Опыт словаря нового мышления (fb2)

- Опыт словаря нового мышления 2.08 Мб, 599с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Коллектив авторов

Настройки текста:



Опыт словаря нового мышления

Под общей редакцией Юрия Афанасьева и Марка Ферро

В работе над подготовкой словника, в подборе авторов, отборе статей также принимали участие:

Мария Ферретти, Вероника Гаррос, Мари- Элен Мандрильон, Галина Козлова, Клаудио Ингерфлом, Владлен Сироткин



Москва 1989


П99

50/50: Опыт словаря нового мышления/Под общ. ред. М. Ферро и Ю. Афанасьева. - М.: Прогресс, 1989. - 560 с.

Эта книга выходит одновременно во Франции и СССР под редакцией французского ученого, директора парижского Института советского мира и стран Восточной Европы профессора Марка Ферро и советского историка, директора Московского историко-архивного института профессора Юрия Афанасьева. Цель книги - сопоставить точки зрения на наиболее важные понятия, которые имеют широкое хождение в современной общественно-политической лексике, но неодинаково воспринимаются и интерпретируются в контексте разных культур и историко-политических традиций. В этой работе приняли участие ведущие советские и французские историки и экономисты, философы и социологи, психологи и психотерапевты, писатели и публицисты.

Книга рассчитана на самого широкого читателя.

Содержание

Вместо предисловия

Мы и другие

Конвергенция, мирное сосуществование

• Андрей Сахаров (СССР)… 13

• Ален Турен (Франция)… 17

Диалог культур

• Эва Берар (Франция)… 20

Образ другого, образ врага

• Марк Ожэ (Франция)… 22

• Андрей Мельвиль (СССР)… 25

Идентичность, культурное самосознание

• Леонид Гозман, Александр Эткинд (СССР)… 30

• Алан Финкелькраут (Франция)… 35

Колониализм, неоколониализм

• Мадлен Реберью (Франция)… 38

• Виктор Шейнис (СССР)… 40

«Третий мир»

