Калинковичей являются ближайшими соседями покалевских крестьян, среди последних усиленно стали развиваться большевистские тенденции и все громче раздаваться большевистские призывы. Создалось большинство из большевиков и меньшинство, готовое примкнуть к украинскому национальному движению.

Стоявшие во главе Овручской республики Дмитрюк и Фридман выступили с протестами против большевистских настроений покалевцев, и в результате Дмитрюк был убит, а Фридман спасся бегством.

Был еще в Овруче назначен покалевцами комендант города, некто Мешанчук, по моему представлению антисемит и черносотенец. Он тайно вошел в соглашение с петлюровской властью в Коростене, сообщил ей о большевистских настроениях Овруча и пригласил туда так называемый «Курень смерти».


«Курень смерти».

Этот «Курень смерти» ночью подошел к городу, окружил покалевцев и обезоружил их. Затем казаки этого куреня стали обходить еврейские дома, чтобы отобрать оружие. Оружие они не находили, но зато находили во многих домах деньги и ценное имущество. Все это они и забирали. Так начались грабежи в Овруче.

Евреи обратились с жалобой к коменданту Мешанчуку, и тот их успокоил, заявив, что скоро явятся регулярные войска, и тогда грабежи прекратятся. Действительно, 15 декабря в Овруч вступил отряд партизан с атаманом Козырь-Зыркой во главе. Встречавшим его Козырь-Зырка объявил, что он явился для водворения порядка в городе. Некоторые передают, что Мешанчук, представляя рапорт о положении в городе, пояснил, что в нем свирепствует большевизм и что виной тому «жиды».


Атаман Козырь-Зырка.

О личности Козырь-Зырки в Овруче создались легенды. Некоторые утверждают, что он некий граф из Белой Церкви и что Козырь-Зырка не его настоящее имя, а лишь псевдоним. Другие уверяют, что он беглый галицийский каторжник, в подтверждение чего ссылаются, между прочим, на бывшую у него на руках татуировку. Но все описания сходятся в том, что это молодой красавец, жгучий брюнет цыганского пошиба, с хорошими манерами, замечательный оратор, говоривший исключительно на галицийско-украинском наречии. По-русски он не говорил, хотя отлично понимал этот язык.

Козырь-Зырка первым делом счел нужным ознакомиться с настроением различных общественных групп. Для этого он пригласил к себе городского голову, поляка Мошинского, и представителей различных общественных организаций, преимущественно поляков и бывших царских чиновников. О чем эти приглашенные говорили с Козырь-Зыркой — осталось неизвестным, но об этом очень нетрудно догадаться.


Арест духовного раввина{47}.

Выслушав представителей крестьянского, атаман решил познакомиться с представителями еврейского общества. Для этого он приказал арестовать и привести к нему еврейского духовного раввина.

16 декабря раввин был арестован около двух часов дня и приведен в комендатуру. Там его продержали до 10 часов вечера, причем он все время подвергался всяческим издевательствам со стороны казаков. Наконец в 10 часов вечера он предстал пред очи атамана Козырь-Зырки. Последний принял его крайне грубо и после допроса с пристрастием объявил ему: «Я знаю, что ты большевик, что все твои родные — большевики, что все жиды — большевики. Знай же, что я всех жидов в городе истреблю. Собери их по синагогам и предупреди об этом».


Первые убийства.

С этими словами он поздно ночью отпустил раввина. В ту же ночь казаки окружили крестьянскую подводу, на которой ехали евреи — гимназист и гимназистка из Мозыря. Казаки потребовали, чтобы крестьяне отдали им «жиденят», но крестьяне их отстояли. Зато проезжавшего через Овруч молодого еврея из Калинковичей они арестовали и привели к атаману. И Козырь-Зырка на том основании, что он из Калинковичей, которые были в руках большевиков, объявил и его большевиком и велел расстрелять.


Издевательства.

Были также захвачены проезжавшие из м. Народичи два еврея, мелкие торговцы махоркой и спичками. Их объявили спекулянтами и привели к атаману. Там их раздели донага, избивали нагайками и заставляли плясать. При этом одному всунули в рот пачку махорки, а другому — коробку спичек. Сам Козырь-Зырка стоял с поднятым револьвером и грозил им расстрелом, если они перестанут плясать. Затем заставляли их друг друга сечь и целовать друг у друга сеченое место. Их также заставляли креститься и т.д. Вдоволь натешившись над ними, их голыми выгнали на улицу, а затем и выбросили их платья (показания раввина Кивниса, стр. 10-11; Вайдермана, стр. 13-16 и др.)[123].


Отступление Козырь-Зырки и новый захват покалевцами [Овруча].

День 27 декабря прошел в мелких грабежах в еврейских домах. В это время произошел следующий случай. Отряд казаков отправился в м. Народичи для реквизиции кожи. Возвращаясь обратно, отряд сделал привал в одной деревне. Там казаки перепились. Когда они поехали дальше, то крестьяне устроили засаду и открыли по ним пальбу. Четыре казака было убито, а остальные поскакали в Овруч. Этот случай произвел огромное впечатление на Козырь-Зырку и его партизан, и они в ту же ночь покинули Овруч, отступили к Коростеню.

Покалевские крестьяне вновь завладели городом. Они первым делом ворвались в тюрьму, где находились еще раньше ими арестованные помещики и лесничий, и всех их перебили. Затем они напали на нескольких помещиков, живших в городе, изранили их, а также убили жену арестованного лесничего и тяжело ранили гостившую у нее сестру и ребенка последней.


Новое наступление Козырь-Зырки.

31 декабря Козырь-Зырка с большими подкреплениями вновь подступил к Овручу и начал обстреливать город из тяжелых орудий. Покалевцы в продолжение часа ему отвечали, а затем умолкли. Козырь-Зырка продолжал обстрел города, и, наконец, его банды ворвались в город, где началась кровавая вакханалия.


Погром в с. Потаповичи и Гешове.

Предварительно надо отметить, что по пути к Овручу около с. Потаповичи путь оказался разобранным. Кто-то сказал казакам, что это сделали «жиды». Тогда казаки решили расправиться с евреями ближайших сел.

В Потаповичах всего 4 еврейских семейства, и казаки, войдя в село, начали их грабить и убивать и насиловать женщин. В одном доме, где хозяин отсутствовал, остались три его дочки и зять. У одной из дочерей были запрятаны на теле несколько сот рублей. Казаки забрали эти и другие деньги, а равно все ценное имущество, женщин они изнасиловали, а так как последние, особенно обе девушки, сопротивлялись, то их избили до того, что лица их превратились в сплошной кровоподтек. Зятя, только что вернувшегося из плена, они вывели во двор, где уже находился другой еврей. Того и другого они пристрелили, причем зять был убит наповал, а другой еврей был только ранен, но притворился мертвым и этим спасся. Из этого дома они пошли к еврею-кузнецу, незадолго перед тем вернувшемуся с фронта. Они выпустили в него две пули, а затем приготовили к расстрелу бившегося в истерике служившего у него русского мальчика. Смертельно раненый кузнец тогда собрался с силами и промолвил: «Зачем вы его убиваете, ведь он русский». Казаки, убедившись, что мальчик действительно русский, оставили его в покое. Но так как кузнец своим заступничеством доказал, что он еще жив, то его и добили. После этого они вышли во двор, где встретили старика — тестя кузнеца и его убили, а также убили мальчика — племянника кузнеца.

Из Потаповичей они отправились в с. Гешево, чтобы разыскать и там евреев. В этом селе проживало несколько евреев, но все они успели разбежаться. Остался лишь один глухой старик — меламед{48}. Его-то казаки захватили с собой и повезли по направлению к Овручу. По дороге они встретили возвращавшегося в свое местечко старика шехета{49}. Они его также захватили и тут же обоих стариков повесили на высоком дереве, одного — на телеграфной проволоке, другого на ремешке. Последний, по рассказам крестьян, несколько раз срывался, но его каждый раз вновь подвешивали. Затем они тут же их сняли с высокого дерева и повесили на низком деревце, к которому прибили записку о том, что «тому, кто их снимет, жить не более двух минут». Вследствие этого крестьяне не давали их снимать. И лишь когда трупы стали разлагаться, евреям удалось снять их и похоронить в ближайшем местечке.

Всего в Потаповичах и Гешове убито 9 евреев (показания Гловмана, стр. 33-35). Такова была прелюдия к тому, что затем разыгралось в Овруче.


Убийства, насилия и грабежи в Овруче.

Вступив после полудня 31 декабря в Овруч, казаки разбрелись по городу и начали грабить и убивать евреев. Один отряд отправился на базар и там захватил около 10 еврейских девушек, которых казаки потащили в гостиницу Фейгельзона, где девушки подверглись неописуемым издевательствам и насилиям. Другие казаки этим временем убивали встречных евреев. Они также врывались в дома и там совершали убийства. Так, несколько казаков погнались за одним евреем, который укрылся в одном из ближайших домов. Казаки, войдя в один дом, где, по их мнению, скрылся этот еврей, застали сидящего за столом отца и трех сыновей. Всех 4 они вывели во двор и всех по очереди расстреляли. Явившись в дом адвоката Глозмана, они вывели на улицу старика Глозмана, его сына — молодого интеллигентного человека, члена общины. Но затем они решили старика освободить и предложили ему уйти. Старик отказался покинуть сына. Тогда казаки нагайками стали бить старика, причем ему разбили его единственный глаз, так как другого глаза он был давно лишен, а молодого Глозмана тут же расстреляли. При этом расстреле верхом на лошади присутствовал атаман Козырь-Зырка. Характерно, что в это время проходил мимо городской голова Мошинский. Молодой Глозман, которого тот хорошо знал, обратился к нему с просьбой заступиться за него и сказать казакам, большевик ли он. Но Мошинский прошел дальше, сделав вид, что не слышит обращенной к нему мольбы.

Казаки рассыпались по городу, партиями входили в дома, грабили деньги и имущество, избивали стариков, изнасиловали женщин и убивали молодых евреев. Многие из приготовленных к расстрелу откупались деньгами, причем сумма выкупа бывала очень значительна. Так, в дом Розенмана поздно вечером явилось несколько казаков. В доме, кроме старухи-матери и двух дочерей, были два сына, из коих один уже в продолжение нескольких недель лежал больной в кровати. Здоровому сыну они, приняв его за русского (он, действительно, на еврея не похож), велели уходить, но, узнав от него, что он хозяйский сын, задержали его. Они потребовали, чтобы и больной сын оделся и пошел с ними. Но, убедившись, что он действительно серьезно болен и встать не может, они ограничились тем, что оставили возле его кровати одного казака, а здорового сына вывели во двор, где поджидали другие казаки. Там они поставили его у стены, и один из них зарядил ружье. Молодой человек стал умолять их не убивать его, обещая за себя большой выкуп. «Дашь двенадцать тысяч?» — спросил один из казаков. Молодой человек стал их уверять, что родные за него вынесут эту сумму. Тогда казаки ввели его в дом, где его мать и сестры лежали в глубоком обмороке. Женщин привели в чувство, и те начали искать в доме денег. Но в доме оказались лишь две тыс. рублей. Казаки согласились принять эти деньги при условии, что остальные десять тыс. рублей им будут выплачены на следующий день к 10 часам утра. К этому времени они обещали явиться, и, если деньги не будут внесены, то они всех убьют. Действительно, на следующее утро явились два казака и, получив уплаченные 10 тыс. руб., объявили, что Розенманы отныне могут жить спокойно, так как их имя будет записано в штабе и больше никто их беспокоить не будет. Казаки сдержали слово. Розенманов больше не беспокоили, между тем как к другим евреям на смену одним казакам приходили другие, причем последующие забирали то, что не успевали захватить их предшественники. Казаки ровно ничем не брезговали: они снимали с евреев платье, сапоги. Характерно, что тот казак, который выводил Розенмана для расстрела, производил впечатление интеллигента; у него были выхоленные руки, на которых красовались дорогие кольца. Говорил он с явно выраженным польским акцентом (показания Розенмана, стр. 27). В другом случае подвыпивший офицер-сотник потребовал от еврея, содержателя мелкой гостиницы, чтобы тот немедленно накормил обедом всю его сотню и ему лично выдал 5 тыс. руб. На указание хозяина, что это невозможно сейчас выполнить, так как у него денег нет, тем паче нет у него таких запасов, чтобы накормить целую сотню, — сотник приказал его стегать нагайками. Спрятавшаяся было дочь выбежала и своим телом прикрыла отца. Тогда нагайки посыпались на нее и на всех бывших в доме. Затем сотник увел хозяина с собой. За отцом пошла его дочь. Сначала сотник потребовал, чтобы она удалилась, но затем разрешил ей следовать за отцом. Он привел их к себе на квартиру, положил на стол револьвер и приказал дочери, чтобы она в продолжение дня приготовила обед для его сотни и 5 тыс. руб. для него самого, иначе к вечеру ее отец будет расстрелян. Тогда старика осенила мысль воспользоваться этим предложением для своего спасения. Он стал уверять сотника, что дочь его ничего не сумеет сделать, но если тот его самого отпустит хотя бы на один час, то он и деньги и провизию добудет. После долгих колебаний сотник согласился отпустить старика на полчаса. Старик побежал к своему дому, который за это время был казаками дочиста разграблен. Он посоветовал своей семье спрятаться где кто может, а затем и сам спрятался на чердаке у своих знакомых, а впоследствии он со всей семьей бежал из города (показания Вахлиса, стр. 36).

В первые два дня было убито 17 евреев. Евреи обратились к городскому голове Мошинскому с просьбой отправить депутацию из двух христиан и одного еврея к атаману, чтобы молить его о прекращении резни. Голова обещал это сделать, но в результате ничего не сделал. Тогда старики, старухи (молодые евреи все спрятались) с плачем и воплями направились к дому атамана. Атаман согласился принять от пришедших депутацию в числе трех человек. Когда депутация к нему прибыла, он от нее потребовал, чтоб на следующий день на площадь у комендатуры явилось все мужское еврейское население в возрасте от 15 до 40 лет.


Паника среди евреев.

Это требование повергло еврейское население в панический страх. Все были уверены, что трудоспособное население требуется для убоя. Нельзя было, однако, ослушаться приказа. И вот на следующий день еврейское мужское население в возрасте от 15 до 40 лет под прикрытием стариков и женщин явилось на указанное место к зданию комендатуры. Часа через [...][124] подъехал, наконец, на автомобиле Козырь-Зырка. Евреи прокричали: «Слава атаману! Слава Украине!» Козырь-Зырка вышел из автомобиля и обратился к ним с речью, в которой стал перечислять все их «большевистские преступления».


Речь Козырь-Зырки к евреям.

В своей речи, сказанной на красивом галицийско-украинском наречии, он высказал, что имеет право истребить всех евреев и сделает это, если пострадает хоть один казак. В Потаповичах он это уже сделал, причем собственноручно застрелил еврея-шпиона. Он истребит всех евреев Овруча, если пострадает хоть один казак. Поэтому он советует евреям, если среди них имеется хоть один большевик, пусть они сами задушат его собственными руками. Когда Козырь-Зырка закончил свою речь, евреи прокричали ему «слава». Казенный раввин{50} предложил ему привести всех евреев к присяге на верность Украине и дать из своей среды боевой отряд. Атаман ответил, что ни в еврейской присяге, ни в еврейском отряде он не нуждается. Он предоставляет евреям дышать воздухом Украины, но требует, чтобы те помнили предостережения его. Евреи разошлись и стали обсуждать, как им смилостивить атамана. Они собрали около двадцати тыс. рублей и передали ему на подарки казакам.


Сборы.

Козырь-Зырка принял деньги, но заметил, что на эти деньги много подарков не накупишь. Он потребовал еще 50 тыс. руб. Евреи обещали их собрать. Но так как все были ограблены и разорены, то собрать такую сумму было нелегко. Пришлось обратиться к мелким ремесленникам и еврейской прислуге, и те вносили свои сбережения.

Получив дополнительную сумму, Козырь-Зырка выпустил объявление, в котором выразил порицание грабежам. Но грабежи продолжались и в те и в последующие дни.


Реквизиция портных и сапожников.

В то же время Козырь-Зырка реквизировал всех еврейских портных и сапожников и передал им для шитья награбленный у евреев материал. Шили сапоги, шинели, мундиры, шаровары и пр. Работать заставляли с 8 часов утра до двенадцати часов ночи, даже по пятницам. Еда во время работы им не отпускалась (показания Шехтмана, стр. 1; Столанда, стр. 13).


Козырь-Зырка как судья.

Козырь-Зырка занимался также разрешением гражданских споров.

Для характеристики его как судьи достаточно привести следующий случай. Одна еврейка владела землей, перешедшей к ней по праву наследования. Первоначальный собственник приобрел эту землю от крестьянина актом купли-продажи. Крестьянин, потомок продавца, пользуясь аграрным замешательством, еще при первой Раде предъявил судебный иск об этой земле, и в иске ему было отказано. Когда появился Козырь-Зырка и крестьянин убедился в полном бесправии евреев, он обратился к нему с иском о той же земле. Козырь-Зырка велел крестьянину привести к нему мужа ответчицы. Но последний не поверив, что его действительно вызывает Козырь-Зырка, к нему не пошел. Тогда атаман за ним послал. Когда еврей пришел, он спросил у него, почему он раньше не пришел. Тот ответил, что он не имел основания верить, что крестьянин ему действительно передает волю атамана. Козырь-Зырка приказал обнажить еврея, разложить его и дать 25 нагаек, что было исполнено в его присутствии. Через полчаса после этого он приступил к допросу еврея по поводу земли. Последний объяснил, что будучи высечен, он не в состоянии говорить вообще, а что касается земли, то она принадлежит не ему, а его жене, которая и может сообщить нужные сведения. Атаман потребовал к себе жену. Та ему предъявила копию судебного решения о том, что за ней признано право собственности на эту землю. Козырь-Зырка этим не удовлетворился и потребовал в разъяснение спора представления обеими сторонами свидетелей. Свидетели были представлены. И все они подтвердили, что еврейка владеет землей на законном основании. Тогда Козырь-Зырка приказал еврейке выдать расписку в том, что она добровольно уступает землю крестьянину и от каких-либо претензий на эту землю навсегда отказывается. Расписка была выдана (показания Хейермана, стр. 35).


Реквизиции музыкантов.

Любил Козырь-Зырка и повеселиться. Он реквизировал еврейский оркестр, на обязанности которого было играть на всех казацких вечеринках. Под звуки музыки этого же оркестра Козырь-Зырка однажды порол двух крестьян-большевиков. Им было дано несчетное число ударов, а затем их расстреляли (показания Стокмана, стр. 39).


Козырь-Зырка забавляется.

Любил Козырь-Зырка и более «утонченные» развлечения.

Однажды вечером к нему привели 9 евреев, сравнительно молодых, а одного пожилого и тучного. Их казаки по улице гнали карьером. Когда евреи запыхавшись вошли, наконец, в квартиру атамана, то он сам лежал раздетый на кровати, а на другой лежал тоже раздетый его сослуживец. Вошедших евреев заставили тут же плясать, причем их, особенно тучного, подгоняли нагайками. После этого от них потребовали, чтобы они пели еврейские песни. Но оказалось, что никто из них еврейских песен наизусть не знает. Тогда сослуживец атамана стал на жаргоне подсказывать им слова; евреи же должны были повторять их нараспев. Долго они пели и плясали, причем и Козырь-Зырка и его приятель-сослуживец весело смеялись. После этого евреев ввели в другую комнату и на них надели шутовские головные уборы. Их привели обратно к атаману и каждому дали в руку свечку и рассадили по стульям. В таком виде они должны были распевать песни. Козырь-Зырка и его приятель так покатывались со смеху, что под последним даже провалилась кровать. Евреев заставили поднять кровать и привести ее в порядок, причем лежавший на ней офицер оставался в своем лежачем положении. Один из евреев не вынес этих издевательств и заплакал. Козырь-Зырка ему заметил, что за слезы полагается 120 розог. Еврей сказал: «В таком случае я буду петь». «Ну, пой», — был ответ, и еврей вновь запел.

Во время одного «антракта» приятель атамана сказал: «Пора им уже спустить штаны», но Козырь-Зырка в данном случае на это не соизволил. Потешившись вдоволь, атаман отпустил евреев и дал им шофера в провожатые, дабы их «не расстреляли караулы». Шофер их проводил, но потребовал, чтобы они ему заплатили 15 тыс. руб. за спасение их жизни. Такой суммы у них, конечно, не было. Но шофер каждого проводил до дома, и тот у домашних забирал, сколько мог, и уплачивал шоферу (показания Вайсбанда, стр. 43).

Трудно перечислить все характерные случаи, имевшие место в Овруче, ставшем сатрапией Козырь-Зырки. Но нельзя не остановиться на следующем случае.


Случай с Герцбейном.

Поляки и бывшие царские чиновники в своих наветах на евреев распространили слух, что евреи задумали устроить над христианами Варфоломеевскую ночь{51} и наметили до 150 жертв. Они утверждали, что существует список «обреченных», причем этот список написан рукой занимавшегося мелкой адвокатурой Герцбейна. Последний был арестован. Как часто бывает в таких случаях, те, кто выдумали этот навет, сами в конце поверили в собственное измышление. Среди христиан началось волнение. Обратились к Козырь-Зырке. Тот подтвердил существование списка, но никому его не показал. Волнение усиливалось. Некоторые из христиан стали поспешно покидать город.

В отношении Герцбейна надо заметить, что он политикой вообще не занимался. Он вращался исключительно среди христиан, где у него было много приятелей, в еврейском обществе он почти не бывал. Жена его обратилась к приятелям-христианам с просьбой вступиться за мужа, которого они хорошо знали как человека, далекого от политики и от евреев. Но те отказались.

Вероятная история с пресловутым списком представляется в следующем виде. При падении гетманской власти городской голова Мошинский пригласил на собрание многих христиан, преимущественно помещиков и чиновников, и предложил организовать самооборону на случай прихода петлюровцев. Был составлен список, в который вошло свыше 100 чел., исключительно христиан. Так как Герцбейн был известен своим хорошим почерком, а может быть, и по другим соображениям, Мошинский обратился к нему с просьбой переписать этот список, что тот и сделал. Весьма правдоподобно, что кто-нибудь с провокационной целью передал этот список в комендатуру, как список намеченных христианских жертв.

Жена Герцбейна обратилась к городскому голове с просьбой созвать Думу для разоблачения навета и восстановления доброй славы ее мужа. Мошинский обещал, но когда она к нему снова явилась, ей сказали, что он уехал из города. Она тогда обратилась к его заместителю. Тот тоже обещал, но ничего не сделал.

Лишь председатель Городской думы, нотариус Ольшанский, вошел в ее положение. Он разослал приглашение на заседание. Но на это заседание явились одни лишь евреи, христиане отсутствовали, кворума не оказалось, и заседание не состоялось. Так как слухи о предстоящей Варфоломеевской ночи продолжали очень волновать христиан, то некоторые их них вновь обратились к Козырь-Зырке с просьбой разъяснить, насколько эти слухи серьезны. Явились к нему также нотариус Ольшанский и чиновник Юдин, хорошо знавшие Герцбейна. Они объяснили, что глубоко уверены в том, [что] Герцбейн не мог быть автором такого списка. Козырь-Зырка им ответил, что он сам не придает серьезного значения этому списку и распространяемым слухам и что он, для успокоения христианского населения, издаст соответствующий наказ. Что же касается Герцбейна, то он обещал немедленно его освободить. Свое обещание освободить Герцбейна он подтвердил его жене. Наказ о том, что слухи о Варфоломеевской ночи, затеянной будто бы евреями, являются провокацией, он действительно издал (наказ этот, главным образом, трактующий о создании домовой охраны, о чем речь ниже, при сем прилагается)[125]. Что же касается Герцбейна, то, невзирая на все обещания, его не освободили, и в конце концов он был расстрелян (показания Таубы Герцбейна, стр. 29; Юдина, стр. 28).

Владычество Козырь-Зырки продолжалось вплоть до 16 января. Казаки продолжали грабить еврейские дома, случались и отдельные убийства.


Гражданский комиссар и домовая охрана.

О действиях Козырь-Зырки дошли слухи до Житомира и оттуда прислали комиссара по гражданским делам. Этот комиссар оказался человеком приличным, и евреи отнеслись к нему с полным доверием. Но, по его собственным словам, он был бессилен что-либо существенное сделать для них, так как Козырь-Зырка задерживал даже его телеграфные донесения в Житомир. Единственное, в чем он успел, это организация домовых охран, о чем последовал наказ атамана (см. вышеназванный наказ). Но эти домовые охраны, состоя, главным образом, из евреев, реальную силу собой не представляли. Членов охраны казаки грабили и даже одного убили (показания Влермана и др., стр. 13).


Мобилизация евреев на черные работы.

15 января казаки с утра начали гнать молодых евреев на вокзал для колки дров и чистки вагонов. Гнали преимущественно молодых евреев, но не брезговали и старыми. По дороге те же казаки их грабили. На вокзале же их заставляли проделывать всякую, даже ненужную, черную работу. Над ними издевались, били нагайками и прикладами. Тех, которые были лучше одеты, отводили в сторону и с них снимали платье и сапоги. К вечеру почти все были ограблены. Один был убит, другой тяжело ранен. И в то время, когда эти находились на вокзале, другие казаки грабили их дома в городе.


Паника достигает высшего напряжения.

Над городом нависло крайне тревожное настроение. Чувствовалось, что надвигается новая катастрофа. Евреи пребывали в паническом ужасе. Они решили умереть всем вместе. Для этого с вечера они стали собираться в синагоге. Но синагога всех вместить не могла. Стояла невероятная духота. Многие падали в обморок. Некоторые, не будучи в состоянии вынести духоты и давки, выбивали окна и убегали, куда глаза глядят. В синагогу входили отдельные казаки и грабили, кого могли. Другие казаки в это время грабили членов домовых охран, а одного их них, как указано выше, даже убили.


Массовый расстрел евреев и отступление Козырь-Зырки.

Так провели евреи г. Овруча ночь с 15 на 16 января. Утром 16 января казаки стали распространять по городу слух, что комиссар по гражданским делам, к которому, как известно, евреи относились с полным доверием, приглашает представителей еврейского населения для выслушивания весьма важного для евреев наказа, полученного из Житомира.

Евреи ухватились за эту весть, поверили в нее, и человек 50 с лишним направились к вокзалу. По дороге их окружили конные казаки и стали их нагайками подгонять, при этом заставляли их петь «маефис{52} и др. песни». Несчастные поняли, что они попали в ловушку. Когда это своеобразное шествие приблизилось к вокзалу, тогда окружавшие евреев казаки начали их рубить шашками и стрелять в них из револьверов. Евреи бросились бежать врассыпную. Им вдогонку посылались пули. В то же время казаки у самого вокзала устроили засаду и открыли по евреям пальбу разрывными снарядами. На месте осталось 34 трупа. Многие оказались ранеными. Спаслось немного человек. Когда эта катакомба[126] кончилась, среди казаков показался Козырь-Зырка, которого они приветствовали словами: «Слава Богу, батька, трохи постреляли жидов».

Снимок с 3 трупов при сем прилагается (пок[азания] Немервеля, стр. 15, Инермана, стр. 13, Каплана стр. 1-10).

В ту же ночь, ввиду наступления со стороны Калинковичей большевиков, Козырь-Зырка со своей бандой покинул город и направился к Коростеню. Так кончилось владычество Козырь-Зырки в г. Овруче.


Итоги.

В результате этого владычества было убито до 80 евреев и разгромлено до 1200 домов. Случайно уцелело не больше 10-15 квартир.

Погром в данном случае произошел под лозунгом: «Бей жидов, так как они большевики». Но настроение масс на Украине в отношении евреев таково, что для погрома окажется подходящим и всякий иной лозунг. Погром едва ли не уравнял всех евреев в Овруче в отношении имущественном: все почти стали товарищами по нищете. Убытки приходится исчислять сотней млнов, а по теперешней расценке, быть может, и миллиардами.


Местный комитет помощи погромленным.

В Овруче образовался местный комитет помощи погромленным, который работает весьма продуктивно. Но оказываемая им помощь, конечно, слишком ничтожна по сравнению с тем, что требуется. Овручу требуется помощь в самом широком масштабе, в масштабе государственном.

О характере помощи, оказываемой этим комитетом, равно как о движении денежных сумм вообще, представлен доклад ездившим вместе со мной в Овруч С.С. Каганом{53}.


Советская комиссия для расследования погромов.

В Овруче мы застали советскую комиссию, прибывшую для расследования погрома из г. Мозыря по распоряжению председателя ВЦИК СРД покойного Свердлова{54}. Комиссия по прибытии выпустила объявление, экземпляр коего при сем прилагается[127].

К сожалению, деятельность этой комиссии не дает надлежащих результатов, так как евреи, по понятным причинам, боятся называть имена лиц, прикосновенных к погрому, даже тогда, когда их знают. В результате такие лица, заведомые пособники погромщиков, гуляют на свободе, а некоторые из них даже состоят на службе у местной советской власти. Мы вошли в контакт с этой комиссией и от ее членов узнали, что Свердлов обещал ассигновать в пользу погромленных чуть ли не до 3 млн руб. Трудно сказать, насколько реально это обещание, но несомненно, что и такая сумма была бы слишком незначительна для восстановления того, что в этом городе разрушено. Материал расследования при сем прилагается.


Погром в Коростене.

Погром в Коростене начался грабежами и убийствами евреев на вокзале. Затем погром распространился по городу. Больше всего пострадали дома поблизости от подольского вокзала. В одном доме, состоящем из 9 чел., погромщики проявили исключительное зверство. Началось с насилия над тремя хозяйскими дочерьми. Так как девушки оказали нечеловеческое сопротивление, то они все оказались изувеченными и изуродованными. До сих пор лежат они больные, со сломанными руками. Старуху-бабушку, вступившуюся за внучек, они убили, предварительно вырезав ей язык и отрезав нос. Убили они также в этом доме двух мужчин и девочку. Остальные члены семьи изувечены. Из них один мужчина на днях скончался от полученных ран. Квартира разграблена. Были убийства и в других домах. Всего в городе убито 10 чел.

Весьма характерен следующий случай, о котором я не считаю возможным умолчать. В одном доме, из которого хозяева скрылись, осталась лишь одна старуха-еврейка. Погромщики пришли в этот дом и потребовали есть. Старуха их любезно приняла и обильно накормила. Те поели, поблагодарили за угощение и ушли, ничего в доме не тронув. После их ухода к еврейке в дом вбежал тяжело раненый еврей и стал молить о помощи. Старушка бросилась бежать за помощью. Было темно, и она незаметно для себя наскочила на тех самых погромщиков, которые были у нее в квартире. Те спросили, куда она бежит, и она объяснила, в чем дело. Тогда погромщики вернулись к ней на квартиру, и один из них, засучив рукава, вымыл руки и по всем правилам сделал еврею перевязку. Когда они ушли, то еврей заявил старухе, что это были те самые погромщики, которые его убивали.

Я приехал в Коростень 12 марта, а на следующий день там произошло следующее. Дня за два до того туда прибыла свежая рота красноармейцев. Один из них 13 числа вошел в лавку одной еврейки и забрал у нее весь сахар, около двадцати фунтов, ничего не заплатив. Еврейка выбежала на улицу и подняла крик. Проходивший мимо офицер задержал красноармейца, отобрал у него сахар и, ударив его по лицу, отправил под арест.

За красноармейца вступились товарищи по роте. Они потребовали от комендатуры освобождения товарища и выдачи им офицера. Красноармейца освободили, но в выдаче офицера им было отказано. Тогда они начали митинговать и в 8 часов вечера открыли беспрерывную пальбу в воздух из ружей и пулеметов. Эта пальба была сигналом для начатия еврейского погрома. Погром начался. Разгромили, по словам одних, до 50, по словам других, до 70 домов. Одного еврея, кантора{55} синагоги, убили. Погром приостановился, благодаря неожиданной канонаде со стороны петлюровцев, начавших наступление на Коростень. Ни об этом погроме, ни о предшествующем мне не удалось собрать подробных сведений, так как на следующий день под непрерывный грохот орудий был вынужден покинуть город.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 2. Д. 17. Л. 45-52. Копия.


№ 12. Заметки из газеты «Народное слово» о событиях в г. Ровно Волынской губ. в январе 1919 г. 16 января 1919 г.

Вчера в день Нового года еврейское население города пережило тревожный день.


На вокзалах.

Утром в городе стало известно, что поезда, последовавшие ночью в Ровно, во время их прибытия были окружены войсковыми отрядами[128]. Под предлогом проверки документов еврейским пассажирам было приказано остановить вагоны и выйти на перрон. На перроне евреи-пассажиры были окружены солдатами, которые начали их обыскивать. Во время обысков многие из пассажиров были избиты до смерти. Более солидные пассажиры были раздеты на перроне донага. У всех пассажиров были отобраны вещи. После третьего звонка избитые и ограбленные пассажиры прикладами были загнаны обратно в вагон и отправлены со станции. Особенно были избиты 5 неизвестных пассажиров, которые в бессознательном состоянии были после третьего звонка взвалены в вагоны поезда, который последовал в Здолбуново. Всего, как полагают, у пассажиров наличных денег 500 тыс. руб. ограблены.


На «Воле».

Утром в городе произошел ряд грабежей. Несколько солдат ворвалось в дом Куролапкина по Шоссейной улице, избили самого Куролапкина и ограбили его. Другой отряд вооруженных солдат проделал то же самое в мастерской Ягоды по Шоссейной улице. В доме Хаят по Школьной улице солдаты тоже ворвались и потребовали денег. Ограблены также местные жители: Синицер — на 800 руб. и Ушер Бирзинский на 12 тыс. руб.


В синагоге.

В 12 часов утра во время молитвы ребе Лейбиша вошли трое грабителей с ручными гранатами и начали обшаривать всех молившихся тогда в синагогах евреев. Грабителями отобрано с молившихся много денег, золотых часов, ценных вещей на большую сумму.

Возле Большой синагоги к дому одного еврея подъехали на извозчиках 3 грабителя, которые начали выносить с квартиры еврея в сани разные вещи. Приглашенный на место происшествия патруль не хотел даже и подойти к квартире во время грабежа.


Настроение в городе.

Настроение среди еврейского населения тревожное. С утра можно было заметить на улицах города кучки людей, обсуждавших события в городе и на вокзале и делившихся впечатлениями. Благодаря тому что магазины были закрыты и вывески сняты, город принял какой-то странный вид.


Городской голова у главнокомандующего Оскилко.

В связи с начавшимися грабежами и настроением в городе городской голова доктор Гольдштейн посетил утром главнокомандующего Оскилко, которому передал о событиях в городе. Главнокомандующий обещал принять должные меры к восстановлению спокойствия в городе.


Хроника. Разгром рабочего клуба и профессиональных союзов.

В 8 часов [в] рабочий клуб имени Бронислава Гроссера ворвалась банда пьяных в военной форме и начала уничтожать имущество клуба, рвать книги, красные флаги и т.д. Дверь в буфет ими сломана, а находящиеся в буфете продукты, как сахар, папиросы, пирожные и т.п. унесены. Часть книг и печатей профессиональных союзов, находящихся в буфете, были ими уничтожены. Находящиеся в это время в помещении клуба 2 служащих были увезены громилами на вокзал.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 2. Д. 17. Л. 66-67 об. Копия.


№ 13. Обращение Центрального комитета (ЦК){56} помощи пострадавшим от погромов к еврейскому населению г. Киева об организации помощи. Не ранее января 1919 г.[129]

К еврейскому населению.

Грозные испытания снова посетили еврейский народ. На глазах всего мира снова льются потоки еврейской крови, снова раздаются стоны и вопли истязаемых и насилуемых. На заре 20 века воскресают картины средневекового изуверства, в кровавом тумане встают оргии безумных надругательств над жизнью и честью человека. Еврейство не в первый раз переживает подобные моменты. И как теперь оно ответит на свои народные страдания вековым солидарным сплочением всех своих живых сил, железно организованною всенародною помощью разоренным и обездоленным.

В Киеве существует Центральный еврейский комитет помощи пострадавшим от погромов. Его задачею является оказание всесторонней помощи разоренному погромами еврейскому населению: помощи в области материальной, экономической, культурной. Район его деятельности охватывает все ту территорию Украины, по которой прокатилась кровавая погромная волна. Этим же Центральным комитетом выделен для действий в районе Киева и прилегающих к нему местностей местный, городской комитет по оказанию помощи жертвам погромов. Его задание — изыскание в районе Киева, среди местного еврейского населения, тех средств, кои необходимы для планомерной помощи пострадавшим от погромов. Виды этой помощи чрезвычайно разнообразны: это чисто денежная, финансовая помощь, это и помощь вещами, сюда же относится помощь питанием, необходимыми учебными пособиями и т.д. и т.д. Естественно, что такая деятельность Комитета только тогда может быть действительно плодотворной, когда будет она опираться на широкое сочувствие всего еврейского населения, когда почвою для деятельности городского к-та будет организованное для нужд дела помощи еврейское население. В видах создания такой именно реальной почвы для своей деятельности Комитет берет на себя ответственную задачу организации всего киевского еврейского населения для дела помощи пострадавшим от погромов. Каждый дом, в котором живут евреи, должен иметь своего официального представителя для непосредственной связи с Комитетом. Через таких представителей Комитет будет сноситься с еврейским населением в тех случаях, когда для дела помощи пострадавшим от погромов ему нужно будет прибегнуть к организованному содействию со стороны всего еврейского населения. Поэтому непосредственною задачею всего еврейского населения является: в каждом населенном евреями доме созвать собрание жильцов-евреев и избрать на нем представителя данного дома для связи с городским Комитетом.

