Весь МЕГРЭ. Том 1 (fb2)

- Весь МЕГРЭ. Том 1 (пер. Г. Г. Орел, ...) (а.с. Все произведения о комиссаре Мегрэ в трех томах -1) 10.27 Мб  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Жорж Сименон

Настройки текста:







Жорж Сименон Весь МЕГРЭ Все произведения о комиссаре Мегрэ Том 1

Петерс Латыш

Глава 1 «На вид года 32; рост 169 сантиметров…»

«И.К.У.П. — французской уголовной полиции.

Xvzust Cracovie vimontra t ghks triv psot uv Peters-Letton

Breme sv tyz btolem».


Комиссар Мегрэ из уголовной опербригады поднял голову: ему показалось, что он перестал слышать гудение пламени в чугунной печурке — ее уродливая труба уходила под потолок, а сама печурка красовалась в середине кабинета.

Мегрэ отложил телеграмму, тяжело поднялся из-за стола, открыл дверцу и бросил в печку три лопатки угля.

Проделав это, он повернулся спиной к огню, набил трубку и поправил пристежной воротничок — высоких Мегрэ не носил, но и самые низкие натирали ему шею.

Он взглянул на часы: стрелки показывали четыре утра.

Пиджак его висел на крючке, прибитом за дверью.

Мегрэ медленно подошел к письменному столу, перечитал телеграмму и негромко перевел ее вслух:


«Интернациональная комиссия уголовной полиции — французской уголовной полиции тчк Краковская полиция сообщает появлении и отбытии Бремен Петерса Латыша тчк»


Интернациональная комиссия уголовной полиции (И.К.У.П.), штаб-квартира которой находилась в Вене, занимается главным образом борьбой с европейским бандитизмом и, в частности, осуществляет связь между полицейскими ведомствами разных стран.

Мегрэ пододвинул к себе другую телеграмму: она также была составлена на полкоде — тайном международном языке, которым пользуются при переписке все полицейские Управления мира.

Ее он прочел сразу по-французски:


«Бременское полицейское управление — французской уголовной полиции тчк Указанный сообщении Петерс Латыш проследовал направлении Амстердам Брюссель тчк»


Третья телеграмма, посланная нидерландским отделением И.К.У.П., гласила:


«Петерс Латыш следует Париж одиннадцатичасовым утренним „Северная звезда“ зпт вагон 5 зпт купе f 263 тчк»


Последняя депеша на полкоде, отправленная из Брюсселя, уведомляла:


«Присутствие Петерса Латыша 2 часа дня „Северной звезде“ Брюсселе купе зпт указанном Амстердаме зпт подтверждаем тчк»


Вся стена, перед которой стоял письменный стол, была занята огромной картой — перед ней-то и застыл комиссар: грузный и широкоплечий, он стоял засунув руки в карманы, зажатая в зубах трубка торчала из уголка рта.

Отыскав взглядом Краков, он перевел глаза на другую точку на карте, указывающую на Бременский порт, затем взгляд его устремился к Амстердаму и Брюсселю.

Он снова взглянул на часы. Двадцать минут пятого.

Сейчас «Северная звезда» идет где-то между Сен-Кантеном и Компьенем со скоростью сто десять километров в час.

До границы остановок не будет. Ход поезд тоже не сбавит. В пятом вагоне в купе f 263 Петерс Латыш, наверное, читает или следит за сменяющимися за окном пейзажами.

Мегрэ направился к стенному шкафу, в котором находился эмалированный умывальник, открыл дверцу, вымыл руки, провел расческой по жестким темно-каштановым волосам с чуть заметной проседью на висках, потом неумело поправил галстук, который так и не научился правильно завязывать.

Стоял ноябрь. Вечерело. За окном виднелись Сена, площадь Сен-Мишель, плавучая прачечная: все было окутано синей дымкой, которую прорезали цепочки газовых фонарей.

Мегрэ выдвинул ящик стола, пробежал глазами сообщение из Международного бюро идентификации в Копенгагене.


«Париж. Уголовной полиции.

Петерс Латыш 32 169 015112 0255 02732 03233 03243 03415 04144 04147 05221… и т. д.»


На этот раз он решил перевести шифровку вслух и даже повторил ее содержание несколько раз, как школьник, который учит урок.

Антроподанные Петерса Латыша: на вид года 32, рост 169 см, спина прямая, линия плеч горизонтальная, кадык небольшой, переносица без особенностей, уши необычные (большая мочка, раковина небольшая, противокозелок выступает), носогубная складка прямая, невыраженная, складки вокруг рта нерезкие, верхняя челюсть выдается, лицо удлиненное, щеки впалые, брови редкие, очень светлые, верхняя губа толстая, нависающая, шея длинная, белки глаз желтоватые, радужная оболочка светло-зеленая, волосы очень светлые.

По этому словесному портрету Мегрэ мог представить Петерса Латыша не хуже, чем по фотографии, если бы ею располагал. Невысокого роста худощавый молодой человек с очень светлыми волосами, редкими белесыми бровями, зеленоватыми глазами и длинной шеей — таков, в самых общих чертах, был его облик.

Кроме того, Мегрэ знал характерную форму его ушей, а это значит, что даже в толпе, даже если Петерс Латыш будет загримирован, он его наверняка узнает.

Мегрэ снял с крючка пиджак, надел, натянул сверху тяжелое черное пальто и водрузил на голову котелок. Бросил последний взгляд на раскаленную добела печурку. Миновал длинный коридор и уже на лестничной площадке, которая одновременно служила и приемной, бросил:

— Жан, не забудь про мою печку, слышишь?

На лестнице порыв ветра чуть не сбил его с ног, и, чтобы раскурить трубку, ему пришлось укрыться за выступом стены.

Монументальная стеклянная крыша не защищала перроны Северного вокзала от гулявшего по ним ветра. Во многих рамах не хватало стекол, и осколки их устилали железнодорожное полотно. Лампы горели вполнакала. Встречающие и пассажиры плотнее запахивали пальто. У кассы их ждало не слишком обнадеживающее объявление: «Над Ла-Маншем буря».

У какой-то женщины, провожавшей сына в Фолкстон, было взволнованное лицо и покрасневшие от слез глаза.

Сын смущался и обещал ни минуты не задерживаться на палубе.

Толпа встречающих ждала прибытия «Северной звезды» ко второму перрону, и Мегрэ присоединился к ним. Здесь собрались агенты всех больших гостиниц города, даже агентства Кука.[1]

Мегрэ не двигался. Толпа вокруг него волновалась. Молодая женщина, закутанная в норковое манто, мерзла в тончайших шелковых чулках и расхаживала по перрону, стуча каблучками.

Мегрэ не двигался; огромный, он стоял как вкопанный, и только его внушительные плечи отбрасывали на перрон черную тень. Комиссара толкали, но он продолжал стоять как стена.

Вдалеке показался желтый глаз поезда. Все тут же загомонили, тяжело двинулись к выходу на перрон, заорали носильщики.

Мимо Мегрэ прошло уже сотни две пассажиров, когда взгляд его выхватил из людского потока невысокого мужчину в зеленом дорожном пальто в крупную клетку — пальто такого цвета и покроя носят только на Севере.

Мужчина не торопился. За ним следовало трое носильщиков. Агент из какого-то фешенебельного отеля на Елисейских полях угодливо прокладывал ему дорогу в толпе.

«На вид года 32, рост 169 сантиметров… нос…»

Мегрэ не шелохнулся. Он увидел ухо мужчины. Этого ему было достаточно.

Человек в зеленом прошел почти вплотную к нему.

Один из носильщиков задел его чемоданом приезжего.

В тот же момент мимо комиссара промчался проводник с «Северной звезды» и что-то торопливо сообщил дежурному, стоявшему у выхода с перрона, там, где находилась цепь, которой можно перекрыть движение пассажиров.

Цепь натянули. Послышались возмущенные голоса.

Мужчина в дорожном пальто уже успел выйти с перрона.

Мегрэ курил торопливыми маленькими затяжками. Наконец он подошел к вокзальному служащему, который натянул цепь.

— Полиция! Что у вас тут?

— Убийство… Только что обнаружили…

— Пятый вагон?

— Кажется…

На вокзале шла обычная жизнь. Только второй перрон выглядел необычно. Здесь столпилось около полусотни пассажиров. Их не пропускали. Они волновались.

— Пусть проходят, — распорядился Мегрэ.

— Но…

— Пропустите.

Он смотрел, как тает последняя людская волна. По радио объявили отправление пригородного поезда. У одного из вагонов «Северной звезды» застыло в ожидании несколько человек. Трое мужчин были в железнодорожной форме.

Первым на перроне появился начальник вокзала: несмотря на волнение, вид он сохранял внушительный. Потом провезли носилки: толпившиеся на перроне люди, особенно отъезжающие, проводили их взглядом, понимая — что-то произошло.

Мегрэ, тяжело ступая, шел вдоль поезда: трубка по-прежнему торчала у него изо рта. Первый вагон. Второй… А вот и пятый.

Да, люди толпились именно здесь. Носилки остановились. Начальник вокзала слушал сразу троих — они говорили одновременно.

— Полиция!.. Где он?

Все взглянули на Мегрэ с видимым облегчением. Он невозмутимо, всей массой тела раздвинул взволнованных людей, попал таким образом в центр группы, и сразу же все оказались как бы просто сопровождающими его лицами.

— В туалете.

Мегрэ втиснулся в вагон и справа от себя увидел открытые двери туалета. На полу странным образом перекрученное, как бы согнутое пополам, лежало тело.

На перроне начальник поезда отдавал приказания:

— Вагон отогнать на запасный путь… Минутку!.. На шестьдесят второй… И предупредить комиссара вокзального отделения…

Сначала Мегрэ видел только шею мужчины. Однако, когда он сдвинул косо сидевшую на мертвеце фуражку, стало видно и левое ухо.

«На вид года 32, рост 169 см…»

На линолеуме краснело несколько капель крови. Мегрэ осмотрелся. Служащие вокзала сбились в кучу на перроне и на подножке. Начальник вокзала говорил без умолку.

Тогда Мегрэ откинул назад голову потерпевшего и еще крепче сжал зубами трубку.

Если бы он не видел, как проследовал мимо него к выходу пассажир в зеленом пальто, направляясь к машине в сопровождении переводчика из отеля «Мажестик», у него могли бы еще оставаться сомнения. Но приметы совпадали.

Точно такие же маленькие светлые усики под острым носом, подстриженные щеточкой. Такие же редкие белесые брови. Даже глаза того же зеленоватого цвета.

Иначе говоря — Петерс Латыш!

Мегрэ было не пошевельнуться в тесном туалете, где из крана, который кто-то позабыл завернуть, продолжала литься вода, а сквозь щель в обшивке пробивалась струя пара.

Ботинки Мегрэ почти касались трупа. Комиссар приподнял тело: в области сердца рубашка и пиджак жертвы были прожжены — стреляли в упор.

На груди чернело большое пятно с фиолетовыми сгустками крови.

Удивила комиссара одна деталь. Взгляд его случайно упал на ноги трупа. Одна лежала как бы поперек, перекрученная, как и все тело, которое пришлось запихивать в туалет, чтобы закрыть дверь.

Так вот, ботинок на ноге был дешевый, черный — такой, какие носят очень бедные люди. Его не раз чинили. Каблук был стоптан на одну сторону, на подошве виднелась круглая дыра — след долгой носки.

К вагону подошел комиссар железнодорожной полиции, весь в нашивках, преисполненный уверенности в себе, и начал прямо с перрона задавать вопросы.

— Ну что там еще?.. Убийство?.. Самоубийство?.. Ни к чему не прикасаться до прибытия прокуратуры, слышите!..

Внимание!.. Здесь распоряжаюсь я!..

Чтобы выбраться из туалета, где было непонятно, где его собственные ноги, а где ноги жертвы, Мегрэ потребовались нечеловеческие усилия. Быстрым профессиональным движением он ощупал карманы мертвеца, убедился, что в них ничего нет, ровным счетом ничего.

Из вагона он вышел в съехавшей на затылок шляпе, с потухшей трубкой и кровавым пятном на манжете.

— Ба! Мегрэ… Что вы обо всем этом думаете?

— Ничего! Начинайте.

— Похоже на самоубийство?

— Пожалуй… В прокуратуру звонили?

— Как только мне сообщили.

Грохотал громкоговоритель. Несколько человек из публики, догадавшись, что случилось нечто из ряда вон выходящее, издалека наблюдали за опустевшим составом и группой людей, теснившейся у подножки пятого вагона.

Мегрэ круто повернулся, вышел из вокзала, подозвал такси:

— Отель «Мажестик».

Непогода усиливалась. Ветер гулял по улицам, сбивал с ног прохожих, которых шатало как пьяных. Кое-где на тротуар падала черепица. Сплошным потоком шли автобусы.

Елисейские поля напоминали пустынную дорогу. С неба упали первые капли. Швейцар отеля «Мажестик» бросился к такси, держа над головой огромный красный зонт.

— Полиция!.. У вас остановился кто-нибудь с «Северной звезды»?

Швейцар мгновенно закрыл зонт.

— Да, один этим поездом прибыл.

— Зеленое пальто?.. Светлые усы?

— Да, да, пройдите в регистратуру.

Люди бежали, стараясь укрыться от ливня, Мегрэ вошел в отель как раз вовремя, чтобы не попасть под дождь — капли были холодны как лед и величиной с добрый орех.

Служащие отеля и переводчики, пребывавшие позади барьера из красного дерева, сохраняли тем не менее обычную корректность и элегантность.

— Полиция… Господин в зеленом пальто? Усики маленькие, свет…

— Номер семнадцатый. Только что отправили на лифте его багаж.

Глава 2 Приятель миллиардеров

Сам факт присутствия Мегрэ в отеле «Мажестик» таил в себе нечто враждебное. Комиссар представлял собой некое тело, которое никак не могло вписаться в окружающую его атмосферу.

И дело было не в том, что он походил на образ полицейского, который приобрел популярность благодаря усилиям карикатуристов. Ему для этого не хватало усов и ботинок на толстой подошве. Пальто на Мегрэ было приличного покроя, из достаточно тонкого сукна. Руки ухожены, да и брился он каждый день.

Однако весь облик комиссара выдавал в нем плебея. Он был огромен и костист. Под пиджаком бугрились хорошо развитые мускулы, самые новые брюки быстро теряли форму на его мощных икрах.

Главное же заключалось в только ему присущей манере располагаться, где бы он ни был, так, что это вызывало раздражение даже у его коллег.

Его манеру держаться нельзя было назвать надменной, но в ней было нечто большее, чем просто уверенность. Он появлялся, как некий монолит, и сразу начинало казаться, что об этот монолит, находится он в состоянии неподвижности, стоя на слегка расставленных ногах, или перемещается, все должно непременно разбиваться.

В зубах у него торчала вечная трубка. Даже в «Мажестике» он не заставил себя вынуть ее изо рта.

Но делал ли он это умышленно, отдавая скрытую дань вульгарности, уверенности в себе?

Фигура Мегрэ в солидном черном пальто с бархатным воротником сразу бросалась в глаза в этом хорошо освещенном холле, где дамы — само воплощение элегантности — плыли в облаках дорогих духов, где раздавались пронзительные смешки, перешептывания и приветствия в стиле хорошо выдрессированного обслуживающего персонала.

Все это Мегрэ не беспокоило. Он оставался вне суеты этой жизни.

Звуки джаза, долетавшие из дансинга, который находился в подвальном этаже, разбивались о него, как о непроницаемый барьер.

Стоило Мегрэ сделать несколько шагов вверх по лестнице, как его окликнул лифтер, предлагая воспользоваться лифтом. Комиссар даже не обернулся.

На втором этаже у него поинтересовались:

— Вам куда?

Мегрэ, казалось, не расслышал вопроса. Он оглядывал коридоры, по которым так, что от этого мутило, убегала в бесконечность красная ковровая дорожка. Он продолжал подниматься.

На третьем этаже, по-прежнему засунув руки в карманы, он принялся изучать бронзовые дощечки с номерами комнат. Дверь в номер 17 была открыта. Коридорные в полосатых жилетах вносили чемоданы.

Пассажир «Северной звезды», который уже успел снять пальто, оказался очень худым изящным мужчиной в твидовом костюме. Не выпуская изо рта папиросы, он отдавал распоряжения.

Номер 17 был не просто гостиничным номером, а представлял собой настоящие апартаменты: гостиная, кабинет, спальня, ванная. Двери его выходили как раз на стык двух коридоров, где, как скамейку на перекрестке, установили широкий полукруглый диван.

На нем-то, прямо напротив распахнутой двери, и устроился Мегрэ, вытянув ноги и расстегнув пальто.

Петерс Латыш заметил его, но продолжал отдавать распоряжения: лицо его не выразило ни удивления, ни недовольства. Когда коридорные закончили расставлять чемоданы и портпледы на подставки, он сам пошел закрывать дверь, но придержал ее на мгновение, чтобы рассмотреть комиссара.

Времени у Мегрэ было достаточно: он выкурил три трубки и отправил восвояси двух коридорных и одну горничную, хотевших выяснить у него, чего он тут дожидается.

Когда на часах пробило восемь, Петерс Латыш вышел из номера в смокинге, строгий покрой которого выдавал руку лучшего английского портного; он выглядел еще более худым и изысканным, чем в час своего приезда.

Латыш был без шляпы. Очень светлые коротко подстриженные и уже редеющие волосы начинались где-то с середины головы, обнажая несколько покатый лоб; через редкую шевелюру просвечивала розовая кожа.

Белые руки удлиненной формы. На безымянном пальце левой — тяжелая платиновая печатка с желтым бриллиантом.

Он по-прежнему не выпускал изо рта папиросу. Мимоходом Петерс Латыш едва не задел Мегрэ, чуть было не остановился, взглянул на комиссара так, словно ему взбрело в голову заговорить с ним, но, занятый своими мыслями, проследовал прямо к лифту.

Десятью минутами позже он занял место за столиком мистера и миссис Мортимер Ливингстон, к которым было приковано внимание всего зала.

Жемчуга на шее у миссис Ливингстон тянули на добрый миллион.

Накануне ее муж помог выбраться из затруднительного финансового положения одной крупной французской автомобильной компании, при этом, конечно, оставив за собой контрольный пакет акций.

Вся троица беззаботно болтала. Петерс Латыш не закрывал рта, говорил негромко, слегка наклоняясь вперед.

Чувствовал он себя совершенно спокойно и, несмотря на то что темный силуэт Мегрэ в холле был ему хорошо виден через застекленные двери, вел себя естественно и свободно.

Мегрэ потребовал в регистратуре список постояльцев. У него не вызвало никакого удивления, что в том месте, где Латыш должен был вписать свое имя, стояло: «Освальд Оппенхайм, судовладелец, прибыл из Бремена».

Вне всякого сомнения, паспорт у него был в порядке, и все акты гражданского состояния на это имя тоже в наличии, как, впрочем, и на другие имена, которыми он пользуется.

Не вызывало сомнений и то, что чету Мортимер Ливингстон он уже встречал ранее — в Берлине, Варшаве, Лондоне или Нью-Йорке.

Возможно, он приехал в Париж только затем, чтобы встретиться с ними и провернуть одну из тех колоссальных афер, на которых специализируется.

Учетная карточка, которая была в кармане у Мегрэ, гласила:


«Чрезвычайно ловкий и опасный субъект неопределенной национальности, но очевидно, из Северной Европы.

Предположительно латыш или эстонец; свободно владеет русским, французским, английским и немецким.

Широко образован, известен как глава крупной международной банды, специализирующейся на мошенничествах.

Банда оперировала сначала в Париже, потом в Амстердаме (дело Ван Хевеля), в Берлине (дело объединенных судовладельцев), в Варшаве (дело Липмана), а также в других европейских городах, где их действия не были столь однозначно идентифицированы.

Большинство сообщников Петерса Латыша предположительно англосаксы. Один из них, чаще других появлявшийся с Петерсом Латышом, был задержан при предъявлении к оплате фальшивого чека в Федеральном банке Берна и убит во время задержания. Выдавал себя за некого майора Хаварда из Американского легиона,[2] однако удалось установить, что это бывший нью-йоркский бутлеггер,[3] известный в Соединенных Штатах под кличкой Большой Фред.

Петерс Латыш арестовывался дважды. Первый раз в Висбадене за мошенничество на сумму в полмиллиона марок ущерба, нанесенного одному негоцианту из Мюнхена; второй — в Мадриде за подобное же преступление, жертвой которого стала одна высокопоставленная особа при испанском дворе. Оба раза Петерс Латыш действовал одинаково. Имел встречу со своей жертвой, которую, несомненно, убеждал, что похищенные суммы находятся в надежном месте и его арест не даст возможности вернуть их. Оба раза жалобы были отозваны, и пострадавшим возмещены убытки. С тех пор ни разу не был задержан на месте преступления.

Возможна связь с бандой Маронетти (печатание фальшивых денег и фальшивых ценных бумаг), а также с бандой из Кельна (так называемые „сверлильщики стен“)».


В европейской полиции ходил слух, что Петерс Латыш — шеф и «банкир» одной или многих банд, что в его руках сосредоточено, включая инвестиции в промышленные компании, несколько миллионов, помещенных на разное имя в банках.

Петерс Латыш вежливо улыбался, слушая миссис Ливингстон, которая рассказывала ему какую-то историю, а его белые пальцы обрывали ягоды с роскошной грозди винограда.

— Простите, месье! Не уделите ли мне минутку внимания?

С этими словами Мегрэ обратился к Мортимеру Ливингстону в холле отеля «Мажестик» в тот момент, когда Петерс Латыш, равно как сопровождаемая им американка, собирался подняться в номер.

В облике Мортимера ровным счетом ничего не напоминало тип спортивного янки. Скорее он принадлежал латинскому типу.

Худой, высокого роста. Голова очень маленькая, черные волосы разделены пробором. На лице застыло выражение постоянной усталости. Тяжелые веки с голубыми прожилками. Правда, жизнь, которую он вел, нельзя назвать спокойной: он находил возможность показываться в Довиле, Майами, на Лидо, в Париже, Канне и Берлине, проводить некоторое время на своей яхте, а потом обсуждать очередное дело в одной из европейских столиц и выступать в качестве судьи на самых шумных матчах боксеров в Нью-Йорке или Калифорнии.

Мортимер смерил Мегрэ высокомерным взглядом.

Проронил, не разжимая губ:

— С кем имею честь?..

— Комиссар Мегрэ, первая опербригада…

Брови Мортимера едва заметно дрогнули, он изобразил легкий поклон, всем своим видом показывая, что задерживаться не намерен.

— Вы знаете, что только что обедали с Петерсом Латышом?

— Это все, что вы хотели мне сказать?

Мегрэ не моргнул глазом. Приблизительно такого ответа он ожидал.

Он вновь зажал в зубах трубку, ибо, обращаясь к миллионеру, все-таки вынул ее, и проворчал:

— Да, все!

Казалось, он был доволен собой. Ливингстон с непроницаемым видом проследовал дальше и скрылся в кабине лифта.

Время перевалило за половину девятого. Симфонический оркестр, который играл, пока подавали обед, уступил место джазу. В холле стали появляться новые лица.

Мегрэ еще не обедал. Он продолжал стоять посредине холла, не выказывая никаких признаков нетерпения. Управляющий то и дело недовольно и тревожно поглядывал на него издалека. Самые мелкие служащие отеля, проходя мимо, принимали сердитый вид, старались ненароком толкнуть его.

Мегрэ был в «Мажестике» не ко двору. Он упорно возвышался как черная скала среди позолоты и люстр, шуршания вечерних платьев, меховых манто, надушенных и сверкающих туалетов.

Первой из лифта вышла миссис Мортимер. Она успела переодеться и теперь кутала оголенные плечи в блестящую накидку, подбитую горностаем.

Казалось, она была удивлена, не найдя тех, кого ожидала, и принялась расхаживать по холлу, мерно постукивая высокими золочеными каблучками.

Резко остановившись у барьера из красного дерева, где располагались служащие регистратуры и переводчики, она что-то сказала им. Один из служащих нажал на красную кнопку, снял телефонную трубку.

На его лице отразилось удивление, он подозвал рассыльного, и тот заторопился к лифту.

Миссис Ливингстон проявляла заметное беспокойство.

Через стеклянную входную дверь можно было различить обтекаемые формы лимузина, стоявшего у края тротуара.

Рассыльный вернулся, что-то сказал служащему. Тот, в свою очередь, передал его слова миссис Мортимер. Она отрицательно качнула головой. Похоже, бросила что-то вроде:

— Но этого не может быть!

Мегрэ поднялся по лестнице, остановился у номера 17, постучал. Как и следовало ожидать, после сцены, свидетелем которой он был, ответа не последовало.

Мегрэ открыл дверь — гостиная была пуста. На кровати в спальне лежал небрежно брошенный смокинг Петерса Латыша. Один из чемоданов был открыт. Лакированные туфли валялись на ковре, далеко отброшенные один от другого.

Явился управляющий, недовольно осведомился:

— Вы уже здесь?

— Ну что? Исчез, да?.. И Ливингстон тоже… Ведь так?

— Тем не менее не стоит драматизировать. Если ни того ни другого нет в номере, это не значит, что их нет в отеле.

— Сколько в отеле выходов?

— Три. Один — на Елисейские поля, другой — на улицу Аркад, наконец, служебный выход на улицу Монтье.

— Там есть вахтер? Позовите!

Телефон заработал. Управляющий был в ярости. Отругал телефониста, который никак не мог уяснить, что от него требуется. Потом враждебно взглянул на Мегрэ.

— Что все это значит? — спросил он комиссара в ожидании вахтера, который дежурил в маленькой застекленной будке у служебного выхода.

— Ничего или почти ничего, как вы говорите…

— Надеюсь, речь не идет о… о…

Слово «убийство» — кошмар всех владельцев гостиниц в мире, будь то скромный хозяин меблированных комнат или владелец шикарного отеля, — застряло у него в горле.

— Это мы выясним.

Появилась миссис Мортимер Ливингстон и осведомилась:

— Ну что?

Управляющий, изогнувшись в поклоне, что-то пробормотал. В конце коридора показалась фигура невысокого старичка с неопрятной бородой; одет он был кое-как и резко контрастировал с обстановкой отеля.

Конечно, ему предназначалось место в кулисах, иначе на нем была бы красивая униформа и лицо его было бы свежевыбрито.

— Кто-нибудь выходил?

— Когда?

— Несколько минут назад.

— Кто-то из кухни, наверное. Я не обратил внимания. Какой-то мужчина в кепке.

— Блондин невысокого роста? — перебил Мегрэ.

— Кажется, да. Я не присматривался. Он шел очень быстро.

— Больше никого не видели?

— Не знаю. Я ходил на угол за газетой.

Хладнокровие изменило миссис Мортимер Ливингстон.

— Ах так! Хорошо же вы ищете! — взорвалась она, обращаясь к Мегрэ. — Мне только что сказали, что вы из полиции. Мой муж, может быть, уже убит. Чего вы ждете?

Во взгляде, которым Мегрэ наградил американку, был весь комиссар. Воплощенное спокойствие! Даже равнодушие! Он отмахнулся от нее как от мухи, словно перед ним стояла обычная женщина.

Миссис Мортимер Ливингстон не привыкла, чтобы на нее смотрели вот так. Она закусила губу, побагровела под слоем пудры, раздраженно стукнула каблучком об пол.

Мегрэ по-прежнему смотрел на нее.

Тогда, доведенная до крайности или просто не зная, что предпринять, она изобразила нервный припадок.

Глава 3 Прядь волос

На набережную Орфевр Мегрэ приехал около полуночи.

Гроза бушевала вовсю. Ветер нещадно трепал деревья на набережной, и мелкие гребешки волн танцевали вокруг плавучей прачечной.

В уголовной полиции было почти безлюдно. Однако Жан сидел на своем месте в приемной, наблюдая за коридорами, вдоль которых тянулись пустые сейчас кабинеты.

Из дежурки долетали громкие голоса. За ней то из-под одной двери, то из-под другой выбивались полоски света: какой-нибудь комиссар или инспектор никак не мог закончить дела. Во дворе работал мотор одной из машин префектуры.

— Торранс вернулся? — поинтересовался Мегрэ.

— Только что.

— А как моя печка?

— Пришлось открыть окно, так было жарко. Даже стены запотели.

— Пусть принесут пива и сандвичей. Лучше с горбушкой, ладно?

Мегрэ толкнул дверь, позвал:

— Торранс!

И бригадир Торранс проследовал за ним в кабинет. Перед отъездом с Северного вокзала Мегрэ позвонил ему и приказал продолжать расследование.

Мегрэ было сорок пять. Торрансу едва стукнуло тридцать, но во всем его облике уже было что-то внушительное, делавшее его похожим на слегка уменьшенную копию шефа.

Они провели вместе уже не одно дело и понимали друг друга с полуслова.

Комиссар снял пальто, пиджак, расслабил узел галстука.

Повернувшись лицом к печке, он несколько минут наслаждался ощущением тепла, разлившегося по телу, потом спросил:

— Ну что там?

— Представители прокуратуры прибыли очень быстро. Отдел идентификации сделал снимки, но отпечатки пальцев — не потерпевшего, конечно, — идентифицировать не удалось. Их нет в картотеке.

— Насколько я помню, в ней нет отпечатков Латыша?

— Отпечатков нет, только его «словесный портрет».

— Значит, нет доказательств, что убитый — Петерс Латыш?

— Но нет и доказательств, что это не он.

Мегрэ потянулся за трубкой и кисетом, где уже ничего не оставалось, кроме коричневой пыли. Торранс машинально протянул ему коробку прессованного турецкого табака.

Оба молчали. В трубке, разгораясь, потрескивал табак.

Затем послышались шаги и позвякивание посуды. Торранс открыл дверь.

Вошел официант из пивной «У дофины», поставил на стол поднос с шестью кружками пива и четырьмя толстыми сандвичами.

— Хватит? — поинтересовался он, увидев, что Мегрэ не один.

— Порядок.

Не прекращая курить, Мегрэ принялся за пиво и сандвичи, не забыв при этом пододвинуть кружку бригадиру.

— Дальше…

— Я опросил проводников поезда. Они подтвердили, что в поезде был безбилетник. Или убийца, или убитый. Судя по всему, сел в Брюсселе с другой стороны вагона. В пульмановском вагоне спрятаться легче, чем где-нибудь: в каждом вагоне есть большое багажное отделение. Латыш заказал чай между Брюсселем и границей, пролистал кучу английских и французских газет с финансовыми вкладышами. Между Мобёжем и Сен-Кантеном посетил туалет. Проводник это помнит, так как, проходя мимо, Петерс Латыш сказал: «Принесите мне виски».

— И он скоро вернулся на свое место?

— Четверть часа спустя он уже пил свое виски. Но проводник не видел, как он вернулся.

— Потом никто не пытался попасть в туалет?

— Подождите! Одна пассажирка пробовала открыть дверь. Замок заело. Только в Париже проводник сумел взломать дверь и обнаружил, что в замке были металлические стружки.

— До этого никто не видел двойника Петерса?

— Никто, иначе на него обратили бы внимание, поскольку вид у него был обтрепанный — в таком виде не ездят в фешенебельных поездах.

— Какая пуля?

— Стреляли в упор из шестимиллиметрового пистолета. Выстрел вызвал такой ожог, что врач считает: его одного было бы достаточно, чтобы наступила смерть.

— Следов борьбы никаких?

— Ни малейших. Карманы пусты.

— Знаю.

— Минутку. Я все-таки нашел вот это в жилетном карманчике, который был застегнут на пуговицу.

И Торранс вытащил из своего портфеля прозрачный конвертик из вощеной бумаги, в котором на просвет была видна прядь темных волос.

— Покажи.

Мегрэ продолжал жевать сандвич и прихлебывать пиво.

— Волосы женские или детские?

— Судебно-медицинский эксперт считает, что женские.

Я оставил ему несколько волосков, которые он обещал досконально изучить.

— Что дало вскрытие?

— В десять часов все было готово. Приблизительный возраст тридцать два года. Рост — один метр шестьдесят восемь сантиметров. Никаких врожденных физических недостатков. Однако плохое состояние печени позволяет предположить, что мужчина страдал алкоголизмом. В желудке найдены остатки чая и почти переваренная пища, состав которой сразу определить не удалось. Результаты поступят завтра. Как только исследования закончатся, тело доставят в Институт судебной медицины, где оно будет храниться во льду.

Мегрэ вытер губы, перешел на свое любимое место у печки и протянул руку, в которую Торранс привычным жестом вложил пачку табака.

— Ну а я, — начал комиссар, — наблюдал, как Петерс или тот, кто занял его место, устраивается в «Мажестике» и обедает с супругами Мортимер Ливингстон, с которыми, судя по всему, у него была назначена встреча.

— С миллиардерами?

— Именно! После обеда Петерс поднялся к себе в номер.

Я предупредил американца. Мортимер тоже поднялся к себе. Они, по всей видимости, договорились куда-то идти втроем, поскольку миссис Мортимер скоро спустилась вниз, наряженная в вечерний туалет. Десятью минутами позже стало известно, что мужчины исчезли.

Латыш сменил смокинг на нечто менее приметное. Надел кепку, так что вахтер принял его за кухонного рабочего.

Ливингстон же вышел в чем был, то есть в смокинге.

Торранс не проронил ни слова. Последовала долгая пауза, и в установившейся тишине явственно слышались гудение огня в печке и завывание ветра, от которого дребезжали оконные стекла.

— Что с чемоданами? — прервал наконец молчание Торранс.

— Проверил. Ничего! Одежда, белье, все как полагается состоятельному человеку. Ни намека на документы. Мортимерша клянется, что ее муж убит.

Где-то прогудел колокол. Мегрэ открыл ящик стола, куда днем бросил телеграммы, извещавшие о приезде Петерса Латыша.

Затем взглянул на карту. Провел пальцем линию, соединяющую Краков, Бремен, Амстердам, Брюссель и Париж.

Где-то у Сен-Кантена палец его задержался: убийство.

В Париже линия резко обрывалась. Двое мужчин исчезают прямо посреди Елисейских полей.

Остаются только чемоданы в номере и миссис Мортимер, у которой в голове столько же мыслей, сколько вещей в пустом дорожном бауле Петерса Латыша, стоящем посреди его спальни.

В трубке Мегрэ так булькало, что это начало раздражать комиссара: он вытащил из ящика связку перышек, прочистил мундштук, открыл дверцу печурки и бросил туда грязные перья.

Четыре кружки были пусты, пена клочьями оседала на их стенках. Из соседнего кабинета кто-то вышел, повернув в замке ключ, и зашагал по коридору.

— Кто-то освободился, — вздохнул Торранс. — Наверное, Люкас. Он задержал сегодня двух торговцев наркотиками, и все благодаря одному маменькиному сыночку, который заглотил приманку.

Мегрэ помешал угли, выпрямился, лицо у него было красное. Он машинально взял пакетик из вощеной бумаги, вытащил оттуда прядь волос, блеснувших в свете пламени.

Затем вновь подошел к карте, на которой маршрут Латыша, намеченный невидимой линией, изгибался, образуя почти полукруг.

Зачем из Кракова делать крюк, заезжая в Бремен, вместо того чтобы прямо ехать в Париж?

Пакетик все еще был в руках Мегрэ. Он пробормотал:

— Здесь должна была быть фотография.

В самом деле, это был один из тех конвертиков, которыми пользуются фотографы, выдавая клиентам фотографии.

Однако фотографии такого формата делают теперь только в деревнях и маленьких провинциальных городах. Раньше их называли «альбомными».

Фотография, которая должна была лежать в конвертике, наверное, представляла собой желтоватый глянцевый портрет, наклеенный на картонку примерно в половину почтовой открытки.

— В лаборатории еще кто-нибудь есть? — неожиданно поинтересовался комиссар.

— Еще бы! Они же не закончили с материалами по убийству в поезде, проявляют снимки.

На столе оставалась всего одна полная кружка. Мегрэ одним глотком осушил ее, надел пиджак.

— Пойдешь со мной?.. На таких портретах обычно есть рельефный оттиск фамилии фотографа и его адрес…

Мегрэ не понадобилось объяснять Торрансу, в чем дело.

Вместе с бригадиром они двинулись по сложному переплетению лестниц и коридоров, добрались до чердачного этажа Дворца правосудия и вошли в лабораторию отдела идентификации.

Сотрудник лаборатории взял в руки конвертик, помял его в пальцах, вроде бы даже понюхал. Потом устроился под яркой лампой, подвинул к себе устрашающего вида прибор на каретке.

Принцип был прост: на белом листке бумаги, соприкасающемся в течение известного времени с другим листком, на котором написан или напечатан текст, в конце концов отпечатываются буквы последнего.

Невооруженным глазом их не обнаружить, но отпечаток становится виден на фотографии.

А раз уж в лаборатории была печка, Мегрэ неминуемо должен был застрять около нее. Он так и простоял почти час, не вынимая трубки изо рта. Торранс неотступно следил за манипуляциями фотографа.

Наконец дверь в темную комнату распахнулась. Из-за двери раздался голос:

— Кое-что есть!

— Что именно?

— Портрет подписан: «Леон Мутэ, фотоателье, Фекан, Бельгийская набережная».

Поистине нужно было иметь профессиональное чутье, чтобы прочесть еле заметный отпечаток на пластинке, на которой Торранс, например, видел только какие-то неясные тени.

— Хотите посмотреть фотографии трупа? — весело спросил фотограф. — Получились превосходно! А ведь в вагонном туалете и места-то не было. Представляете, пришлось подвесить аппарат к потолку…

— В город — прямой? — осведомился Мегрэ, указывая на телефон.

— Да. После девяти вечера телефонистка уходит. Тогда меня переключают напрямую.

Комиссар вызвал «Мажестик», на другом конце провода подошел один из переводчиков.

— Мистер Мортимер Ливингстон вернулся?

— Сейчас узнаю, месье. С кем имею честь?

— Полиция.

— Он не возвращался.

— Господина Освальда Оппенхайма тоже нет?

— Еще нет.

— Чем занята миссис Мортимер?

Пауза.

— Она… По-моему, она в баре.

— Иначе говоря, пьяна?

— Да, выпила несколько коктейлей. Утверждает, что не пойдет к себе до возвращения мужа. А…

— Что еще?

— Алло! — раздался в трубке другой голос. — Говорит управляющий отелем. Есть что-нибудь новое? Вы что-нибудь узнали? Как вы думаете, об этой истории будет сообщено в газетах?

Мегрэ цинично повесил трубку. Чтобы доставить удовольствие коллеге, он пошел взглянуть на еще мокрые и блестящие фотографии, развешанные в сушилке.

Рассматривая их, он не прекращал разговор с Торрансом:

— Ты, старина, отправишься в «Мажестик». Главное, не обращай внимания на управляющего.

— А вы, шеф?

— Я отправлюсь к себе в кабинет. Поезд на Фекан отходит в полшестого. Нет смысла заезжать домой и будить жену. А скажи-ка, пивная, должно быть, еще открыта? По дороге закажешь для меня кружку пива.

— Одну? — переспросил Торранс с невинным видом.

— Как тебе будет угодно, старина. У официанта хватит соображения приготовить три или четыре. И пусть не забудет сандвичи.

Друг за другом они спустились по бесконечной винтовой лестнице.

Оставшись в одиночестве, фотограф, облаченный в черную блузу, просмотрел ради собственного удовлетворения только что проявленные снимки и принялся их нумеровать.

В насквозь промерзшем дворе оба полицейских расстались.

— Если тебе почему-либо понадобится уйти из отеля, оставь там кого-нибудь из наших, — посоветовал комиссар. — В случае чего звонить я буду туда.

С этими словами Мегрэ поднялся к себе в кабинет и с такой силой начал помешивать угли, что решетка чуть не разлетелась.

Глава 4 Старший помощник со шхуны «Морской дьявол»

Уже на станции Ла Бресте, где в половине восьмого появился Мегрэ, сойдя со скорого Париж — Гавр, можно было почувствовать, что такое Фекан. Темный буфет, грязные стены, прилавок, на котором плесневели песочные пирожные, выложенные пирамидой, парочка бананов да пяток апельсинов.

Шторм ощущался здесь еще сильнее. Дождь лил как из ведра. Чтобы перейти с одного пути на другой, приходилось шлепать по колено в грязи.

Дрянной «подкидыш» с давно отслужившими срок вагонами. За окном еле различимые в бледном свете пасмурного утра фермы, наполовину скрытые завесой дождя.

Фекан! Стойкий запах трески и сельди. Груды бочек. Силуэты мачт, вырисовывающиеся за паровозами. Рев далеких сирен.

— Бельгийская набережная!

Никуда не сворачивать. Просто шагать по лужам с жирными разводами на поверхности воды, где гниют рыбьи внутренности и плавает чешуя.

Фотограф оказался одновременно лавочником и продавцом газет. У него можно было купить зюйдвестки, красные парусиновые блузы, пеньковые канаты и новогодние открытки.

При слове «полиция» этот хилый бесцветный человечек призвал на помощь жену. Явившаяся на зов красивая фламандка не без вызова уставилась на комиссара.

— Не можете ли сказать, что за фотография была в этом конверте?

Дело затянулось надолго. Из фотографа пришлось просто вытягивать каждое слово, думать вместе с ним.

Начать с того, что фотография была сделана лет восемь назад, поскольку приблизительно с тех пор фотограф больше не печатает снимков такого размера. Он купил новый аппарат и делает снимки величиной с почтовую открытку.

Кто тогда мог заказать этот портрет? Добрых четверть часа ушло на то, чтобы месье Мутэ сумел вспомнить, что у него в альбоме хранится по экземпляру всех когда-либо заказанных ему снимков.

Жена отправилась за альбомами. Непрестанно входили и выходили моряки. Зашли ребятишки, купили конфет на одно су. На улице поскрипывали тали рыбачьих судов. Волны перекатывали на молу гальку.

Перелистывая альбом, Мегрэ уточнил:

— Это должна быть молодая женщина, тонкие темные волосы…

Уточнять больше ничего не пришлось.

— Мадам Сванн! — воскликнул фотограф.

И тут же отыскал фотографию. Это был единственный раз, когда ему повезло с моделью.

Женщина была хороша собой. Выглядела лет на Двадцать.

Фотография точно входила в конверт.

— Кто она?

— По-прежнему живет в Фекане. Только теперь у нее своя вилла на берегу, пять минут ходьбы от казино.

— Замужем?

— Восемь лет назад еще не была. Работала кассиршей в железнодорожной гостинице.

— Гостиница, конечно, напротив вокзала?

— Да, вы должны были заметить ее, когда шли сюда. Мадам Сванн сирота, она местная, родом из деревушки тут неподалеку — Ле Лож. Слышали? В гостинице она познакомилась с одним иностранцем, он там останавливался. Они поженились. Сейчас она живет в городе с двумя детьми и прислугой.

— Господин Сванн не живет в Фекане?

Пауза. Муж и жена переглянулись. Жена первой решилась нарушить молчание.

— Раз уж вы из полиции, надо, наверное, говорить все, правда? Да вы бы и сами узнали. Тут всякое говорят. Месье Сванн почти не бывает в Фекане. Если и приезжает, то всего на несколько дней. Редко, наездами. Появился он здесь сразу после войны.[4] Тогда только начали восстанавливать рыбный промысел на Ньюфаундленде — он уже пять лет был в забросе. Месье Сванн, если можно так выразиться, хотел изучить вопрос и вложить капитал в дело, которое начало разворачиваться. Выдавал себя за норвежца. Зовут его Улаф. Рыбаки, которые ходят за сельдью и бывают иногда в Норвегии, уверяют, что там это распространенное имя. Правда, это не помешало слухам — стали поговаривать, что на самом деле он немец и занимается шпионажем. Из-за этого, когда он обзавелся женой, ее начали сторониться. Потом стало известно, что он моряк, плавает старшим помощником на немецком торговом судне и только поэтому появляется здесь так редко. Ну, потом об этом забыли, но люди вроде нас всегда чего-то опасаются..

— Вы сказали, у них есть дети.

— Двое. Девочке три года, мальчик родился совсем недавно.

Мегрэ вытащил фотографию из альбома и попросил показать ему дом г-жи Сванн. Идти представляться хозяйке было рановато. Битых два часа он провел в портовом кафе, слушая, как рыбаки толкуют о лове сельди, который был в самом разгаре. Вдоль набережной темнели силуэты пяти траулеров.

Сельдь разгружали полными бочками, и даже штормовой ветер не мог разогнать рыбного запаха, которым был пропитан воздух.

По дороге к дому г-жи Сванн Мегрэ прошел по пустынному молу, обогнул казино, которое было еще закрыто, — на стенах его пестрели летние прошлогодние афиши.

В конце концов комиссар поднялся по крутой тропинке, начинавшейся у подножия утеса. Пока Мегрэ взбирался по ней, перед ним то и дело мелькала ограда какого-то дома.

Вилла, которую он искал, оказалась небольшим уютным домом из красного кирпича. Чувствовалось, что летом за садом с дорожками, посыпанными белым песком, тщательно ухаживают. Вид из окон открывался далеко на море и окрестности.

Мегрэ позвонил, перед калиткой беззвучно возник свирепого вида датский дог, обнюхавший гостя через решетку.

Служанка вышла только тогда, когда колокольчик брякнул второй раз, сначала заперла собаку, потом спросила с местным акцентом:

— Что вам угодно?

— Я хотел бы видеть господина Сванна.

Она на минуту задумалась.

— Не знаю, дома ли он. Сейчас спрошу.

Калитку она не отперла. Дождь лил не переставая. Мегрэ вымок. Он видел, как служанка поднялась по лестнице, исчезла за дверью. Затем на окне дрогнула занавеска. Вскоре девушка вернулась.

— Месье приедет не скоро. Он в Бремене.

— В таком случае я хотел бы видеть госпожу Сванн.

Служанка опять задумалась, но калитку открыла.

— Мадам одевается. Вам придется подождать.

Она провела комиссара, с одежды которого капала вода, в чистенькую гостиную с натертыми полами и белыми занавесками на окнах.

Мебель была добротной и совсем новой — так обычно вставляют гостиные в домах мелкой буржуазии. В 1900 году этот стиль называли «модерн».

Все из светлого дуба. Цветы в керамической вазе «художественной работы». Салфеточки, вышитые английской гладью.

Зато на маленьком столике серебряный самовар с ручной чеканкой — он один стоил больше, чем вся обстановка гостиной.

Над головой комиссара раздавались чьи-то шаги. А за стеной, в комнатах первого этажа, плакал младенец, которого, судя по всему, успокаивали глухим и монотонным шепотом.

Наконец в коридоре зашуршало, раздались приглушенные шаги. Дверь отворилась, и перед комиссаром предстала молодая, наспех одетая женщина.

Она была среднего роста, совсем не худышка; на строгом красивом лице — следы легкого волнения.

Это не помешало ей улыбнуться.

— Что же вы стоите?

С пальто, брюк, ботинок Мегрэ стекала вода, образуя на натертом полу маленькие лужицы.

Не мог же он в таком виде усесться в гостиной на кресла, обитые светло-зеленым бархатом.

— Вы госпожа Сванн, не так ли?

— Да, сударь.

Она вопросительно взглянула на комиссара.

— Простите, что беспокою. Не более чем пустая формальность. Я из службы контроля за иностранцами. Мы занимаемся сейчас переписью…

Она молчала. Непонятно было, волнуется она или нет.

— Господин Сванн, кажется, швед, не так ли?

— Нет, норвежец, но для француза это одно и то же. Я и сама сначала…

— Он флотский офицер?

— Он плавает старшим помощником на «Морском дьяволе» из Бремена.

— Так. Следовательно, он служит в какой-то немецкой компании…

Она слегка покраснела.

— Да, судовладелец — немец. По крайней мере, по документам.

— То есть?

— Не думаю, что следует скрывать от вас… Вы, конечно, знаете, что после войны на торговом флоте кризис. Даже здесь вам назовут капитанов дальнего плавания, которым приходится из-за отсутствия места ходить старшим или вторым помощниками. Иные ведут промысел на Ньюфаундленде или в Северном море.

В речи ее чувствовалась известная торопливость, хотя говорила она ровно и спокойно.

— Мой муж не захотел подписать контракт на Тихом океане. Там легче с работой, но в Европе ему бы пришлось бывать только раз в два года. Почти сразу же после нашей свадьбы какие-то американцы зафрахтовали «Морского дьявола» на имя немецкого судовладельца. И Улаф как раз приезжал в Фекан, чтобы узнать, нельзя ли здесь купить еще шхуны. Теперь вы понимаете? Речь идет о контрабандном ввозе спиртного в Соединенные Штаты.[5] Были созданы крупные компании с американским капиталом. Они размещаются и во Франции, и в Германии. Вот на одну из таких компаний и работает мой муж. «Морской дьявол» осуществляет перевозки по так называемому Ромовому маршруту. К Германии это, как видите, не имеет никакого отношения.

— Он сейчас в море? — спросил Мегрэ, не отрывая глаз от хорошенького лица хозяйки — оно располагало к доверию, а временами становилось просто трогательным.

— Не думаю. Вы же понимаете, такие суда не ходят по расписанию. Но я всегда стараюсь хотя бы приблизительно рассчитывать, где находится «Морской дьявол». Сейчас они должны быть в Бремене или на подходах к нему.

— Вы уже бывали в Норвегии?

— Никогда. Я, можно сказать, не покидала Нормандии: раза два-три, не больше, на несколько дней в Париж.

— Вместе с мужем?

— Это было наше свадебное путешествие.

— Ваш муж блондин, не так ли?

— Да. Почему вы об этом спрашиваете?

— Маленькие светлые усики, подстриженные вровень с губами?

— Да. Могу показать вам его портрет.

Г-жа Сванн открыла дверь и вышла. Мегрэ слышал, как она ходила в соседней комнате.

Не возвращалась она дольше, чем можно было ожидать.

А по всему дому слышалось хлопанье дверей, какие-то непонятные хождения взад и вперед.

В конце концов она появилась; от былой уверенности не осталось и следа, она была несколько смущена.

— Извините меня, — проговорила она. — Я не смогла найти эту фотографию. Когда в доме дети, всегда такой беспорядок…

— Еще один вопрос… Многим ли вы давали эту вашу фотографию?

Мегрэ протянул ей снимок, который взял у фотографа.

Г-жа Сванн залилась румянцем и пробормотала:

— Я не понимаю…

— У вашего мужа она, конечно, есть?

— Да, я была его невестой, когда…

— Может ли этот снимок быть у кого-нибудь еще?

Она чуть не плакала. Дрожащие губы выдавали смятение.

— Ни у кого…

— Благодарю вас, сударыня.

Когда Мегрэ выходил, в прихожую выскользнула маленькая девочка. Ему не понадобилось даже всматриваться в ее лицо. Это был вылитый портрет Петерса Латыша.

— Ольга! — прикрикнула мать, подталкивая девочку к двери.

На улице комиссара снова ждал дождь с порывами ветра.

— До свидания, сударыня.

Еще мгновение комиссар видел ее в дверях, ему показалось, что эта молодая мать, которую он застал врасплох, когда она считала себя надежно защищенной стенами собственного дома, совершенно выбита из колеи.

И еще в ее глазах, когда она закрывала за ним дверь, он прочел что-то непонятное, неопределимое, похожее на страх.

Глава 5 Пьяный русский

Есть вещи, которыми не принято хвастаться, о которых если и говорят, то с улыбкой, и тем не менее они требуют определенного героизма.

Мегрэ не выспался. С половины шестого до восьми утра трясся в поезде, где гуляли сквозняки.

Уже в Ла Бресте он вымок. Теперь при каждом шаге его ботинки выплевывали грязную воду, котелок потерял форму, а на пальто и пиджаке не оставалось и сухой нитки.

Дождь вперемешку с ветром хлестал наотмашь. Улочка, вернее, просто идущая под уклон тропинка между садовыми оградами, была пустынна. По середине ее катился поток воды.

Некоторое время Мегрэ стоял неподвижно. Даже трубка в кармане и та промокла. Найти рядом с виллой укромное местечко было невозможно. Оставалось одно: поплотнее прижаться к ограде и ждать.

Редкие прохожие, заметив его, оборачивались. Может быть, ему придется простоять вот так не один час. Он ничем не мог доказать, что в доме находится мужчина. Да если и находится, зачем ему выходить?

Тем не менее Мегрэ, угрюмо набивая промокшую трубку, все плотнее прижимался к своему ненадежному укрытию.

Офицеру уголовной полиции здесь нечего делать; работа для начинающих, не больше; в возрасте тридцати двух — тридцати пяти лет он сотни раз выполнял такие задания.

Зажечь спичку оказалось чертовски трудно, спичечный коробок превратился в форменную тряпку. И кто знает, продолжал бы он тут стоять, не зажгись чудом спичка.

Со своего места комиссар видел только низкую ограду дома и калитку, выкрашенную зеленой краской. Ноги его путались в каких-то колючках. В шею дуло.

Фекан был где-то внизу, но города видно не было. До комиссара долетал только гул моря, изредка раздавался рев сирены, шум проезжающего автомобиля.

Он простоял на своем наблюдательном посту, наверное, с полчаса, когда заметил женщину, с виду похожую на кухарку, — она шла вверх по тропе, нагруженная тяжелой корзиной с провизией. Мегрэ она увидела, лишь поравнявшись с ним. Его громадная фигура, неподвижно застывшая у стены на продуваемой ветром улочке, настолько испугала ее, что она бросилась бежать.

По всей видимости, она работала на одной из вилл наверху. Через несколько минут из-за поворота вышел мужчина, посмотрел на Мегрэ издали, потом к нему подошла женщина, и они вместе вернулись к себе.

Положение становилось смешным. Мегрэ знал, что у него не больше десяти шансов из ста на успех этого длительного ожидания.

Тем не менее он не двинулся с места, и все из-за какого-то подсознательного упрямства, которое и предчувствием-то нельзя было назвать.

Скорее это была собственная теория — он никогда не пытался ее развить, но она существовала, невысказанная, у него в голове: он называл ее для себя «теорией трещины».

Каждый преступник, каждый злоумышленник — все же человек. А кроме того — и это главное, — игрок, противник, которого полиция старается найти и с которым, как правило, ведет борьбу.

Совершено убийство или какое-нибудь преступление.

Следствие начинается на основе более или менее объективных данных. Это задача с одним или множеством неизвестных — ее-то и должен решить разум.

Мегрэ действовал, как все. Как все, он использовал те необычные методы, которые были переданы в распоряжение полиции бертильонами, рейсами, локарами[6] и постепенно стали настоящей наукой.

Но комиссар подстерегал, искал, ждал именно трещину.

Иначе говоря, тот момент, когда за игроком встает человек.

В «Мажестике» он имел дело с игроком.

Здесь, он это предчувствовал, все обстояло по-другому.

Мирная, благоустроенная вилла выпадала из той атмосферы, в которой вел свою игру Петерс Латыш. Эта женщина, дети, которых Мегрэ видел и чьи голоса слышал, — все это принадлежало другой жизни, входило в другую нравственную систему.

Вот поэтому он и стоял одиноко на липком ветру, борясь с собственным отвратительным настроением, потому что больше всего на свете любил чугунную печку у себя в кабинете, где ждали его на столе кружки с пенистым пивом.

Когда Мегрэ решил занять свой наблюдательный пост на этой улочке, было половина одиннадцатого. В половине первого он услышал в саду скрип гравия под чьими-то ногами, увидел, как быстрым и точным движением была распахнута калитка и метрах в десяти от комиссара появился мужчина.

Скрыться было некуда. Поэтому комиссар неподвижно или скорее равнодушно застыл на месте, широко расставив ноги, облепленные промокшими брюками.

Мужчина, вышедший из калитки, поднял воротник дешевого макинтоша с поясом. На голове у него была старая кепка.

В таком виде он казался почти молодым. Засунув руки в карманы, вобрав голову в плечи и поеживаясь от резкой смены температуры, он начал спускаться по тропинке.

Пройти ему предстояло в каком-нибудь метре от комиссара. Именно в этот момент он замедлил шаг, вытащил из кармана папиросы и закурил.

Казалось, он делает это нарочно, чтобы полицейский мог внимательнее рассмотреть его лицо при свете зажженной спички.

Мегрэ пропустил мужчину вперед, затем, нахмурившись, двинулся следом. Трубка потухла. Весь его вид выражал недовольство и в то же время нетерпеливое желание понять.

Дело в том, что мужчина в макинтоше был похож на Латыша и все-таки им не был. Роста он был такого же — приблизительно метр шестьдесят восемь. Да и лет ему можно было дать столько же, хотя в таком виде, как сегодня, он выглядел скорее двадцатишестилетним парнем, чем человеком, которому перевалило за тридцать.

Имелись все основания считать его оригиналом того словесного портрета, который Мегрэ знал наизусть и который в отпечатанном виде лежал у него в кармане.

И все-таки это был другой человек! Выражение глаз, например, было более неопределенным, тоскливым. Они были светло-серые, как будто промытые дождем.

Маленьких светлых усиков, подстриженных щеточкой, тоже не оказалось. Но дело было не в этом.

Мегрэ поразило другое. В его манере держаться не было и намека на выправку офицера торгового флота. Такой человек не мог жить на этой вилле, вести размеренный буржуазный образ жизни, воплощением которого был этот дом.

Стоптанная, старая обувь. А так как мужчина поддернул брюки, чтобы не запачкаться в грязи, комиссар увидел простые серые застиранные носки с грубой штопкой.

Макинтош был заляпан грязными пятнами. Весь облик этого человека подходил к типу людей, которых Мегрэ хорошо знал, — типу европейского бродяги, зачастую выходца из Восточной Европы. Они ютятся в самых скверных меблированных комнатах Парижа, случается, ночуют и на вокзалах, редко появляются в провинции, ездят в третьем классе или зайцем, на подножке вагона и в товарных поездах.

Все это подтвердилось уже через несколько минут. В Фекане нет трущоб в прямом смысле этого слова. Однако там, где кончается порт, есть несколько грязных бистро, куда чаще заглядывают грузчики, чем рыбаки.

В десяти метрах от этих заведений находилось чистое, светлое, приличное кафе. Так вот, туда мужчина в макинтоше и не подумал заглянуть, а самым непринужденным образом вошел в самое грязное бистро и с видом, не оставляющим никаких сомнений, облокотился о стойку, обитую цинковым железом.

Так запросто в подобные заведения входят только завсегдатаи. Даже если бы Мегрэ вздумалось передразнить его, из этого бы ничего не получилось.

Мегрэ вошел следом. Мужчина заказал некое подобие абсента и молча застыл, уставившись в пространство и не обращая никакого внимания на стоявшего рядом комиссара.

Под расстегнутой одеждой виднелось сомнительной чистоты белье.

Переодеться таким образом невозможно. Рубашка, воротничок которой дошел до состояния веревки, не менялась неделями. В ней спали Бог весть где!

В бистро было жарко.

А снаружи по-прежнему лил дождь.

Костюм на мужчине был не лишен элегантности, но носил на себе отпечаток все того же грязного бродяжничества.

— По второй!

Стакан был пуст. Хозяин наполнил его снова, подал заказанную Мегрэ стопку водки.

— Значит, опять в наших краях?

Мужчина не ответил, залпом, как и первый, выпил второй аперитив, отодвинул от себя пустой стакан и знаком велел хозяину налить еще.

— Есть будете? У меня сегодня маринованная селедка.

Мегрэ стал продвигаться к маленькой печке, подставляя исходящему от нее теплу спину, пальто на которой блестело, как поверхность мокрого зонтика. Хозяина не смутило молчание посетителя. Он бросил быстрый взгляд на комиссара и продолжал, обращаясь к мужчине в макинтоше:

— Кстати, у меня на прошлой неделе был ваш земляк.

Русский из Архангельска. Он пришел на шведском трехмачтовике, который укрылся в порту, чтобы переждать бурю. И клянусь, парню было не до пьянки! Работа у них была просто адова. Паруса — в клочья, две сломанные реи, ну и все остальное…

Посетитель, принявшийся уже за четвертый стакан, старательно потягивал абсент.

По мере того как посетитель справлялся с очередной порцией, хозяин подливал снова, всякий раз заговорщицки поглядывая на Мегрэ.

— А капитан Сванн так и не появлялся с тех пор, как я вас видел в последний раз…

Мегрэ вздрогнул. Мужчина в макинтоше, проглотив содержимое пятого стакана, нетвердой походкой приблизился к печке, задел комиссара, протянул руки к огню.

— Давайте-ка все-таки вашу селедку, — решил он.

Говорил он с сильным акцентом — русским, как решил комиссар.

Теперь они стояли рядом, можно сказать, лицом к лицу.

Мужчина несколько раз провел рукой по лбу, взгляд его еще больше помутнел.

— Где мой стакан? — нетерпеливо осведомился он.

Стакан пришлось всунуть ему в руку. Поднеся его к губам, мужчина уставился на Мегрэ, и гримаса отвращения пробежала по его лицу.

Ошибиться было невозможно: он смотрел на Мегрэ именно с отвращением. И, словно желая подчеркнуть свое отношение к комиссару, посетитель бросил стакан об пол, уцепился за спинку стула и что-то пробурчал на незнакомом языке.

Хозяин, испытывавший некоторое беспокойство, как бы невзначай очутился рядом с Мегрэ и, считая, вероятно, что говорит шепотом, произнес так, что каждое слово его отчетливо долетело до слуха русского:

— Не обращайте внимания, он всегда такой.

Русский пьяно и неопределенно хмыкнул. Рухнув на стул, обхватив голову руками, он застыл и сидел так до тех пор, пока ему не подсунули под нос тарелку с маринованной селедкой.

Хозяин потряс его за плечо.

— Поешьте! Вам станет лучше.

Пьяный захохотал. Смех его походил скорее на скорбный кашель. Он обернулся, ища Мегрэ глазами, и, нахально разглядывая комиссара, смахнул тарелку на пол.

— Выпить!

Хозяин воздел руки к небу и проворчал, словно извиняясь. — Ох уж эти русские!

И покрутил пальцем у лба.

Мегрэ сдвинул котелок на затылок. От одежды его шел сизый пар. Он все еще не мог допить второй стакан.

— Подайте и мне селедку! — проговорил комиссар.

Когда он принялся за селедку с куском хлеба, русский поднялся на непослушных ногах, осмотрелся, словно искал, что бы еще предпринять, оглядел Мегрэ и снова хмыкнул.

Затем, привалившись к стойке, схватил первый попавшийся стакан, вытащил из бака с холодной водой какую-то бутылку.

Не глядя, что наливает, он сам наполнил стакан и выпил, прищелкнув языком.

Потом извлек из кармана стофранковую бумажку.

— Этого хватит, каналья? — заорал он на все бистро.

Он подбросил купюру в воздух. Хозяину пришлось вылавливать ее из раковины.

Русский тряс неподдающуюся ручку двери. Хозяину вздумалось прийти на помощь клиенту, тот отпихнул его локтем, и чуть не завязалась драка.

В конце концов силуэт его макинтоша растворился в пелене дождя и тумана: мужчина двинулся вдоль набережной по направлению к вокзалу.

— Ну и тип! — со вздохом заключил хозяин специально для расплачивавшегося у стойки Мегрэ.

— И часто он к вам заходит?

— Время от времени. Однажды провел тут всю ночь, как раз там, где вы сидели. Одно слово — русский! Это мне сказали русские моряки, которые встретили его здесь, в Фекане…

Человек он вроде бы образованный. Обратили внимание на его руки?

— Вы не находите, что он похож на капитана Сванна?

— А, вы его знаете… Конечно! Не до такой степени, чтобы их можно было спутать, однако… Я долго думал, что они братья.

Фигура в бежевом макинтоше исчезла за поворотом.

Мегрэ прибавил шагу.

Он догнал русского на вокзале, когда тот входил в зал ожидания для пассажиров третьего класса, где тяжело опустился на скамейку, снова обхватив голову руками.

Еще через час они уже сидели в одном купе в компании со скототорговцем из Ивето, который принялся рассказывать Мегрэ всякие забавные истории на нормандском наречии, время от времени пихая его локтем, чтобы обратить внимание на соседа.

Русский без конца сползал с сиденья, потом кое-как устроился и заснул, уронив голову на грудь и распространяя вокруг себя запах алкоголя; лицо его было мертвенно-бледно, рот полуоткрыт.

Глава 6 Гостиница «У Сицилийского короля»

Русский проснулся в Ла Бресте и больше не спал. Надо сказать, что экспресс Гавр — Париж был переполнен, и Мегрэ вместе со скототорговцем пришлось стоять в проходе, прильнув к окнам и вглядываясь в неясные проплывающие мимо пейзажи, которые постепенно тонули в наступающих сумерках.

Человек в макинтоше ни разу даже не взглянул на комиссара. На вокзале Сен-Лазар ему и в голову не пришло воспользоваться сутолокой, чтобы ускользнуть.

Напротив, никуда не торопясь, он спустился по главной лестнице; заметив, что его папиросы размокли, купил в вокзальном киоске новую пачку и чуть было не зашел в вокзальный буфет. Передумал и двинулся вдоль тротуара, волоча ноги; вся его фигура выражала такое полное равнодушие, что было трудно смотреть на него без сострадания, — человек, пребывающий в подобном отчаянии, уже ни на что не реагирует.

От Сен-Лазара до ратуши дорога не близкая. Нужно пройти через весь центр, а между шестью и семью вечера тротуары запружены людскими потоками и машины движутся по улицам с такой же интенсивностью, как кровь по человеческим артериям.

Узкоплечий, в грязном, заляпанном жирными пятнами плаще, стянутом у талии поясом, в стоптанных башмаках, он не останавливаясь тащился по освещенным улицам; его задевали, толкали — он не оглядывался.

Улица 4-го Сентября, Центральный рынок — дорогу он выбрал самую короткую: по всей видимости, знал ее хорошо.

Вот он уже на улице Розье, в центре парижского «гетто», миновал лавки с вывесками на идише, кошерные мясные, витрины с мацой.

На повороте у длинного темного прохода между домами, больше походившего на туннель, какая-то женщина взяла его под руку, но отшатнулась, наверное, пораженная его видом. Мужчина не обратил на нее никакого внимания.

Наконец он очутился на извилистой улице Сицилийского короля, куда выходило множество переулков, тупиков, кишащих людьми дворов и которая служила границей между еврейским и польским кварталом; еще двести метров, и незнакомец нырнул в дверь гостиницы.

Над входом красовалась вывеска с фаянсовыми буквами «У Сицилийского короля». Ниже то же название повторялось на еврейском, польском и еще на нескольких незнакомых языках, в том числе, наверное, и на русском.

Рядом возвышались строительные леса, закрывавшие полуразрушенное здание, которое пришлось подпереть балками.

Дождь не прекращался, но ветер в эти закоулки не проникал. Мегрэ услышал, как резко захлопнулись створки окна на четвертом этаже. Комиссар, не колеблясь, последовал за русским.

В коридоре первого этажа — ни одной двери. Сразу же начиналась лестница. За стеклянной перегородкой между этажами обедала еврейская семья.