• Жерар Шалиан (Франция)… 46

• Виктор Шейнис (СССР)… 48

Геноцид

• Галина Старовойтова (СССР)… 53

• Пьер Видаль-Наке (Франция)… 57

Расизм, национализм

• Морис Олендер (Франция)… 60

• Гасан Гусейнов (СССР)… 65

Интернационализм, патриотизм

• Владлен Сироткин (СССР)… 70

• Лили Марку (Франция)… 72

• Мадлен Реберью (Франция)… 76

Мировая революция

• Жан-Жак Мари (Франция)… 80

• Владлен Сироткин (СССР)… 86

Разрядка, разоружение, опасность ядерной войны

• Рене Жиро (Франция)… 90

• Алесь Адамович (СССР)… 93

• Ален Жокс (Франция)… 95

Новое мышление

• Александр Бовин (СССР)… 99

• Жиром Бинде (Франция)… 102

Общество и настроения

Индивидуализм, личность

• Александр Эткинд (СССР)… 107

• Ален Турен (Франция)… 111

• Вера Мухина (СССР)… 115

Семья

• Андрэ Вургьер (Франция)… 119

• Игорь Бестужев-Лада (СССР)… 124

Интеллигенция

• Юрий Левада (СССР)… 128

• Вероника Гаррос (Франция)… 131

Кадры

• Овсей Шкаратан (СССР)… 138

• Мирьям Дезер (Франция)… 140

Маргиналы

• Арлет Фарж (Франция)… 143

• Евгений Рашковский (СССР)… 146

Частная жизнь

• Леонид Седов (СССР)… 149

• Жорж Нива (Франция)… 152

Гомосексуализм

• Игорь Кон (СССР)… 155

• Антонелла Саломони (Франция)… 158

Образование

• Людмила Сараскина (СССР)… 161

• Морис Крубелье (Франция)… 164

Здравоохранение, медицина

• Клодин и Ги Эрзлиш (Франция)… 167

• Виктор Фролов (СССР)… 172

Спорт

• Мартин Годе (Франция)… 176

• Ирина Быковская (СССР)… 181

Алкоголизм

• Михаил Левин (СССР)… 186

• Мари-Элен Мандрильон (Франция)… 188

Токсикомания, наркомания

• Франциско Хуго Фреда (Франция)… 191

• Владимир Гефтер (СССР)… 195

Мода, дух времени, массовое сознание

• Поль Ионе (Франция)… 199

• Борис Грушин (СССР)… 204

Кино и общество

• Андрей Бессмертный (СССР)… 207

• Ани Гольдман (Франция)… 211

Общественное мнение

• Борис Грушин (СССР)… 214

• Пьер Бурдье и Патрик Шампань (Франция)… 217

Социология

• Юрий Левада (СССР)… 220

• Поль Ионе (Франция)… 223

Культура

• Рэжин Робэн (Франция)… 232

• Владимир Библер (СССР)… 234

Наследия и реальности

Утопия

• Владимир Хорос (СССР)… 242

• Вячеслав Шестаков (СССР)… 244

• Мигель Абенсур (Франция)… 249

Религия

• Мария Пия ди Белла (Франция)… 258

• Юрий Левада (СССР)… 260

Либерализм

• Филипп Нэмо (Франция)… 263

• Виктория Чаликова (СССР)… 274

Цены

• Филипп Берар (Франция)… 279

• Сергей Игнатьев (СССР)… 285

Конкуренция

• Мари Лавинь (Франция)… 289

• Овсей Шкаратан (СССР)… 292

Экономический кризис

• Серж- Кристоф Кольм (Франция)… 294

• Виталий Найшуль (СССР)… 299

Забастовка

• Алла Назимова (СССР)… 302

• Антонелла Саломони (Франция)… 306

Терроризм

• Виктория Чаликова (СССР)… 309

• Марк Ферро (Франция)… 313

Синдикализм

• Жак Жилард (Франция)… 317

• Евгений Кожокин (СССР)… 321

Самоуправление

• Ивон Бурде (Франция)… 324

• Андрей Нуйкин (СССР)… 326

Политические партии, государство

• Андроник Мигранян (СССР)… 331

• Доминик Кола (Франция)… 334

• Жиль Мартине (Франция)… 337

Социализм, коммунизм

• Виктор Киселев (СССР)… 340

• Робер Пари (Франция)… 348

• Юта Шеррер (Франция)… 351

Бюрократия

• Марк Ферро (Франция)… 356

• Лен Карпинский (СССР)… 360

Тоталитаризм

• Сергей Серебряный (СССР)… 368

• Клаудио Ингерфлом (Франция)… 372

Сталинизм

• Элен Карэр Д'Анкоз (Франция)… 377

• Михаил Гефтер (СССР)… 385

Десталинизация

• Михаил Гефтер (СССР)… 394

• Илиос Яннакакис (Франция)… 401

Гулаг

• Николай Верт (Франция)… 403

• Рой Медведев (СССР)… 407

Диссиденты

• Лариса Богораз и Александр Даниэль (СССР)… 411

• Мишель Окутурье (Франция)… 416

Французская революция

• Евгений Кожокин (СССР)… 419

• Франсуа Фюрэ (Франция)… 423

Октябрьская революция

• Марк Ферро (Франция)… 425

• Михаил Гефтер (СССР)… 429

Память, история

• Пьер Нора (Франция)… 439

• Юрий Афанасьев (СССР)… 442

Гражданское общество

• Андроник Мигранян (СССР)… 446

• Доминик Кола (Франция)… 448

Ментальность

• Арон Гуревич (СССР)… 454

• Мишель Вовель (Франция)… 456

• Михаил Рожанский (СССР)… 459

Чаяния

Демократия

• Клод Лефор (Франция)… 464

• Борис Курашвили (СССР)… 468

Права человека

• Жорж Нива (Франция)… 473

• Андрей Фадин (СССР)… 476

Перестройка

• Юрий Афанасьев (СССР)… 481

• Мария Феретти (Франция)… 488

Гласность, свобода печати

• Леонид Боткин (СССР)… 491

• Мария Ферретти (Франция)… 496

• Бернар Эдельман (Франция)… 500

Художественное творчество, творческая жизнь

• Жан-Клод Маркадэ (Франция)… 505

• Гасан Гусейнов (СССР)… 510

Суверенитет

• Клэр Мурадян (Франция)… 513

• Антанас Бурачас (СССР)… 519

Феминизм

• Элизабет Бадинтер (Франция)… 522

• Ольга Воронина (СССР)… 525

Социальная справедливость

• Леонид Лопатников (СССР)… 529

• Катрин Самари (Франция)… 534

Экология

• Эдуард Сагетдинов (СССР)… 536

• Мари Элен Мандрильон (Франция)… 542

Европа

• Бернар Гетта… 546

Мир миров

• Михаил Гефтер… 550

Мы и другие
Nous et les autres


Общество и настроения
Sociétés


Наследия и реальности
Héritages et pratiques


Чаяния
Aspirations et prospective

Вместо предисловия (обратно)

Дорогой Юрий!