Комитет ни на одну минуту не допускает сомнения, что все еврейское население дружно и горячо откликнется на его начинание. Как бы ни были мы обременены в переживаемое тяжелое время своими личными делами и заботами, как бы ни были от всех ужасов пережитого у нас притуплены нервы и усыплена совесть — на дело помощи от погромов как один человек встанет все еврейское население: к этому обязывает нас трагедия тысячелетней еврейской истории, к этому зовет нас вековая солидарность еврейского народа.

Городской Комитет помощи пострадавшим от погромов.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 430. Л. 149. Типографский экземпляр.


№ 14. Запись рассказа свидетеля П.Л. Пилявского представителем Всеукраинского еврейского общественного комитета помощи евреям, пострадавшим от погромов (Всеукревобщестком) о нападении крестьян на еврея-мельника на ст. Девладово Екатеринославской губ. 21 января 1919 г. 26 января 1922 г.

21 января 1919 г. на ст. Девладово Екатерининской железной дороги, где я временно проживаю в деревне Забронково, [к] владельцу мельницы и маслобойного завода ночью постучались в окно с требованием открыть дверь, чтобы, дескать, накормить лошадей. На ответ хозяина Заброцкого, что у него никакого корма для лошадей нет, крестьяне ответили выстрелами из ружей в окно. Никого они не ранили. Они кричали: «Мы всех жидов перережем». В этом доме я один только имел револьвер. Я увидел, что мы все равно погибнем, и потому решил обороняться до последнего патрона. У меня было 14 патронов. Выбрав удобную позицию в другой комнате, я выстрелил сбоку и ранил одного из бандитов. Те, очевидно, не ожидали сопротивления, так как после третьего выстрела моего они подобрали раненого в ногу товарища и унесли его и сами ушли.

Ст. Девладово.

Пейсах Лейбов Пилявский.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 419. Л. 12. Заверенная копия.


№ 15. Доклад уполномоченного Отдела помощи погромленным при РОКК на Украине А.И. Гиллерсона о погромах, устроенных воинскими частями армии УНР в г. Проскурове{57} и м. Фильштин Подольской губ. 15 и 16 февраля 1919 г.{58} Не ранее июня 1919 г.[130]

Погром в г. Проскурове и Фельштине[131] в феврале 1919 г.

Проскуров и его население.

Проскуров является самым оживленным городом в Подольской губ. Население его простирается до пятидесяти тыс., из коих 25 тыс. — евреи. Демократическая городская Дума его состояла из 50 гласных; из них 26 христиан и 24 еврея. Из числа еврейских гласных 18 чел. прошли по еврейским спискам; остальные — по общим социалистическим спискам. Во главе Думы в Проскурове, как почти повсеместно в Подолии и на Волынии, стоят поляки. Городским головой состоял поляк Сикора, а председателем городской Думы — поляк доктор Ставинский.

В административном отношении Проскуров управлялся военным комендантом Киверчуком{59} и комиссаром Тарановичем. Первый был военный служака еще царского времени, а второй — бывший народный учитель.

Город охранялся милицией, которая, главным образом, была подчинена коменданту. Городское самоуправление, не доверяя всецело милиции, организовало собственную охрану, так называемая квартальная охрана. Во главе этой охраны стояло Центральное бюро, имевшее своим председателем христианина Гурского, а товарищем председателя — еврея Шенкмана. Так как городская охрана состояла преимущественно из евреев, то она вообще не пользовалась расположением коменданта Киверчука, и он чинил ей всякие затруднения.

В Проскурове, еще во время царя, имелись налицо не только все легальные партии, но и нелегальные. Само собой разумеется, что общественно-политическая жизнь в Проскурове особенно оживилась после падения царизма.

При гетмане в Проскурове неоднократно подвергались репрессиям представители социалистических партий, а в особенности большевики.

С падением гетмана и с воцарением петлюровской власти большевистские ячейки в Проскурове сохранились, но существовали нелегально. Вообще же все социалистические фракции, не исключая и большевиков, составили в Проскурове один общий фронт, возглавляемый бундовцем Иоффе.

Недели за три до проскуровской резни имело место следующее обстоятельство, оказавшееся роковым для Проскурова.


Съезд большевиков в Виннице.

В Виннице — резиденция самого Петлюры — состоялся съезд большевиков Подольской губ. Этот съезд продолжался два дня, и его заседания происходили беспрепятственно. Этот съезд вынес резолюции о поднятии большевистского восстания по всей Подольской губ., причем днем восстания было назначено 15 февраля. То обстоятельство, что этот съезд прошел беспрепятственно, дало повод некоторым лицам утверждать, что съезд этот был созван с ведома петлюровской власти в целях провокации. Но объективные исследования приводят к выводу, что в данном случае никакой провокации не было и что съезд прошел благополучно благодаря лишь плохой организованности, а следовательно, и плохой осведомленности петлюровской власти. Указывают на то обстоятельство, что большевистское выступление имело место лишь в одном Проскурове, между тем как в других местах Подольской губ., даже на ст. Жмеринка, где имеется до 7 тыс. железнодорожных рабочих, никаких попыток к выступлению сделано не было. В этом также усматривают [довод] к тому убеждению, что в других местах выступления не было потому, что во главе большевистских организаций стояли более серьезные люди, которые учли, что момент для выступления является неподходящим.

В Проскурове же во главе большевистской ячейки стояли люди слишком юные и мало сознательные. Но кроме этого было еще одно существенное обстоятельство, которое побудило проскуровских большевиков начать свое выступление. В Проскурове были расквартированы два полка, а именно 15-й Белгородский{60} и 8-й Подольский{61}, которые были определенно большевистски настроены. В первом полку было человек 340, во втором немного больше.


Появление в Проскурове атамана Семосенко{62}.

Дней за десять до погрома появилась в Проскурове Запорожская казацкая бригада Украинского республиканского войска имени Головного атамана Петлюры под командой атамана Семосенко{63}. Вместе с этой бригадой появился и 3-й Гайдамацкий полк{64}. Как бригада, так и полк, согласно объявлению Семосенко, явились с фронта для отдыха и несения в Проскурове гарнизонной службы. 6 февраля Семосенко послал в типографию для напечатания объявление, в котором он объявляет, что он принимает на себя обязанности начальника гарнизона и в качестве такового запрещает всякие самовольные в городе собрания и митинги. Он предупреждает, что всякая агитация против существующей власти будет караться по законам военного времени. Запрещаются также всякие призывы к погрому, причем уличенные в таком призыве будут расстреливаться на месте.

В то же время Семосенко послал сообщение в Городскую думу, что он вступил в исполнение обязанностей начальника гарнизона, что он намерен преследовать всякого нарушителя порядка и при этом сообщает, что на одной из станций им расстрелян офицер за попытку грабить.

Об этом сообщении узнал т. председателя Центрального бюро квартальной охраны — Шенкман, и он отправился к Семасенко, чтобы лично с ним познакомиться. Семасенко его любезно принял, обещал снабдить охрану оружием и оказать им всякое содействие к предотвращению погромов. Об этой беседе с Шенкманом, а равно о том, что Семасенко послал вышеуказанное объявление для набора, стало известно некоторым деятелям городского самоуправления, и они, по словам председателя Городской думы доктора Ставицкого, отправились к коменданту Киверчуку, чтобы осведомиться, насколько Семасенко правомочен и кем эти правомочия ему предоставлены. Киверчук ответил, что ему об этом ничего не известно, и при этом он распорядился, чтобы набранное уже в типографии объявление не было опубликовано.

Нужно указать, что с появлением в городе 3-го Гайдамацкого полка среди евреев началось тревожное настроение. Этот полк вел себя вызывающе, и о нем определенно говорили, что он имеет за собой погромное прошлое. О том, что предполагается большевистское выступление, никому в городе известно не было. Лишь за два дня до 15 февраля начальник милиции Кара-Железняков сообщил Иоффе, что он слышал, что будто в Проскурове затевается переворот и что в штабе коменданта определенно говорят, что уже намечена будущая большевистская власть с Иоффе во главе.

Обеспокоенный Иоффе созвал представителей социалистических фракций, в том числе и большевиков. Явившиеся на заседание два представителя коммунистической партии заявили, что действительно восстание подготовляется и что уже формируется будущая власть. На протесты представителей других фракций и указание, что восстание это приведет их к краху, а евреев к полному разгрому, они ответили что восстание одновременно произойдет во всей Подольской губ. и что в Проскурове на стороне восставших будет часть гарнизона и 16 деревень готовятся прийти им на подмогу. О том, когда выступление произойдет, они не сообщили. (См. показание Иоффе, стр. 84-87 и 92-99)[132].

В пятницу вечером, 14 февраля, в Центральное бюро квартальной охраны явились два молодых человека из большевистской фракции и объявили, что в 12 ночи назначено большевистское выступление, и спросили председателя Рудницкого и его товарища Шенкмана, какую позицию занимает в отношении их квартальная охрана. Им было отвечено, что квартальная охрана по существу своему является беспартийной организацией, имеющей своим назначением лишь охрану жителей, и что в данном случае она будет совершенно нейтральна, При этом Шенкман указал на несвоевременность выступления и на то, что это обязательно приведет к еврейскому погрому. Но ему также было отвечено, что выступление будет общегубернское и что благополучный исход его обеспечен. Позднее явился другой член коммунистической организации и объявил, что по постановлению организовавшегося уже ревкома он назначается комиссаром Бюро квартальной охраны и что Шенкман назначается ими для поддержания связи с организовавшимся уже большевистским штабом. Он сообщил Шенкману пароль, по которому он мог бы пройти в штаб. По показанию Шенкмана, он и Рудницкий собрали всех наличных членов охраны и заявили им, что предоставляют им полную свободу действий и потребовали, чтобы они тут же сняли все внешние знаки принадлежности к квартальной охране, что было исполнено. При этом все опрашиваемые подтвердили, что они никакого участия в политическом выступлении принимать не будут. С полученным паролем Шенкман отправился в большевистский ревком, а затем и в штаб. Убедившись, что работа большевиков не налажена и что предполагаемое выступление окажется, по его словам, блефом, он обратился к наиболее серьезному большевику с указанием на несвоевременность этого выступления. Тот ему в свою очередь объяснил, что он примет меры к тому, чтобы оно было отложено на другое, более удобное время. <Действительно, когда Шенкман после этого разговора вернулся в Центральное бюро, то оставленный там комиссар большевистского ревкома объявил ему, что им получена телефонограмма о том, что восстание отменяется. Шенкман тогда отправился по городу>[133], чтобы убедиться, на местах ли охрана. И когда он вновь вернулся в Бюро, то тот же комиссар сообщил ему, что произошла новая перемена и что восстание назначено после 6-ти часов утра, о чем будет возвещено выстрелами.

Действительно, в шесть и три четверти часа утра раздались выстрелы, и восстание началось. Первым делом большевики захватили почту и телеграф и арестовали коменданта Киверчука, считая его, не без основания, опасным черносотенцем и погромщиком. В одной из квартир дома Трахтенберга в самом центре на Александровской улице они открыли свой штаб. Часть из них отправилась в казармы 15-го Белгородского и 8-го Подольского полка. Там они разбудили спавших солдат и объявили им, что восстание началось и что органы большевистской власти уже формируются. Они предложили солдатам выступить против петлюровских войск, которые сконцентрированы в вагонах за вокзалом. На указание солдат, что у них нет пулеметов, им было отвечено, что пулеметы имеются у крестьян, которые уже приближаются к городу, чтобы принять участие в восстании. Тогда большевистски настроенные солдаты арестовали своих офицеров, а равно и тех солдат, которые были против выступления. Они захватили полковое оружие и выступили по направлению к вокзалу. Там они открыли огонь по вагонам, в которых находились гайдамаки и прочие казаки. Но когда последние вышли из вагонов и пришедшие солдаты убедились в их многочисленности, они отступили к своим казармам. Казаки последовали за ними и начали обстреливать казармы. Тогда солдаты отступили к Фельштину и Ярмолинцам, куда раньше была послана одна их часть для поднятия большевистского восстания, а затем они рассеялись по разным местам и, таким образом, скрылись от преследования.

После отступления солдат было ясно, что восстание провалилось. Стрельба, которая происходила рано утром, взволновала представителей города, и они стали собираться в Городской думе. Несколько раз городской голова и председатель Городской думы являлись в комендатуру, но там им никаких сведений не сообщали.

Наконец они увидели подъехавшего к комендатуре Киверчука и от него узнали, что он был арестован. На вопрос, кто его арестовал, он ответил: «Жиды — члены квартальной охраны». Он прибавил, что вместе с ними выступил против него его ординарец, которого он только что собственноручно застрелил.

По показанию свидетеля Маранца (стр. 17-22), он в субботу утром, одевшись в солдатское платье, прошел на Александровскую улицу к дому Трахтенберга, где, как он впоследствии узнал, был большевистский штаб. Около дома он заметил много рабочих, одетых в солдатскую одежду. Один из них обратился к нему с предложением, чтобы он примкнул к ним. Он тогда перешел на другую сторону тротуара. В это время он заметил, что от вокзала по направлению к дому Трахтенберга верхом на лошадях идет казацкая сотня коменданта Киверчука с его помощником Новицким во главе. Он тогда обратился к стоявшему тут же знакомому русскому рабочему и спросил, что означает появление Новицкого. Тот ответил: «Новицкий с нами, и он стоит во главе восстания». Но не успел он это сказать, как раздалась громкая команда того же Новицкого: «Заряжать ружья». Вскоре раздался залп, которым, как впоследствии оказалось, была убита молодая девушка, дочь домовладельца Трахтенберга, находившаяся у себя в комнате. Окружавшие дом Трахтенберга большевики разбежались, и восстание было окончательно ликвидировано. Раздавались еще залпы в разных местах города, но, по-видимому, холостыми зарядами.

Солдаты-гайдамаки были вновь сконцентрированы на вокзале. В городе происходили аресты, а на вокзале были сервированы столы для угощения гайдамаков. Атаман Семосенко, на этот раз в полном согласии с Киверчуком, вступил в исполнение обязанностей начальника гарнизона.

Свое вступление он ознаменовал пышным угощением гайдамаков и казаков и за обедом угостил их водкой и коньяком. По окончании трапезы он обратился к гайдамакам с речью, в которой обрисовал тяжкое положение Украины, понесенные ими труды на поле сражения и отметил, что самыми опасными врагами украинского народа и казаков являются жиды, которых необходимо вырезать для спасения Украины и самих себя. Он потребовал от казаков присяги в том, что они выполнят свою священную обязанность и вырежут еврейское население, но при этом они также должны поклясться, что они жидовского добра грабить не будут.

Казаки были приведены к знамени, и они принесли присягу, что будут резать, но не грабить. Когда один полусотник предложил вместо резни наложить на евреев контрибуцию, то Семасенко пригрозил ему расстрелом. Нашелся также один сотник, который заявил, что он не позволит своей сотне резать невооруженных людей. Этот сотник, имевший большие связи в правительстве Петлюры, был вместе со своей сотней отправлен за город, а остальные казаки, выстроившись в походном порядке, с музыкой впереди и санитарным отрядом позади отправились в город и прошли по Александровской улице, в которой разбились на отдельные группы и рассыпались по боковым улицам, сплошь населенным евреями (см. т. II, стр. 14, пок[азания] Балинера).


Резня.

Еврейская масса почти не была осведомлена о происшедшем большевистском выступлении. Привыкнув в последнее время ко всякого рода стрельбе, она не придала особого значения тем выстрелам, которые раздавались утром того дня. Это было в субботу, и правоверные евреи с утра отправились в синагогу, где помолились, а затем, вернувшись домой, сели за трапезу. Многие, согласно установившемуся обычаю, после субботнего обеда легли спать.

Рассыпавшиеся по еврейским улицам казаки группами от 5 до 15 чел. с совершенно спокойными лицами входили в дома, вынимали шашки и начали резать бывших в доме евреев, не различая ни возраста, ни пола. Они убивали стариков, женщин и даже грудных детей. Они, впрочем, не только резали, но наносили также колотые раны штыками. К огнестрельному оружию они прибегали лишь в том случае, когда отдельным лицам удавалось вырваться на улицу. Тогда им вдогонку посылалась пуля.

Когда весть о начавшейся резне распространилась среди евреев, они начали прятаться по чердакам и погребам, но казаки их с чердаков стаскивали вниз и убивали. В погреба же они бросали ручные гранаты.

По словам того же свидетеля Шенкмана, казаки убили на улице около дома его младшего брата, а затем ворвались в дом и раскололи череп его матери. Прочие члены семьи спрятались под кроватями, но когда его маленький братишка увидел смерть матери, он вылез из-под кровати и стал целовать ее труп. Казаки начали рубить ребенка. Тогда старик-отец не вытерпел и также вылез из-под кровати, и один из казаков убил его двумя выстрелами. Затем они подошли к кроватям и начали колоть лежащих под ними. Сам он случайно уцелел.

По словам свидетеля Маранца, в доме его друга Авербуха было убито 5 чел. и четверо тяжело ранено. Когда он обратился к соседям-христианам, чтобы те помогли ему перевязать раненых, то только одна крестьянка согласилась оказать ему помощь. Прочие от оказания помощи отказались.

Свидетельница Гринфельд (т. I, стр. 29) рассказывает, что из окна своей квартиры она видела, как у противоположного дома Хасеева остановилась банда гайдамаков человек в 20, из которых 4 чел. отделились и зашли в дом Шифмана, где пробыли очень короткое время, а по выходе оттуда начали чистить в снегу свои окровавленные шашки. В этой квартире оказалось зарезанными 8 чел. Другая часть этой банды вошла в находившуюся рядом гостиницу «Франция», оттуда выбежал старик-хозяин, за которым они погнались; за ними бегали дети старика и молили о пощаде.

По словам свидетеля Шпигеля (т. I, стр. 76), он вместе со своим братом был в гостях у семьи Потехи, когда узнал о том, что в городе происходит резня. Обеспокоенный судьбой своей старухи-матери, он пошел домой и окольными путями повел старуху в дом знакомых поляков, но те наотрез отказались принять их, заявив, что они боятся за свою собственную судьбу. Ему удалось приютить свою мать в доме знакомых евреев. Когда он обратно возвращался к дому Потехи, то стоявшие около дома христиане, так называемые мещане, предупредили его, чтобы он туда не ходил, так как там режут. Но встревоженный за своего брата, он все-таки туда пошел и убедился, что вся семья Потехи и все бывшие в его доме, в том числе и его брат, уже вырезаны. Старуха-мать была настолько изрублена, что он мог узнать ее лишь по фигуре. Около старухи лежал изрубленный саблями и исколотый штыками труп ее сына. Таким же образом была убита и старшая дочь ее. Также была убита младшая дочь, а средняя лежала тяжело раненая. Тяжело раненой также оказалась гостившая у них родственница. Во дворе же были тяжело ранены два брата Бреслер и их старуха-мать. Его брат был тяжело ранен, но еще дышал и у него на руках скончался. В дом, любопытства ради, вошли христиане-соседи, и я обратился к ним с просьбой помочь мне уложить раненых в кровать, но те отказались. Один только сосед по фамилии Сикора оказал мне некоторую помощь. Из раненых двое умерли, остальные выздоровели, но остались калеками.

В доме Вольфцупа (т. II, стр. 16) оказалась вырезанной вся семья. Осталась в живых одна девушка, получившая 28 ран. Убийства начались, <как только казаки>[134] подошли к дому с пулеметами [и с] санитарным отрядом. По команде «стой» часть выстроилась цепью, и некоторые казаки рассыпались по ближайшим домам и начали резать.

В доме Земельман (стр. 13) убито 21 чел. и двое ранено. К дому подошли гайдамаки стройными рядами с двумя пулеметами. С ними была сестра милосердия и один с повязкой Красного Креста, оказавшийся впоследствии доктором Скорником[135], заведовавшим санитарным отрядом.

В доме Блехмана (стр. 15) убито 6 чел.: один убит ударом по голове, отчего череп раскололся пополам. Девушка была ранена в заднюю часть тела, для чего было приподнято платье.

В дом Крочака (стр. 9, т. II) ворвались 8 чел. и первым делом разбили вдребезги все окна. Пять вошли в дом, а трое остались на улице. Вошедшие схватили старика Крочака за бороду и потащили к кухонному окну, откуда перебросили его к тем, которые стояли на улице, где его тут же убили. Затем они убили старуху-мать и двух дочерей, а бывшую у них в гостях барышню они за косы вытащили в другую комнату, затем выбросили ее на улицу, где она была зверски убита. Затем они вновь вернулись в дом и нанесли несколько тяжелых ран 8-летнему мальчику, который затем совершенно оглох. Старшему брату они нанесли 9 ран в живот и бок, положив его на труп убитой матери, нанесли ему еще две раны, сказав: «Теперь мы уже с ним покончили».

В доме Зазули (стр. 16) убита дочь, которую долго мучили. Мальчик в доме получил несколько ран и притворился мертвым. Мать предложила убийцам деньги, но они ответили: «Мы только за душой пришли».

По показанию свидетеля Глузмана (т. II, стр. 17), он в субботу 15 февраля очутился на улице, но милиционеры советовали ему идти домой. Придя домой, он застал у себя в квартире 16 чел. соседей. Из окна они заметили отряд гайдамаков, вооруженных с ног до головы, подошедших к дому в полном порядке. Он стал уговаривать жену и дочерей, чтобы те спрятались, так как боялся за их честь. Но те не хотели без него прятаться. Гайдамаки всех выгнали во двор, а затем один из них подошел к воротам и крикнул к оставшимся: «Идите сюда, здесь много жидов». Гайдамаки вскоре всех окружили, сам Глузман очутился возле двери, ведущей в погреб, а возле него стояла его семья. Его ударили два раза штыком, и он свалился в погреб. Это его спасло. Его жена, которая стояла наверху, была убита. Он также заметил, что один раненый молодой человек просил его пристрелить. Гайдамак в него два раза выстрелил. На это другой ему заметил: «Зачем ты стреляешь, ведь атаман приказал резать, но не стрелять». Тот ответил: «Но что делать, ведь он сам просит».

Резня продолжалась от двух часов до пяти с половиной. Она бы, вероятно, затянулась до поздней ночи, но комиссар Таранович, не будучи посвящен во все планы Семосенко и Киверчука, ужаснулся при виде того кровавого разгула, который разыгрался в городе. Он побежал к Семосенко и стал настойчиво просить, чтобы он прекратил резню, но тот на его слова и внимания не обратил. Таранович отправился на телеграф и по прямому проводу сообщил губернскому начальству [в] Каменце[136] о происходящем в Проскурове. Оттуда ему сообщили местонахождение командующего фронтом Шаповала, и Таранович, по прямому же проводу, вызвал последнего и доложил ему о происходящем, а равно и о своем разговоре с Семосенко. Коновалов[137] тут же протелеграфировал приказ Семосенко о немедленном прекращении резни. Этот приказ Таранович отнес Семосенко, тот тогда заявил: «Хорошо, на сегодня резни хватит». Знаком рожка было дано знать гайдамакам о прекращении их действий. Гайдамаки тогда собрались на ранее назначенном месте и оттуда в походном порядке с песнями отправились на место своей стоянки за вокзалом.

Сведения о действиях комиссара Тарановича сообщены свидетелями Верхола[138] (стр. 44-65), а равно зафиксированы в следственном производстве, произведенном большевистской властью, о действиях Тарановича. С этим следственным материалом я лично ознакомился.

Надо отдать справедливость гайдамакам: они честно исполняли свою присягу; они беспощадно резали, но не грабили. В некоторых домах им предлагали деньги, и они деньги рвали на клочки. Если бывали отдельные случаи грабежа, то в виде исключения. Но вместе с гайдамаками резали евреев также и другие казаки, преимущественно из сотни Киверчука, а равно и милиционеры. Эти, не будучи связанными присягой, не только резали, но и грабили. Но главным образом грабежи происходили ночью, после того как резня уже была закончена. Это были не грабежи в тесном смысле слова, а расхищение имущества, оставшегося, так сказать, без хозяина, вследствие того, что семьи вырезались целиком. В расхищении этого имущества <участвовали казаки, милиционеры,>[139] а равно и уголовный элемент, выпущенный из тюрьмы, по всем данным, по распоряжению Киверчука, который это сделал, очевидно, с той целью, чтобы на них в случае надобности валить вину за происшедшее. По распоряжению того же Киверчука была обезоружена милиция, и с оружием остались лишь те милиционеры, которые являлись помощниками гайдамаков.

О том, что в доме все живое вырезано, по иронии судьбы, свидетельствовали ярко освещенные окна. Дело в том, что в Проскурове все дома освещаются электричеством, которое там весьма доступно. Религиозные же евреи, которых в Проскурове большинство, верные своему закону, в субботу или, вернее, в ночь с пятницы на субботу, огня не гасят, горит до утра, когда оно, [электричество], гаснет за прекращением тока; затем, в субботу вечером, с подачей тока, само зажигается. Евреи после ужасного дня субботы 15 февраля огня не зажигали. Тем ярче был огонь в окнах домов, где еврейские семьи были сплошь вырезаны. На этот-то огонек и шли грабители. Бывали, конечно, недоразумения, когда они попадали в христианские семьи. Этим объясняются те единичные нападения на христианские квартиры в ночь с субботы на воскресенье, о которых в своих показаниях сообщает свидетель Верхола и доктор Ставинский (стр. 70-75).

По словам свид[етеля] Верхолой и председ[ателя] Гор[одской] думы доктора Ставинского, они лишь поздно вечером узнали о происшедшей резне и отправились пешком по улицам. Они видели много валявшихся трупов, они также заходили в освещенные квартиры, где лежали зарезанные люди, предполагая основать перевязочный пункт для раненых, они заходили в некоторые аптеки, но там они встретили уже названного раньше Скорника, который реквизировал весь перевязочный материал для казаков, утверждая, что среди них много раненых, привезенных с фронта, что по проверке не подтвердилось.

Этот доктор Скорник вместе с сестрой милосердия и двумя санитарами принимал активное участие в резне. Особенно отличался доктор Скорник. Когда другая сестра милосердия, возмущенная его образом действий, крикнула ему: «Что Вы делаете, на Вас повязка Красного Креста», — он сорвал с себя и бросил ей повязку, а сам продолжал резать. По показаниям 3 гимназистов, реквизированных в Елисаветграде гайдамаками для службы в санитарном отряде, Скорник, когда являлся после резни в свой вагон, хвастал, что в одном доме они нашли такую красавицу-девушку, что ни один гайдамак не решился ее зарезать, тогда он собственноручно ее заколол. Действительно, по словам свидетелей, на кладбище среди трупов оказался труп заколотой молодой девушки редкой красоты.

Так как весь персонал санитарного отряда доктора Скорника заболел тифом, то никто из этого отряда не успел эвакуироваться с отходом петлюровцев. Он целиком попал в руки большевистской власти, и в результате произведенного следствия уличенные были отправлены в Одессу без суда над ними. Я ознакомился со следственным материалом и должен указать, что доктор Скорник безусловно уличается как активный участник. Установлено, между прочим, что он морфинист, и вообще на всех производил впечатление странное (см. показ[ания] доктора Ставинского, стр. 88-90).

На следующее утро отдельные убийства евреев, как на улицах, так и в домах, продолжались. Евреи продолжали прятаться и очень немногие из них выходили на улицу. По словам свид[етеля] Цацкиса ([стр.] 35-40), он утром в воскресенье, одевшись в крестьянское платье, пошел к Александровской улице и подошел к группе гайдамаков, беседовавших с обывателями. Он слышал, как гайдамаки говорили, что до двух часов будут убивать в одиночку евреев, а с двух часов повторят вчерашнюю резню.

Доктор Ставинский в качестве председателя Городской думы вместе с городским головой и другими лицами отправился в комендатуру с просьбой прекратить резню. Туда же явился и свидетель Верхола, который особенно на этом настаивал. Там же в комендатуре было решено созвать Городскую думу, на заседание которой обещали явиться Семосенко и Киверчук. Когда Верхола и Ставинский отправились в Думу, то по дороге им пришлось быть свидетелями отдельных случаев убийства и поранения евреев. Один еврей был на их глазах застрелен у самой Думы. В Думу собралось очень немного гласных. Из евреев явился только один Райгородский. Другие евреи должны были с пути вернуться, так как на них производились покушения (см. пок[азания] Маранца).

Дума открыла свое заседание сейчас же после появления Семосенко и Киверчука. Открывший заседание доктор Ставинский обрисовал в немногих словах создавшееся положение. Слово взял Семосенко и в своей речи он объяснил, что происшедшее было вызвано исключительно евреями, которые, будучи сплошь большевиками, замыслили вырезать гайдамаков и прочих казаков. Он и впредь будет так поступать, так как он это считает своим священным долгом.

В таком же духе высказался и Киверчук.

Тогда слово взял Верхола.

Считаю здесь необходимым сказать несколько слов о личности Верхолы.

Верхола вышел из народа и образовался самоучкой. Он окончил художественное училище; учительствовал в народных школах; слушал лекции в университете. По своим убеждениям он — социал-демократ и украинец-патриот. При первой Раде он был избран гласным городской Думы, а также председателем земской Управы. Дважды он выполнял обязанности комиссара г. Проскурова. Когда произошел переворот в пользу гетмана, он, считая гетманскую власть реставрационной, не счел возможным лично продолжать общественную и административную работу. Он сложил с себя все обязанности и ушел в частную жизнь. Верхола был очень популярен среди населения, а в особенности среди евреев. Когда начались крестьянские восстания против гетмана, австрийские власти арестовали Верхолу, обвиняли его в организации этих восстаний. Он был увезен в Тарнополь, где просидел два месяца в тюрьме, а затем, когда его везли в суд, ему удалось с пути бежать, и он все время скрывался. В Проскуров он вернулся лишь 13 февраля, за два дня до резни. Ему немедленно по возвращении предложено было взять обратно свое заявление о сложении своих обязанностей гласного Думы, на что он согласился. Когда же началась резня, Верхола обрек себя на беспрерывный труд, чтобы приостановить разыгравшиеся события.

Взяв слово после Семосенко и Киверчука, он обратился к Думе с большой речью, в которой указал, что то, что произошло в Проскурове, является позором для Украины. Говоря о былых заслугах казачества, он доказывал, что в данном случае Семосенко одел в казацкое платье разбойников, став их атаманом. Обращаясь к Семосенко, он сказал: «Вы боретесь против большевиков, но разве те старики и дети, которых ваши гайдамаки резали, являются большевиками? Разве вы не знаете, что есть большевики среди других наций, а равно среди украинцев?» Он убеждает Семосенко ради чести Украины распорядиться о немедленном прекращении происходящих ужасов.

После Верхолы высказался в кратких словах Райгородский, который от имени евреев всецело присоединился к его словам.

Семосенко возразил Верхоле в тех же словах, в которых он высказался в первой речи. Он заявил, что борется не против стариков, женщин и детей, а исключительно против большевиков. Глядя в упор на Верхолу, он сказал, что он действительно не сомневается, что и среди украинцев, к несчастью, имеются большевики, но он их и не пощадит. Он изъявляет согласие отдать приказ о прекращении того, что происходит, с тем чтобы трупы убитых были без замедления преданы земле. Он также считает нужным поставить на вид городской Думе, что та, зная о предстоящем большевистском выступлении, его об этом не предупредила.

Против этого упрека возражали доктор Ставинский и гласные Думы.

Верхола снова взял слово, поблагодарил Семосенко за его готовность отдать приказ о прекращении этих ужасов, но настаивал, чтобы он вернул казаков, посланных в Фельштин и др. места для учинения там еврейской резни.

На это Семосенко ответил, что в Фельштине было такое же большевистское восстание, как и в Проскурове, и что оно должно иметь те же последствия, что и здесь. Однако после долгих настояний Семосенко изъявил согласие отозвать посланных казаков.

В том же заседании Думы, в присутствии того же Семосенко и Киверчука, было постановлено, что охрана города передается агитационному отряду, с начальником которого Верхола успел переговорить раньше. Сам Верхола был избран заведующим этой охраны. Не теряя времени, он отдал в типографию для напечатания следующее объявление: «По приказу атамана и с согласия его, выраженного в Думе, резня мирного населения прекращена. Казаки отозваны из города. Охрана возложена на агитационный отряд, и Дума гарантирует жителям полное спокойствие. Жизнь должна войти в норму. Отдан приказ расстреливать всех пойманных на месте грабежа, а также казаков, которые появятся в городе после 6 часов вечера».

Когда объявление было набрано, Верхола принес его оттиск в комендатуру для получения разрешения на расклейку его по городу. Но в комендатуре он был арестован, так как Семосенко и Киверчук нашли, что он не имел права выпускать такое объявление, которое, к тому же, написано в неуместных выражениях. По распоряжению Семосенко Верхола должен был быть отправлен на вокзал для суда над ним, что, в сущности, означало ДЛЯ РАССТРЕЛА. Но пришедший в комендатуру городской голова Сикора и члены Украинского национального союза, узнав о происшедшем, объявили Семосенко и Киверчуку, что такая расправа с Верхолой вызовет жестокую месть многих украинских организаций, его хорошо знающих.

В результате Семосенко распорядился, чтоб над Верхолой было произведено следствие, и он тут же был освобожден.

Взамен объявления, которое предполагал выпустить Верхола, Семосенко издал наказ, в котором объявил Проскуров и уезд на военном положении и запретил всякое движение на улице после 7-ми вечера.

В этом наказе он, между прочим, пишет: «Предупреждаю население, чтобы оно прекратило свои анархистские выступления, так как у меня достаточно сил для борьбы с ними. На это я больше всего указываю жидам. Знайте, что вы, народ, всеми нациями нелюбимый, — а вы производите такой беспорядок между крещеным людом. Неужели вам не хочется жить. Неужели вам не жалко своей нации. Вас, если не трогают, то и сидите тихо, а то такая несчастная нация, да еще бунтует бедный народ». В дальнейшем в том же наказе Семосенко требует, что все склады, магазины и лавки начали немедленно функционировать. Он также приказывает в трехдневный срок переписать все вывески по-украински: «Чтобы я ни одной московской вывески не видел. Вывески должны быть написаны литературно, заклейка букв строго воспрещается. Виновные в этом будут предаваться военному суду».

В тот же день был выпущен и другой наказ, в котором Семосенко пишет, что «в ночь с 14 на 15 февраля какие-то неизвестные бессовестные, нечестные люди подняли восстание против существующей власти. Люди эти, по имеющимся сведениям, принадлежат к еврейской нации и хотели забрать в свои руки власть, чтобы произвести путаницу в государственном аппарате и повести столь много перестрадавшую Украину к анархии и беспорядку. Были приняты самые решительные меры, чтобы восстание было подавлено. Возможно, что между жертвами есть много невинных, так как ничто не может быть без ошибки. Но кровь их должна пасть проклятием на тех, которые проявили себя провокаторами и авантюристами».

На следующий день был издан новый наказ, в котором Семосенко пишет, что печальный факт показал, что в час восстания большевиков 14-15 февраля местный гарнизон поддержал большевиков, что солдаты этого гарнизона явно перешли на сторону большевиков. Поэтому он объявляет 15-й Белгородский и 8-й Подольский полк расформированными. Для принятия от них имущества и документов он назначает представителей 3-го Гайдамацкого полка и комиссию из Запорожской бригады (все эти наказы приобщены, см. н. 3).

Как видно из показаний Верхолы, а равно и других свидетелей — убийства продолжались в течение трех дней. Однако после заседания городской Думы массовая резня была прекращена. Но в продолжение всего дня воскресенья, а равно и в понедельник, были многочисленные случаи отдельных убийств евреев как в домах, так и на улицах. Происходили также избиения евреев в окрестных деревнях, куда проникали гайдамаки по собственному усмотрению или по приглашению крестьян. Евреи метались во все стороны, ища выхода из положения. Больше всего они возлагали свои надежды на Верхолу.

Так как комиссар Таранович явно уже тяготился своими обязанностями и просил об отставке, которая ему не давалась за отсутствием подходящего заместителя, то общественные деятели, главным образом евреи, просили Верхолу принять на себя обязанности комиссара. Последний согласился, и они вместе с Тарановичем по прямому проводу вызвали губернского комиссара, который хорошо знал Верхолу по прежней его службе и охотно согласился заменить им Тарановича. Тут же было передано телеграфное распоряжение о назначении Верхолы комиссаром, что, между прочим, было крайне неприятно Семосенко и Киверчуку.