Комиссар постучал, но вместо двери перед ним открылось маленькое окошечко. Пахнуло пригоревшим маслом.

Высунулась голова еврея в черной ермолке. Его толстая жена продолжала есть.

— Что надо?

— Полиция! Как зовут вашего постояльца, который только что вернулся?

Еврей проворчал что-то на своем языке, порылся в ящике стола, вытащил оттуда грязную регистрационную книгу и, ни слова не говоря, просунул ее через окошечко.

В этот момент Мегрэ почувствовал, что за ним наблюдают с неосвещенной лестничной клетки. Он быстро обернулся и увидел, что десятью ступенями выше того места, где он стоял, блеснули чьи-то глаза.

— Номер комнаты?

— Тридцать второй.

Комиссар перевернул несколько страниц и прочел:

«Федор Юрович, 28 лет, уроженец Вильно, чернорабочий, и Анна Горскина, 25 лет, уроженка Одессы, профессии не имеет».

Еврей уже успел вернуться к столу и продолжал прерванную трапезу с видом человека, которому нечего опасаться. Мегрэ забарабанил пальцами по стеклу. Хозяин с сожалением оторвался от еды, медленно поднялся.

— Давно он квартирует у вас?

— Наверное, года три.

— А Анна Горскина?

— Она дольше. Года четыре с половиной.

— На что они живут?

— Вы же прочли. Он рабочий.

— Не рассказывайте сказки! — бросил Мегрэ таким тоном, что поведение хозяина разом изменилось.

— Остальное ведь меня не касается, правда? — залебезил он. — Платит он регулярно. Куда-то уходит, возвращается, а следить за ним — не моя забота.

— У него кто-нибудь бывает?

— Может быть, иногда. У меня шестьдесят с лишним жильцов — за каждым не уследишь… Пока они чего-нибудь не натворят!.. Да и раз вы из полиции, вы должны знать мою гостиницу. Регистрационная книга у меня всегда в порядке. Бригадир Вермуйе вам подтвердит. Он приходит сюда каждую неделю.

Мегрэ обернулся, крикнул наугад:

— Анна Горскина, спускайтесь!

На лестнице послышался шум, потом по ней начали спускаться. Наконец в луче света показалась женщина.

Выглядела она старше двадцати пяти лет, указанных в книге. Виной тому, наверное, была ее национальность. Как большинство евреек в этом возрасте, она расплылась, но сохраняла еще былую привлекательность. Темные, почти черные глаза с ярко блестевшими белками были прекрасны.

Однако впечатление портила неряшливость, разлитая во всем ее облике. Грязные черные волосы были неприбраны и космами ниспадали на шею. В разрезе старого пеньюара выглядывало белье. Чулки были спущены так, что были видны слишком массивные колени.

— Что вы делали на лестнице?

— Я, кажется, у себя дома…

Мегрэ сразу понял, с кем имеет дело. Эта вспыльчивая бесстыжая бабенка ищет только повод для ссоры. Она не упустит ни малейшей возможности, чтобы устроить скандал, поднять на ноги весь дом, примется пронзительно визжать, придумывая, конечно, самые невероятные обвинения.

А может быть, она чувствует себя в полной безопасности? Во всяком случае, Анна Горскина смотрела на своего врага с явным вызовом.

— Вы бы лучше пошли помогли своему дружку.

— Это мое дело.

За окошечком хозяин гостиницы укоризненно покачивал головой слева направо и справа налево; лицо его было печально, но глаза смеялись.

— Когда Федор ушел от вас?

— Вчера вечером. Часов в одиннадцать.

Врет! Это очевидно. Но уличать ее бессмысленно. Для этого надо решительно сгрести ее за плечи и препроводить в префектуру.

— Где он работает?

— Где понравится.

Грудь ее под небрежно накинутым пеньюаром заколыхалась. Губы презрительно скривились.

— Зачем это полиции понадобился Федор?

Мегрэ лишь негромко обронил:

— Шли бы вы наверх.

— Когда захочу, тогда и пойду. Нечего мне приказывать!

Ответить значило только повредить следствию: ситуация складывалась гротескная.

Мегрэ захлопнул регистрационную книгу, протянул ее хозяину.

— Все в порядке, не так ли? — поинтересовался тот, знаком велев Анне помолчать.

Но она не собиралась сдаваться и по-прежнему стояла, подбоченясь, наполовину выступая из тьмы лестничной площадки, куда не достигал падавший из-за перегородки свет.

Комиссар еще раз окинул ее взглядом. Она выдержала этот взгляд и, желая, чтобы последнее слово оставалось за ней, процедила:

— Ну, меня вам не запугать.

Мегрэ пожал плечами и пошел вниз, пачкаясь о выбеленные стены.

Внизу он столкнулся с двумя поляками в рубашках без пристежных воротничков, которые, увидев его, отвернулись. На улице было сыро, свет отражался от мокрой мостовой.

Повсюду здесь — на углах, в тупичках, проходах между домами и темных провалах — угадывалось присутствие людей, скрытая, стыдящаяся самой себя жизнь. К стенам жались какие-то тени. В лавках торговали товарами, даже название которых было неизвестно французам.

А метрах в ста отсюда — улицы Риволи и Сент-Антуан: трамваи, простор, свет, витрины, полицейские…

Мегрэ ухватил за плечо пробегавшего мимо лопоухого мальчишку.

— Позови-ка мне постового с площади Сен-Поль.

Но мальчишка только испуганно взглянул на него и ответил что-то невразумительное. Он ни слова не понимал по-французски.

Комиссар присмотрел какого-то оборванца:

— Вот тебе сто су.[7] Отнеси эту записку легавому с площади Сен-Поль.

Бродяга все понял. Не прошло и десяти минут, как появился полицейский в форме.

— Позвоните в уголовную полицию, пусть сию же минуту пришлют сюда инспектора. Хорошо бы Дюфура.

Но ему еще добрых полчаса пришлось вышагивать по улице. В гостиницу кто-то входил, кто-то выходил, но второе окно слева на четвертом этаже так и не погасло.

На пороге появилась Анна Горскина. На пеньюар она накинула зеленоватое пальто. Несмотря на дождь, на ногах у нее были красные атласные тапочки, голова не покрыта.

Шлепая по лужам, она пересекла улицу. Мегрэ спрятался в тени.

Она вошла в лавку, откуда появилась уже через несколько минут, неся в руках множество белых пакетиков и две бутылки, и скрылась в дверях гостиницы.

Наконец пришел инспектор Дюфур. Это был тридцатилетний мужчина, свободно говоривший на трех языках, за что его и ценили, несмотря на манию усложнять даже самые простые дела. Из обычного ограбления или карманной кражи он умудрялся сочинить таинственную историю, в которой сам же и запутывался. Однако для конкретного задания, например для наблюдения или слежки, он вполне подходил, потому что обладал редкой выдержкой.

Мегрэ сообщил ему приметы Федора Юровича и его любовницы.

— Я пришлю тебе кого-нибудь. Если один из этой парочки появится, пойдешь за ним, но наблюдение нужно продолжать. Ясно?

— Это связано с «Северной звездой»? Очередное преступление мафии, да?

Комиссар предпочел удалиться. Уже через четверть часа он был на набережной Орфевр, к Дюфуру был послан напарник, а сам Мегрэ возился со своей печкой, кляня Жана, который не протопил ее как следует.

Промокшее пальто Мегрэ повесил на вешалку, и теперь оно стояло колом, сохраняя форму его плеч.

— Жена не звонила?

— Звонила утром. Ей сказали, что вы на задании, она к этому привыкла. Мегрэ знал, что, приди он домой, она только поцелует его в щеку и отправится греметь кастрюлями на кухню, чтобы накормить его ароматным рагу. И лишь когда он сядет за стол, она пристроится напротив и, подперев подбородок руками, может быть, отважится спросить:

— Все в порядке?

Будь то в полдень или в пять утра, обед для него был всегда готов.

— Торранс? — поинтересовался Мегрэ.

— Звонил в семь утра.

— Из «Мажестика»?

— Не знаю. Спросил только, ушли ли вы.

— А потом?

— Снова звонил, в десять минут шестого. Просил передать, что ждет вас.

Кроме маринованной селедки Мегрэ с утра ничего не ел.

Несколько минут он постоял у печки, где уже загудел огонь, — только комиссар знал секрет, как растопить ее даже самым плохим углем.

Наконец, тяжело ступая, он подошел к шкафу с эмалированным рукомойником — здесь висело зеркало, полотенце и стоял чемодан. Он вытащил чемодан на середину комнаты, разделся, надел чистое сухое белье, нерешительно провел рукой по небритому подбородку.

— О Господи!

Мегрэ с сожалением бросил взгляд на так хорошо принявшийся огонь, поставил рядом с печкой два стула, тщательно разложил на них мокрую одежду. На столе лежал сандвич, к которому он не притронулся прошлой ночью.

Мегрэ съел его на ходу. Пива вот только не было. У комиссара пересохло в горле.

— Если что-нибудь случится, я в отеле «Мажестик», пусть звонят туда, — сказал он Жану.

Через несколько минут он уже сидел на заднем сиденье такси.

Глава 7 Третий антракт

В холле Торранса не было. Мегрэ нашел коллегу в номере второго этажа перед превосходно сервированным столом. Бригадир подмигнул.

— Это управляющий! — объяснил он. — Предпочитает видеть меня здесь, а не внизу. Чуть ли не умолял меня занять этот номер и не отказываться от обеда, который приказал подать прямо сюда.

Торранс понизил голос.

— Мортимеры живут рядом.

— Мортимер вернулся?

— Около шести утра, злой, промокший, одежда вся в грязи и то ли в мелу, то ли в известке.

— Что он сказал?

— Ничего. Пытался пройти в свой номер незамеченным. Но ему передали, что жена ждет его в баре. И не соврали! Кончилось тем, что она пригласила какую-то бразильскую пару. Бар пришлось оставить открытым только из-за них. Она здорово набралась.

— Дальше?

— Он побледнел. Скривился. Сухо поздоровался с бразильцами, потом подхватил жену под руку и утащил с собой, ни слова не говоря. По-моему, она проспала до четырех дня. До этого времени в номере все было тихо. Потом я услышал за стенкой шепот. Мортимер позвонил, чтобы ему принесли газеты.

— Газеты хоть молчат об этом деле?

— Молчат, выполняют указание. Только небольшая заметка, что в «Северной звезде» обнаружен труп и полиция подозревает самоубийство.

— Дальше?

— Официант принес в номер лимонный сок со льдом. В шесть Мортимер спустился в холл, несколько раз с озабоченным видом прошелся около меня. Отправил шифрованные телеграммы в свой нью-йоркский банк и секретарю, который вот уже несколько дней, как уехал в Лондон.

— Это все?

— Сейчас они кончают обедать. Устрицы, жареный цыпленок, салат. Мне все сообщают. Управляющий в таком восторге, что запер меня здесь, готов просто разорваться на части, только бы мне угодить. Заходил сейчас сообщить, что Мортимеры заказали места в «Жимназ». Дают «Эпопею»! Четыре действия, кто играет — не знаю.

— Номер Петерса?

— Пусто! Туда не входил ни один человек. Я запер дверь на ключ и засунул в замочную скважину кусочек воска: кто бы ни вошел, об этом мне станет известно.

Мегрэ схватил куриную ножку, за которую тут же принялся без зазрения совести, тщетно оглядывая комнату в поисках отсутствующей печки. В конце концов он уселся на радиатор и спросил:

— Выпить нечего?

Торранс подал ему бокал превосходного белого макона.

Мегрэ жадно выпил. В ту же минуту в дверь постучали — на пороге с заговорщическим видом появился слуга.

— Управляющий просил передать, что месье и мадам Мортимер вызвали свою машину.

Мегрэ окинул взглядом стол, все еще ломившийся от снеди, — так же тоскливо смотрел он недавно на печку в своем кабинете.

— Поеду туда, — сокрушенно вздохнул он. — Оставайся.

Он слегка привел себя в порядок перед зеркалом, вытер губы и подбородок. Минутой позже он уже сидел в такси, ожидая, пока Ливингстоны сядут в свой лимузин.


Они не замедлили появиться: на нем поверх фрака было черное пальто, она, как и накануне, куталась в меха.

Миссис Ливингстон чувствовала себя, наверное, не очень уверенно, так как муж незаметно поддерживал ее под локоть. Автомобиль бесшумно тронулся.

Мегрэ, который не знал, что в «Жимназ» премьера, чуть было не остался на улице. У входа стоял пикет муниципальной гвардии. Зеваки, невзирая на дождь, глазели, как собирается публика.

Комиссару пришлось вызвать директора, помозолить глаза в вестибюле — был он как белая ворона, поскольку один был не во фраке.

Директор нервничал. Махал руками.

— Только этого не хватало! Да вы двадцатый, который просит у меня «одно местечко»! Нет больше мест, нет! А вы даже не в вечернем костюме…

Директора теребили со всех сторон.

— Вот видите! Поставьте себя на мое место!

В конце концов Мегрэ пришлось стоять в проходе у двери между билетершами и продавщицами программ.

У четы Мортимер Ливингстон была заказана ложа. Сидело в ней шестеро, включая одну принцессу и одного министра. Люди входили и выходили. Склонялись над протянутой для поцелуя рукой. Обменивались улыбками.

Поднялся занавес, открыв залитый солнцем сад. Послышалось шиканье. Шепот. Шарканье ног. Наконец актер начал свой монолог, сначала неуверенно, но вскоре голос его окреп, спектакль начал набирать силу.

Однако опоздавшие продолжали занимать свои места.

Снова шиканье. Где-то захихикала женщина.

Мортимер выглядел как никогда шикарно. Фрак на нем сидел безукоризненно. Белый пластрон оттенял смуглость лица.

Заметил он Мегрэ? Или нет? Билетерша принесла комиссару табурет, который ему пришлось разделить с толстой дамой в черном шелковом платье — матерью одной из исполнительниц.

Первый антракт, второй. В ложах постоянное движение.

Искусственные восторги. Обмен поклонами между партером и бельэтажем.

В коридорах, фойе, даже на галерке возбужденный гул.

Негромкое перечисление имен — магараджи, финансовые магнаты, государственные деятели, художники.

Мортимер трижды выходил из ложи, появился на авансцене, потом в партере, вступил в беседу с бывшим премьер-министром, чей звучный смех разносился на двадцать рядов.

Конец третьего акта. Цветы на сцене. Овация худенькой актрисе. Хлопанье страфонтенов, шарканье ног по паркету.

Когда Мегрэ повернулся к ложе американцев, Мортимера Ливингстона там уже не было.


Четвертый, последний акт. Наступил момент, когда те, кто может себе это позволить, под любым предлогом пробираются за кулисы или в уборные актеров и актрис. Другие осаждают гардероб. Хлопочут насчет машин и такси.

Мегрэ потерял добрых десять минут, разыскивая американца по всему театру. Потом, с непокрытой головой, без пальто, вынужден был наводить справки на улице — у полицейских, рассыльного, муниципальных гвардейцев.

В конце концов он выяснил, что Мортимер только что уехал. Ему показали место, где стояла его машина, — как раз напротив бистро, облюбованного продавцами контрамарок Машина ушла в направлении заставы Сен-Мартен.

Пальто свое Мортимер из гардероба не взял.

На улице повсюду, где можно было укрыться от дождя, толпились зрители, дыша воздухом.

Комиссар, насупившись, раскурил трубку, засунул руки в карманы. Раздался звонок. Зрители устремились в театр.

Даже муниципальные гвардейцы исчезли вместе с ними, чтобы послушать последний акт.

Бульвары выглядели неряшливо, как обычно в одиннадцать вечера. При свете фонарей пелена дождя казалась менее плотной. Из соседнего кинотеатра схлынули последние зрители, в зале погасили свет, убрали рекламные щиты, закрыли двери.

Под фонарем с зеленой полосой люди ждали автобуса.

Когда он подошел, завязалась перебранка: свободных мест не оказалось. Не обошлось без полицейского: автобус уже тронулся, а страж порядка все еще выяснял отношения с каким-то возмущенным толстяком.

Наконец по асфальту скользнул лимузин. Как только машина затормозила, дверца распахнулась. Мортимер как был с непокрытой головой, во фраке, легко взбежав по ступеням лестницы, уже входил в залитое теплым светом фойе.

Мегрэ взглянул на шофера: стопроцентный американец, с резкими чертами лица и выдающейся вперед челюстью, он неподвижно сидел за рулем, закованный в ливрею, как в доспехи.

Комиссар лишь приоткрыл одну из обитых чем-то мягким дверей. Мортимер стоял в глубине своей ложи. Актер саркастически бросал отрывистые реплики. Занавес упал.

Цветы. Всплеск аплодисментов…

Зрители устремились к выходу. На них зашикали. Актер объявил имя автора, нашел его на авансцене, вывел на середину.

Мортимер целовал и пожимал руки, оставил сто франков на чай билетерше, которая принесла ему пальто.

Жена его была бледна, под глазами у нее легли фиолетовые тени. Когда они сели в машину, произошла заминка.

Супруги заспорили. Миссис Ливингстон нервничала, не соглашаясь с мужем. Тот закурил папиросу, сердито щелкнув зажигалкой.

Затем что-то бросил в переговорную трубку, и машина тронулась, такси Мегрэ — за ней.

Половина первого ночи. Улица Лафайета. Белые колонны собора Троицы, скрытые строительными лесами. Улица Клиши.

Лимузин затормозил на улице Фонтен у «Пиквикс-бара». Швейцар в синем с золотом. Гардероб. Красная портьера отодвинулась и опустилась, навстречу комиссару поплыли звуки танго.

Мегрэ последовал за супругами Ливингстон, остановился у ближайшего к двери столика, который, наверное, никогда не бывал занят, так как находился на самом сквозняке.

Ливингстоны выбрали столик поближе к оркестру. Американец углубился в меню, выбирая, что заказать на ужин.

Перед его женой склонился наемный танцор.

Она пошла танцевать. Ливингстон как будто подстегивал ее своим взглядом. Она обменялась несколькими фразами с партнером, но ни разу не обернулась в ту сторону, где сидел Мегрэ.

В зале среди посетителей в вечерних туалетах было несколько иностранцев в повседневной одежде.

Комиссар жестом отогнал проститутку, вознамерившуюся присесть за его столик. Перед ним появилась бутылка шампанского, хотя он ее не заказывал.

Все было опутано серпантином. Летали ватные шарики.

Один из них угодил Мегрэ по носу, и комиссар свирепо взглянул на старуху, которая целилась в него.

Миссис Мортимер вернулась на свое место. Танцор побродил по площадке, отошел к выходу и закурил сигарету.

Вдруг он приподнял красный бархатный занавес и скрылся за ним. Минуты через три Мегрэ решил выглянуть на улицу.

Танцор исчез.

Остаток вечера был долгим и скучным. Мортимеры заказали обильный ужин: икра, трюфели в шампанском, омар по-американски, сыр.

Миссис Мортимер больше не танцевала.

Мегрэ, который терпеть не мог шампанского, тянул его маленькими глотками, утоляя жажду. На столе стоял жареный миндаль, который он имел неосторожность попробовать, и теперь ему нестерпимо хотелось пить.

Он взглянул на часы: два ночи.

Зал постепенно пустел. Танцовщица исполняла свой номер при полном равнодушии публики. Какой-то пьяный иностранец, за чьим столиком сидели три женщины, один производил больше шума, чем все остальные посетители бара вместе взятые.

Танцор, который отсутствовал не более четверти часа, пригласил еще нескольких дам. Теперь все шло к концу. Во всем чувствовалась усталость.

Лицо миссис Мортимер приобрело свинцовый оттенок, веки потемнели.

Муж ее сделал знак рассыльному. Ей принесли меха, ему — пальто и цилиндр.

Мегрэ показалось, что танцор, который стоял рядом с саксофонистом и разговаривал с ним, озабоченно на него поглядывает.

Мегрэ подозвал официанта, заставившего себя ждать.

Мегрэ терял время.

Когда комиссар наконец вышел, машина американцев уже сворачивала за угол Нотр-Дам-де-Лоретт. У тротуара стояло полдюжины свободных такси.

Он направился к одному из них.

Сухо хлопнул выстрел, и Мегрэ схватился рукой за грудь; он огляделся, но ничего не заметил, только услышал звук шагов, удалявшихся по улице Пигаль.

Комиссар пробежал несколько метров, влекомый какой-то неведомой силой. К нему бросился швейцар и подхватил его. Из «Пиквикс-бара» высыпали люди, дабы выяснить, что происходит. Среди них Мегрэ разглядел искаженное лицо танцора.

Глава 8 Мегрэ выходит из игры

Шоферы, дежурящие на Монмартре, понимают все с полуслова, даже если им ничего не говорят.

Как только прозвучал выстрел, в одном из такси, стоявших у «Пиквикс-бара», тотчас распахнулась дверца. Шофер не знал комиссара в лицо, но, по всей видимости, понял, что имеет дело с полицейским.

Из небольшого бара напротив также выбежали люди. Не прошло и минуты, как вокруг раненого образовалась целая толпа. Тогда швейцар в мгновение ока пришел на помощь Мегрэ. Он помог комиссару сесть в машину и теперь не знал, что делать дальше. Еще секунда, и машина помчалась. Мегрэ откинулся на сиденье.

В течение десяти минут они колесили по городу и остановились на какой-то пустынной улице. Шофер вышел, открыл дверцу, увидел, что с пассажиром не происходит ничего страшного и он сидит более или менее нормально — только рука засунута под пиджак.

— Я думал, будет хуже. Куда вас отвезти?

Мегрэ крепился, но рана была поверхностной, и именно поэтому он не мог скрыть боль, которую она причиняла. Рана кровоточила. Пуля попала в грудь и вышла где-то около лопатки.

— В префектуру полиции…

Шофер что-то пробормотал. По дороге Мегрэ передумал.

— Нет, в «Мажестик». Высадите меня у служебного входа на улице Понтье.

Мегрэ скомкал носовой платок, запихал его в рану и понял, что кровотечение прекратилось.

По мере того как они приближались к центру Парижа, выражение боли на лице Мегрэ сменялось беспокойством.

Шофер хотел помочь седоку выйти из машины. Мегрэ отстранил его рукой и твердым шагом пересек тротуар. В узком коридоре он нашел вахтера, дремавшего за окошечком.

— Что-нибудь случилось?

— Что вы имеете в виду?

Было холодно. Мегрэ вернулся, чтобы расплатиться с шофером, который не мог скрыть недовольства, получив лишь сто франков за свою расторопность.

Мегрэ являл собою впечатляющее зрелище. Он не вынимал руку из-под пиджака, продолжая прижимать платок к груди. Одно плечо задрал выше другого и, хоть чувствовал себя неважно, старался не расходовать силы зря. Голова у него немного кружилась. Временами комиссару казалось, что почва ускользает у него из-под ног, и только усилием воли ему удавалось собраться, вновь обрести ясность мыслей и точность движений.

Мегрэ устремился вверх по железной лестнице, распахнул какую-то дверь, очутился в коридоре, двинулся по нему, как по лабиринту, и наткнулся на другую служебную лестницу, которая была в точности такой же, как первая, но носила другой номер.

Мегрэ блуждал по задворкам отеля. К счастью, по дороге навстречу ему попался повар в белом колпаке, с испугом уставившийся на него.

— Проводите меня на второй этаж… К номеру рядом с апартаментами мистера Мортимера.

Но, во-первых, повар не знал фамилий постояльцев. Во-вторых, он никак не мог оправиться от испуга при виде кровавых следов, которые остались на лице Мегрэ, когда тот провел по нему рукой.

Этот гигант, неизвестно как попавший в узкие коридоры служебных помещений отеля, черное пальто, наброшенное на плечи, отсутствие белых манжет навыпуск, рука, которую он упорно не отнимал от груди, отчего жилет и пиджак вздувались пузырем, — все это просто пугало беднягу.

— Полиция! — начал терять терпение Мегрэ.

Он чувствовал, что вот-вот лишится чувств. Бок жгло, как будто его кололи длинными иглами.

Повар все-таки сдвинулся с места и, не останавливаясь, пошел вперед. Вскоре Мегрэ почувствовал под ногами ковровую дорожку. Он понял, что служебные помещения кончились и он в самой гостинице. Мегрэ поискал глазами номера комнат. Это была нечетная сторона.

В конце концов ему удалось отыскать горничную, которая испугалась его вида.

— Номер, который занимают Мортимеры?

— Это ниже. Но вы…

Пока он спускался по лестнице, по отелю уже распространился слух о каком-то странном раненом человеке, который как призрак блуждает по коридорам.

Мегрэ только на минуту прислонился к стене, но на ней тут же осталось кровавое пятно, а три темно-красные капли упали на дорожку.

Наконец он увидел апартаменты Мортимера, а рядом дверь номера, в котором расположился Торранс. Не очень твердой походкой комиссар подошел к двери, толкнул ее.

— Торранс!

В комнате горел свет. Стол был все так же завален снедью и заставлен бутылками.

Мегрэ нахмурил густые брови. Торранса нигде не было видно, а в комнате стоял какой-то больничный запах.

Мегрэ сделал несколько неуверенных шагов. И вдруг замер около дивана.

Из-под него торчала нога в черном ботинке.

Ему пришлось проделывать это трижды. Стоило только отнять от раны руку, как она начинала отчаянно кровоточить.

В конце концов он взял валявшуюся на столе салфетку и запихал ее под жилет, на котором пришлось как можно туже затянуть хлястик. Пахло в комнате тошнотворно.

Мегрэ с трудом взялся за край дивана, приподнял и развернул его на двух ножках.

Он уже знал: это Торранс.

Тело бригадира было скрючено, одна рука вывернута, словно ему переломали кости, чтобы засунуть в узкую дыру.

На нижней части лица — повязка с незавязанными болтающимися концами. Мегрэ опустился на колени.

Движения его были спокойны, даже медлительны — наверное, из-за его собственного состояния. Комиссар не решался дотронуться до груди Торранса. Наконец он положил руку ему на сердце и застыл на ковре, не отрывая глаз от своего товарища.

Торранс был мертв! По лицу Мегрэ прошла легкая судорога. Он стиснул кулаки. В глазах у него помутилось, и тишину запертой комнаты взорвало страшное ругательство.

Нет, это не выглядело смешно. Это было грозно! Трагично! Страшно!

Мегрэ посуровел. Он не плакал. Он не мог плакать. Со стороны могло показаться, что он тупо уставился на Торранса, но на лице комиссара были написаны другие чувства — неудержимая ярость сменялась невыразимой болью и необъяснимым удивлением.

Торрансу было тридцать. Вот уже пять лет, как они работали вместе.

Рот у Торранса был полуоткрыт, словно в отчаянной попытке глотнуть свежего воздуха.

Как раз над тем местом, где находилось тело, в номере наверху упали на пол чьи-то ботинки.

Мегрэ оглянулся: он искал врага. Грудь его тяжело вздымалась.

Время шло, но комиссар не двигался: он поднялся с колен только тогда, когда почувствовал, что силы его на исходе.

Он подошел к окну, распахнул его. Перед ним расстилалась пустынная лента Елисейских полей. Комиссар постоял, подставив лоб свежему ветру, затем вернулся к Торрансу и снял с его лица повязку.

Это была камчатная салфетка с монограммой отеля «Мажестик». Она еще распространяла слабый запах хлороформа. Мегрэ стоял совершенно опустошенный, в голове, оставляя после себя тягостное ощущение, роились неясные мысли.

Еще раз, как тогда в коридоре, он прислонился плечом к стене и почувствовал внезапную слабость. Ему казалось, что он постарел сразу на несколько лет, потерял всякую надежду. В эту минуту он готов был разрыдаться. Но он был сделан из другого теста, слишком крупен, слишком силен.

Перегораживавший комнату диван подпирал так и не убранный стол, на котором среди куриных костей валялись на тарелке окурки.

Комиссар потянулся к телефонному аппарату. Но тут же сердито щелкнул пальцами, опустил руку и опять подошел к телу Торранса, от которого не мог отвести пристального взгляда.

При мысли о предписаниях, прокуратуре, формальностях, предосторожностях, которые необходимо было соблюдать, лицо его исказилось горькой иронией.

При чем все это? Речь идет о Торрансе! Все равно что о нем самом, о Мегрэ.

Торранс был свой, он…

Под маской внешнего спокойствия в нем кипело такое бешенство, что, расстегивая жилет, Мегрэ с мясом вырвал две пуговицы. И в этот миг он увидел то, чего не заметил раньше. Лицо его приобрело свинцовый оттенок.

На сорочке Торранса на уровне сердца темнело маленькое бурое пятнышко.

Горошина — и та казалась бы больше! Единственная капля крови, свернувшаяся в комочек величиной с булавочную головку.

Мегрэ потерянно взглянул на распростертое тело, лицо его исказилось невыразимым негодованием.

При всей мерзости содеянного преступник доказал, что изощренно владеет своим ремеслом. Ломать голову больше ни к чему! Мегрэ знал этот способ убийства, он читал о нем несколько месяцев назад в немецком криминалистическом журнале.

Сперва салфетка с хлороформом, которая в считанные секунды делает жертву совершенно беспомощной. Потом длинная игла, которую убийца неторопливо вводит между ребрами, нащупывая сердце. Чистая и бесшумная смерть.

Именно такое убийство было совершено полгода назад в Гамбурге.

Пуля может не попасть в цель или только ранить. Примером тому — сам Мегрэ. Выстрел производит шум, оставляет следы.

Игла, введенная в безжизненное тело, попадает в сердце.

Это безотказный, научный способ убийства.

Комиссару вспомнилась одна деталь. Вчера вечером, когда управляющий сообщил, что Мортимеры отправляются в театр, он, Мегрэ, сидел на радиаторе, грыз куриную ножку и так расслабился, что готов был уже отправить за ними Торранса, а сам остаться для наблюдения в отеле.

Эта мысль заставила его встряхнуться. С чувством неловкости он взглянул на убитого коллегу, на него навалилась какая-то слабость, и Мегрэ не отдавал себе отчета, что послужило ее причиной — рана, пережитое волнение или залах хлороформа.

Мысль начать обычное расследование в соответствии с установленным порядком даже не приходила ему в голову.

Перед ним лежит Торранс! Торранс, с которым он за последние годы расследовал столько преступлений, которому достаточно было сказать одно слово, подать знак, чтобы он все понял! Торранс, жизнь которого оборвалась на вздохе: его полуоткрытые губы все еще ловили глоток кислорода, глоток жизни!

Слезы не приходили, но Мегрэ чувствовал себя больным, разбитым, на плечи ему навалилась тяжесть, в горле застрял комок.

Он снова подошел к телефону, снял трубку и заговорил так тихо, что его дважды переспросили, какой ему нужен номер.

— Префектуру… Да… Алло! Префектура?.. Кто у телефона? Не слышу… Тарро?.. Послушай, малыш… Забеги к шефу… Да, к нему… Передай… передай ему, чтобы он ехал ко мне в «Мажестик»… Немедленно… Номер?.. Не знаю, но его проводят… Что?.. Нет, больше ничего… Алло!.. Что ты сказал?.. Нет, со мной ничего.

Он повесил трубку, потому что на другом конце провода начались расспросы: коллега счел, что голос у комиссара странный, а распоряжение, отданное им, и подавно.

Некоторое время комиссар стоял, бессильно опустив руки, избегая смотреть в тот угол, где лежал Торранс. В зеркале он увидел свое отражение и заметил, что салфетка уже насквозь пропитана кровью. Тогда он с трудом стянул с себя пиджак.

Когда час спустя начальник уголовной полиции в сопровождении служащего отеля, который довел его до номера, постучал в дверь комнаты, она только слегка приоткрылась, так что за ней с трудом можно было различить фигуру комиссара.

— Вы можете идти! — глухим голосом произнес комиссар, обращаясь к служащему.

Дверь Мегрэ открыл только после его ухода. И только тогда начальник полиции понял, что комиссар до пояса раздет. Дверь в ванную комнату была распахнута. На полу виднелись красноватые лужи.

— Закрывайте быстрее! — бросил комиссар, не заботясь о соблюдении субординации.

Правый бок его был распорот выстрелом и вздулся. На брюках болтались спущенные подтяжки.

Он мотнул головой в угол, где лежал Торранс, приложил палец к губам:

— Тише!

Начальник полиции вздрогнул. Его охватило внезапное волнение, он спросил:

— Мертв?

Мегрэ опустил голову.

— Вы не пособите мне малость, шеф? — бесцветным голосом попросил он.

— Но вы… Это же очень серьезно.

— Ерунда! Пуля вышла, это главное! Помогите мне перевязать рану скатертью.

Мегрэ составил все со стола на пол, разорвал скатерть пополам.

— Это банда Латыша, — объяснил он. — Со мной они промахнулись. Но не промахнулись с моим Торрансом.

— Рану продезинфицировали?

— Да, мылом, потом йодом.

— Думаете, достаточно?

— Покамест — да! Игла, шеф!.. Они его усыпили, а затем убили.

Перед начальником полиции стоял совсем другой человек. Ему казалось, что он слышит и видит Мегрэ через тюлевый занавес, который скрадывает движения, гасит звук голоса.

— Передайте мне рубашку…

Фразы без интонации. Неторопливые точные движения.

Вместо лица — ничего не выражающая маска.

— Мне нужно было, чтобы приехали именно вы. Раз дело касается одного из наших… Не говорю уж о том, что мне хочется избежать всякого шума. Пусть за телом немедленно приедут. Ни слова в газетах. Вы мне доверяете, шеф, так ведь?

И все-таки голос его чуть заметно дрожал. Это поразило его собеседника, который взял Мегрэ за руку.

— Послушайте, Мегрэ, что это с вами?

— Ничего. Я спокоен, клянусь вам. Мне даже кажется, я никогда не был так спокоен. Но теперь это дело касается только их и меня, понимаете?

Начальник полиции помог ему надеть жилет и пиджак.

Из-за повязки Мегрэ выглядел толще, чем был, словно на боках у него появились жировые складки, фигура оплыла, силуэт потерял четкость.

Мегрэ взглянул на себя в зеркало и скорчил ироническую гримасу. Он прекрасно сознавал всю свою уязвимость. Он уже не мог появиться перед противником во всем блеске, а он любил выглядеть перед ними этакой скалой, глыбой, а не человеком.

Бледное лицо с багровыми пятнами выглядело отечным, под глазами набухли мешки.

— Благодарю, шеф… Вы думаете, с Торрансом это возможно?

— Избежать огласки — да. Я предупрежу прокуратуру.

Сам пойду к прокурору.

— Хорошо! Ну, а я принимаюсь за работу.

С этими словами Мегрэ пригладил взъерошенные волосы. Затем шагнул к Торрансу и, поколебавшись, спросил:

— Могу я закрыть ему глаза, а? Думаю, он предпочел бы, чтобы это сделал я.

Пальцы его дрожали. Он не сразу отнял руку от глаз мертвеца, словно хотел его приласкать. Самообладание покинуло начальника полиции, он взмолился:

— Мегрэ!

Комиссар поднялся с колен, в последний раз огляделся вокруг.

— До свидания, шеф! Пусть не говорят жене, что я ранен.

Его фигура на минуту заполнила весь дверной проем.

Начальник уголовной полиции так разволновался, что чуть не окликнул его.

Во время войны перед тем, как подняться в атаку, товарищи по оружию так же спокойно, с такой же невыразимой нежностью говорили ему слова прощания.

И никогда не возвращались!

Глава 9 Профессиональный убийца

Международные банды, специализирующиеся на крупных аферах, редко идут на убийства.

Можно даже сказать, что в принципе они не убивают, особенно тех, кого решили освободить от нескольких миллионов. Для этого они пользуются более хитроумным способом, большинство их членов — джентльмены, которые никогда не носят с собой оружия. Убивать им случается только при сведении счетов. Каждый год где-нибудь совершается одно-два убийства, которые невозможно раскрыть.

Чаще всего жертва остается неопознанной и хоронят ее под вымышленным именем.

Это, как правило, предатель или человек, сболтнувший лишнее под влиянием винных паров или слишком много на себя взявший, просто второстепенное лицо, чье честолюбие грозит банде утратой завоеванного положения.

В Америке, стране стандартизации, подобные расправы никогда не осуществляются руками членов самой банды.

Для этого прибегают к услугам специалистов, так называемых профессиональных убийц, которые по примеру официальных палачей имеют помощников и работают по определенным расценкам.

В Европе, бывает, тоже прибегают к их помощи: профессиональными убийцами была, например, легендарная «банда поляков», руководители которой закончили жизнь на эшафоте; они не раз работали по заданию преступников более высокого ранга; у последних отнюдь не было желания пачкать в крови собственные руки.

Обо всем этом думал Мегрэ, пока спускался по лестнице, направляясь к администраторам «Мажестика».

— С кем соединяют постояльца, если он звонит, чтобы ему принесли еду в номер? — полюбопытствовал он.

— Со специальным официантом, обслуживающим номера.

— Ночью тоже?

— Простите, после девяти вечера этим занимается ночной дежурный.

— Где он находится?

— В полуподвальном этаже.

— Распорядитесь проводить меня туда.

И вот комиссар снова очутился в нижних помещениях этого роскошного улья, выстроенного для тысячи — не больше — клиентов. Дежурного он застал сидящим перед коммутатором в помещении, которое соединялось с кухнями. Перед ним лежала книга записей. Было время затишья.

— Звонил ли вам бригадир Торранс примерно между девятью вечера и двумя часами ночи?

— Торранс?

— Это полицейский агент, что занимает голубой кабинет рядом с номером три, — перевел свой вопрос Мегрэ на профессиональный язык администрации отеля.

— Нет, не звонил.

— И никто не поднимался наверх?

Ход мыслей был предельно прост. На Торранса напали в самой комнате, следовательно, кто-то в нее входил. Чтобы прижать к лицу жертвы повязку, убийца должен был находиться позади. И его присутствие не вызвало у Торранса никаких подозрений.

Таким человеком мог быть только кто-то из обслуживающего персонала отеля — его либо мог вызвать сам Торранс, либо он пришел по собственному почину убрать посуду.

Мегрэ, не выказывая никакой заинтересованности, сформулировал свой вопрос по-другому:

— Кто из обслуживающего персонала ушел с работы раньше времени?

Дежурный не скрыл удивления.

— Как вы об этом узнали? Это произошло случайно. Пепито позвонили и сказали, что брат его заболел.

— В котором часу?

— Приблизительно часов в десять.

— Где он был в это время?

— Наверху.

— По какому аппарату ему сообщили о заболевшем брате?

Пришлось звонить на центральный телефонный коммутатор гостиницы. Там утверждали, что никто ничего Пепито не передавал.

События разворачивались быстро. Но Мегрэ был по-прежнему хмур и невозмутим.

— Где его карточка? Она должна у вас быть.

— Настоящей карточки на него нет. По крайней мере, их не заводят на тех, кто работает в зале: там люди часто меняются.

Пришлось идти в канцелярию, где в это время никого не было. Тем не менее Мегрэ заставил поднять регистрационные книги, где и нашел, что искал: «Пепито Морето, улица Батиньоль, 3, гостиница „Босежур“. Поселился…»

— Соедините меня с гостиницей «Босежур».

Между тем, расспрашивая другого служащего отеля, Мегрэ выяснил, что Пепито Морето поступил в «Мажестик» по рекомендации одного из официантов, итальянца по происхождению, и произошло это за три дня до приезда четы Мортимер Ливингстон. По службе на него не было никаких нареканий. Его сначала прикрепили к залу, но потом, по его просьбе, перевели на номера.

Наконец Мегрэ соединили с гостиницей «Босежур».

— Алло!.. Позовите, пожалуйста, Пепито Морето… Алло?

Что вы сказали?.. С багажом?.. В три часа ночи?.. Благодарю… Алло! Еще один вопрос. Корреспонденцию он получал на адрес гостиницы? Никаких писем не было?.. Благодарю, все.

И Мегрэ с тем же противоестественным спокойствием опустил трубку на рычаг.

— Который час? — поинтересовался он.

— Десять минут шестого…

Мегрэ дал шоферу адрес «Пиквикс-бара».

— Вы в курсе, что они закрываются в четыре?

— Неважно.

Машина остановилась напротив бара-кабаре, на окнах которого были уже опущены металлические жалюзи. Из-под двери пробивалась тоненькая полоска света. Мегрэ знал, что обычно в таких ночных заведениях обслуживающий персонал, насчитывающий до сорока и более человек, имеет привычку ужинать перед уходом.

Ужинают в зале, откуда только что ушли последние посетители, причем уборщицы уже берутся за работу.

Тем не менее в «Пиквикс-бар» Мегрэ не пошел. Повернувшись спиной к кабаре, он направился к табачной лавчонке-бару на углу улицы Фонтен. В такие лавочки служащие ночных заведений обычно заглядывают в перерыве между танцами или после них.

Бистро было еще открыто. Когда Мегрэ вошел, трое мужчин, облокотившись о стойку, разговаривали о своих делах за чашкой кофе, сдобренного спиртным.

— Пепито нет?

— Давно ушел, — ответил хозяин.

Комиссар заметил, что один из посетителей, который, по всей видимости, узнал его, сделал хозяину знак молчать.

— Мы с ним условились встретиться в два, — пояснил Мегрэ.

— Он был здесь.

— Знаю… Я попросил танцора из заведения напротив передать ему пару слов.

— Жозе?

— Да. Он должен был предупредить Пепито, что я занят.

— Жозе действительно заходил. По-моему, они разговаривали.

Посетитель, который делал знаки хозяину, забарабанил кончиками пальцев по стойке. Он побледнел от бешенства: этих нескольких фраз, оброненных в бистро, вполне могло хватить, чтобы восстановить ход событий.

В десять вечера или чуть раньше Пепито убивает Торранса в отеле «Мажестик».

Судя по всему, у него были подробные инструкции, потому что он тотчас уходит с работы, заявив, что его вызвали к брату, отправляется в бар на углу улицы Фонтен и тут ждет.

Несколько позже танцор, которого, как только что узнал Мегрэ, зовут Жозе, переходит улицу и передает ему задание; смысл его прост, как детская загадка: убить Мегрэ, как только он выйдет из «Пиквикс-бара».

Иными словами, за считанные часы — два убийства. И те двое, что одни представляют опасность для банды Латыша, устранены!

Пепито стреляет, скрывается. Роль его закончена. Никто его не видел. Следовательно, он может отправляться за своим чемоданом в гостиницу «Босежур».

Мегрэ расплатился и направился к выходу, но, обернувшись на ходу, увидел, как трое посетителей осыпают упреками хозяина бистро.

Комиссар постучался в дверь «Пиквикс-бара», и уборщица открыла ему.

Как он и предполагал, служащие кабаре ужинали, расположившись за сдвинутыми вместе столами. Перед ними было все, что не сумели съесть посетители, — цыплята, куропатки, закуски. Тридцать голов повернулись к комиссару.

— Жозе давно ушел?

— Давно. Сразу же после того, как…

Но тут официант узнал комиссара, которого сам обслуживал вечером, и толкнул локтем говорившего.

Мегрэ не стал ломать комедию.

— Его адрес! И точный, слышите? Иначе вам не поздоровится.

— Я не знаю. Только хозяин…

— Где он?

— У себя в имении, в Ла Варенн.

— Дайте регистрационную книгу.

— Но…

— Молчать!

Служащие сделали вид, что ищут в ящиках маленького бюро, стоявшего на возвышении для оркестра. Мегрэ растолкал тех, кто возился около бюро, тут же обнаружил, что искал, и прочел: «Жозе Латури, улица Лепик, 71».

Он вышел, так же тяжело ступая, как и вошел, а успокоившиеся наконец официанты принялись за прерванную трапезу.

Улица Лепик находилась в двух шагах. Но чтобы добраться до дома помер 71, надо было довольно долго идти в гору. Мегрэ пришлось дважды останавливаться, чтобы перевести дух.

Наконец комиссар оказался возле меблированных комнат в стиле гостиницы «Босежур», только еще грязнее, и позвонил. Дверь открылась автоматически. Мегрэ постучал в круглое окошко над дверью привратницкой и в конце концов вытащил ночного портье из постели.

— Жозе Латури?

Портье взглянул на щит, висевший в изголовье его раскладушки.

— Еще не возвращался. Ключ на месте.

— Давайте ключ. Полиция.

— Но…

— Быстрее!

В эту ночь с Мегрэ никто не спорил. А ведь обычная его суровость и решительность куда-то подевались. Наверное, люди смутно чувствовали, что сейчас комиссаром движут мотивы посерьезнее.

— Какой этаж?

— Пятый.

В длинной узкой комнате пахло затхлостью. Постель была не убрана. Жозе, как и большинство ему подобных, спал, наверное, до четырех дня, а позже комнаты в гостиницах уже не убирают.

На постели валялась старая пижама с вытертым воротником и выношенными локтями. На полу-пара прохудившихся туфель со смятыми задниками, они служили их хозяину шлепанцами.

В дорожной сумке из искусственной кожи только старые газеты да залатанные черные брюки.

На полке над умывальником кусок мыла, банка какой-то мази, аспирин и тюбик веронала.

На полу клочок бумаги, скатанный в шарик. Мегрэ поднял его, осторожно развернул. Даже на расстоянии комиссар почувствовал запах героина.

Еще через четверть часа комиссар, обыскавший к этому времени весь номер, обнаружил небольшую дыру в обшивке единственного кресла, засунул в нее палец и начал вытаскивать оттуда пакетики с тем же зельем, по грамму каждый. Таких пакетиков оказалось одиннадцать.

Мегрэ сложил их в свой бумажник, спустился вниз. На площади Бланш подошел к полицейскому, отдал ему инструкции, и тот отправился вести наблюдение к дому номер 71.

Мегрэ вспомнил черноволосого молодого человека, болезненного вида жиголо[8] с бегающим взглядом, который после разговора с Морето от волнения стукнулся о столик комиссара, когда проходил мимо.

После того что произошло, он не рискнул возвращаться к себе, предпочтя бросить на произвол судьбы свое нехитрое барахло и одиннадцать маленьких пакетиков, хотя за них можно было выручить в розницу добрую тысячу франков.

Рано или поздно он попадется — умом он не блещет и, видимо, потерял голову от страха.

Другое дело Пепито. Хладнокровия ему не занимать, и он, наверное, ждет сейчас на вокзале отправления ближайшего поезда. А может быть, затаился где-нибудь в пригороде или, что еще проще, поменял район и гостиницу.

Мегрэ остановил такси и решил было отправиться в «Мажестик», но передумал, сообразив, что там, по-видимому, еще не все закончено. Иначе говоря, Торранса, наверное, до сих пор не увезли.

— Набережная Орфевр.

Проходя мимо Жана, Мегрэ понял: тот уже в курсе дела.

И комиссар виновато отвернулся.

Он даже не взглянул на свою печку. Не расстегнул пристежной воротничок, не снял пиджак.

В течение двух часов он сидел не двигаясь, положив локти на стол, и лишь когда забрезжил рассвет, вспомнил, что надо прочесть бумагу, которую ему ночью положили на стол.


«Комиссару Мегрэ. Срочно. Около половины двенадцатого в гостиницу „У Сицилийского короля“ вошел мужчина во фраке и пробыл там десять минут. Уехал в лимузине. Русский из гостиницы не выходил».


Мегрэ не шелохнулся. А новости все прибывали. Первым делом позвонили из комиссариата квартала Курсель.

Некто Жозе Латури, профессиональный танцор, найден мертвым у ограды парка Монсо. На теле следы трех ножевых ранений. Бумажник не взяли. Когда и при каких обстоятельствах совершено преступление, неизвестно.

Но Мегрэ знал, как это произошло. Он тут же представил себе, как Пепито Морето крадется за молодым человеком, выходящим из «Пиквикс-бара». Жозе был слишком взволнован, мог выдать себя, и его убили, даже не потрудившись забрать документы и бумажник, словно бросали кому-то вызов. Убийца, казалось, говорил:

— Думаете, через Жозе вам удастся выйти на нас? Вот и забирайте его себе.

Половина девятого. На другом конце провода голос управляющего отелем «Мажестик».

— Алло!.. Комиссар Мегрэ?.. Невероятно, неслыханно!.. Только что позвонили из семнадцатого… Из семнадцатого, помните?.. Того, где…

— Да, Освальд Оппенхайм… И что вы сделали?

— Послал официанта…

Оппенхайм, лежа в постели, как ни в чем не бывало потребовал подать ему завтрак.

Глава 10 Возвращение Освальда Оппенхайма

Мегрэ два часа не двигался с места. Когда он захотел встать, то еле мог пошевелить рукой. Пришлось звать Жана, чтобы тот помог надеть пальто.

— Вызови мне такси.

Через несколько минут Мегрэ был уже у доктора Лекурба на улице Месье ле Пренс. В приемной ждали шестеро пациентов, но Мегрэ провели в обход, через квартиру, и как только кабинет освободился, врач его принял.

Вышел комиссар только через час. Верхняя половина его тела потеряла всякую подвижность. У Мегрэ изменился даже взгляд: черные круги под глазами выглядели неестественно, казалось, что на лицо нанесен слой грима.

— На улицу Сицилийского короля. Где остановиться — скажу.

Еще издали Мегрэ увидел двух своих инспекторов, которые прохаживались перед гостиницей. Выбравшись из машины, он подошел к ним.

— Юрович не выходил?

— Нет. Один из нас все время оставался на месте.

— Кто выходил из гостиницы?

— Какой-то невысокий старик, совсем дряхлый, потом два молодых человека, потом женщина лет тридцати.

Мегрэ вздохнул, пожал плечами.

— Старик был с бородой?

— Да.

Ни слова не говоря, комиссар повернулся, поднялся по узкой лестнице, прошел мимо привратницкой. Еще через несколько минут он стоял перед номером 32 и дергал дверь.

Женский голос что-то ему ответил на непонятном языке.

Дверь отворилась, и перед комиссаром предстала полуголая Анна Горскина, которую разбудил его стук.

— Где твой любовник? — спросил комиссар.

Он не разжимал губ, не утруждал себя осмотром комнаты; создалось впечатление, что комиссар торопится.

Анна Горскина зашлась криком.

— Вон! Вы не имеете права!

Но Мегрэ невозмутимо поднял с пола знакомый макинтош. Искал же он, по-видимому, что-то другое. У ножки кровати валялись серые брюки, принадлежавшие Федору Юровичу.

А вот никакой мужской обуви в номере не было.

Анна Горскина, глядя на пришельца злыми глазами, влезла в пеньюар.

— Думаете, раз мы иностранцы…

Он не дал ей договорить и спокойно вышел, прикрыв за собой дверь, которую она снова распахнула, когда комиссар был уже этажом ниже. Анна Горскина стояла на лестничной площадке и тяжело дышала, не произнося ни слова. Перегнувшись через перила, она не сводила с комиссара глаз, и вдруг, не в силах более сдерживаться, испытывая настоятельную потребность предпринять хоть что-нибудь, плюнула ему вслед.

Плевок глухо шлепнулся в нескольких сантиметрах от Мегрэ.

Инспектор Дюфур осведомился:

— Ну что?

— Будешь вести наблюдение за женщиной. Уж ей-то не удастся переодеться стариком.

— Вы хотите сказать, что…

Ну нет! Он ничего не собирался говорить. Не собирался пускаться в объяснения. Он снова сел в такси.

— Отель «Мажестик».

Расстроенный, униженный Дюфур смотрел, как он уезжает.

— Сделайте все, что в ваших силах! — крикнул ему Мегрэ.

Комиссару не хотелось огорчать коллегу. Не его вина, что он позволил себя провести. Разве сам Мегрэ не позволил убить Торранса?

Управляющий ждал Мегрэ в дверях отеля — это было что-то новенькое.

— Наконец-то!.. Понимаете, я уже не знаю, что и делать.

Вашего… вашего друга увезли. Меня заверили, что в газетах не будет ни слова… Но ведь другой-то здесь! Здесь!

— Никто не видел, как он вернулся?

— Никто! Именно это меня и… Послушайте, как я вам уже говорил по телефону, он позвонил. Когда официант вошел, заказал кофе. Он был в постели.

— А Мортимер?

— Вы считаете, здесь есть какая-то связь? Не может быть!.. Это известный человек. К нему даже сюда приезжали министры, банкиры…

— Что делает Оппенхайм?

— Только что принял ванну. Думаю, теперь одевается.

— А Мортимер?

— Мортимер еще не звонил. Они спят.

— Опишите, как выглядит Пепито Морето.

— Да. Мне сказали… Сам я его никогда не видел. Я хочу сказать — не обращал внимания: у нас столько служащих Но я навел справки. Это смуглый черноволосый человек маленького роста, коренастый, за целый день от него можно было не услышать ни слова.

Вырвав листок из блокнота, Мегрэ записал приметы Морето, сунул листок в конверт и надписал адрес шефа. Если прибавить отпечатки пальцев, которые были наверняка обнаружены в комнате, где убили Торранса, этого вполне достаточно.

— Отошлите это в префектуру.

— Хорошо, господин комиссар.

В тоне управляющего появились слащавые нотки: он чувствовал, что события могут принять катастрофический для отеля оборот.

— Что вы собираетесь предпринять?

Но комиссара рядом уже не было: его неуклюжая, неловкая фигура виднелась в центре холла — так стоят туристы посреди старинной церкви, стараясь самостоятельно, без помощи ризничего, понять, что здесь заслуживает внимания.

Показалось солнце, и лучи его окрасили холл отеля в золотистые тона.

В девять утра здесь почти никого не было. Несколько человек завтракали за отдельными столиками, углубившись в чтение газет.

В конце концов Мегрэ опустился в плетеное кресло, стоявшее около фонтана, который по каким-то причинам в этот день не работал. Вуалехвостые рыбки неподвижно застыли в керамическом бассейне, то и дело хватая ртом воздух.

Мегрэ вспомнил, что у Торранса был такой же полуоткрытый рот. Это воспоминание привело комиссара в такое волнение, что он долго пробовал поудобнее устроиться в кресле.

Иногда мимо проходили служащие. Мегрэ провожал каждого взглядом, понимая, что в любой момент может раздаться выстрел.

Игра зашла слишком далеко.

То, что Мегрэ установил личность Оппенхайма, то есть Петерса Латыша, еще ничего не значило, и с этой стороны комиссар ничем особенно не рисковал. Латыш действовал почти открыто и полиции не боялся в уверенности, что улик против него нет.

Доказательством тому служила серия телеграмм, с точностью фиксировавших его перемещение от Кракова к Бремену, от Бремена к Амстердаму, от Амстердама к Брюсселю, от Брюсселя к Парижу.

Но ведь в «Северной звезде» произошло убийство! И что самое важное, Мегрэ сделал открытие: между Латышом и Мортимером Ливингстоном существует неожиданная связь.

В этом-то открытии и заключалось самое главное! Петерс был преступником, который не скрывал того, что он преступник, и спокойно предоставлял международной полиции разрешать предлагаемую им задачу: «Попробуйте взять меня с поличным».

Мортимер же, по всеобщему мнению, был порядочным человеком.

Только двое были способны догадаться о существовании неких отношений между Петерсом и Мортимером.

И в тот же вечер Торранс был убит. А в Мегрэ стреляли на улице Фонтен. Был устранен и третий — профессиональный танцор Жозе Латури: он, по всей вероятности, почти ничего не знал, но растерялся и мог навести полицию на след.

Таким образом, Мортимер и Латыш, причастные, без сомнения, к этому тройному преступлению, могли спокойно спать. И теперь они были тут, в роскошных апартаментах, принимали ванну, завтракали, одевались и отдавали распоряжения по телефону всему обслуживающему персоналу отеля.

Мегрэ готовился встретиться с ними в одиночку: в неудобной позе он сидел в плетеном кресле, ощущая неприятное покалывание в туго забинтованной груди и тупую боль в правой руке, которая почти не двигалась.

Он мог их арестовать. Но он знал, что это ничего не даст. На худой конец он получит свидетельские показания против Петерса Латыша, называющего себя Федором Юровичем или Освальдом Оппенхаймом: имен ему, по всей видимости, не занимать — будет среди них, наверное, и имя Улафа Сванна.

Но какие показания получит Мегрэ против Мортимера Ливингстона, американского миллиардера? Не пройдет и часа после его задержания, как поступит нота протеста из американского посольства. Французские банки и промышленные компании, контрольный пакет акций которых находится у него, приведут в движение всю политическую машину.

Где доказательства? Где улики? То, что он, вслед за Латышом, на несколько часов исчез?

Что он ужинал в «Пиквике-баре», а его жена танцевала с Жозе Латури?

Что какой-то полицейский инспектор видел, как он входил в грязную гостиницу под вывеской «У Сицилийского короля»?

Все это разлетится в пух и прах. Придется приносить извинения и даже принимать какие-то меры, дабы удовлетворить Соединенные Штаты, например отстранить от должности Мегрэ, ну хотя бы для видимости.

А Торранс мертв.

Едва забрезжил рассвет, его, вероятно, вынесли на носилках через этот холл, если только управляющий, озабоченный, как бы не удручить печальным зрелищем какого-нибудь раннего посетителя, не добился, чтобы тело было вынесено через служебный выход.

Наверное, так оно и было. Узкие коридоры, винтовые лестницы, где носилки задевали за перила.

За барьером из красного дерева зазвенел телефон.

Все пришло в движение. Раздавались поспешные распоряжения.

Подошел управляющий.

— Миссис Мортимер Ливингстон уезжает. Из номера только что позвонили, чтобы пришли за чемоданами. Машина уже у подъезда.

Мегрэ чуть заметно усмехнулся.

— Каким поездом? — осведомился он.

— Она летит в Берлин самолетом из Бурже…

Не успел управляющий закончить фразу, как появилась миссис Мортимер в сером дорожном манто, с сумочкой из крокодиловой кожи в руке. Она торопилась. Однако, подойдя к вращающейся двери, не удержалась и обернулась.

Чтобы она смогла его увидеть, комиссар с трудом поднялся с кресла. Он был уверен, что, поспешно покидая отель, она кусает губы и жестикулирует, отдавая распоряжения шоферу.

Управляющего куда-то вызвали. Комиссар остался в одиночестве, он стоял у фонтана, который неожиданно ожил. Воду здесь, наверное, включали в определенное время.

Было десять утра.

Он снова усмехнулся про себя и со всеми предосторожностями опустился в кресло — при малейшем движении рана, которая становилась все более болезненной, причиняла ему страдания.

— Избавляются от слабых!

Да, именно так! После Жозе Латури, которого сочли не очень надежным и вывели из игры тремя ударами ножа в грудь, настала очередь миссис Мортимер — она тоже впечатлительная особа. Ее отсылают в Берлин. Излюбленный прием!

Оставались только сильные: Петерс Латыш, который все еще занимался своим туалетом, Мортимер Ливингстон, не потерявший своего аристократического лоска, и Пепито Морето — его держали в банде как профессионального убийцу.

Они были связаны между собой невидимыми нитями, они готовились.

Враг был рядом с ними, среди них, в центре начинающего оживать гостиничного холла; враг сидел в плетеном кресле, вытянув ноги и подставив лицо водяной пыли мелодично журчащего фонтана.

Стукнула дверь лифта.

Первым из него с сигарой «Генри Клей» во рту вышел Петерс Латыш в великолепном светло-коричневом костюме.

Он чувствовал себя как дома. За это было заплачено.

Уверенной и непринужденной походкой он пересек холл, то и дело задерживаясь у витрин, которые устанавливают в роскошных отелях крупные торговые фирмы: рассыльный поднес ему спичку, и Петерс Латыш, пробежав последний валютный бюллетень, остановился метрах в трех от Мегрэ, около фонтана, и принялся разглядывать вуалехвосток, которые выглядели совершенно ненатурально; потом стряхнул ногтем пепел со своей сигары прямо в бассейн и удалился в направлении читального салона.

Глава 11 День хождений

Проглядев несколько газет, Петерс Латыш наткнулся взглядом на единственный номер «Ревалер боте» — эту эстонскую газетенку, по всей видимости, уже давно забыл в «Мажестике» какой-нибудь постоялец.

Около одиннадцати Латыш раскурил новую сигару и, выйдя в холл, отправил рассыльного к себе в номер за шляпой.

Одна сторона Елисейских полей просто купалась в лучах солнца, и на улице было не холодно.

Латыш вышел без пальто, только в костюме и серой фетровой шляпе, медленно дошел до площади Звезды; казалось, ни о чем кроме прогулки на свежем воздухе он и не помышляет.

Мегрэ, не думая прятаться, шел за ним на небольшом расстоянии. Прогулка эта доставляла ему совсем немного радости: при каждом движении повязка напоминала о себе.

На углу улицы Берри в нескольких шагах от Мегрэ раздался негромкий свист, но комиссар не обратил на него внимания. Свист повторился. Тогда Мегрэ обернулся и увидел инспектора Дюфура, который, самозабвенно жестикулируя, пытался с помощью таинственных знаков дать понять своему шефу, что ему надо кое-что сообщить.

Инспектор стоял на улице Берри, делая вид, что увлеченно разглядывает витрину аптеки: при этом казалось, что все эти жесты обращены к восковой голове женщины, одна щека которой была основательно поражена экземой.

— Подойди! Пошли. Живо.

Дюфур был и возмущен и огорчен одновременно. Битый час он бродит вокруг отеля, прибегая для маскировки к самым изощренным хитростям, а тут комиссар сразу предлагает ему себя обнаружить!

— Что случилось?

— Эта женщина…

— Вышла из гостиницы?

— Она здесь. А так как вы заставили меня к вам подойти, она сейчас нас видит…

— Где она?

— В «Селекте». Она сидит там. Да вот же! Занавеска шевелится.

— Продолжай наблюдение.

— В открытую?

— Поди выпей аперитив за соседним с ней столиком, если это доставит тебе развлечение.

Теперь, когда борьба достигла предельного накала, прятаться было бесполезно. Мегрэ пошел догонять Латыша, которого обнаружил в двухстах метрах впереди — тому и в голову не пришло воспользоваться встречей двух полицейских, чтобы ускользнуть от наблюдения.

Да и зачем? Игра велась на новом поле. Противники были на виду друг у друга. Почти все карты были биты.

Петерс дважды прошелся от площади Звезды до Круглой площади, и Мегрэ, изучивший, казалось, его внешность до мельчайших подробностей, сумел теперь разобраться и в особенностях его характера.

Латыш обладал нервной, утонченной внешностью: порода чувствовалась скорее в нем, чем в Мортимере, но порода эта была особой, характерной для выходцев с севера Европы.

Мегрэ знавал несколько человек такого склада, все они были интеллектуалами. И те, кого он встречал в Латинском квартале, когда еще не бросил изучать медицину, всегда оставались загадкой для его латинского ума. Ему припомнился один из них, тощий белобрысый поляк, который начал лысеть уже в двадцать два года; у него на родине мать работала прислугой, а он в течение всех семи лет обучения ходил в башмаках на босу ногу и довольствовался на все про все куском хлеба и одним яйцом вместо ежедневного завтрака, обеда и ужина.

Он не мог покупать печатные конспекты и вынужден был заниматься в публичных библиотеках.

Париж, женщины, французы — ничто для него не существовало. Но едва он закончил курс обучения, как ему предложили занять крупную кафедру в Варшаве. Пять лет спустя Мегрэ снова увидел его в Париже в составе делегации иностранных ученых; он был так же сух, холоден, но обедал в Елисейском дворце.[9]

Знавал комиссар и других. Людьми они были разными, но почти все поражали его количеством и разнообразием вещей, которые они хотели познать и познавали.

Учиться, чтобы учиться! Как тот профессор из какого-то бельгийского университета, который знал все языки Дальнего Востока (около сорока), но, поскольку его нога ни разу не ступала на землю Азии, жизнь народов, до анализа языков которых он был большой охотник, его совершенно не интересовала.

В серо-зеленых глазах Петерса Латыша читался волевой характер людей подобного склада. Но стоило только Мегрэ отнести его именно к этой категории интеллектуалов, как в Петерсе Латыше начинали появляться совершенно противоположные черты, которые никак не вязались с первым впечатлением.

На безукоризненную фигуру постояльца отеля «Мажестик» как бы накладывалась неясная тень Федора Юровича, бродяги в макинтоше, который явился во Францию из России.

В том, что это был один и тот же человек, Мегрэ уже почти не сомневался и располагал материальными подтверждениями этого.

Вечером, в день своего приезда, Петерс исчезает. На следующее утро Мегрэ находит его в Фекане, но это уже не он, а Федор Юрович.

Он возвращается в гостиницу на улице Сицилийского короля. Спустя несколько часов в ту же гостиницу приходит и Мортимер. Потом оттуда выходит несколько человек, среди которых какой-то бородатый старик. А наутро Петерс Латыш вновь оказывается у себя в номере в отеле «Мажестик».

Самое удивительное, что, если не обращать внимания на их просто удивительное физическое сходство, между двумя этими людьми не было ничего общего.

Федор Юрович представлял собой законченный тип бродяги-славянина — одержимый, опустившийся человек, тоскующий по прошлому. Ни одной фальшивой ноты. Ошибка исключена: достаточно вспомнить, как он облокачивался о стойку в феканском кабаке.

С другой стороны — Петерс Латыш, тип безупречного интеллектуала, само воплощение аристократизма, что бы он ни делал: просил у портье огня, надевал шикарную английскую шляпу из серого фетра или небрежно прогуливался по солнечной стороне Елисейских полей, принимая воздушные ванны и разглядывая витрины.

Само совершенство, не имеющее ничего общего с показным лоском! Мегрэ тоже приходилось порой перевоплощаться. Вообще-то полицейские гримируются и переодеваются гораздо реже, чем это принято считать, но, случается, этого настоятельно требуют обстоятельства.

Так вот, какое бы обличив ни принимал Мегрэ, он оставался самим собой — его выдавал взгляд, дрожание век.

Приняв, например, облик крупного скототорговца (ему пришлось однажды выступать в этой роли, и весьма успешно), Мегрэ «играл» этого скототорговца. Но он не перевоплотился в него. Это была лишь маска.

Петерс Латыш же, становясь то Петерсом, то Федором, полностью перевоплощался.

Комиссар мог бы так сформулировать свои впечатления: это был одновременно и тот и другой человек, и не только внешне, но и внутренне. Вероятно, уже давно, а может быть, и всегда, этот человек вел попеременно эти два, столь разных образа жизни.

Но комиссару пока не удалось собрать свои мысли воедино — может быть, слишком соблазнительно легка была та атмосфера, которая окружала его во время неторопливой прогулки по Елисейским полям. Однако неожиданно в образе Латыша появилась трещина.

Обстоятельства, предшествовавшие этому событию, заслуживали внимания. Петерс остановился напротив ресторана «Фуке» и уже начал было переходить проспект, явно намереваясь выпить аперитив в баре этого роскошного заведения.

Но тут он изменил свое решение, вновь двинулся вперед по тротуару, постоянно ускоряя шаги, и неожиданно резко свернул на Вашингтонскую улицу.

Там находилось бистро, одно из тех заведений, которые встречаются в самых шикарных кварталах и предназначаются для шоферов такси и прислуги.