Моя поездка в Москву и Иркутск дала мне уверенность в том, что нынешние социальные и культурные преобразования в вашей стране делают осуществимым проект, о котором всего несколько лет назад я не смог бы и подумать.

Суть его такова: провести совместно рассмотрение и сопоставление точек зрения на крупные проблемы нашего времени. Когда я пишу «совместно», я понимаю это так, что советские публицисты и исследователи и их французские коллеги рассмотрят - и те и другие по-своему - одни и те же вопросы: будущее семьи, демократия, права человека, профсоюзы и многое другое.

Я прилагаю к этому письму список, включающий около сорока тем, и предлагаю расширить его или сократить в дальнейшем в ходе работы так, как нам представится целесообразным, в случае если мое предложение приемлемо для тебя и кажется тебе осуществимым. А затем, если моим мечтам суждено сбыться, мы осуществим параллельную публикацию книги в Париже и Москве.

Эта публикация стала бы свидетельством больших изменений в отношениях между Востоком и Западом, поскольку она продемонстрировала бы возникшую ныне возможность диалога, сопоставление наших идей и представлений. Она показала бы, что минуло то время, когда Москва и все коммунисты во имя мировой Революции утверждали, что лишь одни они способны возвестить истину о ходе Истории. Это означало бы также, что кончилось время, когда Запад мог утверждать, что он, и только он, способен предоставлять свободу мысли.

Теперь каждый русский, любой советский человек может высказываться свободно и мыслить самостоятельно.

Какой это был бы переворот в бытующих у нас представлениях о Советском Союзе! Какой поворот и у вас, где это начинание позволит ознакомить ваших людей с нашими идеями после стольких лет изоляции!

Чем больше я об этом думаю, тем больше утверждаюсь в мнении, что осуществление такого замысла (если ты согласишься на наше «соавторство») могло бы стать не только свидетельством происходящих у вас перемен, но и способствовало бы разрушению того образа Советского Союза, который сложился повсеместно на Западе, и во Франции в частности.

Во Франции наши «внутренние изгнанники» (бывшие члены ФКП, ставшие ярыми антисоветчиками) объединились с вашей эмиграцией, образовав нечто вроде блока «просветителей», которые прекрасно осведомлены и продолжают рисовать апокалипсический образ Советского Союза. В значительной части этот образ отражает действительность, поскольку ваши руководители еще в недавнем прошлом утверждали тиранию в своей стране, а за ее пределами вторглись в Афганистан, осуществляли вмешательство в различных точках нашей планеты руками кубинцев или вьетнамцев, уподоблялись американцам, хозяйничающим в Центральной Америке. Особенно важно, что наличие таких режимов, как те, что известны нам по Праге, Варшаве и Бухаресту и сохраняются лишь благодаря угрозе военной интервенции, показывает реальность опасности, нависающей над страной, где компартия стремится сохранить власть любой ценой во имя Истории и благодаря Варшавскому пакту.

Конечно, опыт показывает также, что в Италии, например, существование активной компартии не стало фактором возникновения тиранического режима, а в Венгрии принципы социализма видоизменены таким образом, что на протяжении длительного времени картину экономической жизни удается сохранить в хорошем состоянии. Однако в целом общий итог на Востоке негативен.

И главное, ставя такой диагноз, многие утверждали, опираясь на свидетельства, вынесенные из вашей страны, что впредь ничему не суждено меняться в стране Гулага. Не далее чем вчера один из этих людей писал: «Когда мы рассуждаем об общественном мнении в Советском Союзе, остерегайтесь приписывать дар слова немым», а другой заявил: «Какое бы то ни было инакомыслие в СССР невозможно».