После своего вступления во власть Верхола выпустил два воззвания, в которых указывал, что «всякий призыв к национальной вражде, а особенно к погромам, ложится позором на Украину и является препятствием для ее возрождения». Подобные призывы были всегда оружием для реакционеров. Всякое проявление со стороны сильнейшей нации насилия над слабейшей доказывает, что та нация не может воспринять тех форм, которые основаны на равенстве и братстве. Такие приемы только на руку врагам Украины, и он выражает надежду, что население не поддастся на такую провокацию. Он требует всех агитаторов, призывающих к погрому, задержать для предания военно-полевому суду» (т. III). В другом воззвании он требует, чтобы все награбленные вещи были снесены в комиссариат для возвращения их по принадлежности.

Как было уже упомянуто, в воскресенье предполагалось повторить субботнюю резню. 3 гайдамака, явившиеся в воскресенье утром в городскую Управу, между прочим, заявили в присутствии Верхолы, что им предоставлено резать евреев в течение трех дней. Но после воскресного заседания Городской думы Семосенко действительно распорядился о прекращении резни, и в массовом масштабе она больше не повторилась. Но убийства отдельных евреев, как уже указано, повторилось в воскресенье и понедельник. Эти убийства были многочисленны.

По распоряжению Семосенко жертвы субботней резни должны были быть погребены в понедельник. Таким образом, трупы оставались в домах и валялись на улицах с субботы до понедельника. Много трупов было изгрызено свиньями.

В понедельник с утра многочисленные крестьянские подводы с наваленными на них трупами направились к еврейскому кладбищу. Трупы привозились в течение всего дня и заполнили собой все кладбище. По словам свидетеля Финкеля (стр. 1-4), он сам, будучи на кладбище, насчитал свыше тысячи трупов. Нанятые крестьяне копали на кладбище огромных размеров яму, которая должна была стать братской могилой для жертв резни. На кладбище, по словам того же Финкеля, появились мародеры, которые под разными предлогами подходили к трупам, ощупывали их и грабили. Являлись также родственники убитых, разыскивали их трупы и вынимали из карманов ценности, во многих случаях весьма значительные, но очень много трупов оказались уже раньше ограбленными. Находили женщин с отрезанными на руках пальцами, на которых, очевидно, были кольца.

Похоронами распоряжался надзиратель Добровольский, которому было приказано, чтобы к ночи ни одного трупа не осталось не погребенным. Однако похоронить все трупы удалось лишь в 4 часа утра во вторник. Надо добавить, что, кроме общей братской могилы, были выкопаны еще 4 могилы поменьше, в которых также похоронено много трупов. Некоторым удалось похоронить своих родственников в отдельных могилах.

Как уже указано, отдельные убийства евреев продолжались и в последующие дни, как в Проскурове, так и окрестностях. Много людей было убито по дороге к ближайшим местечкам, в поле и в лесу; убивались также евреи в ближайших селах и деревнях.

Кроме тех евреев, которых убивала разнузданная гайдамацкая чернь, сами власти многих евреев арестовывали под предлогом, что они большевики, а затем расстреливали. В этом отношении особенно проявил себя помощник Киверчука — Ковалевский, сын местного домовладельца, крайне испорченный и жестокий молодой человек (см. показания Сары Гельман, стр. 13-15).

Весьма интересно в этом отношении показание свидетеля Цацкиса, который вместе с 10 лицами был поставлен к расстрелу, но спасся каким-то чудом.

Этот Цацкис, о котором уже мною упоминалось, в воскресенье утром, одетый в крестьянское платье, подслушал заявления гайдамаков — обращение к толпе христиан о том, что с двух часов будут повторять вчерашнюю резню. Услышав эти слова, отправился в дом своих родителей, живших на Александровской улице возле комендатуры, чтобы предупредить их о предстоящей резне. В доме, кроме своих родителей и сестер, он застал своего младшего брата, еще двоюродного брата и одного дальнего родственника. Из окна они вскоре увидели, как к дому приближается пять гайдамаков с помощником коменданта Ковалевским. Этот Ковалевский был хорошо знаком с его младшим братом и дал даже ему разрешение на право ношения револьвера. Старика-отца и бывших в доме женщин они наскоро спрятали на чердаке, сами же открыли дверь гайдамакам. Вошедший Ковалевский заявил, что он пришел искать в доме тайный аппарат и оружие. Брат ему заметил, что аппарата в доме нет и что у него имеется револьвер с разрешением того же Ковалевского. Этот револьвер, а равно и разрешение он тут же ему передал. Ковалевский сделал вид, что ищет под кроватями аппарат, а затем приказал им всем следовать за ним. На указание, что они не могут оставить дом и что необходимо кому-нибудь остаться, он, после долгих просьб, согласился оставить в доме их дальнего родственника. Два гайдамака также остались в квартире, а трое отвели их в комендатуру и поместили в камеру, где уже было много арестованных, как евреев, так и христиан, заподозренных в большевизме. В продолжение всего дня туда прибывали много новых арестованных и, наконец, туда привели и его отца. Оказалось, что оставшиеся в доме два гайдамака забрались на чердак и арестовали там отца. К вечеру оказалось 32 христианина и 15 евреев. Над арестованными всячески издевались, но особенно жестоким издевательствам подвергался один поляк, бывший помещик. Его все время избивали шомполами и подвергали другим истязаниям. Стали вызывать отдельных лиц к допросу. Вызвали также и его брата. Допрашивал тот же Ковалевский, но это не был настоящий допрос, а лишь одна его видимость, так как вопросы предлагались самые несерьезные.

На следующий день, около 5 часов вечера, всех арестованных вывели на улицу и построили в шеренгу, отдельно христиан, отдельно евреев. К группе евреев подошел один здоровый гайдамак и торжествующе сказал: «Ну, жиды, больше к нам не вернетесь, всех вас отправим в земельный комитет», что на языке гайдамаков означало «отправим на тот свет». Всех арестованных повели к вокзалу, а по дороге продолжали над ними издеваться, особенно над тем же поляком. На вокзале их всех поместили в отдельный вагон. Вечером начали по очереди вызывать христиан. Их, оказывается, вызвали в соседний вагон, где три подвыпивших казака о чем-то спрашивали их, а затем переводили в третий вагон. Прошло некоторое время и из вагона вывели пять евреев, в том числе и брата Цацкиса. Когда в продолжение часа они обратно не вернулись и о них никаких сведений не поступило, то оставшиеся евреи поняли, что их повели на расстрел. Как указано, христиан после опроса поместили в другой вагон, только одного из них вернули обратно, в тот вагон, где остались евреи. Часов около 10 вечера всех их, т.е. 10 евреев и 1 русского, вывели из вагона на полотно железной дороги. Евреев отвели в сторону и первым делом обыскали и забрали деньги. Затем всех поставили в два ряда и повели к откосу реки на расстояние 10 верст от места, где стояли вагоны. Было ясно, что их ведут на расстрел. По дороге шедший с ним рядом гайдамак ощупал его тулуп. Он заметил: «Что смотришь, хороша ли тебе шкура после меня останется?» На это гайдамак, пригрозив ему прикладом, крикнул: «Молчи, жидюга, а то забью тебя прикладом». Шедший впереди его отец, услышав эти пререкания, обратился к нему по-еврейски с просьбой не спорить, дабы они над ним перед смертью не издевались. Всех наконец провели к откосу и велели снять платье и сапоги. Они все остались в одном белье. Он просил разрешения проститься с отцом. Ему разрешили. Он подошел к отцу и, взяв его за руку, вместе с ними стал выкрикивать слова предсмертной молитвы, упоминая в ней имена своих детей. Затем всех поставили в одну шеренгу лицом к реке, а позади их раздалась команда и были даны три залпа. Все упали, в том числе и он сам. Раздались стоны и крики раненых. Гайдамаки подбежали и стали приканчивать стонавших. Особенно им долго пришлось возиться с русским, который упорно боролся со смертью. Наконец все стихло. Казаки ушли. Цацкис начал себя ощупывать и удивился, что он не только жив, но и не ранен. Убедившись, что никого вблизи нет, он бросился стремглав бежать по направлению к ближайшей деревне. В одном месте, проходя по реке, он провалился сквозь лед и очутился по колена в воде. Но ни усталости, ни холода он не ощущал. Он наконец добрался до деревни и пришел в дом знакомого крестьянина, разбудил его и рассказал о случившемся. Крестьянин плакал, слушая его рассказ, но советовал ему у него не оставаться ввиду близости города. Он дал ему сапоги и платье, и тот направился в следующую деревню, а оттуда благополучно добрался до м. Меджибож.

Были и другие случаи чудесного избавления от нависшей смерти. В этом отношении весьма интересен рассказ молодого человека Гальперина (стр. 31-34), который 4 раза был поставлен лицом к лицу смерти, но каждый раз спасался. Он был учеником коммерческого училища, а перед погромом состоял в квартальной охране. Одет он был в солдатскую шинель и шапку. В субботу после обеда, когда на улице уже валялись трупы зарезанных людей, он отправился к своему дому, находящемуся в конце города, по направлению к деревне Заречье. Недалеко от своего дома он встретил толпу гайдамаков, и один из них его остановил и спросил, жид ли он или русский. Он ответил, что он русский. Тот потребовал документы, и он ему показал ученический билет коммерческого училища, в котором вероисповедование обозначено не было. Казак повертел документ, отнесся к нему несколько подозрительно, но потом сказал: «Ну, иди». Когда затем на Гальперина бросились другие казаки, первый им крикнул: «Пустите, это русский». Гальперин подошел к своему дому, который оказался запертым и с выбитым окном. Он не решался зайти в дом, и впоследствии он только узнал, что его родные спрятались и не пострадали. Зато живший в том же доме богатый еврей Блехман оказался со всей своей семьей, состоявшей из 6 чел., зарезанным и ограбленным. Гальперин отправился в ближайшую деревню Заречье и зашел к своему знакомому еврею Розенфельду. Около 9 часов вечера начали ломиться в дверь, и в дом ворвались крестьянские парни, которые набросились на старика Розенфельда и убили его. Сам он вместе с сыном Розенфельда бросился бежать по направлению к лесу. Не будучи в состоянии долго бежать, он остановился. Парни его окружили и выстрелили в него, но убедившись, что он не ранен, они решили отвести его в город и отдать в руки гайдамакам. Как раз в это время из города явился один крестьянин и стал рассказывать о том, что там происходит. Парни остановились, чтобы послушать пришедшего, и Гальперину удалось в это время скрыться. Он тогда пошел по направлению к деревне Гриновцы. В этой деревне жили его знакомые евреи Бухеры, но так как уже было очень поздно, он не решился пойти к ним в дом и остался ночевать в поле. На следующий день он пошел в дом, но там стало известно, что крестьяне собираются на сход для обсуждения вопроса, как поступить с евреями, живущими в деревне. Он тогда ушел обратно в город, но так как там было неспокойно и своих родных он не нашел, то опять вернулся в деревню.

Он переночевал в деревне, а утром в понедельник туда явились три гайдамака и начали искать евреев. Тогда он с двумя молодыми людьми и одной девушкой побежали в лес, чтобы там спрятаться. Однако, пробыв некоторое время в лесу, они решили, что будет более безопасно, если они отправятся в город, и они пошли по направлению к Проскурову. По дороге они встретили трех крестьянских парней, возвращавшихся из города в деревню. Один из них был с винтовкой. Парни их остановили и посмотрев их документы, сказали: «Нам таких-то и нужно». [Они] не вернули[140] обратно в деревню. Он сам с крестьянином, который был с ружьем, сел на дровни; два других парня и две молодых барышни пошли пешком, тут им встретились те трое гайдамаков, которые раньше приходили в деревню, а теперь возвращались в город. Гайдамаки их остановили. Парень с винтовкой в руках сошел с дровень и объяснил гайдамакам, что он везет обратно в деревню захваченных евреев. Тогда гайдамаки выхватили шашки и начали рубить шедших пешком молодых людей, в том числе и девушку. Все трое оказались убитыми. Увидев это, Гальперин, оставаясь на дровнях, погнал лошадь, и она понесла его по направлению к деревне. Один из гайдамаков бросился бежать, но не мог его догнать. Отъехав на значительное расстояние, Гальперин сошел с дровень, побежал в поле и распростерся в снегу. Был туман, и его нелегко было заметить. Однако через некоторое время около него оказались крестьянские подростки, которые решили передать его, как еврея, гражданским властям. Они повели его в деревню Гриновцы, стащив с него по дороге браслетные часы. В Гриновцах же, где проживали Бухеры, все евреи оказались арестованными, и его присоединили к ним.

Относительно д. Гриновцы надо отметить следующее. В этой деревне проживало около 40 евреев, считая в том числе и детей. Все они носили фамилию Бухер и представляли собой потомство некоего Бухера, издавна поселившегося в этой деревне. Между Бухерами и местными крестьянами всегда были добрососедские отношения. Тем не менее, когда весть о проскуровской резне дошла до деревни, то молодые крестьяне решили разделаться и со своими евреями. Некоторые из них отправились в Проскуров и оттуда привели тех трех гайдамаков, о которых уже упомянуто. Узнав об этом, все евреи попрятались, но крестьяне разыскали их, в числе 33 чел., и вместе с гайдамаками их окружили. Был поднят вопрос, разделаться ли с ними здесь или где-нибудь в другом месте. Гайдамаки прежде всего обыскали всех евреев и забрали у них все деньги и ценности, в общем на сумму свыше 30 тыс. руб. Затем гайдамаки предложили их всех тут же перерезать. Но старики-крестьяне заявили гайдамакам, что они сами расправятся со своими жидками, но не здесь в деревне, а где-нибудь за селом. Евреев вместе с женами и детьми посадили на дровни и повезли по направлению к Проскурову. По пути молодые крестьяне хотели с ними расправиться, но старые крестьяне настаивали на том, чтобы передать их в руки властей, которые сами учинят расправу.

Их привезли в проскуровскую комендатуру, а оттуда препроводили к станционному коменданту на вокзале. Тот, в свою очередь, препроводил их в штаб военно-полевого суда, но оттуда их обратно вернули в комендатуру, а оттуда в камеру для арестованных. Так как воля в резне в Проскурове уже в значительной мере ослабела, то всех их решено было на следующее утро освободить. Но, будучи освобождены, они уже больше в свои дома в Гриновцах не вернулись (см. показания Бухеров, стр. 5). Что же касается Гальперина, то он во время всех этих переходов успел скрыться.

О случае чудесного избавления рассказывает также свидетель Маранц. В воскресенье 15 февраля он, как гласный думы, направился в думу, чтобы присутствовать на памятном заседании, где выступали Семосенко и Киверчук. По дороге он встретил гласного Штера и пошел вместе с ним. В это время они заметили, что за ними на извозчике гонится гайдамацкий офицер. Поравнявшись с ними, он соскочил с извозчика, выхватил шашку и бросился на них. Еще момент, и посыпались бы удары шашкой. В эту минуту с противоположного тротуара кто-то окликнул офицера. Тот обернулся в противоположную сторону, а Маранц и Штер успели скрыться в ближайший дом и, таким образом, спаслись.

Должен сказать, что в городе наступило со среды 19 февраля относительное спокойствие. Само собой разумеется, что евреи магазинов не открывали, так как им было не до того. Семосенко же издал приказ о том, чтобы магазины были немедленно открыты.

22 февраля Семосенко выпустил наказ о том, что, по имеющимся у него сведениям, в Проскурове находятся много большевистских агитаторов, а потому он требует от населения, чтоб сегодня же до 8 часов все эти агитаторы-большевики были выданы властям, в противном случае им будут приняты самые решительные меры. Вместе с тем он вновь требует, чтобы все магазины были немедленно открыты под страхом штрафа в 6 тыс. руб. с каждого торговца.

Евреи в этом наказе увидели новую придирку и новую угрозу. Чтобы задобрить Семосенко, они собрали между собой сумму в триста тыс. рублей и через городское самоуправление решили передать их для нужд гарнизона. Передачу этой суммы взял на себя городской голова Сикора, который так неудачно повел дело, что Семосенко, получив означенную сумму и зная, что она собрана исключительно евреями, счел, однако, возможным выпустить наказ, в котором писал, что им получено триста тыс. рублей не от евреев, а «от всего населения Проскурова», которое он благодарит за то, что оно надлежащим образом оценивает труды его казаков. Центральным же властям он сообщил, что жители Проскурова в благодарность за ведение порядка в городе и освобождение его от большевиков внесли ему для нужд гарнизона триста тыс. рублей.

27 февраля Семосенко выпустил наказ, который начинается словами: «Жиды, до меня дошли сведения, что вы вчера хотели устроить собрание на Александровской улице для захвата власти и что через 4 дня вы готовитесь устроить такое же восстание, которое было 14-15 февраля». Затем следуют соответствующие угрозы <(см. т. Ш.)>[141]. Этим наказом евреи были окончательно ошеломлены, так как всем было известно, что никакого собрания не предполагалось и что евреи меньше всего думали о захвате власти. Они заметались и первым делом обратились к комиссару Верхоле. Верхола же имел в своих руках некоторые данные, свидетельствующие о том, что кто-то в Проскурове распространяет провокационные слухи в своих корыстных интересах.

Надо заметить, что из Каменца в Проскуров была командирована комиссия для расследования бывшего разгрома. Но Семосенко, как показывает Верхола, своей властью комиссию расформировал и назначил свою комиссию для расследования не погрома, а большевистского выступления. Одним из наиболее деятельных членов этой комиссии оказался гайдамак Рохманенко, настоящая фамилия которого была Рохман. Этот Рохман, будучи евреем, поступил, по его собственным словам, в гайдамаки в качестве добровольца. Он выдавал себя за бывшего студента и за сына богатого кожевенного заводчика из Киева. Но, по собранным мною сведениям, он был человек малоинтеллигентный, нуждающийся и живший раньше на средства, которые он добывал уроками по еврейскому языку. Этот Рохман втерся в доверие к Семосенко, был назначен в следственную комиссию, а в качестве члена комиссии получил возможность по своему усмотрению арестовывать людей и привлекать их к ответственности. Он арестовывал преимущественно сыновей богатых родителей и через другого еврея Прозера, у которого он проживал на квартире, получал за них выкуп (см. показания Штера, стр. 7-9).

Верхоле удалось выяснить, что не только Рохманенко занимается шантажом и вымогательством, но что взятки берут и другие члены комиссии. Обо всем этом он сделал подробный доклад Семосенко и настаивал, чтобы тот предоставил ему право арестовать их всех. Но Семосенко, после больших колебаний, дал согласие на арест Рохманенко, но наотрез отказался дать разрешение на арест других. Верхола произвел обыск у Рохманенко, отобрал у него 18 тыс. руб. наличными деньгами, арестовал его и на допросе принудил сознаться в шантажах и вымогательствах. При этом Рохманенко объявил, что полученные им взятки он большею частью передавал начальнику штаба Семосенко — Гаращенко. Верхола произведенные им дознания передал Семосенко, а самого Рохманенко передал в руки судебного следователя. Несмотря на неоднократные напоминания Верхолы, следственное производство велось крайне вяло, а затем оно куда-то исчезло. На просьбы, обращенные к Семосенко, вернуть хотя бы акты дознания по делу, последние возвращены не были. Сам Рохманенко, будучи в тюрьме, хвастал, что никто не смеет предать его суду, что он скоро будет свободен и жестоко отомстит своим врагам. Когда началась эвакуация петлюровцев из Проскурова, решено было перевести Рохманенко из общей тюрьмы в другое место, так как опасались, что его друзья его освободят и увезут. Во время перевода из тюрьмы кто-то из личной мести его застрелил. Так покончил свои дни этот авантюрист и отщепенец, который, между прочим, хвастал, что принимал активное участие в еврейской резне.

Само собой разумеется, что наказ Семосенко от 27 февраля был издан под влиянием провокационной деятельности Рохмана-Рохманенко и других членов пресловутой комиссии, которым нужно было в своих корыстных интересах сеять панику и тревогу среди евреев.

Действительно, евреи не выходили из состояния панического страха. Вместе с комиссаром Верхолой они обсуждали все меры, которые могли бы быть приняты для того, чтобы избавиться от Семосенко. Наконец Верхола обратился к председателю Украинского национального союза — Мудрому{65}, который состоял в дружеских отношениях с непосредственным начальником Семосенко — корпусным командиром Коновальцем{66}, и просил оказать влияние на Коновальца в том смысле, чтобы Семосенко был переведен в другое место, так как при нем немыслимо успокоение проскуровского населения. Верхола также заручился в этом отношении содействием Киверчука, который тяготился тем, что вся власть находится в руках Семосенко, которому он, несомненно, завидовал. Кроме того, Киверчук считал, что Семосенко, вырезав огромную часть еврейского населения, сделал свое дело, и что больше в нем нет нужды. Вместе с Мудрым Верхола отправился в ставку Коновальца и там добился от него приказа о сложении с Семосенко обязанностей начальника гарнизона и о возвращении его на фронт. В свою очередь Киверчук был также вскоре устранен от исполнения обязанностей коменданта города Проскурова и остался лишь комендантом Проскуровского уезда.

Однако Семосенко медлил сложение своих обязанностей. Он предпринимал шаги, чтобы остаться в Проскурове, и со своей стороны интриговал против Киверчука. Ему, по-видимому, было особенно неприятно то нравственное удовлетворение, которое даст евреям его уход. Но когда он убедился, что этот уход неизбежен, он воспользовался тем, что страдал осложенной[142] венерической болезнью, созвал консилиум врачей и через своего адъютанта убедил их, чтобы они дали заключение в том смысле, что ему в интересах его здоровья необходимо временно совершенно уйти от дел и эвакуироваться в какой-нибудь лазарет подальше от Проскурова (см. показания доктора Салитроника, стр. 41-43). С большой помпой, в сопровождении санитаров и сестры милосердия, Семосенко наконец покинул Проскуров.

Этот Семосенко, заливший еврейской кровью дома и улицы Проскурова, был, по описанию свидетелей, тщедушным молодым человеком 22-23 лет, начавшим свою службу вольноопределяющимся еще в царское время. С деланной серьезностью на лице он на всех производил впечатление человека полуинтеллигентного, нервного и неуравновешенного. Судя по некоторым его резолюциям на докладах, которые я видел, надо признать, что он в то же время <был человек>[143] большой сообразительности и крайне решительный.

По приблизительному моему подсчету в Проскурове и в его окрестностях было всего убито свыше 1200 чел. Кроме того, из числа 600 с лишним раненых умерло свыше 300 чел.

Припоминая, что в первом своем наказе Семосенко грозил расстрелом на месте всякому, кто будет призывать к погрому, и что этот наказ не был опубликован благодаря Киверчуку, который тогда вообще воспрепятствовал переходу власти к Семосенко; припоминая также, что эту власть охотно Киверчук предоставил ему, когда он выразил готовность вырезать еврейское население, — я прихожу к выводу, что Семосенко был, главным образом, физическим выполнителем тех кровавых ужасов, которые разыгрались в Проскурове. Главным же вдохновителем проскуровской кровавой эпохи является, с моей точки зрения, полковник Киверчук — этот старый царский служака, несомненный погромщик и черносотенец...

За Проскуровым остается та печальная заслуга, что им устанавливается новая фаза в погромной технике.

Предшествующие погромы имели своей главной целью грабежи, то есть расхищение еврейского имущества; за грабежами следовали убийства, но они все же были на втором плане.

На грабежи казаки смотрели как на справедливую награду за свою верную службу, а в убийствах мирных и безоружных людей они видели проявление своей доблести и личной удали.

Начиная с Проскурова, основной целью погромов на Украине является сплошное вырезывание еврейского населения. Грабежи также широко практикуются, но отходят на второй план.

В Проскурове повторилась уманская резня времен Гонты{67}. Разница лишь в том, что в Умани при Гонте резали поляков и евреев. В Проскурове же резали одних евреев при строгом нейтралитете со стороны поляков и прочих христиан...


М. Фельштин Подольской губ.

Погром 16 февраля.

Фельштинский погром надо рассматривать не как самостоятельный погром, а лишь как эпизод проскуровской резни.

Как указано мною в докладе о Проскурове, часть восставших солдат в ночь с пятницы на субботу 15 февраля отправились по дороге в Фельштин, чтобы поднять там восстание. Явившись туда, они первым долгом арестовали начальника милиции, и все объявили, что в Проскурове произошел большевистский переворот и что такой же переворот должен произойти во всем Проскуровском уезде; но вскоре они освободили начальника милиции и от него, как и от других лиц, отобрали подписку в том, что те беспрекословно подчинятся вновь организуемой большевистской власти. Однако в тот же день, 15 февраля они узнали, что большевистское восстание в Проскурове провалилось, и тогда они спешно покинули Фельштин и рассеялись по разным направлениям.

Этот эпизод с большевистским выступлением крайне взволновал местное еврейское общество. Вечером же это волнение усилилось, когда стали доходить смутные слухи о происходящих в Проскурове событиях. Тревога евреев еще более усилилась на следующий день, в воскресенье, когда эти слухи стали более определенными. Евреи тогда обратились к начальнику милиции с просьбой усилить охрану. Тот обещал пригласить в помощь местной охране крестьян с соседнего села Поричья[144], а также из Проскурова, на что он от евреев получил соответствующую сумму денег. Действительно, в понедельник утром из Поричья явились вооруженные крестьянские парни, которые окружили местечко. Это-то и была та вспомогательная охрана, которую набрал начальник милиции. Сам он утром в понедельник уехал в Проскуров. Он вернулся в 6 часу вечера, и вслед за ним появились казаки с красными шлыками, т.е. те самые гайдамаки, которые, как определенно было известно в Фельштине, резали евреев в Проскурове.

Евреи поняли, что они обречены на резню, и начали прятаться кто куда мог. Большинство попряталось в погребах и на чердаках. Многие хотели бежать из местечка, но окружавшая местечко охрана, приглашенная начальником милиции из Поричья, никого из евреев не пропустила. Евреи, таким образом, оказались окруженными.

Ночь прошла крайне тревожно. Изредка раздавались отдельные выстрелы.

По показанию свидетеля Данды, дом которого выходит на площадь главной улицы местечка, он из окна своей квартиры видел, как на площади собралось несколько сот гайдамаков, а с ними вместе были многие крестьянские подводы, прибывшие из окрестных деревень. Утром, приблизительно около 7-ми часов, он услыхал звук рожка и увидел, как на площади гайдамаки строятся в ряды. Кто-то им сказал речь, после которой они рассыпались по городу. Вскоре до него стали доноситься крики убиваемых людей. К нему самому вошли 4 гайдамака, и один из них замахнулся на него шашкой, но другой его остановил. От него потребовали денег, и он отдал около 6 тыс. руб., уверяя, что больше у него нет и предлагая взять все его вещи, но оставить ему жизнь. Вещей не взяли и направились к выходу. Тот самый гайдамак, который остановил своего товарища, грозившего ему шашкой, уходя, сказал ему: «Ты лучше спрячься, так как придут другие и тебя, наверно, зарежут».

Данда, который был один в квартире, так как свою жену и единственную дочь он предварительно отправил в другое место, при помощи этого гайдамака взобрался на чердак по приставной лестнице, которую тот же гайдамак подал ему на чердак, куда он ее и запрятал. С чердака Данда мог наблюдать все те ужасы, которые происходили в Фельштине. Он видел как убивали стариков и детей, которых вытаскивали из домов. Спустя немного времени, он возле своего дома заметил три[145] женщины и, предположив, что это его жена, соскочил с чердака, чтобы посмотреть на труп. Он убедился, что это не его жена, но обратно в свою квартиру войти не решился, так как на чердак не мог бы уже взобраться ввиду того, что на чердаке осталась лестница. Он тогда вбежал в дом русского соседа и просил его приютить, но оттуда его вытолкали. Тогда он вбежал на чердак соседнего дома и там спрятался в соломе. Это заметили парни из поричской охраны. Они погнались за ним, взобрались на чердак, но его не нашли, они пытались поджечь солому, но это им не удалось.

Другой свидетель, Свинер, недавно дернувшийся с фронта, рассказывает, что они со своей матерью и сестрами прятались у себя дома и что у них перебывало несколько гайдамацких групп, от которых он откупался деньгами. Когда явилась последняя группа, у него уже денег не оказалось. Он вышел к ней на улицу и стал умолять, чтобы его пощадили. Он прибег к хитрости, и, обращаясь к одному гайдамаку, заявил, что он вместе с ним лежал в окопах во время войны. Гайдамак стал в него всматриваться, затем перевел взор на его ноги и сказал: «У тебя хорошие сапоги, отдай их мне». Тот охотно согласился и вместе с гайдамаками вошел в дом, где он снял свои сапоги. Гайдамак, в свою очередь, снял свои и надел его сапоги. Затем он вынул из кармана свежие портянки, передал их Свинеру и помог ему надеть его старые сапоги. Получив еще галоши, он обратился к своим товарищам со словами: «Не будем же мы резать человека, с которым я сидел в окопах». Гайдамаки ушли. К вечеру Свинер со своими домашними, зная, что резня уже кончилась, решили больше в квартире не оставаться и, пробираясь сквозь трупы по улицам, они все выбрались из местечка и всю ночь провели в поле. Они вернулись лишь на следующий день, когда узнали, что в местечке спокойно. Свинер тогда отправился на квартиру своего брата, бывшего председателем еврейской общины; с трудом шагая через трупы, добрался до его квартиры и там увидел своего брата, его жену, ее родителей, а также еще несколько человек, прятавшихся в этом доме, — всех зарезанными.

Свидетель Креймер рассказывает, что он был в Проскурове во время происходившего там погрома. Спасая свою жизнь, он в воскресенье 16 февраля в 12 часов дня отправился пешком в Фельштин, где он постоянно проживает, но в д. Малиничи он был арестован милиционером и препровожден в милицию. Начальник милиции объявил, что он должен препроводить его обратно в Проскуров в комендатуру. На указание, что там его расстреляют и на просьбу не отсылать его туда, начальник милиции ответил, что он сам подвергается большому риску, если он этого не сделает. Он показал ему телеграмму, полученную им от проскуровского коменданта Киверчука о том, чтобы всех агитаторов и евреев расстреливать на месте или препровождать для расстрела к нему в Проскуров.

В это время милиционеры привели целую семью, которая таким же образом выбиралась из Проскурова, направляясь в Фельштин. Но на вопрос, откуда и куда эта семья следует, глава семьи догадался ответить, что они направляются из Фельштина в Проскуров. Тогда начальник милиции распорядился препроводить эту семью обратно в Фельштин. Этим воспользовался свидетель Креймер и тут же в присутствии начальника просил эту семью сообщить родным в Фельштине о том опасном положении, в котором он очутился, и просил их, чтобы они не остановились решительно ни перед какими средствами, чтобы спасти его. После этого начальник согласился оставить его в деревне до следующего утра. Но через некоторое время, приблизительно часа через два, милиционеры привели еще 16 евреев, спасавшихся из Проскурова. Тогда начальник милиции заявил, что такую массу людей он не может оставить до утра у себя, и решил всех их, в том числе и Креймера, немедленно отправить в Проскуров. Их уже посадили на подводы, но в это время из Фельштина позвонили по телефону и знакомый начальник милиции настойчиво просил его за Креймера. Тогда вновь было решено оставить всех до утра в деревне. Вечером Креймеру удалось переговорить с одним местным евреем, который от имени его и еще 4 евреев вошел в переговоры с начальником милиции об отпуске их в Фельштин за определенную сумму. Была условлена сумма в 5 тыс. тыс. руб., которая была внесена. Благодаря этому, Креймеру и еще 4 евреям с семьями последних удалось на подводах уехать в Фельштин. Другие же евреи, не имевшие денег, чтобы уплатить по тысяче рублей, были препровождены обратно в Проскуров. В Фельштин Креймер прибыл в понедельник днем, а вечером туда прибыли гайдамаки. Он успел заблаговременно отправить своих родных в ближайшее село, а сам он спрятался в погреб, где провел всю ночь, а также и следующий день. Сквозь щели досок, которыми был прикрыт погреб, он наблюдал отдельные эпизоды происходившей резни, а также видел, как милиционеры, в особенности крестьяне, грабили товары из магазинов, а также имущество из домов.

Свидетель Шнейдер удостоверяет, что такие же телеграммы, какая была получена от Киверчука начальником милиции в Малиничах, были разосланы и по другим селам и деревням, и что благодаря этому многие евреи расстреляны на местах. Ему известно, что бежавшая из Фельштина еврейка Бровер с детьми была также препровождена для расстрела, но откупилась за большие деньги.

По словам того же свидетеля Шнейдера, будучи хорошо знаком с начальником почтово-телеграфной конторы, который вместе с тем заведовал местным информационным бюро, он в понедельник в 12 часов дня отправился к нему осведомиться о положении. При нем начальника вызвали из Проскурова по прямому проводу. Он оставался у аппарата около часа. Когда он вернулся, Шнейдер обратился к нему с вопросом: «Что же Вам сообщили из Проскурова?» Тот ответил, что гайдамаки пошли по всему проскуровскому уезду и, вероятно, будут и в Фельштине. На вопрос, что же будет в Фельштине, неужели повторение проскуровских ужасов, тот дал уклончивый ответ и на повторенные же вопросы ничего не ответил. Тогда Шнейдер стал с ним торопливо прощаться, чтобы сообщить о слышанном евреям. Когда он уходил, начальник ему сказал: «Заходите вечером». Но Шнейдер в сердцах ему ответил, что ему в такое время некогда ходить по гостям.

Надо заметить, что вечером уже пришли гайдамаки, которые все равно не выпускали евреев из домов. Шнейдер провел ночь с понедельника на вторник и ночь на среду в погребе, где прятался, не зная, что резня к двум часам дня во вторник уже была окончена. Он вышел из погреба лишь утром в среду, но и тогда еще трупы в изобилии валялись на улицах. Он стал помогать раненым и с этой целью отправился в земскую больницу, там также находился начальник милиции, и Шнейдер был невольным свидетелем следующего разговора начальника милиции с губернским начальником из Каменца. Очевидно, на вопрос из Каменца о бывших в Фельштине событиях, начальник милиции докладывал: «В понедельник утром явились казаки, которые назвали себя гайдамаками. Атаман их обратился ко мне с предложением не мешать поступить с евреями так, как им заблагорассудится. И когда спросил, согласен ли я на это, я ему ответил: “У меня сил против вас нет, и я вам мешать не могу”».

Далее он сообщил о происходящей резне в местечке и указал, что число убитых около 500. «Перед тем, как покинуть местечко», — сообщил он, — тот же атаман сказал мне: «Не мешайте крестьянам сделать то, что сочтут нужным. Пусть заберут то, что жиды за долгое время высосали из народа». И крестьяне действительно приехали с подводами и забрали еврейское имущество.

В Фельштине собралось несколько сотен гайдамаков, очевидно, все те гайдамаки, которые были в Проскурове, так как весь 3-й Гайдамацкий полк состоял всего из нескольких сотен. Характерно, что некоторые из прибывших в Фельштин в понедельник вечером гайдамаков приходили в еврейские квартиры и просились на ночлег. Им не только предоставили ночлег, но обильно угостили ужином и сластями. Эти гайдамаки вели себя чинно и даже учтиво. Они уверяли, что прибыли в Фельштин без всяких злых намерений и что на следующий день уйдут обратно. Однако утром после сигнального рожка эти же гайдамаки резали тех самых евреев, которые их приютили.

Возник вопрос, как сопоставить фельштинскую резню с тем обещанием, которое, по словам Верхолы и других, Семосенко дал в воскресенье на заседании думы — отозвать гайдамаков из Фельштина. Фельштинские евреи уверяют, что Семосенко дал соответствующее телеграфное распоряжение, но что оно было скрыто начальником почтово-телеграфной конторы.

Тут явное недоразумение. Между Фельштином и Проскуровым расстояние всего 25 верст, и гайдамаки, пришедшие в Фельштин в понедельник вечером, вышли, несомненно, из Проскурова в тот же день утром. Ясно, что от Семосенко требовалось не отозвать казаков из Фельштина, а просто их туда не посылать, но, возможно, что уже не во власти Семосенко было удержать их в Проскурове.

Надо помнить, что гайдамакам была обещана в Проскурове кровавая потеха над евреями в продолжение трех дней. Но опыт первого, субботнего дня, очевидно, превзошел ожидания самого Семосенко и Киверчука. Решено было поэтому в Проскурове резню приостановить. Но в то же время гайдамаки, отведав еврейской крови, разохотились и проявили волю к дальнейшей резне. Не так-то легко, по-видимому, было их остановить, вместе с тем и телеграммы, разосланные Киверчуком по уезду, о которых упоминается выше, взбудоражили весь уезд. С точки зрения Киверчука, после того, что произошло в уездном городе Проскурове, было бы несправедливо и, пожалуй, обидно для уезда оставить его совершенно без еврейской крови. Как бы то ни было, но гайдамаки получили возможность отправиться в уезд. При этом, надо думать, что им была предоставлена свобода действовать по их собственному усмотрению. От них зависело поступить так или иначе. Этим объясняется, что в м. Ярмолинцы, где также побывали большевики, они ограничились значительной суммой денег, которые местные евреи им вручили, выйдя из местечка им навстречу, и [гайдамаки] резни не произвели. Но когда они пришли в Фельштин, то там они нашли уже готовое погромное настроение. Это погромное настроение создалось той охраной из Поричья, которую пригласил начальник милиции, а равно и самим этим начальником милиции, который, по всем данным, сочувствовал и содействовал погрому. Даже его 80-летний старик-отец во время резни, держа толстую доску в руках, добивал раненых евреев, что подтверждается несколькими свидетелями, видевшими это с чердака, на котором они прятались. Это погромное настроение поддерживалось и начальником почтово-телеграфной конторы, который обо всем был осведомлен, но ничего не сделал не только для предотвращения погрома, но даже для смягчения его, что в достаточной мере явствует из показания свидетеля Шнейдера. Под влиянием этого погромного настроения разгул гайдамацкой черни в Фельштине был безудержен.