Петерс вошел. Комиссар последовал за ним и оказался в бистро как раз тогда, когда тот заказывал себе некое подобие абсента.

Он стоял перед подковообразной стойкой, по которой время от времени проводил грязной тряпкой официант в синем фартуке. Слева от него расположилось несколько каменщиков в пропыленной одежде. Справа оказался инкассатор газовой компании.

Окружающие были шокированы безупречным обликом Латыша, изысканной роскошью мельчайших деталей его туалета.

Видно было, как блестят его слишком светлые, подстриженные щеточкой усики, редкие брови. Латыш взглянул на Мегрэ, вернее, на его отражение в зеркале, в котором они и встретились глазами.

И комиссар уловил подрагивание губ, чуть заметное трепетание ноздрей.

Чувствовалось, что Петерс вынужден следить за собой.

Вначале он пил медленно, но затем залпом проглотил то, что еще оставалось в стакане, указав пальцем:

— Повторите.

Мегрэ заказал себе вермут. В тесном баре он выглядел еще крупнее, еще массивнее. На Латыша он смотрел неотрывно.

Действие перед комиссаром разворачивалось, словно на двух сценах одновременно. Как это уже было с ним недавно, образы накладывались друг на друга. Из-за нынешней декорации проглядывало убранство грязного бистро в Фекане.

Петерс раздваивался. Мегрэ видел его одновременно в двух обличиях: в светло-коричневом костюме и поношенном макинтоше.

— Самому мне что ли себя обслуживать? — шумел один из каменщиков, стуча стаканом о стойку.

Петерс принялся за третий аперитив; комиссар со своего места чувствовал, как отдает анисом эта опаловая жидкость.

Служащий газовой компании передвинулся так, что Мегрэ и Петерс оказались совсем рядом, почти касаясь друг друга локтями.

Мегрэ был на две головы выше его. Они стояли напротив зеркала, поглядывали друг на друга из его серой мути.

Лицо Петерса стало меняться, сперва помутнели глаза.

Он сухо щелкнул пальцами, указывая на свой стакан, провел рукой по лбу.

И этот жест как бы послужил сигналом к началу сражения, которое развернулось на его лице. На Мегрэ смотрел в зеркале то постоялец отеля «Мажестик», то борющийся с душевной мукой любовник Анны Горскиной.

Однако это выражение ни разу не задержалось на его лице надолго. Отчаянным усилием воли Петерсу Латышу удалось вернуться к прежнему образу. Только глаза оставались глазами русского бродяги.

Он вцепился левой рукой в стойку. Его качало.

Мегрэ решил поставить опыт. В кармане у него была фотография г-жи Сванн, которую он вытащил из альбома фотографа в Фекане.

— Сколько я должен? — обратился он к официанту.

— Сорок пять су.

Комиссар сделал вид, что роется в бумажнике, и как бы невзначай выронил фотографию, которая угодила в лужу на стойке.

Не обращая внимания, Мегрэ протянул пятифранковую бумажку. Но взгляд его был неотрывно устремлен в зеркало.

Официант, который подобрал фотографию со стойки, с расстроенным видом вытер ее углом фартука.

Петерс Латыш не шелохнулся: рука его по-прежнему сжимала стакан, лицо было непроницаемо, глаза жестко смотрели в пространство.

Потом неожиданно раздался треск — этот негромкий звук был настолько резок и прозвучал так явственно, что хозяин, возившийся у кассы, круто обернулся.

Рука Латыша разжалась, и на стойку посыпались осколки стекла. Петерс так сжал стакан, что тот лопнул. Из пореза на указательном пальце закапала кровь.

Петерс бросил стофранковую купюру на стойку и вышел из бистро, не взглянув на Мегрэ.

Теперь он шел прямо в «Мажестик». Никаких признаков опьянения. Он выглядел так же, как при выходе из отеля, — шаг был твердый.

Мегрэ упрямо следовал за ним. Когда впереди показался отель, он увидел, как от подъезда отъехала знакомая машина. Это был автомобиль отдела идентификации, увозивший аппаратуру для фотографирования и снятия отпечатков пальцев.

Эта встреча обескуражила Мегрэ. На мгновение он потерял веру в себя, почувствовал себя брошенным, лишенным поддержки, точки опоры.

«Селект» остался позади. Инспектор Дюфур через стекло сделал комиссару знак, который, вероятно, счел незаметным, однако по нему безошибочно можно было определить, за каким столиком расположилась Анна Горскина.

— Мортимер здесь? — спросил Мегрэ, остановившись около администратора отеля.

— Только что приказал отвезти его в посольство Соединенных Штатов, где он будет на завтраке.

Петерс Латыш уселся за свой столик — кроме него в зале никого не было.

— Вы тоже будете завтракать? — спросил у Мегрэ управляющий.

— Да. Поставьте мой прибор на его столик.

Управляющий чуть не поперхнулся.

— На его столик? Это невозможно: в зале никого, а потом…

— Я сказал, на его столик.

Управляющий, не сдаваясь, засеменил за комиссаром.

— Послушайте, он наверняка закатит скандал. Я посажу вас за столик, откуда он вам будет прекрасно виден.

— Я сказал, на его столик.

Только сейчас, в холле отеля, Мегрэ понял, что устал.

Это была та неотвратимая усталость, которая вдруг охватывает все тело, даже все существо — тело и душу одновременно.

Он тяжело опустился в плетеное кресло, где сидел утром. Пара, расположившаяся напротив — несколько перезрелая дама и холеный молодой человек, — тут же поднялась, и женщина, нервно крутя в руках лорнет, произнесла так, чтобы ее можно было услышать:

— Эти отели становятся просто невыносимы. Полюбуйтесь на это.

«Это» обозначало Мегрэ, который даже бровью не повел.

Глава 12 Женщина с револьвером

— Алло!.. Гм… Это вы, да?

— Да, Мегрэ! — вздохнул комиссар, узнав голос инспектора Дюфура.

— Тише!.. Два слова, шеф… Пошла в туалет. Оставила сумочку на столе. Я подошел, а там револьвер.

— Она все еще в ресторане?

— Ест.

Дюфур, наверное, стоял в телефонной будке с видом заговорщика, пугающе и таинственно жестикулировал. Не говоря ни слова, Мегрэ повесил трубку. У него не было сил отвечать Дюфуру. Эти маленькие странности инспектора, которые обычно вызывали у него улыбку, сейчас вызывали тошноту.

Управляющий смирился с необходимостью поставить для Мегрэ прибор напротив Латыша, который уже готовился приступить к еде и поинтересовался у метрдотеля:

— Кому предназначено это место?

— Не знаю, месье. Мне приказано…

Латыш не стал уточнять. В зал вторглась семья англичан из пяти человек, и появление их несколько разрядило обстановку.

Оставив тяжелое пальто и шляпу в гардеробе, Мегрэ направился к столику: прежде чем сесть, он приостановился и даже изобразил нечто вроде приветствия.

Петерс, казалось, не видел его. Он словно и не пил те четыре или пять порций абсента. Был холоден, корректен, все движения точны.

Ни на секунду он не выказал ни малейшего волнения: взгляд Петерса был устремлен вдаль, и его вполне можно было принять за инженера, погруженного в решение технической задачи.

Пил он мало, но выбрал одно из лучших сортов бургундского двадцатилетней выдержки. Да и обед он заказал легкий: омлет с зеленью, эскалоп и сметана.

Латыш терпеливо ждал перемены блюд, положив перед собой руки и не обращая внимания на происходящее вокруг.

Зал оживал.

— У вас отклеились усы, — выпалил вдруг Мегрэ.

Петерс не шелохнулся, только несколько секунд спустя как бы случайно коснулся рукой лица, небрежно проведя двумя пальцами по верхней губе. Мегрэ был прав — еще немного, и усы отклеились бы.

Комиссар, славившийся в префектуре своей невозмутимостью, сейчас с трудом сохранял хладнокровие.

А ведь день только начался и Бог знает какие еще испытания ждали его впереди.

Конечно, он не рассчитывал, что Латыш, когда с него ни на минуту не спускают глаз, рискнет как-нибудь себя скомпрометировать.

Но ведь сегодня утром Мегрэ заметил в его поведении первые признаки паники. И разве нельзя было надеяться, что его постоянно маячившая перед Латышом фигура — Мегрэ просто застил ему свет — вынудит его совершить нечто необдуманное?

Латыш выпил кофе в холле, велел принести ему легкое пальто, вышел на Елисейские поля и после двухчасовой прогулки оказался в зале одного из расположенных неподалеку кинотеатров.

Вышел он оттуда только в шесть вечера, не обменявшись ни с кем ни словом, никому не передав никакой записки, не сделав ни одного подозрительного жеста.

Удобно устроившись в своем кресле, он внимательно следил за перипетиями какого-то детского фильма.

Если бы по дороге к площади Оперы, куда Латыш затем направился выпить аперитив, он обернулся, то заметил бы, что Мегрэ постепенно теряет терпение.

Наверное, он мог бы также почувствовать, что комиссара начинают грызть сомнения.

Это было тем более похоже на правду, что в течение долгих часов, проведенных в темноте перед экраном, где мелькали кадры, в которых Мегрэ и разбираться-то не хотелось, комиссар не переставал думать о возможности внезапного ареста.

Но он прекрасно знал, что его в этом случае ждет. Неопровержимых улик никаких. Зато масса поводов для нападок на судебного следователя, прокуратуру, даже на министров иностранных дел и юстиции!

Мегрэ шел, слегка сутулясь. Рана болела, а правая рука окончательно утратила подвижность. А ведь врач ему настоятельно советовал:

— Если боль усилится, немедленно приходите. Значит, в рану попала инфекция.

Ну и дальше что? Было ли у него время об этом думать?

— Полюбуйтесь на это! — заявила утром одна из обитательниц отеля «Мажестик».

Боже мой, ну конечно! «Это» относилось к нему, полицейскому, который пытается помешать крупным преступникам продолжать свои подвиги и старается во что бы то ни стало отомстить за своего товарища, убитого в этом самом отеле.

К человеку, которому не по карману английские портные и у которого нет времени наведываться по утрам к маникюрше, к человеку, чья жена вот уже три дня напрасно и безропотно готовит ему обед, ничего не зная о судьбе мужа.

К комиссару первого класса с жалованьем в две тысячи двести франков в месяц, который после того, как следствие будет закончено и убийцы займут свое место за решеткой, Должен будет сесть перед листом бумаги и составить список своих расходов, приложив к нему расписки и оправдательные документы, а потом препираться по этому поводу с кассиром.

У Мегрэ не было ни машины, ни миллионов, ни армии сотрудников. И если ему случалось привлечь на помощь себе одного-двух агентов, надо было объясняться, зачем он это сделал.

Петерс Латыш, который шел в трех шагах впереди, расплачивался в бистро стофранковой купюрой и не брал сдачи. Это либо мания, либо блеф! Вот он зашел в магазин мужских рубашек — в шутку, конечно, — и провел там добрых полчаса, выбирая себе двенадцать галстуков и три халата, кинул на прилавок свою визитную карточку и направился к выходу в сопровождении спешащего за ним безукоризненного продавца.

Конечно, рана начала гноиться. Временами все плечо пронзала острая боль, и у Мегрэ мучительно ныла грудь, словно у него болел желудок.

Улица Мира, Вандомская площадь, предместье Сент-Оноре. Петерс Латыш не думал возвращаться.

Вот наконец и отель «Мажестик», рассыльные, бросившиеся открывать перед ним входную дверь.

— Шеф!

— Опять ты?

Из полутьмы нерешительно выступил Дюфур, он тревожно оглядывался вокруг.

— Послушайте, она исчезла.

— Что ты мелешь?

— Клянусь, я сделал все что мог. Она вышла из «Селекта». Через минуту вошла в дом пятьдесят два, это магазин готового платья. Я прождал час, потом обратился к швейцару. На втором этаже магазина ее не видели. Она просто прошла через него и вышла через другой выход на улицу Берри.

— Ладно!

— Что мне теперь делать?

— Отдыхать.

Дюфур взглянул комиссару в глаза, потом быстро отвернулся.

— Клянусь вам, что…

К великому удивлению инспектора, Мегрэ потрепал его по плечу.

— Ты славный парень, Дюфур. Не огорчайся, старина!

И Мегрэ вошел в холл отеля, где заметил, как изменилось при его появлении лицо управляющего, и послал ему улыбку.

— Латыш?

— Только что поднялся к себе в номер.

Мегрэ подошел к лифту.

— Третий этаж.

Комиссар набил трубку и внезапно вспомнил, что уже несколько часов не курил. Он снова улыбнулся, но улыбка вышла горше прежней.


Остановившись перед дверью номера 17, Мегрэ не испытывал никаких колебаний. Постучал. Ему крикнули: «Входите». Он вошел и закрыл за собой дверь.

В гостиной кроме радиаторов был еще и камин, который разжигали для уюта. Латыш, облокотившись о каминную полку, подталкивал носком ботинка к дровам какую-то пылающую бумажку, чтобы она скорее сгорела.

С первого взгляда Мегрэ понял, что Латыш утратил прежнее спокойствие, но у комиссара хватило самообладания не показать, что это его обрадовало.

Золоченый стул с хрупкими ножками был для Мегрэ слишком миниатюрен, рука комиссара на его спинке выглядела просто лапой. Он поднял стул и поставил его в метре от камина. Затем уселся на него верхом.

Что же случилось — он снова почувствовал в зубах трубку и, выйдя из состояния недавней подавленности или, скорее, нерешительности, всем своим существом устремился к действию?

Как бы там ни было, в этот момент он чувствовал себя сильнее, чем когда-либо. Он был дважды Мегрэ, если можно так выразиться. Не человек, а изваяние из старого дуба или, вернее, из глыбы песчаника.

Локти он положил на спинку стула. Чувствовалось, что, доведенный до крайности, он способен своей широченной лапищей сгрести противника за горло и ударить головой о стену.

— Мортимер вернулся? — спросил он.

Латыш, наблюдавший, как догорала бумажка, медленно поднял голову.

— Не знаю…

От Мегрэ не ускользнуло, что пальцы Латыша судорожно сжались. Заметил он и то, что у дверей спальни стоял чемодан, которого раньше в номере не было. Красная цена ему не составила бы ста франков, а весь вид этой дешевой дорожной сумки никак не вязался с обстановкой в номере.

— Что у вас там?

Латыш не ответил. Только лицо его несколько раз нервно дернулось. В конце концов он спросил:

— Вы меня арестуете?

Несмотря на тревожный тон, в голосе Латыша, казалось, сквозила нотка облегчения.

— Еще не время.

Мегрэ встал, подошел к чемодану и, подтолкнув его ногой к камину, открыл.

Там лежал совершенно новый серый костюм, купленный в магазине готового платья, даже этикетка с ценой еще болталась на нем.

Комиссар снял телефонную трубку.

— Алло. — Мортимер вернулся?.. Нет?.. И никто не приходил в семнадцатый?» Алло. Да. Пакет из магазина на Больших бульварах?.. Можете не приносить.

Комиссар повесил трубку и пробурчал:

— Где Анна Горскина?

— Ищите.

— Иначе говоря, в номере ее нет. Но она здесь была. Она принесла этот чемодан и письмо.

Латыш поспешно разворошил пепел, так что сожженная бумажка рассыпалась в прах.

Комиссар понимал, что сейчас не время заниматься пустыми разговорами, что он на правильном пути, но малейший ложный шаг может лишить его преимущества.

Движимый силой привычки, он встал и так быстро шагнул к камину, что Петерс вздрогнул, поднял было руки для защиты, но тут же устыдился своего жеста и покраснел.

Мегрэ хотел всего-навсего пристроиться спиной к огню.

Он стоял и курил, часто попыхивая трубкой.

В номере воцарилось молчание, такое длительное и тягостное, что от него сдавали нервы.

Латыш не мог скрыть волнения, хотя и старался держаться. По примеру Мегрэ, закурившего трубку, он зажег сигару.

Комиссар принялся вышагивать взад и вперед по комнате и, опершись на маленький круглый столик с телефонным аппаратом, чуть не сломал его.

Петерс не заметил, как Мегрэ нажал на рычаг. Результат не заставил себя ждать. Звонок раздался тут же. На проводе был администратор.

— Алло! Звонили?

— Алло!.. Да! Что вы говорите?

— Алло!.. Это администрация отеля.

Мегрэ остался невозмутимым.

— Алло… Да… Мортимер?.. Благодарю. Я его сейчас увижу.

— Алло!.. Алло! — Едва комиссар положил трубку, как снова раздался звонок. Управляющий упорно не мог ничего понять.

— Что происходит? Не понимаю.

— К черту!.. — громыхнул Мегрэ.

Он устремил взгляд на заметно побледневшего Латыша, который хотел было броситься к двери.

— Пустяки, — успокоил его комиссар. — Вернулся Мортимер Ливингстон. Я просил предупредить меня.

Он увидел капли пота, выступившие на лице собеседника.

— Мы говорили о чемодане и письме, которое в нем было. Анна Горскина…

— Анна здесь ни при чем…

— Простите… Я думал… Разве письмо не от нее?

— Послушайте…

Латыша трясло. Это бросалось в глаза. И это была не обычная нервозность. Лицо его, все тело дергались, как от тика.

— Послушайте!..

— Слушаю, — проронил Мегрэ, повернувшись спиной к огню.

Рука его скользнула в карман. Чтобы вытащить оружие, ему понадобится меньше секунды. Мегрэ улыбался, но за улыбкой скрывалось обостренное до крайности внимание.

— Итак?.. Ведь я же вам сказал, что слушаю.

Но Латыш, схватив бутылку виски, процедил сквозь плотно сжатые зубы:

— Тем хуже.

Он налил себе полный стакан, осушил его залпом и посмотрел на комиссара — взгляд его был мутный, как у Федора Юровича, на подбородке блестела капля виски.

Глава 13 Два Петерса

Никогда Мегрэ не видел, чтобы человек пьянел так мгновенно. Правда, он никогда не видел, чтобы кто-нибудь выпил залпом стакан виски, наполнил его снова и снова выпил, налил и третий раз, потом потряс бутылкой и выцедил последние капли шестидесятиградусного напитка.

Результат был потрясающий. Петерс Латыш побагровел, а через секунду стал мертвенно бледен. На щеках, правда, еще алели красные пятна. Губы стали бескровными. Держась за столик, он сделал несколько шагов и, пошатываясь, промямлил с безразличием пьяницы:

— Вы этого хотели, не так ли?

Латыш издал непонятный смешок, в котором слышалось все: страх, ирония, горечь, может быть, даже отчаяние.

Он опрокинул стул, на который хотел опереться, вытер влажный лоб:

— Заметьте, сами бы вы не разобрались. Это случайность.

Мегрэ не пошевелился. Ему было настолько не по себе от всего происходящего, что он чуть было не заставил собеседника что-нибудь принять или понюхать.

На его глазах происходило то же превращение, что и утром, только в десять, в сто раз более страшное.

Совсем недавно он имел дело с утонченным интеллектуалом, который обладал редкой силой воли и прекрасно владел собой.

Ученый, светский лев с безукоризненными манерами.

И прямо на глазах он превратился в комок нервов, в марионетку в руках у безумного кукольника. Перед Мегрэ дергалось и гримасничало мертвенно-бледное лицо с синюшными пятнами.

Латыш смеялся! Но, смеясь и продолжая бесцельно двигаться, он постоянно прислушивался, наклонялся, словно хотел уловить некий шум внизу, у себя под ногами.

Внизу находился номер Мортимера.

— Придумано было здорово! — хрипло выкрикнул Латыш. — Вам ни за что не разобраться бы, если бы не случайность, говорю вам, скорее цепь случайностей!

Он наткнулся на стену и застыл, привалившись к ней спиной в неестественной позе: количество выпитого было столь велико, что грозило отравлением, и у Латыша, наверное, разламывалась голова, потому что на лице его было написано страдание.

— Ну, попытайтесь ответить мне, пока еще есть время, какой из Петерсов я? По-французски Петерс, Пьер, произносится почти как «питр» — шут, ведь так?

Зрелище было одновременно омерзительное и печальное, комичное и ужасное. Латыш пьянел прямо на глазах.

— Странно, что они не идут! Но они придут, и тогда!..

Ну-ка, угадайте — какой из Петерсов?

Латыш внезапно изменил позу, обхватил голову руками, и гримаса физического страдания исказила его лицо.

— Вам никогда не понять истории двух Петерсов… Вроде Каина и Авеля. Вы ведь, наверное, католик… У нас на родине все протестанты, и мы живем по Библии… Но все зря.

Я вот уверен, что Каин был добряком, этаким доверчивым парнем. А вот Авель…

В коридоре послышались шаги. Дверь распахнулась.

Мегрэ был настолько взволнован, что ему пришлось стиснуть зубы, чтобы удержать в зубах трубку.

В номер вошел Мортимер, он был в шубе, лицо оживленное, как у человека, который только что вкусно отобедал в приятной компании.

Он принес с собой легкий аромат ликеров и дорогих сигар.

Как только он оказался в гостиной, выражение его лица изменилось. Мортимер побледнел. Мегрэ заметил какую-то неуловимую асимметричность, которая придавала чертам американца выражение озабоченности.

Было ясно, что он пришел с улицы. От складок его одежды веяло вечерней прохладой.

Спектакль начал разыгрываться сразу с двух сторон. И Мегрэ кое-что недоглядел.

Его больше интересовал Латыш, который, как только улеглось первое волнение, попытался взять себя в руки. Но время было упущено. Он слишком много выпил. Петерс чувствовал это сам и теперь делал отчаянные попытки призвать на помощь всю свою волю.

Лицо его дергалось. Люди и предметы, должно быть, расплывались у него перед глазами. Стоило ему оторваться от стола, как он пошатнулся и чуть было не упал, но чудом сумел удержаться на ногах.

— Дорогой Мор… — начал он.

Он перехватил взгляд комиссара и совсем другим голосом выдавил:

— Тем хуже, верно? Тем…

Хлопнула дверь. Послышались быстрые удаляющиеся шаги. Мортимер спешно ретировался. В то же мгновение Латыш рухнул в кресло.

Мегрэ одним прыжком очутился у двери. Но прежде чем выскочить в коридор, он прислушался.

Шаги американца уже растаяли в шумной суете отеля.

— Я утверждаю, что вы этого добивались, — пробормотал Петерс заплетающимся языком: что он говорил потом, комиссар уже не сумел понять — говорил Латыш не по-французски.

Мегрэ закрыл дверь на ключ, прошел по коридору, бегом спустился по лестнице.

Он достиг площадки второго этажа как раз вовремя, чтобы схватить на ходу убегающую женщину. Различил запах пороха.

Левой рукой комиссар поймал беглянку за одежду. Правой сжал запястье, женщина выронила револьвер, в ту же секунду грохнул выстрел, и стекло в кабине лифта разлетелось вдребезги.

Женщина отбивалась. Она оказалась на удивление сильной. Комиссару ничего не оставалось, как заломить ей руку за спину — женщина упала на колени и прошипела:

— Мерзавец!

Отель пришел в движение. Во всех коридорах и закоулках стало непривычно шумно.

Первой прибежала горничная в белом фартуке на черном платье, воздела руки к небу и в страхе бросилась прочь.

— Не двигаться! — приказал Мегрэ, имея в виду не горничную, а свою пленницу.

Обе застыли как вкопанные. Горничная воскликнула:

— Пощадите! Я же ничего не сделала.

И с этого момента хаос начал нарастать. Сразу отовсюду набежали люди. В центре одной из групп размахивал руками управляющий. То и дело мелькали дамы в вечерних туалетах, и надо всем этим плыл нестройный гул.

Мегрэ занялся своим делом: нагнулся к пленнице, которая оказалась не кем иным, как Анной Горскиной, и надел на нее наручники. Она сопротивлялась. В пылу борьбы у нее треснуло платье, и она сидела теперь с обнаженной грудью, что, впрочем, не было для Мегрэ в новинку, глаза ее сверкали, рот перекосился, и все-таки она была великолепна.

— Номер Мортимера… — бросил комиссар управляющему.

Но тот совершенно потерял голову. Вокруг одиноко возвышающегося среди толпы Мегрэ сновали охваченные паникой люди; в довершение всего женщины кричали, плакали, а то и топали ногами.

Номер Мортимера был совсем рядом. Комиссару не пришлось даже открывать дверь — она так и оставалась распахнутой. На полу еще дергалось окровавленное тело.

Мегрэ бегом бросился на третий этаж, припал ухом к двери, которую собственноручно закрыл на ключ: в номере парила полная тишина. Комиссар повернул ключ в замке.

В номере Петерса Латыша никого не было!

На полу, около камина, по-прежнему стоял чемодан, через который был перекинут костюм из магазина готового платья.

Через открытое окно тянуло холодом. Оно выходило во двор-колодец. Внизу чернели прямоугольники трех дверей.

Пока Мегрэ, тяжело ступая, спустился вниз, толпа несколько успокоилась. Среди постояльцев нашелся врач. Но ни женщинам, ни тем более мужчинам не было никакого дела до Мортимера, над которым колдовал медик.

Все взгляды были прикованы к Анне Горскиной, сидевшей в наручниках посреди коридора: брань, проклятия, угрозы, обращенные к зрителям, непрерывным потоком слетали у нее с губ.

Из лифта с разбитым стеклом вышел переводчик администрации в сопровождении полицейского.

— Увести, — приказал Мегрэ.

За его спиной раздались приглушенные крики протеста.

Казалось, комиссар один заполнял весь коридор.

Упрямый, неповоротливый, Мегрэ подошел к Мортимеру.

— Ну что?

Врач пустился в длинные объяснения: он был немцем, французским владел плохо и постоянно путал слова обоих языков.

Выстрелом миллиардеру практически снесло челюсть.

На ее месте зияла красно-черная дыра.

Рот, который не был больше ртом, неожиданно приоткрылся, оттуда вырвалось клокотанье и хлынула кровь.

Никто ничего не понял — ни Мегрэ, ни врач, который, как выяснилось впоследствии, был профессором Боннского Университета, ни те несколько человек, что стояли ближе всего к умирающему.

На шубе Мортимера лежал пепел от его сигары. Одна рука так и осталась разжатой, застыв с растопыренными пальцами.

— Мертв? — спросил комиссар.

Врач отрицательно качнул головой, и оба замолчали.

Шум в коридоре стихал. Полицейский шаг за шагом оттеснял сопротивляющихся любопытных.

Губы Мортимера сомкнулись и опять приоткрылись.

Врач застыл и несколько секунд не двигался.

Потом поднялся, словно стряхнув с себя тяжесть, и сказал:

— Мертв, ja[10]… Это было тяжело.

На шубу убитого кто-то наступил, и на одной поле явственно отпечатался след ботинка.

В дверном проеме возник и молчаливо застыл полицейский сержант с серебряными галунами.

— Какие распоряжения?

— Заставь выйти всех без исключения, — приказал Мегрэ.

— Женщина вопит.

— Пусть вопит.

И Мегрэ застыл около камина, в котором так и не развели огонь.

Глава 14 Корпорация «Угала»

У людей каждой расы свой запах, которого не переносят представители других рас. Мегрэ открыл окно и беспрестанно курил, но запах продолжал раздражать его. Неужели его одежда успела им пропитаться, пока он был в гостинице «У Сицилийского короля»? Или так пахло на улице? Мегрэ начал ощущать этот запах уже тогда, когда хозяин гостиницы в черной ермолке приоткрыл перед ним окошечко на своей двери. Запах усиливался от этажа к этажу. В комнате Анны Горскиной он был особенно густ. Правда, там повсюду была разбросана еда. Куски дряблой колбасы отвратительного розового цвета, нашпигованной чесноком. На блюде — жареная рыба, плавающая в кислом соусе. Окурки русских папирос. Полдюжины чашек с остатками чая на донышке. Постельное белье казалось все еще влажным, от всего несло кислятиной, как в помещении, которое никогда не проветривается. Этот маленький серый полотняный мешочек Мегрэ нашел во вспоротом им матрасе. Из него выпало несколько фотографий и диплом. На одной из них была запечатлена неровно вымощенная уходящая под уклон улица, по обеим сторонам которой стояли старые дома с коньками на крышах: таких домов много в Голландии, только в отличие от них эти были выкрашены в ослепительно белый цвет, на фоне которого виднелись черные контуры окон, дверей, карнизов.

На переднем плане — дом с вывеской, надпись на ней напоминала одновременно готический и русский алфавит: «Ул. Рютсеп, 6, Макс Йохансон, портной».

Дом был большой. Над коньком возвышалась перекладина, несущая блок, предназначавшийся когда-то для загрузки зерна на чердак. Перед входной дверью — крыльцо с шестью ступеньками и железными перильцами.

На крыльце вокруг маленького невзрачного серого мужчины лет сорока, который стоял с суровым и отрешенным видом — наверное, это был сам портной, — сгрудилась вся семья.

Жена его в атласном платье, которое, казалось, вот-вот лопнет на ней, восседала на резном стуле. Она радостно улыбалась фотографу и только уголки губ были слегка опущены, чтобы выглядеть комильфо.

Перед нею — двое детей, держащихся за руки. Мальчики лет шести-восьми в брючках, доходящих до середины икр, в черных чулках, с белыми вышитыми матросскими воротниками и расшитыми отворотами рукавов.

Одного возраста! Одного роста! Поразительно похожи друг на друга и на портного.

Однако разница в характерах мальчиков сразу бросалась в глаза.

У одного было решительное, даже агрессивное выражение лица, в аппарат он смотрел с вызовом. Другой украдкой поглядывал на брата. Во взгляде его сквозили доверие и восхищение.

Внизу была вытеснена фамилия фотографа: «К. Акель. Псков».

Второй снимок был интересней и больше первого. Сделан явно во время банкета. Три длинных стола, заставленных бутылками и тарелками и уходящих в глубину комнаты, где у стены находилась целая коллекция из полудюжины знамен, гербовый щит, на котором было изображено что-то непонятное, две скрещенные шпаги и охотничьи рога.

За столом сидели семнадцати-двадцатилетние студенты, все в фуражках с узкими козырьками и серебряной окантовкой, чехлы на фуражках были того сине-зеленого цвета, который так любят немцы и северные их соседи.

Волосы коротко подстрижены. У большинства — четкие черты лица. Одни беззаботно улыбались фотографу. Другие поднимали вверх деревянные пивные кружки необычной формы и с резьбой. У некоторых на фотографии были зажмурены глаза: их ослепила вспышка магния.

На самом видном месте в центре стола красовалась грифельная доска, на которой было выведено мелом: «Корпорация „Угала“. Тарту».

Это, по всей вероятности, было одно из тех обществ, которые создаются студентами во всех университетах мира.

Среди молодых людей выделялся один, снятый перед гербовым щитом. Кроме того, он был без фуражки, а наголо обритая голова придавала его лицу странное выражение.

В то время как почти на всех его товарищах была повседневная одежда, он был облачен в черный фрак, который сидел на нем несколько неловко, так как спадал с узких юношеских плеч. По белому жилету — широкая лента через плечо, как большая лента ордена Почетного Легиона.

Это были знаки отличия президента студенческого общества.

Любопытная вещь: тогда как большинство лиц было обращено к фотографу, самые робкие инстинктивно смотрели на своего юного предводителя. И преданнее всех смотрел на него его двойник — он сидел рядом с ним и вытягивал шею, чтобы не упустить ни одного его движения.

Студент с широкой лентой на жилете и тот, что пожирал его взглядом, были, без сомнения, теми двумя мальчишками, которые стояли на крыльце дома в Пскове, сыновьями портного Йохансона.

Диплом был написан по-латыни на пергаменте в подражание старинным документам. В изысканной архаичной форме в нем сообщалось, что Ханс Йохансон, студент философского факультета, посвящается в члены корпорации «Угала».

На месте подписи значилось: «Великий магистр корпорации Петерс Йохансон».

В этом же полотняном мешочке находился второй пакет: он был перевязан шнурком, и кроме фотографии в нем лежало несколько писем, написанных по-русски.

На фотографиях значилось имя коммерсанта из Вильно. На одной из них была запечатлена еврейка лет пятидесяти, толстая, угрюмая, усыпанная драгоценностями, как церковная реликвия.

Одного взгляда было достаточно, чтобы определить сходство между ней и Анной Горскиной. На другом снимке, кстати, и последняя — шестнадцатилетняя девушка в шляпке-токе, отделанной горностаем.

Что до писем, социальное положение их отправителя было указано там на трех языках: «Эфраим Горскин. Оптовая торговля мехами. Сибирский горностай. Вильно — Варшава».

Что было в письмах, Мегрэ прочесть не мог. Он только заметил, что одна фраза, встречающаяся во многих письмах, была подчеркнута жирной чертой.

Он сунул бумаги в карман, в последний раз для очистки совести осмотрел комнату. Она не походила на безликие меблирашки: в ней слишком долго жил один и тот же человек. По любой ничего не значащей вещи, пятнам на обоях, Даже по белью, можно было прочесть биографию Анны Горскиной.

Повсюду валялись волосы, толстые и жирные, как обычно у восточных женщин. Десятки окурков. На полу — упаковки из-под сухих бисквитов и куски самих бисквитов, имбирь в горшочке. В большой консервной банке с польской этикеткой — остатки маринованного гуся. Икра.

Бутылки из-под водки и виски, маленькая колба со слежавшимися листьями, которые, когда Мегрэ их понюхал, оказались остатками необработанного опиумного мака.

Уже через полчаса Мегрэ слушал перевод писем, запоминая на ходу некоторые фразы.


«Ноги у твоей матери отекают все больше…»

«Твоя мать спрашивает, не отекают ли у тебя лодыжки, когда ты много ходишь: она думает, что у тебя та же болезнь, что у нее…»

«У нас все, можно сказать, в порядке, хотя вопрос с Вильно все еще не решен. [11] Мы живем между литовцами и поляками. И те и другие терпеть не могут евреев…»

«Пожалуйста, наведи справки, кто такой господин Левассор, проживающий в доме 65 по улице Отвиль. Он заказал мне партию кож, но не прислал никаких документов, подтверждающих его платежеспособность…»

«Когда ты закончишь учиться, надо, чтобы ты вышла замуж и вы с мужем занялись торговлей. Твоя мать мне больше ни в чем не помощница…»

«Твоя мать все время сидит в кресле. Характер у нее становится просто невыносимым. Тебе следовало бы вернуться…»

«Сын Гольдштейна, приехавший две недели назад, говорит, что ты не поступила в Парижский университет. Я сказал, что это неправда…»

«Твоей матери пришлось делать пункцию, они…»

«Тебя видели в Париже в компании людей, которые тебе не подходят. Я хочу знать, что с тобой делается…»

«Мне опять сообщили о тебе неприятные вещи. Как только позволят дела, я приеду сам…»

«Если бы не твоя мать, которая не хочет оставаться одна, — врач сказал, что дни ее сочтены, — я немедленно поехал бы за тобой. Я приказываю тебе вернуться…»

«Я послал тебе 500 злотых на дорогу…»

«Если ты не вернешься через месяц, я прокляну тебя…»


Потом снова о ногах матери. Потом пересказ того, что говорил какой-то еврейский студент, вернувшийся в Вильно, о том образе жизни, который Анна ведет в Париже.


«Если ты не вернешься немедленно, между нами все кончено…»


Наконец, последнее письмо.


«Как тебе удается существовать, если уже год я не посылаю тебе денег? Твоя мать очень несчастна. Во всем, что произошло, она обвиняет меня…»


Комиссар ни разу не улыбнулся. Он положил документы в ящик стола, закрыл его на ключ, перечитал некоторые телеграммы и отправился в дом предварительного заключения.

Анна Горскина провела ночь в общей камере.

Однако комиссар все-таки распорядился перевести ее в отдельное помещение и, прежде чем войти в камеру, заглянул в глазок. Анна Горскина, сидевшая на табурете, даже не шелохнулась: она медленно повернула голову к двери, увидела комиссара, и лицо ее выразило презрение.

Мегрэ вошел и с минуту молча разглядывал ее. Он знал, что с ней не стоит хитрить, обиняком ставить вопросы, которые вырывают иногда невольное признание.

Она была слишком хладнокровна, чтобы попасться на подобные уловки, и допрашивающий, ничего не добившись, только потеряет свой престиж. Поэтому он ограничился ворчливым:

— Признаешься?

— Нет!

— Продолжаешь отрицать, что убила Мортимера?

— Отрицаю!

— Отрицаешь, что купила серый костюм для своего сообщника?

— Отрицаю!

— Отрицаешь, что послала костюм к нему в номер отеля «Мажестик» вместе с письмом, где сообщала, что намерена убить Мортимера, которому назначила свидание на улице?

— Отрицаю!

— Что ты делала в отеле «Мажестик»?

— Искала номер мадам Гольдштейн.

— Женщина с такой фамилией в отеле не проживает.

— Я этого не знала.

— А почему ты убегала с револьвером в руке, когда я тебя встретил?

— На втором этаже в коридоре я увидела какого-то мужчину, который стрелял в другого, потом бросил оружие на пол. Я подобрала его, боясь, что он выстрелит в меня, и побежала предупредить персонал.

— Ты никогда не видела Мортимера?

— Нет.

— А ведь он приходил в гостиницу «У Сицилийского короля».

— Там живет человек шестьдесят.

— Ты не знаешь ни Петерса Латыша, ни Оппенхайма?

— Нет.

— Но это не лезет ни в какие ворота!

— А мне-то что?

— Продавца, у которого ты купила серый костюм, найдут.

— Пусть!

— Я сообщил твоему отцу в Вильно…

При этих словах она впервые вздрогнула. Но тут же усмехнулась.

— Если вы хотите, чтобы он двинулся с места, не забудьте выслать ему стоимость билета, иначе…

Мегрэ сохранял спокойствие, в его взгляде сквозило любопытство, даже некоторая симпатия. В характере ей не откажешь!

На первый взгляд ее поведение не выдерживало критики. Факты явно говорили сами за себя.

Но именно в таких случаях полиция чаще всего оказывается не в состоянии противопоставить запирательству задержанного вещественные доказательства его вины.

В данном случае их просто не существовало. Револьвер был неизвестен парижским оружейникам. Значит, доказательств, что он принадлежит Анне Горскиной, нет.

В момент убийства она находилась в отеле «Мажестик», и что из того? В большие отели заходит множество народу и расхаживает по ним, как по улице. Она утверждает, что кого-то искала. A priori[12] этого не исключить.

Никто не видел, как она стреляла. От письма, сожженного Петерсом Латышом, ничего не осталось.

Предположения? Их можно делать сколько угодно. Но присяжные, которые с недоверием относятся к самым бесспорным доказательствам из боязни судебной ошибки — а об этом не устает напоминать защита, — не выносят вердикт на основании предположений.

Мегрэ выложил свой последний козырь.

— Латыша видели в Фекане.

На этот раз он попал в цель. Анна Горскина вздрогнула.

Но она, видимо, решила, что комиссар лжет, и, успокоившись, отпарировала:

— Ну и что?

— Сейчас проверяется анонимное сообщение, что он скрывается на вилле у некоего Сванна.

Она подняла на комиссара темные глаза — выражение их было сурово, почти трагично.

Ненароком бросив взгляд на лодыжки Анны Горскиной, комиссар заметил, что опасения ее матери подтвердились — она страдала отеками.

Волосы Анны растрепались. Черное платье было грязным.

Над верхней губой проступал весьма заметный пушок.

Тем не менее она была красива какой-то вульгарной, животной красотой. Слегка съежившись, вернее, инстинктивно собравшись, как перед опасностью, презрительно скривив рот и не отрывая от комиссара внимательного взгляда, она прорычала:

— Зачем меня допрашивать, если вы все знаете?

Глаза ее вспыхнули, и она с оскорбительным смехом добавила:

— Или вы боитесь ее скомпрометировать, а? Ведь так, правда? Ха-ха… Я — другое дело: иностранка, девица из «гетто», живущая невесть на что. Зато она! Ну да ладно.

Чувства захлестывали ее, она не могла остановиться.

Поняв, что, начни внимательно слушать, он вспугнет ее, комиссар с равнодушным видом уставился в сторону.

— Ну, ладно, ничего. Проваливайте! Слышите? — сорвалась она на крик. — Оставьте меня в покое. Ничего вам не скажу. Ни-че-го!

Она бросилась на пол столь стремительно, что, даже зная по опыту, как ведет себя такая категория женщин, комиссар не сумел это предвидеть. Истерический припадок! Анну Горскину было просто не узнать. Она стучала ногами, заламывала руки, тело ее сотрясала крупная дрожь.

Еще минуту назад это была красивая женщина, теперь на нее было страшно смотреть: она клочьями рвала на себе волосы, не обращая внимания на боль.

Мегрэ не удивился. Комиссар уже в пятый раз наблюдал припадки такого рода. Он нагнулся за стоявшим на полу кувшином. Кувшин был пуст.

Мегрэ позвал надзирателя.

— Воды, живо…

Минуту спустя он уже лил холодную воду прямо на лицо Анны Горскиной: она тяжело дышала, жадно ловила воздух ртом; взгляд ее остановился на комиссаре, но она не узнала его и впала в тяжелое забытье.

Время от времени по телу еще пробегала легкая дрожь.


Мегрэ опустил койку, поднятую, согласно уставу, к стене, расправил тонкий, как галета, матрас и с трудом перенес на него Анну Горскину.

Проделал он все это без малейшего раздражения, с мягкостью, на которую его считали неспособным; поправив платье на коленях несчастной, Мегрэ пощупал пульс и, встав у изголовья, долго не отрывал от Анны Горскиной взгляда.

Теперь перед ним было лицо уставшей тридцатипятилетней женщины. Это ощущение возникло из-за мелких неглубоких морщин, обычно незаметных.

Полные руки с ногтями, покрытыми дешевым лаком, были неожиданно изящной формы.

Мегрэ набил трубку неспешными мелкими ударами указательного пальца, как человек, который не слишком хорошо знает, что будет делать в следующую минуту. Какое-то время он вышагивал по камере, дверь в которую так и оставалась полуоткрытой.

Вдруг он удивленно обернулся, не веря себе.

Анна Горскина натянула на лицо простыню. Теперь эта отвратительная серая ткань скрывала уже не бесчувственное тело. Оно судорожно вздрагивало. Прислушавшись, Мегрэ разобрал звук приглушенных рыданий.

Прикрыв дверь, комиссар бесшумно вышел из камеры, прошел мимо надзирателя, но, отойдя на несколько шагов, вернулся.

— Скажите, чтобы ей принесли еду из пивной «У дофины», — ворчливо бросил он.

Глава 15 Две телеграммы

Мегрэ прочел их вслух судебному следователю Комельо, который выслушал комиссара с недовольным видом.

Первая телеграмма была ответом миссис Мортимер Ливингстон на сообщение о смерти ее мужа.


«Берлин тчк Отель „Модерн“ тчк Больна зпт высокая температура зпт приехать не могу тчк Стоун сделает все необходимое тчк».


Мегрэ с горечью усмехнулся.

— Вам понятно? А вот телеграмма с Вильгельм-штрассе.

Она составлена полкодом. Я переведу:


«Миссис Мортимер прибыла самолетом зпт остановилась Берлине отеле „Модерн“ зпт где ее застала телеграмма Парижа зпт когда она вернулась из театра тчк Легла постель зпт велела вызвать американского врача Пэлгрэда тчк Врач прикрылся соблюдением профессиональной тайны тчк Подвергать ли больную осмотру эксперта впр Прислуга отеля не заметила никаких следов болезни тчк».


— Как видите, господин Комельо, эта дама не стремится к встрече с французской полицией. Заметьте, я не утверждаю, что она является сообщницей своего мужа. Напротив, на девяносто девять процентов уверен, что ей были неизвестны его дела. Мортимер был не из тех мужчин, что доверяются женщинам, особенно своим женам. Но за ней, во всяком случае, числится записка, которую она передала однажды вечером в «Пиквике-баре» некоему профессиональному танцору, тело которого сейчас хранится во льду в Институте судебной медицины. Возможно, это единственный случай, когда Мортимер прибегнул к ее помощи, да и то в силу необходимости.

— А кто такой Стоун? — поинтересовался следователь.

— Главный секретарь Мортимера. Осуществлял контроль за различными делами, которые тот вел. В момент убийства уже неделю находился в Лондоне. Жил в отеле «Виктория». Я постарался его не вспугнуть. Позвонил в Скотланд-Ярд, чтобы им занялись. Заметьте, когда английская полиция явилась в «Викторию», о смерти Мортимера в Англии еще не знали, разве только в редакциях некоторых газет. Но это не помешало птичке упорхнуть. Стоун сбежал за несколько минут до прихода инспекторов.

Следователь мрачно взирал на груду писем и телеграмм, которыми был завален его стол.

Смерть миллиардера — событие, волнующее тысячи людей. И то, что умер Мортимер насильственной смертью, встревожило всех, кто имел с ним дело.

— Вы думаете, стоит распустить слух, что это убийство на почве ревности? — нерешительно спросил Комельо.

— Думаю, такая предосторожность будет не лишней, иначе на бирже возникнет паника и вы разорите ряд солидных предприятий, начиная с французских фирм, которым Мортимер недавно помог выйти из затруднений.

— Так-то оно так, но…

— Послушайте, посольство Соединенных Штатов потребует доказательств, а у вас их нет. У меня — тоже.

Следователь протер стекла очков.

— И что же?

— Ничего! Я жду вестей от Дюфура, который со вчерашнего дня в Фекане. Пусть Мортимеру устроят пышные похороны. Какое это может иметь значение? Будут речи, официальные делегации…

Несколько секунд следователь с любопытством смотрел на Мегрэ:

— Вы как-то странно выглядите, — неожиданно выпалил он.

Комиссар улыбнулся и доверительно сообщил:

— Морфий!

— Что?..

— Не беспокойтесь, у меня это еще не стало пороком.

Просто укол в грудь. Врачи хотят удалять два ребра, уверяют, что это совершенно необходимо… Но это долгая история! Нужно лечь в клинику, проваляться там Бог знает сколько. Я выпросил у них двое с половиной суток отсрочки. Все, чем я рискую, — удалят третье ребро. Будет на два ребра меньше, чем у Адама, вот и все. Ну-ну, вы тоже воспринимаете это как трагедию. Сразу видно, что вы не беседовали о последствиях таких ранений с профессором Коше, а он копался во внутренностях почти всех королей и сильных мира сего. Он рассказал бы вам, как мне, что у тысяч людей в организме много чего не хватает, а они прекрасно существуют.

Вот, например, первый министр Чехо-Словакии. Коше удалил ему желчный пузырь. Я его видел, этот пузырь. Он мне все показал: чьи-то легкие, желудки… А их владельцы занимаются всем понемногу в разных уголках нашего мира.

Мегрэ посмотрел на часы, пробурчал себе под нос:

— Чертов Дюфур!

Лицо его вновь приобрело серьезное выражение. Кабинет судебного следователя утопал в сизых клубах дыма от его трубки. Мегрэ сидел на краешке стола и чувствовал себя как дома.

— Кажется, мне самому стоит поехать в Фекан! — вздохнул он наконец. — Через час есть поезд.

— Скверное дело! — заключил Комельо, отодвигая папку с делами.

Комиссар погрузился в созерцание клубов дыма, которые окутывали его фигуру. Молчание нарушалось, вернее, подчеркивалось только потрескиванием трубки.

— Взгляните на эту фотографию, — неожиданно сказал он.

И Мегрэ протянул следователю псковскую фотографию, на которой был изображен дом портного с белым коньком на крыше и выступающей из-под него балкой, крылечком из шести ступенек и всем семейством — мать, восседающая на стуле, отец, застывший в торжественной позе, двое мальчишек в вышитых матросских воротниках.

— Это в России. Пришлось заглянуть в географический атлас. Недалеко от Балтийского моря. Там теперь много мелких государств: Эстония, Латвия, Литва. Их с двух сторон теснят Польша и Россия. Границы государств не совпадают с границами расселения народов. В двух соседних деревнях могут говорить на разных языках. И в довершение всего — евреи, которые живут повсюду, но представляют собой обособленную нацию. Прибавьте к этому еще коммунистов. Стычки на границах. Армии сверхнационалистов. Люди питаются шишками из местных хвойных лесов. Бедняки — еще беднее, чем где бы то ни было. Они умирают от голода и холода. Интеллигенты — одни борются за немецкую культуру, другие — за славянскую, третьи — за собственный угол и сохранение древних языков. Там есть крестьяне, похожие на лапландцев и калмыков, есть этакие белокурые бестии и, кроме того, масса ассимилированных евреев, которые употребляют чеснок и режут скот не так, как другие.[13]

Мегрэ забрал фотографию из рук следователя, который разглядывал ее довольно равнодушно.

— Забавные мальчишки! — вот все, что услышал от него комиссар.

Возвратив фотографию следователю, Мегрэ спросил:

— Смогли бы вы сказать, кого из них я ищу?

До поезда было еще три четверти часа. Комельо по очереди вглядывался в лица мальчиков: один, казалось, бросал вызов фотографу, другой — его брат — повернул голову, словно спрашивая у него совета.

— Такие фотографии чертовски красноречивы, — снова начал Мегрэ. — Невольно задаешь себе вопрос, как родители, учителя, которые видели этих детей, не угадали с первого взгляда их судьбу. Посмотрите-ка на отца семейства. Его убили однажды вечером во время беспорядков на улице, когда шли бои между националистами и коммунистами. Он не принадлежал ни к тем, ни к другим. Просто вышел за хлебом. Я совершенно случайно получил эти сведения от содержателя меблированных комнат «У Сицилийского короля»; он тоже родом из Пскова. Мать все еще жива и даже продолжает жить в том же доме. По воскресеньям она надевает праздничное платье и высокий чепец с ниспадающими на щеки краями, как принято в тех местах… А мальчуганы… — Мегрэ остановился и заговорил другим тоном. — Мортимер родился на ферме в штате Огайо и начал свою карьеру с продажи шнурков в Сан-Франциско. Анна Горскина родилась в Одессе, а юность провела в Вильно. И, наконец, миссис Мортимер — шотландка, которая ребенком эмигрировала во Флориду вместе с родителями. Все они оказались под сенью собора Парижской богоматери, а мой собственный отец был егерем в одном из самых старых охотничьих угодий на Луаре.

Мегрэ снова взглянул на часы, указал на того из мальчишек, запечатленных на фотографии, который с восхищением взирал на своего брата.

— Задержать мне сейчас предстоит вот этого мальчугана.

Он выбил трубку в угольное ведерко и машинально чуть не подкинул в печку угля.

Несколько минут спустя следователь Комельо, протирая очки в золотой оправе, сказал своему письмоводителю:

— Вы не находите, что Мегрэ изменился? Он мне показался, как бы это сказать, немного не в себе, что ли, немного…

Он напрасно искал подходящее слово и, так и не найдя его, отрезал:

— За каким чертом к нам едут все эти иностранцы?

После чего резко придвинул к себе дело Мортимера и начал диктовать:

— Пишите: «Год тысяча девятьсот…»

Если инспектор Дюфур и стоял на том самом месте, где Мегрэ в штормовое утро дожидался появления человека в макинтоше, то лишь потому, что это был единственный закоулок на спускающейся под гору улице, которая, после того как кончались виллы, построенные на склоне утеса, превращалась в тропинку, терявшуюся в конце концов в скошенной траве.

Дюфур был в черных гетрах, коротком пальто с хлястиком и морской фуражке, какие носят в Фекале многие — наверное, он купил ее по приезде.

— Ну что? — осведомился Мегрэ, подойдя к нему в темноте.

— Все хорошо, шеф.

Этот ответ немного напугал комиссара.

— Что именно хорошо?

— Мужчина не входил и не выходил. Если он раньше меня добрался до Фекана и проник на виллу, значит, он все еще там.

— Расскажи подробно, что происходило.

— Вчера утром — ничего! Служанка ходила на рынок. Вечером меня сменил Борнье. Ночью никто не входил и не выходил. В десять часов свет в окнах погас.

— Потом?

— Утром я занял свой пост, а Борнье отправился спать. Он сейчас должен снова сменить меня. Часов в десять, как и накануне, служанка пошла на рынок. Примерно через полчаса вышла и молодая дама. Она скоро должна вернуться. Наверное, отправилась с визитом.

Мегрэ не издал ни звука. Он чувствовал, что от такой слежки не стоило много ждать. Но сколько понадобилось бы ему человек, чтобы она могла дать результат?

Трое по меньшей мере, только для того, чтобы наблюдать за виллой. И еще один полицейский, который следил бы за служанкой, и еще один для «молодой дамы», как ее назвал Дюфур.

— Значит, она ушла полчаса назад?

— Да. Слышите? Это Борнье. Теперь я пойду поем. Со вчерашнего дня проглотил один сандвич, ноги окоченели.

— Иди.

Агент Борнье был совсем молодым человеком и только начинал свою службу в оперативной бригаде.

— Я встретил госпожу Сванн, — доложил он.

— Где? Когда?

— На набережной. Только что. Она шла к молу.

— Одна?

— Да, одна. Я чуть было не пошел за ней следом. Но потом подумал, что меня ждет Дюфур. Далеко она уйти не может: мол никуда не ведет.

— Как она была одета?

— В чем-то темном. Я не обратил внимания.

— Так я пойду? — спросил Дюфур.

— Я же сказал — иди.

— Если что-нибудь случится, вы меня предупредите, ладно? Достаточно три раза позвонить в дверь гостиницы.

Какая глупость! Мегрэ уже не слушал. Он приказал Борнье:

— Оставайся тут.

Комиссар круто повернул к вилле Сванна и так яростно дернул за звонок, что чуть не вырвал его из калитки. Увидел, как на первом этаже в комнате, которая, как он помнил, служила столовой, зажегся свет.

Комиссар прождал пять минут, но никто не появился; тогда он перепрыгнул через невысокую ограду, подошел к двери и забарабанил по ней кулаком.

Внутри послышался испуганный голос.

— Кто там?

Заплакали дети.

— Полиция. Открывайте.

Молчание. Шарканье.

— Открывайте! Живо!

В коридоре было темно. Войдя, Мегрэ различил в тени бледное пятно — передник служанки.

— Где госпожа Сванн?

В этот момент открылась дверь, и комиссар увидел девочку, которую приметил во время первого своего визита.

Служанка не двигалась. Она словно приросла спиной к стене: страх парализовал ее.

— Кого ты встретила сегодня утром?

— Клянусь вам, господин агент…

Она разрыдалась.

— Клянусь вам, я…

— Это был господин Сванн?

— Нет!.. Я… Это был деверь мадам. Он попросил меня передать хозяйке письмо.

— Где ты его встретила?

— Напротив мясной. Он ждал меня.

— Ты уже выполняла подобные поручения?

— Нет, никогда. Я видела его только здесь.

— А ты знаешь, где он назначил свидание госпоже Сванн?

— Ничего я не знаю! Мадам весь день так волновалась. Она тоже задавала мне вопросы. Интересовалась, как он выглядит. Я сказала правду, у него был вид человека, который собирается сделать что-то ужасное. Я даже испугалась, когда он подошел ко мне.

Мегрэ внезапно повернулся и вышел, не закрыв за собой дверь.

Глава 16 Человек на скале

Агент Борнье, попавший на службу в полицию прямо со школьной скамьи, очень разволновался, увидев промчавшегося мимо начальника, который молча задел его на бегу и при этом оставил дверь виллы открытой.

Борнье дважды окликнул его.

— Комиссар! Комиссар!

Мегрэ не оглянулся. Только через несколько минут, оказавшись на улице Эгрета, где все-таки попадались редкие прохожие, он замедлил шаг, свернул направо, зашлепал по грязи набережной в направлении мола и снова побежал.

Не сделав и сотни шагов, он заметил силуэт женщины.

Мегрэ свернул, чтобы оказаться поблизости от нее. На вантах траулера, который стоял на разгрузке, раскачивалась карбидная лампа.

Мегрэ остановился, дав женщине возможность дойти до освещенного места, и увидел взволнованное лицо г-жи Сванн. Взгляд ее блуждал, походка была торопливой и неверной, как будто она шла по ухабам и чудом умудрялась сохранять равновесие.

Комиссар сделал несколько шагов вперед, решив было подойти к ней. Но взглянув вперед, увидел пустынный мол, похожий в темноте на длинную черную линию, окаймленную по обеим сторонам пеной волн.

Он двинулся в эту сторону. Дальше за траулером не было ни души. Темноту прорезали только зеленые и красные огни, указывающие кораблям фарватер. Маяк на скалах через каждые пятнадцать секунд озарял большой участок моря, высвечивая подножие утеса, которое возникало и пропадало в его лучах, подобно призраку.

Мегрэ наткнулся на причальные кнехты, ступил на мостки, которые опирались на сваи, и его тут же со всех сторон обступил грохот волн.

До боли в глазах он вглядывался в темноту. Взвыла сирена-какое-то судно запрашивало разрешения на выход из шлюза.

Перед Мегрэ расстилалось море, туманное и грохочущее. Позади был город с лавками и грязной мостовой.

Мегрэ быстро двигался вперед, время от времени останавливаясь со все возрастающей тревогой.

Место было ему незнакомо, поэтому, желая срезать угол, он сделал лишний крюк. Мостки на сваях привели его к подножию семафора с тремя черными шарами, которые он машинально пересчитал.

Немного дальше он перегнулся через перила: внизу, между выступающими из воды скалами, стремительно растекались потоки белой пены.

С головы у комиссара слетела шляпа. Он побежал за ней, но она уже успела упасть в море.

Пронзительно кричали чайки, и время от времени на фоне неба мелькало белое крыло птицы.

Может быть, г-жа Сванн никого не нашла на месте встречи? Или назначивший ее человек успел уйти? Или он был уже мертв?

Мегрэ не мог спокойно стоять на месте: он был убежден, что все вот-вот решится.

Комиссар уже добрался до зеленого фонаря, обошел железные опоры, на которых он был установлен.

Никого! Только волны, взметая вверх гребни, одна за другой разбивались о мол, оставляя за собой широкую белую дорожку, и откатывались, чтобы вновь вернуться с еще большей силой.

Шуршала перекатываемая галька. Неясно вырисовывался силуэт безлюдного казино.

Мегрэ искал человека.

Он повернул назад и двинулся вдоль пляжа: лежавшие там камни напоминали в темноте чудовищные картофелины.

Комиссар шел вдоль самой воды. До лица его долетали соленые брызги.

Внезапно он обнаружил, что начался отлив, основание мола обнажилось и оказалось, что он окружен поясом черных скал, между которыми бурлила вода.

Это было просто чудо, что Мегрэ заметил человека. Сначала ему подумалось, что это неодушевленный предмет, неясная тень среди таких же теней.

Мегрэ вгляделся. Вот и последняя скала, под которой волна особенно горделиво возносит свой гребень перед тем, как превратиться в водяную пыль.

Да, там есть кто-то живой.

Чтобы добраться туда, Мегрэ пришлось протиснуться между сваями, поддерживающими мостки, по которым он вышагивал всего минуту назад.

Камни были покрыты водорослями. Подошвы скользили. Воздух был полон шорохами: то казалось, что слышно, как убегают сотни крабов, то лопались пузырьки воздуха или какие-то морские ягоды, то раздавался неуловимый шелест ракушек, которыми до половины обросли сваи под мостками.

Один раз Мегрэ оступился, и нога его по колено погрузилась в воду.

Мегрэ потерял человека из виду, но знал, что движется в правильном направлении.

Человек, видимо, добрался до этого места, когда уровень воды был еще ниже, потому что перед комиссаром возникла вдруг лужа шириной почти в два метра. Мегрэ попробовал измерить глубину ногой, но чуть не поскользнулся и не полетел в воду.

В конце концов он перебрался через лужу, перехватывая руками у себя над головой арматуру свай, на которой крепились мостки.

В такие моменты лучше всего, чтобы тебя никто не видел. Совершаешь самые неожиданные движения. В любую минуту тебя, как неудачливого акробата, подстерегает ошибка. Но какая-то сила гонит тебя вперед. Падаешь и снова поднимаешься. Барахтаешься в грязи — и тут уж не До красоты и престижа.

Мегрэ глубоко расцарапал щеку и потом уже никогда не Мог припомнить, из-за чего это произошло: упал он ничком на камни или задел гвоздь, торчавший в сваях.

Перед ним снова возник силуэт человека, но Мегрэ уже начал сомневаться, человек ли это, настолько тот напоминал какой-то скальный камень, который легко принять издалека за человеческую фигуру.

Еще несколько шагов, и ноги комиссара погрузились в воду. Да, моряком он не был.

Инстинкт подсказывал Мегрэ, что надо спешить, и он устремился вперед.

Наконец он достиг камней, на которых должен был находиться преследуемый. Человек стоял в метре над ним, не больше. Их разделяло всего пятнадцать шагов.

Мысль вытащить револьвер даже не приходила Мегрэ в голову, он продвигался на цыпочках, насколько это было здесь возможно, и шум сталкиваемых им вниз камешков сливался с шумом отлива.

Затем, без подготовки, Мегрэ внезапно прыгнул на застывшую фигуру, обхватил человека за шею согнутой рукой и опрокинул на спину.

Оба едва не скатились в воду и их чуть не накрыло самой высокой волной, которая докатилась до этого места.

Если этого не произошло, то лишь по чистой случайности.

Повтори они этот номер десять раз, все десять раз он должен был бы плохо кончиться.

Человек, который не видел, кто на него напал, вырывался, выскальзывал из захвата как угорь. Несмотря на то что голова у него была зажата, он извивался всем телом с такой гибкостью, что в данных обстоятельствах она казалась прямо-таки нечеловеческой.

Мегрэ отнюдь не собирался задушить его. Он просто попытался удержать его, упираясь носком в последнюю сваю.

Это и мешало обоим свалиться в воду.

Человек сопротивлялся недолго. Это была лишь непроизвольная защитная реакция зверя.

Лишь только прошел первый шок и человек узнал Мегрэ, чья голова находилась на уровне его лица, как он затих.

Он прикрыл веки в знак того, что сдается, и, когда Мегрэ освободил ему горло, неопределенно кивнул на волнующуюся массу воды и срывающимся голосом выдохнул:

— Осторожно…

— Давайте побеседуем, Ханс Йохансон, — предложил Мегрэ, держась руками за липкие водоросли, которые забивались ему под ногти.

Потом он рассказывал, что в этот самый момент собеседник мог одним ударом ноги отправить его барахтаться в море.

Это было секундным делом, но Йохансон, который пристроился на корточках около первой сваи, не воспользовался этой возможностью.

Так же чистосердечно Мегрэ признавался и в том, что в какой-то момент сам должен был ухватиться за ногу задержанного, чтобы взобраться на скалу.

Затем оба молча пустились в обратный путь. Начался прилив. Берег был всего в нескольких шагах, но из-за лужи, которая недавно доставила комиссару столько хлопот и стала с тех пор только глубже, они не могли добраться до суши.

Латыш первым ступил в воду, метра через три он поскользнулся, грохнулся в грязь и встал, отплевываясь, — вода доходила ему теперь до пояса.

Мегрэ двинулся за ним. Был момент, когда комиссар зажмурился: ему показалось, что тело его оседает под собственной тяжестью, перестает слушаться. Выбрались на каменистый берег они совершенно мокрые, вода с одежды бежала ручьями.

— Она заговорила? — спросил Латыш безжизненным голосом, в котором не было ничего, что может привязывать человека к земле.

Мегрэ имел право на ложь. Он предпочел признаться:

— Она ничего не сказала. Но я и так знаю.

Оставаться на берегу было невозможно. Под порывами ветра их одежда превратилась в ледяной компресс. Латыш первый застучал зубами. При неясном свете луны Мегрэ заметил, что у задержанного посинели губы.

Он был без усов. На Мегрэ смотрело нервное лицо Федора Юровича, псковского мальчугана, пожирающего взглядом своего брата. Но теперь в его беспокойных серых глазах появилось новое неуловимо жестокое выражение.

Повернув голову вправо, двое мужчин смотрели на утес, где виднелось несколько светящихся точек одной из них была вилла г-жи Сванн.

Когда на маяке вспыхивал огонь, этот дом, где нашли прибежище двое детей и испуганная служанка, возникал из тьмы, словно под взмахом кисти художника.

— Пойдем, — произнес Мегрэ.

— В комиссариат?

В голосе Латыша слышалась покорность, граничащая с безразличием.

— Нет.

Мегрэ знал одну из портовых гостиниц под названием «У Леона». Там был вход, которым, если Мегрэ не изменяла память, пользовались только летом, да и то редкие в Фекане любители морских ванн. Эта дверь вела в зал, который переоборудовался в летнее время в столовую полулюкс.

Зимой рыбакам хватало и зала кафе, чтобы заказать там выпивку да поесть сельдей и устриц.

Мегрэ толкнул именно эту дверь. Вместе со спутником он прошел по темному залу, очутился в кухне, где при их появлении вскрикнула от ужаса невысокая служанка.

Она крикнула, не сходя с места:

— Месье Леон! Месье Леон!

— Комнату… — приказал комиссар, когда тот появился.

— Месье Мегрэ, да вы промокли! Разве вы…

— Комнату, быстро!

— В комнатах не топят, а с переносной печкой вам не согреться.

— У вас найдутся два халата?

— Конечно. Мои. Но…

Он был на три головы ниже комиссара.

— Тащите!

Они взобрались по крутой с фантастическими изгибами лестнице. Комната была чистая. Леон собственноручно закрыл ставни, предложил:

— По стаканчику грога, да? И поесть?

— Именно. Но сначала халаты.

Мегрэ снова почувствовал, что простуда берет свое. Та сторона груди, где была рана, просто онемела от холода.

Между комиссаром и его спутником за несколько минут установилась непринужденность, свойственная людям, живущим в одной комнате. Они раздевались, стоя друг против друга. В приоткрытую дверь просунулась рука Леона с двумя халатами.

— Мне тот, что побольше, — сказал комиссар.

Латыш сравнил халаты.

Протягивая один из них комиссару, он увидел намокшую повязку, и лицо его нервно передернулось.

— Это серьезно?

— На днях должны удалить два или три ребра.

Затем воцарилось молчание. Его прервал Леон, крикнувший из-за двери:

— Все в порядке?

— Входите!

Халат доставал Мегрэ только до колен, открывая мощные волосатые икры.

Латыш, худенький и болезненный, с белокурыми волосами и женственными лодыжками, походил в этом наряде на клоуна.

— Грог сейчас будет. Я прикажу высушить вашу одежду, не возражаете?

И Леон, подобрав две кучи мокрой одежды, с которой стекала вода, крикнул кому-то на лестнице:

— Эй, Анриетта, как там грог?

Затем вернулся в комнату и попросил:

— Не говорите громко. За стеной спит коммивояжер. У него поезд в пять утра.

Глава 17 Бутылка рома

Возможно, будет преувеличением утверждать, что между полицией и теми, у кого ей поручено добиться признания, часто возникают сердечные отношения.

Однако почти всегда между полицейским и преступником, если, конечно, он не тупое животное, устанавливается нечто вроде близости. Это происходит оттого, что в течение недель, а иногда и месяцев полицейский и преступник заняты только друг другом.