Авторы этих оценок исходят из ленинско-сталинского детерминизма, вывернутого наизнанку. Они не учитывают относительную независимость социальных явлений от политической реальности и сбрасывают со счета замечательную способность общества к регенерации, к внутреннему развитию. Игнорируется также и то, что в силу эффекта, который я бы назвал «эффектом бумеранга», эксцессы сталинско-брежневского режима вызвали у людей неодолимое стремление жить по-новому.

Вот почему предлагаемый мной проект приобретает большую ценность и для нас, и для вас. У нас его осуществление послужит свидетельством сохранности в советском обществе внутреннего потенциала обновления, покажет, что отмеченная мной автономия социальной сферы действительно создала условия для возникновения в недрах общества-Гулага новой интеллигенции. Ибо ныне значительная часть населения, обладающая хорошим образованием, высоким уровнем культуры, активным интеллектом, каждодневно подтверждает свою жизнестойкость, преобразуемую в способность к политической борьбе.

Эта книга будет представлять определенную ценность и для борьбы на одном из фронтов перестройки. Конечно, речь здесь не идет об экономическом фронте: здесь просвета еще не видно, и в вашей стране сохраняется самый широкий в мире разрыв между высочайшими духовными и творческими качествами народа и материальными условиями его повседневного существования.

Благодаря своему творческому гению ваши литераторы и кинематографисты дали миру возможность ощутить драматизм событий русской истории. Сегодня необходимо рассказать ему и о вашей оценке проблем нашего времени.

Марк Ферро


Дорогой Марк!

Я с большим интересом воспринял твою идею о книге, в которой наиболее важные проблемы нашего времени были бы представлены в форме диалога французских и советских интеллектуалов. Эта идея так сильно меня затронула, что я сразу же, прочитав твое письмо, набросал довольно большой список из слов-понятий, которые, как мне показалось, могли бы заинтересовать - в современной их интерпретации - как французских, так и советских читателей. Затем эту твою идею я стал обсуждать с моими коллегами - историками, лингвистами, социологами. Все они подхватили ее, что называется, слету, каждый тут же предложил что-то свое, а самое главное, настойчиво посоветовал мне ни в коем случае не упустить саму возможность этого совместного издания. Такая живая реакция объясняется, видимо, тем, что у многих думающих людей в нашей стране давно уже накапливалось стремление не просто к самовыражению наедине с самим собой - это дело давно уже стало для нас привычным, - но и стремление к собеседованию, потребность в самопознании через другого, а вместе с тем и желание открыться этому другому, открыться современному миру, сделаться понятными для него со всеми нашими муками и переживаниями, со всеми разочарованиями, поисками и надеждами. Слишком долго мы жили на этой земле в состоянии интеллектуальной самоизоляции. Самоизоляция, говорю я. Для нас долгое время оставались невозможными нормальные отношения с западной культурой, поскольку, по существу, на всю эту культуру был наложен запрет господствовавшей у нас удушающей идеологией, которая, по самоопределению, претендовала на то, чтобы быть единственным голосом истины, и эта идеологизация всех сфер творческой активности у вас с удовольствием представлялась как доказательство нашей неспособности на какие бы то ни было изменения. И это часто мешало вам улавливать то, что все-таки продолжало жить за нашим ортодоксальным фасадом, мешало вам ухватить те богатства мысли, которые накапливались в ходе продолжавшихся у нас дискуссий. Я бы очень хотел, чтобы наша совместная книга стала одновременно и для нас новой точкой отсчета реинтеграции в мировую культуру, с привнесением в нее всей нашей специфичности, и для вас - первым шагом к тому, чтобы начать вновь познавать нас, отказавшись от всех стереотипов и предрассудков.

Слава богу, времена меняются, и на это уже можно надеяться. У нас все реже говорят, что только в пределах марксизма возможно продвижение к истине. Кроме того, с работами М. М. Бахтина в советскую гуманистику пришла идея диалога, идея, согласно которой (и вопреки практикующимся у нас официальным доктринам) могут быть не только разные трактовки, разные суждения о каком-то определенном предмете, принадлежащие одному и тому же сознанию, но что разные типы мышления могут совершенно по-разному воспринимать один и тот же предмет. Эта идея оказалась очень созвучной тревожным реалиям XX века. Без нее трудно справиться с углубляющимися противоречиями нашей эпохи.