Фельштинский погром продолжался несколько часов. Убитых оказалось 485 чел., а раненых — 180. Из числа раненых свыше ста чел. умерло от ран. Таким образом, убитых оказалось 600 чел., что составляет почти треть еврейского населения в местечке, насчитывающего всего около 1900 еврейских жителей{68}.

Надо заметить, что в Проскурове гайдамаки, приняв в субботу присягу резать, но не грабить, честно выполняли святую присягу. Грабежи со стороны гайдамаков были там редки. Но от субботы до вторника, когда произошла фельштинская резня, прошло несколько дней, и за это время святость присяги, очевидно, выдохлась из сознания гайдамаков. В Фельштине грабежи шли об руку с резней.

Надо еще заметить, что в то время, как в Проскурове случаи изнасилования были единичны, — в Фельштине их было слишком много. Большинство из зарезанных женщин предварительно изнасиловались. Но и многие из уцелевших подверглись той же участи. Зарегистрировано 12 случаев, когда несчастные женщины вынуждены были лечиться от последствий.

Уходя после данного сигнального рожка, гайдамаки облили керосином и бензином пять лучших в местечке домов и подожгли.

Так завершили эти воины свою работу на благо украинского отечества. Так закончилась эта проскурово-фельштинская кровавая вакханалия.


* * *

Замечания к докладу Гиллерсона о Фельштинском погроме (Л. Бейзера из Фельштина)[146]

К стр. 1. Неверно, что евреи обратились к нач[альнику] милиции с просьбой усилить охрану. Последнюю он решился усилить, дабы в случае вторжения небольшого большевистского отряда оказать ему сопротивление. Он также боялся поляков, с которыми у него враждебные отношения в связи с преследованием и арестом местного ксендза Грушевского. Сколько ни просили его местные евреи в лице представителей общины не усиливать охраны, комиссар не сходил со своей позиции. Членам общины осталось одно: считаться с совершившимся фактом и скрепя сердце обещать ему требуемую сумму денег. Что касается охраны из Проскурова, то и речи об этом не было. Напротив, члены общины просили его телеграфировать в Проскуров, что в Фельштине спокойно и что он не нуждается в помощи, что он и обещал. Поречская охрана явилась не утром, а днем, в два часа пополудни. Комиссар, прибыв в понедельник на рассвете из Поречья, был целый день дома.

К стр. 6. Гайдамаки, по-видимому, вышли из Проскурова в воскресенье, ибо фельштинский голова Вилавский сообщил Свинеру в ночь на понедельник, что из Проскурова вышли гайдамаки, направляясь в Фельштин. Они остановились в деревнях и вырезывали евреев. Так что является возможным, что распоряжение Семосенки было скрыто Басюком. Что касается ссылки на то, что не во власти Семосенки уже было удержать их в Проскурове, надо заметить, что погром в Фельштине произошел организованно, стройно. По данному сигналу [он] начался и прекратился, ослушания начальства не замечалось. Главную роль в удержании гайдамаков от резни в других местечках Проскуровского уезда играла местная власть. Она уверяла атамана, что у них нет большевиков и что еврейское население относится весьма благожелательно к петлюровской власти. Атаман согласился, и гайдамаки повиновались. Во время погрома в Проскурове Директория была довольно сильна, и в руках власти была дирижерская палочка. То же месяц спустя, когда у Петлюры осталось всего несколько уездов и армия его бежала, — при твердом нежелании власти устраивать погромов, их не было в нашем районе. Она и тогда могла удержать две организованные банды от грабежей и убийства так, что ссылка на невозможность удержать разошедшихся гайдамаков не имеет твердой опоры. Либо Семосенко, невзирая на обещание, их выслал в понедельник, либо Басюк скрыл его распоряжение.

ГА РФ. Ф. Р-1318. Оп. 24. Д. 17. Л. 30-46. Копия.

Там же. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 443. Л. 4-21 об.; 80-86 об. Копия.

Там же. Ф. Р-9538. Оп. 1. Д. 96. Л. 43-58 об. Копия.


№ 16. Выписка из регистрационного журнала еврейской городской больницы о раненых, находившихся на излечении после погрома в г. Проскурове Подольской губ. в феврале 1919 г. 7 августа 1921 г.


№№ Имя и фамилия Возраст Раны и осложнения Исход
1. Яков Вейцер 19 Колотые раны рук и спины Выздоровление (переведен на пункт)
2. Эстер Вайнтрауб 19 Колотые раны спины и живота Выздоровление (переведен на пункт)
3. Хан Балагур 17 Колотые раны груди, живота и рук Выздоровление (переведен на пункт)
4. Воба Клейнерман 24 Колотые раны и рубленые раны ног и боков Переведен на пункт (продолжает амбулаторное лечение)
5. Сура-Ривка[147] 60 Раны ног Выздоровление (переведен на пункт)
6. Хана Пахтер 48 Огнестрельная рана правой голени Выздоровление (переведен на пункт)
7. Иохвед Пахтер 26 Огнестрельная рана правого бедра, повреждение бедра, артерии и страшная потеря крови Смерть через полчаса по доставлении в больницу
8. Мойше Бреслер 16 Колотые раны туловища Выздоровление
9. Ицхок Свердлик 60 Колотые раны лица Выздоровление (пункт)
10. Лейзер Ройзман 19 Колотые раны туловища и левой руки, двухстороннее воспаление обоих легких и флегмона левой руки и правого бока Выздоровление
11. Голда Сошик 17 Колотые раны туловища Выздоровление (пункт)
12. Клара Зельцман 25 Колотые раны туловища Выздоровление (пункт)
13. Фейга Гринцвайг 17 Значительная потеря крови, колотые раны туловища Выздоровление (пункт)
14. Акива[148] 19 Огнестрельный раздробленный открытый перелом костей правого локтевого сустава Находится на излечении в больнице
15. Гдалья Гринцвайг 17 Колотые раны туловища Выздоровление
16. Хана Фишман 25 Колотые раны туловища Выздоровление (пункт)
17. Малка[149] 57 Колотые раны туловища Выздоровление (пункт)
18. Маля Глузман 27 Колотые раны туловища Выздоровление (пункт)
19. Эстер Глузман 30 Колотые раны туловища Выздоровление (пункт)
20. Дувид Глузман 32 Колотые раны туловища, сильное и упорное харканье Выздоровление (пункт)
21. Голда Розенфельд 15 Колотые раны туловища  
22. Ривка Розенфельд 18 Колотые раны туловища Выздоровление (пункт)
23. Бейриш Коган 14 Рубленая рана левой ноги Продолжает амбулаторное лечение
24. Бейла Коган 14 Рубленая рана головы Продолжает амбулаторное лечение
25. Рося Винокур 25 Колотая рана туловища Выздоровление (пункт)
26. Шмойшман 11 Рубленая рана головы Выздоровление (пункт)
27. Фрида Шапиро 52 Колотая рана туловища и головы, воспаление легкого и плевры, перелом 6 и 7 левого ребра Находится на излечении в больнице
28. Ента Земельман 46 Колотые раны туловища и рук, правостороннее воспаление легких и плевры Смерть
29. Эля Бреслер 24 Колотые раны туловища, перелом нижней половины тела Находится на излечении в больнице
30. Фейга Крупник 32 Колотые раны туловища, перелом правого ребра, гнойное воспаление левой плевры. Двухстороннее воспаление легких, паралич правой ноги Находится на излечении в больнице
31. Рася Оберман 18 Колотые раны туловища Выздоровление (пункт)
32. Арон Шмулев Коган 30 Колотые раны лица и груди, рубленые раны обеих рук, воспаление правого легкого, флегмона левой руки, гнойное заражение крови Смерть в земской больнице, куда был перевезен 3 марта
33. Леля Коган 23 Колотые раны туловища и рук Выздоровление
34. Хая-Сура Коган 25 Колотые раны туловища и рук Выздоровление
35. Рейзя Коган 29 Колотые раны левой руки Выздоровление
36. Исроэль Коган 8 Колотые раны туловища Выздоровление
37. Меня Коган 55 Колотые раны туловища, воспаление обоих легких Смерть
38. Хася Голендер 24 Колотые раны туловища, воспаление брюшины, скоротечная чахотка и острый психоз Смерть (была перевезена в земскую больницу, оттуда после операции — на пункт, а из пункта — назад в больницу)
39. Лейзер Бланк 9 Рубленая рана левого колена, гнойное воспаление коленного сустава. Был перевезен в земскую больницу, где левая нога была ампутирована
40. Сура Бланк 31 Рубленые раны головы и туловища Перевезен в земскую больницу
41. Лея Бланк 7 Рубленые раны правой руки и левой ноги Продолжает амбулаторное лечение. Правая рука ампутирована
42. Иосиф Райниш 19 Рубленые раны лба, воспаление мозговой оболочки Выздоровление
43. Маля Кейсер 33 Колотые раны живота, воспаление брюшины, преждевременные роды Смерть
44. Миля Барзак 9 Колотая рана живота, выпадение сальника Выздоровление
45. Рухля Сандлер 14 Колотые раны туловища и головы Выздоровление
46. Этя Сандлер 13 Колотые раны туловища и головы Выздоровление
47. Мариам Шмулевич 50 Колотая рана туловища, ушиб правого плечевого сустава Переведена на пункт (умерла)
48. Рейзя Тиверская 33 Колотые раны лица и туловища Переведена на пункт
49. Гитель Пиковская 23 Рубленые раны шеи, спины и головы Выздоровление
50. Бруня Шехвиц 22 Колотая рана туловища Переведен на пункт
51. Эстер Поляк 6 Колотая рана живота, выпадение сальника, воспаление брюшины Выздоровление
52. Эни Ашкенази 56 Колотая рана, спинной паралич нижней половины тела Находится на излечении в больнице
53. Лея Лангбурд 19 Колотая рана головы, туловища и рук Продолжает амбулаторное лечение
54. Меер Зальцман 20 Рубленая рана головы, лица и левой руки, воспаление легких Выздоровление
55. Хая Шойхед 19 Колотая рана туловища Выздоровление (пункт)
56. Инда Рабинович 55 Колотая рана туловища Выздоровление
57. Ита Иванковицер 20 Колотая рана туловища, правосторонняя плевральная резекция 7-го правостороннего ребра Находится на излечении в больнице (оперирована в земской больнице)
58. Абрам Зальцман 55 Колотая рана туловища, плеврит двухсторонний Смерть
59. Сося Сендерович 22 Колотая рана туловища и рук, двустороннее воспаление легких и плеврит Смерть
60. Шмуль Сендерович 30 Колотая рана туловища и правой руки Выздоровление
61. Бася Сорока 30 Колотая рана головы и туловища, воспаление правого легкого и плеврит Продолжает амбулаторное лечение
62. Шейндля Шейнер 14 Колотая рана туловища Выздоровление (пункт)
63. Буня Файерт 19 Колотая рана туловища Выздоровление (пункт)
64. Мойше Чайков 5 Огнестрельная рана правого голеностопного сустава Продолжает амбулаторное лечение
65. Тауба Лернер 14 Рубленые раны головы, спины и левого плечевого сустава, с нарушением плечевой кости Находится на излечении
66. Ханя Лернер 12 Рубленые раны головы и левой руки Выздоровление
67. Ита Лев 18 Колотая рана туловища и рубленая рана головы и воспаление брюшины Выздоровление
68. Брайна Лев 20 Колотые раны груди, рук и лица Выздоровление
69. Сура Столяр 6 Колотые раны туловища Выздоровление
70. Ривка Столяр 3 Колотые раны туловища Выздоровление
71. Туба Портной 4 Рубленая рана головы Продолжает амбулаторное лечение
72. Сурка Портной 56 Колотая рана туловища, правой руки и плеврит Выздоровление
73. Брунця Зозуля 30 Колотые ранения различных частей тела Переведены на пункт
74. Паша Зозуля 6 Колотые ранения различных частей тела Переведены на пункт
75. Герш Зозуля 5 Колотые ранения различных частей тела Переведены на пункт
76. Меер Веретин 28 Колотые ранения различных частей тела Переведены на пункт
77. Зельман Пресайзен 45 Рубленые раны правой половины лица и головы, открытый перелом правой верхней челюстной кости, перелом зубных отростков обеих челюстей, удаление всех зубов правой половины рта, паралич правого лицевого нерва Раны зажили
78. Лия Натанзон 13 Колотые раны туловища Переведена на пункт
79. Зисель Авербух 14 Колотые раны туловища и лица, воспаление обоих легких Смерть
80. Маля Авербух 7 Колотые раны лица, воспаление левого легкого Выздоровление
81. Герц Авербух 46 Рубленые раны головы и лица, воспаление обоих легких Смерть
82. Мотел-Бер Крочек 30 Рубленые раны тела Выздоровление
83. Иосиф Клейман 15 Колотые ранения различных частей тела Переведены на пункт
84. Ривка Олексеницер 13 Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
85. Аврум Волицкий 15 Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
86. Ита Вайсман 17 Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
87. Исаак Балицкий 12 Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
88. Шулим Балицкий 17 Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
89. Мойша Коган 50 Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
90. Липа Корекман 35 Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
91. Рухель Иванковиц   Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
92. Ноех Гершгорн   Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
93. Лея Бальцер   Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
94. Мариам Бальцер   Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
95. Шейндля Барон   Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
96. Двося Фриман   Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
97. Сруль Иванковицер   Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
98. Дувид Каплун   Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
99. Хая Каплун   Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
100. Мариам Шамис   Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
101. Хая Фиш 38 Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
102. Хая Сигал 16 Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
103. Мариам Кац 28 Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
104. Дувид Кесельбаум 43 Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
105. Эйнох Резник 17 Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
106. Шлема Поляк 19 Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
107. Меер Рейзман 15 Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
108. Фани Барик 15 Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
109. Мордухай Бармак 16 Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
110. Нахман Шнайдер 16 Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
111. Вольф Берман 8 Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
112. Шейндля Фингер 40 Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
113. Фаня Фельдман 17 Колотые ранения различных частей тела Переправлены на пункт
114. Мотель Кац 14 Рубленые раны головы и рук, воспаление мозга Переведен на пункт
115. Голда Мудабер 66 Рубленые раны головы, кровоизлияние в мозг Смерть
116. Неизвестная женщина 50 Рубленые раны головы, кровоизлияние в мозг Смерть
117. Хая Шлейфер 19 Колотые раны головы и правого глаза, потеря правого глаза Находится на излечении в больнице
118. Малка Рабинович 30 Колотые раны туловища и левой руки, воспаление правого легкого и плеврит Продолжает амбулаторное лечение
119. Этя Бреслер 56 Ушибы головы, сотрясение мозга Выздоровление
120. Шпринця Зильберман 18 Рубленая рана головы Переведен на пункт
121. Хана Кепельман 15 Колотые раны туловища, воспаление правого легкого и плеврит Находится на излечении в больнице
122. Неха Вайбурд 12 Рубленые раны головы с нарушением черепной целости костей Находится на излечении в больнице
123. Лейб Лекман 55 Колотые раны туловища Выздоровление
124. Дора Лекман 22 Колотые раны туловища и рук Выздоровление
125. Янкель Гринштейн 58 Колотые раны туловища, перелом 7 и 8 левостороннего ребра, воспаление плевры Переведен на пункт
126. Рувин Глейзер 23 Колотые раны туловища, двухстороннее воспаление легких, правосторонний гнойный плеврит, самопроизвольное вскрывание Выздоровление
127. Юкель Блехман 42 Колотые раны рук, туловища и лица, носа, удаление зубов, воспаление правого легкого Выздоровление
128. Герш Деражнер 57 Рубленые раны головы и левой половины шеи с нарушением целостности нервов Выздоровление
129. Иосиф Рейн 22 Колотые раны правой руки и правой ноги Находится на излечении в больнице
130. Лейб Кац 18 Рубленые раны головы и рук и правой ноги, воспаление мозговой оболочки Смерть
131. Рейзя Лернер 20 Колотые раны головы, рук и туловища Переведена на пункт
132. Сруль Тепман 7 Рубленые раны головы и левого уха Переведен на пункт
133. Симха Штейман 5 Рубленые раны головы с нарушением целостности черепных костей Находится на излечении в больнице
134. Иосиф Кац 34 Колотые раны туловища головы и рук, воспаление правого легкого и плевры Находится на излечении в больнице
135. Израиль Шайтер 28 Рубленые раны груди Выздоровление
136. Зусь Темный 30 Колотые раны на левой половине груди и левой руки, кровоизлияние в подкожную клетчатку, нарушение целостности сонной артерии, аневризма на правой половине тела Поехал в Киев для операции
137. Малка Темная 22 Колотые раны головы и тела Выздоровление
138. Фрима Шейнкер 20 Колотые раны лба и рук Выздоровление
139. Бейла Юсим 17 Рубленые раны головы с нарушением целостности черепной кости и выпадение мозга Находится на излечении в больнице, была оперирована в земской больнице
140. Сара Кепельман 8 Рубленые раны головы с нарушением целостности кости Перевезена на пункт, а оттуда в земскую больницу
141. Сура Бернштейн 42 Открытый огнестрельный раздробленный перелом обеих костей правой голени Переведена в земскую больницу
142. Лозор Барсук 21 Рубленая рана левого бока Продолжает амбулаторное лечение
143. Ита Шильдинер 26 Рубленые раны обеих рук и головы Выздоровление
144. Ехиль Фишман 16 Колотые раны туловища, воспаление левого легкого и плевры Смерть
145. Мендель Рейтель 12 Колотые раны промежности Выздоровление
146. Лия Бернштейн 75 Ушиб головы, сотрясение мозга Смерть
147. Хана Гительман 20 Колотые раны туловища, воспаление правого легкого и плервы Выздоровление
148. Этыл Копыт 22 Колотые раны правого предплечья и неподвижность правого локтевого сустава. Кровь из мочевого пузыря Выздоровление
149. Герш Эпштейн 19 Колотые раны туловища, паралич правой половины тела Смерть
150. Перль Вольфцуп 20 Колотые раны туловища и рук. Ушиб левого тазобедренного сустава Находится на излечении в больнице
151. Битель Штельман 10 Рубленые раны головы Продолжает амбулаторное лечение
152. Двойра Ройт 15 Колотые раны головы и туловища, паралич левой руки, воспаление правого легкого и плеврит Лечение в больнице
153. Ципа Зимельман 17 Колотые раны туловища, паралич нижней половины тела Лечение в больнице
154. Шлойма Зельцер 55 Рубленые раны головы и обеих рук, ампутация половины обеих рук Выздоровление. Был оперирован в земской больнице
155. Лейб Поляк 13 Колотые раны туловища Выздоровел
156. Ента Диницковецкая 46 Колотые раны туловища, головы и лба, рубленые раны головы и лица и левой руки Выздоровление
157. Шоел Блютрайх 21 Потеря правого глаза, паралич протоков мочевого пузыря Продолжает амбулаторное лечение, был оперирован в земской больнице
158. Лейзер Неймичницер 22 Рубленые раны правого локтевого сустава, неподвижность сустава, рубленые рубленые головы Продолжает амбулаторное лечение
159. Мойше Гендельман 17 Ушиб головы, паралич левой руки, ранение лица Продолжает амбулаторное лечение
160. Двойра Зеленгер 22 Колотые раны головы и туловища, гнойный правосторонний плеврит, тезенция 7 правого ребра Находится на излечении в больнице, была оперирована в земской больнице
161. Исроэль Зеленгер 7 Рубленые раны головы с нарушением целостности черепной кости Находится на излечении в больнице, был оперирован в земской больнице
162. Рукел-Лея Юсим 38 Колотые раны туловища, отморожение ноги Находится на излечении в больнице, была оперирована в земской больнице
163. Фрима Кац 21 Колотые раны головы и левой руки Находится на излечении в больнице
164. Иосиф Натанзон 4 Рубленые раны головы с нарушением целостности черепной кости и выпадение мозга Смерть, был оперирован в земской больнице
165. Шейва Тенцер 17 Колотые раны туловища, отморожение ноги Выздоровление

Кроме вышеуказанных, в воскресенье 16 февраля было доставлено 8 раненых в состоянии агонии. Все они погибли в тот же день. Между ними были 2 девушки Потиха. Имена остальных неизвестны.

Заведующий больницей врач Лисер.

С подлинным верно: Уполномоч[енный] проск[уровского] Евобщ[есткома].

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 443. Л. 23-26 об. Копия.


№ 17. Выписка из регистрационного журнала перевязочного пункта № 3 о раненых, находившихся на излечении после погрома в г. Проскурове Подольской губ. в феврале 1919 г. 2 августа 1921 г.


№№ Имя, отчество, фамилия Возраст Дата прибытия Пол Перечисленные раны, чем и куда нанесены Справка
1. Мордухай Мордков Бармак 16 28.2 Муж. Штыком в руку и ребро Уехал в Могилев
2. Сарра Давидовна Капельман 12 25.2 Жен. Штыком в голову и грудь Уехала к родным на вокзал
3. Роза Давидовна Кицис 18 20.2 Жен. Штыком и шашкой голову, грудь, спину и левый бок Находится на пункте № 3
4. Ципа Срулевна Земельман 16 20.2 Жен. Штыком живот и левый бок Выбыла в еврейскую больницу
5. Гадалий Менашевич Березин 19 16.2 Муж. Разрывная пуля в ногу Выбыл к родителям
6. Дувид Шлемов Кицис 44 16.2 Муж. Шашкой в голову и правую руку Находится на пункте № 3
7. Велвель Мошков Айзман 16 16.2 Муж. Шашкой в ногу с нарушением стороны Выбыл к родным
8. Рухля Берковна Самдшурская 16 22.2 Жен. Шашкой в левую руку с ампутацией средних 2 пальцев Выбыла к родным
9. Ривка Фриделевна Алексиницер 13 16.2 Жен. Штыком в грудь, живот, спину и ребро Выбыла к родным
10. Фейга Срулевна Гринцвайг 18 16.2 Жен. Шашкой в бок с левой стороны Выбыла к родным
11. Лейб Ицкович Фаер 11 16.2 Муж. Штыком в спину, грудь, левое плечо, бок и руку Выбыл к родным
12. Малка Тевьевна Художник 18 16.2 Жен. Штыком и шашкой в бок, шею и плечо Уехала к мужу
13. Шлима Тевьевна Пейя 15 16.2 Жен. Штыком в плечо и шею В Меджибож
14. Меер Тевьевич Пейя 8 16.2 Муж. Штыковая сквозная рана в шею В Меджибож
15. Сура Гершгорн 15 29.2 Жен. Штыковая рана в оба бока и руку Выбыла к родным
16. Этля Попыт 22 16.2 Жен. Шашкой 2 сквозные раны в руку Выбыла к родным
17. Туба Янкелевна Флаксман 43 16.2 Жен. 4 штыковые раны в область живота Выбыла домой
18. Зусь Мееров Флаксман 48 16.2 Муж. Штыковые раны в область живота и грудь Выбыл домой
19. Меер Зусьев Флаксман 20 16.2 Муж. Головная рана Выбыл домой
20. Сруль Иосифович Цацкис 45 16.2 Муж. Штыковая рана в область груди, шеи и позвоночника Выбыл домой
21. Янкель Мошков Айзман 19 24.2 Муж. Штыком и шашкой в голову и руку Выбыл к родным
22. Янкель Нехемов Вейцелит 54 26.2 Муж. Штыком в голову, правую ногу и руку Выбыл домой
23. Цирель Шмулевна Рабинович 17 26.2 Муж. Штыковая рана в шею, правую руку, спину, паралич ног Находится на пункте № 3
24. Авраам Давидович Волицкий 14 22.2 Муж. Штыком в правый бок и руку Выбыл в Приобр.[150] к знакомым
25. Рухель Янкелевна Иванковицер 14 28.2 Жен. Штыковая рана в голову, правый бок и руку Выбыла к родным
26. Сруль Янкелевич Иванковицер 6 28.2 Муж. Штыковая рана в голову, бок и ногу Выбыл в приют
27. Шлима Моисеевна Окc 12 16.2 Жен. Штыковые 2 раны в бок Выбыла в приют
28. Айзик Моисеевич Окc 3 16.2 Муж. Штыковые 2 раны в живот и спину Выбыл в приют
29. Иона Борохов Гриндвайг 41 20.2 Муж. Штыковые раны в шею, паралич правой стороны Выбыл в приют
30. Мойше Лейб-Мееров Вайсерман 55 6.2 Муж. Штыковая рана в голову и шею с повреждением глотки Выбыл в больницу
31. Юдко Давидов Волицкий 12 18.2 Муж. Штыковая рана в грудь и руку Выбыл к дяде
32. Сура Абрамовна Гершкович 8 16.2 Жен. Штыковая рана в область груди Выбыла к родным
33. Сура Овшиевна Сафьян 45 11.2 Жен. Шашкой в голову Выбыла к отцу
34. Рейзя Ихелевна Швайг 20 11.2 Жен. Штыковая рана в левую руку Находится на пункте №3
35. Лея Хаимовна Виникова 20 16.2 Жен. Штыковая рана в правую руку Выбыла к родным
36. Гита Абрамовна Винковецкая 50 16.2 Жен. Штыковая рана в голову, руку и правый бок В городской госпиталь
37. Ханця Вуберман 15 16.2 Жен. Штыковая рана в правый бок и руку В детском госпитале
38. Хана Давидовна Кепельман 16 16.2 Жен. Штыковая рана в спину В еврейской больнице
39. Гися Пейм 25 16.2 Жен. Штыковая рана в грудной области Городской госпиталь
40. Шлойма Поляк 24 16.2 Муж. Штыковая рана в живот Земская больница
41. Сура Сандигурская 45 16.2 Жен. Штыковая рана в голову с повреждением кости, в левое плечо и правую руку Земская больница
42. Шайва Шейнцер 22 16.2 Жен. Штыковая рана в спину, паралич ног Земская больница
43. Меер Каменев 5 16.2 Муж. Штыковая рана в голову, руку и спину К знакомым
44. Янкель Шлоймов Брацлавский   16.2 Муж. Штыковая рана в руку, перелом К родным
45. Кирич   16.2 Муж. Штыковая рана в область живота Выбыл
46. Этя Ихилевна Шмит 25 16.2 Жен. Рана в голову и в область груди Земская больница
47. Перель Хаим-Мордов Шифман 14 16.2 Жен. Штыковая рана в спину Выбыла к родным
48. Иосиф Розенфельд 10 16.2 Муж. Штыковая рана в руку Выбыл к родным
49. Фани Фильман 17 16.2 Жен. Штыковая рана в голову, спину, левую руку, в паховой области Выбыла к родным
50. Ида Вайсман   16.2 Жен. Штыковая рана в спину, руку В земской больнице
51. Ицек Мееров Мейлах 9 16.2 Муж. Штыковые раны в лицо и руку В приют
52. Оршик Кац 10 16.2 Муж. Штыковые раны в лицо и руку К родным
53. Сура Шнайдер 12 16.2 Жен. Штыковая рана в грудь, воспаление легких В земской больнице
54. Бер Шпацер   16.2 Муж. Рана в грудной области В земской больнице
55. Нухим Нальдат 11 16.2 Муж. Штыковая рана в руку К родным
56. Туба Моисеевна Окс 6   Жен. Штыковая рана в живот К приемной матери
57. Марьям Шполь 12 16.2 Жен. Штыковая рана в спину Домой
58. Абрам Гершкович Кужумник 17 16.2 Муж. Штыковая рана в грудь, левую руку и лицо К родным
59. Гриша Моисеевич Эпштейн 23 16.2 Муж. Штыковая рана в голову, спину и паралич ног В городской лазарет
60. Ашкиназин 40 16.2 Муж. Штыковая рана в голову Домой
61. Мендель Абрамов Гершкович 2 16.2 Муж. Штыковая рана в грудь В приют доктора Ставинского
62. Лейб Древицкий 27 16.2 Муж. Штыковая рана в руку К родным
63. Хая Мильдром 45 16.2 Жен. Штыковая рана в спину и руку К родным
64. Абрам Цацкис 5 16.2 Муж. Штыковая рана в руку Выбыл
65. Хая Гринцвайг 18 16.2 Жен. 5 штыковых ран в грудь Выбыла
66. Натанзон 10 16.2 Жен. Штыковая рана в руку Выбыла
67. Ита Иванковицер 25 17.2 Жен. Штыковые раны в голову, грудь и спину В земской больнице
68. Фаня Иделевна Бармак 17 28.2 Жен. Штыковая рана в лицо  
69. Лейзер Хаимов Цимичиницер 22 10.2 Муж. Штыковая рана в руку В еврейской больнице
70. Шая Абрамович Блудрайх 21 16.2 Муж. В голову, глаз и руку В еврейской больнице
71. Лев Айзик Срулевич 75 16.2 Муж. Штыковая рана в живот и в руку Домой
72. Фейга Шрайбман 42 10.2 Жен. В голову и в руку Домой
73. Хая Крайнгабер          
74. Вельвель Розенфельд          
75. Зен Герш Мошкович 20 10.2 Муж. Штыковая рана в руку Выбыл
76. Поляк (брат Шлемы) 17 8.2 Муж. Штыковая рана в грудной области В еврейской больнице
77. Вениамин Давидов Волецкий 7 12.2 Муж. Штыковая рана в спину В приют
78. Иосиф Шлемов Зейфман 15 12.2 Муж. Штыковая рана в живот и голову Домой
79. Ривка Шифман 23 12.2 Муж.   Домой
80. Ривка Ланда 20 27.2 Муж. Гнойный плеврит, удаление ребра, раны в спину Находится на пункте № 3
81. Мотель Мееров Кац 13 29.2 Муж. Штыковая рана в голову, паралич ног и рук Находится на пункте № 3
82. Нада Рабинович 50 29.2 Жен. Штыковая рана в голову Находится на пункте № 3
83. Шевил Винниковецкий 50 4.3 Муж. Несколько штыковых ран в голову Находится на пункте № 3
84. Мася Столяр 39 4.3 Жен. Порок сердца Находится на пункте №3
85. Герш Фаерт 12 4.3 Муж. 2 раны в голову и руку Находится на пункте № 3

Зав. пунктом доктор Зельцман.

С подлинным верно: уполн[омоченный] Евобщ[есткома] по Проскуровс[кому] району.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 443. Л. 31-31 об. 28-28 об. Копия.


№ 18. Сообщение газеты «Жизнь национальностей» об издании СНК УССР декрета о недопустимости разжигания национальной вражды. 23 марта 1919 г.

Украинский Совет Народных комиссаров выпустил недавно воззвание ко всем рабочим, крестьянам и красноармейцам с призывом бороться против антисемитской агитации и погромов.

Жизнь национальностей. 1919. 23 марта.


№ 19. Телеграмма Головного атамана УНР С. Петлюры в органы власти республики о поддержке населением украинской армии. 23 марта 1919 г.

Військова.

Камьянець-Под[ільський] Світлій Директорії, зразок Головній Раді Міністрів, Презид[ії] Трудов[ого] Конгресу, Військовому Міністру, Н[ачальнику] Шт[абу] Дієвої Армії (Станіславів), Секретаріяту, всім комісарам по колії і Поділля.

З великою радістю ділюсь з вами всім тим, що мені довелося спостерегти під час моєї поїздки в Житомир, звільнений нашими військами від москалів-бандитів. Там великій підйом духа та захоплення, з яким повстало населення Волині на боротьбу. Нагадує мені повстання против Гетьмана, яке закінчилось повним розгромом непроханих опікунів народу. Грабіжництва, розбій, брутальність та нахабство, з якими більшовики запанували на Україні, накликало подвійно в великих розмірах зворушення Українського народу против них, цих нових грабіжників-москалів та жидів. Населення волостей біля Житомира озброєно допомагає. З Горнахівської вол[ості] було п'ять тисяч людей. З різних міст приходять вісти про зворушення українського населення в тилу більшовиків, що ілюструється тим, що населення зорганізувало свій селянський полк, захопило місто — і знову з'єдналось з нашими військами. Великий підйом, стремління вперед і самопожертвування, цей наступаючий настрій серед всяків республіканського війська на цім фронті. Наступ війська успішно продовжується. З Житомира від'їжджаю на фронт, телеграфуйте Коростень 23 Березня 1919 р[оку].

Головний Отаман Петлюра.

З оригіналом згідно. Районний Комісар Подільської залізниці.

Копія з копії згідно.

Комендантській Осаул Хорунжий Любарській.

27 березня 1919 р[оку].

м. Ярмолинці.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 423. Л. 31. Копия.


№ 20. Проект докладной записки начальника милиции г. Житомира Волынской губ. И.В. Аббариуса руководству УНР об обеспечении безопасности в городе. Не ранее 10 января — не позднее марта 1919 г.[151]

Докладная записка (проект), составленная заведующим охраной г. Житомира Абариусом для представления Директории.

Житомирское городское самоуправление считает своим долгом гражданским довести до сведения Директории о настоящем, крайне тяжелом, совершенно безвыходном и чреватом грозными последствиями положении, создавшемся в Житомире. В качестве первого положения, которое должно явиться основной мыслью всей докладной записки: городское самоуправление свидетельствует свою полную лояльность по отношению к высокому демократическому органу, созидающему ныне украинскую государственность, — к Директории. Городское самоуправление убеждено, и убеждение покоится на самой широкой осведомленности, что все население Житомира проникнуто тем же чувством лояльности и что все мысли его сосредоточиваются всецело на Директории, как на единственном учреждении, могущем обеспечить городу основные условия демократического государственного бытия.

После тяжелых дней массового погрома, имевших место 7-10 января текущего года, в городе создалось положение, тягчайшее для всех классов городских обывателей. Вопросы продовольствия, понимаемые в широком смысле слова; вопросы устроения внешнего порядка и безопасности, создание условий, при которых сделалось бы невозможным повторение грозных явлений погрома, глубочайшим образом развращающих широкие слои населения городского и населения прилегающих сел, — сделались насущнейшими вопросами текущего дня. Городское самоуправление полагало и вместе с ним все мыслящее население Житомира убеждено было, что только интенсивнейшая и планомерная работа, являющаяся плодом тесного сотрудничества между властями гражданскими, военными и органами общественными, в состоянии положить некоторые основания нормальной гражданской жизни. И городское самоуправление считает своим долгом заявить, что в лице городского самоуправления оно встретило благожелательное отношение ко всем своим усилиям и полную поддержку своим стремлениям водворить в городе гражданский порядок.

Но, с другой стороны, городское самоуправление считает категорическим велением своей совести довести до сведения Директории, что со стороны власти военной оно не видит искреннего стремления положить предел явлениям, глубочайшим образом нарушающим нормальное течение жизни и возмущающим общественное правосознание.

Бездействие власти, с одной стороны, непродуманные распоряжения — с другой, вселяют в массы населения убеждение, что военная власть в лице комендатуры и корпусного командования совершенно бессильна по отношению к злонамеренным лицам, тесно ее окружающим, и по отношению к массам казаков, продолжающим находиться вне начал здравой дисциплины и систематически развращаемым антисемитской пропагандой и теми преступлениями, в которые эта масса постепенно втягивается вся без изъятия.

Схема, которую городское самоуправление положило в основу своих действий, была следующая: 1. Обновление состава милиции, наличные члены которой оказались во многих случаях причастными к грабежам, во время погрома производившимся. 2. Использование уже существующего аппарата ночных сторожей и вооруженных ночных обходов граждан, организованных специальной комиссией общественной безопасности при житомирском городском самоуправлении. 3. Создание резервов милиции в числе до 500 чел., кадры которых должны были комплектоваться из лиц, рекомендованных лояльными национальными, политическими и общественными организациями. 4. Полагая, что с помощью этих факторов спокойствие в городе будет быстро восстановлено, при отсутствии каких-либо внешних препятствий, непреодолимый характер носящих, городское самоуправление просит вывести из города все войсковые части, кроме галицких сечевиков, в дисциплинированности и высокой гражданственности коих городское самоуправление убедилось с момента первого их вступления в город. К сожалению, общее положение вещей вызвало уход из города именно сечевиков, прочие же войсковые части, бывшие в городе во время погрома, несомненно, погромом глубоко развращенные и никакими определенными делами не занятые, продолжают оставаться в городе, внося в союзе с подонками населения страх и ужас в сердце каждого жителя.

И прежде всего сказанное следует отнести к составу комендантских сотен. Городское самоуправление и Следственная комиссия имели полную возможность убедиться в том, как лица в шинелях, пойманные с награбленными вещами, оказались состоящими на службе в комендантских сотнях, и будучи препровождены в качестве арестованных по этому поводу к г[-ну] коменданту, немедленно им освобождались и имели дерзость многократно являться в самоуправление и в Следственную комиссию с требованием возвращения им награбленных вещей и денег, что Следственной комиссией, ввиду вызывающего поведения преступников и полной их предыдущей безнаказанности, частично выполнялось. Впоследствии эти же лица разъезжали по городу вооруженными на извозчиках, несомненно, продолжая творить свои темные дела.