Следователь делает все, чтобы как можно глубже проникнуть в прошлое обвиняемого, пытается восстановить ход его мыслей, предвидеть любую возможную реакцию.

И тот и другой рискуют в этом поединке собственной шкурой.

И когда они наконец встречаются, то обстоятельства этой встречи достаточно драматичны, чтобы думать о сохранении того вежливого безразличия, которое преобладает в отношениях между людьми в повседневной жизни.

Известны полицейские, которые, с большим трудом арестовав преступника, до такой степени проникались к нему симпатией, что навещали его в тюрьме, морально поддерживали до самого эшафота.

Это отчасти может объяснить отношения, которые возникли между двумя людьми, оказавшимися в одной комнате гостиницы. Хозяин принес им топившуюся древесным углем переносную печку, на которой теперь посвистывал чайник Рядом с ней, между двумя стаканами и сахарницей, возвышалась бутылка рома.

Обоим было холодно. Закутавшись в позаимствованные халаты, они склонились над печкой, слишком маленькой для того, чтобы они могли согреться.

В их позах была та полковая, солдатская непринужденность, что возникает только между людьми, для которых на время перестают существовать социальные условности.

Может быть, им просто было холодно? Или, что более вероятно, на них обоих одновременно навалилась усталость?

Все было кончено. Им не надо было говорить об этом — все было ясно и так.

И теперь, добравшись каждый до своего стула, они протягивали к чайнику руки, затуманенным взором разглядывая синюю эмалированную печку, которая представлялась им символом их воссоединения.

Латыш первым потянулся к бутылке и начал уверенно готовить грог.

Отпив несколько глотков, Мегрэ спросил:

— Вы хотели ее убить?

Ответ прозвучал сразу же и был столь же естествен:

— Я не смог.

Но тут лицо Латыша стало подергиваться от нервного тика, который, вероятно, постоянно мучил его.

Он быстро моргал, рот перекашивало то в одну, то в другую сторону, ноздри то втягивались, то раздувались.

Волевое и умное лицо Петерса как бы расплывалось.

Перед Мегрэ снова стало возникать лицо русского бродяги с расшатанными нервами, на которого комиссар старался не обращать внимания.

Именно поэтому он и не заметил, как рука его собеседника вновь потянулась к бутылке. Наполнив стакан, Латыш одним глотком осушил его, и глаза у него заблестели.

— Петерс был ее мужем? Ведь он и Улаф Сванн — одно и то же лицо, верно?

Не в состоянии усидеть на месте, Латыш встал, поискал вокруг папиросы и, не найдя, кажется, огорчился. Оказавшись около стола, на котором стояла печка, он снова налил себе рому.

— Начинать надо не отсюда, — сказал он. Затем, глядя прямо в лицо собеседнику, продолжал: — В общем, вы знаете все или почти все.

— Два брата из Пскова. Близнецы, не так ли?

Вы — Ханс, тот, кто с восхищением и покорностью смотрел на другого…

— Еще когда мы были совсем маленькими, он забавлялся тем, что обращался со мной, как со слугой. И не только когда мы были одни — перед товарищами тоже. Он не говорил «слуга», он говорил «раб». Он заметил, что мне это приятно. Почему приятно, я так до сих пор и не знаю. Я смотрел на все только его глазами. Отдал бы за него жизнь.

Позднее…

— Когда — позднее?

Лицо Латыша задергалось. Он заморгал. Отпил глоток рома.

Пожал плечами, словно говоря: «В конце концов…»

Когда он заговорил, голос его звучал глухо:

— Позднее, когда я полюбил женщину, я думал, что не смогу быть больше предан… Наверное, мог. Я любил Петерса, как… Не знаю, как. Я дрался с товарищами, которые не хотели признавать его превосходство, а поскольку я был самым слабым, то принимал удары с чем-то вроде ликования.

— Такое подчинение одного другому встречается у близнецов, — вставил Мегрэ, приготовляя себе второй стакан грога. — Вы не подождете минутку?

Он подошел к двери, крикнул Леону, чтобы тот принес ему трубку, которая осталась в кармане пальто, а также табак.

Латыш перебил его:

— А мне папиросы, пожалуйста.

— И папиросы, хозяин… «Голуаз».

Мегрэ вернулся на место. Оба молча ждали, покуда служанка не принесла то, что они просили, и удалилась.

— Вы вместе учились в Тартуском университете, — продолжил Мегрэ.

Латыш не находил себе места. Он курил, покусывая гильзу, сплевывал крошки табака, мерил комнату резкими шагами, хватался за вазу, стоявшую на камине, переставлял ее, речь его становилась все лихорадочнее.

— Именно там это и началось. Брат учился блестяще. С ним носились преподаватели. Студенты терпели его превосходство. Терпели до такой степени, что даже избрали его президентом корпорации «Угала», хотя он был одним из самых молодых. Мы много пили пива в кабачках. Я — в особенности. Не знаю, почему я так рано начал пить. Причин у меня не было. Словом, я пил всегда. Думаю, главное потому, что после нескольких стаканов мир представлялся мне таким, каким я его выдумывал, и я играл в нем блистательную роль. Петерс был очень груб со мной. Называл меня «грязным русским». Вам этого не понять. Наша бабушка по материнской линии была русской. А у нас русские, особенно после войны, считались пьяницами, бездельниками, мечтателями. В это время начались беспорядки, разжигаемые коммунистами. Брат возглавил корпорацию «Угала». Они отправились за оружием в казарму и ввязались в бой прямо посреди города. А я струсил. Это не моя вина. Я струсил. Не смог идти. Остался в кабачке за закрытыми ставнями и пил все время, пока это продолжалось. Мне казалось, что мое предназначение — стать великим драматургом, как Чехов, чьи пьесы я знал наизусть. Петерс смеялся над этим. «Ты? Ты всегда будешь неудачником!» — потешался он. Беспорядки, столкновения тянулись целый год, все пошло кувырком. А так как армии было не справиться, горожане создали нечто вроде ополчения для защиты города. Мой брат, глава корпорации, превратился в важную особу, с ним стали считаться даже серьезные люди. У него еще и усов не было, когда о нем заговорили как о будущем государственном деятеле свободной Эстонии. Но порядок восстановился, и тут обнаружился скандал, который с трудом удалось замять. При проверке счетов выяснилось, что Петерс использовал корпорацию прежде всего для личного обогащения. А поскольку он был членом нескольких комитетов, то подделывал все подписи. Ему пришлось уехать. Он отправился в Берлин, откуда написал, чтобы я ехал к нему. Вот там мы оба и дебютировали.

Мегрэ наблюдал за Латышом, за лихорадочным возбуждением на его лице.

— Кто изготовлял фальшивые бумаги?

— Петерс научил меня подделывать любой почерк, заставил пройти курс химии. Я жил в маленькой комнате, и он давал мне двести марок в месяц. Через несколько недель он купил себе машину и стал катать в ней любовниц. Мы подделывали главным образом чеки. Из чека на десять марок я делал чек на десять тысяч, а Петерс сплавлял их в Швейцарии, Голландии, один раз даже в Испании. Я много пил. Он презирал меня, обращался со мной жестоко. Однажды из-за меня его чуть не арестовали — я не совсем удачно подделал чек Он избил меня тростью. А я молчал. Я по-прежнему им восхищался. Не знаю, почему. Впрочем, он всем внушал восхищение. Одно время он мог, если бы захотел, жениться на дочери немецкого министра. Из-за неудачно подделанного чека нам пришлось уехать в Париж, где я сначала жил на улице Эколь де медсин. Петерс уже не работал в одиночку. Он связался с несколькими международными бандами. Много бывал за границей и все реже прибегал к моим услугам. Разве что иногда, когда надо было подделать какую-нибудь бумагу: я в этом деле здорово поднаторел. Он давал мне немного денег. «Ты годен только на пьянство, грязный русский!» — не уставал он повторять. Однажды он объявил, что уезжает в Америку для какой-то грандиозной аферы, которая сделает его миллиардером. Приказал мне перебраться в провинцию, потому что в Париже служба контроля за иностранцами уже несколько раз меня допрашивала. «Сидеть тихо — вот и все, чего я от тебя прошу. Немного, правда?» Я уехал в Гавр.

— Там вы встретили ту, которая стала госпожой Сванн?

— Ее звали Берта…

Он замолчал. На шее резко обозначился кадык.

Наконец, Петерс не выдержал:

— Тогда я еще мог захотеть «кем-то» стать. Она была кассиршей в гостинице, где я жил. Видела, как я каждый день прихожу пьяный. И бранила меня. Она была совсем молоденькая, но серьезная. Глядя на нее, я думал о доме, о детях… Однажды вечером, когда она читала мне мораль и я был не очень пьян, я разрыдался в ее объятиях и поклялся, что стану другим человеком. Мне кажется, я сдержал бы слово. Мне все опротивело. Мне надоело бродяжничать. Так прошел почти месяц. Понимаете, это глупо… По воскресеньям мы вдвоем отправлялись в концерты. Стояла осень. Мы возвращались через порт, смотрели на корабли. О любви мы не говорили. Она утверждала, что она мне только друг. Но я знал, что когда-нибудь… Так вот, однажды вернулся брат. Я ему срочно понадобился. Он привез с собой целый чемоданчик чеков, которые надо было подделать. Спрашивается, где он их только набрал! Там были чеки всех крупных банков мира. По случаю он сделался морским офицером и взял себе имя Улафа Сванна. Он остановился в моей гостинице. Пока неделями напролет — это тонкая работа! — я подделывал чеки, он носился по портам побережья и скупал суда. Новая его афера продвигалась. Он объяснил мне, что договорился с одним из крупнейших американских финансистов, который, судя по всему, должен был играть в комбинации закулисную роль. Речь шла о том, чтобы объединить в одних руках все крупные международные банды. Уже удалось создать синдикат бутлеггеров. Нужны были малотоннажные суда для контрабанды спиртных напитков… Стоит ли вам рассказывать, что было дальше? Петерс запретил мне пить, чтобы заставить меня работать. Я жил взаперти у себя в комнате, обложенный лупами часовщиков, кислотами, перьями, чернилами всех сортов, был даже портативный печатный станок. Однажды я неожиданно зашел к брату. Берта лежала в его объятиях. Латыш нервно схватился за бутылку, где рому оставалось только на донышке, и залпом допил ее…

— Я уехал, — заключил он не своим голосом. — Ничего другого сделать я не мог. Уехал. Сел в поезд. Очутился на улице Сицилийского короля мертвецки пьяный и смертельно больной.

Глава 18 Семейная жизнь Ханса

— Видимо, я способен внушать женщинам только жалость. Когда я проснулся, около меня хлопотала какая-то еврейка. Она тоже вбила себе в голову, что я должен перестать пить. Как и та, обращалась со мной словно с ребенком.

Он засмеялся. Глаза его увлажнились. Следить за всеми переменами в его лице было утомительно.

— Только эта выдержала. А Петерс… Не зря же мы, в конце концов, близнецы, есть в нас что-то общее. Я вам говорил, что он мог жениться на немке из высшего общества. Так нет же! Он женился на Берте, только не сразу, а когда она переехала и начала работать в Фекане. Он не сказал ей правду. Это естественно! Понимаете, человеку нужно иметь свой уголок, чистый, спокойный. У него пошли дети…

Латыш больше не мог сдерживаться. Голос у него сел.

На глаза навернулись настоящие слезы, но они тут же высохли, словно выжженные раскаленными веками.

— Еще сегодня утром она считала, что вышла замуж за капитана дальнего плавания. Время от времени он приезжал навестить ее и детей — дня на два, иногда на месяц. А я все это время никак не мог избавиться от другой, от Анны. Кто может сказать, почему она любила меня? Но она любила, это точно. А я обращался с ней так, как всю жизнь обращался со мной брат. Оскорблял ее. Без конца унижал. Когда я напивался, она плакала. И я пил нарочно! Я даже начал курить опиум и прочую мерзость. Нарочно! Потом я заболел, и она две недели выхаживала меня. А потом все сломалось.

Он с отвращением взглянул на свое тело. Спросил умоляюще:

— Вы не попросите принести еще выпить?

Секунду поколебавшись, Мегрэ гаркнул на всю лестницу:

— Рому!

Латыш даже не поблагодарил его.

— Иногда я убегал, ездил в Фекан, бродил вокруг виллы, где жила Берта. Потом я увидел ее с коляской — у нее родился первый ребенок. Из-за того, что мы были так похожи друг на друга, Петерсу пришлось признаться, что я его брат. Однажды мне пришла в голову мысль… Еще когда мы были мальчишками, я настолько восхищался братом, что старался подражать его повадкам. Словом, я настолько извелся, что однажды оделся, как он, и отправился туда. Служанка ничего не поняла. Но в тот момент, когда я уже собирался войти, появилась малышка, закричала: «Папа!»… Я просто дурак. Я убежал. И все-таки это засело у меня в голове. Иногда Петерс назначал мне свидания. Ему нужны были фальшивые бумаги. Я их изготовлял. Почему? Я ненавидел его и тем не менее подчинялся. Он ворочал миллионами, бывал во дворцах, салонах. Два раза попадался и оба раза выпутывался. Я никогда не интересовался делами его организации, но вы о них догадываетесь и без меня. Пока он был один или с кучкой сообщников, он отваживался только на не очень крупные аферы. Однако Мортимер, с которым я недавно познакомился, заметил это. Брат был ловок, дерзок, если хотите, просто гений. У Мортимера был размах и солидная репутация во всем мире. Петерс стремился объединить под своей властью крупных аферистов, организовывал дела. Мортимер их финансировал. Мне все это было безразлично. Как сказал мой брат, когда я был еще студентом в Тарту, я — неудачник. И, как все неудачники, я пил, впадал то в депрессию, то в возбуждение. Моим единственным спасательным кругом, который еще мог удержать меня на поверхности среди всех этих водоворотов, была Берта. До сих пор не могу понять — почему? Наверное, встретив ее, я впервые в жизни понял, что могу быть счастлив. Я имел несчастье поехать туда в прошлом месяце. Берта читала мне нравоучения. И в конце добавила: «Почему бы вам не последовать примеру своего брата?» Тогда меня осенило. Я не понимал, почему не подумал об этом раньше. Я же могу стать самим Петерсом, стоит только захотеть… Несколько дней спустя он написал мне, что едет во Францию и что я ему понадоблюсь. Я отправился в Брюссель встречать его. Забрался в вагон с неположенной стороны, спрятался за чемоданами и сидел там до тех пор, пока не увидел, что он встал и пошел в туалет. Я оказался там раньше его. Я убил его. Перед этим я выпил литр джина. Самое трудное было раздеть труп, натянуть на него свою одежду…

Он пил с жадностью, которую Мегрэ и вообразить себе не мог.

— Во время вашей первой встречи в «Мажестике» Мортимер что-нибудь заподозрил?

— Думаю, что да. На это было лишь смутное подозрение. Я тогда думал только об одном: вновь увидеть Берту. Я хотел сказать ей правду. У меня, собственно говоря, не было угрызений совести, но извлечь выгоду из своего преступления я не мог. В чемодане Петерса была самая разнообразная одежда. Я переоделся бродягой, что было мне привычнее. Вышел из отеля через запасной ход… Я почувствовал, что Мортимер следит за мной и целых два часа старался сбить его со следа. Потом сел в машину и велел отвезти себя в Фекан. Берта так ничего и не поняла. А я стоял перед ней, отвечал на ее расспросы, но не нашел в себе мужества признаться. Потом появились вы. Я увидел вас из окна. Сказал Берте, что меня преследуют за кражу и попросил ее спасти меня. Когда вы ушли, она сказала: «Теперь уходите! Вы позорите дом своего брата…» Прекрасно! Именно так она и сказала. И я ушел. И мы оба, вы и я, возвратились в Париж. Я вернулся к Анне. Конечно, была сцена, слезы. В полночь появился Мортимер. На этот раз он все понял, угрожал убить меня, если я действительно не займу место Петерса. Для него это был главный вопрос. Петерс был единственным связующим звеном между ним и бандами. Без него он не имел над ними власти. Снова «Мажестик». И вы — позади меня. Я услышал об убитом инспекторе. Увидел, что вы держитесь неестественно прямо. Вы не представляете себе, какое я чувствовал отвращение к жизни. При мысли, что я обречен вечно играть роль брата… Помните тот маленький бар? И фотографию, которая у вас выпала. Когда Мортимер явился в гостиницу «У Сицилийского короля», Анна начала протестовать. Она чувствовала, что в этой ситуации будет лишней. Понимала, что моя новая роль отдалит нас друг от друга. Вечером в номере «Мажестика» я нашел чемодан и письмо.

— Серый костюм из магазина готового платья и записку от Анны, где говорилось, что она собирается убить Мортимера и назначает вам где-то свидание?..

В номере стало теплее, в воздухе плавали клубы дыма.

Сквозь них еле проступали очертания предметов.

— Вы приехали сюда, чтобы убить Берту, — отчеканил Мегрэ.

Его собеседник продолжал пить. Прежде чем ответить, он опорожнил стакан, ухватился за край камина:

— Да, чтобы со всем этим покончить! И с собой. Мне все осточертело, все! В голове крутилась только одна мысль — брат называл такое «русскими мыслями». Умереть вместе с Бертой, в объятиях друг друга.

Он замолчал, голос его сорвался:

— Это идиотизм! Нужно выпить литр, чтобы такое полезло в голову. У двери стоял полицейский. Я протрезвел. Начал кружить вокруг виллы. Сегодня утром передал служанке записку: я написал своей невестке, что буду ждать ее под мостками на молу и что если она не принесет мне немного денег, меня схватят. Подло, да? Она пришла.

И тут, положив голову на каминную доску, он разрыдался, но плакал он как ребенок, а не как мужчина. Говорить ему мешала икота.

— У меня не хватило смелости! Мы стояли в темноте.

Море шумело. На ее лице появилось беспокойство. Я все ей сказал, все! И про убийство, и про переодевание в тесном туалете. Потом, когда увидел, что она совершенно обезумела, стал клясться, что все это ложь. Подождите… Нет, не убийство, а то, что Петерс был негодяем. Я кричал ей, что придумал все это, чтобы отомстить за себя. Она, должно быть, поверила. Такому всегда верят. Она уронила на землю сумочку с деньгами, которые мне принесла. Сказала мне…

Нет! Она ничего не смогла сказать.

Он поднял голову, повернул к Мегрэ сведенное судорогой лицо, попытался сделать несколько шагов, но пошатнулся и вынужден был снова ухватиться за камин.

— Дайте-ка мне бутылку, ну!

И в этом «ну» послышалась какая-то угрюмая нежность.

— Послушайте, дайте мне на минутку фотографию. Вы знаете…

Мегрэ вытащил из кармана портрет Берты. Это была единственная ошибка, которую он допустил: ему показалось, что в это мгновение голова Ханса была занята только мыслями о молодой женщине.

— Нет. Другую.

Ему нужна была фотография с двумя мальчишками в вышитых матросских воротниках.

Латыш не мог отвести от фотографии безумного взгляда. Комиссар видел снимок вверх ногами, но даже так было заметно, с каким восхищением смотрел на брата более светловолосый из мальчиков.

— Вместе с костюмом она унесла мой револьвер, — внезапно сказал Ханс, оглядываясь вокруг. Голос его звучал безразлично и совершенно спокойно.

Мегрэ залился краской. Неловко кивнул на кровать, где лежало его оружие.

Тогда Латыш оторвал руку от камина. Он больше не качался. Видимо, призвал на помощь всю свою волю.

Он прошел в каком-то метре от комиссара. Оба они были в халатах. Вместе выпили две бутылки рома.

По обеим сторонам стола, на котором возвышалась переносная печка, по-прежнему стояли два стула — один напротив другого.

Взгляды двух мужчин встретились. У Мегрэ не хватило мужества отвести свой. Он ждал, что Латыш остановится.

Но Ханс выпрямился, пересек комнату, сел на край кровати, и пружины скрипнули под ним.

Во второй бутылке еще что-то оставалось. Комиссар поднял ее. Горлышко звякнуло о стакан.

Пил он медленно. Или только делал вид, что пьет? Он затаил дыхание.

Наконец грохнул выстрел. Мегрэ залпом допил остатки рома.

Официально это звучало так:


«…ноября 19.. в десять часов вечера некто Ханс Йохансон, выходец из России, уроженец Пскова, эстонец по национальности, без определенных занятий, проживающий в Париже на улице Сицилийского короля, признав себя виновным в убийстве своего брата — Петерса Йохансона, которое он совершил в поезде „Северная звезда“… ноября того же года, покончил жизнь самоубийством выстрелом в рот немного спустя после его задержания в Фекане, осуществленного комиссаром Мегрэ из первой оперативной бригады. Пуля калибра 6 мм, пройдя через небную дугу, застряла в мозгу. Смерть наступила мгновенно.

Тело направлено на исследование в Институт судебной медицины, который выдал расписку в его получении».

Глава 19 Раненый

Перед уходом санитаров г-жа Мегрэ угостила их стаканчиком сливянки, которую приготовляла сама, отдыхая летом в эльзасской деревушке, откуда была родом.

Когда дверь закрылась и шаги на лестнице стихли, она вошла в спальню с букетами роз на обоях.

Мегрэ, немного уставший, с еще заметной синевой под глазами, растянулся на большой кровати под красной шелковой периной.

— Тебе было больно? — задала она вопрос, не переставая прибираться в комнате.

— Не очень.

— Есть тебе можно?

— Самую малость.

— Подумать только, что тебя оперировал тот же хирург, что делал операции королям, людям вроде Клемансо,[14] Куртелина.[15]

Она открыла окно, чтобы вытрясти коврик, на котором наследил один из санитаров. Затем пошла в кухню, передвинула кастрюлю, приоткрыв на ней крышку.

— Скажи-ка, Жюль… — осведомилась она, возвращаясь.

— Что? — спросил он.

— Ты веришь в эту историю преступления на почве страсти?

— О ком ты говоришь?

— Об этой еврейке, Анне Горскиной, которую судят сегодня утром. О женщине с улицы Сицилийского короля, которая утверждает, что любила Мортимера и убила его из ревности.

— А! Уже сегодня?

— Это так неправдоподобно…

— Ну, знаешь ли, жизнь весьма сложная вещь… Приподними-ка мне подушку.

— Ее не оправдают?

— Оправдывают же за это других!

— Именно это я и хочу сказать… А она не была замешана в твоем деле?

— Точно неизвестно, — вздохнул Мегрэ.

Г-жа Мегрэ пожала плечами.

— Вот уж, действительно, не стоит быть женой офицера полиции, — проговорила она и улыбнулась. — Когда что-нибудь происходит, я узнаю об этом от привратницы: у нее племянник — журналист.

Мегрэ тоже улыбнулся.

Перед операцией он дважды навестил Анну в Сен-Лазаре.

В первый раз она расцарапала ему лицо. Во второй дала показания, позволившие на следующий день арестовать в меблированных комнатах в Баньоле Пепито Морето, убийцу Торранса и Жозе Латури.

День за днем ничего нового. Иногда какой-нибудь малоутешительный телефонный звонок. Бог знает откуда; потом в одно прекрасное утро Мегрэ рухнул в кресло, как человек, который не может больше выдержать и пробурчал:

— Вызови мне доктора.

Г-жа Мегрэ с довольным видом сновала по квартире, что-то ворчала для отвода глаз, помешивала булькающее в кастрюле рагу, передвигала ведра с водой, открывала и закрывала окна, интересуясь время от времени:

— Трубку не дать?

Когда она задала этот вопрос еще раз, ответа не последовало. Мегрэ спал, красная перина сползла, обнажив верхнюю половину тела, голова утопала в большой перьевой подушке, а привычная домашняя обстановка наложила печать покоя на спящее лицо.

Во Дворце правосудия Анна Горскина защищала свою жизнь.

В тюрьме Сайте Пепито Морето, находящийся под особым надзором, кружил по камере под хмурым взглядом надзирателя, лицо которого маячило в забранном решеткой окошечке двери. Он знал, какая ему уготована участь.

В Пскове старуха в национальном головном уборе — чепце, края которого закрывали щеки, — ехала, по всей видимости, в церковь. Из-под саней летел снег, и пьяный кучер нахлестывал лошаденку, казавшуюся издали просто игрушечной.

Коновод с баржи Провидение

Глава 1 Шлюз № 14

Из тщательнейшим образом установленных фактов следовало покамест только одно: находка двух коноводов из Дизи представлялась совершенно, так сказать, несуразной.

В воскресенье, 4 апреля, с трех часов дня дождь лил как из ведра. В порту, что выше шлюза № 14, соединяющего канал с Марной, стояли две моторные баржи, которым предстояло спускаться по течению; одно судно под разгрузкой и еще одно — для очистки канала.

Около семи часов, едва начало смеркаться, оповестило о своем прибытии и вошло в шлюзовую камеру наливное судно «Эко-3».

Смотритель шлюза вышел неохотно: у него в гостях были родственники. К шлюзу приблизилась баржа, которую медленно тащили две лошади, но смотритель отрицательно покачал головой и вернулся в дом. Почти сразу же вслед за ним вошел знакомый коновод.

— Можно пройти через шлюз? Хозяин хотел бы завтра быть в Жювиньи.

— Проходи, если хочешь, но только шлюз закрывай сам.

Дождь все усиливался. Через окно смотритель видел коренастую фигуру коновода. Тот тяжелым шагом шел от одних ворот шлюза к другим, подгоняя лошадей и набрасывая канаты на кнехты.

Баржа понемногу поднималась. За рулем стоял не хозяин, а его жена, тучная бельгийка из Брюсселя с кричаще светлыми волосами и пронзительным голосом.

В семь двадцать баржа «Провидение» остановилась напротив кафе «Флотское», позади «Эко-3». Лошадей завели на судно. Коновод и хозяин баржи направились в кафе, где уже сидели другие речники и два лоцмана из Дизи.

В восемь, когда совсем стемнело, буксир подвел к воротам шлюза еще четыре судна, спускавшиеся вниз по течению.

Народу в кафе «Флотское» заметно прибавилось. Заняты были все шесть столиков. Люди окликали друг друга.

Вошедшие, оставляя за собой ручейки воды, счищали глину с сапог.

В соседнем помещении, освещенном керосиновой лампой, женщины закупали провизию.

Было душно. Разговор шел о несчастном случае, имевшем место у шлюза № 8, из-за чего суда, идущие вверх по реке, рисковали опоздать.

В девять хозяйка баржи «Провидение» пришла в кафе за мужем и коноводом. Они попрощались со всеми и ушли.

К десяти почти на всех баржах погасли огни. Смотритель шлюза проводил своих родственников до шоссе в Эперне, пересекавшего канал в двух километрах от шлюза.

Он не заметил ничего необычного. На обратном пути, проходя мимо кафе «Флотское», он заглянул туда, и его окликнул знакомый лоцман:

— Зайди выпить рюмочку. Ты же весь вымок.

Смотритель стоя выпил стопку рома.

Два коновода, отяжелевшие от красного вина, поднялись и пошли в конюшню, принадлежавшую хозяину кафе.

Там они спали на полу, на соломе, возле своих лошадей.

Они были не совсем пьяны, однако выпили достаточно и сразу уснули тяжелым сном.

В конюшне, которую освещал лишь потайной фонарь, служивший ночником, стояло пять лошадей.

В четыре утра один из коноводов разбудил товарища, и оба принялись чистить своих животных. Они слышали, как выводили и запрягали лошадей с баржи «Провидение».

В тот же час у себя в комнате на втором этаже зажег лампу хозяин кафе «Флотское». Он тоже слышал, как баржа «Провидение» пустилась в путь.

В половине пятого заработал дизель на наливном судне «Эко-3», но отвалило оно не сразу. Хозяин его сначала выпил грогу в кафе, уже открытом в этот ранний час.

Вскоре после этого, когда судно еще не достигло моста, оба коновода и сделали свое открытие. Один из них вывел лошадей, чтобы запрячь их на бечевнике, по которому идут лошади, когда тащат за собой баржу. Другой рылся в соломе, ища потерянный кнут, и вдруг рука его коснулась остывшего тела.

Ему показалось, будто он видит человеческое лицо. Бедняга схватил фонарь и осветил лицо покойника. Это происшествие всколыхнуло весь Дизи и нарушило спокойную жизнь на берегу.

Комиссар Мегрэ из первой опербригады раздумывал обо всех этих фактах, стараясь представить себе обстановку.

Это было в понедельник вечером. Утром прокуратура города Эперне выехала на место, где был обнаружен труп, и после осмотра его сотрудниками отдела идентификации и судебно-медицинскими экспертами тело перевезли в морг.

По-прежнему лил дождь, мелкий, частый, пронизывающий.

У ворот шлюза сновали люди и чуть заметно поднималась баржа.

Комиссар прибыл сюда час назад и с тех пор думал только о том, как поближе познакомиться с внезапно раскрывшимся перед ним миром, о котором он до сих пор имел ложное или смутное представление.

Смотритель шлюза сказал ему, что в бьефе[16] судов почти не было: две моторные баржи шли вниз по течению, одна, моторная, прошла через шлюз вверх после полудня, потом прошла баржа для очистки канала и две «панамы». Потом прибыл шодрон и привел еще четыре баржи.

Мегрэ узнал, что «шодрон» означает «буксир», а «панама» — баржа, не имеющая ни мотора, ни лошадей, поэтому ее хозяину приходится нанимать коновода с лошадьми на определенный рейс; это называется навигацией с малой скоростью.

Прибыв в Дизи, комиссар увидел в трех километрах от Эперне узкий канал и деревушку возле каменного моста.

Ему пришлось шлепать по грязи всю дорогу по бечевнику до самого шлюза, а это в двух километрах от Дизи.

Здесь он нашел выстроенный из серого камня дом смотрителя с надписью на дверях — Проверка судовых документов.

Комиссар зашел в кафе «Флотское», второе здание в этой местности. Других здесь не было.

Слева довольно бедный зал со столиками, покрытыми коричневой клеенкой, и стенами, выкрашенными наполовину в коричневый, наполовину в грязно-желтый цвет. Но по особому, характерному запаху этот зал легко было отличить от любого деревенского кафе. Здесь пахло конюшней, сбруей, дегтем, керосином и машинным маслом.

На двери справа висел колокольчик, на стеклах окон были наклеены рекламы или плакаты. В углу навалом лежали дождевики, сабо, холщовые спецовки, мешки с картошкой, бочонки с растительным маслом, ящики с сахаром, горохом, фасолью и овощами вперемешку с фаянсовой посудой.

В лавке не было ни одного покупателя. В конюшне стояла только одна лошадь: хозяин запрягал ее, когда собирался ехать на рынок. Лошадь была совсем ручная, как собака.

Ее не привязывали, и она время от времени свободно разгуливала по двору среди кур.

Все вокруг было влажно от дождя. Это создавало соответствующий фон. Промокшие прохожие, чьи фигуры казались черными и блестящими, при ходьбе наклонялись вперед.

В ста метрах оттуда по узкоколейке на верфи ходил маленький грузовой состав, а его машинист пристроил позади миниатюрного локомотива зонтик, под которым сидел, дрожа от холода и втянув голову в плечи.

Одна из барж отвалила от берега, ее багром тащили к шлюзу, откуда уже выходила другая баржа.

Как эта женщина попала сюда? Зачем? Этот вопрос с удивлением задавали себе и представители полиции Эперне, и прокуратура, и судебные медики, и техники из отдела идентификации. Ломал над ним голову и Мегрэ.

Женщина была задушена — это не вызывало сомнения.

Смерть наступила в воскресенье вечером, вероятнее всего — около половины одиннадцатого.

А труп обнаружили в конюшне утром в понедельник.

Возле шлюза нет ни одной дороги. Человеку, не связанному с навигацией, здесь нечего делать. Для автомобиля бечевник слишком узок. А тому, кто решился бы идти пешком, пришлось бы в эту ночь месить грязь и утопать по колено в лужах.

Женщина же, судя по всему, принадлежала к разряду людей, которые редко ходят пешком и чаще разъезжают в роскошных машинах или спальных вагонах.

На ней было кремовое шелковое платье и белые замшевые туфли, пригодные скорее для пляжа, чем для города. На измятом платье ни пятнышка грязи. Когда ее нашли, мокр был только кончик левой туфли.

— Возраст лет тридцать восемь — сорок, — определил врач после осмотра.

В ушах у нее красовались серьги с настоящими жемчужинами, стоившими тысяч пятнадцать франков. На браслете из золота и платины в ультрасовременном вкусе было выгравировано имя ювелира с Вандомской площади.

Лицо, обезображенное при удушении, бесспорно отличалось красотой.

Это была, несомненно, блестящая женщина.

Под наманикюренными и покрытыми лаком ногтями скопилась грязь.

Сумочки при ней не нашли. Полиция Эперне, Реймса и Парижа, запасшись фотографией трупа, с самого утра тщетно пыталась установить личность потерпевшей.

А дождь лил не переставая над и без того унылым пейзажем. Слева и справа по горизонту высились меловые холмы, а виноградники напоминали мрачные деревянные кресты на фронтовом кладбище.

Смотритель шлюза, которого легко узнать по фуражке с серебряными галунами, с озабоченным видом ходил вокруг своего водоема, где вода начинала бурлить всякий раз, как он открывал подъемные затворы. Пока судно, зайдя в шлюз, поднималось или опускалось, он каждому речнику рассказывал о том, что здесь произошло.

Иногда хозяин судна и коновод, получив положенные подписи на официальных бумагах, направлялись в кафе «Флотское», чтобы выпить там стопку рома или стакан белого вина.

А смотритель непременно указывал легким движением головы на бродившего без определенной цели и, казалось, растерянного Мегрэ.

На самом деле так оно и было. Дело представлялось совершенно необычным. Не было даже свидетелей, потому что прокуратура, предварительно допросив смотрителя шлюза и договорившись с бассейновым инженером, закрыла движение по каналу. Оба коновода уехали последними около полудня: каждый из них сопровождал «панаму».

Поскольку расстояние между шлюзами не превышает трех-четырех километров и между ними существует телефонная связь, в любую минуту можно было узнать местонахождение любого судна и задержать его.

Более того, комиссар полиции Эперне сам допросил всех, но из его протоколов Мегрэ не сделал никаких выводов, кроме одного: все выглядит совершенно невероятным.

Всех, кого накануне можно было застать в кафе «Флотское», знал либо его хозяин, либо смотритель шлюза, а чаще всего — оба.

Коноводы не реже чем раз в неделю ночевали в той самой конюшне, и всегда в состоянии, близком к опьянению.

«Понимаете, возле каждого шлюза люди пропускают по стаканчику. Почти все смотрители шлюзов продают вино…»

Наливное судно «Эко-3», прибывшее в воскресенье днем и ушедшее в понедельник утром, перевозило горючее и принадлежало одной крупной компании в Гавре. Что до баржи «Провидение», рулевой которой был одновременно ее хозяином, то она проходила здесь раз двадцать в год, неизменно с двумя лошадьми и старым коноводом. Так же дело обстояло и с другими баржами.

Мегрэ хмурился. Он то и дело заходил в конюшню, потом в кафе или лавку.

Люди видели, как он шел до каменного моста, сосредоточенно, словно считал шаги или искал что-то оброненное.

Раз десять присутствовал при проходе баржей через шлюз.

Все ждали его выводов, но, в сущности, он пока не составил себе никакого мнения. Впрочем, он пока с этим и не спешил, а просто хотел понять жизнь канала, так не похожую на все, что он знал до сих пор.

Он проверил, сможет ли одолжить велосипед, если ему понадобится добраться до той или иной баржи.

Смотритель шлюза вручил ему Официальный справочник для плавания по внутренним водным путям. Судя по нему, никому не известные места, вроде Дизи, по топографическим причинам — из-за слияния рек, пересечения путей, наличия поблизости какого-нибудь порта, подъемного крана или даже Бюро проверки судовых документов — неожиданно приобретают важное значение.

Он пытался мысленно проследить за баржами и коноводами.

«Э — речная пристань — шлюз № 13.

Марейль-сюр-Э — судоверфь — речная пристань — поворотный бассейн — шлюз № 12 — береговая отметка 74, 36…»

Затем Биссейль — Тур-сюр-Марн, Конде, Эньи…

Суда поднимаются по лестнице шлюзов на Лангрское плато, а затем по склону спускаются к Соне, Шалону, Макону, Лиону.

— С какой стати принесло сюда эту женщину?

Оказаться в конюшне с жемчугом в ушах, с таким стильным браслетом, в туфлях из белой замши!

Она, конечно, попала сюда еще живой, раз преступление совершилось после десяти вечера. Но как? Зачем? И никто ничего не слышал! Она не кричала, иначе коноводы проснулись бы.

Если бы не потерянный кнут, ее могли бы найти через неделю, две, а то и месяц.

Лил холодный дождь, в воздухе ощущалось что-то тяжелое, неумолимое, а ритм жизни казался замедленным.

По бечевнику и стенам шлюза тащились люди в сапогах или сабо. Мокрые лошади покорно ждали, пока баржа пройдет через шлюз и они снова пустятся в путь, напрягая задние ноги и вздыбливая крупы.

Наступил вечер. Как и накануне, баржи, идущие вверх по течению, пришвартовались на ночь, а продрогшие речники группами направились в кафе.

Мегрэ поднялся взглянуть на комнату, которую ему только что приготовили рядом с комнатой хозяина. Пробыл он там минут десять — сменил обувь и прочистил трубку. А спустившись вниз, увидел, как вдоль берега медленно проплыла яхта, управляемая матросом в дождевике.

Судно немного сдало назад и остановилось между двумя кнехтами.

Все эти маневры рулевой проделал сам, без чьей-либо помощи. Чуть позже из каюты вышли двое мужчин, со скучающим видом огляделись и направились в кафе «Флотское».

Они тоже были в дождевиках, под которыми, однако, виднелись тельняшки с большими вырезами на груди, и в белых брюках, выглядевших здесь несколько странно и непривычно.

Речники уставились на вновь прибывших, но тех это нисколько не смутило, скорее напротив. Казалось, они привыкли к подобному вниманию.

Один из них, высокий, толстый, седоватый, с кирпично-красным лицом и глазами навыкате, мутным взором окидывал людей и предметы, словно смотрел и не видел.

Он развалился на соломенном стуле, другой стул подвинул себе под ноги и щелкнул пальцами, подзывая хозяина.

Спутник его, молодой человек лет двадцати пяти, говорил с ним по-английски с небрежностью и почти снобизмом.

Он спросил у хозяина по-французски без акцента:

— Есть у вас натуральное шампанское?

— Есть.

— Принесите бутылку!

Курили они турецкие сигареты. Разговор речников, на минуту прекратившийся, возобновился. Не успел хозяин принести шампанское, в кафе вошел матрос. На нем тоже были белые брюки и полосатая тельняшка.

— Присаживайтесь, Владимир.

Толстый зевнул, явно скучая. Он осушил свой бокал с гримаской, свидетельствовавшей о том, что вино не слишком ему по вкусу.

— Еще бутылку, — кивнул он своему молодому спутнику.

А тот, видимо привыкший передавать приказания, повторил погромче:

— Еще бутылку! Того же.

Мегрэ вышел из своего угла, где сидел за столиком и пил пиво.

— Простите, господа. Могу я задать вам вопрос?

Старший указал на спутника жестом, означавшим: «Обращайтесь к нему».

В жесте не было ни удивления, ни интереса. Матрос налил себе бокал.

— Вы пришли сюда по Марне?

— Конечно, по Марне.

— Где вы швартовались в прошлую ночь?

Толстый повернул голову к спутнику и буркнул по-английски:

— Скажите, что это его не касается.

Мегрэ сделал вид, что не понял, и, не прибавив ни слова, вынул из бумажника фотографию и положил ее на стол.

Речники, сидевшие за столиками и стоявшие у стойки, наблюдали за происходившим.

Яхтсмен лишь слегка повернул голову, чтобы посмотреть на фото. Потом окинул взглядом Мегрэ и со вздохом спросил:

— Полиция?

Говорил он усталым голосом и с сильным английским акцентом.

— Уголовная полиция. В прошлую ночь здесь было совершено преступление. Личность потерпевшей не установлена.

— Где она находится? — осведомился молодой, вставая и указывая на фото.

— В морге в Эперне. Вы ее знаете?

Лицо толстяка было непроницаемо. Однако Мегрэ заметил, что его апоплексическая шея стала лиловой. Он взял свою белую фуражку, натянул на лысеющую голову и, повернувшись к своему спутнику, ворчливым голосом произнес по-английски:

— Опять осложнения!

Потом, непринужденно затянувшись сигаретой, объявил:

— Это моя жена.

Воцарилась тишина, словно вся жизнь остановилась.

Стало слышно, как барабанит по стеклам дождь и скрипят лебедки шлюза.

— Расплатитесь, Вилли.

Англичанин накинул на плечи дождевик и проворчал, обращаясь к Мегрэ:

— Пройдемте на яхту.

Матрос, которого он назвал Владимиром, допил бутылку шампанского и вышел вместе с Вилли.

Первый, кого увидел комиссар, поднявшись на борт яхты, была женщина в халате, босая, с растрепанными волосами. Она спала на диване, обитом гранатовым бархатом.

Англичанин тронул ее за плечо и флегматично, весьма нелюбезным тоном приказал:

— Поди-ка на палубу.

Потом окинул взглядом стол, где стояла бутылка виски, полдюжины грязных стаканов и пепельница, наполненная окурками.

Затем машинально налил себе и толкнул бутылку в сторону Мегрэ. Это означало: «Если желаете…»

Почти вплотную прошла баржа. В пятидесяти метрах от яхты коновод остановил лошадей, бубенцы которых звякнули.

Глава 2 Хозяева яхты «Южный Крест»

Мегрэ был не ниже ростом и не уже в плечах, чем англичанин. На набережной Орфевр ходили легенды о невозмутимости комиссара. Однако на этот раз спокойствие собеседника выводило его из терпения.

Казалось, спокойствие было девизом яхты. Начиная с матроса Владимира и кончая женщиной, которую только что так грубо разбудил владелец судна, каждый здесь казался равнодушным или отупевшим, как после страшной попойки.

Вот, например, одна подробность. Встав с дивана и ища пачку сигарет, женщина заметила на столе фотографию, которая за короткий переход от кафе «Флотское» до яхты успела вымокнуть.

— Мэри? — спросила она, слегка вздрогнув.

— Yes, Мэри.

На этом все кончилось. Она тут же вышла через дверь, которая вела в носовую часть яхты.

Вилли поднялся на палубу и склонился над люком. Салон был крошечный, переборки из полированного красного дерева тонкие, и с носовой части, вероятно, все было слышно, потому что владелец яхты, нахмурив брови, посмотрел в ту сторону и несколько нетерпеливо бросил:

— Ну что же, входите, Вилли.

И повернувшись к Мегрэ, резким голосом представился:

— Уолтер Лэмпсон, полковник Индийской армии в отставке.

Представляясь, он сухо поклонился и указал комиссару на банкетку.

— А этот господин? — спросил комиссар, повернувшись в сторону Вилли.

— Мой друг Вилли Марко.

— Испанец?

Полковник пожал плечами. Мегрэ всматривался в лицо молодого человека явно восточного типа.

— Грек по отцу, венгр по материнской линии.

— Я вынужден задать вам ряд вопросов, сэр Уолтер Лэмпсон, — сказал Мегрэ.

Вилли с развязным видом сидел на спинке стула и, покачиваясь, курил сигарету.

— Слушаю вас.

Но в тот момент, когда комиссар собрался открыть рот, владелец яхты осведомился:

— Кто же это сделал? Вам известно? — указал он на фотографию.

— Пока нет. Но вы можете помочь расследованию, если проинформируете меня кое о чем.

— Веревка? — снова спросил полковник, коснувшись рукой шеи.

— Нет. Убийца действовал руками. Когда вы видели миссис Лэмпсон в последний раз?

— Вилли…

Вилли, очевидно, был не последним человеком в жизни полковника. Он заказывал напитки и отвечал на вопросы, заданные полковнику. Он знал все.

— В Мо, в четверг вечером, — сказал он.

— И вы не сообщили об ее исчезновении в полицию?

Сэр Лэмпсон налил себе виски.

— Она была вольна делать, что ей захочется. Не так ли, Вилли?

Вилли кивнул.

— И часто она исчезала таким образом?

— Бывало.

Дождь барабанил по палубе над их головами. Сумерки уступили место ночи, и Вилли зажег электричество.

— Аккумуляторы заряжены? — спросил полковник по-английски. — А то еще получится, как в тот раз.

Мегрэ старался уточнить многое, но ему все время мешали новые впечатления. Он невольно присматривался ко всему, думая одновременно обо всем, и от этого голова его была переполнена неясными мыслями.

Он был не столько возмущен, сколько стыдился за этого человека, который в кафе «Флотское», бросив взгляд на фото, заявил, даже не вздрогнув:

— Это моя жена.

Потом представлял себе незнакомку в халате, так спокойно спросившую:

— Мэри?

А теперь еще этот Вилли Марко раскачивается с сигаретой во рту, а полковник тревожится из-за аккумуляторов.

У себя в кабинете Мегрэ чувствовал бы себя уверенней.

Здесь он начал с того, что без приглашения снял пальто и взял со стола фотографию, мрачную, как все снимки такого рода.

— Вы живете во Франции?

— Во Франции, в Англии, иногда в Италии. Я путешествую на своей яхте «Южный Крест».

— Вы сейчас прибыли из…

— Из Парижа, — ответил Вилли, которому полковник знаком велел отвечать. — Провели там две недели, а до этого — месяц в Лондоне.

— Вы жили на борту?

— Нет. Яхту мы оставили в Отейле, а остановились в гостинице «Распайль» на Монпарнасе.

— Полковник, его жена, вы и особа, которую я видел сейчас?

— Да. Эта дама — вдова чилийского депутата госпожа Негретти.

Сэр Лэмпсон раздраженно вздохнул и снова перешел на английский:

— Объясняйтесь побыстрее, иначе он просидит здесь до завтрашнего утра.

Мегрэ даже бровью не повел, только его вопросы стали теперь звучать чуть-чуть грубее.

— Госпожа Негретти ваша родственница? — осведомился он у Вилли.

— Отнюдь нет!

— Значит, она вам совсем чужая — и вам, и полковнику. Не угодно ли вам будет объяснить, как расположены каюты?

Сэр Лэмпсон отпил глоток виски, кашлянул и зажег сигарету.

— В носовой части есть кубрик для экипажа, там ночует Владимир. Это бывший русский гардемарин. Служил на флоте у Врангеля.

— У вас есть еще матрос? Или слуга?

— Нет. Со всем справляется Владимир.

— А дальше?

— Между кубриком для экипажа и этим салоном — направо дверь в кухню, налево в туалет.

— Значит, вы все четверо ночевали в этой каюте?

— Не удивляйтесь. Здесь четыре спальных места. Видите эти две банкетки? Их можно превратить в диваны. А потом…

Вилли подошел к переборке и вытянул что-то похожее на ящик; там оказалась постель.

— По одной с каждой стороны. Видите?

Мегрэ и в самом деле начал видеть яснее и понял, что скоро ему откроются все тайны этого странного мирка.

Глаза у полковника были мутные и влажные, как у пьяницы. Казалось, разговор его совсем не интересует.

— Что произошло в Мо? И прежде всего, когда вы туда прибыли?

— В Мо мы прибыли в среду вечером: это день ходу от Парижа. Туда мы захватили с собой двух приятельниц с Монпарнаса. Погода была прекрасная. Мы слушали музыку, танцевали на палубе. Около четырех утра я проводил наших приятельниц в отель: утром они должны были вернуться в Париж поездом.

— Где пришвартовался «Южный Крест»?

— Возле шлюза.

— Что было в четверг?

— Мы проснулись поздно, нас разбудил подъемный кран, который грузил камни на баржу, совсем рядом с нами. Мы с полковником выпили аперитив. Затем, после двенадцати… Минутку, сейчас вспомню… Полковник спал. Я играл в шахматы с Глорией. Глория — это госпожа Негретти. Да. Мне помнится, Мэри пошла прогуляться.

— Она больше не возвращалась?

— Как же! Пообедала здесь, на борту. Полковник предложил провести вечер в дансинге, но Мэри отказалась. Когда вернулись около трех ночи, ее здесь уже не было.

— И вы не стали ее искать?

Сэр Лэмпсон барабанил кончиками пальцев по полированному столу.

— Полковник же сказал вам, что его жена вольна была уходить и приходить, когда ей заблагорассудится. Мы ждали ее до субботы, а потом пошли дальше. Маршрут ей был известен, и она знала, где сможет догнать нас.

— Вы отправляетесь на Средиземное море?

— Да, на остров Поркероль, где мы проводим большую часть года. Полковник купил там бывший форт — «Маленький лангуст».

— А в пятницу в течение дня все оставались на борту?

Вилли, поколебавшись, чуточку торопливо ответил:

— Я ездил в Париж.

— Зачем?

Он засмеялся неприятным смехом, губы его неестественно скривились.

— Я говорил вам о наших двух приятельницах. Мне захотелось их повидать. Во всяком случае, одну из них.

— Можете назвать их фамилии?

— Только имена: Сюзи и Лиа. Они каждый вечер бывают в «Куполе». Живут в гостинице на углу улицы Гранд-Шомьер.

— Профессионалки?

— Славные бабенки.

Дверь открылась. Вошла г-жа Негретти в зеленом шелковом платье.

— Мне можно войти?

Полковник пожал плечами: к этому времени он уже выпил третий стакан виски, и почти неразбавленного.

— Вилли, спросите относительно формальностей.

Мегрэ понял без переводчика. Его начинала раздражать эта дерзкая и небрежная манера беседовать.

— Само собой разумеется, вы прежде всего должны опознать труп. После вскрытия, конечно, получите разрешение на похороны.

— Можно ехать сейчас? Здесь есть гараж, чтобы нанять машину?

— Только в Эперне.

— Вилли, позвоните и закажите машину. Сейчас же!

— Телефон есть в кафе «Флотское», — сообщил Мегрэ, пока молодой человек с явной неохотой надевал дождевик.

— Где Владимир?

— Только что я слышал, как он вернулся.

— Скажите ему, что обедать будем в Эперне.

Г-жа Негретти, полная, с черными блестящими волосами и светлой кожей, сидела в углу и, подперев рукой подбородок, не то с отсутствующим, не то с задумчивым видом слушала разговор.

— Едете с нами? — спросил полковник Лэмпсон.

— Не знаю. Дождь не перестал?

Мегрэ и так был раздражен, а следующий вопрос полковника привел его в негодование.

— Как вы думаете, сколько дней потребуется на все это? — спросил Лэмпсон.

Комиссар сердито буркнул:

— Вы имеете в виду похороны?

— Трех дней достаточно?

— Если судебные медики дадут разрешение на предание земле, а следователь не будет возражать, думаю, вы сможете провернуть все за сутки.

Почувствовал ли полковник горькую иронию в этих словах?

А Мегрэ вдруг захотелось еще раз внимательно рассмотреть фото.

— Выпьете чего-нибудь?

— Нет, спасибо.

— Ну, тогда… — Сэр Уолтер Лэмпсон поднялся, давая понять, что он считает разговор оконченным, и крикнул:

— Владимир, костюм!

— Сожалею, но мне придется задать вам еще кое-какие вопросы, — спокойно остановил его комиссар. — Быть может, даже тщательно осмотреть яхту.

— Завтра. А сейчас — в Эперне. Сколько времени придется ждать машину?

— Я останусь здесь одна? — испугалась г-жа Негретти.

— С Владимиром. А можете ехать с нами.

— Я не одета.

В каюту ворвался Вилли, на ходу стаскивая мокрый дождевик.

— Машина будет здесь через десять минут.

— Итак, комиссар, — полковник указал на дверь, — нам надо одеться…

Мегрэ был взбешен, он охотно разбил бы сейчас кому-нибудь физиономию. Уходя, он услышал, как за ним захлопнулся люк.

Снаружи виден был лишь свет восьми иллюминаторов и сигнального фонаря на мачте. Метрах в десяти вырисовывалась широкая кормовая часть какой-то баржи, а слева на берегу — большая куча угля.

Может быть, это только казалось Мегрэ, что дождь льет с удвоенной, утроенной силой и что он никогда еще не видел такого черного неба и так низко нависших туч.

Он направился в кафе «Флотское». Как только он вошел в зал, голоса разом смолкли. Речники сидели вокруг чугунной печки. Смотритель шлюза пристроился у стойки возле дочки хозяина кафе, высокой рыжей девушки в сабо.

На столиках, покрытых клеенкой, в беспорядке стояли бутылки и стопки.

— Это действительно его жена?

— Да. Пива мне, пожалуйста. Впрочем, нет. Чего-нибудь горяченького. Я выпил бы грогу.

Комиссар представлял себе, как все три действующих лица одеваются сейчас в тесном салоне, представил он себе и Владимира.

Подумал он также о многом другом, но лениво и не без отвращения.

Речники мало-помалу разговорились. Служанка принесла стакан с горячим грогом и при этом слегка задела фартуком плечо Мегрэ.

Комиссар мысленно побывал на шлюзе в Мо. Как и шлюз в Дизи, шлюз этот соединяет Марну и канал в том месте, где расположен порт, всегда забитый тесно стоящими баржами.

Среди баржей, сияя огнями, стоит яхта «Южный Крест», а две девицы с Монпарнаса, тучная Глория Негретти, г-жа Лэмпсон, Вилли и полковник танцуют на палубе под звуки патефона и пьют вино…

В углу кафе двое мужчин в синих блузах ели колбасу, которую, как и хлеб, резали карманным ножом и запивали красным вином.

Кто-то рассказывал о несчастном случае, происшедшем утром у «свода» — так называлось место, где канал, пересекая самую высокую часть плато Лангр, уходит под землю и течет так на протяжении восьми километров.

Какой-то речник запутался в веревке, которую тащат за собой лошади. Он кричал, но коновод не услышал, и, когда кони тронулись, упал в воду.

В тоннеле не было света. На судне горел только сигнальный фонарь, и на воде мерцали едва заметные блики. Брат речника — баржа называлась «Два брата» — прыгнул за борт. Нашли только одного, но он был уже мертв. Другого еще ищут.

Долг за судно они погасили бы через два года, но теперь, кажется, согласно договору, их жены вообще не будут платить.

В зал вошел шофер в кожаной фуражке, поискал глазами.

— Кто заказывал машину?

— Я, — отозвался Мегрэ.

— Мне пришлось оставить ее на мосту. У меня нет желания свалиться в канал.

— Обедать будете здесь? — осведомился хозяин у комиссара.

— Пока не знаю.

Он шел рядом с шофером. Яхта «Южный Крест», выкрашенная в белый цвет, выделялась молочным пятном, и двое мальчишек с соседней баржи, несмотря на ливень, с восхищением разглядывали ее.

— Жозеф! — раздался женский голос. — Веди-ка брата сюда. Сейчас тебе попадет!

— «Южный Крест», — прочел шофер на носу яхты. — Они что, англичане?

Мегрэ поднялся по сходням и постучал. Дверь открыл уже готовый к поездке Вилли в очень элегантном темном костюме. Полковник с багровым лицом сидел еще без пиджака, а Глория Негретти завязывала ему галстук.

В каюте пахло одеколоном и бриллиантином.

— Машина подъехала? — спросил Вилли. — Она здесь?

— На мосту, в двух километрах отсюда.

Мегрэ в каюту не вошел. До него доносились обрывки английской речи — это полковник о чем-то спорил с молодым человеком.

Наконец Вилли вышел и объявил:

— Он не хочет шлепать по грязи. Владимир спустит сейчас шлюпку. Мы подойдем к вам туда.

— Ну и ну! — проворчал шофер.

Через пятнадцать минут он и Мегрэ уже ходили взад и вперед по каменному мосту возле машины с притушенными фарами. Прошло около получаса, прежде чем заурчал маленький двухтактный мотор.

Раздался голос Вилли:

— Вы здесь, комиссар?

— Да, здесь.

Лодка с навесным мотором описала круг и причалила.

Владимир помог полковнику сойти на берег и условился, где встречать хозяина.

В машине сэр Лэмпсон не произнес ни слова. Несмотря на свою тучность, он был удивительно элегантен. Очень ухоженный, флегматичный, настоящий джентльмен, какими их изображали на гравюрах прошлого века.

Вилли Марко курил сигарету за сигаретой.

— Ну и колымага! — вздыхал он на каждом ухабе.

Мегрэ заметил у него на пальце платиновый перстень с огромным бриллиантом.

Когда въехали на сверкающие улицы города, шофер полюбопытствовал:

— Куда везти?

— В морг, — ответил комиссар.

Все произошло очень быстро. Полковник почти не раскрывал рта.

Все двери были уже заперты. Послышался скрип замков. Пришлось зажечь свет.

Мегрэ подошел первый и откинул простыню.

— Yes.

Вилли был, казалось, взволнован сильнее всех.

— Вы ее узнаете?

— Конечно, это она. Как она…

Не закончив фразы, он заметно побледнел. Губы у него вдруг высохли. Если бы комиссар тут же не вывел его на воздух, ему, несомненно, стало бы дурно.

— Вы не знаете, кто это сделал? — выдавил полковник.

Лишь теперь комиссар уловил тревогу у него в голосе. А может быть, причиной тому были бесчисленные порции виски?

Они стояли на тротуаре в скудном свете единственного фонаря, перед машиной, шофер которой остался за рулем.

— Пообедаете с нами? — спросил сэр Лэмпсон у Мегрэ, даже не повернувшись в его сторону.

— Благодарю, но раз уж я здесь, лучше займусь делами.

Полковник поклонился и не стал настаивать.

— Пойдемте, Вилли, — бросил он.

Мегрэ еще минуту постоял на пороге, а молодой человек, посовещавшись с полковником, наклонился к шоферу. Он решил узнать, какой ресторан в городе считается лучшим.

Мимо них шли люди, пролетали позванивая освещенные трамваи. В нескольких километрах отсюда тянулся канал, а у шлюзов дремали баржи, которые в четыре утра уйдут своим путем, унося с собой запах горячего кофе и конюшни.

Глава 3 Ожерелье Мэри

Мегрэ очень устал за день, но характерный запах, стоявший в комнате, долго не давал ему заснуть. Он сопоставлял в уме две картины.

Вот он смотрит через освещенные окна «Бекаса», лучшего в Эперне ресторана, и видит, как чинно восседают за столом полковник и Вилли, окруженные респектабельными официантами.

А ведь прошло меньше получаса после их визита в морг. Сэр Уолтер Лэмпсон держался там несколько натянуто, и его кирпично-красное лицо, окаймленное редкими седыми волосами, было до невероятия бесстрастно.

Рядом с ним, таким элегантным, а точнее говоря, породистым, манеры Вилли, хоть и держался тот свободно, казались плебейскими.

Мегрэ пообедал в другом месте, связался по телефону с префектурой парижской полиции и полицией Мо.

Потом в дождливой мгле одиноко прошел пешком всю длинную ленту дороги. Увидел освещенные иллюминаторы яхты «Южный Крест» и решил из любопытства зайти туда под тем предлогом, что забыл трубку.

Там ему и предстала вторая картина. В облицованной красным деревом каюте Владимир, по-прежнему в полосатой тельняшке и с сигаретой в зубах, сидел напротив г-жи Негретти.

Они играли в карты — в шестьдесят шесть, игру, распространенную в Центральной Европе.

Произошло замешательство, но лишь на мгновение.

Оба даже не вздрогнули — только на секунду задержали дыхание.

Владимир тут же поднялся и пошел за трубкой, а Глория Негретти заискивающе спросила:

— Наши еще не вернулись?.. Это и в самом деле Мэри?

Комиссар чуть было не взгромоздился на свой велосипед и не помчался вдоль канала, чтобы нагнать баржи, которые провели в Дизи ночь с воскресенья на понедельник.

Его удержал лишь вид размокшей дороги и черного неба.

Когда к нему в комнату постучали, в окно уже проникал скудный свет утренней зари.

Ночью Мегрэ спал беспокойно, ему мешали конский топот, какие-то неясные крики, шаги на лестнице, звон стаканов внизу. А сейчас он почувствовал запах кофе и горячего грога.

— Что случилось?

— Это я, Люкас, можно войти?

Инспектор Люкас, почти всегда работавший вместе с комиссаром Мегрэ, толкнул дверь и пожал влажную руку шефа, высунутую из-под одеяла.

— У вас уже есть что-нибудь? Не очень устали, старина?

— Не очень, шеф. Сразу же после вашего звонка я отправился в указанную вами гостиницу на углу улицы Гранд-Шомьер. Малюток там не оказалось. На всякий случай я записал имена. Сюзанна Вердье, по кличке Сюзи, родилась в Онфлере, в тысяча девятьсот шестом году, Лиа Лаувенштайн — в великом герцогстве Люксембургском в девятьсот третьем. Первая приехала в Париж четыре года назад и сначала работала служанкой, потом некоторое время натурщицей. Вторая жила главным образом на Лазурном берегу. Ни та, ни другая — я это проверил — не фигурируют в картотеке отдела охраны нравственности. Но последнее не имеет значения.

— Старина, не могли бы вы передать мне трубку и заказать кофе?

Слышно было, как в шлюзе бурлит вода и дизель замедляет обороты. Мегрэ встал с постели, подошел к умывальнику, налил в таз воды.

— Продолжайте.

— Я пошел в «Купол», как вы велели. Девиц там тоже не было, но все официанты их знают. Они направили меня в «Динго», потом в «Аист». Наконец я нашел их в маленьком американском баре, на улице Вавен, название я забыл. Они были одни и держались не очень-то уверенно. Лиа в самом деле недурна собой. У нее свой стиль. Сюзи — славная, добродушная блондиночка. Живи она в провинции, могла бы стать прекрасной матерью семейства.

— Вы не видите здесь полотенца? — спросил Мегрэ. Он зажмурился, по лицу его струилась вода. — Кстати, дождь идет по-прежнему?

— Когда я приехал, дождя не было. Но он может пойти с минуты на минуту. В шесть утра стоял такой туман, что нечем было дышать. Итак, я предложил девицам выпить. Они тут же попросили сандвичей, что меня сначала не удивило. Но потом я заметил на шее у Лии Лаувенштайн жемчужное ожерелье. На всякий случай я его куснул. Настоящий! Не такой, конечно, как у американских миллиардеров, но на сто тысяч франков потянет. И вот, когда подобные дамочки предпочитают сандвичи и шоколад коктейлям…

Мегрэ, раскуривавший первую трубку, пошел открыть дверь девушке, которая принесла кофе. Потом поглядел в окно на яхту, где еще не было признаков жизни. Мимо «Южного Креста» прошла баржа. Речник, прислонившись спиной к рулевому колесу, с восхищением и завистью разглядывал своего соседа.

— Дальше. Я слушаю.

— Я отвел их в спокойное кафе. Там показал им свой жетон, посмотрел на ожерелье и спросил: «Жемчуг Мэри Лэмпсон, не так ли?» Мои дамы, наверное, не знали, что ее нет в живых. Во всяком случае, если и знали, то отлично сыграли роль. Несколько минут они молчали. Потом Сюзи посоветовала подруге: «Скажи правду, раз уж он так много знает.» И это оказалось интересным… Помочь вам, шеф?

Мегрэ как раз старался поймать подтяжки, которые свисали ему на бедра.

— Сначала главное: обе поклялись, что Мэри Лэмпсон сама отдала им жемчужное ожерелье в прошлую пятницу в Париже, куда приехала повидать их. Вам должно быть все это понятнее, чем мне: я ведь знаю о деле только то, что вы сказали по телефону. Я спросил, не приезжала ли госпожа Лэмпсон в сопровождении Вилли Марко. Они заверили, что не видели Вилли с четверга, когда уехали из Мо.

— Не так быстро, — прервал его Мегрэ, завязывая галстук перед зеркалом, которое страшно искажало лицо. — Значит, так. В среду вечером «Южный Крест» прибывает в Мо. На борту обе наши девицы. Ночь в компании с полковником, Вилли, Мэри Лэмпсон и Глорией Негретти проходит весело. Очень поздно девиц отвозят в гостиницу, а в четверг утром они уезжают в Париж поездом… Денег им дали?

— По их словам, пятьсот франков.

— Они знали полковника прежде?

— Познакомились за несколько дней до этого.

— А что происходило на борту яхты?

Люкас криво улыбнулся.

— Хорошенькие вещи! Для англичанина вся жизнь — виски и женщины. Госпожа Негретти — его любовница.

— А жена об этом знала?

— Черт возьми! Она сама была любовницей Вилли. Но это не помешало им привезти на яхту девиц. Понимаете? На рассвете они поспорили. Лиа Лаувенштайн возмущалась, говорила, что пятьсот франков — жалкая подачка. Сам полковник не ввязывался в спор, предоставив это Вилли. Все были пьяны. Негретти уснула на палубе, и Владимиру пришлось стащить ее в каюту.

Мегрэ стоял у окна и смотрел на черную ленту канала, на левой стороне которого поезд узкоколейки по-прежнему возил грунт и камни.

Небо было серое, над землей нависли темные рваные тучи, но дождь еще не пошел.

— И что дальше?

— В общем, это все. В пятницу Мэри Лэмпсон, кажется, приезжала в Париж и встретилась в «Куполе» с нашими двумя девицами. Она отдала им свое ожерелье.

— Вот как? Ничего себе подарочек!

— Она поручила им продать ожерелье и оставить ей половину суммы. Сказала, что муж не дает ей денег.

Оклеен был номер желтыми обоями в цветочек. Эмалированный таз вносил в общий фон мертвенно-бледную ноту.

Мегрэ видел, как в кафе торопливо зашел смотритель шлюза в сопровождении какого-то речника и его коновода.

Они выпили у стойки по стопке рома.

— Это все, что мне удалось из них вытянуть! — закончил Люкас. — Я расстался с ними в два ночи, поручив инспектору Дюфуру следить за ними. Потом, согласно инструкции, пошел в префектуру навести справки по картотеке. Я нашел карточку Вилли Марко, высланного четыре года назад из Монако за не слишком честную игру. В прошлом году его задержали в Ницце по жалобе какой-то американки, у которой пропали драгоценности. Но потом жалобу, неизвестно по какой причине, взяли обратно, а Марко оставили на свободе. Вы думаете, сейчас он тоже причастен?

— Я ничего не думаю и могу поклясться, что говорю с вами искренне. Не забывайте, что преступление совершено в воскресенье, после десяти вечера, когда «Южный Крест» стоял на причале у Ла-Ферте-су-Жуар…

— А что вы скажете о полковнике?

Мегрэ пожал плечами и указал на Владимира, который только что выскочил из переднего люка и направился к кафе «Флотское» в неизменных белых брюках, свитере, туфлях на веревочной подошве и надвинутом на ухо американском берете.

— Месье Мегрэ просят к телефону, — крикнула подошедшая к двери рыжая девица.

— Спуститесь вместе со мной, старина, — попросил Мегрэ.

Аппарат находился в коридоре, рядом с вешалкой.