Это первое, что мне хотелось бы сказать тебе, Марк, в ответ на твое предложение. Было бы очень желательно, чтобы у читателей книги утверждалось сознание, что представленные в ней взгляды не следует по привычной схеме подразделять на плохие или хорошие. Хорошо бы всем нам свыкнуться с мыслью, что сознания бывают разными по типу, по характеру и каждое из этих разных сознаний может и имеет право по-своему мыслить об окружающем мире.

Во-вторых, об образе другого. За последние десятилетия мы, конечно же, дали миру слишком много поводов плохо думать о нас. Длительная война режима против собственного народа, реки крови, социализм без колбасы и свободы, фальсифицированная история, изуродованное сознание, зловещие, опасные международные авантюры -все это и многое другое сформировало в представлениях миллионов людей на Западе неприглядный, отталкивающий образ СССР. Горько нам, живущим в этой стране и не видящим себя вне ее, сознавать эту истину. Но надо. Надо, чтобы понять, как и почему все это стало возможным. Надо, чтобы, открывшись самим себе и всему миру, совершить национальное покаяние перед погибшими, перед искалеченными душами живых. Надо, наконец - и это главное, - чтобы, поняв и покаявшись, простить всех, кто жил в этой стране до нас. Не забыть, не оправдать или осудить, а именно простить.

Мне кажется, что мы как людское сообщество в таком вот очень сложном, мятежном состоянии, мы в поисках самих себя, в своей собственной истории и в современном нам мире, мы в качестве образа другого, если бы нам действительно довелось раскрыться, могли бы представлять действительно большой интерес.

Совместная книга могла бы быть также и своего рода инструментом для восстановления более комплексного видения нашей страны и тем самым способствовала бы разрушению сформировавшегося у нас упрощенного, стереотипного ее образа, основанного на идентификации, сведении всего, что есть в нашем обществе, к системе власти, заглушающей все прочие социальные голоса. Правда, эти голоса долгое время были еле слышимыми, что поделаешь, если иначе говорить было нельзя. Да, негромко, но они все-таки звучали! И разве возможно было бы все то, что происходит у нас сегодня, без тихого шелеста тех голосов, которых не хотели слушать ни по ту, ни по эту сторону границы? И разве это максимально упрощенное видение нашей страны, разве оно не способствовало усилению вашей собственной самоуверенности? Ведь если образ другого демонизирован, довольно просто почувствовать себя ангелом. Я не хотел бы отрицать, что у вас были вполне определенные основания представлять нас в ужасном виде. Но Прага и Будапешт - они также были и для нас. То же и об эмигрантах. Подавленные самовластным режимом и выброшенные из их собственной страны, они, конечно же, способствовали созданию демонизированного образа моей страны. Можно ли их за это осуждать? И служит ли это основанием для сведения горестной, но далеко не однозначной реальности всей страны к одному лишь ее режиму? Что касается меня, я так не думаю, и наша книга призвана это показать.

Образ другого - это и зеркало, в котором люди пытаются отыскать черты собственной часто ускользающей идентичности. Я очень хотел бы, чтобы эта книга была инструментом и для нас, - инструментом, помогающим воссоздать у нас ваш образ, образ французов, западного мира, восстановить его в мягких, импрессионистских тонах, а не мощных экспрессионистских очертаниях, остающихся пока что господствующими. К настоящему времени у нас сложилось два прямо противоположных и, я бы сказал, почти симметричных образа Запада. Единственный момент, который был присущ обоим, - отсутствие критичности. Демонизированный официальной пропагандой для одних Запад таким и оставался; для тех же, кто противостоял этой пропаганде, Запад становился мифическим раем. Западные друзья говорили этим последним, что и у них есть проблемы. Но их слушали и не слышали. Я хотел бы надеяться, что французские авторы, рассказывая нам о своих проблемах, помогут нам воссоздать более проблемный, а следовательно, и более реалистичный образ Запада. Может быть, это и будет необходимой основой для подлинного диалога? Для того, чтобы начать разрешение проблем, стоящих перед нами по обе стороны западно-восточной границы, таких, как мир, экология, борьба за более человечное существование.