В числе лиц, близких к комендатуре и в ней влиятельных, между прочим, находился некоторый Бек, хорошо известный городскому самоуправлению как личность ярко преступная, с многократной уголовной судимостью, производившая в 1917 г. нападение на городскую продовольственную управу, причем при этом Бек был арестован, заключен в тюрьму и бежал из нее во время массового побега. Несмотря на неоднократные по этому поводу представления, городское самоуправление и теперь не уверено, что Житомир избавлен от влияния этого преступника.

Таковы явления единичные. Гораздо более значительными в смысле внесения пагубного хаоса в восстановление нормальной жизни являются действия военных властей, носящие общий характер, и бездействие этих властей там, где этому действию надлежало иметь место.

Еще во время погрома в грабящих массах создавались провокационные слухи: «жиды режут христиан», «жиды вооружаются с тем, чтобы нападать на казаков». Одним из инициаторов подобных слухов являлся именно Бек, о котором говорилось выше. По прекращении погрома городское самоуправление ввиду неоднократных указаний комиссариата, комендатуры и самой Директории о необходимости соответственными силами создать охрану города, приступить к формированию резервов милиции, призвало к функционированию аппарата ночных сторожей и вооруженных обходов жителей. Город испросил для этого санкцию коменданта, получив от него обещание предоставить в распоряжение комиссии общественной безопасности 600 винтовок, снабженных комендантскими свидетельствами. Одновременно городское самоуправление просило коменданта издать приказ о возвращении всего награбленного, дабы в населении не укоренилась бы мысль в том, что все происходившее во время грабежа останется безнаказанным. Городским самоуправлением был даже представлен г[-ну] коменданту проект такового приказа. Но приказ до сей поры оказался неизданным.

Согласно предложению коменданта городское самоуправление широко оповестило посредством прессы, раздачи и расклейки соответствующих объявлений [для] всех прибывших в город лиц о цели и назначении ночных обходов, как организации совершенно аполитичной, преследующей исключительно цель охраны жизни и имущества мирных граждан.

И немедленно вслед за этим при первых же действиях ночных обходов городское самоуправление стало лицом к лицу с рядом тяжелых недоразумений. Во-первых, г. комендантом был издан приказ, запрещающий кому бы то ни было арестовывать казаков, не делавший в этом отношении исключений ни для каких обстоятельств. Этим приказом, таким образом, лишались возможности бороться со всеми бесчинствами, производимыми лицами в солдатских шинелях. С другой стороны, несмотря на просьбу, обращенную к г[-ну] коменданту, издать специальный приказ, извещающий находящиеся в городе войсковые части о целях и задачах ночных обходов и институтах ночных сторожей, такого приказа до сей поры издано не было. Винтовки, полученные комиссией общественной безопасности в количестве только 250 штук, были снабжены комендантом свидетельствами лишь в количестве 120 штук: получить свидетельства на остальные винтовки, в распоряжении ночных обходов находящиеся, комиссии до сих пор не удалось.

И в то же время начались партизанские действия со стороны лиц, одетых в солдатскую форму и в форму старшин, по отношению к ночным обходам. Ночные патрули граждан начали обезоруживаться сначала изредка, а потом все чаще и чаще, и в последние дни это обезоружение приняло систематический и все собою охватывающий характер. И тогда мирные патрули обстреливались лицами в военной форме и разъезжавшими на извозчиках из револьверов. Затем эти лица отправлялись в казармы, занятые Кинбурнским полком{69}, брали с собой патруль и разоружали обход граждан, нанося им побои и оскорбления и невзирая на то, что обход был снабжен комендантскими свидетельствами. Об этих случаях немедленно доводилось до сведения комендатуры. Но городское самоуправление до сей поры не видело, чтобы подобные случаи подвергались расследованию.

Наоборот, лица в шинелях, очевидно, опирались на силу приказа, воспрещающего какие-либо против них действия, стали налегать с каждым днем. На другой день вслед за описанным случаем, банда из 8 чел. в час дня прошлась по главным улицам города, грабя у прохожих кошельки и драгоценности под предлогом отыскания оружия. Насколько известно городскому самоуправлению, немедленно доведшему об этом до сведения комендатуры, и это бесчинство осталось совершенно безнаказанным.

Между тем, с одной стороны, налеты на квартиры все учащались, с другой стороны — разоружение ночных патрулей приняло систематический характер. Отряды солдат под председательством старшин, предшествуемые разведкой выходящие и снова заходящие с отнятым оружием в комендатуру, предпринимали широко раскинутые по городу облавы, обходы граждан, отнимая винтовки целыми десятками, нанося патрульным оскорбления действием и выкрикивая антисемитские лозунги.

Жители, видевшие в ночных обходах последнюю надежду на обеспечение своей безопасности, стойко и самоотверженно эту тяжкую обязанность отправлявшие, были, с одной стороны, терроризованы, с другой стороны — среди них начинало нарастать чувство глубочайшего возмущения. Городскому самоуправлению пришлось прилагать все усилия к тому, чтобы удержать его и обходы [от] сопротивления лицам в шинелях, нагло над ними издевавшимися. В ночь с [...][152] вечером [число солдат,] обезоруживших [патрули,] возросло до 30 чел. в группе, ибо нападавшие, очевидно, учли тяжелое настроение граждан. Но при этом все фиговые листки были брошены в сторону и обезоружение патрулей и нападение на патрули уже безоружные приняло характер простого грабежа. Отбирались папахи, часы, ботинки, оскорбления и антисемитские выкрики раздавались в каждом отдельном случае.

И городское самоуправление после своего доклада об этом коменданту и командиру корпуса с изумлением прочло в газетах приказ, коим военным патрулям вменялось в обязанность расстреливать на месте, совместно с грабителями, также лиц, коих патруль признает врагами республики и ведущими большевистскую пропаганду. Отдавая, таким образом, все мирное население в неограниченный произвол развращенной и разнузданной массы в серых шинелях, приказ уничтожил всякую возможность для городского самоуправления организовывать какую-либо борьбу с грабежом и насилиями в городе. Ибо в положении аналогичном с нашими патрулями оказывались также и все прочие формирования создавшиеся.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 2. Д. 17. Л. 103-105 об. Копия.


№ 21. Доклад уполномоченного ЦК помощи пострадавшим от погромов Я.Б. Лившица о погроме в г. Житомире Волынской губ. 22-26 марта 1919 г.{70} Позднее 26 марта 1919 г.[153]

21 марта Житомир был оставлен советскими войсками, 22 марта утром на Врангелевку вступили петлюровские войска. После ухода советских войск житомирские общественные деятели решили отправить депутацию навстречу войскам Директории с целью повлиять на нее, чтобы они не устраивали в городе погрома, о чем в городе ходили определенные слухи. Слухи эти были основаны на том, что в городе велась усиленная агитации, антисемитская, погромная. Для того, чтобы агитация имела большой успех, среди темных кругов населения и особенно среди крестьянства были пущены слухи, будто большевики или, как упорно распространяют слухи различного рода провокаторы, «жиды», зарезали во время пребывания советских войск в Житомире 1700 христиан. В действительности, по самым точным сведениям, по распоряжению Чрезвычайки{71} было расстреляно за время с момента провозглашения в городе Советской власти до оставления большевиками Житомира — 6 чел., в том числе один еврей, Айзик Руденко, обвинявшийся в провокации и участии в Овруческом погроме. Из числа остальных пяти расстрелянных Чрезвычайкой — 4 бандита и 1 бывший представитель комендатуры (Скальский). Помимо этих 6 чел. было расстреляно при вступлении советских войск в Житомир и найдено в окрестностях его — 16 петлюровцев. Всего таким образом было расстреляно и убито за время с 12 марта по 21 марта 22 чел. Что список расстрелянных ограничивается этими 22 чел. доказывается, между прочим, тем, что когда украинские власти захотели показать, что не только петлюровцы расстреливали ни в чем не повинных людей, устроив в Житомире погром, но что и большевики расстреляли многих, то они могли опубликовать только списки с 22 убитыми. Советские деятели утверждают, что и число 22 преувеличено, так как некоторые из лиц, попавших в список расстрелянных, в действительности были убиты во время боев. Но если даже считать, что цифра 22 соответствует действительности, то и отсюда видно, как далека действительность от тех фантастических слухов (1700 расстрелянных), которые распространялись с провокационной целью, чтоб создавать озлобление против евреев (что считалось синонимом большевиков) и вызвать в Житомире новый погром. Чрезвычайно характерно, что слухи о 1700 расстрелянных Чрезвычайкой «христиан» распространились между прочим чиновниками, которые, по-видимому, искренно верили в эту басню или делали вид, что верят этому. Чиновничество усиленно муссировало слухи о том, что все учреждения захвачены в Житомире «жидами» и что большевики и жиды — одно и то же. В действительности житомирское население еврейское относилось к большевикам, как и везде, очень различно. Буржуазия, крупная и мелкая, и значительная часть лиц интеллигентных профессий относились к большевикам враждебно. Большевики, со своей стороны, в числе арестованных ими в виде заложников лиц содержали в той же Чрезвычайке до уплаты контрибуции весьма значительный процент евреев. Говорить при таких условиях о тождестве понятий «большевик» и «еврей» можно было только или по крайнему невежеству или с явной провокационной целью.

Как бы то ни было, к моменту возвращения в Житомир петлюровцев атмосфера для погрома была подготовлена не только теми, кто шел вместе с петлюровцами, но и теми, кто оставался в Житомире. О погроме уже в пятницу вечером говорили, как о чем-то неминуемом. Масса евреев ушла из города. Ушла, между прочим, почти вся еврейская молодежь. Среди ушедших весьма значительный процент, если не большинство составляли люди, ничего общего с большевиками не имевшие. Они ушли только потому, что опасались второго погрома. Тем не менее все ушедшие впоследствии одновременно с уходом большевиков были объявлены большевиками, и при возвращении некоторых из них рассматривали как бежавших из города большевиков. Только благодаря энергичным стараниям городского самоуправления и нескольких общественных деятелей — христиан — удалось спасти группу вернувшихся из Бердичева молодых людей, ничего общего с большевиками не имевшими, от расстрела.

В субботу утром на Врангелевку, где находились первые отряды петлюровских войск, отправилась депутация в составе: Городского головы Пивоцкого, члена Трудового конгресса{72} Дзевалтовского, товарища председателя городского головы Динцкого и одного из членов еврейской общины. У делегации была только одна задача: оказать влияние на войска, чтобы они не устраивали в городе никаких эксцессов. По дороге в штаб первого отряда, вступившего в город, депутацию встретил какой-то офицер. Он осведомился, что это за делегация и кто в нее входит. Когда он узнал, что в составе делегации имеется между прочим один еврей, он заявил, что не советует им ехать в штаб, дав понять, что в случае дальнейших продвижений делегации, ехавшей на одном извозчике совместно с членом еврейской общины, жизнь этого члена еврейской общины подвергается большой опасности. Делегация после этого решила, что члену общины не следует дальше ехать, и он с большим трудом, уже [не] по шоссе, а другим путем вернулся в город и не был убит только потому, что он мало похож и на еврея и его принимали за христианина. Возвращаясь в город, этот представитель общины уже видел по дороге первые трупы убитых евреев, убитых вступившими в город солдатами. Первым был убит по дороге из Врангелевки в город 70-летний старик еврей, шедший в синагогу с талесом в руке. По показанию очевидцев, его приставили к дереву и выстрелили в него, но не сразу убили. У раненого 70-летнего старика хватило еще силы пройти несколько сажен по шоссе, шатаясь от потери большого количества крови, — затем он упал и тут же скончался.

Когда делегация Городского управления прибыла в штаб первого прибывшего в город отряда, ей стали говорить о 1700 расстрелянных «жидами» христианах. Делегация стала уверять, что число расстрелянных не достигает и ста при самом явном преувеличении, а может быть гораздо меньше этого числа. Когда члены делегации дали честное слово, что это им безусловно известно, то им в штабе сказали, что людей интеллигентных, конечно, можно разубедить, но что солдат в этом не разубедишь. Солдаты, по словам офицеров, находившихся в штабе, настроены сильно против «жидов», и штаб с этим настроением не может совладать, он бессилен.

22 марта начался погром, продолжавшийся 5 дней, из которых наибольшее число жертв было в первые три дня погрома. Общее число жертв погрома составляет в одном Житомире, не считая похороненных в прилегающих к Житомиру деревнях — 317 чел. Полный список убитых во время погрома 22-26 марта при сем прилагается[154]. Среди убитых подавляющее большинство старики, женщины и дети. Молодежи очень мало, так как молодежь ушла вместе с большевиками или пряталась. При налетах на квартиры в некоторых отдельных случаях удавалось откупаться деньгами, а бывали случаи, что налетчики сначала брали деньги, а затем убивали тех, кто эти деньги давал. Вообще в отличие от первого погрома, когда грабители занимались главным образом грабежом, теперь петлюровцы старались как можно больше убить евреев, и если число жертв достигало только 317, то это, во-первых, объясняется тем, что многие христиане прятали у себя массу евреев и тем спасли их, а главным образом тем, что 24 марта вечером началось новое наступление большевиков на Житомир, которое приостановило дальнейшее развитие погрома. Все солдаты были отправлены на фронт.

23 марта, т.е. в самый разгар погрома, Житомир посетил Петлюра. Он был осведомлен о всем происшедшем в Житомире. Он заявил, что для прекращения погрома им отданы все распоряжения. Но в действительности никаких мер для борьбы с погромами до 25 марта принято не было. Только 25 марта полевая жандармерия, т.е. галичане, во главе которой стоял Богацкий{73}, начала бороться с налетами на квартиры. И эта борьба сразу приостановила погром. 24-25 [происходили] только отдельные налеты, и преимущественно только на окраинах, откуда еще 21 марта бежало все еврейское население, предоставив на произвол судьбы свои квартиры, во время погрома разгромленные. Легкость, с которой Богацкому удалось при помощи сравнительно небольшой части галичан приостановить погром свидетельствует о том, что если бы надлежащие меры были приняты, то погрома, бы с самого начала не было. Впрочем, о роли в дни погрома властей лучшее представление дает беседа начальника гарнизона, бывшего офицера Генерального штаба Петрова{74} о создании следственной комиссии о погроме. Выписка из официального журнала следственной комиссии, в которой воспроизведен этот разговор, при сем прилагается[155]. Надо заметить, что мысли, выраженные полковником Петровым в беседе с делегацией Следственной комиссии, были высказаны им в беседе с гласным Городской думы, бывшим товарищем городского головы Иваницким.

Помимо убитых, во время погрома было довольно значительное число раненых. Цифру раненых трудно определить даже приблизительно, так как раненые оставались у себя и за медицинской помощью обратиться не могли. Были случаи, когда тяжело раненые лежали по несколько дней у себя дома без всякой медицинской помощи. Когда на четвертый день погрома были организованы по инициативе гласных Городск[ой] думы Доневской и др. летучие санитарные отряды для оказания помощи раненым, то они встречали нередко противодействия со стороны разгуливающих по улице солдат. Это был случай, когда сестры милосердия [с] несколькими человеками — христианами — несли по улице на носилках тяжело раненого старика-еврея в больницу. Их остановили по дороге в больницу солдаты и хотели добить раненого. С большим трудом сестрам милосердия удалось уговорить солдат этого не делать. Солдаты согласились не трогать раненого, но заставили сестер милосердия отнести его туда, откуда они его взяли, и не дали им возможности отнести раненого обратно в больницу. Ужасающую картину представляло кладбище в дни похорон убитых. Все здание-морг при кладбище было заполнено трупами убитых стариков, женщин и детей.

Когда 24 марта вечером началось наступление на Житомир большевиков, то в городе стали распространяться слухи, что если большевики займут вновь город, то «жиды вырежут всех христиан». Под влиянием этих слухов на фронт для отражения большевиков отправилась масса христиан. На фронт отправилась большая часть чиновников, много учащихся и чуть ли не все мужское население Малеванки и Врангелевки, где живут все бандиты и погромщики. Среди отправившихся на фронт вместе с петлюровскими солдатами были многие ярые противники украинской власти, пошедшие только потому, что они серьезно верили, что «жиды вырежут всех христиан». Среди лиц, серьезно веривших в это, были люди с университетским образованием, были члены суда и товарищ прокурора. Благодаря выступлению не военных наступление большевиков было в тот же день отражено.

Многие христиане, не отправившиеся на фронт, как только распространились слухи о наступлении большевиков, стали собирать котомки и отправились куда глаза глядят. Интеллигентные христиане стали обращаться к евреям с просьбой их прятать, поменявшись ролями. Когда наступление большевиков было отражено, началось обратное возвращение христиан в город с котомками. Словом повторилось то самое, что было с евреями. При вторичном наступлении большевиков на Житомир, закончившегося на этот раз взятием города, многие христиане на этот раз также ушли из города с петлюровскими войсками только потому, что по городу также распространились те же провокационные слухи о том, что евреи хотят вырезать всех христиан. Но число ушедших на этот раз было меньше ушедших в первый раз.

25 марта, когда налеты на еврейские квартиры еще продолжались, был опубликован приказ за подписью осадного коменданта Возного. В приказе этом между прочим говорилось: «Ввиду установления спокойствия предлагаю (“пропоную”) населению, в особенности еврейскому, не прятаться по дворам, а выходить на улицу». Гласный Городской думы Прокудин накануне издания этого объявления убеждал Возного исключить указанный пункт объявления, доказывая ему, что нельзя евреям выходить на улицу, когда жизнь их еще подвергается опасности, и что такого рода предложение равносильно своего рода провокации. Тем не менее Возный оставил цитированные слова. Одновременно Возный, а вслед за ним ряд других лиц, в том числе и Богацкий, издали приказ, в котором всем домовым комитетам предлагалось сообщить сведения о всех лицах, оставивших город одновременно с советскими войсками. Эти приказы также вызывали в городе большую тревогу, так как родственники ушедших, не имевших ничего общего с большевиками, стали опасаться, что всех ушедших причислят к большевикам.

Второй погром в Житомире был учинен главным образом солдатами-петлюровцами. Но в нем принимали участие, несомненно, и многие местные жители. Зарегистрированы случаи, когда лица у грабителей были вымазаны сажей, очевидно, чтобы их впоследствии не узнали. Сплошь и рядом [в качестве] грабителей приходили в еврейские квартиры подростки, дворники и прислуги. Приняли участие в погроме и некоторые чиновники. По крайней мере имеются данные о том, что при ограблении некоторых квартир в числе погромщиков были чиновники. Большинство убитых — люди несостоятельные. Объясняется это тем, что более или менее состоятельным людям, у которых были деньги, удавалось спасти свою жизнь при помощи денег. Вообще среди пострадавших подавляющее большинство — беднота или люди среднего достатка. Был случай, когда семидесятичетырехлетнего старика убили только потому, что у него оказалось при себе только 18 руб., а грабители требовали у него 1 тыс., каковых денег у него вообще никогда не бывало.

После погрома в официальном бюллетене Губерниального[156] информационного бюро появилось сообщение о том, что одновременно с регулярными петлюровскими войсками в Житомир вступил 22 марта отряд селян-повстанцев Черняховской вол[ости]. Речь идет об отряде, организованном в Черняхове по инициативе Соколовского. Воззвания об организации этого отряда носили погромный характер. В них говорилось, что в отряд должен записываться всякий, кто не хочет стать «жидовским наймитом». Воззвания печатались в Волынской губернской типографии. Когда волынскому губернскому комиссару был представлен экземпляр такого воззвания, он запросил зав. губернской типографией, кто дал разрешение на печатание этих воззваний, то тот ответил, что такого разрешения никто не давал, и что я полагал, что разрешения на печатание этих воззваний не требуется; так как оно исходит от военных властей. Во время пребывания в Житомире петлюровцев в земской типографии печатались еще более погромные воззвания. Тогда были прямые призывы «бить жидов». Экземпляры такого воззвания имеются в коллегии бывших членов Трудового конгресса. Отношение христиан к погрому было различно. Многие христиане спасли жизнь евреям. Но были случаи, когда люди даже сравнительно культурные не только отказывались пускать к себе в квартиру еврея из чувства страха, но с чувством удовлетворения наблюдали картину погрома, а когда к городу приближались большевики, агитировали за борьбу с жидами, произнося речи резко погромного характера. После погрома многие стали уверять, что происшедшее это в сущности не погром, а военные действия, так как в петлюровские войска будто стреляли из еврейских домов. В действительности же ничего подобного не было. Но характерно, что такого рода версии приходилось слушать даже от лица судебного ведомства. Ничего удивительного в этом, впрочем, нет, если иметь в виду, что председателем житомирского окружного суда является некто иной, как граф Паценко-Развадовский, подписавший знаменитый по делу Бейлиса акт (тогда он был товарищем прокурора).

Антисемитское настроение, созданное в Житомире во время погрома, не улеглось еще до сих пор. Даже продовольственная помощь голодающим жертвам погрома не могла оказаться в первые дни после погрома открыто, и общественным деятелям-христианам пришлось создать для оказания помощи буквально умиравшим с голода в своих квартирах евреям полулегальную организацию.

Для разбора дел о большевиках был образован в Житомире Чрезвычайный суд. По делам о большевиках занимался и политический отдел, а затем к их семьям являлись какие-то офицеры, выражавшие готовность освободить арестованных за деньги. Многие не решались не давать денег, опасаясь, что иначе арестованные будут расстреляны или на квартиру будет совершен налет. Находились ли эти офицеры в каком-нибудь соглашении с чинами политического отдела, пока не установлено. Но, во всяком случае, в политическом отделе пришлось выслушивать очень странные вещи. Например, одной просительнице завед[ующий] политическим отделом Трофименко, когда та отказалась сознаться, что ее брат будто бы служил в Чрезвычайке, чего в действительности не было, заметил: «Если бы вам всыпали 5 розог, то вы бы сознались».

Когда губернский комиссар получил от коллегии членов Трудового конгресса сведения, достоверность которых не подлежит сомнению, то он сам пришел в ужас, но сделать что-нибудь был бессилен, потому что фактически власть находилась в руках военных, среди которых имелись несомненные русские черносотенцы, примазавшиеся по тем или иным причинам к петлюровскому движению. Так, упомянутый полковник Петров, бывший в Житомире начальником гарнизона, говорил нескольким общественным деятелям: «До 1 марта 1917 г. я был верным слугой царя, но после 1 марта я понял, что заблуждаюсь, и стал социалистом». Таких новоявленных «социалистов» было среди военных, стоявших во главе власти в Житомире, немало...

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 2. Д. 17. Л. 86-92. Копия.


№ 22. Доклад уполномоченного ЦК помощи пострадавшим от погромов И.С. Брауде о погромах на пароходах, учиненных отрядами Струка и Клименко в апреле 1919 г. Не ранее 1 июня 1919 г.[157]

Район действий банд Струка{75}.

Утопления в Днепре.

Из материалов уполномоченного И.С. Браудо{76}.


1. Пароход «Барон Гинзбург» (Утоплено 40 евреев).

Показание Шифры Шкловской, 40 лет, вдовы, торговки, единственной уцелевшей.

Перевод с еврейского.

7 апреля я села в Киеве на пароход «Барон Гинзбург». Пароход должен был отправиться в д. Суховчи с сахаром. Его арендовали 3 сухочовских еврея, которые уже от себя взяли пассажиров. По правде говоря, я села на пароход заспанной, измученной и не осмотрелась, кто и сколько пассажиров с нами ехало. Я забралась в угол и дремала. Проснулась я от шума. Евреи были ужасно встревожены и перепуганы. «Что делать, стреляют». И действительно, я услышала ружейную трескотню и удары пуль, пробивших стенки парохода. Я вся содрогнулась и растерялась. Все несчастье, что произошло после, не сохранилось почти в моей памяти. Я все видела, слышала и делала, как в летаргическом сне. Я еле вспоминаю, как пароход причалил к берегу и как к нам ворвались 5-6 озверевших бандитов с ружьями, начали стучать ногами о пол и командовать: «Евреи — отдельно, русские — отдельно». Русские пассажиры отошли в сторону. Раздалась новая команда: «Женщины — отдельно». Мужчин вывели, должно быть, на палубу. Нас осталось, как кажется, трое женщин, под конвоем нескольких бандитов. Продолжалось очень недолго, и бандиты с палубы вернулись за нами. Нас вытащили на палубу. Мы начали рыдать, теряли сознание. Бандиты взялись сперва за престарелую женщину и бросили ее в реку, как была, в одежде. Потом они бросили меня. Я лишилась чувств. Не знаю, как я доплыла до берега. Надо думать, что меня понесло течением, и я нащупала руками болотистую землю. Я вскарабкалась на болотистый островок, заросший прутьями. Сколько я там лежала — не знаю. Когда я пришла немного в себя и начала осматриваться, я увидела, что на другом берегу реки происходит что-то необычное: стреляли, шумели, кричали. Я глубже забралась в тростник и осталась лежать. Одежда прилипла к телу, все члены окоченели, во рту пересохло. Я так пролежала два дня и две ночи. На третий день, на рассвете, я заметила лодку с двумя крестьянами. Я поняла, что, лежа тут, я все равно погибну и решила попросить мужиков, чтобы они меня перевезли на другой берег. Мужики согласились и перевезли меня до села Межигорья. Я вошла в коридор женского монастыря и спряталась под ступеньками. Сколько я там пролежала — не знаю. Когда раскрыла глаза я увидела возле себя сестру милосердия, которая меня приводила в чувство. Она отнеслась ко мне с большим состраданием, забрала меня в свою келью, дала мне теплое молоко, сняла с меня одежду и высушила ее, посадила у печки, гладила мою голову и утешала с большой сердечностью. Она меня продержала у себя несколько часов. После этого велела мне уйти, потому что из-за меня монастырь может постичь несчастье. Я ушла, но идти в деревню побоялась. Я пряталась в монастырском дворе, в хлеве для свиней — хлев был пустой. Я лежала на сырой, грязной земле. Но и тут недолго продолжался мой покой. Мужик привез свиней. Он меня не обидел, отнесся ко мне сочувственно, но попросил уйти отсюда, потому что боится. Такие мытарства испытывала я в течение 5-6 дней. Из хлева в хлев, из одной дыры в другую; питалась — сама не знаю чем, а если знаю, то не могу этого назвать. И таким-то образом я спаслась. В деревне все время стоял сплошной гул от бандитов. Стреляли, орали, играли на гармошках и до глубокой ночи пели веселые песенки.

За неграмотную подписала Хася Карпиравская.


2. Пароход «Козак» (Утоплено 54 еврея).

Показание Могилевича Бера Боруховича, 39 лет, резника{77}.

Перевод с еврейского.

7 апреля, в день православного праздника Благовещения — я выехал на пароходе «Козак» из Киева в Чернобыль. На пароходе ехало 15 знакомых евреев и около 20 русских. Уже тогда носились слухи, что на дороге появились вооруженные бандиты, но мы себя чувствовали на пароходе довольно спокойно, так как с нами ехало 15 красноармейцев с пулеметом и целым ящиком ружей и пуль. Подъезжая к Межигорью, наш пароход был обстрелян.

Чернобыльский военрук, ехавший на нашем пароходе, вышел на палубу и заметил, как оттуда махают белым флагом. Он был уверен, что это военный сигнал для ревизии парохода, и велел капитану причалить к берегу. Когда пароход пристал, вбежали 6-8 молодых крестьян, вооруженных — кто ружьем, кто палкой, одетых в полушубки. Они скомандовали, держа ружья наготове: «Русские в сторону, а все евреи поднимите руки». Русские пассажиры и солдаты сейчас же отделились от нас, а мы, евреи, были тут же обнаружены бандитами. Нас обыскали, при этом рвали с нас платье и щипали. Забрали все ценные вещи, имевшиеся при нас: деньги, часы и т.п. У женщин сняли даже серьги с ушей. Пришло еще несколько крестьян, одетых и вооруженных по-деревенски, выставили нас по два и выгоняли на берег. Мы там застали почти все еврейское население с. Петровичи, стар и млад, девушек и женщин с детьми на руках. Нас согнали всех вместе. От петровических евреев мы узнали, что утопили всех евреев, ехавших на пароходе «Барон Гинзбург». Петровических евреев арестовали всех ночью и только что привели сюда на берег, чтобы их тоже утопить. Они рассказали, что вечером собрался крестьянский сход для обсуждения, что делать с евреями. Старые крестьяне, часто бывавшие в еврейских домах и выросшие вместе с евреями, высказались на сходе, что село не может взять на себя такого греха; чтобы евреев только выгнали из села и то, что им суждено — пусть случится с ними подальше от наших глаз. Но молодые крестьяне настаивали, что теперь подходящее время и нельзя откладывать, нельзя выпускать евреев из рук. Теперь топят и убивают евреев по всей Украине, и Петровичи не должны отставать. На берегу нас держали некоторое время, а потом погнали в деревню. Мы пробовали спрашивать у бандитов, куда нас ведут. В ответ на это последовали побои, велели молчать и процедили сквозь зубы: «На следствие». Привели нас в гостиницу, принадлежащую женскому монастырю. Было еще рано, часов 6-7. Нас всех заперли в одной комнате и закрыли ставни. Скоро к нам явились вооруженные бандиты и много пожилых петровических крестьян. Нас снова обыскали и сняли с нас все, что им понравилось. Немного позже пришла новая банда и повторила то же самое, а после нее — третья. Так продолжалось в течение двух часов, пока мы не остались в одном белье, а некоторые из нас, которые имели несчастье носить на себе хорошее белье — остались совсем голые. Среди приходящих крестьян было много хороших знакомых петровических евреев. Последние стали просить своих знакомых крестьян, чтобы они их спасли. Вместо ответа — они искали глазами, что бы еще имеющее ценность с них стащить. Среди наших посетителей были и такие, которые горячились: «Жиды-коммунисты, вы превращаете наши святые лавры в конюшни. Вы убиваете в Киеве наших братьев, мы вас будем мучить точно так же, как вы обходитесь с нашими». Заходили и такие, которые с особым смаком рассказывали, как всюду режут евреев, выкалывают им глаза, женщинам отрезают груди и т.д. Мы понимали, что погибли. Мы лежали тихо, без слов, на земле. У женщин даже иссякли слезы, только изредка, бывало, ребенок заплачет, попросит есть. Днем привели к нам еще 13 евреев, которых задержали на реке в лодке, и еврейского коммунистического агитатора Шаповала, который ехал с нами из Киева и был снят с парохода вместе с красноармейцами. Шаповала привел человек средних лет, здоровый, одетый в красной военной форме. Как я после узнал, это был главарь банды Клименко{78}. Шаповал нам передал по секрету, что с этим человеком можно столковаться и откупиться деньгами. Мы припали к его ногам, обнимали, целовали, умоляли подарить нам жизнь, обещали ему золотые горы. Он на нас холодно посмотрел: «Дайте 30 тыс. руб.». Петровические евреи его умоляли: «Выпустите двух из нас в деревню, и мы вам принесем требуемые деньги». — «60 тыс. руб.», — последовал ответ. — «Даже сто тыс., держите наших жен и детей в качестве заложников, пустите нас в деревню, мы вам принесем».

Клименко ушел, сказав, что позже зайдет. За это время заходили и уходили крестьяне и, находя голых людей, с которых нечего больше брать, скверно ругались. Клименко вернулся. Мы снова почувствовали надежду на спасение, целовали его сапоги и умоляли: «Отпусти двоих из нас в деревню и они принесут деньги». Клименко выслушал рыдания, милостиво принял поцелуи и потребовал уже 900 тыс. руб. Мы ему обещали. Он тут же одумался, чтобы мы ему указали адреса, и он уже сам получит деньги. Мы назвали несколько имен, и он ушел. День длился бесконечно. Наступила ночь. Клименко не возвращался. Для нас стало ясно, что мы пропали. Мы молились Богу, прочли «Видуй» (предсмертную исповедь), попрощались друг с другом и забились в угол, отдавшись каждый своим последним думам. Я нашел блокнот с карандашом, и мы начали писать завещания. Для всех не хватило бумаги, и очень многие вырезали свои имена на стенах монастырской гостиницы. Завещания мы передали совсем развалившейся старухе-еврейке. Мы верили, что над нею сжалятся. Около часу ночи вошли 6 бандитов, отделили 17 чел. и велели им идти. Даже теперь мне еще трудно передать, что произошло. 17 чел. простились с нами и ушли. Через скважину ставни мы видели, что их ведут по направлению к реке. Прошло приблизительно с час. Бандиты вернулись и взяли вторую партию в 15 чел. Прошло еще некоторое время и бандиты пришли за остальными. Каждый держался со своими близкими и родственниками. Когда нас вывели — была уже глубокая ночь. Я шел вместе со своими двумя хорошими знакомыми. Мы решили погибнуть вместе. Нас привели обратно на пароход. Нас там продержали около получаса. Мы почувствовали, что пароход отходит от берега. Бандиты взяли одного из моих друзей и вывели его. Я хотел идти с ним, но меня отбросили вон. Через несколько минут прислушиваюсь, кругом тихо. Вдруг «плюх», как будто бросили бревно в реку. После вывели моего второго товарища. Через 2-3 минуты снова «плюх». Вывели и меня. Я был в порванных кальсонах, талес-котене (легкое обрядовое одеяние, носимое под сорочкой). Вели меня два солдата. Один из них сорвал с меня талес-котен. Я их целовал, умолял отдать мне его, я думал, может, это поможет, чтобы я был похоронен на еврейском кладбище. Но это не помогло. Меня привели на палубу. Солдаты уже схватили меня, но я закрыл глаза, крикнул: «Шма-Исроель» («Слушай, Израиль»){79} и бросился сам в воду. Волна меня отбросила под пароход. Пароход помчался дальше, а меня понесло течением. Я еще был при сознании и тянулся в левую сторону реки, к черниговскому берегу. Не имею представления, как долго я боролся с водой, какие силы меня понесли; мне представляется, что я ухватился в реке за пень, тянулся — сам не знаю куда. Меня уже совсем оставили силы, когда заметил, что я близок к берегу. Я выполз на берег, откачивался на песке, чтобы освободить свои внутренности от воды и немного согреться. Я пустился нагишом в холодную сырую ночь дальше в дорогу. Я заметил огонек и пустился туда. Ко мне подбежали два мужика с ружьями в руках, и испуганные, они велели мне остановиться. Я начал их умолять не задерживать меня, рассказал им, что я резник из близкого местечка, что в дороге на меня напали бандиты и обокрали. Мужики кликнули кого-то, показался человек, который меня спросил по-еврейски, кто я. Моей радости не было конца. Я назвался. Человек бросился мне на шею, это был мой добрый знакомый. Он переговорил с мужиками, с которыми вез вместе на продажу рыбу. Мне дали место в лодке, укрыли полушубком. Когда начало светать — мы отъехали в деревушку Страхолесье. Мы зашли в крестьянскую хатку. Мужик оказался довольно добродушным, глядел на меня и сочувственно качал головой, дал мне надеть старые лохмотья и позволил взобраться на печку согреться. Мне показалось, что моя жизнь уже вне опасности. Зашли 2 молодых мужика: «Что, тут жиды? Приказано вести в штаб. На этих днях должны вырезать и утопить всех жидов». Хозяин хаты начал их просить оставить нас в покое, потому что сам Бог нас спас и грех вмешиваться в его дела. Молодые колебались и присели. Мужик выпустил нас через окно второй комнаты и приказал быстро удирать. Мы пустились в рощу, оттуда в болотистую местность, куда обычно люди не ходят. Мы до пояса шагали по болоту и воде, ища места, где нет и следа человеческой жизни. Часто мы прятались в рощах, когда замечали вооруженных людей. Еще очень многое нам пришлось пережить. Но в конце концов добрались до какой-то фабрики, где русские рабочие нас немного одели, согрели, дали поесть и достали подводу, на которой мы и приехали в Киев. Там я заболел и пролежал довольно продолжительное время. Вспоминаю, что в гостинице я нашел записку, адресованную петровичскому старосте «не откладывая, представить сегодня всех евреев деревни». Подписано было Лазаренко.

Бер Борухов Могилевич, резник [из] Чернобыля.


Страхолесье лежит в 6 верстах от д. Печки. Там жили 9 еврейских семейств. Село состоит приблизительно из 300 хат. Большинство евреев — ремесленники. Отношения между евреями и крестьянами были настолько хороши, что Страхолесье славилось своим юдофильством. Страхолесье не дало добровольцев в банду Струка. При струковской власти крестьяне начали уже придираться к евреям. Теперь крестьяне отрезвились.


Д[еревня] Печки Радомысльского уезда.

Показание Шимон Лейба Рабиновича, 42 лет, рыботорговца.

Перевод с еврейского.