— Алло!.. Это Мо?.. Что вы говорите?.. Да, «Провидение»… Ее грузили весь день, в четверг, в Мо?.. Отвалила в пятницу, в три часа ночи? Больше никаких… «Эко-3». Это баржа-цистерна, не так ли?.. В пятницу вечером в Мо… Отправилась дальше в субботу утром… Благодарю, комиссар… Да, допросите на всякий случай… Да, по прежнему адресу.

Люкас слушал разговор, не понимая его смысла. Не успел Мегрэ открыть рот, чтобы объяснить, как в дверях показался приехавший на велосипеде полицейский.

— Сообщение из отдела идентификации. Срочное!

Сапоги и брюки полицейского были в грязи.

— Пойдите немного просушитесь и выпейте за мое здоровье грогу, — посоветовал Мегрэ.

Он распечатал конверт и вполголоса прочел:


Результаты первых анализов по делу в Дизи: в волосах потерпевшей обнаружены следы смолы и рыжий конский волос.

Пятна на платье — керосиновые.

Желудок содержит красное вино и консервированную говядину, продаваемую в лавках под названием «Corned beef»[17].


— Ничего себе улики! Восемь лошадей из каждого десятка — рыжей масти, — вздохнул Мегрэ.

Владимир вошел в кафе и справился, где поблизости можно купить еды. Ему давали советы одновременно трое, включая полицейского, прибывшего на велосипеде из Эперне, который под конец направился в сопровождении русского к каменному мосту.

А Мегрэ вместе с Люкасом пошли к конюшне, где со вчерашнего вечера, кроме серой лошади, принадлежавшей хозяину, стояла еще только больная кобыла, которую собирались забить.

— Здесь она не могла выпачкаться в смоле, — заметил комиссар.

Он дважды прошел расстояние от канала до конюшни, огибая здание.

— Вы не продаете смолу? — спросил Мегрэ, увидев хозяина, который толкал тачку, полную картофеля.[18]

— Это не совсем смола. Мы называем это норвежским дегтем. Им покрывают деревянные баржи выше ватерлинии. Для нижней части используют газовый деготь — он значительно дешевле.

— У вас он есть?

— В лавке всегда имеется в запасе десятка два бидонов.

Но он не продается. Речники будут красить свои баржи, когда появится солнце.

— А «Эко-3» — деревянная баржа?

— Железная, как большинство моторных судов.

— А «Провидение»?

— Из дерева. Вы уже что-нибудь выяснили?

Мегрэ не ответил.

— А знаете, что они говорят? — продолжал хозяин кафе, бросив свою тачку.

— Кто это — они?

— Люди с канала — речники, лоцманы, смотрители шлюзов. Они считают, что машина едва ли могла бы проехать по бечевнику. Ну, а мотоцикл? Мотоцикл мог проехать, наследив не намного больше, чем велосипед.

На «Южном Кресте» открылась дверь каюты, но никто не вышел.

На миг кусочек неба слегка пожелтел, как если бы солнцу удалось наконец пробиться сквозь тучи.

Мегрэ и Люкас медленно ходили вдоль канала.

Не прошло и пяти минут как подул сильный ветер, а еще через минуту начался ливень.

Мегрэ протянул руку. Люкас понял шефа, вынул из кармана пачку табака и подал ему.

Они остановились перед шлюзом, который готовили к работе, так как вдалеке три раза просвистел пока еще не видимый буксир, а это означало, что он тянет за собой три судна.

— Как вы думаете, где сейчас может находиться баржа «Провидение»? — спросил Мегрэ у смотрителя шлюза.

— Минутку! Марейль… Конде… Близ Эньи друг за другом идут десять барж, они ее задержат. У шлюза Вро сейчас работают только два подъемных затвора… Пожалуй, «Провидение» должна теперь быть в Сен-Мартене.

— Это далеко?

— Ровно тридцать два километра.

— А «Эко-3»?

— Эта баржа должна быть сейчас в Ла-Шоссе. Но один речник сказал вчера вечером, что она сломала винт, когда проходила через двенадцатый шлюз. Словом, вы найдете ее в Тур-сюр-Марн, в пятидесяти километрах отсюда. А в поломке они сами виноваты. По правилам запрещено грузить на баржу больше двухсот восьмидесяти тонн, а все упорно это делают…

Было десять утра. Садясь на велосипед, Мегрэ заметил полковника, расположившегося на палубе в кресле-качалке.

Он просматривал принесенные почтальоном парижские газеты.

— Никаких особых поручений, — сказал комиссар Люкасу. — Оставайтесь здесь и не выпускайте их из виду.

Дождь утих. Дорога была прямая. Когда Мегрэ оказался у третьего шлюза, выглянуло солнце и капельки воды засверкали на тростнике.

Время от времени Мегрэ приходилось сходить с велосипеда, чтобы обогнать лошадей, которые с усилием, обрисовывавшим мускулы, тянули баржу. Запряженные парами, они занимали весь бечевник.

Двух коней вела девочка в красном платьице с куклой в руке. Ей было лет восемь-десять.

Деревни располагались в основном в некотором отдалении от канала, и прямая полоса спокойной водной глади, казалось, тянулась среди полного безлюдья. Лишь кое-где можно было увидеть людей, склонившихся над темной землей. Но чаще всего бечевник шел вдоль леса. А камыш, поднимавшийся над каналом на полтора метра, усугублял ощущение покоя.

У шлюза Сен-Мартен стояло судно, но это была не баржа «Провидение».

— Они, должно быть, позавтракают в бьефе выше Шалона, — сказала жена смотрителя, переходившая от одних ворот шлюза к другим, в то время как двое малышей цеплялись за ее юбку.

Мегрэ упрямо двигался вперед. Часов около одиннадцати он с удивлением заметил, что все вокруг выглядит по-весеннему, а воздух трепещет от солнца и тепла.

Перед ним километров на шесть тянулась прямая линия канала, окаймленная с двух сторон ельником. В конце ее угадывались белые стены шлюза, сквозь ворота которого пробрызгивала вода.

На полпути поперек канала стояла баржа. Две распряженные лошади, опустив головы в торбы, с фырканьем жевали овес.

Первое впечатление — радостное, если не умиротворяющее. Вокруг ни одного дома и такие широкие медленные отблески на тихой воде.

Еще несколько оборотов педалей, и комиссар увидел на корме баржи под тентом стол, покрытый клеенкой в голубую и белую клеточку. Светловолосая женщина ставила на середину его дымящееся блюдо.

Прочитав на закругленном блестящем корпусе слово «Провидение», Мегрэ сошел с велосипеда.

Одна из лошадей пристально посмотрела на него, шевельнула ушами, издала забавное ворчание и снова принялась за еду.

Узкая и тонкая доска между баржей и берегом прогнулась под тяжестью комиссара. Двое мужчин завтракали, следя за ним, а женщина пошла ему навстречу.

— Что случилось? — спросила она, на ходу застегивая блузку на пышной груди.

Она говорила нараспев — так, как говорят на юге. Она не испугалась. Она ждала, готовая, казалось, защитить мужчин всем своим дородным телом.

— Мне нужно получить у вас кое-какие сведения, — сказал комиссар. — Вы, конечно, знаете, что в Дизи совершено преступление.

— Нам рассказали люди с «Кастора и Поллукса», который обогнал сегодня утром нашу баржу. Неужели это правда? Нет, это немыслимо! Как можно было такое сделать? И главное, на канале! Здесь же всегда так спокойно!

На щеках ее выступил румянец. Оба мужчины продолжали есть, не переставая наблюдать за комиссаром. А Мегрэ машинально взглянул на блюдо с черноватым мясом, запах которого щекотал ноздри.

— Козленок, я его купила сегодня утром у шлюза в Эньи… Вы пришли, чтобы получить от нас сведения? Но мы ведь отплыли до того, как был обнаружен труп. Кстати, вы уже знаете, кто эта несчастная дама?

Один из двух сидящих за столом мужчин был ее мужем — небольшого роста, черноволосый, длинноусый. Все его существо излучало доброту и покорность. Он слегка кивнул незнакомцу, предоставив жене вести разговор.

Второму было лет шестьдесят. Густые брови, густые плохо подстриженные и совсем седые волосы. Такая же седая трех-четырехсантиметровая щетина на подбородке и щеках. Словом, волосы как у зверя. Зато светлые невыразительные глаза.

— Я хотел бы задать несколько вопросов вашему коноводу, — сказал он.

Женщина засмеялась.

— Жану? Должна вас предупредить, что он не слишком разговорчив. Он у нас медведь! Посмотрите, как он ест! Но лучшего коновода не сыщешь.

Вилка старика замерла в воздухе. Он устремил на Мегрэ трогательно-чистые зрачки. Такой взгляд бывает у деревенских дурачков или привыкших к ласке животных, с которыми вдруг начинают обращаться грубо.

Некоторая глуповатость — да. Но, кроме нее, еще что-то невыразимое, какая-то самоуглубленность.

— В котором часу вы поднялись и стали чистить лошадей?

— Как всегда.

Широкие плечи старика казались еще шире от того, что ноги у него были очень короткие.

— Жан каждый день встает в половине третьего ночи, — вмешалась хозяйка. — Вы бы посмотрели на наших лошадей! Он ежедневно бинтует им ноги, как породистым скакунам. А вечером его не заставишь выпить стакан белого вина, пока он не оботрет их соломенным жгутом.

— Вы спите в конюшне?

Казалось, Жан не понял вопроса. За него снова ответила женщина. Указав на постройку, возвышавшуюся посреди баржи, она сказала:

— Это конюшня. Он всегда спит там. Наша каюта — на корме. Хотите посмотреть?

Палуба блистала чистотой. Медные части были надраены лучше, чем на яхте «Южный Крест». А когда женщина открыла двустворчатую дверь из американской сосны, Мегрэ увидел маленький уютный салон с иллюминатором из цветного стекла.

Там стояла дубовая мебель в стиле Генриха III, традиционная для мещанских интерьеров. Стол покрыт вышитой разноцветным шелком скатертью, на нем — вазы, фотографии на подставках, жардиньерка с цветами. На буфете лежали кружевные салфетки, кресла были покрыты строчеными чехлами.

— Если бы Жан захотел, мы могли бы устроить ему постель поближе к нам. Но он уверяет, что может спать только в конюшне. Мы даже побаиваемся, как бы он не получил удар копытом. Конечно, лошади его знают, но ведь во сне…

И она принялась за еду, как истая хозяйка, которая готовит лакомые блюда для других, а сама, не задумываясь, довольствуется тем, что останется.

Жан поднялся, поглядывая то на лошадей, то на комиссара, а хозяин стал свертывать себе цигарку.

— И вы ничего не видели и не слышали? — спросил Мегрэ, пристально глядя на коновода.

Жан повернулся к хозяйке, и та с набитым ртом ответила за него:

— Поверьте, он бы сказал, если бы что-нибудь видел.

— «Мария» подходит, — с тревогой в голосе сказал муж.

Вот уже несколько секунд в воздухе ощущалось дрожание мотора. Теперь позади «Провидения» неясно различались очертания другой баржи.

Жан посмотрел на женщину, а та смущенно взглянула на Мегрэ.

— Послушайте, — наконец сказала она. — Если вам надо поговорить с Жаном, вы, может, сделаете это в пути? «Мария», хоть и моторная баржа, идет медленнее нас… Если она обгонит «Провидение» перед шлюзом, она задержит нас на целых два дня.

Жан не стал ждать, пока она договорит. Он снял с лошадей торбы с зерном и провел их на сто метров вперед от баржи.

Хозяин схватил жестяную трубу, поднес ее ко рту, послышались дрожащие звуки.

— Вы останетесь на барже? Можете не сомневаться, мы вам скажем все, что нам известно. Нас все знают на каналах от Льежа до Лиона.

— Я догоню вас у шлюза, — сказал комиссар и сошел на берег.

Сходни убрали. У ворот шлюза появился человек, и подъемные щиты отворились. Лошади пустились в путь, позвякивая бубенчиками и потряхивая красными султанами на головах.

Жан шел рядом медлительный, безразличный ко всему.

В двухстах метрах позади моторная баржа замедлила ход — там заметили, что подошли слишком поздно.

Мегрэ поехал вслед за судном. Он видел женщину, которая торопливо заканчивала трапезу, ее мужа, худого и хрупкого, почти лежавшего на слишком тяжелом для него штурвале.

Глава 4 Любовник

Мегрэ зашел в кафе «Флотское» и, увидев у окна за столиком Люкаса, объявил:

— Я уже завтракал.

— В Эньи? — полюбопытствовал хозяин. — Там гостиница моего шурина.

— Принесите нам пива, — сказал Мегрэ.

Все произошло, словно по заказу. Комиссар жал на все педали. Когда он подъезжал к Дизи, погода стала портиться.

Небо заволоклось тучами, последние солнечные лучи скрылись, и полил дождь.

«Южный Крест» по-прежнему стоял на месте. На палубе ни души. От шлюза не доносилось никакого шума, так что Мегрэ, услышав кудахтанье кур во дворе, впервые почувствовал себя по-настоящему в деревне.

— Ничего нового? — осведомился он у инспектора.

— Матрос вернулся с провизией. На минуту показалась женщина в голубом пеньюаре. Полковник и Вилли зашли выпить аперитив. По-моему, смотрели на меня косо.

Мегрэ набивал трубку, выжидая, пока хозяин, подавший пиво, удалится к себе в лавку.

— У меня тоже ничего, — недовольно проворчал он. — Из двух судов, которые могли доставить Мэри Лэмпсон сюда, одно потерпело аварию в пятнадцати километрах от Дизи, а другое тащится по каналу со скоростью три километра в час. Первая баржа — железная, поэтому никакой смолы там нет и покойница не могла в ней выпачкаться. Другая — деревянная. Фамилия речников — Канель. Хозяйка, дородная мамаша, всячески хотела влить в меня стопку жуткого рома, а муж ее, пигалица, вертелся вокруг нее, как спаниель. Есть еще коновод. Он либо тупое животное, либо прикидывается дурачком и тогда делает это превосходно. Вот уже восемь лет как живет с ними. Если муж похож на спаниеля, то этот Жан — типичный бульдог. Встает в половине третьего ночи, кормит и чистит лошадей, выпивает чашку кофе и пускается в путь. Так он проделывает в день тридцать-сорок километров размеренным шагом и выпивает стакан белого вина у каждого шлюза. Вечером обтирает лошадей соломенным жгутом. Я проверил его документ — старый военный билет, который и перелистать-то трудно: страницы склеились. Выдан он на имя Жана Либержа, уроженца Лилля, год рождения тысяча восемьсот шестьдесят девятый. Вот и все. Впрочем, нет. Если допустить, что Мэри Лэмпсон села на баржу «Провидение» в четверг вечером в Мо, значит, она была еще жива, когда приехала в Дизи, в воскресенье вечером. Два дня прятать человека против его воли в конюшне баржи фактически невозможно, разве только виноваты все трое.

По лицу Мегрэ было видно, что он в это не верит.

— Если предположить, что пострадавшая села на баржу по своей воле… Знаете, что вам сейчас нужно сделать, старина? Узнайте-ка у сэра Лэмпсона девичью фамилию его жены. И не отходите от телефона, пока не добудете все сведения о ней.

Кое-где пробивались лучи солнца, но дождь лил все сильнее и сильнее. Едва Люкас вышел из кафе «Флотское» и направился к «Южному Кресту», с яхты сошел Вилли Марко, одетый по-городскому, легкий и беспечный. Вот уж поистине это была общая черта всех обитателей яхты «Южный Крест».

Они встретились на бечевнике. Казалось, Вилли заколебался, увидев, что инспектор поднимается на яхту, но потом, прикурив новую сигарету от той, которую еще держал в руке, направился прямо к кафе.

Он, конечно, искал Мегрэ. Шляпу не снял, а лишь прикоснулся к ней рукой и бросил:

— Добрый день, комиссар. Хорошо спали? Я хотел бы вам кое-что сказать.

— Слушаю.

— Если вам все равно, где меня слушать, то лучше не здесь. Нельзя ли, например, подняться к вам в номер?

Вилли был, как всегда, развязен, весел и даже лукав.

Глазки его поблескивали.

— Вы курите?

— Да.

— Значит, это правда, что вы курите только трубку?

Комиссар провел его к себе в комнату, хотя там было еще не убрано. Взглянув через окно на яхту, Вилли уселся на край кровати и сразу начал:

— Вы, конечно, уже навели обо мне справки.

Он поискал глазами пепельницу и, не найдя, тут же стряхнул пепел на пол.

— Не очень-то утешительно, правда? Впрочем, я и не пытаюсь выдавать себя за святого. А полковник по три раза в день твердит, что я негодяй.

Удивительно было то, что глаза его выражали искренность. Мегрэ даже подумал, что его собеседник, который поначалу был ему антипатичен, теперь стал вполне терпим.

Странное сочетание. С одной стороны — плутовство. С другой — какая-то обезоруживающая искренность, налет чудачества.

— Имейте в виду, я учился в Итоне как принц Уэльский. Будь мы с ним ровесники, вероятно, стали бы закадычными друзьями. Но только мой отец торгует инжиром в Смирне. А я этого терпеть не могу! Со мной происходили разные истории. Честно говоря, мать одного из моих товарищей по Итону вызволила меня из очень затруднительного положения. Я могу это вам сказать, поскольку не называю ее имени, не так ли? Прелестная женщина! Но муж ее стал министром, и она боялась его скомпрометировать. А потом… Вероятно, вам говорили о Монако и об истории в Ницце. В действительности все это было не так страшно. Никогда не верьте тому, что вам рассказывает американка зрелого возраста, которая весело проводит время на Ривьере, пока неожиданно, без предупреждения, из Чикаго не появляется ее муж. Украденные бриллианты на самом деле не всегда украдены. Пойдем дальше! Ожерелье… Либо вы о нем уже знаете, либо все равно скоро узнаете. Я хотел поговорить с вами вчера вечером, но, учитывая обстановку, решил, что это было бы не совсем корректно. Несмотря ни на что, полковник все-таки джентльмен. Допустим, он слишком любит виски, тут его можно понять. Он должен был закончить свою карьеру генералом и был в Лиме человеком на виду, когда из-за истории с женщиной — это была дочь одного из местных тузов — ему пришлось подать в отставку. Вы его видели — великолепный мужчина! Там у него в распоряжении было тридцать слуг, ординарцы, секретарши, не знаю уж сколько машин и лошадей. И вдруг все рухнуло. Сотня тысяч франков на все про все. Говорил я вам, что до Мэри он был женат дважды? Первая жена умерла в Индии. Со второй он развелся, взяв при этом всю вину на себя, хотя застал супругу с одним из боев. Настоящий джентльмен!

Вилли, откинувшись назад, медленно покачивал ногой, а Мегрэ, не выпуская изо рта трубку, сидел неподвижно, прислонившись к стене.

— Ну, вот! Теперь он проводит дни как придется. На Поркероле живет в старом форту, который называется Маленький лангуст. Если ему удается сэкономить там немного денег, он едет в Париж или Лондон. Но подумать только, в Индии он каждую неделю устраивал обеды на тридцать-сорок персон!

— Вы хотели говорить со мной о полковнике, — напомнил Мегрэ.

Вилли не моргнул глазом.

— По правде сказать, я просто пытаюсь обрисовать вам обстановку. Вы ведь не жили ни в Индии, ни в Лондоне, у вас не было в распоряжении ни тридцати слуг, ни, уж не знаю сколько, хорошеньких девушек. Только не подумайте, что я намерен вас обидеть… Короче, я познакомился с ним два года назад. Вы не знали Мэри живой. Прелестная женщина, но мозги куриные. Чуточку криклива. Если не чувствовала себя в центре внимания, могла впасть в истерику или закатить скандал. Кстати, вы знаете сколько полковнику лет? Шестьдесят восемь! Она его утомляла. Прощала ему все его прихоти, а они у него еще случаются, но была несколько обременительна. Она влюбилась в меня. Мне она тоже нравилась.

— Я полагаю, что госпожа Негретти — любовница сэра Лэмпсона?

— Да, — с гримаской подтвердил молодой человек. — Это трудно вам объяснить. Ни жить, ни пьянствовать в одиночку нельзя. Хочется видеть вокруг себя людей. Глорию мы подобрали на стоянке в Бандоле[19]. На следующее утро она осталась с нами. Для полковника этого достаточно. Она будет с ним, пока ей не надоест. Я — другое дело. У меня редкая способность — я пью виски не хуже, чем полковник. По этой части мы с ним уступаем разве что Владимиру, который в девяти случаях из десяти укладывает нас на койки. Не знаю, представляете ли вы себе по-настоящему мое положение. Конечно, мне не надо думать о материальной стороне жизни. Хотя иногда мы по две недели ждем в каком-нибудь порту чека из Лондона, чтобы купить горючего. Да вот, например, колье, о котором я сейчас вам расскажу. Раз двадцать оно было заложено в ломбарде. Но это неважно! Без виски мы остаемся редко! Нашу жизнь роскошной не назовешь, зато мы спим всласть, ездим, куда хотим, возвращаемся, когда хотим. Лично я предпочитаю это отцовскому инжиру… Вначале полковник подарил жене какие-то драгоценности. Время от времени она требовала у него денег. Ей нужно было одеваться и иметь кое-что на мелкие расходы, вы же понимаете. Клянусь вам, для меня было ударом, когда я узнал ее на этом ужасном фото. Впрочем, для полковника тоже. Но он скорее даст изрезать себя на мелкие кусочки, чем выкажет свои чувства. Такой уж человек. Одним словом, англичанин. Когда мы покинули Париж на прошлой неделе — сегодня, по-моему, вторник, — наш кошелек совсем опустел. Полковник телеграфировал в Лондон, чтобы ему выслали аванс в счет пенсии. Мы ждали его в Эперне. Чек, может быть, уже и прибыл. Однако в Париже у меня остались долги. До этого я уже два-три раза подсказывал Мэри, что она могла бы продать ожерелье, а мужу сказать, что потеряла его или что его украли. В четверг вечером, как вы уже знаете, мы веселились на борту. Однако я не хочу, чтобы вы об этом думали черт знает что. Просто стоит Лэмпсону увидеть хорошеньких женщин, как он приглашает их на борт. А через два часа напьется и велит мне выставить их, да так, чтобы заплатить подешевле. В четверг Мэри поднялась немного раньше обычного и, когда мы встали, была уже на палубе. После завтрака мы с ней оказались вдвоем. Она была очень нежна со мной. Необычная нежность, смешанная с грустью. В какое-то мгновение она сунула мне свое ожерелье и сказала: «Можешь его продать.» Не знаю, поверите ли вы мне. Я был и смущен, и взволнован. Если бы вы ее знали, вы бы поняли… Она настояла. Я сунул ожерелье в карман. Вечером полковник потащил нас в дансинг, и Мэри осталась на борту одна. Когда мы вернулись, на яхте ее не было. Лэмпсон нисколько не встревожился; она уже не раз сбегала. Однажды, например, по случаю праздника на Поркероле в Маленьком лангусте около недели длился загул. Первые два дня Мэри веселилась вместе со всеми. На третий исчезла. И знаете, где мы ее нашли? В Жьене, в гостинице. Она по-матерински возилась с двумя грязными малышами. История с ожерельем меня угнетала. В пятницу я поехал в Париж. Я чуть было его не продал, но потом подумал: если некоторые из жемчужин окажутся фальшивыми, я рискую навлечь на себя неприятности. Я вспомнил о двух вчерашних красотках. С такими девочками можно провернуть что угодно. Кроме того, с Лией я уже раньше встречался в Ницце и знал, что с ней можно иметь дело. Я отдал ей ожерелье. На всякий случай посоветовал сказать, если у нее спросят, что ожерелье ей привезла сама Мэри и просила его продать. Все казалось проще пареной репы, а вышло черт-те что… Лучше бы я не вмешивался в эту историю. Теперь, если мне не посчастливится иметь дело с умными полицейскими, меня могут судить. Я это понял вчера, когда узнал, что Мэри задушена. Я даже не спрашиваю вас, что вы на этот счет думаете. Честно говоря, я готов к тому, что меня арестуют. Но это будет вашей ошибкой. Я мог бы вам помочь. Есть вещи, которые кажутся странными, но на самом деле совсем просты.

Вилли почти развалился на кровати и беспрестанно курил, устремив взгляд в потолок.

Чтобы скрыть свое замешательство, Мегрэ встал у окна, спиной к собеседнику.

— Полковник знает, что вы пошли ко мне? — спросил он, неожиданно обернувшись.

— Нет, равно как и об ожерелье. И даже о наших отношениях. Я, понятно, ни на что не претендую. И все же я предпочел бы, чтобы он так ничего и не узнал.

— А госпожа Негретти?

— От нее никакого толку. Красивая женщина, которая способна целый день валяться на диване, курить и пить сладкие ликеры. Явилась к нам, да так и застряла. Да, простите, она еще играет в карты. Это, пожалуй, ее единственная страсть.

Скрип ржавого железа возвестил о том, что открываются затворы шлюза. Мимо дома прошли и остановились поодаль два мула, тогда как пустая баржа продолжала скользить по инерции, словно хотела взобраться на береговой склон.

Владимир, согнувшись, вычерпывал дождевую воду, которая грозила переполнить ялик.

По каменному мосту проехала машина, свернула на бечевник, забуксовала, попыталась выбраться и в конце концов совсем застряла.

Из машины вышел человек в черном. Вилли поднялся и, посмотрев в окно, сказал:

— Похоронное бюро…

— Когда полковник собирается отсюда уехать?

— Сразу же после похорон.

— А они состоятся здесь?

— Для него неважно — где. Одна из его жен похоронена возле Лимы, другая вышла за ньюйоркца и успокоится на американской земле.

Мегрэ невольно посмотрел на него и подумал, что молодой человек шутит. Но Вилли Марко был серьезен. Однако в глазах его мелькнул двусмысленный огонек.

— Только бы пришло разрешение. Иначе нельзя будет хоронить.

Человек в черном в нерешительности постоял возле яхты, потом обратился к Владимиру. Тот ответил ему, не прекращая работы. Человек в черном поднялся на борт и скрылся в каюте.

Мегрэ больше не видел Люкаса.

— Вы свободны, — сказал он молодому человеку.

Вилли заколебался. На лице его вдруг выразилось волнение.

— Вы расскажете ему об ожерелье?

— Еще не решил.

Разговор был окончен, и Вилли снова стал развязен. Он поправил свою шляпу и, жестом попрощавшись с комиссаром, спустился с лестницы.

Когда Мегрэ в свой черед вошел в кафе, он увидел у стойки за бутылкой пива двух речников.

— Ваш друг у телефона, — сказал ему хозяин. — Он вызвал Мулен.

Вдалеке пять раз просвистел буксир, и Мегрэ, машинально подсчитав, проворчал себе под нос:

— Пять…

Жизнь канала шла своим чередом. Подходили пять барж. Смотритель в сабо вышел из дома и направился к подъемным затворам.

Люкас вернулся после телефонного разговора взволнованный.

— Ох, и трудно же было!

— Что трудно?

— Полковник заявил мне, что жена его — урожденная Мари Дюпен. Для бракосочетания она представила выписку из книги актов гражданского состояния, где было указано это имя. Она из Мулена. Я только что туда звонил, потребовав, чтобы меня соединили вне очереди.

— И что же?

— В книге числится одна-единственная Мари Дюпен.

Ей сорок два года, у нее трое детей и муж, некий Пьебеф, булочник с улицы От. Секретарь мэрии, с которым я говорил, еще вчера видел ее за стойкой и уверяет, что она весит не менее ста восьмидесяти фунтов.

Мегрэ ничего не сказал. Не обращая внимания на своего помощника, он походкой праздного рантье направился к шлюзу, чтобы понаблюдать за всеми маневрами, происходящими на канале, но на каждом шагу большим пальцем руки яростно уминал табак в трубке.

Чуть позже к смотрителю шлюза подошел Владимир и, откозыряв, спросил, где бы он мог пополнить запас питьевой воды.

Глава 5 Значок Я.К.Ф.

Мегрэ рано лег спать, а инспектор Люкас, получив от него инструкции, отправился в Мо, Париж и Мулен.

Когда комиссар уходил из кафе, там оставалось трое посетителей: два речника и жена одного из них — она зашла сюда за мужем и, сидя в углу, вязала.

Погода была гнетущая, дышалось тяжело. Какая-то баржа пришвартовалась метрах в двух от «Южного Креста», на котором светились все иллюминаторы.

Едва комиссар уснул, кто-то забарабанил в дверь и диким голосом закричал:

— Комиссар! Комиссар! Быстрее!

Мегрэ кинулся открывать дверь и увидел на пороге дочь хозяина кафе. Она бросилась к нему.

— Быстрее, комиссар! Быстрее! Ох, нет, не уходите! Я боюсь остаться одна.

Мегрэ никогда не обращал на нее особого внимания, но считал ее девушкой крепкой, здоровой, уравновешенной.

Освободившись от нее — она буквально повисла на нем, — он подошел к окну и открыл его.

Было уже, вероятно, часов шесть утра. Едва-едва светало.

В ста метрах от «Южного Креста» по направлению к каменному мосту в Эперне несколько мужчин пытались с помощью тяжелого багра поймать что-то плывущее по воде. А один из речников, отвязав свой ялик, стал грести кормовым веслом.

На Мегрэ была измятая пижама. Он набросил на плечи плащ, отыскал ботинки и натянул их на босу ногу.

— Это он… Они его… Вы знаете… — невнятно твердила девушка.

Комиссар рывком высвободился из ее рук, спустился с лестницы и вышел из дома в ту минуту, когда к группе столпившихся людей подошла женщина с маленьким ребенком на руках.

Мегрэ не присутствовал при обнаружении тела Мэри Лэмпсон. Однако новая находка оказалась пострашней уже в силу того, что это было повторное преступление. Над каналом навис почти мистический ужас.

Мужчины суетились. Хозяин кафе «Флотское» — он первый заметил на воде всплывшее человеческое тело — руководил их действиями.

Труп дважды удалось зацепить багром, но каждый раз крюк соскакивал, и тело, вместо того чтобы вынырнуть, уходило на несколько сантиметров в воду.

Мегрэ узнал темный костюм Вилли. Лица не было видно: более тяжелая голова все время опускалась вниз.

Наконец человек в ялике задел утопленника бортом, схватил рукой за грудь, приподнял. Оставалось втащить его в лодку.

Человек оказался не из брезгливых. Он одну за другой поднял ноги пострадавшего, бросил причальный конец на берег, тыльной стороной руки утер мокрое лицо.

В это мгновение Мегрэ увидел заспанное лицо Владимира, появившегося из люка яхты. Он протер глаза и исчез.

— Ничего не трогать!

Речник запротестовал: мол, его шурин в Эльзасе ожил, проведя в воде чуть ли не три часа.

Хозяин кафе указал ему на горло мертвеца. Все было ясно: два черных следа пальцев, как и на шее Мэри Лэмпсон.

Эта трагедия особенно взволновала всех. Глаза Вилли были широко раскрыты, в правой руке он сжимал пучок тростника.

Мегрэ почувствовал вдруг, что за ним кто-то стоит. Он обернулся и увидел полковника. Тот был в пижаме, поверх которой накинул шелковый халат, и в голубых кожаных шлепанцах.

Седые волосы его были растрепаны, лицо опухшее. Он странно выглядел в своем наряде здесь, среди мусора и грязи, среди речников в сабо и грубой суконной одежде, тем более что от него исходил легкий запах одеколона.

— Это Вилли!.. — выдавил он хриплым голосом.

Потом произнес несколько слов по-английски, слишком быстро, чтобы Мегрэ мог понять их, наклонился и коснулся рукой лица молодого человека.

Девушка, разбудившая комиссара, рыдала. К ней подбежал смотритель шлюза.

— Позвоните в полицию Эперне… Врача, пожалуйста…

Из каюты вышла Негретти в неряшливом виде, босиком. Она не решалась сойти с палубы и звала полковника:

— Уолтер! Уолтер!

Позади стояли незаметно подошедшие машинист узкоколейки, землекопы, какой-то крестьянин — его корова шла без присмотра по бечевнику.

— Труп надо перенести в кафе.

Факт смерти молодого человека не вызывал сомнений.

Пока вытаскивали тело, элегантный костюм на нем превратился в лохмотья.

Полковник медленно шел следом. Его халат, голубые шлепанцы, багровое лицо, взлохмаченные ветром волосы придавали ему несуразный и в то же время торжественный вид.

Когда труп поднесли к дверям кафе, девушка снова зарыдала во весь голос и бросилась в кухню. Хозяин кафе орал в телефонную трубку:

— Да нет, мадемуазель! Полицию! Полицию!.. Быстрее!.. Не разъединяйте!.. Алло!.. Алло!..

Мегрэ не позволил войти в кафе толпе зевак, но речники, обнаружившие труп и выловившие его, вошли и сели за столик, где еще со вчерашнего дня стояли стаканы и пустые бутылки. Урчала печка. Посреди помещения валялась метла.

Появился Владимир, он успел надеть свою американскую морскую пилотку. Речники обращались к нему с вопросами, но он не отвечал.

Полковник не отрывал глаз от Вилли, лежавшего на полу, и трудно было понять, взволнован он, раздосадован или испуган.

— Когда вы видели его в последний раз? — спросил Мегрэ у полковника.

Сэр Лэмпсон вздохнул и огляделся, словно искал того, кому всегда поручал отвечать за себя.

— Это ужасно, — наконец проговорил он.

— Вилли не ночевал на борту?

Англичанин указал на речников, которые слушали их разговор. Это было как бы напоминанием о необходимой благопристойности. Это как бы означало: «Считаете ли вы допустимым и приличным при подобных людях…»

Мегрэ попросил посторонних выйти.

— Вчера вечером, в десять часов. На борту кончилось виски. Владимир не смог найти его в Дизи. Я решил пойти в Эперне.

— Вилли был с вами?

— Недолго. За мостом он меня оставил.

— Почему?

— Мы немного повздорили.

Полковник устремил взгляд на искаженное бледное лицо покойника, и черты его дрогнули.

Может быть, он мало спал и его опухшее лицо придавало ему более взволнованный вид? Во всяком случае Мегрэ готов был поклясться, что на мясистые веки англичанина навернулись слезы.

— Вы поругались?

Полковник пожал плечами, словно нехотя принимая столь вульгарное и грубое выражение.

— Вы его в чем-нибудь упрекали?

— Нет. Я хотел узнать… Я твердил: «Вилли, вы негодяй. Но вы должны мне сказать…»

Он удрученно замолчал и отвел глаза, чтобы вид мертвеца не гипнотизировал его.

— Вы обвиняли его в убийстве вашей жены?

Англичанин пожал плечами и вздохнул:

— Он ушел. Один. Раньше бывало, мы с ним ссорились, а назавтра выпивали вместе виски и больше об этом не вспоминали.

— Вы дошли пешком до Эперне?

— Да.

— Вы пили?

Полковник бросил печальный взгляд на своего собеседника.

— Я еще играл в клубе. В ресторане «Бекас» мне сказали, что там есть клуб. Я возвратился на машине.

— В котором часу?

Он развел руками — не помнит.

— Вилли на яхте не было?

— Нет. Владимир сказал мне об этом, когда раздевал меня.

Перед дверью остановился мотоцикл с коляской. В комнату вошли бригадир жандармов из Эперне и врач.

— Уголовная полиция, — сказал Мегрэ, представляясь своему коллеге. — Не впускайте сюда никого и позвоните в прокуратуру.

Врачу достаточно было беглого осмотра. Он заявил:

— В момент погружения в воду он был мертв. Посмотрите следы.

Мегрэ это знал — он уже видел следы. Он машинально взглянул на руку полковника, мускулистую с квадратными ухоженными ногтями и набухшими венами.

Потребовалось не менее часа, чтобы вызвать прокуратуру на место происшествия. Полицейские на велосипедах окружили кафе «Флотское» и яхту «Южный Крест».

— Могу я одеться? — спросил полковник.

И, несмотря на халат, шлепанцы и голые лодыжки, проходя мимо рядов любопытных, он держался с достоинством. Войдя в каюту, тут же выглянул из нее и позвал:

— Владимир!

И все люки на яхте снова закрылись.

Мегрэ допрашивал смотрителя, которого ждала у шлюза моторная лодка.

— Я полагаю, что тело должно остаться в том месте, куда его бросили. Ведь в канале нет течения.

— В больших бьефах протяженностью в десять-пятнадцать километров так и бывает. Но здесь меньше пяти. Если какое-нибудь судно спускается по шлюзу номер тринадцать, что выше моего, я чувствую, как через несколько минут вода начинает прибывать. Если я сам пропускаю судно, идущее вверх по реке, течение создается за счет той воды, которую я пропускаю по каналу.

— В котором часу вы начинаете работу?

— В принципе, на рассвете. На деле — гораздо раньше.

Баржи на конной тяге — у них малая скорость — отправляются около трех утра и сами проводят судно через ворота шлюза, мы даже не слышим. Им это не запрещено, их хорошо знают. «Фредерик», который заночевал здесь, должен был отправиться в половине четвертого, а в пять пройти через шлюз в Э.

Мегрэ обернулся. Напротив кафе «Флотское» и на бечевнике собрались кучки любопытных. Когда комиссар проходил мимо них, направляясь к каменному мосту, к нему обратился старый лоцман с прыщеватым носом:

— Хотите, я покажу, в каком месте молодого человека бросили в воду?

И он гордо посмотрел на своих товарищей, которые колебались, идти ли им в ту же сторону.

Он оказался прав. В пятидесяти метрах от каменного моста на большом участке был поломан тростник. Здесь не только топтались, но, должно быть, и тащили тяжелое тело — след был широкий.

— Видите? Я живу в пятистах метрах отсюда, на окраине Дизи, в одном из первых домов. Я пришел сегодня утром справиться, спустились ли к нам суда по Марне и не нуждаются ли они в моей помощи, и был поражен. Тем более что нашел на дороге вот такую штуку…

Этот человек был неприятен, он то и дело бросал насмешливые взгляды на сопровождавших его спутников.

Однако предмет, который он вытащил из кармана, представлял для Мегрэ большой интерес. Это был тонкой работы значок из эмали, на нем, кроме якоря, были выгравированы инициалы: Я.К.Ф.

— «Яхт-клуб Франции», — расшифровал лоцман. — Яхтсмены носят его в петлице.

Мегрэ обернулся и посмотрел на яхту, стоявшую примерно на расстоянии двух километров. Под словами «Южный Крест» красовались те же буквы: Я.К.Ф.

Не обращая больше внимания на своего собеседника, который отдал ему значок, комиссар медленно пошел к мосту. Направо дорога вела в Эперне, прямая, чистая после вчерашних дождей. По ней с большой скоростью мчались машины. Налево дорога, давая крюк, вела к деревне Дизи.

По другую сторону канала, напротив верфи Всеобщей навигационной компании, стояло несколько барж в ожидании ремонта.

Мегрэ несколько взволнованно повернул обратно. Сейчас прибудет прокуратура и начнется час-другой нервотрепки: вопросы, хождение взад-вперед и самые нелепые версии.

Когда он поравнялся с яхтой, оказалось, что она по-прежнему закрыта. На некотором расстоянии расхаживал полицейский, уговаривая любопытных разойтись, но не сумев помешать двум журналистам из Эперне сделать фотоснимок.

Погода была ни хорошей, ни плохой. Сероватая дымка — как потолок из матового стекла.

Мегрэ прошел по мостику и постучал в дверь.

— Кто там? — послышался голос полковника.

Комиссар вошел. У него не было желания вести переговоры. Он увидел Негретти в таком же неопрятном виде, как прежде. Она всхлипывала и утирала слезы.

Сэр Лэмпсон сидел на диване, протянув ноги Владимиру, который надевал на них туфли.

Где-то кипятилась вода, слышно было, как клокочет пар.

Обе койки, полковника и Глории, не были еще убраны.

На столе валялись игральные карты и карты судоходных путей Франции.

По-прежнему тот же приглушенный пряный запах, напоминавший бар, будуар и альков одновременно. На вешалке комиссар увидел белую яхтсменскую фуражку, а рядом — хлыст с ручкой из слоновой кости.

— Вилли был членом Яхт-клуба Франции? — спросил Мегрэ нарочито безразличным тоном.

Полковник выразительно пожал плечами, давая понять, что это праздный вопрос. Так оно и было: Яхт-клуб Франции существовал только для избранных.

— Я член этого клуба, — произнес Лэмпсон. — А также Королевского яхт-клуба Англии.

— Покажите мне пиджак, который вы надевали вчера вечером.

— Владимир!

Полковник, уже обутый, встал и наклонился к маленькому шкафу, превращенному в погребец. Там не было виски, но были другие напитки, и полковник задумался — что выбрать.

Наконец он достал бутылку коньяка и предложил, однако не очень настаивая:

— Выпьете?

— Спасибо.

Он наполнил серебряную рюмку и поискал сифон, морщась от того, что нормальный ход его жизни нарушен, а он это плохо переносит…

Владимир вернулся из туалетной комнаты с черным шевиотовым костюмом через руку. Полковник жестом приказал передать его Мегрэ.

— Значок Яхт-клуба Франции вы обычно носили на этом пиджаке?

— Yes. Разве не все кончено? А Вилли все еще там?

Он осушил свою рюмку и колебался, не налить ли еще.

Потом взглянул на иллюминатор, заметил чьи-то ноги и заворчал.

— Выслушайте меня, полковник, — начал Мегрэ.

Лэмпсон сделал знак, что слушает. Мегрэ вынул из кармана эмалевый значок.

— Его нашли сегодня утром в том месте, где тащили по тростникам тело Вилли, прежде чем сбросить его в канал.

Негретти рухнула на диван, обитый гранатовым бархатом, и, стиснув голову руками, зарыдала.

Владимир не шевельнулся. Он ждал, когда ему отдадут костюм, чтобы снова повесить его на место.

Полковник как-то странно засмеялся и несколько раз повторил:

— Yes! Yes!

При этом он снова подлил себе коньяку.

— У нас полиция допрашивает иначе, — сказал полковник. — Она предупреждает, что все сказанное может быть использовано против того, кто дает показания. Я скажу все сразу. Вы не будете записывать? Я повторяться не буду. Итак, мы с Вилли немного повздорили. Я у него спрашивал… Но это неважно. Он не такой уж негодяй, как другие. Бывают симпатичные негодяи. Я сказал ему грубые слова, и он схватил меня за пиджак, вот здесь… — Англичанин показал отвороты, при этом бросив взгляд на иллюминатор, за которым все мелькали ноги, обутые в сабо или тяжелые башмаки. — Это все. А значок, должно быть, упал. Это было по другую сторону моста.

— Однако его нашли с этой стороны.

Владимир, казалось, даже не слушал. Он поднимал валявшиеся предметы, уходил в носовую часть судна и сразу же возвращался.

С явно выраженным русским акцентом он спросил у Глории, которая уже не плакала, а лежала неподвижно, обхватив голову руками:

— Принести вам что-нибудь?

На мостике послышались шаги. В дверь постучали, и голос бригадира осведомился:

— Вы здесь, комиссар? Приехала прокуратура.

— Иду.

Бригадир стоял неподвижно, невидимый за дверью из красного дерева с медными ручками.

— Еще один вопрос, полковник. Когда похороны?

— В три часа.

— Сегодня?

— Yes. Мне здесь делать нечего.

Проглотив третью рюмку коньяка, англичанин взглянул на комиссара мутными глазами. Такие глаза Мегрэ уже видел однажды у него.

И флегматичный, безучастный, словно настоящий вельможа, заметив, что комиссар собирается уходить, он задал ему вопрос:

— А что, я арестован?

Негретти, совсем бледная, внезапно подняла голову.

Глава 6 Американский берет

Встреча следователя с полковником приобрела под конец чуть ли не торжественный характер, и это было замечено не одним только державшимся в стороне Мегрэ. Когда взгляд его встретился со взглядом товарища прокурора, он понял, что у того создалось такое же впечатление.

Представители прокуратуры собрались в помещении кафе «Флотское». Одна из дверей выходила на кухню, оттуда доносился звон передвигаемых кастрюль. За другой дверью, застекленной, оклеенной прозрачными рекламами макарон и минерального мыла, были видны мешки и ящики — там помещалась лавка.

В окне то появлялось, то исчезало кепи полицейского, а поодаль собрались наблюдатели. Они молчали, но упорно не расходились.

На скамейке без спинки сидел письмоводитель; он писал, и по лицу его было видно, что он чем-то недоволен.

Когда опознание было закончено, Вилли перенесли в угол, подальше от печки, и покрыли коричневой клеенкой, сняв ее со стола из неплотно сбитых досок.

В кафе стоял тот же запах. Пахло пряностями, конюшней, смолой, дешевым вином.

А следователь, который слыл самым дотошным судейским в Эперне — он принадлежал к семье Клерфонтен де Ланьи и очень гордился своим дворянским происхождением, — протирал пенсне, повернувшись спиной к огню.

Прежде всего, он сказал по-английски:

— Вы, наверное, предпочитаете объясняться на родном языке…

Сам он хорошо говорил по-английски. Может быть, правда, немного манерно. И кривил рот, как это делают все, кто тщетно пытается подражать истинным англичанам.

Сэр Лэмпсон поклонился и, повернувшись к письмоводителю, стал медленно отвечать на все вопросы, чтобы тот успел записать его слова.

Он повторил, ничего не прибавив и не убавив, то, что сказал комиссару во время двух предыдущих встреч.

Ради этого случая он надел темно-синий костюм почти военного покроя, в петлице была одна ленточка — Орден Крест заслуг.

В руке он держал фуражку с большой золоченой кокардой с гербом Яхт-клуба Франции.

Все было очень просто: один человек задавал вопросы, другой отвечал. И все-таки Мегрэ любовался им, не без чувства униженности, и вспоминал свои вторжения на «Южный Крест».

Он не настолько знал английский язык, чтобы улавливать все оттенки. Но смысл последних реплик во всяком случае понял.

— Попрошу вас, сэр Лэмпсон, — сказал следователь, — не уезжать далеко до тех пор, пока не прояснятся оба эти дела. Кроме того, я вынужден задержать разрешение на похороны леди Лэмпсон.

Полковник поклонился.

— Вы разрешите мне уйти на своей яхте из Дизи? — жестом полковник показал на зевак, столпившихся на улице, на все окружающее, даже на небо. — Мой дом на Поркероле.

А мне только до Соны добираться неделю.

Теперь поклонился следователь. Они едва не пожали друг другу руки.

Полковник окинул всех взглядом, не заметил, казалось, ни врача, сидевшего со скучающим видом, ни Мегрэ и поклонился лишь прокурору.

Секунду спустя он уже преодолевал расстояние, отделявшее кафе «Флотское» от «Южного Креста».

Он даже не спустился в каюту. Владимир был на палубе. Полковник отдал ему какие-то приказания, а сам стал у руля.

И к удивлению речников, матрос в полосатой тельняшке спустился в машинное отделение, завел мотор, вернулся на палубу, откуда точным движением сдернул швартовы.

Спустя некоторое время группа из нескольких человек, что-то обсуждая и жестикулируя, направилась к дороге, где ждали машину, это была выездная бригада прокуратуры.

Мегрэ остался один на берегу. Он смог наконец набить трубку, а потом плебейски сунул руки в карманы и пробормотал:

— Напрасный труд!

Разве не надо было начинать все сначала?

Из всего, что выяснила прокуратура, интересными пока казались несколько фактов, но важность их еще нельзя было оценить.

На теле Вилли Марко, кроме следов удушья, были обнаружены синяки на руках и на торсе. По мнению врача, версию о том, что Вилли попал в западню, следовало отбросить. Скорее можно было предположить, что ему пришлось бороться с необыкновенно сильным противником.

Кроме того, сэр Лэмпсон заявил, что впервые встретил свою жену в Ницце, причем, хоть она и развелась тогда со своим первым мужем, итальянцем Секкальди, она еще носила его фамилию.

Показания полковника, намеренно двусмысленные, позволяли предполагать, что в ту пору Мари Дюпен, она же Секкальди, жила почти в нищете и пользовалась щедростью друзей, однако в разряд женщин известного сорта окончательно не перешла.

Сэр Лэмпсон женился на ней во время путешествия в Лондон; тогда-то она и получила из Франции копию свидетельства на имя Мари Дюпен.

— Это была очаровательная женщина!

Мегрэ вспомнил лицо полковника, мясистое, красное и гордое, когда он произнес эти слова — спокойно, ненаигранно. И это, видимо, произвело впечатление на следователя.

Мегрэ пришлось посторониться, чтобы пропустить носилки с телом Вилли. Пожав плечами, он решительно направился в кафе, где тяжело опустился на скамейку и скомандовал:

— Кружку пива!

Пиво подала дочь хозяина — глаза все еще красные, нос блестит. Мегрэ с интересом посмотрел на нее, но, прежде чем он успел задать ей вопрос, она прошептала, осмотревшись вокруг и убедившись, что их никто не слышит:

— Он очень страдал?

Лицо у нее было некрасивое, ступни массивные, руки грубые. И тем не менее она одна-единственная тревожилась об изящном Вилли, который, может быть, накануне в шутку ущипнул ее за мягкое место. Впрочем, может быть, он даже этого и не сделал.

Девушку позвали к другому столику. Какой-то речник бросил ей вслед:

— Ты вроде бы не в себе, Эмма.

И она попыталась улыбнуться, заговорщически взглянув на Мегрэ.

Движение на реке застопорилось с утра. Напротив кафе «Флотское» стояли семь барж, из них три — моторные.

Женщины закупали провизию, и каждый раз, когда они входили в лавку, дребезжал звонок.

— Когда вы будете завтракать? — спросил хозяин, обращаясь к Мегрэ.

— Сейчас.

Мегрэ вышел на порог, посмотрел туда, где еще сегодня утром был пришвартован «Южный Крест».

Итак, вечером с яхты сошли два человека, направились к каменному мосту. Если верить полковнику, они о чем-то поспорили и расстались. Сэр Лэмпсон пошел дальше по пустынной, совершенно прямой дороге, которая ведет в Эперне. А Вилли с того момента никто не видел живым.

Когда полковник вернулся на такси, он не нашел ничего особенного в том, что Вилли нет на яхте.

И никто ничего не слышал. Мясник, живший в шестистах метрах от моста, утверждает, что его собака лаяла, но он не стал выяснять — почему и не заметил, в котором часу это было.

Бечевник представлял собой сплошное месиво, истоптанное слишком многими людьми и лошадьми, чтобы на нем можно было разобрать следы.

В прошлый четверг Мэри Лэмпсон, живая, здоровая, в нормальном виде, сошла с яхты, на которой была одна.

Перед этим, по словам Вилли, она передала любовнику жемчужное ожерелье, единственную свою серьезную драгоценность.

И след ее потерялся. Больше нигде ее живой не видели.

Двое суток ее исчезновения никто не замечал.

В воскресенье вечером она, задушенная, уже лежала под соломой в одной из конюшен Дизи, в ста километрах от места, откуда отправилась, и рядом с ее телом храпели два коновода.

Это все. По распоряжению следователя оба трупа отправили в холодильник Института судебной медицины.

«Южный Крест» ушел на юг, на поркерольский форт Маленький лангуст, свидетель бесконечных оргий.

Мегрэ, наклонив голову, обошел строения кафе «Флотское». На пути он оттолкнул разъяренного гуся, который почему-то направлялся к нему со злобным шипением.

На дверях конюшни был не замок, а только простой деревянный засов. Перекормленная охотничья собака, бродившая по двору, с радостным визгом вертелась вокруг каждого посетителя.

Распахнув двери, Мегрэ нос к носу столкнулся с серой лошадью хозяина, которая, как всегда, была не привязана и, воспользовавшись случаем, отправилась на прогулку.

Кобыла с пятном на лбу лежала в своем стойле, и глаза у нее были печальны.

Мегрэ разгреб солому ногой в надежде найти что-нибудь, чего он не заметил, когда в первый раз осматривал конюшню.

Несколько раз он с досадой повторял:

— Все то же!

Комиссар уже решил было вернуться в Мо или даже в Париж и оттуда шаг за шагом повторить путь, пройденный яхтой.

В конюшне валялась всякая всячина — старые поводья, части сбруи, огарок свечи, сломанная трубка.

Вдруг он издали заметил что-то белое, торчавшее из кучи сена, и секунду спустя держал в руках белый берет, какие носят американские матросы, похожий на тот, что он видел у Владимира.

Ткань, перепачканная грязью и навозом, измялась так, словно ее рвали из стороны в сторону.

Но напрасно Мегрэ искал другие улики. На место, где обнаружили тело, уже накидали свежей соломы — пусть выглядит не так зловеще.

— Я что, арестован?

Мегрэ не мог бы сказать, почему эта фраза, произнесенная полковником, вспомнилась ему, когда он направлялся к дверям конюшни. И он сразу представил себе сэра Лэмпсона, этого опустившегося аристократа с большими влажными глазами, всегда пьяного, но потрясающе невозмутимого.

Он вспомнил его краткий диалог с напыщенным следователем в зале провинциальной гостиницы со столами, покрытыми коричневой клеенкой, которую магия нескольких интонаций и жестов на мгновение превратила в светскую гостиную.

Мегрэ мрачно и недоверчиво ощупывал берет.

— Будьте осторожны, — сказал ему тогда господин де Клерфонтен де Ланьи, коснувшись его руки.

Свирепый гусь преследовал тем временем лошадь, которую он нещадно ругал на своем гусином языке. А та, понуря массивную голову, спокойно все это сносила.

Комиссар, не выпуская берета из рук и потухшей трубки изо рта, сел на каменную тумбу, находившуюся у входа в конюшню.

Перед ним высилась огромная куча навоза, потом живая изгородь с частыми проплешинами, а за ней поля, где еще ничего не росло, и холм, на который всей своей тяжестью давила черная посередине туча.

— Очаровательная женщина, — сказал полковник, говоря о Мэри Лэмпсон.

— Настоящий джентльмен, — сказал Вилли о полковнике.

Один Владимир не сказал ничего, а только ходил взад и вперед, покупал провизию, горючее, наполнял резервуары питьевой водой, вычерпывал воду из ялика и помогал хозяину одеваться.

По дороге, громко разговаривая, шли фламандцы.

Вдруг Мегрэ наклонился. Двор был вымощен неровным булыжником. В двух метрах от комиссара, между двумя камнями, упал луч солнца, и там что-то заблестело.

Это была золотая запонка с двумя платиновыми прожилками. Накануне, когда Вилли, растянувшись на постели, пускал к потолку дым сигареты и небрежно разговаривал с комиссаром, Мегрэ видел у него на руке такие запонки.

Тут уже Мегрэ забыл о лошади, о гусе и обо всем, что его окружало. Минуту спустя он накручивал ручку телефона.

— Эперне… Морг, да… Полиция!..

Он был так возбужден, что один из фламандцев, выходивших из кафе, остановился и с удивлением уставился на него.

— Алло!.. У телефона комиссар Мегрэ из уголовной полиции. Вам только что привезли тело… Да нет! Речь не об автомобильной катастрофе… Об утопленнике в Дизи… Да…

Посмотрите сейчас в приемной среди его вещей… Там должна быть запонка… И скажите мне, какая она… Да, жду.

Комиссар прождал ответа минуты три, получил его и отошел от телефона, по-прежнему держа в руке берет и запонку.

— Ваш завтрак готов.

Комиссар не дал себе труда ответить рыжей девушке, хотя она сообщила ему это очень любезно. У него было такое чувство, что он держит конец нити запутанного клубка и боится выпустить его из рук.

«Берет в конюшне… Запонка — во дворе… Значок Яхт-клуба Франции — возле каменного моста», — размышлял он.

Он быстро пошел к каменному мосту. Разные соображения вспыхивали и таяли у него в голове.

Не прошел он и километра, как вдруг остановился, с изумлением глядя вперед.

«Южный Крест», который отошел от Дизи час тому назад, и по всей видимости поспешно, стоял направо от моста, в камышах. Снаружи никого не было видно. Однако, когда комиссар приблизился к яхте и его отделяли от нее всего лишь метров сто, на противоположном берегу остановился автомобиль, прибывший из Эперне. Владимир, сидевший в своем обычном матросском наряде рядом с шофером, соскочил на землю и бегом направился к судну.

Он еще не добежал до него, как люк открылся и на палубе показался полковник, протянувший руку кому-то, кто был внутри.

Мегрэ не стал прятаться. Он не знал, видит его полковник или нет.

Все произошло мгновенно. Комиссар не слышал, о чем говорят на яхте, но по движениям действующих лиц все точно угадал.

Сэр Лэмпсон помог Негретти выйти из каюты. Мегрэ в первый раз увидел ее прилично одетой. Даже издали можно было понять, что она разгневана.

Владимир взял два уже приготовленных чемодана и понес их к машине.

Полковник подал ей руку, чтобы помочь пройти по доске на берег, но она отказалась от помощи и бросилась вперед так стремительно, что чуть не угодила головой в камыши. И пошла, не ожидая полковника.

Он невозмутимо следовал за ней. Она в бешенстве вскочила в машину, на мгновение ее возбужденное лицо показалось за дверцей, она что-то выкрикнула, должно быть, ругательство.

Однако же, когда машина тронулась с места, сэр Лэмпсон галантно поклонился, посмотрел ей вслед и в сопровождении Владимира вернулся на яхту.

Мегрэ не двинулся с места. Он отчетливо чувствовал, что в англичанине происходит некая перемена.

Сэр Лэмпсон не улыбался, был, как всегда, флегматичен. Но в тот момент, когда он поднимался на мостик, что-то говоря по ходу Владимиру, он сердечно, даже ласково потрепал его по плечу.

Отвалили они великолепно. На борту были двое. Русский поднял на палубу доску, одним усилием сорвал петли швартовых.

Нос «Южного Креста» запутался в камышах. Сзади приближалась баржа, с нее подавали сигналы.

Лэмпсон обернулся. Он почти наверняка узнал Мегрэ, но ничем этого не обнаружил. Одной рукой он включил мотор, другой два раза повернул медный штурвал, и яхта скользнула назад ровно настолько, чтобы освободиться от камышей, не столкнувшись с баржей, вовремя застопорила и рванулась вперед, оставляя за собой кипящую пену.

Яхта не прошла и ста метров, как полковник тремя гудками сирены оповестил шлюз Э о своем приближении.

— Не теряйте времени. Езжайте по дороге. Если возможно, догоните машину.

Мегрэ остановил грузовичок булочника, ехавший в сторону Эперне. Машина, в которой сидела Негретти, видна была издали. Она шла довольно медленно, потому что шоссе было влажно и скользко от дождя.

Когда комиссар объяснил, кто он, рассыльный булочник посмотрел на него с веселым любопытством.

— Знаете, я могу догнать ее без труда.

— Не торопитесь.

Мегрэ улыбнулся при виде того, как его спутник взял на себя роль преследователя, каких изображают в детективных фильмах.

Опасных маневров не потребовалось, трудностей преодолевать не пришлось. На одной из первых улиц Эперне автомобиль на несколько секунд остановился, несомненно, для того, чтобы пассажирка могла переговорить с шофером.

Затем машина продолжила путь и три минуты спустя подъехала к довольно шикарному отелю.

Мегрэ вышел из грузовичка за сто метров от входа в отель, поблагодарил рассыльного, который не принял от него чаевых, но твердо решил посмотреть, что будет дальше, и поставил свою машину поблизости от отеля.

Швейцар подхватил оба чемодана. Глория Негретти торопливо пересекла тротуар.

Десять минут спустя комиссар представился управляющему отелем.

— В каком номере остановилась дама, которая только что приехала?

— В девятом. Я как раз подумал: с ней что-то неладное.

Она отчаянно волновалась. Говорила быстро, пересыпая речь иностранными словами. Но я понял, что она не хочет, чтобы ее беспокоили, и велела принести ей в номер сигареты и кюммель. А она не устроит скандал?

— Никакого скандала не будет, не волнуйтесь, — заверил Мегрэ. — Мне просто надо получить от нее кое-какие сведения.

Приближаясь к двери с цифрой 9, он не мог удержаться от улыбки. Слышно было, как Глория закрыла окно, толкнула чемодан, открыла водопроводный кран, бросилась на кровать, встала, швырнула туфлю в другой конец комнаты.

Мегрэ постучался.

— Войдите!

Голос Негретти дрожал от гнева и нетерпения. Она прибыла сюда всего десять минут назад, но уже успела обрести привычный для нее облик: переоделась, растрепала волосы. Словом, выглядела так же неряшливо, как на «Южном Кресте».

Когда она увидела комиссара, в ее карих глазах вспыхнула ярость.

— Чего вы от меня хотите? Зачем вы сюда явились? Я здесь у себя дома. Я плачу за эту комнату и…

Она продолжала на иностранном языке, вероятно, на испанском, открыла флакон одеколона и большую часть содержимого вылила себе на руки, прежде чем увлажнить разгоряченный лоб.

— Я задам вам один вопрос.

— Я же сказала, что никого не хочу видеть. Уходите!

Слышите?

Она была в одних шелковых чулках и, конечно, без подвязок, потому что они сползли у нее с ног, обнажив очень белые, пухлые колени.

— Лучше бы задавали свои вопросы тем, кто может на них ответить. Но вы, конечно, не смеете, да? Потому что он полковник, да? Потому что он сэр Лэмпсон? Хорош сэр! Да расскажи я половину того, что знаю!.. Вот, посмотрите!

Она лихорадочно пошарила у себя в сумочке и наконец вытащила пять скомканных тысячефранковых билетов.

— Вот что он мне сейчас дал! А я прожила с ним два года, с ним, кто…

Она бросила банкноты на ковер, потом, одумавшись, снова положила их в сумочку.

— Он, естественно, обещал прислать мне чек, но известно, чего стоят его обещания. Какой там чек! У него не хватит денег, чтобы добраться до Поркероля. Но это не помешает ему каждый день упиваться виски.

Она не плакала, хотя голос ее звучал слезливо. Эта женщина, которую Мегрэ привык всегда видеть погруженной в блаженную лень и другою себе ее не представлял, была сейчас охвачена каким-то особым возбуждением.

— А его Владимир тоже… Он посмел сказать, пытаясь поцеловать мне руку: «Прощайте, мадам…» У них у всех эта привычка целовать руки. А когда полковник отсутствовал, Владимир…

Но это вас не касается! Почему вы все еще здесь? Чего вы ждете? Надеетесь, что я вам что-то скажу? Ровно ничего, и не ждите! Хотя, согласитесь, я имею право сказать…

Она все так же ходила по комнате, хватала вещи из чемодана, совала их куда придется, снова брала в руки и швыряла.

— Оставить меня в Эперне! В этой грязной, дождливой дыре! Я умоляла его довезти меня по крайней мере до Ниццы, где у меня есть друзья. Ведь это из-за него я с ними рассталась. Правда, я должна быть довольна и тем, что он не убил меня. Я ничего вам не скажу, слышите? Можете убираться! Не выношу полицию! И англичан тоже! Если посмеете, поезжайте и арестуйте его. Но вы же не посмеете. Я прекрасно знаю, как это бывает. Бедная Мэри! Конечно, у нее был вздорный характер. Пусть она была кем угодно. Конечно, она сделала бы все что угодно для Вилли, которого я всегда не выносила. Но умереть так!.. Они уехали. Кого же вы в конце концов арестуете? Может, меня в самом деле? Нет? Так вот, слушайте, что я скажу. Сегодня утром, когда он одевался, чтобы предстать перед прокурором — для него главное произвести впечатление, показать свои значки, ордена, — так вот, когда Уолтер одевался, он сказал Владимиру по-русски, он ведь думает, что я не понимаю этого языка…

Она говорила так быстро, что в конце концов задохнулась, запуталась во фразе, вновь начала употреблять испанские слова.

— Он велел Владимиру попытаться выяснить, где находится «Провидение». Понятно? Так называется баржа, которая стояла рядом с нами в Мо. Они хотят ее нагнать, но боятся меня. Я сделала вид, что ничего не слышала… Но вы все равно не посмеете…

Она посмотрела на свои разрытые чемоданы, на комнату, которую за несколько минут привела в совершеннейший беспорядок и в которой стоял теперь резкий запах ее духов.

— У вас хотя бы есть сигареты? Что это за отель? Я ведь велела принести сигареты и кюммель…

— Вы не обратили внимание, в Мо полковник не разговаривал с кем-нибудь с «Провидения»?

— Ничего я не видела. Меня это не интересовало. Я только слышала сегодня утром… Как вы думаете, зачем им было беспокоиться о какой-то барже? Интересно, как умерла в Индии первая жена Уолтера. И если вторая жена с ним разошлась, значит, у нее были на то причины.

Постучал официант, принес сигареты и кюммель. Негретти взяла пачку и тут же бросила ее в коридор с криками:

— Я заказывала «Абдуллу»!

— Но, мадам…

— Ох эти люди! Эти…

Вид ее предвещал истерику.

Она вернулась к Мегрэ, который с интересом рассматривал ее, и закричала:

— Чего вы ждете? Я больше ничего не скажу. Я ничего не знаю. Я ничего не сказала. Слышите? Я не хочу, чтобы мне надоедали с этой историей. Хватит с меня того, что из-за нее я потеряла два года жизни.

Официант, выходя в коридор, многозначительно посмотрел на Мегрэ. И когда молодая женщина в истерике бросилась на постель, комиссар тоже вышел.

На улице его все еще ждал булочник.

— Ну как? Вы не арестовали ее? — разочарованно полюбопытствовал он. — Я-то думал…

Мегрэ пришлось пройти до вокзала, где он сел в такси и вернулся к каменному мосту.

Глава 7 Сломанная педаль

Когда Мегрэ поравнялся с яхтой, полковник все еще стоял за рулем, а на носу Владимир укладывал канат в бухту.

Мегрэ подождал яхту у шлюза Эньи. «Южный Крест» причалил по всем правилам, яхта была пришвартована, Владимир сошел на берег с бумагами и чаевыми для смотрителя шлюза.

— Это ваш берет? — спросил у него комиссар.

Владимир осмотрел берет и внимательно взглянул на собеседника.

— Спасибо, — сказал он, помолчав, и взял берет.

— Минутку! Скажите, пожалуйста, когда вы его потеряли?

Полковник совершенно невозмутимо наблюдал за сценой.

— Он упал в воду вчера вечером, — объяснил Владимир. — Я перегнулся через ахтерштевень, шестом вытаскивал водоросли, забившие винт. За нами шла баржа. Женщина стояла на коленях в шлюпке и полоскала белье. Это она выловила берет, а я оставил его посушиться на палубе.

— Значит, сегодня ночью он был на палубе?

— Да.

— Вчера он был уже грязный?

— Нет. Хозяйка баржи выстирала его в мыльной воде вместе со своим бельем.

Яхта поднималась толчками, и смотритель шлюза уже крепко, обеими руками, держал рукоять ворот, куда должны были входить суда, идущие против течения.

— За вами шел «Феникс», не так ли?

— Кажется, да. Сегодня я его уже не видел.

Мегрэ слегка поклонился и направился к своему велосипеду, в то время как невозмутимый полковник включил мотор и кивнул, когда яхта проходила мимо смотрителя шлюза.