Мне кажется, что наша книга должна разбить не только старые стереотипы, но и совсем новые, рождающиеся уже в наше время. Если мы, советские люди, слушаем представителей западного мира с этаким отдаленным снисхождением, не прилагая усилий по-настоящему услышать их, то и у нас порой складывается впечатление о себе как о говорящих в пустоту. С некоторого времени в навязываемом Западу образе перестройки мы находим себя ранжированными одними и теми же этикетками: «перестройщики», «горбачевисты». Перестройка уже, как мне кажется, в некоем западном видении идентифицируется только с Горбачевым; но если это так, не обедняется ли тем самым именно то главное, что нам дала перестройка, то есть разномыслие, разнообразие, плюрализм мнений? Вот почему я считал нужным пригласить для участия в работе над книгой самых разных людей, которые придерживаются самых разных воззрений на эту нашу реальность.

Юрий Афанасьев

(обратно)

Мы и другие (обратно)

Конвергенция, мирное сосуществование (обратно)

Андрей Сахаров


В изданном в 1980 году «Советском энциклопедическом словаре» о конвергенции написано: «Буржуазная теория, в основе которой лежит идея о якобы происходящем постепенном сглаживании экономических, политических и идеологических различий между капиталистической и социалистической общественными системами. Возникла в 50-х годах в связи с научно-технической революцией, ростом обобществления капиталистического производства. Основные представители: Дж. Гелбрейт, У. Ростоу (США), Я. Тинберген (Нидерланды) и др. Коренной порок теории конвергенции - технологический подход к анализу социально-экономических систем, игнорирующий принципиальные отличия в характере собственности на средства производства при капитализме и социализме».

Такова была (а в значительной степени сохраняется и сейчас) официозная оценка этого важнейшего политического понятия. Но одновременно получают распространение - и в условиях гласности частично проникают на страницы печати - альтернативные точки зрения, по моему мнению более правильно отражающие историческую реальность и ее требования. Ниже излагается позиция автора данной статьи.

Человечество оказалось в XX веке в беспрецедентной ситуации реальной опасности самоуничтожения. Результатом большой термоядерной войны может быть лишь гибель цивилизации, смерть и страдания миллиардов людей, социальная и биологическая деградация оставшихся в живых и их потомков. Не исключена гибель всего живого на поверхности суши. Не менее грозной является многоликая экологическая опасность - прогрессирующее отравление среды обитания средствами интенсификации сельскохозяйственного производства и отходами химических, энергетических, металлургических производств, транспорта и быта, уничтожение лесов, истощение природных ресурсов, необратимое нарушение равновесия в живой и неживой природе и - как апогей всего - нарушение генофонда человека и других живых существ. Мы, возможно, уже вступили на путь, ведущий к экологической гибели. Единственное, чего мы не знаем, - какую долю пути мы прошли, сколько осталось до критической черты, после которой уже нет возврата. Будем все же надеяться, что осталось достаточно, чтобы успеть вовремя остановиться. В ряду глобальных проблем - колоссальная неравномерность мирового экономического и социального развития, угрожающие тенденции в «третьем мире», голод, болезни, нищета сотен миллионов людей. Безусловно, необходимы срочные меры для предотвращения непосредственной опасности скатывания в пропасть термоядерной войны - урегулирование региональных конфликтов путем компромиссов, движение к глубокому разоружению, к достижению равновесия и оборонительного характера обычных вооружений. Столь же необходимы срочные меры внутригосударственного и международного характера для улучшения экологической ситуации, международные усилия для смягчения проблем «третьего мира».

Однако я убежден, что единственным путем кардинального и окончательного устранения термоядерной и экологической гибели человечества, решения других глобальных проблем является глубокое встречное сближение мировых систем капитализма и социализма, охватывающее экономические, политические и идеологические отношения, то есть, в моем понимании, конвергенция. Именно разделение мира придало глобальным проблемам такую трагическую остроту, поэтому только устранение этого разделения может их разрешить.