20 марта, когда началась навигация, пришли в Печки 20 струковцев. Они были назначены охранять реку: может, пройдут пароходы и тогда, как сами солдаты выразились, «будут золотые браслеты, часы и хорошие сапоги». 10 чел. расквартировались по деревне. Остаток дня и ночь прошли спокойно. На следующий день, рано утром, зашли ко мне два вооруженных струковца и приказали мне идти с ними. На мой вопрос, куда меня ведут, они ответили: «В штаб к Струку». Я пошел с ними. По дороге бандиты задержали еще 3 евреев и повели нас по направлению к Горностайполю. Когда мы вышли из дому, солдаты стали требовать денег. Получив сравнительно небольшую сумму, солдаты нас отпустили. Мы вернулись в деревню. Там меня встретил струковец и крикнул мне: «Ты еврей. Коммуны вам захотелось. Вы найдете ее в воде или под землей». Я стал ему возражать. Вокруг нас собрались крестьяне. Солдат оказался недалеким, ему нечего было отвечать на мои доводы, и крестьяне смотрели на него с иронией. Солдат отпустил меня и ушел (как я после узнал, этот бандит был еврей по фамилии Ороский, из д. Городище; никто не знает, чем он раньше занимался). В тот же вечер бандиты согнали всех местных евреев — стариков и женщин и, показывая пулемет, потребовали контрибуцию в 4 тыс. руб. Начали с ними торговаться и сошлись на 1800 руб. Стало спокойно. 23 марта началась стрельба: большевистский отряд начал наступать из Остра на струковцев. Евреи оставили деревню и кое-как попрятались в окружности. Струковцы победили и вновь остались единственными властителями во всей округе. Через 3 дня евреи вернулись в деревню. Их дома были окончательно разгромлены. У меня в квартире были выбиты окна и двери, все хозяйство исчезло. Как я узнал, струковцы только сделали начало: все вещи были забраны местными крестьянами. Я начал настойчиво требовать, чтобы крестьяне вернули мне награбленное: это помогло. Крестьяне испугались (в тот день не было струковцев в деревне) и начали понемногу сносить мою домашнюю утварь. Мне говорили, что мой сосед забрал мои перины и подушки. Я к нему зашел с требованием, чтоб он мне отдал постель. Он напал на меня зверем: как я осмеливаюсь требовать у него, старосты деревни, он меня арестует и передаст струковцам в руки в качестве коммуниста. Я увидел, что произошла какая-то перемена в моем соседе. Он был всегда спокойный, своеобразно совестливый, со мной был всегда добр. Я понял, что мне нельзя дольше оставаться в деревне, я должен отсюда выбраться, дабы спасти жизнь. Я вышел из дому и медленно, как на прогулку, дабы не заметили моей затеи, начал выбираться из села. По дороге я завязывал разговор с крестьянами, шутил. Я чувствовал по поведению крестьян, что со мной должно тут что-нибудь случиться. Я на минутку зашел к мужику в хату. Через пару минут вслед за мной вбежал староста с ружьем в руке: «Ага, ты тут — я тебя сейчас застрелю, ты хочешь удрать». Я как-нибудь унял старосту словами и успокоил его. Он ушел и приказал мне ждать десятников, за которыми он послал. Я снова незаметно вышел из хаты и, крадучись, через заборы, утопая по горло в воде, добрался до реки, а оттуда переправился на лодке в Остер. Как я узнал, пришли струковцы на следующий день в деревню. Они вывели все тамошнее еврейское население, стар и млад, на поле. Потребовали денег. Кто имел при себе деньги — откупился, получил еще вдобавок побои и был раздет (всех раздели и оставили в одном нижнем белье). Мой отец, 75-летний старик, не имел при себе денег и его убили тут же у всех евреев на глазах. Теперь никого не осталось из евреев. Крестьяне относятся к нам, когда их посещаем, довольно дружески. Староста, хотевший меня застрелить, попросил у меня извинения и говорил, что сам не знает, что с ним тогда было.

Шимон Лейба Рабинович.


С[ело] Ороны Киевской губ.

Показание Маковской Баси Ицхоковны, 45 лет, замужней, красильщицы.

Перевод с еврейского.

Наше село выставило много струковцев. Никогда тут не было никаких трений между евреями и крестьянами. Евреи тут живут давным-давно и хорошо ужились с крестьянами. Когда банды Струка появились в нашем районе, переменилось и в нашем селе отношение к евреям. Струковцы из села так же, как и их товарищи, при каждом удобном случае приходили сюда. Они приносили с собой ненависть и злобу к евреям. Крестьяне стали прислушиваться к их словам. Отношение крестьян к евреям изо дня в день становилось все хуже и враждебнее. Они стали находить, что евреи тут лишние и мешают свободному житью. Каждый раз, когда струковцы приходили в деревню, крестьяне им указывали, у кого из евреев что можно требовать. Часто они посылали струковцев забирать в еврейских лавках или в домашнем хозяйстве что-нибудь подходящее для них — крестьян. В короткое время исчезло из еврейских домов много добра, одежды, денег. Я подробно не перечислю всего, что произошло с нами за это время, как у нас забрали все деньги, сняли с нас сапоги и одежду, как нас били и угрожали смертью. Все это ничтожно по сравнению с тем, что произошло с нами после.

На Пасхе к нам пришло человек 10 бандитов. «Гости» очень нагло вели себя. Как только им повстречалось еврейское лицо — они беспощадно били. От крестьян мы узнали, что назавтра собираются устроить еврейскую резню. Тогда все евреи незаметно покинули местечко. Моему мужу было 93 г[ода], и я должна была искать для него подводу. Все мужики, к которым я обращалась за подводой, отказывались, мотивируя это тем, что «они получили строгий приказ евреев не возить». Я с мужем спрятались в одной бедной крестьянской хате. Ночью мне передали, что струковцы ушли. Я с мужем вернулись домой. Минут через 18 ворвались 10 бандитов и потребовали, чтобы мы им указали, где находятся наши сыновья — «коммунисты». Они начали нас бить. Старик отдал им последние 200 руб., и бандиты ушли. Дальше оставаться дома нельзя было, и мы решили снова где-нибудь спрятаться. Отойдя несколько шагов, мы заметили навстречу нам идущих струковцев. Мы хотели пробраться в сарай. Мне это удалось, старика они уже заметили и повели в ближайшую хату. Я слышала, как они требовали у старика, чтобы он выдал сыновей. Старик с раздражением ответил, чтоб оставили его в покое. Один из них выстрелил в него три раза. Старик упал мертвый. Другой солдат, разрубил ему уже мертвому голову и разрезал лицо. Они его раздели, забрали вещи и вышли из хаты. Я слышала, как они говорили между собой: «Надо найти его жену, она должна тут где-нибудь быть. Было бы хорошо запрячь ее, чтобы она отвезла мужа своего к реке, а потом мы и ее утопим». Я не знаю, откуда явились у меня силы и ловкость. Как только солдаты удалились, я начала пробираться через заборы, пока не добралась до конца деревни. Там я забралась в хлев, где и переночевала. Рано утром я вышла из хлева и пошла к одному очень хорошему знакомому крестьянину. Он сжалился надо мной, но боялся впустить меня к себе в хату. Он меня ввел в сарай с картофелем и запер на ключ. Я сарае я пробыла два дня. На третий день, когда бандиты ушли из деревни, мужик меня забрал в квартиру. Я упала в обморок, меня привели в чувство. Я несколько дней пролежала. Когда пришла в себя — я даже не посмотрела на свой дом и отправилась в Горностайполь. Двое из моих сыновей служат в Красной армии.

За неграмотную Басю Маковскую по ее просьбе подписался[158].


Ороны — село из 300-400 хат, в 8-ми верстах от Горностайполя. Жило там 4 еврейских семейства. Имя убитого 93-летнего старика — Бенцион Михэлев Ораник, похоронен на горностайпольском кладбище.


Деревня Карагод Киевской губ.

Перевод с еврейского.

Д. Карагод Радомысльского уезда в 14 верстах от Чернобыля состоит приблизительно из 300 крестьянских хат. Евреев жило там 15 семейств. Деревня лежит на пути из Чернобыля в Хабно. Карагодские евреи жили очень мирно с крестьянами. Когда банды Струка и Лазнюка начали оперировать в районе Чернобыль-Хабно-Иваньков — на голову карагодских евреев стали сыпаться бедствия, в результате чего все еврейские квартиры были разгромлены до основания, хозяйство разграблено или уничтожено. Местные крестьяне принимали в этом участие, а в лучшем случае относились равнодушно, глядели на подвиги бандитов. Крестьян последние не трогали совершенно. Как в целом ряде других сел струковского района — бандиты устроили в Карагоде для крестьян «дешевую распродажу» еврейского имущества за бесценок. О таких «распродажах» предварительно давали знать в села, и крестьяне одного села приходили за покупкой еврейских вещей другого села. Все карагодские евреи, как евреи других сел, покинули свое насиженное место и переселились на чужбину. В Чернобыле я случайно встретил 3 карагодских евреев. Должен заметить, что там еще сравнительно обошлось благополучно, так как не было человеческих жертв. Из трех евреев, допрошенных мною, один считался местным богачом. Он заблаговременно выехал из села. По дороге на него напали «солдаты», раздели его и оставили полунагим. Теперь он ходит оборванным, голодным и надеется на людскую милость, что не дадут ему умереть с голоду. Остальные два — один с завязанной головой, череп у него разбит. Временами он кричит нечеловеческим голосом от боли. Лицо его — сплошная посиневшая рана, из опухоли проглядывают глаза через узкие щели. Второй еврей смотрится лучше. У него левая рука поломана, и он ею не владеет. Я не мог их долго расспрашивать, мне было тяжело прислушиваться к их отрывочным хриплым словам, полным вздохов. Я просто не был в состоянии видеть слезы, тихо блуждавшие в седой бороде еврея.

Вот, вкратце, что они рассказывают:


Золотарь Нухим Аврумов, 41 г., женат, портной.

Начиная с декабря 1918 г. банды Струка посещали наше село без конца. Это были крестьяне соседних сел, в большинстве бывшие солдаты или просто подонки с очень дурной славой. Из нашего села тоже примкнуло к струковской банде несколько молодых крестьян, любивших хорошо пожить и имевших мало общего с хлебопашеством.

Когда струковские банды проходили недалеко от нас, группы их заходили в село погостить у своих и, попутно играя со своей винтовкой, выпотрошить еврейские карманы или унести у евреев какие-нибудь домашние вещи. Так продолжалось довольно долго, и мы свыклись с таким положением вещей.

10 апреля появились в селе семеро таких бандитов. Один из них зашел ко мне, когда я сидел за работой. В это время было у меня несколько крестьян, моих заказчиков. При входе солдаты обратились к крестьянам: «Заберите свое сукно, а если вы узнаете тут сукно других крестьян — захватите и его, потому что мы сейчас произведем тут «чистку». Крестьяне так и сделали и ушли. Бандиты потребовали у меня денег. Я сейчас же почувствовал по тону и по всему их поведению, что дело обстоит сейчас куда серьезнее, чем в предыдущие налеты, и отдал им всю наличность, бывшую при мне. Забрав деньги, они стали укладывать белье, одежду и домашние вещи, сколько только могли с собой утащить, и ушли. Я надеялся, что этим я уже отделался, но ошибся. Минут через десять вернулся один с приказанием старшего доставить меня к нему. Я пробовал откупиться деньгами. Солдат деньги забрал, а меня все-таки повел к старшему. Последний потребовал у меня 200 руб. У меня уже не было больше денег. Старший начал меня бить нагайкой и рукояткой револьвера. Я был окровавлен. Я начал его умолять, чтобы он разрешил мне сходить в село, где мне удастся одолжить у знакомого эту сумму. Старший согласился и самолично пошел со мной. По дороге мы встретили кучку крестьян. Бандит стал меня бить, приказал мне петь еврейские песни и плясать, становиться на колени и перекреститься. Я вынужден был все это выполнить. Крестьяне не вмешивались. Но зрелище было, по-видимому, не особенно им приятно, потому что они начали расходиться. Старший повел меня дальше. Встретив свою знакомую русскую девку, бандит велел мне повторить пляску, пение и прочее. Крестьяне, к которым я обратился, денег мне не ссудили. Побои сыпались на меня без конца. В одной хате, куда я зашел за деньгами, я застал местную еврейку, заплаканную, с синяками на оголенных руках. Вокруг нее стояли три бандита: что тут затем случилось — лишнее передать. С большим трудом мне удалось достать у одного крестьянского парня 200 руб. Солдат меня отпустил. Несколько дней я скрывался, а потом уехал в Чернобыль. Как мне сообщили, не осталось абсолютно ничего в моем доме и хозяйстве. Должен прибавить, что с меня сняли одежду и сапоги и заставили проделать «комедию» в одном белье и босиком.


Хатуцкий, Мойше Давидов, 40 лет, женат, лавочник.

Перевод с еврейского.

С появлением струковцев мне нечем было больше торговать в моей лавчонке. Товар был расхищен сбежавшимися бандитами, платившими мне за него сквернейшими ругательствами и побоями. Прятать товар куда-нибудь, зарывать его в землю — не помогало. Они не ленились рыскать всюду, и чем дольше продолжался обыск, тем больше побоев было нанесено мне и моей жене. Не помню, когда это было: ко мне зашли два солдата и начали требовать денег. Я им отдал две сотни рублей, бывших при мне. Они этим не удовлетворились и приказали мне идти с ними. Я знал, что это грозит мне большой опасностью потому, что было уже несколько подобных случаев. Евреи возвращались всегда с такими увечьями, что их трудно было узнать и передавали о страшных вещах. Я начал умолять солдат и предлагать им разные вещи. Но ничего не помогло. Меня начали бить, и я должен был идти. Солдаты привели меня к ручью и бросили в воду. Они хотели, по-видимому, меня утопить. Но вода была там очень мелка. Они швыряли меня во все стороны. Не помогает — я все-таки жив. Тогда они меня вывели за деревню и бросили в пруд, находящийся возле водочного завода. Тут смерть была уже неминуема. Но случайно проходили двое знакомых крестьян. Они заступились за меня, уверяя, что я «хороший жид». Ругаясь, солдаты оставили меня в покое.


Деревня Чинков.

Д. Чинков лежит в 25 верстах от Чернобыля, около 100 домов, жили там всего 2 еврейских семьи. Когда в деревне появились банды Струка и начали проявлять особое внимание к этим двум еврейским семьям (часто посещать, забирать все, что им нравилось, угрожать), одна из них покинула совсем село, а из второй остался старик (он надеялся, что его старость спасет его от опасности) с подростком лет 16-18, служившем на его мельнице. Парень этот — единственный свидетель того, что произошло в деревне. Он теперь лежит в Чернобыльской богадельне. По словам врачей, он серьезно болен. Он весь в бинтах, руками не в состоянии двигать. На одной руке — 4 раскрытые раны, на другой руке — один палец совсем оточен[159]. На голове у него несколько серьезных ран, нос сильно поврежден.

Вот что он рассказывает. К частым посещениям гостей со сквернейшими ругательствами мы стали привыкать. Посещения завершались получением небольших денежных сумм или вещей, не имеющих особенно большой ценности. Мой хозяин арендовал мельницу издавна и был в самых лучших отношениях с местными крестьянами. Он всегда надеялся, что крестьяне, с которыми он вырос вместе и постоянно общался, спасут его. Не могу сказать, что крестьяне подстрекали бандитов или сочувствовали им. Но они не сделали со своей стороны самого малейшего, чтобы предотвратить деяния бандитов. Достаточно было одного слова местного крестьянина (в этом убедились воочию), чтобы прекратить работу бандитов.

Не могу припомнить, в какой это день произошло. Зашел высокий здоровенный солдат с ружьем и потребовал денег. Старик сошелся с ним на 2 тыс. руб. Это была уже последняя наличность, имевшаяся у старика. Через два дня солдат пришел снова и потребовал уже 20 тыс. руб. На улице ждали еще три солдата. У стариков не было денег. Солдат пришел в ярость и, крикнув: «Проклятый жидовский коммунист», — ударил его так сильно обнаженной шашкой по голове, что старик упал тут же замертво, не издавши даже звука. Я стал было двигаться к двери. Солдат это заметил и ударил меня шашкой по голове. Я упал. Солдат позвал своих товарищей с улицы, и все они вместе начали рыскать по квартире и забирать все, что нравилось. Уходя из нашей квартиры, один бандит заметил, что я еще дышу. Он ударил меня шашкой еще несколько раз. Затем они подожгли сарай и дом. Я не потерял сознания. Когда я начал задыхаться от дыма, я хотел было выскочить через окно. Но меня заметили бандиты, и я должен был вернуться в дом. Сараи уже горели, и огонь начал проникать в дом. Я приблизился к окну: бандитов уже не было. Я вышел из дома по направлению к Чернобылю. Что дальше было — не знаю. Говорят, что крестьяне нашли меня по дороге и повезли в Чернобыль. Недавно привезли туда же обгорелые кости моего хозяина и похоронили.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 2. Д. 18. Л. 83-88 об. Копия.


№ 23. Обращение Ровенской еврейской общины к Головному атаману УНР С. Петлюре и Головному атаману Северной группы войск УНР В. Оскилко{80} о мерах по прекращению погромной агитации{81}. Не ранее 22 апреля 1919 г.[160]

Настоящий грозный момент, переживаемый еврейством на Украине вообще и еврейским населением города Ровно и его окрестностей в частности, заставляет нас, представителей еврейского демократического самоуправления, чтобы обратили внимание представителей демократической власти Украинской Народной Республики на нижеследующее:

1. За последние дни в г. Ровно и его окрестностях ведется темными элементами усиленная агитация, письменная и устная, с явной целью вызвать эксцессы и погромы против евреев.

2. По городу и по его окрестностям на столбах и в публичных местах, особенно среди войска, распространяется множество погромных прокламаций за подписями различных неведомых органов и групп, при том многие из них открыто призывают христиан к кровавой расправе с «жидами — врагами всего рода людского».

3. В различных частях города, особенно на базарах и людных улицах, появляются часто неведомые люди в солдатской форме, ведущие погромную агитацию, угрожающие отдельным евреям не только словесно, но и оружием, и наводящие панику на мирное население.

4. В официозном органе «Вильна Украина» печатаются часто компрометирующие еврейское население статьи и заметки, могущие вызвать у христиан злобу по отношению к еврейской нации. В подтверждение всего вышеизложенного прилагаем документальные доказательства и приводим ряд фактов, имевших место в городе Ровно за последние дни.

Документальный материал:

а) погромная прокламация под заглавием «Братии» за подписью «Украинского войскового духовенства», напечатанная в типографии Хазанчука в несколько тысяч экземпляров[161]; б) копия прокламации под заглавием «Селяне» за подписью «Козаки Украинского республиканского войска», заверенная Еврейским министерством[162]; прокламация на русском языке «Ко всем солдатам русским большевикам и красноармейцам» за подписью «Первой Советской российской армии повстанцев»; д) сильно разжигающая страсти прокламация под заглавием «Народе украинский» за подписью «Козаки Первой армии»; е) номера газеты «Вильна Украина»{82}, где напечатаны статьи и заметки антисемитского характера.

Фактический материал:

а) 7 квитня[163] собралась на Дубенском шоссе возле казармы большая толпа, преимущественно военные, перед которой какой-то субъект в солдатской форме произносил речи погромного характера и беспрепятственно призывал истребить «жидовское племя»; в) 7 квитня в 2 часа дня в центре города в торговом ряду «Брама» темные элементы в солдатских шинелях угрожали безнаказанно еврейским погромом — избили двух евреев (И. Харада)[164] и навели такую панику на мирное население, что торговцы стали запирать магазины; с) 9 квитня в 5 часов дня по Шоссейной улице матрос повстанческой Советской армии собрал толпу, преимущественно военных, беспрепятственно агитировал за еврейский погром и хвастал, что он лично вырезал свыше 300 евреев.

Основываясь на все вышеизложенное, Ровенская еврейская община считает своим долгом пред лицом назревшей опасности обратить внимание представителей высшей власти Украинской Народной Республики на грозную тучу, нависшую над частью украинских граждан, и указать на зло, творимое безответственными элементами, не могущее быть обойдено молчанием[165].

Принимая во внимание, что жизни и имуществу еврейского населения угрожает опасность, что огульное обвинение еврейского народа унижает наше национальное достоинство, что натравливание одной части населения на другую сугубо вредит государственным интересам молодой Украины, представители Ровенской еврейской общины просят представителей высшей государственной власти принять экстренные меры к охране жизни и имущества еврейского населения и повести решительную борьбу с черносотенной агитацией темных безответственных элементов.

Ровенская еврейская община.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 2. Д. 17. Л. 73. Копия.


№ 24. Приказ Главного управления войск УНР № 259 с объявлением приказа № 77 от 10 апреля 1919 г. о прекращении погромной агитации в воинских частях.[166] 19 апреля 1919 г.

По канцелярии Военного министерства.

Оглашаю приказ войскам действующей армии от 10 апреля 1919 г. № 77:

Черносотенцы, большевики и просто грабители проводят среди наших казаков бешеную агитацию за то, чтобы уничтожать и грабить еврейское население, которое будто бы является виною всего, что делается у нас на Украине и в России. Эта компания всеми способами старается вызвать на Украине еврейские погромы, чтобы на этом совершить свое грязное дело. Черносотенцы надеются, что когда начнутся у нас беспорядки и погромы, то скорее придут на Украину союзники и посадят царя, который вернет прежнее положение. Большевики же и другие грабители и разбойники [действуют], просто чтобы набить себе карманы и, грабя еврея, запустить свои лапы и к другому, кто попадется под руку. Подобные людишки стараются пролезть в нашу армию и, прикидываясь верными, подбивают подлинных народных оборонцев вторить беспорядки, чтобы скорее накинуть петлю на шею нашему вольному украинскому народу. Казаки, те, кто желает добра своей родине, кто хочет, чтобы не было у нас чужаков, — китайцев, латышей, московских грабителей-большевиков и т.п., кто хочет, чтобы снова не было царя или гетмана, кто хочет, чтобы наш народ был вольным республиканским, — тот обязан помнить, что всякий беспорядок и особенно погром мирного населения приведет до этого безладья и страшно вооруженного врага, что со всех сторон на нас насовывается. Помните, козаки, что из-за погромов может ослабиться наша сила, ибо смерть невинно убитых во время погромов навлечет на нас злобу, и число наших врагов еще увеличится. Козаки, слава — бить вооруженного врага, кто бы он ни был, а не воевать с женщинами, детьми и стариками, на что вас хотят подбить враги, чтоб запятнать перед светом наш народ и нашу державность.

Вперед приказую: всех, кто только будет проводить погромную агитацию между козаками, задержать и немедленно предать чрезвычайному суду.

Попытки погромной агитации в войсковых частях немедленно подавлять.

Подписал: врио наказного атамана Мельник{83}.

За начальника штаба действующей армии, сотник Синклер{84}.

Подписал: и.о. военного министра, атаман Сиротенко.

С оригиналом верно: Начальник канцелярии, атаман Балкин.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 423. Л. 135. Газетная вырезка.


№ 25. Сообщение уполномоченного Евобщесткома по Таращанскому району рабочего М. Думы Киевской комиссии Евобщесткома о погромах в г. Тараща Киевской губ. в 1918 и в апреле 1919 г. отрядами Яценко{85} — Гонты{86}. 15 июня 1921 г.[167]

История погромленных евреев в Тараще.[168]

[§ 1.]

В Таращу я прибыл 20 июня 1918 г., когда немцы оккупировали Киев{87}, мне пришлось видеть первый погром, т.е. когда разбивали лавки, из окон [летели] мебель и вещи, и после погрома, когда организовалась самооборона, евреи [объединились] вместе с русскими и пришлось провести первое сражение с погромщиками, был убит Иосиф Гвирцман (пекарь).

2-й погром был 1 апреля 1919 г., когда на Таращу нападали селяне окружных деревень, собравшиеся с вилами и палками, [выступление] носило характер возбуждения крестьян. В то время, когда они вошли в город, я как раз пришел из завода после окончания работы, не успел еще умыться, как началась стрельба винтовок, но не носило характер страха, я преспокойно оставался в своей квартире, но переживать мне пришлось очень много. Я был свидетелем, как 6 чел. зашли к моему соседу Кагану и у молодых людей начали требовать по 5 тыс. руб., и у них таковую сумму не оказалось и, чтобы спастись, они удрали, тогда бандиты взялись к отцу старика и начали его бить в голову, тогда старик удрал ко мне в дом, я сразу испугался, когда увидел, как старика бьют беспощадно по голове, я начал их умолять, указывая им, что они скоро его убьют, при побоях они кричали, где твои сыновья с наганами и бомбами. Но я лично им заявил, что я знаю их как трусов, они оружия не имеют, все-таки характерно отметить, что видя меня как заводского рабочего, немного успокоились. Я им указал, что никто еще не делал таких зверств, хотя я мог тогда лишиться жизни. Но вскоре они из моего дома ушли и забрали у соседа одеял, вещи и сахару полпуда, через 2 часа я услыхал, что в городе есть жертвы, тогда были 3 убиты и раненых несколько. Это носило такой страшный звук погрома с жертвами, что современные люди терялись, но были в своих домах. Это длилось одни сутки. После суток выбрали коменданта города Яценко, так как он их привез, то ему принадлежит быть хозяином города. Тогда начались обложения города контрибуции только евреев. Яценко предложил евреям города внести денег для содержания армии и также обложение вещами. Интересно отметить, характерно, я сам видел на телеграфном столбе объявление, если еврейское население не внесет 100 тыс. карбованцев, то всех евреев перережут. Это было несколько дней перед русской Пасхой, подписей не было, но в городе говорили, что это работа его сотника Гонты. Много проделал этот сотник Гонта, стоящий во главе банды Яценко. Но его существование скоро кончилось. Таким путем велась банда Яценко с 1 по 20 апреля. 22 апреля ночью был налет из 7 большевиков для освобождения из тюрьмы комиссара труда — заводского служащего и акушерки Ланда и одного крестьянина. Интересно отметить, что после убийства Гонты вызвали еврейскую общину и предложили ультимативно, что ввиду того, что нападавшие были евреи, факт тот, что при наступлении кричали «ура» с акцентом чисто еврейским, выдать всех, которые ночью наступали до 7 часов, в противном случае он поставит пулемет и снесет все население. Несмотря на заявление представителя общины, что евреев при наступлении не было и если даже были, то еврейская община не может взять на себя ответственность за них, т. Железняк и Колосниченко, представители головного штаба, заявили, что дело плохо с евреями, и было запрещено ходить после 7 часов вечера до 8 часов утра. Еврейская община не могла собраться, но использовала частые связи с некоторыми весьма влиятельными в штабе, в результате было, что к 5 часам вечера было внесено 25 тыс. руб. в пользу семьи убитого Гонты. Это был первый взнос, с того времени еврейская община имело дело с штабом и неоднократно приходили другие сотники, угрожали еврейскими погромами и кончили тем, что за каждую угрозу [община] вносила деньги. 24 утром в 7 часов я направился на завод с тем, что в день русской Пасхи, наверное, не будут работать. Идя по дороге, меня встретил один заводской рабочий Кузьменко, и меня пригласили пойти на завод. Но издали [было] видно, что завод окружен войском. Я сразу не испугался и думал вернуться домой, но, чтобы не было подозрений и чувствуя себя не виновным, направился на завод на работу, рабочих было очень мало, кругом завода много патрулей. Я зашел в мастерскую, скинул пиджак и взялся работать. Можно себе представить, какая работа уже могла быть, когда-то я играл в шахматы жить или умереть. Через несколько минут я вижу кругом здания завода верховых трех — в глаза увеличились[169], не успел оглянуться, как вошли к нам [в] слесарный цех отряд со списком в руках. «Ваш паспорт», — один спрашивает, я вынул свой паспорт, оказывается, что они ищут [членов] всего заводского комитета, считая, что налет был сделан заводскими рабочими с целью освободить своего служащего, бывшего комиссара труда. Комитет в то время на заводе не оказался, ибо, зная историю налета, были уверены, что пойдут на заводе искать, но не нашли ни одного члена комитета, оставили караул и пошли в город. Я вижу перед собой такую страшную картину, решил уйти из завода и последовать за товарищами в село Лесовичи, шел, имея о них сведения. В селе Лесовичи наш заводской комитет решил отправиться в Ставище в 30 верстах, и мы пошли лесами, не по дороге. Только тогда лишь в городе начались повальные обыски, искали всех рабочих завода в [том] числе и меня как одного еврея завода. Неоднократно меня искали дома, и я все время находился в м. Ставище.


§2.

Можно отметить, что, по рассказам соседей, что гимназист Шматов [из] банды Яценко пришел искать меня на квартиру и по дороге встретил Туркеля и еще других, спрашивая их, где дума; здесь, не подразумевая ничего, направили его на Дворянскую улицу, указывая ему городскую думу. Но тогда он отметил, что он ищет заводского слесаря Думу. Соседи, не зная мою фамилию, они отказались ему ответить, уверяя, что такого здесь нет. В это время, когда он ушел, вышел на улицу хозяин дома Мордко Минцбург и узнал, что меня ищут, вскочил в дом и сорвал карты[170] со стен и велел жену мою убраться из дома с детьми, боясь отвечать за меня. Жена, не имея никуда идти, начала ему указывать, что ей некуда идти, и она боится выйти на улицу. Все-таки хозяин показал свое зверство и выгнал ее с детьми. Не имея куда деваться, она решила направиться к знакомым и пережила несколько дней у т. Киселева. Через несколько дней, все-таки не имея сведений, где я, считала, что я попался в руки бандитов. В первых числах мая мне удалось переслать записку, что я жив и нахожусь в Ставище. Таким образом банда Яценко заставила нас вступить в круг советских войск, в которой пролетариат должен находиться в Ставище. Таким образом банда Яценко заставила нас вступить, и мы с оружием в руках стали наступать на г. Таращу со стороны Ставище, а 6-й полк — со стороны Ольшаницы, и 8 мая мы вступили в г. Таращу. При вступлении в город банда Яценко отступала в родственных бандитских сел Стенок и Соварки.


По рассказу т. Фельдберга.

За несколько дней до наступления красных на г. Таращу приехали из штаба повстанческой дивизии округа и было устроено политическое совещание, на котором были также представители еврейской общины приглашены. На совещании выступил от имени штаба член бывшей Центральной рады и Учредительного собрания некий Пирховко — мировой судья, бывший политический каторжник. Пирховка призывал население к совместному выступлению против большевиков и к восстановлению власти крестьян.

Представитель еврейской общины т. Фельдберг отметил, что не может быть речи о содействии со стороны евреев в то время, когда им ежеминутно грозит полное физическое уничтожение со стороны повстанцев. И только тогда, когда еврейское население будет уверено в обеспечении своей жизни, тогда только возможно будет говорить о вооруженной помощи со стороны еврейского населения, и этим кончилось совещание, и через два дня банда бежала вместе со своим штабом от наступления красных войск. 6-й полк Буциельно[171] и местная организация. Авангард советских войск вступил в город в 5 часов вечера, в течение 3-4 часов Поддержали порядок, а потом начали ходить по банкам забирать деньги, по богатым квартирам, нагружая одеждой подводы. Это пережитое подтвердили рабочие чугунолитейного завода.

М. Дума.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 423. Л. 23-23 об. Копия.


№ 26. Сводка информационных материалов и показаний свидетелей о погромах весной 1919 г. в м. Горностайполь Радомысльского уезда Киевской губ. и его окрестностях. 26 мая 1919 г.

Район действий банд Струка М. Горностайполь Киевской губ. Апрель 1919 г.


I.

I. Население:

1) еврейское — 300 семейств — 2800 душ;

2) нееврейское — 500 семейств — 4200 душ.

II. Число разгромленных семейств — 265 (из них 10 совершенно лишились домашней обстановки).

III. Разрушенных мастерских — 29.

IV. Разрушенных лавок — 37.

V. Убыток около 7 млн (из них [приходится] на мастерские и лавки около 4 млн).

VI. Число детей, обуч[авшихся] в школах:

1. Фолксшуле — 100.

2. Гимназия — 120.

3. Талмуд-Тора{88} — 20.

VII. Психически расстроенных — 5.

VIII. Красноармейцев после погрома — 53.


II.

Список убитых:

I. В Горностайполе:

1. Лейвик Соломонов Шапиро (25 лет, приехал из плена).

2. Ицхок Зелекович Слуцкий (шапочник, 55 лет).

3. Рейзель Копелевна Белоруская, 16 лет.

II. В окрестности (похоронены в Горностайполе):

1. Саня Израиль-Иосифов Рабинович, 65 лет (Страхолесье).

2. Бенцион Михоэлевич Ороник, 93 лет (Ороны).

3. Мордух Шимонович Сухолуцкий, 28 лет (Сухолучье).

4. Яков Шимонович Сухолуцкий, 26 лет (Сухолучье).

5. Ицхок Аврумов Костинский, 26 лет (Родинки).


III. Утопленные в Межигорье:

1) Нохум Михоэлев Тверский; 2) Зисл Перцев Бень; 3) Шмуль Бенционов Железняк; 4) Иосиф Яковлев Брескер; 5) Маня Яков-Хаимовна Вайнштейн; 6) Ривка Гиршев Бекман; 7) Злата Зеликовна Ушомирская; 8) Яков Аврум Лейбов Униговский; 9) Ента Борух-Дувидовна Карасик; 10) Ента Шмулева-Лейбовна Рабинович; 11) Берш Санев Рабинович; 12) Сара Боруховна Криворук; 13) Ровинский Мойсеев; 14) Рабинович Ноех-Мойшевна; 15-16) Меер Лазебник с сыном.

[...][172]


IV.

Показания Кацерман Крейны Хаим-Пейсаховны, 38 лет, неграмотная, жена кузнеца.

Мой дом крайний в местечке, и окна его выходят на поле. Во время появления струковских банд в нашем местечке дом мой, как и все прочие еврейские дома, беспрерывно, днем и ночью, посещался бандитами, которые грабили и портили все, что попадалось в руки. Мне и мужу моему за спасение жизни от направленных в грудь или в рот револьверов приходилось давать бесконечные денежные откупы в 50-100 руб. В субботу (числа не помню) я услышала крик и плач о помощи; выглянув из окна, я увидела, что два бандита ведут местного еврея Левика Шапиро, который недавно вернулся из плена. Последний был сильно окровавленный, одно ухо было совершенно отрезано. Бандиты, толкая его винтовками, вывели в поле и дали по нему 8-10 выстрелов. Когда он упал мертвым, бандиты, сняв с него обувь и одежду, ушли. Через приблизительно час я опять увидела, как бандиты вели сильно искалеченного, облитого кровью, местного шапочника Ицхака Слуцкого; его вели по тому же направлению, как и предыдущие жертвы. Бандиты его стали колоть пиками (они были заказаны Струком в нашем местечке и изготовлены местными кузнецами). Когда он упал, в него еще выстрелили несколько раз. Его раздели догола, и, начертив по голому телу узоры пиками, ушли.

Неграмотная.


V.

Показания Шехтмана Абы Дувидова, 42 лет, женатый, грамотный, столяр.

10 или 12, точно числа не помню, я услышал крик и шум в соседнем доме. Выйдя во двор, я увидел, как дочь соседа-еврея, молодая девушка отбивается, призывая на помощь, от разъяренного солдата. Девушке удалось вырваться из его рук и убежать. Солдат рванул вслед за ней, но ему преградил дорогу отец девушки, который в это время вернулся домой. Взбешенный бандит с ожесточением, размахиваясь со всей силой, стал бить отца рукояткой револьвера по лицу. Не говоря уже о жертве, который упал бесчувственным потом на землю, руки бандита прилипли от крови к револьверу. Скверно выругавшись по адресу «паршивых жидов» и «коммунистов», бандит направился в мой дом.

Я быстро вбежал в дом и, заперев за собой двери, выпустил жену и детей через окно в сад, чтобы они могли пробраться к соседям. Чем дом соседа мог считаться более безопасным от нападения бандитов — я не сознавал. В нашем местечке за все время погромов и ужаса так практиковалось, что одна семья пряталась в доме другой, хотя шансов на избавление от смертоносных визитов у последней могло быть только чудо. Солдат сильно стал стучать в двери, и когда я, выпроводив семью, ему открыл, велел мне идти за ним. Я бессловесно повиновался, но это однако не избавило меня от удара нагайкой. Бандит ввел меня в еврейский дом, покинутый своими жителями. Там находились два солдата, под надзором которых бандит (судя по тону обращения солдата, он был старший; впоследствии я узнал, что его имя Наум) оставил меня. Через минут десять бандит опять вернулся с двумя евреями, сильно побитыми. Так, в течение часа бандит нас покидал и возвращался с новыми жертвами. В короткое время в комнате очутилось 13 чел., старых и молодых, были также и две женщины. Наконец, вспотевший от усталости, бандит зашел в комнату и, развалившись в удобной позе на стуле и закурив папиросу, спросил нас: «А вы сегодня чаю пили? Ничего, я напою вас сырой водой». Выкурив папиросу, бандит в сопровождении солдат вывел нас на улицу.