В течение нескольких минут комиссар задумчиво смотрел на полковника, пораженный удивительной простотой, с которой все происходило на борту «Южного Креста».

Полковник продолжал вести яхту, не обращая внимания на Мегрэ. Стоя у руля, он спросил что-то у Владимира, тот коротко ответил.

— «Феникс» далеко? — спросил Мегрэ у хозяйки баржи.

— Сейчас, видимо, где-то в Жювиньи, в семи километрах отсюда. Он идет не так быстро, как эта штука, — указала она на «Южный Крест».

Мегрэ прибыл туда чуть-чуть раньше, чем «Южный Крест», и Владимир, должно быть, издали видел на подходе, что комиссар разговаривал с хозяйкой баржи.

Владимир сказал о берете правду. Действительно, накануне она полоскала белье, которое теперь развевалось над баржей на ветру, и выловила из воды берет матроса. И матрос дал два франка ее мальчишке.

Было четыре часа пополудни. Комиссар снова сел на велосипед. Голова у него распухла от версий. Бечевник был посыпан гравием, который скрипел под шинами велосипеда, и в обе стороны из-под них отскакивали мелкие камешки. И хотя дорога была нелегкой, к шлюзу № 9 Мегрэ прибыл намного раньше англичанина.

— Не скажете, где сейчас находится «Провидение»?

— Недалеко от Витри-ле-Франсуа. Они идут быстро: у них сильные лошади, а главное — коновод работает здорово.

— Они что, торопятся?

— Не больше и не меньше, чем обычно. На канале всегда все торопятся, правда? Никогда не знаешь, что тебя там ждет. Можно потерять целые часы у какого-нибудь шлюза, а можно пройти и за десять минут. Но ведь быстрее идешь, больше заработаешь.

— Вы ничего не слышали сегодня ночью?

— Ничего. А почему вы спрашиваете? Что-нибудь случилось?

Мегрэ не ответил. Он поехал дальше и теперь останавливался у каждого шлюза, у каждого судна.

Он без труда раскусил Глорию Негретти. Хоть она и утверждала, что ничего такого не скажет, но фактически выложила все, что знала, так как была неспособна сдерживаться. И неспособна лгать. Иначе она придумала бы что-нибудь посложней.

Итак, она слышала, как сэр Лэмпсон просил Владимира узнать, где находится «Провидение». Значит, комиссар не зря интересовался баржей, которая прибыла из Мо в воскресенье вечером, незадолго до смерти Мэри Лэмпсон. Почему-то полковник хотел нагнать именно ее. Какая связь существовала между «Южным Крестом» и тяжелой баржей, которую медленно тащили две лошади?

Двигаясь на велосипеде вдоль канала и все с большими усилиями нажимая на педали, Мегрэ строил разные предположения, но они приводили только к отрывочным или неприемлемым заключениям.

Но разве гневные обвинения Негретти не бросали свет на историю со значками?

Не один раз Мегрэ пытался восстановить, куда ходили и откуда возвращались участники событий, разыгравшихся на канале в течение ночи; твердо он знал одно: Вилли Марко мертв.

Всякий раз комиссар чувствовал: в его версиях что-то не сходится. Ему казалось, что в них не хватает еще одного действующего лица, которым был не полковник, не мертвец, не Владимир.

И вот обитатели «Южного Креста» теперь вновь встретятся с кем-то на борту «Провидения». С кем-то, кто, очевидно, причастен к преступлению. А может быть, и к двум преступлениям. Разве нельзя предположить, что этот кто-то принимал участие и во втором убийстве?

Ночью расстояния на бечевнике преодолеваются быстрее, тем более на велосипеде.

— Вы ничего не слышали этой ночью? Не заметили ничего необычного на борту «Провидения», когда эта баржа проходила здесь?

Комиссар и без того занимался неблагодарной работой, а тут еще опять заморосил дождь.

— Ничего.

Расстояние между Мегрэ и «Южным Крестом» все увеличивалось. «Южный Крест» терял у каждого шлюза не меньше двадцати минут, а Мегрэ, хоть ему и тяжело было ехать в одиночку по пустынной дороге, упрямо продолжал путь.

Он проехал уже сорок километров. Смотритель шлюза в Сарри сказал:

— Моя собака залаяла, но я не придал этому значения и сразу заснул.

— Вы знаете, где ночевала баржа «Провидение»?

Собеседник что-то мысленно подсчитал.

— Постойте. Я не удивлюсь, если она уже дошла до Поньи. Хозяин баржи хотел сегодня вечером быть в Витриле-Франсуа.

Еще два шлюза. Ничего! Мегрэ оба раза пришлось подниматься наверх к смотрителям: чем дольше он ехал, тем оживленней становилось движение. В Везиньоле очереди ждали три судна. В Поньи их было семь.

— Ничего я не слыхал, — проворчал смотритель шлюза Поньи, — но очень хотел бы знать, какой наглец взял мой велосипед.

Комиссар вытер пот с лица. Он задыхался, ему было жарко. Он проехал пятьдесят километров, не выпив и кружки пива.

— А где же ваш велосипед?

— Откроешь затворы, Франсуа? — крикнул смотритель коноводу, а сам повел Мегрэ к своему дому.

В кухне речники пили белое вино, которое подавала им женщина, держа на руках грудного ребенка.

— Вы не будете на нас жаловаться, правда? Продавать вино, конечно, запрещается, но ведь все это делают. Не из-за денег даже, а скорее — чтобы оказать услугу. Вот поглядите… — Смотритель шлюза указал на дощатый чулан в стене. Двери в нем не было. — Видите велосипед? Это женин. Я всегда ей говорил, что его нужно убирать на ночь, но она считает, что от него в доме грязь. А пропал — и мы как без рук. Ведь до ближайшей бакалеи отсюда четыре километра. Обратите внимание: тот, кто его брал, — странный человек. Я мог бы сразу и не заметить. Но вчера к нам на целый день приехал мой племянник. Он работает механиком в Реймсе. А у меня цепь лопнула. Он починил ее и все смазал. Вчера на машине никто не ездил. А сейчас смотрите: левая педаль сломана и шина выглядит так, словно на ней проехали не меньше ста километров. Вы что-нибудь понимаете? Но велосипедом кто-то пользовался и, приведя его назад, не дал себе труд почистить его. А ведь дождь лил всю ночь. Вы же видели, какая грязь на дороге!

— Какие баржи ночевали поблизости?

— Минутку… «Мадлена», должно быть, пошла в Ла-Шоссе: зять ее хозяина держит там закусочную «Милосердие» — да, эта баржа ночевала здесь, пониже моего шлюза.

— Она пришла из Дизи?

— Нет. Эта баржа шла вверх по течению от Соны. Остается только «Провидение». Баржа прошла здесь вчера в семь вечера. Направлялась в Оме — там хорошая гавань.

— У вас есть другой велосипед?

— Нет. Но этим все-таки можно пользоваться.

— Я вас попрошу запереть его где-нибудь. Не ездите пока на нем. Если понадобится, возьмите где-нибудь напрокат. Могу я на вас рассчитывать?

Из кухни выходили речники, и один из них крикнул смотрителю:

— Так-то ты нас угощаешь, Дезире?

— Минутку. Я разговариваю с месье.

— Как вы думаете, где я смогу догнать «Провидение»?

— Ну, эта баржа идет пока еще быстро. Вряд ли вы нагоните ее ближе Витри-ле-Франсуа.

Мегрэ уже было отъехал, но вернулся, отыскал в своей велосипедной сумке гаечный ключ и отвинтил обе педали с велосипеда смотрителя.

Смотритель шлюза в Дизи шутя сказал:

— Когда уже нигде нет дождя, существуют все-таки два места, где он наверняка льет, — Дизи и Витри-ле-Франсуа.

Мегрэ приближался к городу, а дождь заморосил вновь, мелкий, ленивый, бесконечный.

Облик канала менялся. На берегах появились заводы, и комиссар долго ехал в толпе рабочих, выходивших с одного из них.

Кое-где шла разгрузка барж, другие ждали своей очереди.

Каждый километр — цементный завод, или карьер, или печь для гашения извести. А дождь смешивал белую пыль, рассеянную в воздухе, с грязью дороги. От цементной пыли все тускнело: черепичные крыши домов, деревья, трава.

От усталости Мегрэ уже качало из стороны в сторону.

Он непрестанно думал о деле, хотя ему казалось, что он ни о чем не думает. Он старался связать концы с концами, но не мог пока что соединить их в надежный узел.

Когда он увидел шлюз Витри-ле-Франсуа, спустилась ночь, испещренная огнями многочисленных барж. Их стояло в длинной очереди друг за другом около шестидесяти.

Слышались крики, ругательства, иногда на ходу передавались новости.

— Эй, «Самум»! Твоя невестка из Шалон-сюр-Сон просила передать тебе, что увидится с тобой на Бургундском канале. С крестинами подождут. Привет от Пьера!

У ворот шлюза суетились люди.

А над всем этим расстилался туман, сквозь который едва различались фигуры, перемещавшиеся от одной баржи к другой.

Мегрэ читал названия, написанные на корме. Кто-то крикнул ему:

— Здравствуйте, месье!

Он не сразу узнал хозяина «Эко-3».

— Закончили ремонт?

— Да там была ерунда! Мой помощник просто болван. Приехал механик из Реймса и сделал все за пять минут.

— «Провидение» не видели?

— Впереди. Но мы пройдем раньше. Из-за этой пробки через шлюзы будут пропускать всю эту ночь, а может быть, и следующую. Подумайте, сколько скопилось барж, и прибывают все новые. В принципе у моторных барж должно быть преимущество перед конными. На этот раз инженер решил, что будут пропускать попеременно: одну баржу с конной тягой, одну моторную.

И симпатичный малый с открытым лицом протянул руку:

— Видите? Прямо напротив подъемного крана. Я узнал ее по рулю, он выкрашен белым.

Проходя мимо барж, Мегрэ через иллюминаторы различал людей, ужинавших при желтом свете керосиновых ламп.

Хозяина «Провидения» Мегрэ нашел на причале. Тот, разгоряченный, спорил о чем-то с другими речниками.

— Конечно, моторкам не полагалось бы давать преимущество. Возьмите к примеру «Мари»: на пяти километрах бьефа мы выиграли у нее целый километр. А при такой системе она пройдет раньше нас… Глядите-ка! Комиссар!

И маленький человечек протянул Мегрэ руку, словно тот был его давним приятелем.

— Значит, вы опять с нами? Хозяйка на борту. Она будет рада: она считает, что среди полицейских вы самый приличный человек.

В темноте на баржах светились сигнальные огни так близко друг от друга, что приходилось удивляться, каким образом суда еще двигались.

Мегрэ узнал дородную уроженку Брюсселя, которая разливала суп, и, прежде чем подать ему руку, вытерла ее о передник.

— Не нашли убийцу?

— Увы!.. Я хочу еще раз поговорить с вами.

— Садитесь. Выпьете рюмочку?

— Спасибо.

— Да уж выпейте. В такую погоду это никому не вредит. Послушайте, вы приехали на велосипеде не из Дизи ли?

— Из Дизи.

— Так это ведь шестьдесят восемь километров!

— А ваш коновод здесь?

— Он, наверное, на шлюзе, спорит там. Нас хотят выбросить из очереди, а мы сейчас не можем уступить, потому что и так потеряли уйму времени.

— У него есть велосипед?

— У кого? У Жана? Что вы!

Она засмеялась. И объяснила, снова принявшись за работу:

— Не представляю себе его на велосипеде: у него такие короткие ноги. У моего мужа есть велосипед, но он уже больше года им не пользовался. По-моему, шины лопнули.

— Вы ночевали в Оме?

— Точно. Мы всегда стараемся пришвартоваться там, где можно запастись провизией. К тому же — ночью. Не дай Бог остановишься днем, тебя обязательно оттеснят другие баржи.

— В котором часу вы туда прибыли?

— Примерно в такое же время, как сейчас. Мы ведь больше смотрим на солнце, чем на часы. Еще рюмочку?

Это можжевеловая водка, мы берем ее из Бельгии в каждую поездку.

— Вы были в бакалее?

— Да, успела, пока мужчины пили аперитив. Спать мы легли в девятом часу.

— Жан был в конюшне?

— А где же ему еще быть? Ему хорошо только с лошадьми.

— Ночью вы не слышали шума?

— Нет. В три часа Жан пришел сюда, чтобы сварить кофе. Такая уж у него привычка. Потом мы отчалили.

— Вы не заметили ничего необычного?

— Что вы имеете в виду? Уж не подозреваете ли вы нашего старика? Послушайте, он у нас уже восемь лет. Если он уйдет от нас, «Провидению» не бывать прежним.

— Ваш муж спит с вами?

Она опять рассмеялась. Мегрэ стоял возле нее, и она толкнула его в бок локтем.

— Ну, а как же? Неужели я выгляжу старухой?

— Можно пройти в конюшню?

— Если хотите… Только возьмите фонарь, он на палубе. Лошади на бечевнике, потому что мы все-таки надеемся пройти шлюз сегодня ночью. А когда доберемся до Витри, тут уж мы будем спокойны. Большинство судов идет по каналу от Марны до Рейна. А по направлению к Соне — свободнее. Правда, там туннель длиной в восемь километров, он меня всегда пугает.

Мегрэ один направился к середине баржи, в надстроенную над ней конюшню. Он взял фонарь, служивший сигнальным огнем, и проскользнул в царство Жана, где стоял теплый запах навоза и кожи.

Однако он напрасно протоптался так около четверти часа, не переставая слышать разговор на причале между хозяином «Провидения» и другими речниками.

Когда Мегрэ снова подошел к шлюзу, он увидел коновода, который, повесив на шею, как ожерелье, кнут, возился с затвором.

Как и в Дизи, он был одет в потертый вельветовый костюм, на голове у него была старая фетровая шляпа.

Из шлюза, отталкиваясь багром, вывели одну баржу: двигаться по-другому среди сгрудившихся судов было невозможно.

От одной баржи к другой доносились хриплые, озлобленные голоса, и, когда время от времени свет сигнального фонаря падал на лица речников, было видно, что люди смертельно устали.

Все они были в пути с трех-четырех часов утра и мечтали только о том, как бы поесть супу и свалиться наконец в постель.

Но для этого каждый должен был сначала пройти через закупоренный шлюз.

Смотритель шлюза бегал взад и вперед, хватал на лету бумаги какой-нибудь из барж, бежал в контору, где подписывал их, ставил печать, совал в карман чаевые.

— Простите, — Мегрэ тронул коновода за руку, тот медленно обернулся. — Скажите, у вас есть сапоги, кроме тех, что сейчас на вас?

Жан, казалось, не сразу понял. Он удивленно посмотрел на свои ноги. Наконец тряхнул головой, вынул изо рта трубку и промямлил:

— Другие?..

— У вас только эти сапоги?

Жан очень медленно кивнул.

— Вы умеете ездить на велосипеде?

К ним стал приближаться народ. Любопытных везде много.

— Пройдемте со мной, — сказал Мегрэ.

Коновод последовал за ним в сторону «Провидения».

Баржа была пришвартована на расстоянии около двухсот метров оттуда. Проходя мимо своих лошадей, стоявших с опущенными головами и блестящими от дождя спинами, он погладил шею той, что была к нему ближе.

— Поднимайтесь.

Хозяин, совсем маленький и худой, изо всех сил нажимал на опущенный до самого дна шест, чтобы отогнать свою баржу к берегу и дать возможность пройти тем, что продвигались по течению.

Он видел издали комиссара и коновода, но ему некогда было подойти к ним.

— Этой ночью вы спали здесь?

— Да.

— А вы не брали велосипед у смотрителя шлюза в Поньи?

У коновода был несчастный вид, как у юродивого, которого дразнят, или как у собаки, с которой всегда обращались хорошо и вдруг беспричинно обидели.

Он сдвинул шляпу на затылок и почесал седые жесткие волосы.

— Снимите сапоги.

Коновод не пошевелился, бросил взгляд на берег, где паслись лошади. Одна заржала, словно почуяла, что хозяин в беде.

— Снимите сапоги! Живо! — приказал Мегрэ.

С этими словами он толкнул Жана к доске, прибитой вдоль одной из стен конюшни, и заставил его сесть.

Только тогда старик покорился и, укоризненно посматривая на комиссара, начал стаскивать сапог.

Носков на нем не было — их заменяли смазанные жиром портянки, навернутые на ступни и щиколотки и словно сросшиеся с кожей.

Лампа давала скудный свет. Хозяин, которому наконец-то удалось поставить баржу вдоль берега, присел на корточки, чтобы видеть, что происходит в конюшне.

В то время как Жан с жестким озлобленным лицом поднял ворча вторую ногу, Мегрэ очистил соломой подошву сапога.

Странно было видеть этого оторопевшего старика, созерцавшего свои разутые ноги. Брюки его, сшитые, вероятно, на человека ниже ростом, доходили ему до колен. А в черноватых промасленных портянках виднелись соломинки и комочки грязи.

Мегрэ, поднеся фонарь совсем близко, рассматривал едва заметные следы на подошве сапога.

— Сегодня ночью вы брали в Поньи велосипед смотрителя шлюза, — спокойно произнес он. — Куда вы ездили?

— Эй, «Провидение»! «Провидение»! Выходите, «Скворец» отказывается от своей очереди, ночует здесь.

Жан посмотрел на людей, суетившихся на берегу, потом на комиссара.

— Вы можете перевести баржу через шлюз, — сказал Мегрэ. — Держите сапоги.

Хозяин уже орудовал багром. Прибежала бельгийка.

— Жан! К лошадям, живо! Нам нельзя упускать момент.

Коновод быстро сунул ноги в сапоги и, подтянувшись, поднялся на палубу. Он издал странные звуки:

— Xo!..Xo!..Нo!..Нo!..

И лошади, отряхиваясь, пустились в путь, а он соскочил с баржи на бечевник и тяжело пошел с ними в ногу, с кнутом на плечах.

— Xo!..Нo!..

Пока хозяин отталкивался багром, его жена, всей тяжестью навалившись на руль, держала его, чтобы не столкнуться с баржей, идущей навстречу. В тумане едва были видны ее закругленный нос и слабый свет сигнального фонаря.

— Ну, что же вы? «Провидение»! — нетерпеливо надсаживался смотритель.

Баржа бесшумно скользнула по черной воде, но она три раза наткнулась на каменную стену, прежде чем вошла в камеру, заполнив ее на всю ширину.

Глава 8 Палата № 10

Обычно четыре шлюзовых затвора открывают один за другим, постепенно, чтобы избежать появления водоворотов, которые могут порвать швартовы.

Но сегодня пропуска через шлюз ждали шестьдесят барж. Речники, очередь которых была уже на подходе, взяли на себя всю работу в шлюзе, а смотритель только регистрировал документы.

Мегрэ стоял на причале, одной рукой держа велосипед и следя за мечущимися в темноте фигурами. Обе лошади сами встали метрах в пятидесяти от верхних ворот. Жан вращал одну из рукоятей.

Вода врывалась в камеру с грохотом горного потока.

Было видно, как, вся белая от пены, она бушует в узких пространствах, не занятых «Мадленой».

И вот в момент, когда падение воды достигло предельной интенсивности, послышался сдавленный крик, за которым последовал удар по носу баржи, а затем шум суматохи.

Комиссар скорее угадал, чем понял, что произошло. Коновода больше не было на его месте у ворот. Остальные бежали вдоль стен шлюза. Со всех сторон раздавались крики.

Место происшествия освещали только две лампы: одна на подъемном мосту у входа в шлюз, другая на барже, быстро поднимавшейся в камере.

— Закрывай затворы!

— Открывай ворота!

Кто-то пробежал мимо с огромным багром, задевшим щеку комиссара.

Речники сбегались издалека. Смотритель, обезумев от мысли об ожидающей его ответственности, выскочил из дома.

— Что случилось?

— Старик!..

С обеих сторон баржи между ее бортами и стенами камеры оставалось не больше тридцати сантиметров свободного пространства. С бешеной скоростью низвергаясь в эти узкие проходы, вода взбухала и кипела.

Бывают неловкие маневры. Вот так и в эту ночь кто-то неправильно повернул рукоять одного из затворов верхних ворот, и сразу стало слышно, как они затрещали, угрожая сорваться с петель. Смотритель бросился исправлять ошибку.

Только позже комиссар узнал, что могло быть затоплено все расстояние до следующего шлюза, а полусотне скопившихся в бьефе судов грозила авария.

— Ты его видишь?

— Вон там что-то черное. Баржа все поднималась, но медленно. Три подъемных затвора из четырех снова закрыли. Но баржа то и дело резко ударялась о стену камеры и, возможно, давила коновода.

— Какая здесь глубина?

— Не меньше метра под баржей.

Это было страшно. При слабом свете стоящего в конюшне фонаря бельгийка металась по палубе со спасательным кругом в руках.

Она в отчаянии кричала:

— Он не умеет плавать!

Где-то близко от Мегрэ чей-то грустный голос произнес:

— Тем лучше! Значит меньше страдал.

Это продолжалось минут пятнадцать. Временами людям казалось, что они видят всплывшее тело. Но напрасно они погружали багор там, где оно будто бы появлялось.

«Мадлена» медленно вышла из шлюза, и какой-то старый коновод проворчал:

— Он наверняка застрял под рулем! Недавно был такой же случай в Вердене…

Но он ошибся. Когда баржа подошла к месту происшествия, речники, при помощи багров прощупывавшие затворы, позвали на помощь. На глубине около метра они нащупали что-то похожее на тело. И в тот момент, когда один из них уже собирался нырнуть, а жена со слезами на глазах пыталась его удержать, тело вынесло на поверхность.

С десяток рук одновременно ухватились за вельветовую куртку, разорванную, потому что она зацепилась за один из болтов затвора, и подняли утопленника.

Дальше все пошло как в кошмаре. В доме смотрителя заливался телефон. Какой-то мальчишка помчался на велосипеде за врачом, хотя тот вряд ли мог уже помочь. Старый коновод без признаков жизни лежал на откосе. И все-таки кто-то приблизился к нему, снял куртку и энергично принялся делать искусственное дыхание.

Принесли фонарь. Тело Жана казалось более приземистым и плотным, чем раньше. Тишина стояла такая; что любое слово звучало гулко, как в соборе. И по-прежнему было слышно, как через плохо закрытый затвор пробрызгивается вода.

— Ну что? — спросил вернувшийся смотритель.

— Шевелится. Но едва-едва.

— Надо бы зеркало.

Хозяин «Мадлены» побежал за ним на судно. Человек, делавший искусственное дыхание, весь залился потом, и его сменил другой, движения которого сотрясали утопленника еще сильней.

Когда объявили о приезде врача, подоспевшего на машине по параллельному каналу шоссе, все уже убедились, что грудь Жана медленно вздымается.

С него сняли куртку. Из-под расстегнутой рубахи выглядывала мохнатая, как у зверя, грудь. Под правым соском тянулся длинный шрам, и Мегрэ смутно различил на левом плече нечто вроде татуировки.

— Кто следующий? Отправляться! — крикнул смотритель, рупором приложив руки ко рту. — Раз уж доктор здесь, ваша помощь не нужна. Да и чем вы можете помочь?

Первым нехотя удалился тот, кто собирался нырять, и, увидев жену, которая стояла поодаль и причитала вместе с другими женщинами, накинулся на нее:

— Ты хоть не выключила мотор?

Доктор заставил зрителей расступиться. Ощупав грудь утопленника, он нахмурился.

— Он жив, правда? — с гордостью спросил тот, кто делал искусственное дыхание.

— Уголовная полиция, — представился Мегрэ. — Положение серьезное?

— Большинство ребер сломано. Пока жив, но вряд ли долго протянет. Его, что, зажало между двумя баржами?

— Между баржей и стеной шлюза.

— Вот, посмотрите, — врач дал комиссару пощупать правую руку с переломами в двух местах. — Сейчас я сделаю ему укол. Надо как можно скорее доставить его в больницу. Она в пятистах метрах отсюда. Носилки есть?

На шлюзе, согласно правилам, должны были быть носилки, но они оказались на чердаке. В слуховом окне появилось пламя движущейся свечи — кто-то отправился на поиски.

Бельгийка рыдала, но не подходила к Мегрэ, а только укоризненно на него глядела.

Несколько человек с трудом подняли коновода, у которого вырвался новый хрип. Свет фонаря удалялся в сторону дороги. А в это время моторная баржа с зажженными зеленым и красным огнями дала три гудка и пошла швартоваться, чтобы на следующее утро уйти первой.

Палата № 10. Мегрэ разглядел цифру чисто случайно. В помещении было двое больных, один из которых скулил, как ребенок. Комиссар расхаживал по коридору, выложенному белыми плитами. Здесь то и дело сновали медицинские сестры, вполголоса передавая друг другу распоряжения.

В палате № 8, той, что напротив, лежали женщины. Они расспрашивали и строили разные предположения о вновь прибывшем больном.

— Ну раз его положили в десятую палату!..

Доктор, упитанный человек с очками в черепаховой оправе, прошел несколько раз мимо Мегрэ, но ничего не сказал. Было уже около одиннадцати, когда он, наконец, соизволил подойти к комиссару.

— Вы хотите его видеть?

Зрелище было печальное. Комиссар едва узнал старика.

Он был побрит, на лице две зашитые раны — на щеке и на лбу. Жан лежал чистенький, на белой простыне, освещенный нейтральным светом лампы с матовым стеклом.

Доктор откинул простыню.

— Посмотрите на этот костяк! Он сложен как медведь. Никогда не видел подобного скелета. И как это его угораздило?

— Он упал в затвор в тот момент, когда отворялись ворота.

— Понимаю. Его, видимо, зажало между стеной и баржей. Грудь буквально продавлена. Ребра не выдержали.

— А остальное?..

— Завтра его посмотрят мои коллеги, если он, конечно, дотянет. Жизнь его на волоске. Малейшее движение может его убить.

— Он приходил в сознание?

— Не знаю. Но вот что удивительно. Только сейчас, когда я зондировал раны, мне показалось, что он следит за мной взглядом. Но как только я начинал внимательно смотреть на него, глаза оказывались закрытыми. Он не бредил. Разве что хрипел время от времени.

— А как его рука?

— Ничего серьезного. Двойной перелом — вот и все. Уже вправили. Но грудь едва ли починишь. Откуда он родом?

— Не знаю.

— Я не случайно спросил вас об этом. У него странная татуировка. Я вам покажу ее завтра перед консилиумом.

Привратник пришел сообщить, что явились речники, желающие во что бы то ни стало увидеть раненого. Мегрэ сам отправился в привратницкую и увидел там хозяев «Провидения», которые сменили рабочую одежду и явились в больницу в приличном виде.

— Нам можно его повидать, не так ли, комиссар? Это все из-за вас, знаете: вы взволновали его. Ему не лучше?

— Лучше. Завтра врачи скажут свое мнение.

— Позвольте мне посмотреть на него. Хотя бы издали.

Без него наша баржа совсем осиротела!

Бельгийка сказала не «семья», а «баржа», и, может быть, это было самое трогательное в ее словах.

Муж ее скромно держался позади, чувствуя себя неловко в синем шерстяном костюме и целлулоидном воротничке, который плотно охватывал его тонкую шею.

— Только не шумите.

Они увидели Жана из коридора. Он лежал под простыней, лишь лицо его цвета слоновой кости и седые волосы можно было рассмотреть отчетливо. Хозяйка баржи попыталась броситься к нему, но комиссар ее остановил.

— Скажите, если заплатить, за ним будут лучше ухаживать?

Она не решилась открыть свою сумку и только нервно теребила ее.

— Ведь есть такие больницы, не так ли, где, если заплатить…

— Вы останетесь в Витри?..

— Ну, конечно, мы не уйдем без него. Теперь уж нам не до груза.. В котором часу можно прийти завтра?

— Утром, в десять, — вмешался в разговор врач.

— А можно ему что-нибудь принести?.. Бутылку шампанского, например?.. Или испанский виноград?

— Он получит все, что ему необходимо.

И доктор незаметно оттеснил их в сторону привратницкой. Оказавшись там, эта славная женщина украдкой вытащила из своей сумочки десятифранковый билет и сунула его в руку привратнику, который с удивлением посмотрел на нее.

Мегрэ лег в двенадцать ночи, предварительно позвонив в Дизи, чтобы ему передавали все сообщения, которые могут поступить в его адрес.

В последний момент он узнал, что «Южный Крест», обогнав большинство барж, находится в Витри-ле-Франсуа и пришвартовался в конце вереницы ожидающих судов.

Комиссар занял комнату в гостинице «Марна». Она располагалась довольно далеко от канала, и атмосфера здесь была иная, чем та, что окружала его в последние дни.

Постояльцы, сплошь люди, разъезжающие по торговым делам, играли в карты.

Мегрэ подошел в тот момент, когда к сидевшим за столиком подошел молодой человек и объявил:

— У шлюза кто-то утонул.

— Ты будешь четвертым? Ламперьер все время проигрывает… Ну, и что же, этот человек погиб?

— Не знаю.

Хозяйка дремала у кассы. Официант посыпал опилками пол и загружал дровами на ночь беспрерывно топившуюся печку.

В гостинице была одна ванная комната, и та с облупившейся эмалированной ванной. Но Мегрэ все-таки вымылся в ней. На следующее утро, в восемь часов, он послал официанта купить ему новую рубашку и воротничок.

Однако официант что-то долго не возвращался, и Мегрэ уже начинал терять терпение. Ему хотелось снова оказаться на канале. Услышав вой сирены, он спросил у хозяйки гостиницы:

— Это на шлюзе?

— Может быть, у подъемного моста. У нас их три в городе.

Было пасмурно. Дул ветер. Комиссар искал дорогу в больницу, но почему-то неизменно выходил к рыночной площади, и ему несколько раз пришлось спрашивать у прохожих, как пройти в больницу.

Привратник узнал его и кинулся навстречу с возгласом:

— Вот не поверите, комиссар!

— Что?.. Он жив? Умер?

— Главный врач только что звонил вам в гостиницу…

— Ну, ну, говорите!

— Так вот, он исчез. Исчез — и все! Доктор клянется, что это невозможно, что ему не пройти и ста метров в таком состоянии. А его-таки нет!

Комиссар услышал голоса в саду, с другой стороны здания, и бросился туда. Там старик главный врач, которого он прежде не видел, отчитывал ординатора и молоденькую рыжую сестру.

— Вы не хуже меня представляете, что это такое, — оправдывался доктор. — У него же сломаны чуть ли не все ребра, но это еще не все. Он перенес падение в воду, потрясение!..

— Каким образом он ушел? — спросил Мегрэ.

Ему показали окно на высоте не менее двух метров от земли. Под окном — два больших следа и вмятина, позволявшая предположить, что коновод, спрыгнув, растянулся во весь рост.

— Вот как это было. Медсестра, мадемуазель Берта, как обычно, провела ночь в дежурной комнате. Она ничего не слышала. Около трех часов она ухаживала за больной из восьмой палаты и заглянула в десятую. Лампы были потушены, все спокойно. Она не знает, лежал еще больной на койке или нет.

— А два другие?

— Одному должны делать трепанацию — ждем только хирурга. Второй крепко спал.

— Ворота были открыты?

— Здесь ведь не тюрьма, — возразил главный врач. — И разве мы можем предвидеть, что больной выскочит через окно? У нас запирается на ночь только главный вход.

Искать следы было бесполезно. На улице, сразу за воротами, начиналась мостовая. Между двумя домами виднелась двойная шеренга деревьев, окаймлявших канал.

— Если уж говорить начистоту, — добавил врач, — я был почти уверен, что он не дотянет до утра. А раз положение безнадежно… Поэтому я положил его в десятую палату.

Мегрэ с минуту ходил по саду кругами, как цирковая лошадь. Неожиданно, попрощавшись на ходу, направился к шлюзу. Туда только что вошел «Южный Крест». Владимир с ловкостью заправского матроса бросил швартовую петлю и остановил судно. А полковник, в длинном непромокаемом плаще и белой фуражке, невозмутимо стоял за небольшим колесом штурвала.

— Ворота! — крикнул смотритель шлюза.

Оставалось не более двадцати барж, не прошедших через шлюз.

— Сейчас ее очередь? — спросил Мегрэ, указав на яхту.

— И ее, и не ее. Поскольку это моторное судно, оно имеет право пройти через шлюз раньше барж с конной тягой.

Однако же «Южный Крест» — увеселительная яхта, такие здесь проходят редко, и для них не очень строго соблюдают правила… К тому же, если учесть, что владелец яхты дал речникам на чай… Делайте выводы сами, комиссар. Конечно, сейчас пройдет «Южный Крест».

Речники суетились вокруг затворов.

— А где баржа «Провидение»?

— Она загораживала дорогу судам. Сегодня утром она поднялась на сто метров по течению, чтобы пришвартоваться перед вторым мостом… Какие новости о старике?

Мне эта история дорого обойдется. В принципе я должен сам проводить суда через шлюз, но если бы я это делал, у нас каждый день была бы очередь из ста барж. Сами посудите: четверо ворот, шестнадцать затворов. К тому же, знаете, сколько мне платят?

Смотрителю пришлось отойти от комиссара, потому что Владимир протянул ему документы и чаевые.

Воспользовавшись паузой, Мегрэ пошел вдоль канала.

На повороте он заметил «Провидение» — он теперь узнал бы ее издали среди сотни барж. Из трубы струился дымок, на палубе никого не было, все люки задраены.

Он хотел подняться на баржу по заднему мостику, ведущему в жилище хозяев, но передумал и пошел по широким сходням, по которым на баржу водили лошадей.

Один из щитов, накрывавших конюшню, подняли, и оттуда выглядывала голова лошади.

Заглянув в конюшню, Мегрэ увидел такую картину: распростертая на соломе темная масса — и склоненная с кружкой кофе в руке уроженка Брюсселя.

Удивительно нежно, по-матерински, она шептала:

— Ну, давайте, Жан! Пейте, пока горячий! Вам будет легче, старый безумец. Хотите, я поддержу вам голову?

Но Жан не шевелился, он смотрел вверх и, должно быть, видел голову Мегрэ.

Комиссару показалось, что на исполосованном марлевыми наклейками лице блуждает ироническая улыбка.

Старый коновод попытался поднять руку, чтобы оттолкнуть чашку, которую ему подносили к губам. Но рука упала, бессильная, морщинистая, мозолистая, испещренная синими точками, должно быть, остатками давней татуировки.

Глава 9 Врач

— Вот видите! Он вернулся, как раненая собака возвращается в конуру.

Понимала ли хозяйка баржи, в каком состоянии Жан?

Во всяком случае, в истерику она не впадала. Была так же спокойна, как если бы ухаживала за ребенком, схватившим легкую простуду.

— Кофе ведь ему не повредит, не правда ли? Но он ничего не хочет. Было, наверное, четыре утра, когда мы с мужем проснулись от шума на борту. Я взяла револьвер и велела мужу идти за мной с фонарем. Когда мы вышли, Жан был здесь и лежал в таком же точно положении, в каком вы видите его сейчас. Он, должно быть, упал с мостика. Высота там приблизительно два метра. Сперва мы ничего не видели. Когда попригляделись, я подумала, что он мертв. Муж хотел позвать кого-нибудь с соседних барж, чтобы помогли положить его на кровать. Но Жан понял… Он сжал мне руку, и я услышала, как он всхлипывает. Я смекнула: он не хочет никого видеть. За восемь лет, что он с нами, мы так привыкли к нему. И вот он не может говорить. Но мне кажется, он слышит, что говорю я. Правда, Жан?.. Тебе больно?

Невозможно было понять, в сознании ли коновод. Во всяком случае, взгляд его оставался безучастным.

Женщина убрала соломинку, которая царапала ему ухо.

— Вся моя жизнь — это мое хозяйство, мои медные кастрюли, скромная мебель. Я думаю, если бы мне дали дворец, я не была бы в нем счастлива. Вот и для Жана дороже всего его конюшня. И лошади. У нас бывают дни, когда мы разгружаемся и стоим на месте. Тогда Жану делать нечего.

Он мог бы пойти в кабачок. Но нет! Он поудобней устраивается в конюшне на том же месте, где сейчас, и греется на солнце.

Мегрэ окинул взглядом конюшню: справа просмоленная перегородка, кнут на согнутом гвозде, на другом гвозде оловянная чашка, кусочек неба виден на стыке щитов, служивших потолком, справа — мускулистые крупы лошадей.

От всего этого веяло животным теплом, многогранной, насыщенной, как иные терпкие вина, жизнью.

— Скажите, его ведь можно оставить здесь, правда?

Она попросила комиссара выйти вместе с ней. Шлюз работал в том же ритме. А вокруг — улицы города, оживленные, чуждые каналу.

— Можете вы мне объяснить, комиссар, что он сделал?

Я никогда не подумала бы про него дурное, он никогда не вызывал у нас подозрений. Правда, однажды муж увидел Жана без рубашки, с голой грудью и обратил внимание на татуировку. Она была не такой, как у наших речников. Ну, мы и решили, что он не тот, за кого себя выдает, но меньше любить его не стали. Расспрашивать его не хотелось. Зачем? Скажите, комиссар, вы ведь не думаете, что он убил ту женщину? Но поверьте, если даже он это сделал, значит, она того заслужила! Жан — это, знаете, какой человек? — Она искала слово, которое бы выразило ее мысль, но не нашла. — Ладно! Вот муж встанет… Я послала его спать: у него с детства грудь слабая… Что, если я схожу приготовлю бульон покрепче?

— Сейчас приедут врачи. Лучше бы пока…

— А это нужно? Они не отравят ему последние минуты?

— Это необходимо.

— Ему ведь хорошо с нами, верно? Могу я оставить вас на минутку? Вы не будете его мучить?

Мегрэ утвердительно кивнул, вернулся в конюшню, вытащил из кармана металлическую коробочку, в которой лежала маленькая штемпельная подушечка, пропитанная чернилами.

Понять, в сознании Жан или нет, было все еще нельзя.

Веки его были полуоткрыты, взгляд ясен и равнодушен.

Но когда комиссар приподнял его правую руку и прижал пальцы поочередно к подушечке, ему показалось, что на долю секунды на лице Жана промелькнула улыбка.

Мегрэ приложил пальцы к чистому листку бумаги, с минуту наблюдал за ним, как будто надеялся открыть тайну, в последний раз взглянул на лошадей, которые уже начали беспокоиться и топтаться на месте, и вышел.

Хозяин баржи с женой пили кофе с молоком и внимательно смотрели в его сторону. На расстоянии не более пяти метров от «Провидения» был пришвартован «Южный Крест», на палубе яхты никого не было.

Накануне Мегрэ оставил свой велосипед возле шлюза, там он и нашел его сейчас. Десять минут спустя он уже был в полицейском участке и послал агента в Эперне, чтобы тот передал отпечатки пальцев по бильд-телеграфу в Париж.

Когда он вернулся на «Провидение», на борту баржи стояли два врача, с которыми пришлось поспорить. Они хотели забрать Жана в больницу. Встревоженная хозяйка бросала на Мегрэ умоляющие взгляды.

— Есть надежда на выздоровление? — спросил комиссар.

— Нет. У него продавлена грудь. Одно ребро проникло в правое легкое.

— Сколько ему осталось жить?

— Другой на его месте уже давно бы умер… от часа до пяти.

— Тогда оставьте его в покое. Не мучьте.

Старик не пошевелился, даже не вздрогнул. Когда Мегрэ проходил мимо хозяйки баржи, она с застенчивой благодарностью коснулась его руки.

Врачи с недовольным видом перешли по мостику на берег.

— Оставить его умирать в конюшне!.. — проворчал один из них.

— Подумаешь! А жил-то он в ней!

Комиссар все-таки поставил полицейского поблизости от баржи и яхты, чтобы тот предупредил его, если там что-нибудь произойдет.

Со шлюза он позвонил в кафе «Флотское» в Дизи, где ему сообщили, что инспектор Люкас только что там был и взял в Эперне машину, чтобы съездить в Витри-ле-Франсуа.

В течение часа все было тихо. Хозяин «Провидения» воспользовался перерывом и просмолил ялик, который баржа тащила за собой. Владимир надраивал медные части на «Южном Кресте».

Хозяйка баржи то и дело сновала на палубе между кухней и конюшней. Она несла то белоснежную подушку, то дымящуюся чашку с бульоном, который упрямо приготовила для Жана.

Около одиннадцати Люкас прибыл гостиницу «Марна», где его ждал Мегрэ.

— Ну, как дела, старина?

— Ничего, шеф. Зато вы порядком устали.

— Что вы узнали?

— Маловато! В Мо — ничего, если не считать небольшого скандала из-за яхты. Речники, которым мешали уснуть музыка и песни, грозились все там переломать.

— Баржа «Провидение» была там?

— Ее грузили на расстоянии меньше двадцати метров от «Южного Креста». Но ничего особенного там не заметили.

— А что в Париже?

— Я еще раз повидал обеих девиц. Они сказали, что ожерелье дала им не Мэри Лэмпсон, а Вилли Марко. Мне подтвердили это в гостинице, где его узнали по фотографии. Я не совсем в этом уверен, но думаю, что Лиа Лаувенштайн знала Вилли лучше, чем хочет в этом признаться, и уже в Ницце, случалось, помогала ему.

— А что в Мулене?

— Ничего. Заходил к булочнице, единственной Мари Дюпен во всей округе. Славная женщина, бесхитростная.

Даже не понимает, что это за история, и боится подпортить из-за всего этого свою репутацию. Выписка из метрического свидетельства сделана восемь лет назад. Но вот уже три года как там новый секретарь — старый умер в прошлом году. Мы перерыли весь архив, но не нашли ничего, относящегося к делу.

Помолчав немного, Люкас спросил:

— А что у вас?

— Пока еще не знаю. Может быть — ничего, а может быть — все. Это вот-вот решится… Что говорят в Дизи?

— Что не будь «Южный Крест» прогулочной яхтой, его ни за что не пропустили бы вне очереди. Вспоминают также, что полковник был женат уже не в первый раз.

Мегрэ молча потащил собеседника по узким улицам городка на телеграф.

— Соедините с уголовной полицией Парижа.

Фототелеграммы с отпечатками пальцев коновода должны были получить в префектуре еще часа два назад. А дальше уж как повезет. Можно среди восьмисот тысяч других карточек сразу же найти карточку с соответствующими отпечатками пальцев, а можно проискать долгие часы.

— Возьмите трубку, старина!.. Алло! Кто у аппарата?..

Это вы, Бенуа?.. Говорит Мегрэ. Получили мою телеграмму?.. Что вы говорите? Вы сами разыскали эту карточку?..

Подождите минутку.

Он вышел из кабины и попросил телефонистку:

— Я, может быть, займу линию надолго. Проследите, чтобы меня ни в коем случае не прерывали.

Когда Мегрэ снова взял трубку, взгляд его был куда более оживлен.

— Сядьте, Бенуа: вам придется прочесть мне все дело.

Люкас — он здесь, рядом, — будет записывать. Итак, начинайте.

Мегрэ представил себе своего собеседника так же ясно, как если бы тот стоял рядом с ним. Комиссару часто приходилось заглядывать на чердак Дворца правосудия, где в железных шкафах хранятся карточки всех преступников Франции и многих иностранных бандитов.

— Сначала фамилию.

— Жан Эварист Даршамбо, уроженец Булони, сейчас ему пятьдесят пять…

Мегрэ пытался вспомнить о каком-то деле, участник которого носил эту фамилию, но равнодушный голос Бенуа, тщательно выговаривавшего слоги, все раздавался в трубке телефона, в то время как Люкас записывал самое главное.

— Врач. Женился в двадцать пять лет на некой Селине Морне из Этампа. Устроился в Тулузе, где и учился. Жизнь вел довольно беспорядочную. Вы меня слышите, комиссар?

— Очень хорошо слышу. Продолжайте.

— Я взял все дело, потому что на карточке почти ничего не значится… Так вот. Эта пара быстро залезла в долги. Через два года после женитьбы, в двадцать семь лет, Даршамбо обвинен в отравлении своей тетки, Жюли Даршамбо, которая приезжала в гости к этой чете в Тулузу и порицала их образ жизни. Тетка была богата. Даршамбо были ее единственными наследниками. Слушание дела было бурным… Отчеты читать? Процесс тянулся восемь месяцев. Заседания часто приходилось переносить. Большинство полагало, что обвиняемого оправдают, в особенности после показаний его жены, которая поклялась, что муж ее невиновен и если его отправят на каторгу, она последует за ним.

— Осужден? — спросил Мегрэ.

— Пятнадцать лет каторжных работ. Постойте! В нашем досье ничего больше нет. Но я послал велосипедиста в Министерство внутренних дел, он только что вернулся…

Было слышно, как Бенуа говорит с кем-то, как перебирают бумаги.

— Ну, вот… Это мало что даст. Директор Сен-Лоран-дю-Марони[20] хотел, чтобы Даршамбо работал в одной из больниц исправительной колонии. Тот отказался. Поведение у него хорошее. Послушный каторжник. Только одна попытка к бегству — вместе с пятнадцатью дружками, которые потащили его за собой. Пять лет спустя новый директор пробует, что называется, перевоспитать Даршамбо, но тут же отмечает на полях отчета, что в каторжнике, которого ему привели, ничто не напоминает о бывшем интеллектуале или даже о человеке с известным образованием. Вот так! Это вас интересует? Когда его назначили санитаром в больницу при Сен-Лоран, он сам просил о том, чтобы его вернули на общие работы. Он кроток, упрям, молчалив. Один из его собратьев врачей, заинтересовавшись этим случаем, наблюдает за ним с точки зрения его умственных способностей, но не может сказать ничего определенного. Он пишет, подчеркивая эти слова красными чернилами: наблюдается постепенное затухание умственной жизни и в то же время что-то вроде гипертрофии физического начала. Два раза Даршамбо уличен в воровстве. Оба раза он ворует съестное. Второй раз — у каторжника, скованного с ним одной цепью; тот ранит его в грудь куском заточенного кремня. Приезжавшие туда журналисты напрасно советуют ему просить о помиловании. Отбыв свои пятнадцать лет, он остается на месте, нанимается подсобником на лесопилку, где ухаживает за лошадьми. В сорок пять лет он рассчитался с законом. След его теряется.

— Это все?

— Я могу послать вам дело. Я изложил только основное.

— О его жене нет никаких сведений? Вы говорили, что она родилась в Этампе, не так ли?.. Благодарю вас, Бенуа.

Бумаги посылать не стоит. Достаточно того, что вы сказали.

Когда Мегрэ в сопровождении Люкаса вышел из кабины, он был весь в поту.

— Вы сейчас позвоните в мэрию Этампа. Если Селина Морне умерла, вам это скажут. Во всяком случае, если она значилась под такой фамилией. Проверьте также в Мулене, есть ли у Мари Дюпен родственники в Этампе.

Комиссар прошел через весь город, ничего не видя, засунув руки в карманы, прождал пять минут на берегу канала, потому что подъемный мост был разведен и тяжело нагруженная баржа с трудом тащила свое плоское брюхо по дну, с которого, булькая, поднимался на поверхность ил.

Поравнявшись с «Провидением», Мегрэ подошел к агенту, которого поставил на бечевнике.

— Вы свободны.

Он увидел полковника, расхаживавшего по палубе своей яхты.

К Мегрэ подбежала хозяйка баржи, еще более взволнованная, чем утром. Она плакала.

— Это ужасно, комиссар!

Мегрэ побледнел, лицо его помрачнело, он спросил:

— Умер?

— Нет… Вот послушайте! Сейчас я была возле него. Он, надо вам сказать, любил моего мужа, но всегда предпочитал мое общество. Я гораздо моложе его, и все-таки он относился ко мне почтительно, как к матери. Мы целыми неделями могли не разговаривать, но вот пример: мой муж всегда забывает дату моих именин — день святой Гортензии. А Жан за восемь лет ни разу не забыл преподнести мне в этот день цветы, даже если мы бывали далеко от города. И еще он непременно привязывал помпоны на шоры лошадям. Так вот сейчас я села рядом с ним, понимая, что это его последние часы. Я взяла его огромную руку в свои. Я говорила ему, что все обойдется, что он поправится, что мы постараемся взять груз до Эльзаса, где летом так красиво. Я чувствовала, что его пальцы все сильнее сжимают мои. Я не могла сказать ему, что он делает мне больно. И тут он захотел говорить. Понимаете? Человек, который еще вчера был сильнее своих лошадей… Он открывал рот… Он так напрягался, что вены у него на висках лиловели. И я услышала какой-то хриплый звук, словно крик зверя. Я умоляла Жана лежать спокойно, но он упрямился. Он сел на солому, уж не знаю, как у него хватило сил. И все открывал рот. По подбородку текла кровь. Я хотела позвать мужа, но Жан не отпускал мою руку. Мне стало страшно. Вы не можете себе представить. Я старалась понять. Спрашивала его: «Дать попить? Нет? Кого-нибудь позвать?» Он был в таком отчаянии оттого, что не может говорить. Мне бы догадаться, чего он хочет, но как я ни старалась… Скажите, чего он от меня хотел? А потом у него в горле словно что-то разорвалось, полилась кровь. Наконец он снова лег, сжав зубы, на сломанную руку. Ему, конечно, не могло не быть больно, и тем не менее, казалось, он ничего не чувствует. Лежит и смотрит в пространство. Я дорого дала бы, чтобы облегчить его муки, но боюсь, скоро все кончится.

Мегрэ бесшумно прошел к конюшне и заглянул в нее через откинутый щит.

Зрелище было ужасное и напоминало агонию животного, которому нельзя помочь из-за невозможности общения с ним.

Коновод весь скрючился. Он сорвал с себя повязку, которую врач ночью наложил вокруг торса. Через определенные промежутки времени слышался свист: Жан задыхался.

Нога лошади запуталась в поводе, но лошадь стояла неподвижно, словно понимала, что происходит.

Мегрэ тоже колебался. Он представлял себе убитую женщину, зарытую в соломе на конюшне в Дизи, потом холодное утро и тело Вилли, плавающее в канале, холодное утро и людей, пытающихся зацепить труп багром.

Он нащупал в кармане значок Яхт-клуба Франции и запонку. Вспомнил, как полковник, раскланявшись со следователем, попросил у него разрешения продолжать свое путешествие на яхте.

В Эперне, в холодильнике морга, заполненном, как подвал банка, пронумерованными металлическими ящиками, ждали своей очереди два трупа.

А в Париже две молодые женщины с грубо размалеванными лицами в глухой тоске таскались из бара в бар.

Пришел Люкас.

— Ну, что? — издали крикнул ему Мегрэ.

— Селина Морне не подавала признаков жизни в Этампе с того дня, как она затребовала бумаги, необходимые для ее брака с Даршамбо.

Инспектор с любопытством смотрел на комиссара.

— Что с вами, комиссар?

— Тс-с!

Но Люкас напрасно оглядывался вокруг: он не увидел ничего, что могло бы дать повод к малейшему волнению.

Тогда Мегрэ подвел его к открытому щиту над конюшней и указал на вытянувшееся на соломе тело.

Хозяйка баржи недоумевала, что они собираются делать. С проходящей мимо моторной баржи донесся чей-то веселый голос:

— Ну, что там у вас? Авария?

Бельгийка заплакала. Муж ее, шедший с берега с ведром смолы в одной руке и кистью в другой, крикнул:

— Там что-то на плите горит!

Она машинально пошла в кухню.

Мегрэ словно нехотя бросил Люкасу:

— Пошли вниз.

Лошадь тихонько заржала. Коновод не пошевелился.

Комиссар вынул из бумажника фотографию убитой женщины, но Жан не посмотрел на нее.

Глава 10 Два мужа

— Слушай, Даршамбо…

Мегрэ сказал это, пытливо глядя в лицо коновода. Машинально он вытащил из кармана трубку, но не стал ее набивать.

Удалось ли ему вызвать реакцию, на которую он рассчитывал? Комиссар тяжело опустился на скамью, нагнулся вперед, подперев подбородок руками, и продолжал, но уже другим тоном:

— Слушайте и не волнуйтесь. Я знаю, что вы не можете говорить.

Промелькнувшая на соломе тень заставила его поднять голову, и он увидел полковника у края открытого щита конюшни.

Англичанин не сдвинулся с места и продолжал следить за тем, что происходило у него под ногами.

Люкас держался в стороне, насколько это позволяли размеры конюшни. Мегрэ продолжал разговор, но уже не так спокойно:

— Вас не станут увозить отсюда. Вы понимаете меня, Даршамбо? Через две-три минуты я уйду. Вместо меня придет ваша хозяйка.

Сцена — неизвестно почему — была волнующая, поэтому Мегрэ невольно говорил почти так же ласково, как женщина из Брюсселя.

— Мне нужно получить от вас ответы на некоторые вопросы. Вы не можете говорить, поэтому отвечайте движением век — да или нет. С минуты на минуту против многих людей может быть выдвинуто обвинение, их могут арестовать. Вы ведь этого не хотите? Тогда подтвердите мне правду.

Слышал ли умирающий его слова? Он лежал так, что должен был видеть полковника над своей головой. Но взгляд его ничего не выражал. Во всяком случае ничего такого, что можно было бы понять.

Произнося эти слова, комиссар внимательно следил за умирающим, стараясь разгадать, кто лежит сейчас перед ним — врач, каковым он был когда-то, упрямый каторжник, огрубевший конюх или жестокосердный убийца Мэри Лэмпсон.

Черты коновода оставались по-прежнему грубы. Но не появилось ли в его глазах новое выражение, уже без всякой иронии?

Выражение бесконечной грусти.

Дважды Жан пытался что-то сказать. Дважды присутствующие услышали звук, похожий на стон животного, и на губах умирающего вспузырилась розовая пена.

Мегрэ все еще видел тень от ног полковника.

— Когда вас отправили на каторгу, вы были уверены в том, что ваша жена сдержит обещание и приедет к вам. Ее-то вы и убили в Дизи!

Коновод ничем не выдал, что слышит и понимает. Лицо его посерело.

— Она не приехала, и вы отчаялись. Решили забыть все, даже собственное «я».

Теперь Мегрэ говорил быстрее, нетерпеливее. Он торопился закончить. А больше всего он боялся, что Жан умрет во время этого страшного допроса.

— Вы встретили ее случайно, когда стали другим человеком. Это было в Мо. Так ведь?

Комиссару пришлось довольно долго ждать, прежде чем коновод, в знак подтверждения, опустил веки.

Тень полковника колыхнулась. Баржа на мгновение закачалась — мимо прошло моторное судно.

— Она-то осталась прежней. Такой же красивой. И кокетливой. И веселой! На палубе яхты танцевали… Вы сперва и не думали убивать ее. Иначе зачем было везти ее в Дизи? Она клялась, что последует за вами всюду, и не сделала этого. Вы побывали на каторге. Жили в конюшне. И вам в голову пришла мысль снова овладеть ею, такой, какой она стала — с ее драгоценностями, накрашенным лицом, белым платьем, — и заставить ее делить с вами соломенную подстилку. Так, Даршамбо?

Веки Жана не опустились, зато грудь приподнялась. Он опять захрипел. Люкас, не в силах вынести это, закопошился в своем углу.

— Так оно и было. Я чувствую, — произнес Мегрэ. Он говорил все быстрее, как будто у него вдруг закружилась голова. — При виде бывшей жены у коновода Жана, который уже почти забыл доктора Даршамбо, воскресли воспоминания. И он задумал страшную месть? Нет, вряд ли. Скорее ощутил смутную потребность довести до своего уровня ту, которая обещала всю жизнь принадлежать ему. И Мэри Лэмпсон прожила три дня, спрятанная в этой конюшне почти по своей доброй воле. Она боялась этого восставшего из мертвых человека, этого призрака, который приказал ей следовать за ним. Боялась тем более, что сознавала, какую низость совершила. А вы, Жан, приносили ей мясные консервы, дешевое красное вино. Приходили к ней две ночи подряд, после нескончаемых перегонов вдоль Марны в Дизи…

Умирающий опять заметался. Но у него не было сил. И он снова упал, обмякший и опустошенный.

— Должно быть, она взбунтовалась. Она не могла долго выносить подобную жизнь. Вы пришли в ярость и задушили ее: вам это было легче, чем отпустить ее. Вы отнесли труп в конюшню… Верно я говорю?

Вопрос пришлось несколько раз повторить, пока, наконец, коновод не подтвердил это равнодушным движением век.

С палубы донесся шум. Полковник отстранил бельгийку, которая хотела подойти ближе. Она послушалась, растерявшись при виде столь импозантной фигуры.

— Бечевник… Снова прежняя жизнь на канале. Но вы тревожились. Вы боялись смерти, боялись вторично пойти на каторгу. И особенно боялись, что вам придется покинуть ваших лошадей, конюшню, солому, этот уголок, который стал вашим миром. И вот однажды ночью вы взяли велосипед смотрителя шлюза. Я вас уже допрашивал. Вы тогда догадались о моих подозрениях. Вы стали бродить по Дизи, вам хотелось сделать что-то, все равно что, лишь бы отвести от себя подозрения.

Теперь Жан был спокоен. Могло показаться, что он уже покинул этот мир. Впрочем, веки его еще раз опустились.

— Когда вы пришли туда, на «Южном Кресте» было темно. Вы решили, что все спят. На палубе сушилась морская шапочка. Вы взяли ее и пошли в конюшню, чтобы спрятать в солому. Этим способом вы хотели изменить ход расследования, направить его в сторону обитателей яхты. Вы не могли знать, что Вилли Марко, который был на берегу, видел, как вы взяли шапочку, и следовал за вами шаг за шагом. Он ждал вас у дверей конюшни и там потерял запонку. Ему хотелось узнать, в чем дело, и он пошел за вами, когда вы вернулись к каменному мосту, где оставили велосипед. Окликнул он вас? Услышали ли вы за спиной какой-то шум? Началась борьба. Вы убили его своими страшными лапами, которыми уже задушили Мэри Лэмпсон. Дотащили тело до канала. Потом, вероятно, пошли по дороге, опустив голову. На бечевнике вы заметили что-то блестящее. Это был значок Яхт-клуба Франции. Вы знали, кому принадлежит этот значок — вероятно, видели на лацкане полковника, — и бросили его там, где происходила борьба. Отвечайте, Даршамбо. Все было так, как я рассказал?

— Эй, «Провидение», у вас что, авария? — снова раздался голос с баржи, прошедшей так близко, что можно было видеть, как на уровне открытой крышки люка мелькнула чья-то голова.

И вдруг глаза Жана наполнились слезами. Это было и странно, и трогательно. Он быстро заморгал, словно признавался во всем, чтобы скорее покончить с допросом. Он слышал, как его хозяйка ответила с кормы:

— Жан у нас поранился!

Мегрэ встал, заключил:

— Вчера вечером, когда я рассматривал ваши сапоги, вы поняли, что я непременно узнаю правду. И вы решили покончить с собой, бросившись в водоворот у шлюза.

Но коновод был так близок к концу, ему так трудно было дышать, что комиссар даже не стал ждать ответа. Он подал знак Люкасу, в последний раз огляделся вокруг.

В тот момент, когда Мегрэ и Люкас выходили — прибавить к допросу было нечего, — Жан еще раз отчаянно, невзирая на боль, попытался заговорить и с безумными глазами приподнялся на своем ложе.

Мегрэ не сразу занялся полковником. Он поманил к себе бельгийку, которая издали наблюдала за ним.

— Ну, что? Как он там? — спросила она.

— Побудьте с ним.

— За ним не приедут?

Она не посмела закончить фразу. Она вся застыла, услышав неясный зов Жана: он боялся умереть в одиночестве.

Она побежала в конюшню.

Владимир, сидевший на лебедке яхты с сигаретой во рту, в белом берете набекрень, скручивал канат.

На набережной комиссара ждал полицейский. Мегрэ, еще не сойдя с баржи, осведомился:

— Есть новости?

— Получен ответ из Мулена.

Он подал Мегрэ конверт. Записка гласила:

«Булочница Мари Дюпен заявляет, что в Этампе у нее была двоюродная сестра по имени Селина Морне».

Мегрэ окинул взглядом полковника. На голове у него была белая фуражка с большим гербом. Глаза были не очень мутны, и это означало, что англичанин выпил сегодня не так уж много виски.

— Вы подозревали кого-то на «Провидении»? — неожиданно спросил комиссар.

Это было так очевидно! Разве сам Мегрэ не понял бы этого сразу, если бы его сомнения не были на короткое время направлены на обитателей яхты.

— Почему вы мне ничего не сказали?

Ответ оказался достойным диалога между сэром Лэмпсоном и следователем в Дизи.

— Я хотел доказать сам, — сказал полковник.

Этого было достаточно, чтобы выразить презрение к полиции.

— Что вы скажете о моей жене?

— Как вы сами сказали, как сказал и Вилли Марко, ваша жена была прелестной женщиной.

Мегрэ говорил без иронии. Он прислушивался к разговору. Из конюшни доносился приглушенный шепот хозяйки, и казалось, что она утешает больного ребенка.

— Когда она вышла замуж за Даршамбо, ей уже хотелось жить в роскоши. И, конечно, из-за нее бедный врач, каковым был тогда Жан, помог умереть своей тетке. Я не хочу сказать, что она была сообщницей. Я говорю, что он сделал это — ради нее. И она знала об этом, почему и поклялась на суде, что поедет вслед за ним. Прелестная женщина! Но это не то же самое, что героиня. Желание жить красиво было сильнее. Вы должны понять это, полковник.

Светило солнце, и одновременно дул ветер. На небе собрались угрожающие облака. С минуты на минуту мог хлынуть теплый весенний ливень.

— С каторги возвращаются редко. А она была красива.

Все удовольствия были ей доступны. Стесняла ее только фамилия. И вот на Лазурном берегу, где она в первый раз встретила поклонника, готового жениться на ней, ей пришло в голову потребовать в Мулене выписку о рождении кузины, которую она помнила. Это нетрудно. Настолько нетрудно, что теперь поднимается вопрос о том, чтобы ставить на документах записи гражданского состояния отпечатки пальцев новорожденных. Она развелась с первым мужем. Стала вашей женой. Прелестная женщина! И я уверен, добрая. Иногда в душе ее разгорался огонь и толкал ее на необъяснимые поступки. Я уверен, что она последовала за Жаном не из-за его угроз. Она хотела просить у него прощения. В первый день, укрывшись в конюшне, где стоит неистребимый запах, ей, наверное, было приятно сознавать, что она искупает свою вину. То же испытывала она на суде, когда кричала, что поедет за мужем в Гвиану. Бывают такие прелестные существа, у которых первый порыв души — от доброты. Они сотканы из добрых намерений. Но только жизнь с ее низостями и компромиссами оказывается сильнее.

Мегрэ говорил с воодушевлением, но не переставая прислушиваться к звукам, доносившимся из конюшни. И следил за движением судов, входивших в шлюз или выходивших из него.

Полковник стоял перед ним с поникшей головой. Потом он поднял ее и впервые за все время посмотрел на Мегрэ с очевидной симпатией, может быть, даже со сдержанным волнением.

— Пойдемте выпьем, — предложил он, указывая на яхту.

Люкас стоял в стороне.

— Вы дадите мне знать, — бросил ему комиссар.

Они понимали друг друга с полуслова. Инспектор остался бродить вокруг конюшни.

«Южный Крест» был в порядке, как будто ничего не произошло. В каюте на переборках из красного дерева — ни пылинки. На столе бутылка виски, сифон и стаканы.

— Оставайтесь на палубе, Владимир.

В отношении Мегрэ к обитателям яхты появилась теплота. Сейчас он пришел на «Южный Крест» не затем только, чтобы окончательно приблизиться к правде. Сам он был теперь не так напорист и груб, как в первый раз.

И полковник обращался с ним так, как недавно с г-ном Клерфонтеном де Ланьи.

— Он скоро умрет, правда?

— С минуты на минуту. Он и сам знает об этом со вчерашнего дня.

Из сифона с шипением брызнула газировка.

Сэр Лэмпсон торжественно произнес:

— Ваше здоровье!

И Мегрэ выпил с не меньшим удовольствием, чем хозяин яхты.

— Почему он ушел из больницы?

Разговор шел в замедленном темпе. Прежде чем ответить, комиссар огляделся, примечая в каюте малейшие детали.

— Потому что…

Пока он искал нужные слова, полковник уже наполнил бокалы.

— Человек, порвавший все нити, связывавшие его с прошлым, со своим прежним «я»… Должен же он привязаться к чему-нибудь! У него была его конюшня, царивший там запах, лошади, горячий кофе, который он глотал в три часа утра, а потом шел с лошадьми до самого вечера. Это был его мир, его нора, полная животного тепла.

Мегрэ в упор посмотрел на полковника. Тот отвернулся.

Комиссар взял свой стакан и добавил:

— Бывают разные норы. Иные пахнут виски, одеколоном, женщинами. В них гоняют пластинки и…

Мегрэ замолчал и выпил. Когда он поднял голову, сэр Лэмпсон уже успел осушить третий стакан и теперь, глядя на гостя мутными большими глазами, протягивал ему бутылку.

— Спасибо, довольно, — запротестовал Мегрэ.

— Прошу вас… Мне это нужно.

Полковник посмотрел на Мегрэ дружески, почти ласково.

— Моя жена… И Вилли…

И тут острая боль пронзила сердце комиссара. Разве сэр Лэмпсон не был так же одинок и растерян, как Жан, умирающий в своей конюшне? А ведь рядом с коноводом его лошади и матерински пекущаяся о нем бельгийка.

— Пейте. Прошу вас… Вы джентльмен…

Англичанин почти умолял. Он смущенно протянул стакан. Было слышно, как Владимир расхаживает по палубе.

Кто-то постучал. За дверью послышался голос Люкаса:

— Комиссар!

И распахнув дверь, инспектор добавил:

— Кончено.

Полковник не шевельнулся. Он мрачно смотрел вслед Мегрэ и Люкасу. Обернувшись, комиссар увидел, как Лэмпсон залпом выпил стакан, который только что подавал Мегрэ, и услышал, как он зовет:

— Владимир!

Перед «Провидением» собрались люди, услышавшие с берега, что на барже кто-то рыдает.

Это была Ортанз-Канель, хозяйка баржи. Она стояла на коленях возле Жана, все еще пытаясь говорить с ним, хотя прошло уже несколько минут, как его не стало.

Муж ее, стоя на палубе, ждал комиссара. Увидев его, он, тощенький, суетливый, подскочил к нему и растерянно проговорил:

— Что мне делать? Он умер. Моя жена… Она с ума сойдет.

Это была картина, которую Мегрэ вряд ли забудет: в конюшне, почти целиком заполненной лошадьми, — скрюченное тело, голова наполовину зарыта в солому. И ярко освещенные солнцем светлые волосы бельгийки, которая тихо стонала, повторяя:

— Бедный мой Жан!

Как будто Жан был ребенок, а не этот твердый как кремень старик, повергший в недоумение врачей.

Глава 11 Обгон

Никто не заметил всего этого, кроме Мегрэ. Через два часа после смерти Жана, когда тело его несли на носилках к машине, полковник — глаза у него были красные, воспаленные, но держался он вполне достойно — спросил у Мегрэ:

— Вы думаете, мне дадут разрешение похоронить ее?