Он нам скомандовал стать «по два», «шагом марш» и держать направление к реке. Мы думали сначала, что мы стали только объектом «забавы», которые были так часты и фантастически богаты в нашем местечке. Но по мере приближения к реке ужас нарастал, стало очевидно, что солдаты серьезно задумали нас утопить. Нам приказали петь, бандиты зорко следили, чтобы мы все достаточно громко пели, заставляли ходить в ногу (среди нас были две пожилые женщины и старик свыше 70 лет) и били нагайками. За нами бежали крестьянские ребятишки, которым, судя по визгу и возгласам, было по вкусу это шествие. Мы стали просить бандитов освободить женщин и старика, так как последние плачем, воплями, частыми падениями от усталости и страха так действовали на нас, что мы почувствовали, что у нас начинает мутиться сознание. Бандиты согласились отпустить лишь женщин, а старика продолжали гнать с нами.

Мы прибыли на берег. Старший поставил нас в ряд по старшинству, так что старик оказался первым, а мальчик лет 15 — последним. Старший объявил, что первым бросит в реку старика, чтобы «он не видел, как другие купаются». Солдаты хотели уж приступить к работе, но один из них заметил, что кто-то машет платком и приближается на велосипеде. Подъехал атаман Ковалюк и, отозвав старшего в сторону, стал его просить освободить нас. Старший долго не соглашался, но наконец Ковалюк уговорил старшего, и он распорядился нас увести обратно в город. В городе старший с Ковалюком зашли в какой-то еврейский дом, а солдаты продолжали вести нас дальше по городу. Приближаясь к базару, солдаты нас заставили петь солдатскую песню «Чубарики». Нас нагнали: Ковалюк (он, как я потом узнал, получил за наше освобождение от еврейской [общины выкуп] [...][173]


VI.[174]


VII.

Показание Бордянского Переца Мойсеева, 30 лет, красильщика.

Перевод с еврейского.

Не помню точно дня, но это было на Пасху. Струк со всей своей бандой был тогда в нашем местечке, где они буйствовали, грабили, избивали и взимали контрибуции. Утром ко мне зашли несколько бандитов, вооруженных нагайками и ружьями и произвели строгий обыск. По-видимому, кто-то указал им, что у меня в доме хранится какой-то «очень страшный предмет». Порывшись в куче тряпок, лежавших у меня, они ухватились за пестро выкрашенное полотно и с удовольствием крикнули: «Вот оно-то!» Это был кусок театрального занавеса, купленного мною недавно, чтобы перекрасить его и пошить что-нибудь для продажи. Сильно взбудораженные солдаты стали горячиться, что евреи позволяют себе уж слишком много, оскверняют христианские святыни, выкалывают святым глаза и т.д. И в доказательство, вот они у еврея среди тряпья нашли священную ризу. Угостив меня при этом побоями, солдаты окутали меня в ризу и вывели в таком виде на базар. День был воскресный. Базар был полон крестьян. Один из солдат, ведших меня, выступил с зажигательной речью против евреев и кричал, что единственный способ избавления от еврейского засилья — перебить всех евреев и бросить их в реку. И, тыкая пальцем в меня, завернутого в пестрое полотно, он закончил: «Вот доказательство, до чего уж дошла еврейская наглость».

Крестьяне осмотрели меня с любопытством со всех сторон, щупали полотно и смотрели его на солнце, вытягивали по одной нитке и крутили. Крестьяне все пришли к единогласному решению, что это не риза, а просто «комендиантская штука». Солдаты употребили все свое ораторское искусство, дабы переубедить крестьян. Но старания и доводы были тщетны. Крестьяне остались при своем: «Это не риза». Возможно, что до известной степени сыграли тут роль мои хорошие отношения с крестьянами. В качестве красильщика я всегда умел приноровиться к крестьянскому вкусу, в особенности крестьянские бабы приходили всегда в восторг от моей работы.

Солдаты все-таки заупрямились: «Это риза». И повели меня в штаб. Там я был арестован, мне объявили, что будет произведено следствие, а потом будет суд с участием самого Струка. Мое положение было тяжелое. Я знал, чем у нас, как и в других еврейских поселениях, кончались обычно такие следствия. Каждое такое следствие неминуемо влекло за собой смертный приговор. Вообще, по производившимся приготовлениям к следствию, по отдельным словам и замечаниям солдат, бдительно охранявших меня, было видно, что они собираются раздуть мое дело в торжественно-религиозный процесс. Но моим родным в городе удалось без особого труда привлечь за 500 руб. на мою сторону судью, долженствовавшего меня судить. Еще за день до следствия и суда судья мне объявил, что я буду освобожден. Так и было. На следующий день меня допрашивали в присутствии Струка, Кравченко и т.д. «Судья» превратил все дело в шутку, и меня освободили под условием, что я устрою для всех старших богатый обед с напитками в изобилии. Обед мне обошелся в 3 тыс. руб. Кроме того, сам Струк взял на свою долю две тыс. руб. чистоганом.

ГА РФ. Ф. Р-1318. Оп. 24. Д. 17. Л. 134-137 об. Копия.


№ 27. Выписка из дневника казенного раввина Д.Б. Лучинского о грабежах и убийствах еврейского населения в м. Богуслав Каневского уезда Киевской губ. в апреле-мае 1919 г.{89} Не ранее 29 августа 1919 г.[175]

Из м. Россавы проехала депутация из евреев в Богуслав с просьбой к командному составу о том, что какие-то банды грозят еврейскому населению. Комиссар, политком, кстати еврей, [взял] с собою несколько кавалеристов и отправился туда. По какому-то недоразумению (до сих пор не выясненному достаточно) их там приняли за бандитов: крестьяне с. Зеленок против них вооружились и убили политкома, и вот, в отместку на эту жертву, командный состав отправил целый карательный отряд. Но, может, подумаете, против крестьян с. Зеленок? Нет, они прямо приехали в Россаву и перекололи около 30 молодых евреев (следует прибавить, что среди карательного отряда были евреи).

М. Богуслав. Все евреи попрятались, а банды повстанцев ходили из дома в дом: грабили, уничтожали, избивали, калечили. Следует, однако, прибавить, что как ни велико было чувство мщения и ненависти к евреям, но погром не носил ожесточенного характера и не вылился в форму поголовного убийства или резни. Объясняется это или тем, что во главе этих повстанцев стояли более или менее интеллигентные, как Пирховка, который имел массу друзей среди евреев и многим был лично обязан, или тем, что удалось всем свою злобу вылить на красноармейцев, которых они застали врасплох, усеяли их костями все Мисайловские поля, или же тем, что спешили через местечко к железной дороге, чтобы разобрать полотно железной дороги и отрезать путь отступающим и вместе с тем помешать прибытию войск на помощь этим, — все это трудно теперь уяснить. Но, как бы там ни было, местечко отделалось, сравнительно с другими местностями, довольно счастливо. Правда, показательно: не было ни одного дома, где повстанцы не обходили бы. Но, большей частью, от них откупались деньгами и даже мелкими суммами, и только в двух-трех десятках домов они произвели разгромы (и с большим ожесточением), сопровождавшиеся зверскими поранениями. В некоторых из этих домов повстанцы вылили свою злобу за то, что возле них стояли пулеметы — большевистские. Некоторых владельцев подозревали, что дети их были большевиками. Были, правда, некоторые убийства и поранения: во-первых, немногочисленные, и, во-вторых, их следует отнести к разряду случайностей. Так были убиты Толстонов и Каганский и были поранены Сквирские и другие, схватившие от испуга дуло ружья или шашки при угрозах и вымогательствах.

Погром начался 4 апреля, продолжался он сравнительно недолго, около одних суток, но очень интенсивно. Повстанцы, как я уже сказал, спешили укрепить за собою завоевания и потому не успели пограбить много вещей и товаров. Но это уже сделало местное христианское население и многочисленная прислуга, служившая у евреев. Были арестованы отец и два сына Циделковские, и все трое на главной улице, на тротуаре, близ квартиры коменданта, среди бела дня, были зверски застрелены и таким путем — еще девять евреев. Характерно одно зверское убийство еврея Миндича, двадцати девяти лет: он участвовал в совдепе и был в самых близких отношениях с Пирховкой, с которым провел несколько лет в ссылке. Когда его арестовали, атаман распорядился его освободить. Но в тот же день вечером неизвестные ворвались к нему на квартиру и повели будто в штаб, а по дороге зарубили его шашками.

Между тем надвигалась ночь, и повстанцы совместно с мещанами начали работать свое сатанинское дело. Все магазины были взломаны, и товары стали увозиться в село. Так поработали они всю ночь и последующее утро, когда уже явились главари повстанцев в местечко. Один из последних, Ляшенко, очень суровый и жестокий, собрал несколько евреев в мещанскую управу и предъявил им ультиматум: немедленно представить ему список всех семейств коммунистов и красноармейцев-евреев и выдать ему несколько сот ружей, или же в местечке не останется камня на камне. Понятно, что ружей у евреев не было, а фамилии семейств красноармейцев не были известны собравшимся, не говоря уже о том, что это было бы подлое предательство, т.к. красноармейцы были невинны, и, тем более, что подобное требование к мещанам-христианам не было предъявлено.

Никакие просьбы, мольбы и клятвы со стороны евреев не помогли, и все разошлись по домам с разбитым сердцем, как приговоренные к казни. Повстанцы тем временем, как голодные звери, рыскали по еврейским жилищам и грабили. В одном доме будто нашли две бомбы и, уведя хозяина в штаб, по дороге расстреляли его. Из одного еврейского дома послышались отчаянные крики, и на помощь появился какой-то, и, застигнув грабителей в доме, застрелил одного из них насмерть и удалился. Сейчас распространился по всему местечку слух, что евреи убили повстанца. Евреи же подумали, что это провокация, и всех охватил смертельный ужас. В действительности оказалось следующее: атаман 3-й селянской повстанческой дивизии Дьяченко, очевидно, большой сторонник порядка и дисциплины, как видно из его указа № 1 от 14 мая[176], случайно проходя мимо дома, откуда послышались крики, застав там грабителей, одного из них застрелил. Товарищи убитого, не принадлежавшие дивизии Дьяченко, пригрозили за это расправиться с ним. Он бежал в ближайшее село, где квартировала часть его дивизии. Тем временем повстанцы — в отместку ли за своего товарища убитого или же по ранее задуманному плану — принялись жечь местечко. Несколько поджигателей ворвались внутрь большой синагоги и разложили там огонь. Трехэтажное деревянное здание запылало, и отсюда огонь перебросился на ближайшие строения. Тушить было некому. Почти все владельцы построек были вне местечка — прятались. Те немногочисленные евреи, которые с самопожертвованием принялись было отстаивать какой-либо дом или магазин, или свитки Торы из молитвенных домов, были разогнаны выстрелами повстанцев. Причем был пущен слух, что коммунисты-евреи хранили в синагоге патроны, и тому подобные провокации.

Христианское население тем временем не дремало, и целыми повозками увозили они всякого рода товары из горевших, а также из уцелевших магазинов. В результате пострадало несколько крупных квартир центральной части местечка, в которой выгорели дотла: большая синагога, с примыкавшими к ней пятью молитвенными домами, со всей утварью и 80 свитками Торы, около 50 жилищных квартир и около 100 лавок, магазинов и складов со всеми товарами и прочее.

[Пришли белые.]

Офицер, явившийся в местечко, предложивший устроить войскам встречу, сделал эту, очевидно, провокацию с намерением, дабы выявить всех попрятавшихся евреев на улицу, в магазины, чтобы легче было с ними расправиться. И действительно, прибывший вслед за офицером со ст. Мироновка крупный отряд 2-й Терской пластунской бригады{90} принялся сейчас грабить, убивать всех евреев, попавшихся на улице или в квартирах, не щадя ни пола, ни возраста. Христиане добавили, будто бы есть приказ истреблять всех евреев. К счастью, топографическое положение Богуслава, изобилующего многочисленными ярами, оврагами и окруженного со всех сторон густым лесом, послужило для евреев спасением. Все оставили квартиры и попрятались где кто мог. Не успевших бежать или спрятаться постигла жестокая расправа. Христианское население в громадном большинстве отказалось приютить бежавших, мотивируя свой отказ тем, что есть приказ, грозящий расстрелом всем тем, у кого будут обнаружены евреи. Может быть, что многие из них искренне верили в существование такого приказа, потому что некоторые темные элементы действительно распространяли слух о таком приказе. Факт тот, что евреев никто не пустил на порог, а те честные благомыслящие из христиан, которые из чувства сожаления или бывшие с некоторыми евреями в таких отношениях, что нельзя было им отказать в приюте, просто с большим самопожертвованием решились приютить у себя евреев.

В результате оказалось, что в этот день, т.е. 15 (28) августа, казаками было убито около 20 евреев. Из них четверо были повешены, несколько расстреляны, а большинство зарублено шашками. По рассказам испытавших на себе горькую участь быть в руках этих зверей можно судить, что угроза «повесить» была любимейшим словом у последних для вынуждения выдать спрятанные деньги и ценности. Действительно, многие выкупились крупными суммами в тот момент, когда петля уже была на шее. В одной комнате они застали двух евреев, из которых один, Вайсман, стоя на стуле с петлей на шее, выкупился за очень крупную сумму, а другой, Чижевский, не имевший денег, был повешен. Но все-таки нельзя сказать, что только жадность к деньгам руководила ими. Кровожадность их выявлялась в таких случаях, где они не могли ждать ни одной копейки. Они, например, встретили на улице полунагого, босого, психически больного еврея Гдалия, который одним своим внешним видом мог внушить, что денег и ценностей нигде нет, а они все-таки его повесили. Таких примеров было несколько.

Кроме убитых, оказалось еще 50 раненых и неопределенное количество изнасилованных, над которыми гнусное насилие было сделано на глазах родных детей. Все дома и торговые заведения были разгромлены, товары и более-менее ценные вещи были увезены на ст. Мироновка или в ближайшие села. Что ими не было увезено, то местные мещане унесли к себе. Мебель и все громоздкие вещи были поломаны и уничтожены. Офицеры лично принимали участие в грабежах и насилии, а те, которые активного участия не принимали, были очевидцами всего происходившего и ни единым словом не реагировали на это.

Утром 29 августа опять появились казаки и под руководством местных бандитов продолжали свою работу, разграбляя уцелевшее имущество и подвергая жестоким пыткам тех евреев, на которых местные бандиты указывали, что они деньги и ценности спрятали. И действительно, ни у кого почти не осталось ни одного потайного места, откуда спрятанное добро не вытащено и разграблено. Для этой цели они разрушали печи, стены, взламывали полы, разрывали погреба и сараи ломами, штыками и т.д.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 417. Л. 30-31. Копия.


№ 28. Запись сообщения свидетеля Л. Дашевского уполномоченным Отдела помощи погромленным при РОКК на Украине И.Г. Цифриновичем о погроме бандами в г. Лебедин Киевской губ. 5 мая 1919 г.[177] Не ранее начала июля 1919 г.[178]

Лебедин расположен в нескольких верстах от Златополя, недалеко от границы Херсонской губ.

Всю зиму 1918-1919 г. евреи Лебедина страдали от налетов местных бандитов, которые терроризировали донельзя еврейское население и очень часто устраивали грабежи. Напуганное еврейское население стремилось уехать из Лебедина, и семейств 60 покинуло местечко. Остались, главным образом, еврейская беднота и служащие сахарного завода — семейств 40-50.

Погром произошел в понедельник 5 мая. Евреи еще днем раньше узнали о приближении повстанцев и начали массами убегать в Шполу (в 10 верстах от Лебедина). Погром устроили не григорьевцы, а местные бандиты, которых подстрекала местная интеллигенция. В понедельник утром бандиты ворвались в контору сахарного завода, прогнали всех служащих-евреев и тут же их места заняли неевреи. Между тем в центре местечка, на базаре, началась стрельба, во время которой пало 24 еврея. Были случаи истязаний и зверств.

На следующий день прибыл из Шполы большевистский броневик, забрал оставшихся в живых евреев, спрятавшихся в погребах, и увез их в Шполу, оставив Лебедин на произвол бандитов.

Теперь в Лебедине нет ни одного еврея. Дома еврейские раскрыты и обобраны до нитки. Некоторые сожжены. Бандиты, не имея больше для грабежа евреев, убивают богатых крестьян.

ГА РФ. Ф. Р-1318. Оп. 24. Д. 17. Л. 162 об. Копия.


№ 29. Сообщение уполномоченного Отдела помощи погромленным при РОКК на Украине Лещинского о погроме первых дней восстания Григорьева в м. Городище Киевской губ. 11-12 мая 1919 г. Не ранее 20 мая 1919 г.[179]

М. Городище верстах в 50 к юго-западу от Черкасс, в 40 верстах к западу от Смелы, у железнодорожной линии Шполы на Фастов. Жителей около 25 тыс., из них евреев — 3500 (800 семейств).

Еще к первому дню еврейской Пасхи местному исполкому через своих агентов стало известно, что готовится какое-то контрреволюционное выступление, имеющее своей целью захват власти и устройство еврейского погрома. Исполкому были известны лица, руководившие этим и устроившие за городом собрание-митинг, на коем было условлено: 1) евреев громить, но не резать; 2) погром начать после условленных знаков, как-то после сильного церковного звона и пожара.

Ревком руководителей не арестовал, но усилил охрану и лично объезжал ночью выставленные посты. В паническом ужасе еврейское население ждало в течение целого дня Пасхи погрома, но его не было. В таком состоянии пришлось еврейскому населению находиться все время до наступления Григорьева.

8 мая в местечке стало известно, что григорьевские банды заняли Знаменку и наступают на линию Бобринская-Цветково. 10 мая — положение еще серьезнее. 11 мая исполкомом была созвана исключительно еврейская буржуазия и после издевательств, как-то: лично произведенные комиссаром финансов избиения и выстрел в одного из арестованных, контрибуция в 95 тыс. руб. была внесена полностью. Это было уже вторичной контрибуцией после первой в 250 тыс. руб., которую почти полностью внесло исключительно еврейское население. В тот же день к вечеру исполком, захватив с собой все бумаги, и отряд, который был при нем, оставили местечко. Начальник милиции остался в местечке со своими милиционерами, предварительно сговорившись с исполкомом, что ему-де поручается охрана местечка от каких бы то ни было выступлений.

11 мая, в 9 часов вечера, оставшимися для охраны местечка милиционерами было поднята на главной улице сильная ружейная стрельба, первой жертвой коей пал Л. Каган. В это же время был поднят колокольный звон, погромщики стекались. Пустив ракету и разграбив лавки, погромщики двинулись осаждать еврейские богатые дома. Всю ночь они буйствовали. В эту же ночь были убиты: Трегуб, Р. Сосновская, Э. Динерштейн.

12 мая утром стало известно, что власть захвачена местными Григорьевцами, во главе отряда стал Грицай, бывший офицер, служивший и руководивший в местечке еще при Центральной Раде атаманом вильного козацтва, и Онищенко, бывший комиссар в селе Млеево (в семи верстах от Городища), при Директории — делегат жителей Млеево на Трудовой конгресс. В этот же день было внесено евреями Грицаю 25 тыс. руб. и начальнику милиции 15 тыс. руб., которые должны были усмирить и уменьшить погром. Но... погром не только продолжался, но еще увеличился больше. Интересно отметить, что руководителями погрома являлась местная кучка учителей и учеников гимназии и сельскохозяйственной школы. Они были не только руководителями и вдохновителями, но сами активно грабили и убивали.

Так продолжалось до 15 мая. 15 мая в местечко вошли советские войска. Итоги погрома: 7 убитых, 3 раненых, один из них смертельно, и 135 разгромленных домов. Убытки около 3 млн руб. После всех этих ужасов еврейскому населению пришлось пережить вторичный погром. Грабили не только в домах, но раздевали на улицах и в синагогах. Налет был как раз учинен в субботу.


Приложение:

[1.] Список жертв, погибших во время нашествия григорьевских банд в селах, лежащих недалеко от м. Городище:

село Хлыстуновка, в 7 верстах от Городища: убит Л. Пищевский, старик лет 55-ти, занимающийся мелкой торговлей, с тремя сыновьями. Итого убито 4 еврея;

село Вязовок, в 12 верстах от Городища: убит А. Рабинович, 24 лет, житель села Свинарка (приехал в Вязовок гостить).


[2.] Приказ комиссара Онищенко от 12 мая.

М. Городище Киевской губ.

Приказываю всему жидовскому населению снести все оружие до 8 часов вечера. Не исполнившие этот приказ будут судимы по законам военного времени.

Комиссар Онищенко.

12 мая 1919 г.

Подлинник на укр[аинском] яз[ыке][180]


[3.] Приказ комиссара Онищенко от 15 мая

М. Городище Киевской губ.

Приказываю немедленно открыть жидовские магазины.

Комиссар Онищенко.

Подлинник на укр[аинском] яз[ыке][181]


[4.] Статистические данные о количестве жителей, пострадавших от погрома: сгорело две лавки;

разгромлено домов — 135;

сильно пострадали — 25;

общее количество убытков — 3 млн руб.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 417. Л. 185-189. Копия. Рукописный экземпляр.


№ 30. Из доклада уполномоченного по Уманскому району Главной миссии РОКК на Украине Х.Д. Проскуровского на заседании представителей общественности и ряда партий г. Умани Киевской губ. о погромах в городе[182]. Не ранее 5 июля 1919 г.[183]

Протокол заседания партийных и общественных деятелей г. Умани, созванного районным заведующим от Главной миссии Российского общества Красного Креста{91} по вопросу о ходе и размерах местных погромов.

На заседании т. Х.Д. Проскуровским был прочитан следующий доклад:

[...][184]

Годы с 1905 по 1917 были годами «худшего мира» и плохо скрытого раздражения в христианском населении против еврейского. Война 1914 г. усугубила это раздражение, и еврейское население в 1915-1916 гг. считало, что в итоге войны и демобилизации явятся большие несчастья для него, революция 1917 г. вначале содействовала улучшению отношений, затем общее ухудшение экономического положения, борьба за власть, междунациональная борьба, отделение Украины от России и т.д. постепенно отягощали и ухудшали положение еврейского населения, которое неизменно сильно страдало, независимо от того, какие элементы побеждали или терпели поражение (см. добавление 1). Переход власти от гетмана к Директории прошел в Умани безболезненно. Еврейские массы, сочувствовавшие этому переходу, стали замечать с течением времени подозрительное к себе отношение и факты недоброжелательства, подавления, преследования и в последние дни — прямой травли. Власти объясняли это (если вообще объясняли), что среди большевиков, если не местных, так дальних — «большинство — евреев». Отношение к евреям со стороны всех властей в последние дни власти Директории было полно ненависти, желания «мстить», придавить и т.д. (см. добавление 2). Гайдамаки издевались на улицах над евреями, избивали их, грабили при полнейшей безнаказанности. Были отдельные случаи убийств в городе и резни в окрестностях (например, в Христиновке, где вырезано и выброшено на ходу поезда около 5 евреев). Одного еврея гайдамаки схватили на улице города по какому-то выдуманному поводу, увели за казармы, где замучили его насмерть, сломав руки, ноги и кинули голого в помойную яму. Вообще последние дни еврейское население было в непрестанном кошмаре травли и страхе открытого нападения и резни со стороны гайдамаков. Но усилиями местных общественных и думских деятелей, в числе коих было много христиан, и внесением контрибуции (из наложенных 3 млн было внесено свыше полутора) удалось предотвратить погром и резню.

11 марта с.г., ночью, под давлением подошедших советских партизанских отрядов войска Директории эвакуировали Умань, уйдя на ближайшую узловую железнодорожную станцию Христиновку. Охрану города тотчас же взял на себя отряд, состоявший преимущественно из еврейской молодежи, образовавшийся нелегально в последний месяц власти Директории. Утром 1 марта в город вошли партизанские советские отряды, положившие конец кошмарному состоянию еврейского населения, боявшегося резни. Однако, тотчас же по вступлении в город партизан, начались грабежи населения (преимущественно еврейского), в которых наряду с выпущенными партизанами из тюрьмы арестантами принимали участие и они сами. Грабежи продолжались 2-3 дня и стихли с уходом этого отряда и заменой его другим, более дисциплинированным, части которого несли охрану с городским формированием.

17 марта советский отряд и советские органы бежали из Умани под давлением прорвавших фронт гайдамаков, вошедших в числе 100 чел. в Умань. Еврейское население пережило невероятную панику, ожидая неминуемой гибели (см. добавление 3). Однако думским деятелям, преимущественно украинским, удалось уговорить начальника гайдамацкого отряда Дьяченко{92} от его намерений. Кроме того, положение было спасено внесением большого числа сапог, белья и некоторых других ценностей.

12 марта в город вновь вступил советский партизанский отряд, захвативший Умань и в первый раз. Снова в еще больших размерах повторились грабежи населения, преимущественно еврейского, произведенного партизанами, в числе коих было много известных Умани профессиональных воров, грабителей и других преступников, бежавших из тюрьмы и зачислившихся в этот полк — 8-й Украинский советский. Насилий над людьми не было, однако. Затем идет период относительного спокойствия, когда ушли грабившие отряды, и город находился под охраной местной караульной части. Жизнь еврейского населения была в течение месяца — полтора вне опасности. Советская власть наложила на город 15-миллионную контрибуцию, бельевую повинность и произвела ряд весьма крупных реквизиций, большей частью не оплаченных. Часть богатого и зажиточного еврейского населения была арестована, часть побывала на различных общественных работах (подметала улицы и т.д.). К этому времени относится начало крупной противосоветской агитации, проведенной врагами ее среди христианского населения, — преимущественно украинско-русского чиновничества, духовенства и окраинного мещанства. Главными мотивами этой агитации были антисемитские. Так, например, в кругах отсталых и темных масс распускались слухи о том, что вся власть принадлежит «жидам», что они закрыли православные церкви и превратили их в конюшни, что большевики — это почти или исключительно «жиды», что они отберут у мещан всю их собственность, и ряд провокационных и подтасованных известий, слухов и выдумок. В то же время в городе росла дороговизна, безработица и увеличивался общий экономический кризис, действия большевиков, среди которых было много ограниченных и невежественных людей, работа ЧК, конфискации, реквизиции и ряд слишком резких мероприятий в разных областях жизни сбивали с толку и сильно озлобляли темную мещанскую окраинную массу, которая искони являлась послушным орудием в руках местного, почти сплошь юдофобского духовенства, чиновничества, служилого и торгового элемента. Так было в городе. В деревне же шла агитация восстания против Советской власти, которую вели агенты Директории и вообще крестьяне и деревенские интеллигенты, по тем или иным причинам недовольные Советской властью. В то же время в рядах уманского гарнизона и отряда ЧК велась агитация украинскими левыми с[оциалистами]-[революционе]рами, имевшая антисемитизм главным мотивом. Руководителями этой агитации были укр[аинские] левые эсеры — Штогрин и Клименко. В середине апреля они подняли вооруженное восстание гарнизона, арестовали исполком, сместили евреев, вынудили к бегству военного комиссара (еврея), военного коменданта и разоружили верную советской власти роту инструкторов. Однако в их собственных рядах началось разложение. Прибывший из Винницы карательный отряд обезоружил весь гарнизон, установив порядок. Штогрин, арестованный, но бежавший из-под ареста, и Клименко бежали в уезд и своей агитацией в короткий срок восстановили против советской власти все селянство Уманщины. Основным козырем этой агитации неизменно являлось указание на то, что власть над народом захватили «чужеземцы», «пришлые», точнее, «жиды». Советские отряды стали уходить в деревни на «усмирение», что еще больше озлобляло против них крестьян. В начале мая одним из карательных советских отрядов был захвачен в бою руководитель повстанцев Штогрин, который вместе с другими был расстрелян в Умани. Это сильно озлобило крестьян, так как Штогрин и все расстрелянные были хорошо известны им всем. Восстания стали сплошными на Уманщине, и становилось очевидным, что слабым советским отрядам не справиться с многочисленными и вооруженными повстанцами. Местные органы власти обращались за помощью к высшей [власти], но та была не в состоянии помочь нужными крупными воинскими отрядами.

В десятых числах мая началось восстание Григорьева, к которому тотчас же присоединились повстанцы Уманщины, получившие известный антисемитский универсал Григорьева{93}. К тому времени повстанчество и антисоветское, а также антисемитское настроение в селе и городе приобрели огромнейшие размеры (добавление 4). Малочисленные и разлагавшиеся отчасти местные советские отряды оказались не в состоянии сдержать напор повстанцев, обложивших Умань кольцом, и после некоторой борьбы уехали из города, эвакуировав советские учреждения и почти [всех] советских работников.

Поезд ушел утром 12 мая ввиду насевших повстанцев, обстреливавших уже уходивший поезд с расстояния в несколько шагов. Тотчас же по уходе поезда с советским гарнизоном повстанцы хлынули в беззащитный город со всех дорог, ведущих к нему (добавление 5). Главная масса вошла со стороны вокзала около И часов утра 12 мая. Беспрерывно стреляя, главным образом вверх, повстанцы бросились к помещениям советских военных учреждений, исполкома и т.д., где разрезали провода, забрали оружие, если таковое оказывалось. Еврейское население в панике попряталось по домам, чердакам и погребам. Многие нашли приют у знакомых им христиан-интеллигентов, благодаря чему они избавились от грабежа, избиения или убийства. Известно до 20-30 случаев укрывания у себя христианами евреев и активного и пассивного заступничества за них. Было около 5 случаев, когда христиане с опасностью для себя самих заступились и спасли от разгрома или смерти евреев. Не найдя в учреждениях коммунистов, искавшие их крестьяне, вошедшие первыми, стали врываться в частные, преимущественно еврейские, квартиры, спрашивая «коммунистов». Большая часть очевидцев удостоверяет, что в тех квартирах, где побывали деревенские крестьяне, они искали только оружия или «коммунистов», не грабя и не убивая никого. Так было, однако, лишь до 4-5 часов дня 12 мая. К этому часу к повстанцам примкнули успевшие вооружиться частью припрятанным, частью раздобытым оружием местные окраинные мещане из предместий, а также воры, грабители, убийцы, бежавшие своевременно из тюрем и гулявшие на свободе. Эти элементы, искони антисемитские, склонные к грабежу еврейского добра, своим участием в восстании немедленно изменили всю картину происходившего до их вмешательства, т.е. до 5 часов дня. Под влиянием яростной антисемитской агитации, которую немедленно повели среди крестьян, мещан и преступного элемента христианские чиновники, духовенство, бывшие офицеры и все враги евреев — поведение толп, ворвавшихся в город, резко изменилось к худшему для евреев. Меньше всего крови пролило все-таки чисто деревенское крестьянство, из среды которого иногда находились защитники невинных. Наконец, за деньги многие евреи откупались от крестьян. Резали и расстреливали преимущественно цыгане, пришедшие вместе с повстанцами, городские мещане, жители окраины и предместий и преступники, а также крестьяне села Старые Бабаны, откуда был родом Штогрин, расстрелянный за организацию военных и крестьянских восстаний против Советской власти.

Обычная картина грабежей и убийств была следующая: рассыпавшиеся по городу отдельные толпы обходили кучками квартиры, где производили обыски и осмотр людей и документов, ища оружия и коммунистов. Исключая те случаи, где обыски производились идейными повстанцами или по предписаниям повстанческой власти, обыски неизменно заканчивались открытым грабежом и расхищением еврейского имущества и разного достояния, избиениями и убийствами. В одних случаях разгром начинался с заявления, что пришли искать коммунистов и оружия, в других — с обвинения в том, что здесь спрятаны коммунисты и другие. В большинстве случаев бандиты врывались, требуя денег, истязая и убивая до или после получения денег. В некоторых случаях бандиты, руководимые местными преступниками, прямо направлялись в хорошо им известные квартиры богатых и зажиточных евреев, где они без всяких предлогов или под провокационными предлогами производили разгром и убийства. Во многих местах бандиты подбрасывали оружие, что влекло за собой дачу им больших денежных откупов или вызывало расстрел всех захваченных в квартире евреев (добавление 6). В первый день число убитых евреев дошло до 30-60 чел. Вечером погром и убийства стихли. Арестованные в квартирах в числе до 100 чел. мужчины-евреи были отведены в помещение ЧК, которое было захвачено повстанцами, часть — в комендатуру или тюрьму. Утром на другой день, 13-го, по городу был выпущен приказ № 1, подписанный главнокомандующим повстанческим войском Уманщины Клименко, в котором объявлялось, что «жидивська влада скинута» и повстанцы призывались не слушаться «жидивських агентов и провокатирив». С утра же погром, аресты евреев-мужчин и расстрелы их по приказам и без приказов, в одиночку, в домах или группами за городом вспыхнули с новой силой.

Весь день слышались звуки одиночных выстрелов и залпов, которыми убивали евреев, и звон колоколов в церквах города и предместий. На третий день резни в городе происходил под руководством православного духовенства крестный ход с хоругвями, причем молящиеся проходили мимо свежих еще трупов расстрелянных или зарезанных евреев. Погром и резня продолжались весь день, причем было убито около 100-150 евреев. К этому времени уже сформировалась повстанческая власть, военный штаб, комендатура, был выпущен ряд приказов и воззваний к населению, и во втором приказе вновь упоминалось, что «жидивська влада скинута». Вечером погром и резня стихли, причем тела замученных оставались лежать, где их застигла смерть. Кто из еврейского населения мог, — прятался и ночевал в погребах, чердаках, сараях, ямах или в христианских домах, где собственники их допускали это.

Погром и резня вновь начались с утра 14 мая, причем продолжалась практиковавшаяся в предыдущие дни система грабежей и расстрелов. В этот день было также убито около полутораста чел. Вечером того же дня резня прекратилась и более уже не возобновлялась за все время пребывания повстанцев в городе (добавление 7). Прекратился и погром как массовое явление, но отдельные и многочисленные случаи грабежей не прекращались все время их пребывания. На третий и четвертый день атаман повстанцев Клименко разрешил евреям похоронить убитых. В то же время по его приказам повстанцы стали сгонять евреев для сбора в домах и на улицах трупов убитых, которые сваливали в телеги и отвозили на еврейское кладбище, где их предали земле в огромных трех общих ямах. Отдельных могил евреям копать не позволили, требуя скорее закопать их в общих могилах. Когда согнанные евреи, в числе коих были отцы, матери, жены, братья, сестры и дети убитых, плача, рыли ямы, повстанцы всячески смеялись и издевались над ними, передразнивали их, не давали женщинам плакать, грозя оружием. Проходившие мимо кладбища группы повстанцев при виде похорон запевали веселые песни. Однако некоторые христиане, особенно женщины, плакали при виде огромных куч убитых.

Общее количество убитых евреев доходит до 150-175 чел. приблизительно, из них мужчин в возрасте от 18 до 95 лет, ___женщин и ___детей до 18 лет; из них мужского пола___ и женского___[185]. Обращают на себя внимание многочисленные случаи убийства целых семейств, например четырех членов семьи Ткачука (Загородная ул.), двух сыновей и зятя Рутгайзер; отца, двух сыновей и зятя Дергунов; мужа и жены Выгодманов, отца и двух сыновей Голиковых; сына, племянника и двух внуков Файтельсона и многих других. Был случай убийства целой семьи Нухима Богданиса, в которой находились: старик 95 лет, зять его, дочь, внук и правнук. Были случаи применения пытки и зверских мучений, как, например отрезание рук, ног, ушей, носа, грудей у женщин и т.д. (добавление 7а).

Все трупы найдены голыми или полураздетыми. На Большой Фонтанной ул. в доме Поляка был случай, когда бандитами были убиты муж и отец женщины, заслонившей их своим телом. Она сама была при этом ранена пулей в грудь. Женщина эта была беременна и на другой день родила мальчика, причем в квартире на полу лежали три трупа убитых, в том числе ее мужа и отца. Отмечено некоторое число изнасилованных женщин, о которых не могут быть даны точные указания.

Большое число случаев отмечено, когда в одной половине дома, населенной евреями, шли разгром и убийства, в то время как жители другой половины — христиане продолжали жить спокойно, оклеив стены крестами и выставив на окна иконы (добавление 8). В то же время, по мнению большинства погромленных евреев, достаточно было иногда только, чтобы христианин удостоверил, что он знает данных евреев как благонадежных и честных людей, для того чтобы бандиты никого не трогали. Отмечен ряд случаев, когда совестливые христиане укрывали у себя евреев, заступались за них и тем спасали их от погрома и смерти. На Торговой ул. христианин-офицер спас своим вмешательством целую улицу, в то время как в других случаях чиновники и интеллигенция вполне равнодушно наблюдали сцены погрома и убийств своих соседей по квартирам, евреев, не делая никаких попыток вмешаться или хотя бы сказать слово защиты.

Наоборот, в иных случаях были картины злорадства, закрывания дверей перед молившими о защите (добавление 10) и прямого науськивания на своих соседей-евреев (добавление 11). Из числа случаев глубочайшего морального растления следует привести вполне достоверные следующие: за Красным Крестом, на поле, было расстреляно 5 евреев, из коих один, старый еврей с белой бородой, не был убит сразу, а долго мучился, агонизируя. Это привлекло к себе внимание христианских детей данного района, которые, собравшись, стали добивать его камнями. Недалеко оттуда бандитами же был расстрелян какой-то еврей, упавший убитым. Его, однако, подняли и привязали веревками, стоя к забору, после чего долго упражнялись в стрельбе в человеческую мишень.

Тела многих убитых евреев не обнаружены до настоящего времени ввиду того, что многие закопаны бандитами на местах расстрела: за городом в оврагах, полях, ямах и т.д. Через неделю после погрома, где-то у свалочных мест были обнаружены слегка засыпанные 28 трупов. Недалеко от новой Умани на трупы евреев, лежавших близ дороги, стали набрасываться собаки, и мещане, боясь заразы, поставили сторожа, который отгонял их палкой от еврейских трупов (добавление 12).

Прекратилась резня к вечеру 14 мая, а на другой день в вышедшем номере повстанческой газеты были напечатаны воззвания к повстанцам о недопущении устройства погромов, о том, что это позор для дела освобождения и т.д. Были также помещены воззвания Кирилло-Мефодиевского братства[186], а также приказы Клименко, угрожавшие расстрелом за новые попытки к погромам. Агитация против погромов и вдохновителей, которых повстанческая газета усматривала в одном местном священнике (Никольском) и местных же царских чиновниках, велась ею весьма настойчиво. Та же газета стремилась доказать, что в погроме повинны исключительно городские мещане, жители предместья Лысой Горы и городские отбросы, а не крестьяне-повстанцы (добавление 14).

С окончанием резни и массовых ограблений положение еврейского населения улучшилось только относительно. Гонения и преследования еврейского населения в самых разных видах не прекращались все время пребывания повстанцев. Самым тяжелым видом преследования был отказ крестьян-[крестьян]ок и городских торговцев-[торгов]ок продавать что бы то ни было, особенно съестные припасы. Хлеб сразу возрастал от 3 руб. до 13-15 руб. за фунт. Повстанцы-крестьяне говорили, что они уморят жидов голодом. Окраинные и живущие вблизи дорог мещане агитировали среди крестьян не продавать евреям ничего, сами скупая у них продукты за бесценок и перепродавая по спекулятивным ценам. Они же распространяли слухи, что евреи отравили колодцы и т.п., вызывая у крестьян боязнь выезжать на базары и вывозить продукты. Озлобление против евреев выражалось в том, что у них отнимали купленный иногда у добрых крестьян хлеб, избивая и арест[овыва]я при этом. Таких случаев зарегистрировано весьма много. Были случаи, когда на базаре отказались продавать хлеба христианкам, по внешнему виду похожим на евреек.

В то же время часть штаба Клименко и повстанцев была недовольна им за то, что он запретил дальнейшие погромы и резню евреев, и открыто обвиняли его в том, что он «продался жидам». На селянском съезде, который был созван повстанцами, руководство принадлежало не левым эсерам, каким считал себя Клименко, а сторонникам Директории — Дорошенко, Новаку и др. На съезде многими украинцами говорились речи против погрома и в защиту евреев, причем съезд принял и выслушал еврейскую делегацию, явившуюся на съезд. Под влиянием этих речей съезд отрицательно отнесся к погрому и враждебно — к городским мещанам, духовенству и чиновничеству, каковые элементы были представлены ораторами съезда как единственно вызвавшие и осуществившие погром. Крестьянство же, по мнению ораторов, не принимало никакого участия в погроме и резне, увлеченные на это в отдельных случаях провокационной агитацией городских черносотенцев, ничего общего не имеющих с задачами крестьянского восстания.

Из числа нескольких убитых евреев не оказалось ни одного коммуниста. Было убито без суда и приказа властью два коммуниста, но оба убитых — христиане-украинцы: Макар Давиденко и Ананий Страйгородский. В то же время достоверно известно, что председателя уманского исполкома, коммуниста Красного — украинца, лежавшего больным, несколько раз посещали руководители повстанцев — главнокомандующий войсками Клименко, бывший уездный комиссар Директории Новак и др., мирно беседовавшие с ним и охранявшие его от возможности покушения на его жизнь, несмотря на то, что Красный не изменил своих коммунистических воззрений. Наряду с этим были случаи ренегатства, когда видные советские служащие и некоторое число шедших с Советской властью рядовых работников перешли на сторону повстанцев, [выступив против] Чрезвычайки и комиссариата. Для этого, как выражались в Умани, достаточно было «вывернуть козырек», так как повстанцы вошли в Умань с вывернутыми назад козырьками фуражек, нося их так в качестве повстанческой приметы. Повстанцы пробыли в Умани с 12 по 21 мая включительно. Несмотря на то что эта власть в последние дни обещала порядок, гарантируя недопустимость новых насилий над еврейским населением, еврейское население, придавленное и ошеломленное пережитым, сидело по домам, не выходя на улицу. Все приказы и требования властей открыть магазины и приступить к обычной деятельности не имели никакого влияния, и город имел жуткий, онемевший вид. Улицы были безлюдны, не выходили даже христиане.

Повстанческий штаб формировал войска, которые он отправлял частью на направления железнодорожных узловых станций — Вапнярка, Цветково, Казатин, где повстанцы захватили ряд станций. Повстанческая газета «Висти» сообщала ежедневно об их победах, в том числе и взятии Киева, Харькова, Екатеринослава, Полтавы и других крупных пунктов Украины. Однако боевое настроение уманских повстанцев постепенно падало, и многие крестьяне уезда расходились по домам, унося вооружение. Многие увозили на подводах в деревни награбленное при погроме различное еврейское добро и награбленные из магазинов товары. Некоторые из крестьян считали свою задачу исполненной после трехдневного еврейского погрома и не желали отправляться воевать дальше границ своего уезда. Часть крестьян ужасалась тому, что пролито было столько невинной крови, о которой после погрома говорили и их собственные руководители, и, не ожидая хороших последствий от таких действий, уехали по домам. Неуверенность и тревога охватили повстанцев особенно в последние дни, когда советские отряды перешли в наступление по всем железнодорожным линиям с целью нового овладения захваченными повстанцами пунктами, стали их теснить. Еврейское население пережило вновь дни паники, опасаясь, что повстанцы, вынужденные покинуть Умань, ознаменуют свой уход повторением имевших место кровавых событий.

Наряду с этим тяжелое воспоминание еврейского населения усугублялось ежедневно доходившими до него новыми сведениями о погроме и резне еврейского населения сел и местечек всего Уманского уезда. Действительно, одновременно с резней и погромом в Умани то же самое произошло по всей Уманщине. Везде, где только жили евреи, их громили и убивали, причем процент убитых и разгромленных евреев в селах и местечках неизменно был выше процента пострадавших евреев города. Картина погромов и резни была одинакова почти везде: расхищение, избиения, убийства в огромных размерах, изнасилования женщин и т.д. Так произошло в с. Ладыженке, Маньковке, Дубове, Иваньке, Буки, Тальном и везде, где только жили евреи, причем в резне и погромах принимали главное участие бродившие по уезду повстанческие банды. Однако во многих местах наряду с крестьянами других сел в погроме и убийствах принимали участие и крестьяне — односельчане евреев, зачастую соседи, знавшие их десятками лет и наблюдавшие жизнь этих трудовых, почти поголовно живших в бедности и нужде, евреев. Последние оставшиеся в живых бежали со своих насиженных мест, куда глаза глядят, по дорогам, запруженным повстанцами, причем многие погибли в пути, и тела их не отысканы поныне. Часть бежала в Умань, где ютилась у городской бедноты, в синагогах, под открытым небом и т.д. Во многих селах и местечках погромы и убийства повторялись по мере прохождения повстанцев по несколько раз.

21 мая вечером со стороны железнодорожного пути послышалась артиллерийская стрельба, и снаряды стали ложиться недалеко от города. Это, как впоследствии оказалось, стреляли орудия броневого поезда советского отряда, наступавшего на Умань. Всю ночь шел бой между советским отрядом и повстанцами в районе под Уманью, окончившийся поражением, сдачей в плен, бегством повстанцев. Утром 22 мая советский отряд, состоявший главным образом из 7-го пехотного советского полка, вошел в Умань. Вместе с ним в город вернулись члены исполкома и большинство советских работников. Из орудий бронепоезда были обстреляны ближайшие окрестности Умани, где подозревалось скопление банд. Советские грузовые автомобили, нагруженные красноармейцами, объезжали город, следя за порядком, успокаивая перепуганное население, боявшееся выходить из своих убежищ.

Однако с приходом в Умань советских войск дезорганизованная жизнь города не наладилась. Уже в первый день прихода их в Умань было зарегистрировано несколько случаев врывания вооруженных людей в частные, преимущественно еврейские дома (квартиры) и грабежей имущества. Против этого были, однако, немедленно приняты меры, уменьшившие в ближайшие дни число случаев грабежей. Но через несколько дней 7-й Советский полк был отозван из Умани и на его место в Умань прибыл 8-й Советский украинский полк, уже побывавший до этого в марте месяце два раза в Умани. Тотчас же с первого же дня прихода этого полка в Умань в городе начались нескончаемые массовые грабежи населения, главным образом еврейского, носившие в некоторых местах и в некоторые дни характер сплошного погрома. Вооруженные люди с красными бантами, красными шарфами и перевязями, верхом на убранных красными ленточками лошадях, с нагайками, револьверами, шашками, ружьями и во многих случаях даже пулеметами, врывались в квартиры и, начав с какого-нибудь предлога или без предлога, производили разгром и расхищение всего имущества, требуя денег и забирая ценности (добавление 14).

Все население города утверждает, что среди грабителей были профессиональные воры и преступники, большей частью отбывавшие тюрьму, арестантские роты и каторгу, и записавшиеся в 8-й Советский полк добровольцами. Расхищение и разгром имущества населения, сопровождавшиеся во многих случаях избиениями, издевательствами и даже пытками, а в 4-5 случаях и убийствами, не прекращались до последнего дня [пребывания] в Умани 8-го полка, 3 июля (добавление 15). В течение более чем 6 недель все население Умани, особенно еврейское, было в полной власти организованных, отлично вооруженных отрядов бандитов и погромщиков, с которыми высшие военные власти не могли справиться. Многие квартиры жителей, евреев и христиан, были разгромлены по несколько раз, и из них было забрано буквально все, что в них находилось, включая подушки, одеяла и даже грязное белье. Никакой защиты, за самыми ничтожными исключениями, никто не оказывал населению. Было, правда, до 10 случаев расстрелов бандитов, но это большей частью были бандиты второстепенной опасности, не принадлежавшие к тому же составу 8-го полка. Главные организаторы разгромов оставались вполне безнаказанными, будучи хорошо известными высшим властям, бывшим бессильными предпринять против них какие-нибудь меры из опасения возбудить отпор и недовольство больших вооруженных групп их товарищей. К тому же настроение весьма многих солдат 8-го Советского полка было ярко антисемитским и случаи оказания защиты евреям вызывали в них злобу и ярость против защитников и защищаемых (добавление 17). Поэтому борьба с бандитизмом, поскольку[187] она велась вообще, свелась к многократному выпуску печатных приказов, где бандитам угрожали расстрелом на месте, к случайным репрессиям против второстепенных бандитов. По-видимому, в сознании своей безнаказанности бандиты совершали 10 и 100 насилий, превзошедших по своему характеру ужасы погрома. Так, например, отмечены случаи, когда бандиты среди белого дня на улице в присутствии многих вооруженных людей раздевали догола частных людей, мужчин и женщин, насилуя последних чуть не на улицах, на виду прохожих, бессильных что-либо предпринять (добавление 16). Избиения, ограбления, пьяные скандалы, издевательства и стрельба стали самым обычным явлением, на которое никто даже не жаловался. Украшенные огромными красными шарфами и бантами, вооруженные люди останавливали изредка проходивших улицу евреев вопросами «ты жид?» — и, убедившись в этом из ответа или собственного впечатления, избивали его нагайками до полусмерти. Вражда к евреям и антисемитизм были самыми яркими признаками большинства вооруженных людей в красных шарфах и бантах, грозивших беспрестанно «перерезать всех жидов» и приходивших в ярость от соприкосновения со всем, что имело отношение к евреям. Так, например, отмечены факты, когда вооруженные [люди] в красных бантах отказывались купить семечки у бедных христианских женщин, в которых они заподозрили «жидовок», и факты отказа дать милостыню нищему мальчику, заподозренному в том, что он «жид». В то же время в 8-м полку находилось довольно большое число евреев-добровольцев, из коих часть состояла из местного преступного элемента — евреев-воров, которые, если не грабили сами, то наводили (за обещания хорошей добычи) на квартиры зажиточного населения Умани, хорошо им известного (добавление 18). Указанные выше факты привели к тому, что всякая торгово-промышленная и иная жизнь была совершенно парализована в городе и уезде. Съестные припасы вздорожали неимоверно вследствие отсутствия подвоза со стороны крестьян, опасавшихся насилий с двух сторон: со стороны находившихся в уезде повстанцев, и бандитов, грабивших крестьян в городе.

Магазины и мастерские, несмотря на все приказы, оставались закрытыми в течение двух месяцев, и улицы даже днем были жутко безлюдными. К 5 часам дня на улицах видны были исключительно вооруженные люди, по большей части пьяные, разъезжавшие по тротуарам, оглашая воздух пьяными песнями, руготней и стрельбой в воздух. Все это происходило, впрочем, также и днем.

Еврейское население города, обнищалое и лишенное того жалкого добра, которое осталось после повстанческого погрома, оставшееся зачастую без убитых во время погрома кормильцев и всяких средств к существованию, терроризированное антисемитски настроенными бандами в красных бантах, с одной стороны, и не прекращавшейся опасностью от нового нашествия повстанцев, с другой стороны, переживало кошмарные, неописуемо мучительные дни. Жизнь стала в глазах многих людей не имеющей большого значения. Люди жаждали только какого-либо избавления от мучивших их бандитов в виде ли повстанцев, союзников или каких-либо иных сил. Страстная жажда избавления родила ряд фантастических выдумок вроде договора между Антантой{94} и Германией относительно защиты последнего еврейства на Украине, а также сообщения о том, будто на Украину в помощь истреблявшемуся еврейству двигается какой-то еврейско-американский отряд, имеющий прийти в Умань к определенно указанному числу. Мучительная жажда избавления от этого невыносимого положения какою бы то ни было ценою стала всеобщей. Но избавление в виде прихода другого советского отряда не приходило до первых чисел июля, несмотря на ряд мольб и категорических требований представителей уманской власти, изложенных письменно и устно через делегатов в Киеве. Смена не могла произойти из-за критического положения на фронтах внешних и внутренних Украины, а также и потому, что для борьбы с повстанчеством на Уманщине военные власти держали именно 8-й полк, считавшийся крупной боевой единицей. Действительно, при защите города от повстанцев, все время группировавшихся в уезде и многократно пытавшихся вновь овладеть Уманью, 8-й полк показал себя грозной для повстанцев силой, разгромив наголову в некоторых боях отряды атаманов Тютюника{95}, Попова и Клименко{96} и захватив все их орудия, предметы снаряжения и вооружения. Возможное при других условиях вторичное взятие Умани повстанцами, сопряженное с возможным повторением первого погрома, было исключено пребыванием в Умани 8-го полка.

В первых числах июля в Умань прибыл 1-й Украинский советский полк, кавалерийский, находившийся под командой Грибенко{97}, простоявший в Умани 5 дней. Через два дня по приходе 1-го полка ушел из Умани в Николаев 8-й полк. Тотчас же почти совершенно прекратились грабежи и насилия. Что касается отношения 1-го кавалерийского полка к еврейскому населению, то следует сказать, что, будучи, в общем, гораздо более лучшим, чем отношение 8-го полка, оно в некоторых случаях было также недоброжелательным. Так, например, на Столыпинской, Загородной и других окраинных улицах, прилегавших к местам стоянок полка, верховые вооруженные люди грабили квартиры и избивали прохожих, заявляя при этом, что они против «жидов» и «коммунистов». По свидетельству члена исполкома Талабанюка, посланного в качестве организатора-агитатора в с. Верхнячку и Добров, отряд кавалеристов 1-го полка, приехавши почему-то в эти села, произвел ряд бесчинств над крестьянами, требуя между прочим выдачи «коммунистов» и «жидов». В одном из сел они едва не зарубили еврейскую девушку за то, что последняя, по их мнению, своей красотой «смущает мужчин». В общем однако 1-й кавалерийский полк, состоявший в большинстве из украинцев-партизан и, несомненно, настроенный, как и 8-й Советский полк, весьма враждебно по отношению к еврейскому населению, кроме ряда указанных случаев, ничем особенно агрессивным не проявил себя за время своего короткого пребывания в Умани.

Полк ушел из Умани на Полтаву числа 5 июля. Его сменил 4-й Советский интернациональный полк, состоящий из венгров, китайцев, немцев, евреев и великороссов. В лице этого полка население Умани лишь впервые увидело дисциплинированную воинскую советскую часть, никого не грабившую и не убивавшую по национальным или классовым соображениям. Все население города как бы ожило после почти двухмесячных беспрерывных ужасов. Магазины немедленно открылись, люди стали показываться на улицах, прекратились избиение за еврейское происхождение, пьяная езда по тротуарам и стрельба в воздух и по людям. Парализованная было на 2 месяца жизнь города начинает расправляться, выражаясь в усилиях постепенно наладить допускаемые современными условиями некоторые отрасли торгово-промышленной и иной деятельности. Следует, во всяком случае, констатировать, что с приходом 4-го Советского интернационального полка общее положение еврейского населения значительно улучшилось, главным образом в смысле возможности безбоязненно выходить на улицу, отправляя свою работу в тех случаях, когда таковая имеется. Ныне уманское еврейское рабочее и трудовое население, освободившееся от непрестанных двухмесячных покушений на жизнь, честь и достояние, нуждается в ряде усилий и широкой помощи для залечения тяжелых ран, нанесенных ему в экономическо-хозяйственной области погромом, убийством сотен кормильцев и непрерывными 2-месячными грабежами.


По выслушании доклада заседание, всецело подтверждая изложенное т. Проскуровским, после обмена мнений нашло нужным внести следующие добавления:

1. Первая струя антисемитизма стала вновь ощущаться в эпоху сконструирования и существования первой Центральной Рады. Выпады против еврейства были тогда неизменным элементом выступлений украинских интеллигентов, руководителей всего украинского национального движения. Так было и в Умани. Затем в возбуждении и усугублении вражды и злобы к еврейскому населению играл [роль] местный священник Никольский, пользующийся большим влиянием на мещанско-окраинное и чиновничье православное население города. Во время правительства Керенского{98} он вел яростную монархическую и антисемитскую агитацию, за что был выслан из Умани в Киев. Это обстоятельство чуть не вызвало погрома в городе, так как мещане силою вознамерились не выпускать священника Никольского из города, и в скором времени [он] был возвращен в Умань по просьбам представителей еврейского населения. Глухая вражда, да и недовольство евреями не прекращались в христианском населении и в дальнейшем.

2. Начальник гарнизона Умани во времена Директории, бывший австрийский военнопленный, галицинский выходец, полковник Добрянский, ярый украинский националист, не унимаясь преследовал евреев, чем только мог. Им была назначена отдельная еврейская, польская и русская мобилизация, причем евреи были поставлены в особо невыносимо унизительные условия. Далее он организовал облавы на мужское, преимущественно еврейское население. На протест Думы против таких действий Добрянский отвечал бранью и угрозами расправиться как с протестантами, так и с евреями. Приблизительно таково же было отношение к еврейскому населению со стороны военного комиссара, местного украинца, полковника Дерещука, наложившего на город трехмилионную контрибуцию, наименованную им «примусовой позичкой»[188] для нужд украинской армии. Взимание этой «позички» сопровождалось рядом антисемитских выступлений Дерещука и разжигаемого им украинского гарнизона, гневом и расправой которого он непрестанно грозил еврейскому населению.

3. Через два дня после ухода советских войск, 20 марта с.г., в город вошло около сотни гайдамаков, находившихся под командованием сотника Дьяченко, отличившегося руководством резней евреев местечка Теплика, где было вырезано около трехсот евреев. Войдя в Умань, Дьяченко заявил, что он не даст пощады еврейскому населению и цинично бравировал своим участием в тепликской резне. Город отделался от погрома и возможных ужасов внесением контрибуции натурой — сапогами, бельем и проч. А также деньгами.

4. Созванный уманским исполкомом селянский съезд Уманщины, открывшийся в разгар повстанческого движения 11 мая, ярко отражал эти основные настроения, упорно и полуприкрыто отказываясь войти в нужный контакт с советской властью. Со своей стороны и исполком взял не менее резкий тон по отношению к съезду. После попыток некоторых ораторов-коммунистов, в числе которых было и несколько евреев, склонить съезд на свою сторону, окончившихся неудачей, исполком объявил съезд закрытым. Это было учтено селянством как вызов ему и лишь усугубило антисоветское и антисемитское настроение — повстанчество.

5. Первая волна повстанцев состояла из деревенских крестьян самых различных возрастов, начиная от подростков и кончая бородатыми стариками. Многие были вооружены косами, граблями, а то и просто длинными белыми палками. Крупная часть была вооружена винтовками, револьверами самых различных систем, шашками, саблями и т.д. Вообще первое движение толпы в город производило впечатление победного движения одолевших город деревенских крестьян.

6. Во многих случаях грабежи, избиения и убийства мотивировались местью за «усмирение» евреями восстаний в деревнях и вообще за захваченную будто бы «жидами» власть. Грабя, пытая и расстреливая, черносотенная погромная часть повстанцев неизменно заявляла, что «все это тебе за Буля» (фамилия еврея — военного комиссара) или Фиша (командир отдельного отряда — еврей) или Кулика (местного происхождения видный коммунист-еврей) И т.д.

7. Окончание погрома и резни по истечении трехдневного срока многие объясняют различно, но несомненно, что предел погрому и резне был положен отчасти под влиянием просьб и убеждения различных украинских и еврейских делегаций, направленных к руководителям повстанцев.

7а. Следует отметить, что особенные жестокости творили погромщики в пьяном виде, когда они совершенно зверели, не поддаваясь влиянию убеждений, мольбы и пр.

8. Известен случай, правда, единичный, выставления евреем в окно своей квартиры иконы, одолженной для этого у соседа-крестьянина. Квартира этого еврея не была тронута повстанцами — в то время как в остальные квартиры в том же дворе повстанцы заходили и поступали обычным для них образом.

9. Из которых можно отметить следующих: И. Врачинского, Л. Збановскую, Алексеева, Хохла, Слободяника, доктора Крамаренко.

10. Лейхель.

11. Следует упомянуть также и об отношении польского населения ко всему тому, что выпало на долю евреев за все эти месяцы. Держа себя внешне корректно и неизменно подчеркивая свою «нейтральность», поляки в большинстве своем воздерживались от оказания какой бы то ни было помощи погибавшему еврейскому населению. За самыми редкими, почти исключительными, единичными случаями, поляки не пускали евреев в свои квартиры, никого не прятали, выражая, напротив, во многих случаях радость и злорадство по поводу происходящего. Хотя нет никаких указаний на физическое участие в погроме и резне со стороны отдельных поляков, следует, однако, констатировать, что в общем отношение поляков к еврейскому населению в эти дни было явно недоброжелательным, худо скрытым под маской нейтралитета.

12. Два трупа двух братьев-евреев были найдены подкинутыми в каком-то огороде на одной из окраин города. Известно, что они были убиты мещанином (или крестьянином), который обещал укрыть их от погромщиков, но затем, напав врасплох на спящих, ограбил обоих, выбросив их тела на чужой огород.

13. Особенно повстанческие власти не упускали, однако, случая поприжать еврейское население в организованном масштабе. Так, например, еврейскому населению было предложено сдать оружие в течение 4 часов с момента опубликования приказа, причем евреям угрожали в случае неисполнения приказа гневом народным и пр.

14. Особенно характерен приказ начальника гарнизона 8-го Советского полка полковника Ильема о том, чтобы все жители города держали двери своих квартир открытыми и не боялись прихода красногвардейцев, причем в том же приказе рекомендовалось красноармейцам не заходить в квартиры или не навещать друг друга позже 9 часов вечера.

15. Из случаев убийств особенно кошмарным является убийство жены часового мастера Лирмана при налете на его квартиру. Когда его жена подняла крик о помощи, она была тут же расстреляна красногвардейцами.

16. Голый красноармеец среди белого дня, на Нижне-Николаевской ул., после купанья в бадье из-под белья, набросился на проходившую 55-летнюю женщину и изнасиловал ее.

17. Яркий факт антисемитизма со стороны 8-го Советского полка заключается в полном расформировании отряда имени Урбайлиса и Пионтковского, куда входило много местных евреев-рабочих. Почти весь отряд вместе со своими руководителями был [вынужден] спастись бегством в Киев. При пребывании в Умани 1-го кавалерийского полка была попытка со стороны кавалеристов разоружить ночью некоторых евреев-солдат расквартированного в Умани Сквирского полка.

18. Вполне понятно, что при таких условиях организация сколько-нибудь планомерного наказания той части погромщиков, которая по-прежнему оставалась на жительство на окраинах города, розыск награбленных и припрятанных ими вещей и возвращение их пострадавшей бедноте были совершенно немыслимы. Предпринятые к этому в первые дни возвращения Советской власти некоторые шаги были вскоре совершенно прерваны. Таким образом, многие вдохновители резни и погрома и прямые участники его, которые сами готовились к репрессиям, получили возможность замести следы и как следует припрятать награбленное, оставшись одновременно совершенно безнаказанными.

Изложенное в сем протоколе с добавлениями подтверждаем подписями.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 436. Л. 45-53 об. Копия.


№ 31. Воззвание представителей Кирилло-Мефодиевского братства г. Умани Киевской губ. к христианскому населению города против погромов. Не ранее 12 мая 1919 г.[189]

Ми Уманське православне Кирило-Мефодієвське братство в цей час, коли іде жорстока міжусобна боротьба, коли злоба и помста опанували серцями людськими, не можемо мовчати. Ми повинні ясно і рішуче сказати, що всяке вбивство, всяке пролиття крові чоловічої зроблене рукою чоловіка, є страшний гріх, що справедлива кара Божа ляже на всякого чоловіка, пролившого кров свого ближнього.

Може нас не послухають ті, що забули Бога, але ми не до них говоримо: ми звертаємось до християн.

Брати християни. На нашей землі, в нашому місті ллється кровь невинних, на наших очах в м. Умані за останній час вже два рази вирізали богато жидів, часто жінок і навіть малих дітей. Кров їх тяжким каменем лягла на душу нашу, сльози сирот великий жаль викликають в серцях наших. Що винні кому ці вбиті? Яку користь принесла кому смерть їх.

Коли ви, християни, приймали участь в пролитті крові невинних, коли ви знущались над переляканими людьми, коли грабували чуже майно, коли ви думали, що не є ваша помста, то тяжкий гріх ви взяли на душу свою.

Коли навіть не ви зробили це, а другі і ви не захотіли стримати їх — ваш гріх.

Ми не судимо вас. Але ж виконуючи свій християнський обов'язок, ми просимо молимо, ми заклинаємо вас Тим, чим іменем ви іменуєтесь: будьте, люде, будьте християни. Навіть в боротьбі, навіть в помсті пам'ятайте милість. Бо суд без милості, по слову Св. Письма, Тим, хто не має милості.

Уманське Кирило-Мефодієвське братство.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 436. Л. 74. Копия.


№ 32. Запись рассказа студента А. Шварцмана представителем Отдела помощи погромленным при РОКК на Украине о погроме 13 мая 1919 г. в м. Тальное Уманского уезда Киевской губ.[190] Не ранее июля 1919 г.[191]


V.

Показание студ[ента] Аврума Шварцмана, записанное [С.Е.] Майзлишем.

Тальное — м. Уманского уезда, на железнодорожной линии Цветков-Христиновка, в 4 верстах от Умани. Число жителей 15 тыс., евреев — около 8 тыс.

В начале февраля начинается отступление петлюровских войск от линии Знаменка-Цветково-Христиновка. При Директории с разрешения властей была образована ночная еврейская охрана (15-20 винтовок). 8 февраля произошел налет на еврейский пост, который был обезоружен, ограблен и избит. Через два дня на ст. Тальное прибыли 4 эшелона, из коих солдаты сошли в местечко и на глазах всей публики подъезжали к еврейским домам, выносили имущество и увозили на вокзал. С этого момента начинаются беспрерывные налеты и грабежи. Милиция была бессильна. Прибыла охранная сотня для поддержания порядка, причем еврейское население взяло на себя кормить ее и одевать. Но сама охранная часть принимала участие в грабежах. Особенно пострадало местечко от 3-го Гайдамацкого конного полка, который беспрерывно терроризировал еврейское население. Благодаря прибытию Звенигородского полка под начальством Павловского, человеческих жертв в местечке не было, а ограничилось избиениями и ограблениями.

В начале марта большевики заняли Звенигородку, а Тальное находилось еще в это время в руках петлюровцев. Положение на фронте в течение двух недель было неустойчиво. Приблизительно числа 19 марта Тальное было взято 8-м Советским полком, который тоже принялся за грабежи. Через 2 недели (после вторичного взятия петлюровцами Теплика) начинается отступление советских войск из Умани и Христиновки по направлению к Тальному. По пути к советским войскам пристало много бандитов, и в течение 3 дней не прекращались в м. Тальном грабежи. Часть Чиґиринского полка была здесь оставлена. В то же время местный ревком, в котором из 12 членов было 4 еврея, наложил контрибуцию на местную буржуазию в размере 3 млн руб. Производились реквизиции вещей и товаров, уцелевших от разгромов у еврейского населения. За невнесение контрибуции арестованы были «буржуи», среди которых было 90% евреев.

Через некоторое время Чигиринская часть разоружила ревком и отряд ЧК при криках «долой жидовскую власть». Скоро оружие было возвращено русским членам отряда и был восстановлен ревком, но евреи уже не занимали видных постов.

7 мая состоялся крестьянский сход, на котором местное офицерство, недовольное регистрацией офицерского состава, а также деятельностью ревкома, с криками «долой советскую власть», «долой жидов», «долой Троцкого» потребовало от председателя ревкома Попова объяснений по поводу объявленной регистрации и по поводу отсутствия предметов первой необходимости. На следующий день для дачи объяснения явился с отрядом председатель ЧК Гросс, и сход предложил ему сдать все оружие новой милиции, которая тут же была избрана. Во главе ее стали бывшие офицеры, которые отобрали у отряда несколько винтовок. Возникла беспорядочная стрельба. Крестьяне схода разбежались. Зачинщики (Полищук, Захарий, Олейник и др.) в ту же ночь поскакали в окрестные села, колокольным звоном собрали крестьян и рассказывали им небылицы вроде того, что евреи в Тальном громят церковь, убивают христиан и т.д. и что им с трудом удалось вырваться. Это послужило началом к погрому. 13 мая к Тальному начали подходить повстанцы под предводительством тальновских бывших офицеров и кулаков. Советский отряд бежал. Было расклеено объявление, чтобы все евреи в 24 часа снесли все оружие. Другое объявление было о том, чтобы все милиционеры оставались на местах, за исключением евреев. Комендантом местечка был назначен бывший сотрудник Центральной Рады Арсений Мельниченко. Немалое участие в повстанческом движении принимали левые украинские с.-p., во главе которых стоял инспектор 4-классного городского училища Карпов. 14 мая комендантом был созван еврейский сход, на котором с речами выступил делегат от петлюровской армии, председатель от «зеленовцев» и представитель местной комендатуры Василий Кривенький. Сущность речей была та, что все коммунисты — евреи, что коммуна вредна крестьянам, что надо требовать выдачи евреями 3 пулеметов и 1 миномета. Доктор Биленкис{99}, Волынец и Шварцман отвечали им, что все оружие предыдущими властями давно отобрано. Но это их не убедило. Была избрана комиссия из 10 евреев для участия в обысках у еврейского населения. После обысков выгнали евреев на Конную торговицу и сейчас же отпустили по домам. На следующий день повторилось то же самое; евреев окружили и потребовали выдачи оружия и всех коммунистов. Был представлен список коммунистов. В это же время повстанцы делали облавы на еврейские квартиры, грабили и убивали. Было убито 15 чел. и ранено около 50.

Повстанцы держались до июля месяца. Был издан приказ о мобилизации, в котором о евреях не было речи. Весь экономический хлеб, собранный предыдущей властью, и все продукты были распределены исключительно между крестьянами. Велась агитация, чтобы крестьяне ничего не продавали евреям.

Состоялся крестьянский съезд, на котором был избран исполком.

В первой половине июня прибыла разведка Клименко, которая убила 1 еврея и 1 ранила. Клименко на сходе евреев требовал 400 пар белья, несколько десятков сапог, 15 тыс. папирос ежедневно и т.д. Евреи отдавали последнее. Через 8 дней прибыл в Тальное отряд Тютюника. Были попытки грабежа, но клименковцы их остановили, заявив: «жиды нам столько дали, що не стоит их убивати».

Затем банды уходят, и в Тальном начинается период безвластия.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 436. Л. 63-64. Копия.


№ 33. Запись рассказа студента Б.З. Рабиновича представителем Отдела помощи погромленным при РОКК на Украине о погроме в г. Умань Киевской губ. 12-14 мая 1919 г.[192] Не ранее середины июня 1919 г.[193]

Показание студента Б.З. Рабиновича, записанное С.Е. Майзлишем.

В районе Умани и уезда оперировали повстанческие отряды Клименко, Тютюнника, Попова. Погром, произошедший 12-14 мая 1919 г., был учинен бандами Клименко, к которым пристала часть городского мещанства и разные преступные элементы. Повстанцы во главе с Клименко заняли Умань в понедельник 12 мая, в каковой день и в следующие дни, вторник и среду, учинили грабеж и убийства в массовых размерах. Пробыли они дней десять и 22 мая под напором советских войск ушли из Умани.

Ход события до и во время погрома представляется в следующем виде.

Советская власть была установлена в Умани 11 марта. Уманская еврейская молодежь принимала деятельное участие в коммунистическом движении вообще и в организации органов Советской власти в частности. Во главе исполнительных органов был еврей Буль; значительное большинство комиссарских и других высших должностей были заняты евреями. Еврейский элемент был в значительной мере представлен во всевозможных учреждениях и канцеляриях. С самого начала утверждения Советской власти в Умани бросалось в глаза это преобладание евреев повсюду и стали раздаваться с разных сторон нарекания и выражения крайнего недовольства по поводу «еврейского засилия», возникали антисемитские настроения и вспышки, приведшие впоследствии к активным действиям в связи с продовольственными и другими мероприятиями советской власти, задевавшими интересы крестьян.

Окрестные крестьяне пришли в сильное негодование и стали противниками Советской власти. Скрытое недовольство скоро стало проявляться наружу и постепенно вылилось в организацию повстанческих отрядов с целью движения их на Умань и свержения большевистской власти.

Первой ласточкой на повстанческом горизонте был украинский левый с.-р.

С. Штогрин. Сам уманец, учившийся в уманском училище садоводства, Штогрин был видным политическим деятелем и пользовался симпатиями как защитник интересов крестьян. Штогрин требовал предоставления левым украинским с.-р. мест в исполкоме и вообще реорганизации совета и исполкома так, чтобы в большинстве был представлен крестьянский элемент. Не добившись ничего, Штогрин сделался руководителем повстанцев, стал агитировать против Советской власти и готовился к открытому выступлению. Но эта агитация была не только антисоветская, но и антиеврейская. Власть начала бороться со Штогриным, арестовала его и расстреляла. На допросе в ЧК ему ставили также обвинение, что он вел антисемитскую агитацию и спрашивали, неужели он не понимал, что это может вызвать еврейский погром. Штогрин заявил, что он действительно звал крестьян на погром. «Ибо, — сказал он, — иначе поднять крестьян нельзя было».

После расстрела Штогрина повстанческая волна еще усилилась, поднялись крестьяне почти всех окрестных деревень и под предводительством Клименко пошли на город. Все время знали, что повстанцы стоят кругом города, но не ожидали их вступления в самый город. Между тем Советская власть созвала крестьянский съезд, который с первых же шагов стал в оппозицию к существующей власти и вынес резолюцию с требованием реорганизации совета и исполкома и перемены всей прежней политики. Власти ответили на это разгоном съезда. Это было в воскресенье 11 мая. Разгон съезда послужил искрой, зажегшей накопившийся горючий материал. В понедельник 12 мая утром повстанцы вошли в город, и в тот же день начался погром. Город был сдан большевиками без сопротивления, хотя численность повстанцев была гораздо менее численности наличного в Умани советского отряда.

Погром, как было уже сказано, продолжался 12, 13 и 14 мая. При этом грабежи не носили сплошного характера, вещей мало забирали, мебель не портили; забирали главным образом деньги и ценности, искали повсюду оружие. Материальный ущерб, по словам жителей, сравнительно небольшой, может быть, всего один млн, в то время, как говорят уманцы, 8-й Советский полк (который пришел впоследствии) несравненно больше награбил — на десятки млн.

Отдельные группы и целые банды повстанцев ходили по домам делать обыски, искать оружия, с лозунгом: «Давайте евреев-коммунистов», и при этом грабили и убивали. Нужно указать, что среди самих крестьян-повстанцев было очень много спокойных и корректных, которые при обысках никого не трогали и даже успокаивали; гораздо более усердствовали в погроме городские мещане и иные элементы, которые приставали к повстанцам с целью грабежа и насилия.

Убийства носили в подавляющем большинстве случаев характер расстрелов; в редких случаях происходили истязания и более изысканные по зверству умерщвления.

Хотя и искали коммунистов, но христиан-коммунистов не трогали.