— Завтра же.

Пять минут спустя Владимир свойственными ему точными движениями снял швартовы.

Перед шлюзом Витри-ле-Франсуа ждали две баржи, следовавшие в Дизи. Первая из них, отталкиваясь шестами, уже направлялась к шлюзовой камере, когда яхта прошла почти вплотную к ней, обошла ее и проникла в открытый шлюз.

Послышались протестующие голоса. Один из речников крикнул смотрителю, что сейчас его очередь, что он будет жаловаться, и наговорил еще всякой всячины.

Но полковник не обернулся. Он стоял у медного штурвального колеса, бесстрастно глядя вперед.

Когда ворота шлюза снова закрылись, Владимир сошел на землю и подал свои бумаги.

— Черт побери! Яхты на все имеют право! — проворчал какой-то коновод. — Еще бы! Они у каждого шлюза дают десять франков в лапу.

В бьефе между шлюзами ниже Витри-ле-Франсуа скопилось много барж. Казалось, между судами, ожидавшими своей очереди, почти невозможно проскользнуть. И все же, как только открылись ворота шлюза, полковник равнодушным движением включил мотор. «Южный Крест», сразу набрав полную скорость, прошел почти вплотную мимо тяжелых шаланд, но не задел ни одну из них.

Две минуты спустя яхта исчезла за поворотом, а Мегрэ бросил сопровождающему его Люкасу:

— Оба в стельку пьяны!

Никому это и в голову не пришло бы. Полковник с огромной кокардой на фуражке был все так же корректен и полон чувства собственного достоинства. Владимир в тельняшке, с беретом на голове, не сделал ни одного неверного движения.

Но если апоплексическая шея сэра Лэмпсона казалась, как всегда, лиловой, с лица его не сходила смертельная бледность, под глазами висели тяжелые мешки и губы совсем обескровились.

Русский мог бы потерять равновесие от малейшего толчка: он спал стоя.

На борту «Провидения» царила тишина. Лошадей привязали к дереву в ста метрах от баржи. Хозяева ушли в город заказывать траурную одежду.

Покойный господин Галле

Глава 1 Неприятная обязанность

Первое знакомство комиссара Мегрэ с покойным, с которым ему предстояло провести вместе долгие недели, произошло 27 июня 1930 года при обстоятельствах одновременно обыденных, тягостных и незабываемых.

Незабываемых главным образом потому, что именно 27 июня ожидалось прибытие в Париж короля Испании и по этому поводу уголовная полиция получала инструкцию за инструкцией, где предписывалось, как следует поступать в подобных случаях.

Как назло, начальник уголовной полиции в это время находился в Праге на конгрессе по применению научных методов в работе полиции, а заместителя срочно вызвали на побережье Нормандии, где на даче заболел его ребенок.

Мегрэ как самому опытному из комиссаров одному пришлось заниматься всеми делами, несмотря на страшную жару и на заметно сократившийся из-за отпусков штат полицейских.

В тот же самый день — 27 июня — рано утром на улице Пиктос была найдена убитой хозяйка бакалейной лавки.

Короче говоря, в 9 часов утра все имевшиеся в распоряжении инспектора отправились на вокзал в Булонский лес, куда должен был прибыть испанский монарх.

Мегрэ велел открыть все окна и двери, и от сквозняков двери то и дело хлопали, а со столов слетали бумаги.

В самом начале десятого пришла телеграмма из Невера:

«Эмиль Галле коммивояжер зпт проживающий Сен-Фаржо зпт Сена-и-Марна зпт убит ночь на 26 июня гостинице „Луара“ зпт Сансер тчк Много неясных деталей тчк Просьба сообщить семье тчк Необходимо опознание трупа тчк По возможности пришлите инспектора из Парижа тчк»

Мегрэ ничего не оставалось, как самому отправиться в Сен-Фаржо, о существовании которого он даже не подозревал еще час назад, хотя это находилось всего в тридцати километрах от Парижа.

У Мегрэ не было под рукой расписания поездов. Он приехал на Лионский вокзал буквально за несколько минут До отхода пригородного поезда и едва успел вскочить в последний вагон.

Он страшно вспотел, поскольку был человеком весьма солидной комплекции, и всю дорогу старался отдышаться и утирал пот.

Комиссар оказался единственным пассажиром, сошедшим в Сен-Фаржо, и в поисках дежурного по станции ему пришлось метаться по плавящемуся асфальту перрона.

— Господин Галле? Его вилла на территории земельных участков, в самом конце главной аллеи. На ней вывеска — «Маргаритки». Впрочем, это, кажется, единственное достроенное здание.

Мегрэ снял пиджак, подсунул под шляпу носовой платок, чтобы защитить затылок от припекавшего солнца. На аллее, о которой шла речь, не было ни единого деревца, а унылое красно-медного цвета солнце палило вовсю, яростно кусались мухи, предвещая грозу.

Однообразный пейзаж не нарушали даже прохожие, у которых можно было бы спросить дорогу.

Земельные участки оказались просто-напросто большим лесом. Должно быть, когда-то он входил в феодальные владения. Здесь только прорубили ровную сеть аллей, словно прошлись машинкой для стрижки газонов, и протянули провода, подведя электричество к строящимся виллам.

Напротив вокзала разбили сквер с фонтаном, дно которого было выложено мозаикой. Надпись на одном из деревянных бараков гласила: «Бюро по продаже земельных участков». А на выставленном неподалеку плане эти аллеи уже носили имена политических деятелей и генералов.

Через каждые пятьдесят метров Мегрэ вытаскивал платок, вытирал лоб, а затем снова клал его на уже раскалившийся от солнца затылок.

Там и сям виднелись незаконченные постройки, коробки зданий, где из-за жары никто не работал.

Пройдя немногим более двух километров, Мегрэ отыскал виллу «Маргаритки», причудливую постройку в английском стиле со стеной, разделанной рустами и отделявшей сад от леса, которому суждено было простоять еще всего несколько лет.

В окне второго этажа виднелась кровать со скатанным матрасом. Одеяла проветривались на подоконнике.

Он позвонил. Пока служанка лет тридцати разглядывала его в дверной глазок, раздумывая, открывать или нет, Мегрэ успел надеть пиджак.

— Можно видеть госпожу Галле?

— А кто вы?

Тут из глубины дома донесся голос: «Что там такое, Эжени?» — и на крыльце показалась г-жа Галле собственной персоной. С надменным видом она ждала объяснений от непрошеного посетителя.

— Вы что-то уронили, — нелюбезно заметила она, когда Мегрэ, забывшись, снял шляпу и оттуда выпал носовой платок.

Он поднял его, пробормотав что-то невразумительное, и представился:

— Комиссар Мегрэ из первой опербригады. Я хотел бы поговорить с вами, сударыня.

— Со мной? — и повернувшись к служанке, она отчеканила: — А вы-то чего ждете?

У Мегрэ сразу же сложилось свое мнение о г-же Галле: откровенно несимпатичная особа лет пятидесяти. Несмотря на раннее время, на жару, на отсутствие соседей, она была в лиловом шелковом платье, а из тщательно уложенной прически не выбивалась ни одна прядь, и, наконец, на шее у нее, на груди и на руках блестели золотые цепи, броши и кольца.

С явной неохотой она провела Мегрэ в гостиную. По дороге, заглянув в приоткрытую дверь, он увидел белоснежную кухню со сверкающей алюминиевой и медной посудой.

— Я могу натирать пол, мадам?

— Разумеется. Начинайте.

Служанка исчезла в соседней комнате-столовой и принялась натирать паркет воском. По дому разнесся сильный запах скипидара.

В гостиной повсюду лежали вышитые салфеточки. На стене висела увеличенная фотография высокого худого мальчишки с острыми коленками и неприятным лицом, в костюме для первого причастия. На пианино стояла фотография поменьше, на ней был запечатлен мужчина в мешковатом пиджаке, с пышными волосами и бородкой с проседью.

У него было такое же продолговатое лицо, как у мальчика. Еще одна деталь поразила Мегрэ — он даже не сразу понял, что именно, — неестественно тонкие губы, которые, казалось, делили лицо на две части.

— Ваш муж?

— Да, мой муж! Я хочу знать, что здесь потребовалось полиции.

В течение последовавшего разговора Мегрэ то и дело переводил взгляд на портрет; по сути, это была его первая встреча с покойным.

— Должен сообщить вам, сударыня, неприятное известие… Ваш муж в отъезде, не так ли?

— Да! Продолжайте. Он?..

— Произошел несчастный случай. Скорее, не совсем несчастный случай… Наберитесь мужества…

Она сидела перед ним очень прямо, положив руку на круглый столик, уставленный фигурками «под бронзу». Лицо ее оставалось суровым, недоверчивым, и только пухлые пальцы выдавали волнение. Почему Мегрэ пришло в голову, что в молодости она, наверное, была худой — может быть, даже очень худой — и располнела только с годами?

— Ваш муж убит в Сансере, в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое. И мне выпала тяжкая обязанность…

Комиссар повернулся к портрету и спросил, указывая на мальчика, принявшего первое причастие:

— У вас есть сын?

Казалось, еще мгновение — и г-жа Галле утратит суровость, которую, вероятно, считала неотъемлемой частью собственного достоинства. Она ответила, едва шевеля губами:

— Да, есть.

И тут же добавила с торжеством в голосе:

— Вы сказали, в Сансере, не так ли? Сегодня у нас двадцать седьмое. Значит, вы ошиблись. Подождите…

Она прошла в столовую, и через открытую дверь Мегрэ увидел, как служанка, ползая на коленях, натирает пол. Вернувшись в гостиную, г-жа Галле протянула комиссару почтовую открытку.

— Это открытка от моего мужа. На ней стоит число — двадцать шестое, то есть вчера, и штемпель Руана.

Ей с трудом удавалось скрыть торжествующую улыбку: ведь она сумела унизить полицию, осмелившуюся вторгнуться в ее дом.

— Наверное, речь идет о другом Галле, хотя я не знаю…

Еще немного, и она укажет ему на дверь.

— Вашего мужа зовут Эмиль? И по документам он коммивояжер?

— Он представляет по всей Нормандии фирму «Ньель и компания».

— Боюсь, сударыня, что радоваться рано. Я вынужден просить вас сопровождать меня в Сансер. Вам, как и мне…

— Но раз…

Она помахала открыткой, где был изображен Старый рынок в Руане. Дверь в столовую оставалась открытой, и там мелькали то зад, то ноги, то голова служанки с растрепанными, свисающими на лицо волосами. Слышно было, как она водит по полу жирной от воска тряпкой.

— Поверьте, я от всей души надеюсь, что произошло недоразумение. Однако документы, найденные в кармане убитого, принадлежат вашему мужу.

— Их могли у него украсть.

Однако в голосе г-жи Галле проскальзывало невольное волнение. Она заметила взгляд Мегрэ, обращенный к портрету, и сказала:

— Эта фотография сделана, когда он уже был болен и соблюдал диету.

— Госпожа Галле, если вы хотите перед отъездом пообедать, я зайду за вами, ну, скажем, через час, — предложил комиссар.

— Нет. Раз вы считаете, что это необходимо… Эжени!

Черное шелковое пальто, черную шляпу, сумочку и перчатки.



Это дело, обещавшее быть крайне неприятным, не вызывало у Мегрэ никакого интереса, и все-таки в его памяти остался образ мужчины с бородкой и мальчика в костюме для первого причастия.

Все действия комиссара походили на тяжкую повинность. Пройти туда и обратно по нескончаемой аллее под палящим солнцем, очутиться в этом душном доме, где даже нельзя снять пиджак! И вдобавок, прождать еще добрых полчаса на вокзале в Мелене, где он и купил корзинку с бутербродами, фруктами и бутылкой бордо.

Ровно в три часа комиссар уже сидел напротив г-жи Галле в купе вагона первого класса поезда дальнего следования, проходившего через Сансер.

Занавески были задернуты, окна опущены, и только время от времени откуда-то издалека долетало легкое дуновение свежего воздуха.

Комиссар достал из кармана трубку, потом взглянул на свою попутчицу и отказался от намерения курить в ее присутствии.

Они ехали уже больше часа, как вдруг она повернулась к Мегрэ и спросила, отбросив былую надменность:

— Как вы можете это объяснить?

— Пока я ничего, увы, не могу объяснить, сударыня. Я уже говорил, преступление совершено в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое июня в гостинице «Луара». Сейчас лето — время отпусков. Кроме того, прокуратура в провинции действует не всегда оперативно. Уголовную полицию поставили в известность только сегодня утром. Кстати, ваш муж всегда посылал вам открытки?

— Каждый раз, когда бывал в отъезде.

— Он подолгу отсутствовал?

— Недели три в месяц. Останавливался в Руане в «Почтовом отеле». Уже двадцать лет кряду. А оттуда разъезжал по всей Нормандии, но, если мог, вечером старался вернуться в Руан.

— У вас один сын?

— Да, один. Он служит в банке, в Париже.

— Он не живет с вами в Сен-Фаржо?

— Нет, это слишком далеко, чтобы каждый день ездить в Париж и обратно. Он проводит с нами все воскресенья.

— Может быть, желаете перекусить?

— Благодарю, — процедила она ледяным голосом, словно ей сделали какое-то бестактное предложение.

И впрямь, Мегрэ с трудом мог вообразить, что она, словно Бог весть кто, станет прямо в вагоне жевать бутерброды или потягивать теплое вино из вощеного бумажного стаканчика с маркой железнодорожной компании.

Было очевидно, что понятие «достоинство» означает для нее очень многое. Должно быть, она не была красива, несмотря на правильные черты лица, а манера слегка склонять голову набок, придающая ей некоторую задумчивость, очень украсила бы ее, не будь она так надменна.

— Кому понадобилось убивать моего мужа?

— У него были враги?

— Ни врагов, ни друзей! Мы живем очень замкнуто, как все, кто знал другие времена, чем это, послевоенное, когда утрачены все моральные принципы.

— Понятно.

Поездка казалась бесконечной. Мегрэ то и дело выходил в коридор, чтобы сделать несколько затяжек. Пристежной воротничок у него стал совсем влажным от жары и пота. Он завидовал г-же Галле, которая, словно не замечая тридцатиградусной жары, весь путь просидела, не шелохнувшись, в одной позе: сумка на коленях, руки на сумке, голова слегка повернута к окну — как в автобусе.

— Как этот… человек был убит?

— В телеграмме не сказано. Его нашли утром.

Г-жа Галле слегка откинулась назад, казалось, ей не хватало воздуха.

— Нет, не может быть, это не мой муж. Открытка — это доказательство. Мне даже ехать не следовало.

Мегрэ, сам не зная почему, вдруг пожалел, что не взял стоявшую на пианино фотографию. Уже сейчас он с трудом мог представить верхнюю часть лица убитого, но зато хорошо запомнил непомерно длинный рот, жидкую бородку, плохо сшитый пиджак.

Поезд остановился на вокзале Траси-Сансер в семь вечера. Еще километр пришлось идти пешком по шоссе, а потом по подвесному мосту через Луару.

Река здесь являла собой достаточно скромное зрелище.

Скорее это была не река, а бесчисленные ручейки, бегущие меж песчаных берегов цвета перезрелой пшеницы.

На одном из островков человек в костюме из толстой материи удил рыбу. На набережной возвышался фасад гостиницы «Луара».

Солнце клонилось к закату, но влажный воздух оставался по-прежнему душным.

Теперь впереди шествовала г-жа Галле, и, увидев перед гостиницей человека, который расхаживал взад и вперед, вероятно, своего коллегу, Мегрэ насупился, вообразив, какую комичную пару представляют собой он и его спутница.

Отдыхающие, в основном семьи, сидели в светлых костюмах за столиками под стеклянным навесом; между столиками сновали официантки в белых передниках и наколках.

Г-жа Галле заметила вывеску гостиницы в рамке из эмблем различных клубов и устремилась прямо к двери.

— Уголовная полиция? — осведомился прогуливавшийся перед дверью человек, обращаясь к Мегрэ.

— Да.

— Его унесли в мэрию. Поторопитесь. Вскрытие назначено на восемь. Вы еще можете успеть.



Успеть познакомиться с покойным! Мегрэ по-прежнему шел медленно, как человек, которому поручили трудное и неприятное задание. Позже он до мелочей восстановил в памяти эти минуты.

В предгрозовые часы уходящего дня деревня казалась совсем белой. Дорогу то и дело перебегали куры и гуси, а поодаль, метрах в пяти или десяти, двое мужчин в синих фартуках подковывали лошадь.

Напротив мэрии на террасе кафе сидели посетители.

Этот островок под тенью желто-красного навеса, где можно было выпить холодного пива, ароматный аперитив с кубиками льда, просмотреть свежие парижские газеты, выглядел настоящим оазисом.

В мэрии уборщица мыла коридор, обильно поливая водой серые плитки пола.

— Простите, где убитый?

— За домом. В школьном дворе. Эти господа уже там.

Проходите сюда.

Она указала на дверь с надписью «девочки», а надпись «мальчики» красовалась в противоположном крыле здания.

Г-жа Галле с неожиданным самообладанием шла впереди. Однако Мегрэ полагал, что ее стремительность объясняется прежде всего тем, что нервы у нее напряжены до предела.

В школьном дворе курил, расхаживая взад и вперед, врач в белом халате. Он изредка потирал холеные руки; двое мужчин шепотом переговаривались у стола, на котором лежало тело, покрытое белой простыней.

Комиссар хотел было задержать свою порывистую спутницу, но не успел. Она уже вошла в школьный двор, остановилась перед столом и, с трудом переводя дыхание, отдернула простыню с лица покойника.

У нее даже не вырвалось крика. Двое мужчин с удивлением повернулись к ней. Доктор спросил, натягивая резиновые перчатки:

— Мадемуазель Анжелика еще не вернулась?

Г-жа Галле застыла неподвижно, словно окаменев, а Мегрэ стоял неподалеку, готовый, если потребуется, оказать ей помощь.

Внезапно она повернула к нему полное ярости лицо и выкрикнула:

— Как это возможно? Кто посмел?

— Подойдите, сударыня… Это он, не так ли?

Взор ее оживился. Она оглядела обоих мужчин, врача в белом халате, вошедшую медсестру.

— Что вы собираетесь делать? — спросила она глухо.

Мегрэ медлил с ответом, и она бросилась к телу мужа, яростно и вызывающе глядя на всех, кто находился рядом, и закричала:

— Не хочу!.. Не хочу!..

Пришлось увести ее силой и поручить заботам уборщицы.

Когда Мегрэ вернулся во двор, врач в маске уже держал скальпель, а медсестра протягивала ему стеклянный флакон.

Мегрэ, не заметив, наступил на черную шляпу, украшенную сиреневыми бомбошками и большим фальшивым бриллиантом.



На вскрытии он не присутствовал. Наступали сумерки, и врач объявил:

— У меня сегодня вечером гости.

Один из мужчин оказался судебным следователем, другой — его письмоводителем. Пожав руку комиссару, следователь произнес только:

— Вы встретитесь с представителями местной полиции, они уже начали следствие. Крайне запутанное дело!

Простыню сняли. Тягостное знакомство длилось лишь несколько секунд. Обнаженное тело оказалось именно таким, каким можно было его представить по фотографии: длинное, костлявое, с впалой грудью, покрытой рыжеватыми волосами.

Невредимой осталась только одна половина лица. Левую щеку снесло выстрелом. Глаза были открыты. Зрачки мышино-серого цвета выглядели более тусклыми, чем на фотографии.

Мегрэ вспомнил слова г-жи Галле: «Он соблюдал диету…»

На груди слева — ровная рана, оставленная лезвием.

Доктор в нетерпении суетился за спиной Мегрэ:

— Заключение писать на ваше имя? По какому адресу?

— Гостиница «Луара».

Следователь и письмоводитель молчали, глядя куда-то в сторону. Мегрэ в поисках выхода ошибся дверью и оказался в школьном классе среди парт.

Здесь было очень прохладно, и комиссар на минуту задержался около цветных картин, изображавших жатву, ферму зимой и городской рынок.

На полочке, по возрастающей, стояли меры веса и объема из дерева, олова и железа.

Комиссар вытер пот. Выходя из класса, он встретил инспектора неверской полиции, который его разыскивал.

— Прекрасно! Вот и вы! Наконец-то я смогу уехать в Гренобль к жене. Представляете, вчера утром, когда я собирался отправиться в отпуск, мне позвонили…

— Вы что-нибудь обнаружили?

— Абсолютно ничего… Сами увидите, это совершенно невероятное дело. Если вы согласитесь со мной поужинать, я расскажу вам обо всех деталях, если так можно выразиться. Ничего не украли. Никто ничего не видел и не слышал.

Придется как следует поломать голову, чтобы понять, почему этого типа убили. Есть, правда, одна зацепка, хотя она вряд ли что-нибудь даст. Когда он останавливался в гостинице «Луара», он называл себя господином Клеманом, орлеанским рантье.

— Давайте выпьем аперитив, — предложил Мегрэ.

Он вспомнил заманчивую террасу, еще недавно показавшуюся ему спасительным пристанищем.

Однако, очутившись за столиком перед стаканом, наполненным до половины, он не испытал предвкушаемого удовольствия.

— На редкость безнадежное дело! — вздыхал его собеседник. — Держите меня в курсе. Зацепиться не за что. Так все банально. Правда, если человек убит…

Еще несколько минут он продолжал в том же духе, не замечая, что комиссар почти его не слушает.

Бывают такие лица, которые надолго остаются в памяти, даже если только мелькнули перед вашими глазами.

Мегрэ видел всего-навсего фотографию Эмиля Галле, половину его лица и бледное тело.

Самой живой из всего увиденного была фотография.

Он изо всех сил пытался представить себе Галле с женой в столовой их дома в Сен-Фаржо или Галле, который выходит из виллы, торопясь к поезду.

На мгновение верхняя часть лица становилась более отчетливой. Мегрэ вспомнил, что под глазами у Галле были свинцового цвета мешки.

— Держу пари, у него больная печень, — внезапно негромко произнес он.

— Однако умер он не от печени, — парировал уязвленный инспектор из Невера. — Печень печенью, но от этого не сносит половину лица и не прокалывает насквозь сердце.

Посредине площади, рядом с разобранной каруселью, вспыхнули огни ярмарочного тира.

Глава 2 Молодой человек в очках

Только за двумя-тремя столиками оставались посетители. Из комнат второго этажа то и дело доносились недовольные крики детей, не желавших идти спать.

Из открытого окна послышался женский голос:

— Ты видел толстого господина? Это полицейский. Если ты не будешь слушаться, он посадит тебя в тюрьму.

Мегрэ, не отрываясь от ужина, осматривал зал. Над ухом монотонно бубнил инспектор Гренье из Невера, упиваясь собственным красноречием:

— Вот если бы его ограбили, все было бы проще простого. Сегодня у нас понедельник. Преступление совершено в ночь с субботы на воскресенье. Был праздник. А в такие дни, кроме балаганщиков, к которым я, кстати, отношусь с большой опаской, кто только здесь не слоняется. Вы, комиссар, не знаете, что такое провинция. Тут можно встретить такой сброд! Почище, чем у вас в Париже.

— В общем, — прервал его Мегрэ, — если бы не праздник, преступление обнаружили бы сразу?

— Что вы имеете в виду?

— Что из-за хлопушек и фейерверка никто не слышал выстрела. Вы, кажется, говорили, что Галле умер не от ранения в голову?

— Так утверждает врач. Сначала его ранили в голову. Вероятно, он мог бы прожить еще некоторое время. Но сразу же после выстрела его ударили ножом прямо в сердце, и смерть наступила мгновенно. Нож нашли.

— А револьвер?

— Ищут, но пока безрезультатно.

— А нож лежал в комнате?

— В нескольких сантиметрах от трупа. На левом запястье у Галле обнаружены синяки. Наверное, когда его ранили, он вытащил нож и бросился на убийцу, но у него уже не было сил. Тот схватил его за запястье, вывернул руку и всадил лезвие прямо в грудь. Так считает и доктор.

— Значит, если бы не праздник, Галле не умер бы?

Мегрэ вовсе не собирался пускаться в сложные логические рассуждения и тем более не собирался поразить воображение провинциального коллеги. И все-таки упоминание о празднике насторожило его, и он начал развивать эту мысль, с любопытством ожидая, к каким же выводам она может привести.

Если бы не карусели, не стрельба в тире, не хлопушки, то выстрел наверняка услышали бы. Служащие гостиницы бросились бы в номер и, возможно, успели бы вбежать прежде, чем был нанесен удар ножом.

Стемнело. Только блики серебрили гладь реки, да по обеим сторонам моста светились два фонаря. В кафе посетители играли в бильярд.

— Странная история, — подытожил инспектор Гренье. — Скажите, еще нет одиннадцати? У меня поезд в одиннадцать тридцать две, а отсюда до вокзала не меньше четверти часа ходьбы. Я уже говорил: вот если бы его ограбили…

— Когда закрываются ярмарочные палатки?

— В двенадцать ночи. По инструкции.

— Значит, преступление было совершено до полуночи и еще никто в гостинице не спал.

Каждый из собеседников следил лишь за ходом собственных мыслей, поэтому разговор не клеился.

— Да, еще он называл себя господином Клеманом. Должно быть, хозяин гостиницы уже говорил вам? Он бывал здесь наездами — примерно раз в полгода. Остановился тут впервые лет десять назад. И всегда — под именем господина Клемана, орлеанского рантье.

— У него был с собой чемоданчик, с каким обычно разъезжают коммивояжеры?

— Нет, я не заметил ничего похожего в его номере. Но в гостинице вам скажут точно… Господин Тардивон! Можно вас на минутку? Это комиссар из Парижа. Его интересует, возил ли с собой господин Клеман чемоданчик, какие бывают у коммивояжеров?

— С образцами изделий из серебра, — уточнил комиссар.

— Нет, обычно у него была дорожная сумка с вещами.

Он очень аккуратно одевался. Я ни разу не видел его в пиджаке, всегда в черной или темно-серой визитке.

— Благодарю вас.

И Мегрэ стал размышлять о фирме «Ньель и компания», главным представителем которой в Нормандии был г-н Галле. Эта фирма специализировалась на изготовления изделий из серебра — безделушек, изящных бокалов, столовых приборов, корзиночек для фруктов, ножей для разрезания бумаги, лопаток дня торта.

Мегрэ съел кусочек миндального пирожного, которое поставила перед ним официантка, и набил трубку.

— Рюмку коньяка? — предложил Тардивон.

— Пожалуй.

Хозяин сам принес бутылку и подсел к полицейским.

— Значит, вы, комиссар, будете вести следствие? Недурная история, правда? И это в самом начале сезона! Могу вам сообщить, что утром семеро клиентов уже переселились в другой отель… Ваше здоровье! Что же касается господина Клемана — я привык называть его так… Впрочем, кому могло прийти в голову, что это не настоящая его фамилия?

Терраса пустела. Официант оттаскивал к стене ящики с лавровыми деревцами, днем стоявшие между столиками.

По противоположному берегу прошел товарный поезд, и все машинально проводили взглядом тянувшийся вдоль подножия холма красноватый отблеск Тардивон начинал карьеру поваром в богатых домах и сохранил степенность и слегка снисходительную манеру говорить, доверительно наклонившись к собеседнику.

— Самое любопытное, — заметил он, грея рюмку с арманьяком в ладонях, — что, сложись все чуть-чуть иначе, преступление могло бы не произойти.

— Ярмарка! — поторопился вставить Гренье, взглянув на комиссара.

— Нет, я имею в виду другое. Когда в субботу утром приехал господин Клеман, я предложил ему голубую комнату, окнами выходящую на крапивную дорогу, как мы говорим. Эта дорога слева от вас. А называют ее так потому, что с тех пор, как по ней никто не ходит, она вся заросла крапивой.

— Почему по ней не ходят?

— Видите ту стену? Это поместье Сент-Илэра. У нас здесь принято говорить Маленький замок, в отличие от старого Сансерского замка над рекой. Вон, видите отсюда башенки? Вокруг прекрасный парк… Ну так вот, раньше, Когда еще не существовало отеля «Луара», этот парк доходил прямо до сюда, а главные ворота с кованой решеткой были расположены как раз в конце крапивной дороги. Решетка еще сохранилась, но воротами больше не пользуются, сделали другой выход на набережную в пятистах метрах от старого. Короче говоря, я дал господину Клеману голубую комнату, окнами на эту сторону. Не знаю — почему, но днем, вернувшись, он спросил, нет ли у меня другой комнаты, окнами на двор. Все было занято. Зимой всегда есть свободные номера, потому что у нас останавливаются только завсегдатаи, коммивояжеры, которые разъезжают в строго установленные сроки. Зато летом!.. Представьте себе, большинство моих постояльцев — парижане. Что может быть лучше воздуха Луары? Так вот, я сказал господину Клеману, что поменять комнату невозможно, и зачем?

Ведь его номер лучше! Во дворе куры, гуси. Все время достают воду из колодца, и хотя цепь смазана, она все равно скрипит. Он не настаивал… Но подумать только, будь у меня тогда свободная комната окнами во двор… он был бы жив!

— Почему? — полюбопытствовал Мегрэ.

— Вы разве не знаете, что стреляли по меньшей мере с шести метров? А вся комната не больше пяти. Значит, убийца находился снаружи. Воспользовался тем, что крапивная дорога безлюдна. Стрелять со двора он не смог бы.

Кроме того, выстрел бы услышали. Еще по рюмке, господа?

Разумеется, я угощаю.

— Даже две! — произнес комиссар.

— Что две? — спросил Гренье.

— Две случайности. Прежде всего, праздник. Шум заглушил выстрел. Во-вторых, все комнаты с окнами, выходящими во двор, оказались заняты.

Он повернулся к Тардивону, наполнявшему рюмки.

— Сколько у вас в данный момент постояльцев?

— Тридцать четыре вместе с детьми.

— Никто не уехал после убийства?

— Я же сказал, семь человек. Семья из парижского пригорода, кажется, из Сен-Дени. Сам он как будто механик, жена, теща, свояченица и ребятишки. Люди, кстати, довольно дурно воспитанные, и я не возражал, чтобы они перебрались в другой отель. У каждого своя клиентура. Любой подтвердит вам, что у нас останавливается только приличная публика.

— А как господин Клеман проводил время?

— Трудно сказать. Ходил пешком. Мне даже пришла в голову мысль, что где-то в окрестностях у него живет незаконный ребенок. Но это всего лишь догадки: всегда ведь хочется разобраться что к чему… Очень вежливый человек, но такой грустный. Ни разу не видел, чтобы он ел за общим столом — зимой у нас здесь всегда общий стол. Предпочитал сидеть один где-нибудь в уголке.

Мегрэ достал из кармана дешевую записную книжку в черной клеенчатой обложке, какими обычно пользуются прачки, и пометил карандашом:

1. Телеграмма в Руан.

2. Телеграмма в фирму «Ньель».

3. Осмотр двора.

4. Справки о поместье Сент-Илэра.

5. Отпечатки пальцев на ноже.

6. Список постояльцев.

7. Семья механика, съехавшая из гостиницы.

8. Лица, уехавшие из Сансера в воскресенье 26-го.

9. Официальное объявление: тем, кто видел г-на Клемана в субботу 25-го, назначается вознаграждение.

Коллега из Невера, не переставая улыбаться, следил за действиями Мегрэ.

— Ну, как? У вас уже возникли какие-то идеи?

— Никаких. Пошлю две телеграммы и лягу спать.

В кафе осталось лишь несколько местных жителей, заканчивавших партию в бильярд. Мегрэ вышел взглянуть на крапивную дорогу, которая когда-то была главной аллеей поместья, но о тех временах напоминали лишь два ряда окаймляющих ее прекрасных дубов. Все поросло густой травой, и в сумерках ничего не было видно.

Гренье собирался идти на вокзал, и Мегрэ вернулся обратно, чтобы с ним попрощаться.

— Удачи вам! Но строго между нами, история не из приятных, верно? Ничего сенсационного, но зацепиться не за что. По правде сказать, я даже доволен, что это дело досталось вам, а не мне.

Комиссара отвели в номер на втором этаже, где над его головой тотчас монотонно загудели комары. Мегрэ был в плохом настроении. Предстоящее дело казалось ему малоинтересным, тусклым, неувлекательным.

Он закрыл глаза, но сон не приходил. Комиссар постарался представить себе Галле, но в памяти всплывала либо одна щека, либо нижняя часть лица.

Он тяжело ворочался на влажных простынях. Слышно было, как журчит река.

В каждом уголовном деле есть свои особенности, которые неожиданно становятся очень отчетливыми, и часто именно они дают разгадку тайны.

Не являлась ли заурядность отличительной особенностью этого дела? Заурядное существование в Сен-Фаржо.

Заурядный дом с жалкой обстановкой, портретом мальчика в костюме для первого причастия и фотографией его отца в мешковатом пиджаке.

Заурядность в Сансере. Дешевый курорт. Второразрядная гостиница. Все подробности, казалось, только подчеркивали унылое однообразие, окружавшее этого человека.

Представитель фирмы «Ньель»: поддельное серебро, фальшивая роскошь, ложный стиль.

Ярмарка, а вдобавок — фейерверк и хлопушки.

Все заурядно, вплоть до напускного достоинства г-жи Галле и ее шляпки с бомбошками, валявшейся в пыли на школьном дворе.

Утром Мегрэ с облегчением узнал, что вдова уехала первым поездом на Сен-Фаржо, а гроб с останками Эмиля Галле двигается в сторону «Маргариток» на нанятом грузовике.

Комиссар торопился поскорее покончить с этим делом.

Все разъехались: следователь, врач, пригласивший к себе гостей, инспектор Гренье. Таким образом, комиссар остался один, наметив точный план действий. Прежде всего, нужно было ждать ответа на посланные накануне вечером телеграммы.

Затем осмотреть комнату, где было совершено преступление. И, наконец, заняться всеми, кто мог совершить это убийство и на кого, тем самым, падало подозрение.

Скоро пришел ответ из руанской полиции:

«Опрошен персонал „Почтового отеля“ тчк Кассирша Ирма Стросс утверждает зпт названный Эмиль Галле посылал ей открытки зпт которые она пересылала указанному заранее адресу зпт за что ежемесячно получала сто фр тчк Занималась пересылкой пять лет зпт по-видимому зпт предыдущая кассирша делала то же самое тчк»

Через полчаса, то есть в десять утра, пришла телеграмма из фирмы «Ньель и компания»:

«Эмиль Галле не служит фирме с 1912 года тчк»

Тем временем городской глашатай делал официальное объявление на площадях.

Позавтракав, Мегрэ пошел осматривать ничем не примечательный двор гостиницы. В это время ему сообщили, что с ним хочет поговорить путевой обходчик.

— Я шел по дороге, ведущей в Сен-Тибо, — рассказал тот, — когда увидел интересующего вас господина Клемана.

Я сразу же его узнал, потому что встречал раньше: к тому же, никто, кроме него, не носит такой визитки. Как раз в эту минуту с боковой дороги, ведущей к ферме, вышел какой-то молодой человек, и они столкнулись лицом к лицу. Я находился примерно метрах в ста от них, но понял, что они ссорятся.

— Они сразу же разошлись?

— Нет. Некоторое время они вместе поднимались по холму. Потом молодой ушел, а пожилой вернулся обратно.

Молодого я встретил снова через полчаса на площади у гостиницы «Коммерция».

— Какой он из себя?

— Высокий, худой. Лицо длинное. В очках.

— А как одет?

— Трудно сказать. Он, пожалуй, был в чем-то сером или черном… Мне полагается пятьдесят франков?

Мегрэ вручил ему деньги и отправился в гостиницу «Коммерция», где накануне вечером пил аперитив. Молодой человек действительно обедал там в субботу двадцать пятого июня, но официант, который его обслуживал, сейчас находился в Пуйи, километрах в двадцати отсюда.

— Вы уверены, что он у вас не ночевал?

— В этом случае его записали бы в книгу.

— Никто его не помнит?

Кассирша вспомнила, что кто-то попросил лапшу без масла, и для этого клиента специально приготовили отдельную порцию. Да, это был молодой человек болезненного вида, сидел он слева от колонны.

Начало припекать, но зато у Мегрэ исчезло скучающе-беззаботное настроение.

— Лицо длинное? Тонкие губы?

— Да, большой такой рот. Брезгливое выражение лица.

Он не заказал ни кофе, ни ликера. Такие клиенты, сами понимаете…

Почему Мегрэ вдруг представил себе мальчика, принявшего первое причастие?

Мегрэ было сорок пять. Половину жизни он провел в самых различных отделах уголовной полиции: в отделе охраны нравственности, отделе по расследованию мелких уличных правонарушений, в отделе по расследованию правонарушений на железной дороге. Ему приходилось дежурить в качестве инспектора в игорных домах.

За это время у него окончательно исчезла всякая вера в мистику и в могущество интуиции.

И все-таки вот уже целый день два эти портрета — отца и сына — неотступно стояли у него перед глазами, а в голове звучала ничего не значащая фраза г-жи Галле: «Он соблюдал диету».

Сам еще толком не зная, о чем будет спрашивать, он пошел на почту и заказал разговор с мэрией в Сен-Фаржо.

— Алло!.. Уголовная полиция… Скажите, пожалуйста, когда состоятся похороны господина Галле.

— Завтра в восемь.

— В Сен-Фаржо?

— Да, здесь…

— Еще вопрос. С кем я говорю?

— Со школьным учителем.

— Вы знаете господина Галле-сына?

— Да. То есть видел несколько раз. Сегодня утром он приходил за документами.

— Как он выглядит?

— Что вы имеете в виду?

— Высокий? Худой?

— Да, в общем так.

— В очках?

— Постойте… Да, да, припоминаю… Очки в черепаховой оправе.

— Не знаете, он ничем не болен?

— Откуда мне знать? Вообще-то он казался бледным.

— Благодарю вас.

Через десять минут Мегрэ снова зашел в кафе гостиницы «Коммерция».

— Скажите, сударыня, ваш субботний клиент был в очках?

Кассирша попыталась вспомнить, потом покачала головой.

— Да… Нет, не могу сказать. Здесь летом проходит столько народу. Я обратила внимание только на его рот.

Даже сказала официанту: «Смотри, у него рот, как у жабы».

Найти путевого обходчика оказалось труднее. Мегрэ разыскал его в небольшом бистро за церковью, где он вместе с приятелями пропивал полученные пятьдесят франков.

— Вы сказали, что тот человек был в очках?

— Да, молодой, а старик — без.

— А какие очки?

— Круглые, в черной оправе.

Встав утром, Мегрэ узнал, что когда покойника увезли, следователь, врач и полицейский тоже уехали.

Он надеялся, что теперь-то вплотную займется этим делом и что больше ему не придется вспоминать странное лицо человека с бородкой.

В три часа дня Мегрэ сел в поезд на Париж.

Итак, сначала он увидел только фотографию Эмиля Галле, затем — половину лица. Теперь перед ним будет стоять наглухо закрытый гроб.

Однако, когда поезд тронулся, у Мегрэ возникло какое-то неловкое чувство, словно он гонится за мертвецом.

В Сансере разочарованный Тардивон доверительно сообщал своим лучшим клиентам, угощая их рюмкой арманьяка:

— Вполне серьезный с виду человек нашего с вами возраста. И вот, умчался, даже не заглянув в номер. Хотите посмотреть место, где это произошло? Любопытно… Однако только полицейские из Невера осмотрели комнату. Прежде чем унести тело, они мелом обвели на полу контур. Да, кстати, там нельзя ни к чему прикасаться. В таких делах, сами знаете, можно ждать чего угодно.

Глава 3 Ответы Анри Галле

Переночевав у себя на бульваре Ришар-Ленуар, Мегрэ приехал в Сен-Фаржо в среду около восьми утра. Он уже выходил из здания вокзала, как вдруг, о чем-то вспомнив, вернулся и спросил у служащего:

— Господин Галле часто ездил этим поездом?

— Отец или сын?

— Отец.

— Каждый месяц он уезжал на три недели. Ехал до Руана вторым классом.

— А сын?

— Он приезжает из Парижа почти каждую субботу вечером. У него билет туда и обратно в вагон третьего класса. А уезжает в воскресенье последним поездом. Кто бы мог подумать!.. Я вижу его, как сейчас. В первое воскресенье июня он открывал рыболовный сезон.

— Отец или сын?

— Отец, черт возьми. Видите, вон там, между деревьями, его синий ялик? На этот ялик найдется много покупателей: покойный сделал его своими руками из дуба и сам же придумал массу усовершенствований. И рыболовные снасти у него тоже особые.

Мегрэ сознательно добавил этот штрих к еще далеко не полному образу покойного. Он посмотрел на ялик, на Сену и с некоторым усилием представил себе человека с бородкой, часами неподвижно сидящего над водой с бамбуковой удочкой.

Затем комиссар направился в сторону «Маргариток», заметив, что туда же движется пустой второразрядный катафалк.

Возле дома не было ни души, только какой-то человек катил тачку. Он остановился, с удивлением глядя на похоронный экипаж.

Колокольчик на воротах был обмотан тряпкой. Входная дверь завешена черной материей, на которой серебром были вышиты инициалы покойного.

Мегрэ не ожидал встретить подобную пышность. Слева в коридоре на подносе лежала одна-единственная визитная карточка, украшенная короной, — от мэрии Сен-Фаржо. Из гостиной, где г-жа Галле в прошлый раз принимала комиссара, была вынесена вся мебель, а в центре установлен гроб, окруженный восковыми свечами. Стены были обтянуты черным.

От этого траурного убранства веяло чем-то таинственным и двусмысленным. Может быть, из-за того, что в доме не было ни единого посетителя, да, собственно, никто уже и не мог прийти — катафалк стоял у дверей. И эта единственная визитная карточка, имитирующая литографическую печать, серебряное шитье и две фигуры по обе стороны гроба: справа г-жа Галле в полном трауре, лицо закрыто вуалью, в руках матовые четки; слева — Анри Галле тоже весь в черном.

Мегрэ бесшумно прошел вперед, поклонился, обмакнул самшитовую веточку в святую воду и окропил гроб. Он чувствовал, что мать и сын следят за каждым его движением, но никто не произнес ни слова.

Тогда он отошел в угол, одновременно прислушиваясь к доносившемуся с улицы шуму и наблюдая за выражением лица молодого человека.

Было слышно, как на аллее лошади роют копытами землю. Стоя на солнцепеке под окном, вполголоса переговаривались служащие похоронного бюро. В комнате, где стоял гроб и которую освещали только свечи, длинное лицо сына казалось еще более асимметричным, а черный фон подчеркивал болезненную бледность его кожи.

Волосы его, разделенные пробором, казались приклеенными к черепу. У него был высокий выпуклый лоб. Настороженный взгляд близоруких глаз прятался за толстыми стеклами в черепаховой оправе.

Изредка г-жа Галле приподнимала вуаль и прикладывала к глазам носовой платок с траурной черной каймой.

Взгляд Анри, ни на чем не задерживаясь, скользил по комнате, упорно избегая взгляда комиссара. Наконец Мегрэ с облегчением услышал шаги служащих похоронного бюро.

Чуть позже раздался шум — по коридору, задевая за стены, тащили носилки. Из груди г-жи Галле вырвалось рыдание, а сын, глядя куда-то в сторону, погладил ее по плечу — и только.

Контраст между второразрядной пышностью катафалка и процессией, состоящей из двух человек, которую замыкал распорядитель этой странной церемонии, был разителен.

Солнце по-прежнему припекало. Человек с тачкой перекрестился и свернул в боковую аллею, а жалкий кортеж двинулся вперед по широкой аллее, где свободно могли бы маршировать целые полки.

Покинув церковную церемонию, за которой наблюдало несколько стоявших неподалеку крестьян, Мегрэ отправился в мэрию, но никого не застал. Тогда он решил зайти в школу, разыскать учителя, который одновременно являлся заместителем мэра. Тот вышел к Мегрэ, оставив учеников.

— Я могу вам сообщить только то, что записано у нас в книгах. Смотрите:

«Галле, Эмиль Ив Пьер, родился в Нанте в 1873 году, в октябре 1902 года в Париже вступил в брак с Авророй Прежан. Сын, Анри, родился в Париже в 1906 году и зарегистрирован в мэрии IX округа».

— Как к ним относятся местные жители?

— Недолюбливают. Галле начали строить виллу в тысяча девятьсот десятом году, когда лес разбили на земельные участки для продажи. Они у себя никого не принимают: очень гордые люди. Однажды мне довелось целое воскресенье ловить рыбу в своем ялике в десяти метрах от Галле.

Если я что-нибудь просил у него, он давал, но мне не удалось вытянуть из него и десятка слов.

— Сколько, на ваш взгляд, он тратил ежемесячно?

— Откуда мне знать? Он ведь, наверное, много тратил во время поездок. Но на жизнь им требовалось, как минимум, две тысячи франков в месяц. Если вы были у них на вилле, то, наверное, заметили, что там ни в чем нет недостатка.

Почти все продукты им доставляют из Корбейля или Мелена. Да, вот еще что…

Тут из окна Мегрэ увидел, что похоронный кортеж уже огибает церковь и въезжает на кладбище. Он поблагодарил собеседника и еще по дороге услышал, как на гроб падают первые комья земли.

Он не стал дожидаться конца погребения и вернулся на виллу, сделав по пути крюк, чтобы прийти туда после возвращения матери и сына. Служанка, открывшая ему дверь, остановилась в нерешительности:

— Мадам не может… — начала она.

— Скажите месье Анри, что мне нужно поговорить с ним.

Служанка велела ему подождать у дверей. Несколько минут спустя в коридоре показался молодой человек. Подойдя к Мегрэ, он спросил, глядя куда-то в сторону:

— Вы не могли бы перенести свой визит на другой день?

Моя мать очень удручена.

— Мне нужно поговорить с вами сегодня. Простите за настойчивость.

Анри повернулся, давая тем самым понять, что полицейский может следовать за ним. На минуту он заколебался, не зная, в какую из комнат провести Мегрэ, и наконец распахнул дверь в столовую, куда была составлена вся мебель из гостиной.

Мегрэ увидел на столе портрет мальчика, принявшего первое причастие, но не нашел фотографии Эмиля Галле.

Анри остался стоять, не произнося ни слова, со скучающим видом снял очки, чтобы протереть стекла, и зажмурился от яркого света.

— Вы, наверное, знаете, что мне поручено найти убийцу вашего отца?

— Поэтому я и удивлен, что вижу вас здесь. Было бы гораздо тактичнее оставить нас с матерью наедине.

Анри надел очки, поддернул накрахмаленную манжетку, вылезавшую из рукава пиджака.

Маловыразительное, худое, чем-то напоминающее лошадиную морду, лицо Анри оставалось бесстрастным. Он облокотился на пианино, стоявшее поперек комнаты и повернутое так, что была видна только его задняя сторона, обтянутая зеленым холстом.

— Я хотел бы задать несколько вопросов, касающихся вашего отца и всей вашей семьи.

Анри ничего не сказал, не пошевелился, лицо его по-прежнему выражало ледяное безразличие.

— Не скажете ли, прежде всего, где вы были двадцать пятого июня в четыре часа дня?

— Сперва я сам хочу задать вам вопрос. Обязан ли я принимать вас у себя и отвечать на ваши вопросы в такой день, как сегодня?

Все такой же тусклый, усталый голос, словно каждый слог стоил ему усилий.

— Вы вправе молчать. Однако, я должен заметить…

— Где же я находился, по вашим данным?

Мегрэ не ответил. По правде сказать, его несколько удивил такой поворот беседы, тем более что на лице молодого человека он не видел никакой реакции на происходящее.

Анри несколько минут молчал. Было слышно, как служанка крикнула хозяйке, находящейся на втором этаже:

— Иду, мадам…

— Итак?

— Раз вы все уже знаете, я был там…

— В Сансере?

Анри не ответил.

— И там на дороге к старому замку у вас произошла ссора с отцом?

Из них двоих больше нервничал Мегрэ: ему казалось, что его стрелы не достигают цели, слова не находят отклика, подозрения ничем не подтверждаются. Но больше всего его удивляло молчание Анри Галле, который даже не пытался оправдаться. Он словно выжидал.

— Вы не могли бы мне ответить, что вы делали в Сансере?

— Я ездил навестить свою любовницу Элеонору Бурсан: она в отпуске и живет в пансионе «Жермен» неподалеку от Сансера, в Сен-Тибо.

Он едва заметно поднял густые, как у отца, брови.

— Вы не знали, что ваш отец находится в Сансере?

— Если бы знал, то постарался бы с ним не столкнуться.

Объяснения по-прежнему оставались столь лаконичными, что комиссару приходилось повторять свои вопросы.

— Ваши родители знали об этой связи?

— Отец догадывался. Он был против.

— О чем вы с ним тогда говорили?

— Вас интересует убийца или жертва? — медленно выговорил молодой человек.

— Мне будет легче найти убийцу, когда я ближе познакомлюсь с жертвой. Там в Сансере отец в чем-то вас упрекал?

— Простите, это я упрекал его в том, что он за мной шпионит.

— А потом?

— Это все. Он заявил, что я не уважаю родителей. Спасибо, что вы мне напомнили об этом именно сегодня.

Мегрэ с облегчением услышал шаги на лестнице. В комнату вошла г-жа Галле. Держалась она, как обычно, с большим достоинством, шею ее оттягивали три ряда бус из крупных матовых камней.

— Что тут происходит? — спросила она, поочередно глядя то на Мегрэ, то на сына. — Почему вы не позвали меня, Анри?

Постучав, вошла служанка.

— Там обойщики хотят снимать драпировки.

— Последите за ними…

— Я пришел получить у вас кое-какие сведения, которые необходимы мне, чтобы найти виновного, — довольно сухо ответил Мегрэ. — Я понимаю, сейчас для этого не самый подходящий момент, ваш сын уже объяснил мне это. Но с каждым часом отыскать убийцу становится все труднее.

Он перевел взгляд на Анри, сохранявшего упрямо-безразличный вид.

— Когда вы, сударыня, выходили замуж за Эмиля Галле, у вас было личное состояние?

Она слегка напряглась и гордо произнесла:

— Я дочь Огюста Прежана.

— Простите, но я…

— Экс-секретаря последнего принца из дома Бурбонов.

Редактора легитимистской газеты «Солнце». Мой отец потратил все свои сбережения на издание этого органа, боровшегося…

— У вас есть другие родственники?

— Есть. Но я их не видела со дня моей свадьбы.

— Они возражали против вашего замужества?

— То, что я вам сказала, поможет вам понять ситуацию.

Вся моя семья — роялисты. Мои дядья занимали, а некоторые занимают и по сей день, крупные посты. Они были недовольны, что я решила выйти за коммивояжера.

— После смерти отца вы остались без средств?

— Отец умер через год после моего замужества. Когда мы поженились, у Эмиля было тридцать тысяч франков.

— А его семья?

— Я никого из них не знала. Он избегал говорить о семье. Мне известно только, что у него было тяжелое детство и что много лет он служил в Индокитае…

На губах сына промелькнула презрительная усмешка.

— Я не случайно задаю вам эти вопросы, сударыня: недавно я выяснил, что вот уже восемнадцать лет ваш муж не служит в фирме «Ньель».

Она неотрывно смотрела на комиссара; Анри живо запротестовал:

— Но, сударь…

— Эти сведения исходят от самого господина Ньеля.

— Может быть, лучше… — начал молодой человек, приближаясь к Мегрэ.

— Нет, Анри! Я хочу доказать, что это ложь, чудовищный обман. Идемте, комиссар. Да, да, следуйте за мной.

И впервые выказав нервозность, она двинулась по коридору, налетев по дороге на рулон черной ткани, которую скатывали обойщики. Комиссар поднялся вслед за нею на второй этаж; она провела его через спальню с мебелью полированного дерева, где на вешалке до сих пор висела соломенная шляпа Эмиля Галле и его костюм из тика — наверное, в них он ходил на рыбалку.

За этой комнатой находилась еще одна, поменьше, служившая рабочим кабинетом.

— Взгляните, вот образцы. Вот, например, ужасно безвкусные столовые приборы. Как видите, они совсем не восемнадцатилетней давности. Вы согласны? Вот тетрадь заказов, где муж ежемесячно производил расчеты. Вот письма на бланках фирмы «Ньель», которые он регулярно получал…

Мегрэ почти не смотрел. Он не сомневался, что ему еще придется вернуться в эту комнату, и хотел проникнуться ее атмосферой.

Он постарался представить себе Эмиля Галле, сидящего перед письменным столом во вращающемся кресле. На столе стояла чернильница из белого металла, хрустальный шар вместо пресс-папье.

Из окна открывался вид на главную аллею и красную крышу соседней пустующей виллы.

Письма, отпечатанные на бланках фирмы «Ньель», были примерно одного содержания:

«Уважаемый Господин Галле! Мы получили ваше письмо от 15-го сего месяца, а также список заказов на январь.

Ждем вас, как обычно, в конце месяца для окончательных расчетов и для передачи необходимых инструкций по поводу расширения вашей деятельности. С сердечным приветом.

Подпись: Жан Ньель».

Мегрэ взял несколько писем и положил к себе в портфель.

— Ну, что вы теперь скажете? — с вызовом спросила г-жа Галле.

— А это что такое?

— Ничего особенного. Мой муж любил мастерить. Это старые часы, он их разбирал. В сарае свалена куча приспособлений, которые он сам изобрел, много рыболовных снастей. Каждый месяц он неделю проводил дома, а работал, что-то писал всего час или два, по утрам.

Мегрэ один за другим выдвигал ящики стола. В одном он увидел пухлую розовую папку с надписью «Солнце».

— Это бумаги моего отца, — пояснила г-жа Галле. — Не знаю, зачем мы их сохранили. В этом шкафу — полная подшивка газеты до последнего номера. Ради этого отец продал даже свои облигации.

— Вы позволите взять мне с собой эту папку?

Она повернулась к двери, как будто хотела посоветоваться с сыном, но Анри остался внизу.

— Что вы из нее узнаете? Это своего рода реликвия.

Впрочем, если вы считаете… Но скажите, комиссар, может ли быть, что господин Ньель не подтвердил?.. То же самое с открытками. Вчера пришла еще одна. Это почерк мужа, я уверена в этом. Отправлена, как и первая, из Руана.

«Все в порядке. Возвращаюсь в четверг вечером».

В голосе ее снова прозвучали какие-то человеческие нотки. Правда, едва уловимые.

«С нетерпением жду этого дня. Четверг уже завтра».

Внезапно она зарыдала, но рыдания тут же прекратились. Два-три всхлипа. Она поднесла ко рту платок, отделанный черной каймой, и глухо попросила:

— Уйдемте отсюда…

Снова пришлось проходить через спальню, обставленную хоть и дорогой, но безвкусной мебелью: зеркальный шкаф, две тумбочки, ковер «под персидский».

Внизу в коридоре Анри невидящим взором смотрел, как обойщики вкатывают рулон на грузовичок. Он даже не обернулся, когда г-жа Галле и Мегрэ стали спускаться по скрипящим ступеням натертой до блеска лестницы.

В доме царил беспорядок. В столовую, откуда двое рабочих в робах вытаскивали пианино, вошла горничная с литровой бутылью красного вина и двумя стаканами.

— Это не помешает, — одобрил один из них.

У Мегрэ вдруг создалось странное ощущение — он ни разу еще не испытывал ничего подобного, и это сбивало его с толку. Ему показалось, что истина скрыта где-то здесь, рядом. Все, что происходило, имело определенное значение.

Но нужно было взглянуть на все это в ином ракурсе. Он понимал, что взор ему застилает пелена тумана, мешающая увидеть события в подлинном свете. Эту атмосферу создавали одновременно мать и сын — женщина, боровшаяся со своими чувствами, и молодой человек с продолговатым непроницаемым лицом. Пелена тумана исходила от этих снятых драпировок, от всей окружающей обстановки, а главное, ее порождала неловкость, которую испытывал сам Мегрэ, понимая неуместность своего присутствия.

Ему было стыдно, что он уносит с собой, как вор, розовую папку, хотя, по правде сказать, плохо представлял, для чего она может ему понадобиться. Он предпочел бы подольше побыть один наверху, в кабинете покойного, походить по сараю, где Эмиль Галле мастерил свои усовершенствованные рыболовные снасти. Несколько минут все нерешительно топтались в коридоре. Пора было обедать, но Галле явно ждали, пока полицейский уйдет.

Из кухни доносился запах жареного лука: одна кухарка продолжала выполнять свои обязанности, не обращая внимания на сумятицу.

Теперь каждый делал вид, что внимательно следит за тем, как обойщики приводят в порядок гостиную. Один из них нашел под подносом для ликеров фотографию г-на Галле.

— Вы позволите ее взять? — обратился Мегрэ к вдове. — Она мне может понадобиться.

Он чувствовал, что Анри смотрит на него взглядом, полным презрения.

— Если нужно… У меня осталось очень мало его фотографий.

— Я непременно верну.

И все-таки он никак не мог уйти. Когда рабочие едва не уронили огромную вазу «под севр», г-жа Галле бросилась к ним:

— Осторожно! Осторожно!

В атмосфере этого унылого дома по-прежнему было слито воедино грустное и гротескное, возвышенное и мелкое, и это угнетало Мегрэ. Он представлял себе, как Эмиль Галле, которого он ни разу не видел живым, бродит здесь в слишком свободном пиджаке, молчаливый, с впалой грудью, мешками под глазами, потому что у него больная печень.

Мегрэ спрятал фотографию в розовую папку и, поколебавшись, сказал:

— Еще раз простите, сударыня. Я ухожу. Если не возражаете, пусть ваш сын немного меня проводит.

Г-жа Галле взглянула на Анри с плохо скрытой тревогой. Несмотря на свою горделивую осанку, размеренные движения, три ряда бус из черных камней, она тоже, вероятно, чувствовала — что-то происходит.

Но молодой человек невозмутимо снял с вешалки шляпу с креповой лентой.

Уход напоминал бегство. Папка была увесистой, без тесемок, и Мегрэ каждую минуту мог выронить бумаги.

— Не хотите ли завернуть ее в газету? — спросила г-жа Галле.

Мегрэ уже вышел за дверь. Служанка несла в столовую скатерть и приборы. Анри шагал рядом с Мегрэ — высокий, замкнутый, пряча глаза от собеседника.

Когда они отошли метров на триста от дома, раздался шум мотора — отъезжал грузовичок обойщиков.

Мегрэ сказал:

— Я должен выяснить у вас следующее: парижский адрес Элеоноры Бурсан, ваш адрес и адрес фирмы, где вы служите.

Комиссар достал из кармана карандаш и записал на розовой папке: «Элеонора Бурсан, улица Тюренн, 27. Банк Совринос, бульвар Бомарше, 117. Анри Галле, отель Бельвю улица де ла Рокет, 19».

— Это все? — спросил молодой человек.

— Благодарю, все.

— В таком случае, полагаю, теперь вы займетесь преступником.

Его даже не интересовало, какую реакцию вызовут его слова. Он прикоснулся к шляпе и пошел назад по главной аллее. Грузовичок обогнал Мегрэ почти у самого вокзала.



Последние сведения в этот день Мегрэ получил чисто случайно. Комиссар пришел на вокзал за час до отхода поезда. Он сидел один в пустом зале ожидания, а над ним кружился рой мух.

На велосипеде приехал почтальон с багровой апоплексической шеей, он выгружал свои сумки на специальном почтовом столе.

— Вы обслуживаете «Маргаритки»? — спросил комиссар, встав за спиной почтальона.

Тот резко обернулся.

— Что вы имеете в виду?

— Я из полиции. Нужно кое-что выяснить. Большую корреспонденцию получал господин Галле?

— Нет, небольшую. Письма из фирмы, где бедняга работал. Они приходили по определенным числам. Газеты.

— Какие?

— Провинциальные. В основном, из Берри и Шера. Еще журналы: «Сельская жизнь», «Охота и рыболовство», «Замки и поместья».

Комиссар заметил, что собеседник старается не смотреть ему в глаза.

— А в Сен-Фаржо есть на почте отдел до востребования?

— Что вы имеете в виду?

— Господин Галле не получал других писем?

Внезапно почтальон смутился.

— Ну, раз он умер… — пробормотал он. — Кроме того, я не нарушал инструкцию. Просто он просил меня не опускать к нему в ящик некоторые письма, а хранить до его возвращения, если он был в отъезде.

— Какие письма?

— Совсем немного. В лучшем случае, одно письмо раз в два или три месяца. Дешевые голубые конверты. Адрес напечатан на машинке.

— А обратного адреса не было?

— Нет. Только на обороте конверта было напечатано: отправитель — господин Жакоб. Выходит, я это напрасно делал?

— Откуда были отправлены эти письма?

— Из Парижа.

— Округ не помните?

— Каждый раз округ был другой.

— Когда пришло последнее письмо?

— Постойте… Сегодня у нас двадцать девятое? Среда.

Значит, в четверг вечером. А увидел я господина Галле только в пятницу утром, когда он собирался на рыбалку.

— И он пошел на рыбалку?

— Нет, вернулся домой, но прежде дал мне, как заведено, пять франков. Когда его убили, я здорово расстроился.

Вы думаете, это письмо…

— Он уехал в тот же день?

— Да. Вы, кажется, ждете поезд из Мелена? Слышите гудок на переезде? А вы обязательно должны сообщить то, что я рассказал?

Мегрэ едва успел добежать до платформы и вскочить в единственный в составе вагон первого класса.

Глава 4 Мошенник в стане легитимистов

Снова оказавшись в гостинице «Луара», Мегрэ довольно сдержанно ответил на расспросы Тардивона, который встретил его, словно ближайшего друга, проводил в номер я показал письма в больших желтых конвертах, пришедших на имя комиссара.

Это было заключение судебно-медицинского эксперта, протоколы из жандармерии и из неверской полиции.

Полиция Руана также прислала дополнительные сведения о кассирше Ирме Стросс.

— Это еще не все, — торжественно заявил хозяин гостиницы. — Заходил жандармский бригадир, хотел поговорить с вами. Он просил, чтобы ему позвонили, как только вы приедете. Короче говоря, к нему трижды приходила одна женщина, наверное, после объявления в городе.

— Что за женщина?

— Матушка Каню, жена садовника из дома напротив отеля. Помните, я вам рассказывал о Маленьком замке?

— Она что-нибудь сообщила?

— Не так уж она глупа! Раз назначено денежное вознаграждение, она ничего не выболтает даром, если, конечно, действительно что-нибудь знает.

Мегрэ выложил на стол розовую папку и фотографию Эмиля Галле.

— Пошлите, пожалуйста, за этой женщиной и соедините меня с жандармерией.

Вскоре бригадир жандармов сообщил ему, что, согласно полученной инструкции, он собрал у себя в казарме всех окрестных бродяг.

Несколько минут Мегрэ сидел один в комнате перед грудой бумаг. Он послал телеграмму в Париж с просьбой сообщить сведения об Анри Галле и его любовнице. На всякий случай запросил орлеанскую полицию, проживает ли в городе некий г-н Клеман.

И, наконец, ему предстояло осмотреть комнату, где было совершено преступление, и одежду покойного, принесенную сюда после вскрытия.

Поначалу дело казалось пустячным. Неизвестным в номере гостиницы был убит человек, на первый взгляд благонравный мелкий буржуа.

Однако каждая новая деталь вместо того, чтобы прояснить дело, только еще больше его запутывала.

— Привести ее к вам, комиссар? — крикнул кто-то со двора. — Это матушка Каню.

В комнату вошла весьма добропорядочная с виду грузная особа, которая ради такого случая даже оделась поопрятней. Она сразу же устремила на Мегрэ недоверчивый взгляд крестьянки.

— Вы хотели мне что-то рассказать? Насчет господина Клемана?

— Насчет месье, который умер, и портрет которого напечатан в газете. Это правда, что вы заплатите пятьдесят Франков?

— Если вы видели его в субботу двадцать пятого июня — заплачу.

— А если я его видела два раза?

— Черт возьми, очень возможно, что вы получите все сто. Говорите.

— Сначала обещайте, что ничего не скажете моему мужу. Не потому, что он так боится хозяина, а из-за ста франков — он их пропьет. Конечно, лучше, чтобы месье Тибюрс тоже не знал, что я вам рассказывала, потому как убитый мужчина разговаривал именно с ним. Первый раз это было утром, часов около одиннадцати. Они вместе гуляли по парку.

— Вы уверены, что это был именно он?

— Так же уверена, как узнала бы вас, будь вы на его месте. Такие, как он, встречаются не каждый день. Они разговаривали, наверное, битый час. Потом через окно гостиной я увидела их второй раз. Похоже, они ссорились.

— В котором часу?

— Только что пробило пять. Вот и выходит два раза, верно?

Пока Мегрэ вытаскивал из бумажника стофранковую купюру, она не спускала глаз с его рук и вздыхала, как будто жалея, что в ту субботу не ходила по пятам за месье Клеманом.

— Мне кажется, я видела его и в третий раз, — сказала она неуверенно, — но это, наверное, не в счет. Через несколько минут месье Тибюрс проводил его до ограды.

— Это действительно не в счет, — отрезал Мегрэ, подталкивая ее к двери.

Он раскурил трубку, надел шляпу и пошел в кафе, где нашел Тардивона.

— Как давно господин Сент-Илэр живет в Маленьком замке?

— Лет двадцать.

— Что он за человек?

— Очень симпатичный! Маленький развеселый толстячок. И такой простой! Когда у меня летом много постояльцев, он сюда не заходит, потому что, как ни верти, он человек другого круга. Но в охотничий сезон он тут частый гость.

— У него есть семья?

— Он вдовец. Мы почти всегда зовем его господин Тибюрс. У него такое редкое имя. Все виноградники вон на том склоне принадлежат ему. Он сам следит за ними, время от времени ездит в Париж покутить, а потом возвращается обратно, обувает грубые башмаки… Что вам там нарассказала матушка Каню?

— Как вы думаете, сейчас он у себя?

— Вполне возможно. Я сегодня не видел его машины.

Мегрэ подошел к решетке и позвонил. Около гостиницы река делала изгиб, и поэтому вилла была последней постройкой в округе — сюда можно было войти, равно как выйти в любое время, оставаясь незамеченным.

От ворот на триста-четыреста метров тянулась крепостная стена, а дальше шли только лесные заросли.

Ворота открыл мужчина с висячими усами. Он был в фартуке садовника и от него разило спиртным. Мегрэ заключил, что, по всей видимости, это и есть супруг матушки Каню.

— Твой хозяин дома?

В ту же минуту Мегрэ увидел человека в рубашке с закатанными рукавами, который копался в моторе поливальной машины. Взгляд садовника подтвердил, что перед Мегрэ не кто иной, как Тибюрс де Сент-Илэр, а тот, оставив машину, выжидательно обернулся к посетителю.

Поскольку Каню выглядел по меньшей мере обескураженным, г-н де Сент-Илэр поднял с земли пиджак и подошел к комиссару.

— Вы ко мне?

— Комиссар Мегрэ из уголовной полиции. Не будете ли столь любезны уделить мне несколько минут?

— Снова это убийство? — проворчал владелец замка, покачав головой в сторону гостиницы «Луара». — Чем я могу вам помочь?.. Проходите сюда. Не приглашаю вас в гостиную — там сейчас солнце. В этой беседке нам будет удобнее… Батист! Бокалы и бутылку шипучки. Из дальнего ряда.

Он был точно такой, каким описал его хозяин гостиницы: маленький, толстенький, румяный, с короткими неухоженными руками, одет в костюм цвета хаки, предназначенный для охоты или рыбалки: такие серийно выпускает фабрика в Сент-Этьене.

— Вы знали господина Клемана? — спросил Мегрэ, садясь в одно из металлических кресел.

— В газете сказано, что это не настоящее его имя. Как же его звали? Грелле? Желле?

— Да, Галле. Это неважно. У вас с ним были деловые отношения?

Мегрэ мог бы поклясться, что в эту минуту его собеседнику стало вдруг не по себе. Действительно, Сент-Илэру зачем-то понадобилось выглянуть из беседки и забормотать:

— Этот дурень Батист способен взять и полусухое. А вы, наверное, как и я, предпочитаете сухое. Это собственное вино, приготовленное по методу шампанских вин. Что же касается господина Клемана — будем лучше называть его так, — что я могу вам сообщить? Утверждать, что нас связывали деловые отношения, было бы преувеличением. Сказать, что я никогда его не видел, тоже было бы не совсем верно.

И пока он говорил, Мегрэ думал о другом допросе — допросе Анри Галле. Эти двое вели себя совершенно по-разному. Сын пострадавшего не стремился расположить к себе собеседника и вовсе не заботился о том, что его поведение может выглядеть странным. Он выслушивал вопросы с недоверчивым видом, молча, а затем, отвечая, взвешивал каждое слово.

Тибюрс же болтал без умолку, улыбался, размахивал руками, ходил взад и вперед по беседке, старался казаться рубахой-парнем.

Но и у того, и у другого проскальзывала затаенная тревога, может быть, страх, что им не удастся что-то скрыть.

— Знаете, к нам, владельцам замков, кто только не заходит. Я имею в виду не только бродяг, коммивояжеров, торговцев. Вернемся к господину Клеману… А вот и вино!

Все в порядке, Батист. Можешь идти. Я скоро приду взглянуть на поливальную машину. Главное, сам до нее не дотрагивайся.

Не переставая говорить, он медленно откупорил бутылку и наполнил бокалы, не уронив ни капли пены.

— Короче говоря, он как-то приходил сюда. Очень давно… Вы, наверное, знаете, что род Сент-Илэров — весьма древний и в настоящее время я являюсь его последним отпрыском. Просто чудо, что я не переписываю бумажки в какой-нибудь конторе в Париже или где-то в захолустье. Если бы не наследство двоюродного брата, разбогатевшего в Азии… В общем, я хочу сказать, что мое имя значится во всех родословных книгах. Мой отец сорок лет отличался легитимистскими взглядами. Ну, а я…

Он улыбнулся, выпил пенистое вино, по-простонародному прищелкнув языком, подождал, пока Мегрэ опорожнит свой бокал, и наполнил его снова.

— Наш господин Клеман, которого я отродясь не знал, пришел как-то ко мне, вручил рекомендательные письма от французского и иностранного дворянства и дал понять, что он является кем-то вроде официального представителя легитимистского движения во Франции. Я не перебивал его.

Наконец, он подошел к тому, куда клонил: попросил у меня две тысячи франков в фонд пропаганды. Я отказал, тогда он стал рассказывать о какой-то там аристократической семье, оказавшейся в нищете, и о подписке в ее пользу. Начали мы с двух тысяч франков, потом дошли до ста. В конце концов, я дал ему пятьдесят.

— Когда это было?

— Несколько месяцев назад. Точно не помню. В разгар охотничьего сезона. Почти каждый день в одном из окрестных замков устраивали облавные охоты. И почти везде видели этого субъекта. Не сомневаюсь, что он специалист по такого рода мошенничеству. Но не обращаться же мне в полицию из-за каких-нибудь пятидесяти франков?.. Ваше здоровье!.. Через некоторое время он имея наглость появиться снова. Вот и все.

— Когда именно?

— Ну, где-то в конце прошлой недели.

— Правильно, в субботу. Он даже приходил дважды, если не ошибаюсь.

— Вы просто ас, комиссар! Действительно дважды. Утром я отказался его принять. Днем он поймал меня в парке.

— Просил денег?

— Нет, черт возьми! Даже не знаю, зачем он приходил.

Все те же разговоры о реставрации монархии… Ну, допивайте. Не оставлять же вино в бутылке. Послушайте, вы не верите в то, что он покончил с собой? Наверное, дошел до ручки.

— Выстрел был сделан с расстояния семи метров, а револьвер не найден.

— Тогда, конечно… А что вы об этом думаете? Какой-нибудь бродяга проходил мимо и…

— Трудно поверить. Дорога, куда выходят окна комнаты, ведет только к вашему поместью.

— Но здесь нет входа, — запротестовал г-н де Сент-Илэр. — Уже много лет ворота на крапивную дорогу заперты, и я даже затрудняюсь сказать, где ключи. Я велю принести еще бутылку?

— Благодарю. Полагаю, вы ничего не слышали?

— Что именно?

— Выстрела в субботу вечером.

— Ровным счетом, ничего. Я рано ложусь. Об убийстве узнал на следующее утро от своего камердинера.

— А вам не пришло в голову сообщить в полицию о визите господина Клемана?

— Черт возьми… — чтобы скрыть замешательство, он неестественно засмеялся. — Я решил, что бедолага и так достаточно наказан. Такое имя, как мое, принято встречать в газетах только в разделе светской хроники.

Мегрэ неотступно, словно навязчивая мелодия шарманки, преследовало смутное и неприятное ощущение, что во всем, что касалось смерти Эмиля Галле, сквозит какая-то фальшь: и в личности самого покойного, и в словах его сына, и даже в смехе Тибюрса де Сент-Илэра.

— Вы остановились у милейшего Тардивона? Это наш бывший повар. С тех пор он сколотил неплохой капиталец.

Вы действительно не хотите больше вина? Этот кретин-садовник вывел из строя поливальную машину, и когда вы пришли, я пытался ее починить. В деревне нужно уметь делать все. Если вы останетесь здесь еще на несколько дней, комиссар, заходите ко мне вечерком, поболтаем. Жить в гостинице при таком наплыве туристов, наверное, невыносимо?

У ворот он взял Мегрэ за руку, которую тот ему, впрочем, не протягивал, и пожал ее с преувеличенной сердечностью.

Шагая вдоль Луары, Мегрэ мысленно отметил две детали. Во-первых, Сент-Илэр не мог не знать о сделанном в городе объявлении и, следовательно, понимал, какое значение придает полиция словам и поступкам г-на Клемана в течение субботы, но тем не менее выжидал, а заговорил только тогда, когда понял, что его собеседник уже в курсе событий. Во-вторых, он по меньшей мере один раз соврал, утверждая, что в субботу утром отказался принять посетителя, а днем тот поймал его в парке.

В действительности, как раз утром они гуляли по парку.

А днем прекраснейшим образом беседовали в гостиной замка.

Значит, остальные слова тоже могли быть ложью, заключил комиссар.

Он вышел к крапивной дороге. С одной стороны ее ограничивала стена, беленная известью и замыкавшая парк Тибюрса де Сент-Илэра, а с другой — возвышалась одноэтажная пристройка к гостинице «Луара». Над высокой травой, кустарником, зарослями крапивы кружились шмели. Тенистая аллея, окаймленная рядами дубов, метров через сто упиралась в старые ворота с узорчатой решеткой.

Мегрэ из любопытства дошел до самых ворот, которые, по словам хозяина, не открывались уже много лет, а ключи якобы были потеряны, хотя одного взгляда на заржавленный замок было достаточно, чтобы заметить, что кое-где на ржавчине виднелись свежие царапины. Более того, через лупу Мегрэ разглядел четкие следы, оставленные ключом, которым отпирали этот старый замок.

— «Завтра же сфотографировать», — решил Мегрэ.

Он повернул обратно, глядя под ноги, и снова мысленно представил себе г-на Галле, чтобы подвести итоги сегодняшнего дня.

Однако образ Галле вместо того, чтобы стать полнее и четче, становился еще более расплывчатым. Лицо мужчины в мешковатом пиджаке постепенно таяло и вообще ускользало из памяти.

Единственным подлинным изображением покойного, которым располагал Мегрэ, была фотография: но и на ней словно сменялись одно за другим разные лица, и ему никак не удавалось соединить их в цельный, законченный образ.

Комиссар пытался восстановить в памяти половину лица, худую волосатую грудь — то, что он видел на школьном дворе, пока доктор суетился за его спиной. Он также вспомнил голубой ялик, который Эмиль Галле построил в Сен-Фаржо, усовершенствованные рыболовные снасти, г-жу Галле, сперва в платье из лилового шелка, затем в траурной вуали, — невозмутимую, высокомерную, идеальное воплощение дамы из мелкобуржуазной среды.

Зеркальный шкаф, перед которым Эмиль Галле, наверное, надевал свой пиджак… Все эти письма на бланках фирмы, в которой он давным-давно не служил». Ежемесячный баланс, который он скрупулезно подводил, восемнадцать лет назад бросив свою профессию коммивояжера… Стаканчики, лопатки для торта… По всей видимости, он покупал их сам!

«Кстати, его чемоданчик с образцами не был обнаружен, — отметил про себя Мегрэ. — Должно быть, он где-то его оставлял».

Машинально Мегрэ остановился в нескольких метрах от окна, там, где убийца целился в жертву. Но он даже не взглянул на окно. Он был слегка взволнован: ему вдруг показалось — достаточно небольшого усилия, чтобы соединить воедино все грани образа Эмиля Галле.

Однако в его памяти возник Анри — такой, каким он его видел, чопорный и высокомерный, и мальчик с асимметричным лицом, принявший первое причастие. Дело, которое инспектор Гренье из Невера назвал «историей не из приятных» и которым сам Мегрэ начал заниматься нехотя, на глазах становилось все более сложным, а покойный превращался в трагикомический персонаж.

Раз десять Мегрэ отгонял шмеля, кружившего над его головой, словно крошечный самолетик.

— Восемнадцать лет! — произнес он вполголоса.

Восемнадцать лет поддельных писем с подписью «фирма „Ньель“, открыток, пересылаемых из Руана, и параллельно с этим восемнадцать лет ничем не примечательной, скромной жизни в Сен-Фаржо, лишенной каких бы то ни было волнений.

Комиссар изучил психику злоумышленников, преступников и мошенников. Он знал, что ими всегда движет какая-то скрытая страсть. Именно такую страсть искал он в человеке с бородкой, с мешками под глазами и непомерно большим ртом. Этот человек мастерил усовершенствованные рыболовные снасти и разбирал старые часы.

И тут Мегрэ возмутился.

Ради этого лгать восемнадцать лет! Вести двойную жизнь, организованную с такой тщательностью!

Однако не это было самым непонятным. Иногда аналогичные ситуации удается сохранить несколько месяцев, реже — несколько лет. Но никак уж не восемнадцать! Галле состарился. Г-жа Галле раздобрела, стала надменной, Анри вырос. Принял первое причастие, сдал экзамены на степень бакалавра, достиг совершеннолетия. Переехал в Париж, наконец, завел любовницу. А Эмиль Галле продолжал посылать себе письма от имени фирмы «Ньель», заранее сочинять открытки на имя жены и прилежно переписывать несуществующие заказы.

«Он соблюдал диету».

У Мегрэ до сих пор звучал в ушах голос г-жи Галле. Комиссар так увлекся своими мыслями, что пульс у него бился учащенно, а трубка погасла.

«Восемнадцать лет! И ни разу не попасться!»

Просто невероятно. Будучи профессионалом, комиссар понимал это лучше, чем кто-либо другой. Не случись преступления, Галле спокойно умер бы в собственной постели, предварительно приведя в порядок свои бумаги. А г-н Ньель весьма изумился бы, получив извещение о его смерти.

Все это выглядело настолько чудовищно, что от картины, которую мысленно нарисовал себе комиссар, вдруг повеяло такой безысходной тоской, как бывает иногда, когда непредсказуемые события меняют весь ход жизни.

И уже по чистой случайности Мегрэ поднял голову и увидел на белой стене поместья, как раз напротив комнаты, где было совершено убийство, какое-то темное пятно. Он подошел поближе: это был след, оставленный между двумя камнями чьим-то ботинком. Такой же, хотя менее заметный след темнел чуть выше.

Кто-то взбирался здесь на стену, уцепившись за низко нависшую ветку… В ту минуту, когда комиссар постарался представить себе, как это происходило, ему показалось, что кто-то стоит в конце дороги у реки. Он резко обернулся, но успел лишь разглядеть, что это женщина — высокая крупная блондинка с правильными чертами лица, как у античной статуи.

Женщина сразу же быстро зашагала прочь: значит, она за ним следила.

В памяти комиссара тут же промелькнуло имя: Элеонора Бурсан. До сих пор он еще не пробовал представить себе возлюбленную Анри Галле, но тем не менее сейчас был почти уверен, что это — она. Он ускорил шаг и вышел на набережную в ту минуту, когда женщина сворачивала на шоссе.

— Я скоро вернусь, — бросил он хозяину гостиницы, который пытался задержать его разговором.

Он пробежал несколько метров, пока незнакомка не могла его видеть, надеясь сократить разделявшее их расстояние. Не только силуэт женщины хорошо сочетался с именем Элеоноры Бурсан: именно такую женщину мог выбрать себе Анри.

Когда Мегрэ дошел до перекрестка, его ждало разочарование. Женщина исчезла. Напрасно вглядывался он в полумрак бакалейной лавки, в помещение соседней кузницы. Комиссара утешало лишь одно — он знал, где ее искать.

Глава 5 Экономные любовники

В то утро у бригадира жандармов сложилось, вероятно, превратное впечатление о завидной участи полицейских.

Сам он был на ногах с четырех утра и уже проехал на велосипеде километров тридцать, сначала по предрассветному холоду, потом по все усиливавшейся жаре, прежде чем добрался до гостиницы «Луара», где периодически проверялись книги регистрации приезжих.

Было два часа. Большинство отдыхающих прогуливались по берегу реки или купались. Два конеторговца о чем-то спорили на террасе, а хозяин с салфеткой, перекинутой через руку, подравнивал ряды столиков и ящики с лавровыми деревцами.

— Вы не хотите поздороваться с комиссаром? — забеспокоился Тардивон. И конфиденциально добавил шепотом: — Он как раз в той комнате, где было совершено убийство. Он получил из Парижа целую кучу бумаг и фотографий.

Таким образом, через несколько минут жандарм уже стучал в дверь и говорил, оправдываясь:

— Меня надоумил хозяин, господин комиссар. Когда он сказал, что вы осматриваете место преступления, я не смог удержаться. Я знаю, у вас в Париже особые методы, и если я вам не помешаю, я был бы счастлив понаблюдать, как вы работаете, и поучиться у вас.

Это был славный парень с круглым румяным лицом, на котором было написано явное желание понравиться приезжему. Он старался не мешать, что было не так-то просто при его кованых сапогах и фуражке, которую он не знал куда деть.

Окно было распахнуто настежь. Солнце ярко освещало крапивную дорогу, но в комнате, находившейся в тени, было почти темно. Мегрэ в одной рубашке, с трубкой в зубах, с расстегнутым пристежным воротничком и развязанным галстуком пребывал в прекрасном настроении, чем, наверное, удивил жандарма.

— Ну, что ж, садитесь вот сюда. Правда, знаете ли, ничего в этом интересного нет.

— Вы чересчур скромны, господин комиссар.

Это прозвучало так наивно, что Мегрэ отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Он принес в комнату все, что имело отношение к делу. Убедившись, что стол, покрытый ситцевой скатертью с красными узорами, не таит в себе ничего примечательного, он разложил на нем все бумаги — от заключения судебно-медицинского эксперта до фотографий окрестностей и жертвы, которые послал ему сегодня утром отдел идентификации.

И, наконец, скорее из суеверия, нежели для пользы дела, он поставил на камин из черного мрамора, рядом с медным подсвечником, фотографию Эмиля Галле.

На полу не было ковра. На дубовом паркете, покрытом лаком, первые приехавшие сюда полицейские обвели мелом контуры тела, там, где его обнаружили.

В окно с улицы доносился неясный гул: пели птицы, шелестела листва, гудели мухи, кудахтали куры на дороге, и все эти звуки перекрывались доносившимися из кузницы ударами молота о наковальню.

Иногда на террасе раздавались приглушенные голоса или было слышно, как по подвесному мосту проезжает машина.

— Ну уж в документах у вас недостатка нет. Никогда бы не подумал… — неуверенно начал жандарм.

Но комиссар не слушал. Покуривая трубку, он нетерпеливо расстилал на полу, там, где раньше находились ноги трупа, черные брюки из прочного сукна. Прослужив своему владельцу уже лет десять, о чем свидетельствовали некоторые залоснившиеся места, они могли бы прослужить еще столько же. Таким же образом Мегрэ разложил перкалевую рубашку, а сверху — манишку. Однако эта одежда выглядела бесформенной кучей, и только когда комиссар поставил возле брюк пару туфель, весь ансамбль сразу же приобрел странный, но вполне впечатляющий вид.

Нет, он вовсе не походил на безжизненное тело, в нем скорее было что-то карикатурное, и, взглянув на пол, жандарм смущенно хихикнул.

Мегрэ не смеялся. Грузный, поглощенный своими мыслями, он медленно и размеренно вышагивал по комнате. Он осмотрел пиджак, повесил его на вешалку, убедившись, что в том месте, куда ударили ножом, материя не порвана: Жилет же, порванный на уровне левого кармана, занял свое место поверх манишки.

— Значит, вот так он был одет, — заключил Мегрэ вполголоса.

Он взглянул на фотографию, присланную отделом идентификации, осмотрел свое творение и добавил к этому бесплотному манекену высокий целлулоидный пристежной воротничок и черный атласный галстук.

— Итак, в субботу он ужинал в восемь. Ел мучное, потому что соблюдал диету. Затем по обыкновению просмотрел газеты и пил минеральную воду. В начале одиннадцатого вошел в эту комнату, пиджак снял, а пристежной воротничок и туфли оставил.

В действительности, Мегрэ говорил не столько для жандарма, который прилежно слушал, считая своим долгом одобрительно кивать головой после каждой фразы, сколько для самого себя.

— Где же в тот момент был нож? Нож с лезвием на пружине, но карманной модели — такой многие носят. Постойте-ка…

Он закрыл лезвие ножа, лежавшего на столе рядом с другими вещественными доказательствами, и сунул нож в левый карман черных брюк.

— Нет, так оттопыривается.

Он переложил нож в правый карман и остался доволен.

— Вот так. Нож лежал у него в кармане. Он еще был жив.

А между одиннадцатью и половиной первого, по заключению врача, господин Галле уже умер. Туфли его испачканы известкой и мелким песком. А напротив окна, на стене поместья Тибюрса де Сент-Илэра я обнаружил следы, оставленные примерно такими же туфлями. Неужели он снял пиджак для того, чтобы взобраться на стену? Не следует забывать — он ведь из породы людей, которые даже дома не чувствуют себя свободно.

Мегрэ все время находился в движении, обрывал фразы на полуслове, даже не глядел на своего молчаливого слушателя, застывшего на стуле.

— В камине, откуда на лето убрали решетку, я нашел кусочек сожженной бумаги. Повторим действия, которые он должен был совершить: снял пиджак, сжег бумаги, разбросал пепел с помощью подсвечника (на меди обнаружены следы сажи), вылез через окно, взобрался на стену напротив и вернулся обратно тем же путем. Наконец, достал из кармана нож и открыл его. Это не так уж много, но если знать, в какой последовательности были совершены эти действия…

Между одиннадцатью и половиной первого ночи он снова был здесь. Окно открыто, и он получает пулю в голову.

На этот счет нет никаких сомнений. Сначала выстрел, потом удар ножом. Стреляли с улицы. Тогда Галле хватает нож. Он не пытается выйти, а это означает, что убийца вошел в комнату. Более того, у Галле снесена часть лица. Из раны хлещет кровь, а около окна нет ни капли крови. Это говорит о том, что, будучи раненным, он двигался лишь в радиусе двух метров. «Большой кровоподтек на левом запястье», — пишет врач, производивший вскрытие. Следовательно, Галле держал нож в левой руке, и его схватили за руку, чтобы повернуть его же оружие против него самого.

Лезвие задело сердце, и он падает замертво. Галле роняет нож, но убийца не беспокоится на этот счет, зная, что на нем остались только отпечатки пальцев жертвы. Бумажник остался в кармане Галле, ничего не украдено. Тем не менее отдел идентификации утверждает, что на чемодане обнаружены микроскопические кусочки резины, словно кто-то трогал его руками в резиновых перчатках.

— Любопытно, любопытно, — вежливо восхитился жандарм, который не смог бы повторить и четверти того, что услышал.

— Самое интересное, что кроме следов резины обнаружены еще следы ржавчины…

— Может быть, револьвер был ржавый?

Мегрэ замолчал, встал у окна. Его фигура выделялась на фоне яркого прямоугольника. Без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами, он казался огромным. Над его головой вился голубоватый дымок трубки.

Жандарм послушно сидел в своем углу, не решаясь пошевелиться.

— Вы не зайдете взглянуть на моих бродяг? — робко спросил он.

— Они все еще там? Отпустите их!

И Мегрэ вернулся к столу, взъерошил себе волосы, переложил розовую папку, поправил фотографии и перевел взгляд на собеседника.

— У вас есть велосипед? Не проедетесь ли до вокзала узнать, в котором часу в субботу сел на парижский поезд Анри Галле — молодой человек двадцати пяти лет, высокий, худой, бледный, одетый в темное, в очках в черепаховой оправе? Да, кстати, вы ничего не слышали о некоем господине Жакобе?

— Только то, что в Библии[21], — отважился сострить жандарм.

Одежда Эмиля Галле по-прежнему была разложена на полу, напоминая карикатуру на труп. Когда жандарм уже направлялся к двери, постучал и вошел Тардивон.

— К вам, комиссар. Дама по фамилии Бурсан хотела бы с вами поговорить.

Жандарм охотно остался бы, но комиссар не пригласил его. С удовлетворением осмотрев комнату, Мегрэ распорядился:

— Пусть войдет!

Он склонился над плоским манекеном, из которого словно выпустили воздух, подумал и вонзил нож на место сердца, потом, улыбнувшись, примял пальцем табак в трубке.

Элеонора Бурсан была одета в скромный светлый костюм, отнюдь ее не молодивший, и вместо своих тридцати выглядела на все тридцать пять.

На чулках у нее не было ни морщинки, туфли — безукоризненны, а белокурые волосы под светлой соломенной шляпой тщательно уложены. Туалет довершали перчатки.

Мегрэ отошел в темный угол, ему интересно было посмотреть, как она будет себя вести. Когда Тардивон ввел ее в комнату, она помедлила, словно удивленная контрастом между ярким светом, лившимся из окна, и полумраком, царившим в помещении.

— Комиссар Мегрэ? — наконец произнесла она, сделав несколько шагов и повернувшись к комиссару, присутствие которого скорее угадала. — Простите, что побеспокоила вас, сударь.

Он вышел к ней из темноты.

— Присядьте, пожалуйста.

Мегрэ стал ждать, никак не помогая ей начать разговор, даже не пытаясь скрыть свое дурное настроение.

— Наверное, Анри говорил вам обо мне: поэтому я сочла возможным побеспокоить вас, раз уж нахожусь сейчас в Сансере.

Он по-прежнему молчал, но ее было не так-то легко смутить. Говорила она, не торопясь, и манерой держаться чем-то напоминала г-жу Галле.

Но это была другая г-жа Галле — моложе и, наверное, красивее, чем в свое время мать Анри, но не менее представительная и принадлежащая к тому же избранному кругу.

— Вы должны войти в мое положение. После этой… этой ужасной драмы я хотела уехать из Сансера, но Анри в письме посоветовал мне остаться. Я вас уже видела несколько раз. Местные жители сказали мне, что вы ищете убийцу.

Тогда я решилась зайти и спросить, нашли ли вы что-нибудь? Разумеется, мое положение в некотором роде двусмысленно, поскольку я никем не прихожусь Анри и не член его семьи.

Ее слова не походили на заранее приготовленную речь.

Говорила она гладко, не торопясь.

Несколько раз ее взгляд задерживался на ноже, воткнутом в затейливо разложенную на полу одежду, но волнения на ее лице не отразилось.

— Ваш любовник поручил вам как следует меня прощупать? — спросил Мегрэ нарочито грубо.

— Ничего он мне не поручал! Он убит свалившимся на него горем. И это ужасно: ведь я даже не могла быть с ним рядом на похоронах.

— Вы давно знакомы?

Казалось, она не заметила, что разговор превратился в допрос, голос ее звучал по-прежнему ровно.

— Три года. Мне тридцать. Анри всего двадцать пять.

Я — вдова.

— Вы уроженка Парижа?

— Я из Лилля. Мой отец был главным бухгалтером на ткацкой фабрике. В двадцать пять лет я вышла замуж за инженера, а меньше чем через год после свадьбы он погиб в результате несчастного случая на текстильном предприятии, где работал. Мне полагалась пенсия. Но администрация заявила, что несчастный случай произошел по вине пострадавшего. Тогда я была вынуждена зарабатывать себе на жизнь, но мне не хотелось жить там, где все меня знали, и я переехала в Париж. Устроилась кассиршей в торговую фирму на улице Реомюра. Я возбудила дело против фабрики мужа. Процесс длился два года. Я выиграла дело и, поскольку уже не нуждалась в деньгах, бросила работу.

— Вы работали кассиршей, когда познакомились с Анри Галле?

— Да. Он часто приходил к моим хозяевам как агент по продаже ценных бумаг от банка Совринос.

— Между вами никогда не заходила речь о браке?

— Сначала мы об этом говорили, но если бы я вышла замуж до решения суда, мои шансы получить пенсию значительно уменьшились бы.

— Вы стали любовницей Галле?

— Я не боюсь этого слова. Мы связаны, как если бы оформили свои отношения в мэрии. Вот уже три года мы ежедневно видимся, вместе питаемся.

— Но у вас, на улице Тюренн, он все же не живет?

— Это из-за его родителей. Они, как, впрочем, и мои, придерживаются строгих правил. Анри, чтобы избежать размолвки, не поставил родителей в известность относительно нашей связи. Однако мы договорились, что когда не будет препятствий и мы накопим достаточно средств, чтобы переселиться на юг, мы поженимся.

Даже самые нескромные вопросы не приводили ее в смущение. В какой-то момент, когда взгляд комиссара скользнул по ее ногам, она естественным жестом одернула юбку.

— Я вынужден коснуться деталей. Значит, Анри питался у вас? Он давал деньги на еду?

— Все очень просто. Я подсчитывала расходы, как это принято в любом хорошем хозяйстве, и в конце месяца он вносил половину денег, которые я потратила на питание.

— Вы упомянули о переезде на юг. Выходит, Анри удавалось откладывать деньги?

— И ему, и мне. Вы, наверное, заметили, что он не слишком крепкого здоровья? Врачи советуют ему больше бывать на воздухе. Но зарабатывать на жизнь и одновременно находиться на воздухе можно, разве что если занимаешься физическим трудом. Я тоже люблю деревню.

Живем мы очень скромно. Я уже говорила, что Анри — агент по продаже ценных бумаг. Банк Совринос небольшой, занимается в основном биржевыми спекуляциями. Таким образом, Анри как бы стоял у кормушки, и все, что нам удавалось сэкономить, мы вкладывали в биржевые операции.

— Каждый отдельно?

— Разумеется! Кто знает, что ждет тебя в будущем?

— И какую сумму накопили лично вы?

— Трудно сказать точно. Деньги вложены в акции, ценность которых меняется чуть ли не ежедневно. Примерно от сорока до пятидесяти тысяч франков.

— А Галле?

— Больше. Он не всегда решается втягивать меня в слишком рискованные операции, как, например, покупка акций Лаплатских рудников в августе прошлого года. У него сейчас около ста тысяч франков.

— И на какой сумме вы решили остановиться?

— Полмиллиона. Мы рассчитываем откладывать деньги еще три года.

Теперь Мегрэ смотрел на нее с чувством, граничившим с восхищением. Но к восхищению примешивалась и доля брезгливости. Ей тридцать лет. Анри — двадцать пять. Они любят друг друга или, во всяком случае, решили жить вместе. А их отношения регламентированы, как у совладельцев коммерческого предприятия. И она говорит об этом, как о чем-то само собой разумеющемся, даже с оттенком гордости.

— Вы давно в Сансере?

— Я приехала двадцатого июня на месяц.

— А почему вы не остановились в гостинице?

— Это мне не по средствам. В пансионе «Жермен» на окраине поселка я плачу всего двадцать два франка в день.

— Анри приезжал двадцать пятого? В котором часу?

— Он свободен только в субботу и воскресенье. Но воскресенье, как заведено, он проводит в Сен-Фаржо. Он приехал сюда в субботу утром, а уехал вечером последним поездом.

— Точнее?

— В одиннадцать тридцать две. Я проводила его на вокзал.

— Вы знали, что его отец здесь?

— Анри сказал, что встретил его. Он был в ярости, потому что не сомневался: отец приехал сюда специально выслеживать нас. Анри не хотел, чтобы его родители вмешивались в наши отношения.

— Его родители не знали о существовании ста тысяч франков?

— Разумеется, нет. Анри — совершеннолетний. По-моему, он имеет право жить так, как ему хочется.

— А в каком тоне Анри обычно говорил об отце?

— Он осуждал его за отсутствие честолюбия. Говорил, что продавать, как он выражается, скобяной товар, в его годы — ужасно. Но тем не менее относился к родителям почтительно, особенно к матери.

— Значит, он не знал, что, по существу, Эмиль Галле был мошенником?

— Мошенником?

— Что в течение восемнадцати лет он уже не занимался продажей «скобяного товара»?

— Не может быть!

Не исключено, что она и притворялась, но в голосе ее звучало неподдельное недоумение.

— Я потрясена, комиссар! Он? С его увлечениями, смешным костюмом, ухватками бедного пенсионера?

— Итак, что вы делали в субботу днем?

— Мы с Анри гуляли. А когда расстались, он пошел к себе в гостиницу, а я столкнулась с его отцом. Потом мы снова встретились с Анри в восемь вечера и до отхода поезда немного прошлись, на сей раз по противоположному берегу.

— Вы не ходили в сторону гостиницы?

— Мы предпочитали не встречаться с его отцом.

— Вы вернулись с вокзала одна? Прошли через мост…

— И сразу же свернула налево, к пансиону «Жермен». Не люблю ходить ночью одна.

— Вы знакомы с Тибюрсом де Сент-Илэром?

— Кто это? Впервые слышу это имя… Надеюсь, комиссар, вы не подозреваете Анри? — ее лицо оживилось, но она сохраняла хладнокровие. — Я пришла к вам именно потому, что хорошо его знаю. Он много болел, стал из-за этого мрачным и мнительным. Иногда мы с ним можем молчать часами. То, что он встретил здесь своего отца, — чистая случайность. Но я понимаю, что эта случайность может показаться подозрительной. Он слишком горд, чтобы оправдываться. Не знаю, что он вам сказал… Только отвечал на вопросы? Могу поклясться, что с восьми вечера до отхода поезда мы не расставались. Он очень нервничал. Боялся, что теперь мать узнает о нашей связи: он ведь всегда ее очень уважал и предвидел, что она попытается настроить его против меня. Конечно, я уже не молоденькая девушка. Между нами разница в пять лет. И, наконец, я была его любовницей… Мне не терпится узнать, что преступник схвачен главным образом из-за Анри. Он достаточно умен, чтобы понять, что встреча с отцом неминуемо навлекает на него страшное подозрение.

Мегрэ по-прежнему смотрел на нее с удивлением. Он не понимал, почему приход Элеоноры Бурсан, надо признать, достаточно с ее стороны похвальный, оставлял его равнодушным.

Последние фразы были произнесены даже с некоторой горячностью, но и здесь она не утратила самообладания.

Мегрэ нарочно положил на стол большую фотографию Эмиля Галле, сделанную в этой комнате, когда его нашли мертвым, но взгляд молодой женщины даже не задержался на впечатляющем снимке.

— Вы ничего не обнаружили?

— Вы знаете господина Жакоба?

Она посмотрела ему прямо в глаза, словно предлагая убедиться в своей искренности.

— Ни разу не слышала о таком. Кто это? Убийца?

— Возможно! — проворчал Мегрэ, подходя к двери.

Элеонора Бурсан вышла, предварительно осведомившись:

— Вы мне позволите, комиссар, иногда приходить к вам, чтобы узнать последние новости?

— Когда вам будет угодно.

Бригадир терпеливо ждал в коридоре. Когда посетительница скрылась, он вопросительно взглянул на комиссара.

— Что вам ответили на вокзале? — спросил тот.

— Молодой человек уехал в Париж поездом в одиннадцать тридцать две. У него был обратный билет в вагон третьего класса.

— А преступление было совершено между одиннадцатью и половиной первого! — задумчиво произнес комиссар. — Если поторопиться, то отсюда до Траси-Сансера можно добраться за десять минут. Убийца мог сделать свое дело между одиннадцатью и одиннадцатью двадцатью. Если до вокзала десять минут ходу, то столько же нужно и на обратный путь. Таким образом, Галле могли убить между одиннадцатью сорока пятью и двенадцатью тридцатью, и это мог совершить некто, вернувшийся с вокзала. Только вот еще эта история с воротами! И потом, какого черта потребовалось Эмилю Галле влезать на стену?

Жандарм сел на тот же стул, где сидел раньше, и одобрительно кивал, ожидая продолжения. Но продолжения не последовало.

— Давайте выпьем аперитив, — предложил Мегрэ.

Глава 6 Встреча на стене

— По-прежнему ничего?

— Прине…

— А до этого какое вышло слово?

— Подготовка! Я так думаю. Правда, окончания «овка» не хватает. А может быть, «овиться»?

Мегрэ вздохнул, пожал плечами и вышел из прохладной комнаты, где с раннего утра сидел, согнувшись над столом, худой рыжий парень с усталым лицом, флегматичный, как все северяне, и занимался работой, которая могла бы вывести из себя даже монаха.

Звали парня Жозеф Мере, акцент выдавал в нем фламандца.

Он был сотрудником лаборатории отдела идентификации и приехал в Сансер по просьбе Мегрэ. Мере занял комнату покойного, разложил инструменты, в том числе необычную спиртовку. Он работал, не отрываясь, и поднимал голову, только когда в комнату заходил Мегрэ.

— Больше ничего?

— Я вас…

— Что?

— Я только что нашел «я вас». Правда, «с» не хватает…

Он положил на стол тончайшие стеклянные пластинки и время от времени покрывал их жидким клеем, нагретым на спиртовке.

Изредка Мере подходил к камину, осторожно отрывал кусочек обгоревшей бумаги и клал его на пластинку.

Пепел был очень хрупким, ломким и крошился прямо в руках. Иногда требовалось минут пять размягчать его над паром. И тогда пепел приклеивался к пластинке.

Перед Жозефом Мерсом стоял чемоданчик — настоящая походная лаборатория. Самые большие куски обуглившейся бумаги достигали семи-восьми сантиметров. Самые маленькие казались просто пылью.

Прине…Подгот…Я вас… — таков был результат двухчасовой работы, но, в отличие от Мегрэ, Мере не спешил и не приходил в отчаяние от мысли, что пока исследовал только сотую часть сожженных бумаг.

Над его головой кружилась жирная фиолетовая муха с металлическими отблесками на крылышках. Трижды она садилась на его нахмуренный лоб, но он даже не пытался ее согнать. Может быть, Мере ее просто не замечал?

— Когда вы входите в комнату, создается сквозняк, — посетовал он Мегрэ. — Из-за вас я потерял кусочек пепла.

— Хорошо, в следующий раз войду через окно.

Мегрэ не шутил. Он так и сделал. Папки по-прежнему были разложены в этой комнате, которую комиссар приспособил под свой рабочий кабинет. Никто так и не дотронулся до лежащей на полу одежды и воткнутого в нее ножа.

Комиссару не терпелось узнать результаты экспертизы, которую он сам затеял, и в ожидании он никак не мог усидеть на месте.

Четверть часа он расхаживал по залитой солнцем аллее — голова опущена, руки за спиной. Потом влез в комнату через окно, вытирая блестящий от пота лоб, и проворчал:

— Что-то дело медленно движется.

Слышал ли его Мере? Движения фламандца оставались такими же точными, как у маникюрши, внимание было полностью сосредоточено на стеклянных пластинках, которые покрывались черными пятнышками неправильной формы.

Мегрэ торопил Мерса потому, что ему нечем было заняться, вернее, он решил ничего не предпринимать, пока не узнает, о чем говорилось в бумагах, сожженных в ночь перед убийством.

И пока он вышагивал по дороге, а на его грузной фигуре плясали темные и светлые пятна — тень от листвы, он без конца возвращался к своим мыслям.

Анри и Элеонора могли убить Галле перед тем, как отправиться на вокзал. Элеонора могла вернуться одна после отъезда любовника и убить. Кроме того, в деле фигурировали стена и ключ. А в довершение, какой-то г-н Жакоб, письма которого так тщательно прятал Галле.

Раз десять Мегрэ ходил осматривать замок, но не обнаружил ничего нового. Потом, проходя вдоль стены, мимо того места, куда взбирался Эмиль Галле, Мегрэ вдруг решился, снял пиджак и поставил носок правой ноги в углубление между камнями.

Он весил без малого сто кило, однако ему без труда удалось уцепиться за свисающие ветки, ну а завершить восхождение оказалось совсем нетрудно.

Стена была сложена из кусков песчаника разных размеров и покрыта слоем штукатурки. Заканчивалась она рядом кирпичей, поставленных на торец и поросших мхом и сорными травами.

Со стены Мегрэ прекрасно видел Мерса, что-то читающего с помощью лупы.

— Что-нибудь новенькое? — крикнул он.

— «С» и запятая.

Над головой комиссара шелестели листья, но уже не дуба, а огромного клена, росшего на территории поместья.

Мегрэ нагнулся: стена оказалась наверху довольно узкой, и он боялся потерять равновесие; внимательно осмотрев мох слева и справа, он пробормотал:

— Интересно… Интересно…

Его открытие нельзя было назвать сенсационным. Просто он обнаружил, что мох вокруг примят и только в одном-единственном месте над камнем, где остались царапины, он был вырван.

Мох оказался очень хрупким. Мегрэ специально проверил это и теперь не сомневался, что Эмиль Галле не ходил по стене, даже на метр не отошел ни вправо, ни влево.

— Остается узнать, куда он спустился: на территорию поместья или на дорогу?

Этот участок трудно было назвать парком. Здесь росло много деревьев, почему, наверное, это место и отвели под свалку.

Метрах в десяти от Мегрэ лежала груда пустых бочек без железных обручей или с выбитым дном. Валялись старые бутылки, в основном из-под лекарств, ящики, сломанные садовые ножницы, ржавые инструменты; плачевное зрелище являли собой намокшие под дождем, высушенные и выгоревшие на солнце, испачканные в земле кипы старых номеров юмористической газеты.

Прежде чем спуститься на землю, Мегрэ убедился, что под ним — а он сейчас стоял точно на том же месте, где прежде находился Галле, — нет никаких следов. Чтобы не оставлять царапин на стене, Мегрэ спрыгнул, но не ушибся, так как упал на четвереньки.

Сквозь кружево листвы виднелись светлые пятна — вилла Тибюрса де Сент-Илэра. Трещал мотор. Мегрэ уже знал, что это перекачивают в дом воду из колодца.

Над свалкой кружились мухи. Комиссару приходилось поминутно отмахиваться от них, а это лишь усугубляло его и без того дурное настроение.

— Начнем со стены…

Осмотреть ее оказалось несложно. С внутренней и внешней стороны стена поместья была покрыта свежим слоем штукатурки. Однако там, где на нее взбирался Эмиль Галле, не осталось ни пятнышка, ни царапины. И вокруг, метров на десять, тоже не было видно следов ног.

Зато возле свалки комиссар заметил на земле борозду — одну из бочек подтащили на два-три метра и поставили вплотную к стене. Так она там до сих пор и стояла. Мегрэ вскарабкался на нее и поднялся над стеной ровно в десяти с половиной метрах от места, где в свое время находился Галле.

Отсюда Мегрэ снова увидел Мерса, который продолжал трудиться, не отрываясь даже, чтобы вытереть лоб.

— Ничего не нашли?

— Клиньянкур… Но, по-моему, у меня сейчас самый удачный кусок.

Мох на стене над бочкой не был содран, а только примят, как будто на него опирались руками. Мегрэ проверил — облокотился на стену чуть поодаль и получил такой же результат.

Иначе говоря, Эмиль Галле поднимался на стену, но не спускался в парк, и, наоборот, некто, пришедший со стороны поместья, взобрался на бочку, но на стену не поднимался и не выходил ни за пределы ограды, ни на дорогу.

Конечно, ночью здесь вполне могла прогуливаться какая-то парочка. А тот, кто находился за стеной, в парке, мог подкатить бочку, чтобы быть ближе к Галле.

Да, но ведь речь-то не шла о любовном свидании! Одним из двоих был Галле, нарочно снявший визитку, чтобы заняться столь несвойственными ему физическими упражнениями.

А может быть, вторым был Тибюрс де Сент-Илэр? Сначала они открыто встречались утром, потом днем. Маловероятно, что они решили прибегнуть к подобным ухищрениям, чтобы увидеться снова в кромешной тьме.

Да еще на расстоянии десяти метров! Они даже не услышали бы друг друга, если бы говорили шепотом.

А если они приходили порознь, сначала один, потом Другой? Но кто из них первым влез на стену? И встретились ли они?

Расстояние от бочки до комнаты Галле составляло около семи метров, именно с такого расстояния и был сделан выстрел.

Мегрэ обернулся и увидел садовника, который испуганно на него смотрел.

— Ах, это ты, — сказал комиссар. — Хозяин у себя?

— Он на рыбалке.

— Ты ведь знаешь, что я из полиции? Я хочу выйти отсюда, но не через стену. Открой мне ворота в конце крапивной дороги.

— Это можно, — только и произнес садовник, направляясь к дороге.

— У тебя с собой ключ?

— Нет. Сейчас увидите.

Когда он подошел к воротам, то не раздумывая запустил руку в расщелину между двумя камнями и удивился:

— Вот так дела!

— Что такое?

— Его здесь больше нет! Хотя я сам клал его сюда в прошлом году, когда мы вывозили три срубленных дуба.

— Твой хозяин это знал?

— Еще бы!

— А ты не помнишь, может быть, он проходил через ворота?

— Только в том году.

В голове комиссара сразу же непроизвольно возникла новая версия: Тибюрс де Сент-Илэр, встав на бочку, стреляет в Галле, выбегает через ворота и врывается в комнату жертвы.

Нет, это слишком неправдоподобно! Даже если предположить, что ржавый замок сразу же поддался, потребовалось бы три минуты, чтобы проделать весь этот путь. И в течение долгих трех минут Эмиль Галле, у которого снесена часть лица, не крикнул, не упал, а только достал из кармана нож, чтобы отразить нападение возможного противника.

Да, все выглядело весьма сомнительно. Этому верилось с таким же трудом, с каким, должно быть, открывались старые ворота. И все же только эту гипотезу можно было логически выстроить, опираясь на вещественные доказательства.

В любом случае за стеной стоял человек.

Это бесспорно. Но ничто, кроме разве истории с потерянным ключом и того обстоятельства, что незнакомец находился на территории поместья, не подтверждало, что этим человеком был Сент-Илэр.

Но с другой стороны, двое людей, имевших отношение к Эмилю Галле и в какой-то степени заинтересованных в его смерти, оказались в этот момент в Сансере и у них отсутствовало твердое алиби, подтверждающее, что они не ходили на крапивную дорогу. Речь шла об Анри и Элеоноре.

Мегрэ убил на щеке слепня и увидел, что Мере выглянул из окна.

— Комиссар!

— Что-то новое?

Но фламандец уже скрылся в комнате. Прежде, чем сделать крюк и вернуться по набережной, Мегрэ толкнул ворота, и они неожиданно поддались.

— Смотри-ка, не заперто! — изумился садовник, наклонившись к замку. — Вот странно, правда?

Мегрэ хотел было предупредить его, чтобы тот ничего не говорил Сент-Илэру о его приходе, но, смерив садовника взглядом, счел его слишком глупым и решил не усложнять дело.

— Зачем вы меня звали? — чуть позже спросил он, входя в комнату Мерса.

Тот зажег свечу и стал рассматривать на свет почти полностью черную стеклянную пластинку.

— Вы не знаете такого господина Жакоба? — спросил он, с довольным видом любуясь своим творением.

— Черт побери!.. И что же?

— Ничего. Одно из сожженных писем было подписано: г-н Жакоб.

— И это все?

— Почти все. Письмо на листе бумаги в клетку, вырванном из блокнота или конторской книги. На такой бумаге я нашел только несколько слов. «Абсолютно». По крайней мере, я так думаю, потому что не хватает двух первых букв. Затем «понедельник».

Нахмурив брови, сжав зубами мундштук трубки, Мегрэ ждал продолжения.

— Дальше?

— Слово «суд» подчеркнуто два раза. Если только не потерян кусок и это не «подсудимый» или «подсудимая». Еще я нашел «налич». Я знаю слово, которое может так начинаться — «наличные». Вряд ли в письме шла речь о наличии. Кроме того, есть цифра — двадцать тысяч.

— Адреса нет?

— Я же говорил: Клиньянкур. К сожалению, я не могу восстановить порядок слов.

— Почерк?

— Нет почерка! Напечатано на машинке.

Тардивон взял за правило сам обслуживать Мегрэ и делал это подчеркнуто ненавязчиво, но с легкой фамильярностью сообщника.

— Телеграмма, комиссар! — крикнул он, прежде чем постучать в дверь.

Ему не терпелось попасть в комнату, потому что таинственные занятия Мерса разжигали его любопытство.

Видя, что полицейский собирается закрыть дверь, он спросил с простодушным видом:

— Что вам принести?

— Ничего, — отрезал Мегрэ, распечатывая телеграмму.

Она была из парижской уголовной полиции, куда комиссар обращался за справками. Телеграмма гласила:

«Эмиль Галле не оставил завещания тчк Наследство включает дом Сен-Фаржо зпт оцененный сто тысяч вместе обстановкой зпт и три тысячи пятьсот франков счете банке тчк Аврора Галле получает страховку триста тысяч по счету мужа 1925 год зпт компания „Пчела“ тчк Анри Галле приступил работе банке Совринос тчк Элеонора Бурсан Париже отсутствует зпт отпуске на Луаре».

— Черт возьми! — проворчал Мегрэ, устремив взгляд в пространство, потом обернулся к Жозефу Мерсу. — Вы что-нибудь понимаете в вопросах страхования?

— Кое-что, — скромно ответил молодой человек. Пенсне так плотно сжимало ему переносицу, что лицо казалось перекошенным.

— В двадцать пятом году Галле было больше сорока пяти. У него больная печень. Как по-вашему, сколько он должен был вносить ежегодно, заключив страховой договор на триста тысяч франков?

Несколько минут Мере бесшумно шевелил губами.

— Примерно, двадцать тысяч франков в год, — объявил он, наконец. — К тому же, не так-то просто убедить страховую компанию пойти на такой риск Комиссар бросил яростный взгляд на портрет, по-прежнему стоявший на камине точно под тем же углом, как прежде на пианино в Сен-Фаржо.

Двадцать тысяч! А ведь в лучшем случае он тратил в месяц две тысячи франков, иначе говоря, платил за страховку почти половину денег, с таким трудом добытых у приверженцев Бурбонов.

Мегрэ перевел взгляд на разложенные на полу черные бесформенные лоснящиеся брюки, вытянутые на коленях.

Он вспомнил г-жу Галле в лиловом шелковом платье, увешанную драгоценностями, ее резкий голос.

И логическим завершением его мысли была бы фраза, обращенная к портрету:

«Значит, ты ее так любил?»

Пожав плечами, Мегрэ повернулся к залитой солнцем стене, куда ровно неделю назад поднимался Эмиль Галле, без пиджака, в крахмальной манишке, выглядывавшей из жилета.

— В камине еще есть пепел, — сказал он Мерсу усталым голосом. — Постарайтесь найти еще что-нибудь, касающееся господина Жакоба. И какой это кретин уверял меня, что знает только библейского Иакова?

Мальчишка с лицом, усеянным веснушками, влез на окно, улыбаясь во весь рот. А с террасы доносился добродушный мужской голос:

— Эмиль, не мешай людям работать!

— Смотри-ка, еще один Эмиль, — проворчал Мегрэ, — но этот-то по крайней мере живехонек!

И сделав над собой усилие, он не посмотрел на портрет, когда выходил из комнаты.

Глава 7 Ухо Жозефа Мерса

По-прежнему стояла жара. Каждое утро в газетах сообщалось, что в различных уголках Франции прошли грозы и причинили значительный ущерб, однако за три недели в Сансере и его окрестностях не выпало ни капли дождя.

Днем комната, которую раньше занимал Эмиль Галле, буквально раскалялась на солнце, и находиться в ней становилось невозможно.

Однако в эту субботу Мере ограничился тем, что задернул открытое окно шторами из сурового полотна, и не прошло получаса после завтрака, как он уже сидел, склонившись над своими стеклянными пластинками и клочками почерневшей бумаги, и работал с размеренностью метронома.

Несколько минут Мегрэ бродил вокруг него, рассеянно дотрагиваясь до стола, то и дело останавливаясь, как человек, которого одолевают сомнения. Наконец он вздохнул:

— Послушайте, старина, я больше не могу. Я восхищаюсь вами, но вы не можете себе представить, что значит весить почти сто килограммов. Мне нужно хоть ненадолго выйти на свежий воздух.

Но куда деться в такую жару? На террасе прохладней, но там расположились отдыхающие с детворой.

В кафе лишь в редкие часы не слышно раздражающего стука бильярдных шаров.

Мегрэ вышел во двор, часть которого находилась в тени, и окликнул проходившую мимо служанку:

— Принесите мне сюда плетеное кресло.

— Хотите устроиться здесь? Но тут вас будет беспокоить шум из кухни.

И все же лучше слушать кудахтанье кур, чем людскую болтовню. Мегрэ подвинул кресло поближе к колодцу, закрыл лицо газетой, чтобы спастись от мух, и, признаться, сразу же сладко задремал.

Мало-помалу звон посуды на кухне терял свою отчетливость, и Мегрэ, разомлев от жары, казалось, перестал наконец думать о покойнике.

Когда именно он услышал странный шум — словно раздались два выстрела? Он еще не проснулся и потому тотчас же увидел сон, где эти звуки нашли свое объяснение.

…Он сидит на террасе отеля. Мимо проходит Тибюрс де Сент-Илэр в костюме бутылочного цвета, а за ним следует дюжина псов с отвислыми ушами.

— Вы вчера спрашивали, водится ли в окрестностях дичь? — говорит владелец замка.

Он прикладывает к плечу ружье, и с неба, словно сухие листья с дерева, сыплются куропатки.

— Комиссар, быстрее…

Он вскочил. Перед ним стояла служанка.

— Там в комнате… Стреляли…

Комиссару стало неловко, он почувствовал себя страшно неуклюжим. А в гостиницу уже бежали люди, и, когда он вошел в комнату Галле, там толпились любопытные, а у окна, закрыв лицо руками, стоял Мере.

— Пусть все выйдут! — приказал комиссар.

— Вызвать врача? — спросил Тардивон. — Посмотрите, кровь.

— Да, вызовите, — распорядился Мегрэ.

Как только дверь закрылась, Мегрэ подошел к молодому человеку из отдела идентификации. Комиссара мучили угрызения совести.

— Что стряслось, малыш?

Черт возьми, он и сам прекрасно все видел — на руках у Мерса, на плечах, на стеклянных пластинках, на полу, — повсюду алела кровь.

— Ничего страшного, комиссар… Ухо… Посмотрите.

Он на мгновение отпустил мочку левого уха, и тотчас струей брызнула кровь. Мере был мертвенно-бледен и все же пытался улыбаться, хотя у него дрожала челюсть.

Задернутая штора смягчала яркий солнечный свет, от этого вся комната казалась оранжевой.

— Ведь это не опасно, правда?

— Спокойно, сначала отдышитесь.

— Мне не следовало так распускаться, — вымолвил фламандец с трудом, у него стучали зубы. — Но ведь я не привык… Только я встал, чтобы взять новые пластинки.»

Правой рукой он зажал раненое ухо носовым платком, испачканным кровью, другой опирался на стол.

— Так вот, я стоял как раз на этом месте. И вдруг услышал выстрел. Могу поклясться, что почувствовал, как пуля рассекла воздух и пролетела так близко от меня, что мне показалось, будто у меня сорвало пенсне. Я отпрянул назад, и в ту же минуту последовал другой выстрел. Мне показалось, что я умираю… — он попытался выдавить из себя улыбку. — Посмотрите, ведь это пустяки. Оторвало кусочек уха. Я должен был подбежать к окну, но не мог пошевелиться. Мне казалось, что за этими выстрелами сразу же прогремят другие. Раньше я не знал, что такое пуля…

Ему пришлось сесть, потому что от страха у него вдруг подкосились ноги.

— Не беспокойтесь обо мне. Ищите того…

На лбу у Мерса выступили капли пота. Мегрэ почувствовал, что молодой человек сейчас упадет в обморок и подбежал к двери.

— Хозяин! Займитесь им. Где же доктор?

— Его нет дома. Но среди моих постояльцев есть фельдшер из парижской больницы.

Мегрэ раздвинул шторы и вылез через окно, машинально поднеся ко рту пустую трубку. Крапивная дорога была пустынна, наполовину в тени, наполовину залита солнцем. Ворота в стиле Людовика XIV были заперты.

На белой стене, возвышавшейся напротив комнаты Галле, комиссар не обнаружил ничего подозрительного. Ни на сухой траве, ни на каменистой почве следов ног не осталось.

Он подошел к террасе, где собрались десятка два постояльцев, не решавшихся обратиться к нему.

— Кто-нибудь из вас находился здесь, когда стреляли?

Человек десять ответили «я» и, явно гордые собой, подошли к комиссару.

— Вы не заметили, проходил кто-нибудь по этой дороге?

— Никого. По крайней мере, вот уже час.

— Я отсюда никуда не отлучался, — сказал невысокий худой человек в пестрой рубашке. — Если бы убийца прошел по крапивной дороге, я обязательно бы его заметил.

— Вы слышали выстрелы?

— Все слышали. Я подумал, что в соседнем поместье охотятся. И все-таки решил взглянуть.

— Никого не заметили на дороге?

— Никого.

— Вы, конечно, не заглядывали за каждое дерево?

Мегрэ расспросил их наспех, для очистки совести, потом направился к главному входу в Маленький замок.

По аллее садовник катил тачку, груженную гравием.

— Его нет дома?

— Он, кажется, у нотариуса. Они в это время всегда играют в карты.

— Ты точно видел его перед уходом?

— Как вас сейчас. Это было примерно часа полтора назад.

— Ты никого не встречал в парке?

— Никого, а в чем дело?

— Где ты был десять минут назад?

— У реки. Нагружал гравием тачку.

Мегрэ посмотрел ему в глаза. Садовник выглядел простодушным малым, но слишком глупым, чтобы так складно врать.

Не обращая больше на него внимания, комиссар подошел к бочке, стоявшей около стены, но и тут не обнаружил никаких следов.

Он посмотрел ржавую решетку — безрезультатно. Похоже, с тех пор как он сам открывал ее утром, сюда больше никто не приходил.

Однако же кто-то стрелял, причем дважды!

В гостинице постояльцы уже расселись за столики, но разговор по-прежнему оставался общим.

— У вашего коллеги ничего страшного, — сообщил Тарпивон, подходя к комиссару. — Я только что выяснил: доктор находится сейчас у нотариуса Пети. Послать за ним?

— А далеко отсюда дом нотариуса?

— На площади, рядом с отелем «Коммерция».

— Чей это велосипед?

— Не знаю. Можете его взять. Вы сами туда поедете?

Мегрэ уселся на слишком маленький для его комплекции велосипед, и пружины седла тут же заскрипели. Пять минут спустя он уже звонил в дверь большого аккуратного дома, а старая служанка в голубом переднике разглядывала его в глазок.

— Доктор у вас?

— Вы от кого?

Но в эту минуту приоткрытое окно распахнулось настежь, и в окне показался жизнерадостный человек с картами в руках.

— Вы ко мне?

— В гостинице «Луара» раненый. Вы сможете, доктор, сейчас туда пойти?

— Надеюсь, по крайней мере речь идет не о преступлении?

Через распахнутое окно Мегрэ видел, как из-за стола, где поблескивали хрустальные бокалы, поднялись трое мужчин.

В одном из игроков комиссар узнал Сент-Илэра.

— Именно о преступлении! Поторопитесь.

— Жив?

— Да. Захватите все необходимое для перевязки.

Мегрэ не спускал глаз с Сент-Илэра. Он заметил, что хозяин Маленького замка очень взволнован.

— У меня к вам один вопрос, господа.

— Простите, — вмешался нотариус, — может быть, вы сначала зайдете в дом?

Служанка, услышав эти слова, открыла наконец дверь.

Комиссар прошел по коридору и попал в гостиную, где приятно пахло сигарами и старым коньяком.

— Что же случилось? — спросил хозяин дома, холеный старик с шелковистыми волосами и гладкой, как у новорожденного, кожей.

Мегрэ сделал вид, что не расслышал.

— Я хотел бы знать, господа, как долго вы уже играете?

Нотариус взглянул на стенные часы.

— Добрый час.

— И за это время никто из вас не покидал комнату?

Игроки с удивлением переглянулись.

— Разумеется. Нас же четверо. Ровно столько, сколько нужно для бриджа.

— Вы в этом абсолютно уверены?

Сент-Илэр сидел весь пунцовый.

— Кто потерпевший? — с трудом выдавил он.

— Сотрудник отдела идентификации. Он работал в номере Эмиля Галле. Занимался неким господином Жакобом.

— Господин Жакоб… — повторил нотариус.

— Вы не знаете кого-нибудь с такой фамилией?

— Право, никого. Судя по всему, это еврей.

— У меня к вам просьба, господин де Сент-Илэр. Постарайтесь сделать все возможное, чтобы отыскать ключ от ворот. Могу дать вам в помощь инспекторов: они обшарят весь дом.

Хозяин замка залпом осушил рюмку. Этот жест не ускользнул от внимания Мегрэ.

— Простите, что побеспокоил вас, господа.

— А вы не выпьете с нами, комиссар?

— В другой раз, благодарю.

Он снова уселся на велосипед, свернул налево и вскоре очутился перед ветхим строением; на вывеске с трудом можно было разобрать: «Пансион Жермен».

Все вокруг выглядело нищенским и грязным. На пороге дома ползал чумазый малыш, рядом с ним собака грызла кость, подобранную в пыли на дороге.

— Мадемуазель Бурсан у себя?

Из двери вышла женщина с ребенком на руках.

— Она ушла, как обычно, в полдень. Вы найдете ее на холме, у старого замка. Она взяла с собой книгу.

— Эта дорога ведет туда?

— У последнего дома нужно повернуть направо.

Поднимаясь на холм, Мегрэ пришлось сойти с велосипеда и вести его за руль. Неожиданно для себя он волновался больше, чем хотел: его не покидало ощущение, что он снова идет по неправильному пути.

«Стрелял не Сент-Илэр, это точно. Однако…»

Дорога проходила через городской сад. Слева на пригорке сидела девочка и стерегла трех коз, привязанных к колышкам.

Дорога сделала резкий поворот, и он увидел, что почти на вершине холма на скамейке сидит Элеонора Бурсан с книгой в руках.

Он подозвал девчушку лет двенадцати.

— Ты знаешь даму, которая сидит там, наверху?

— Да, месье.

— Часто она приходит сюда?

— Да, месье.

— Каждый день?

— Мне кажется, да, месье. Но когда я иду в школу, ее еще нет.

— В котором часу ты сегодня пришла?

— Уже давно, месье. Сразу, как поела.

— А где ты живешь?

— Вот в том доме.

Отсюда будет с полкилометра. Дом низенький, почти деревенский.

— Дама уже была здесь?

— Нет, месье.

— Когда же она пришла?

— Не знаю, месье. Но не меньше чем два часа назад.

— Она никуда не уходила?

— Нет, месье.

— Не прогуливалась по дороге?

— Нет, месье.

— У нее есть велосипед?

— Нет, месье.

Мегрэ вынул из кармана два франка и, не глядя на девочку, вложил ей в руку монету, а та, сжав пальцы, стояла посреди дороги и смотрела, как он садится на свой велосипед и направляется в сторону деревни.

Комиссар остановился возле почты и отправил телеграмму в Париж:

«Срочно узнать зпт где находился Анри Галле субботу пятнадцать часов тчк Мегрэ зпт Сансер».

— Не трудитесь, старина.

— Но вы же сами сказали, комиссар, что это срочно!

Впрочем, у меня уже все прошло.

Молодец Мере! Врач наложил ему такую замысловатую и плотную повязку, словно он получил по меньшей мере шесть пуль в голову. И теперь пенсне со сверкающими стеклами выглядело весьма странно среди переплетения белых бинтов.

До семи вечера Мегрэ не беспокоил Мерса, зная, что рана не опасна, а теперь нашел его на обычном месте перед стеклянными пластинками, свечой и спиртовкой.

— Так вот, больше я ничего не нашел относительно господина Жакоба. Я только восстановил письмо, подписанное Клеманом и неизвестно кому адресованное, где он говорит о подарке, который нужно сделать какому-то принцу в изгнании. Два раза встречается слово при не… и один раз — лояльность.

— Это не столь важно.

Скорее всего, это имело отношение к махинациям Галле. Изучив содержимое розовой папки, а также поговорив по телефону с владельцами замков в Берри и Шере, Мегрэ убедился в этом.

Примерно через три-четыре года после женитьбы, вероятно, через год или два после смерти тестя, Эмиль Галле задумал воспользоваться старыми документами из архива газеты «Солнце», доставшимися ему в наследство.

Под пером Прежана эта газета, выходившая небольшим тиражом и предназначенная в основном для избранных, поддерживала в некоторых мелкопоместных дворянах надежду вновь увидеть на престоле Франции одного из Бурбонов.

Перелистывая подшивку «Солнца», Мегрэ вдруг заметил, что половина страницы всегда отводилась для подписки-то в пользу пострадавшей старинной дворянской семьи, то в фонд пропаганды или для того, чтобы достойно отпраздновать какую-нибудь годовщину.

Это, наверное, и надоумило Галле заняться сбором средств среди легитимистов. Он имел их адреса, знал из старых подписных листов, сколько у кого можно вытянуть и какую слабую струнку затронуть у каждого.

— И на всех бумагах одинаковый почерк?

— Да, один и тот же. Мой учитель, профессор Локар, сказал бы вам больше. Почерк ровный, старательный, однако с признаками волнения и душевного смятения, проявляющихся в конце слов. Графолог, несомненно, сделал бы вывод, что человек, написавший эти письма, был болен и знал об этом.

— Черт возьми! Достаточно, Мере. Можете отдохнуть.

Мегрэ заметил две дырки в полотняной шторе — следы пуль.

— Встаньте-ка на минутку туда, где вы недавно стояли.

Комиссар без труда восстановил траекторию выстрела.

— Одинаковый угол, — заключил он. — Стреляли с одного и того же места, со стены. Что там за шум?

Он приподнял штору и увидел на аллее садовника, который орудовал граблями среди высокой травы и крапивы.

— Что ты здесь делаешь?

— Мне велел хозяин…

— Искать ключ?

— Именно.

— Это он послал тебя сюда?

— Он тоже ищет. В парке. Кухарка и лакей — в доме.

Мегрэ быстро опустил штору и, снова оставшись наедине с Мерсом, присвистнул.

— Посмотрим… Держу пари, старина, именно он скоро найдет ключ.

— Какой ключ?

— Неважно! Долго рассказывать. В котором часу вы опустили штору?

— Как только вошел в комнату, около половины второго.

— И не слышали шагов на дороге?

— Не обратил внимания. Я был слишком поглощен работой. Хотя она на первый взгляд и выглядит идиотской, но на самом деле очень кропотливая.

— Знаю, знаю… С кем же это я говорил о господине Жакобе? Кажется, с садовником… А Сент-Илэр вернулся с рыбалки, пообедал, переоделся и отправился играть в карты…

Вы уверены, что все другие сгоревшие бумаги написаны рукой господина Клемана?

— Абсолютно уверен!

— Значит, они не представляют интереса. За исключением письма, в котором Жакоб говорит о наличных, называет понедельник и, видимо, требует к этому дню сумму в двадцать тысяч франков, угрожая адресату судом. Преступление было совершено в субботу…

Иногда было слышно, как грабли натыкались на камень.

— Ни Элеонора, ни Сент-Илэр не стреляли, однако…

— Вот-те на! — раздался вдруг голос садовника.

Мегрэ довольно улыбнулся и пошел поднимать штору.

— Давай сюда! — сказал он, протягивая руку.

— Я и не ожидал найти его здесь.

— Давай!

Это был огромный ключ, какой можно увидеть разве только в антикварной лавке. Он заржавел, как и замок, и на нем были царапины.

— Тебе осталось сказать хозяину, что ты отдал его мне.

Иди!

— Но…

— Иди!

Мегрэ опустил штору и бросил ключ на стол.

— Можно считать, что, если отбросить неприятности с вашим ухом, сегодня замечательный день, не так ли, Мере?

Господин Жакоб, ключ, два выстрела и все остальное. Ну, ладно…

— Телеграмма! — объявил Тардивон.

— Что я вам говорил, старина? — добавил Мегрэ, бросив взгляд на бланк. Вместо того чтобы продвигаться вперед, мы топчемся на месте. Послушайте:

«В три часа ночи Анри Галле был матери Сен-Фаржо зпт в шесть часов находится там оке тчк»

— Ну и что?

— Вы что, ничего не понимаете? Остается только господин Жакоб, только он мог в вас стрелять, но этот господин Жакоб пока столь же неосязаем для нас как мыльный пузырь.

Глава 8 Г-н Жакоб

— Подожди минутку, Аврора! Тебе нельзя показываться в таком состоянии.

А в ответ раздраженный голос:

— Я ничего не могу с собой поделать, Франсуаза. Я вспомнила, как он приходил неделю назад. И эту поездку.

Ты не понимаешь.

— Да, не понимаю. Не понимаю, как ты можешь оплакивать человека, который тебя ославил, лгал тебе всю жизнь и единственное хорошее, что он для тебя сделал, — это страховка.

— Замолчи!

— Мало того, он обрек тебя на почти нищенское существование, уверял, что зарабатывает всего две тысячи франков в месяц. А по страховке можно заключить, что зар