В разделенном мире неизбежно будет сохраняться в той или иной мере недоверие, подозрительность. Поэтому все международные соглашения окажутся недостаточно надежными. Очень трудно будет обеспечить необратимость разоружения. В момент обострения «орала» вновь могут быть перекованы на «мечи». Возможности современной техники сейчас многократно превосходят возможности периода второй мировой войны - Манхеттенского проекта и создания ФАУ-2. В случае военной мобилизации можно очень быстро сделать даже на пустом месте десять (или тридцать) тысяч ракет и термоядерных зарядов к ним и многое другое, не менее страшное. То есть опасность уничтожения человечества сохраняется. Определяющая экономическая задача в разделенном мире - не отстать (или - соответственно - догнать и перегнать). Между тем перестройка производства, всего образа жизни на экологически безопасный путь требует большого самоограничения, отказа от форсированного развития. В условиях конкуренции, соревнования двух систем это невозможно, то есть экологическая проблема тоже не получает своего разрешения. Неэффективной по тем же причинам в разделенном мире окажется также борьба с другими глобальными опасностями.

Конвергенция подразумевает отказ и от догматизма капиталистической идеологии ради спасения человечества. В этом смысле идея конвергенции примыкает к основному тезису нового политического мышления перестройки. Конвергенция тесно связана с экономическим, культурным, политическим и идеологическим плюрализмом. Если мы признаем, что такой плюрализм возможен и необходим, то мы тем самым признаем возможность и необходимость конвергенции. Близки к идеям конвергенции фундаментальные концепции открытости общества, гражданских прав человека, отраженные во Всеобщей декларации прав человека ООН, а также - в более отдаленной перспективе - концепция общемирового правительства. Если мы проанализируем основные тенденции в развитии современного мира, отвлекаясь от частностей и зигзагов, то мы увидим несомненные признаки движения в сторону плюрализма.

В тех странах, которые мы называем капиталистическими или западными, во всяком случае во многих из них, наряду с частным сектором возник сектор государственной экономики. Еще более существенно развитие различных форм участия трудящихся в управлении и прибылях. Чрезвычайно важно создание во всех странах Запада институтов социальной защиты населения. Вероятно, мы можем сказать, что эти институты - социалистические по своей природе, но они превосходят по своей эффективности все то, что мы реально имеем в странах, называющих себя социалистическими. Я рассматриваю все эти изменения как капиталистическую часть общемирового процесса конвергенции.

В социалистических странах трагический путь сталинизма (и различных его вариантов) повсеместно привел к антиплюралистическому обществу. Однако эта система оказалась неэффективной перед лицом задач интенсивного развития в условиях научно-технической революции, чрезвычайно бюрократизированной, социально ущербной и коррумпированной, губительной в экологическом смысле и расточительной в отношении человеческих и природных ресурсов.

Сейчас почти во всех социалистических странах начался процесс изменений, получивший в СССР название перестройки. Первоначально в характеристике этих изменений вообще избегалось употребление слова «плюрализм» и тем более «конвергенция», сейчас иногда говорят о «социалистическом плюрализме». По моему убеждению, перестройка может быть успешной только при последовательном осуществлении глубоких системных плюралистических изменений в экономике, в политической сфере, в сфере культуры и идеологии. В настоящее время в социалистических странах намечаются отдельные элементы этого процесса. Картина изменений носит неоднородный, пестрый и в ряде случаев противоречивый характер. Я рассматриваю перестройку как часть общемирового процесса конвергенции, жизненно необходимую для социалистических стран и для всего мира.

Кратко резюмируя, конвергенция - реально происходящий исторический процесс сближения капиталистической и социалистической мировых систем, осуществляющийся в результате встречных плюралистических изменении в экономической, политической, социальной и идеологической сферах. Конвергенция является необходимым условием решения глобальных проблем мира, экологии, социальной и геополитической справедливости.


Ален Турен


В понятии мирного сосуществования не было бы ничего нового, если бы оно ограничивалось желанием предотвратить любой открытый конфликт между двумя обществами или государствами, которые рассматриваются как полностью противоположные друг другу. Действительно, трудно понять, в каких областях, не считая конкуренции в захвате рынка сбыта, могут сталкиваться интересы таких полностью чуждых друг другу объединений. И когда речь идет о ядерных сверхдержавах, прямо или косвенно осуществляющих контроль на обширных территориях, трудно надеяться на что-нибудь лучшее в отношениях между ними, чем на «холодную войну», созданную холодом равновесия ядерного страха.

Понятие мирного сосуществования важно потому, что оно ставит под вопрос чуждость по отношению друг к другу Западной и Восточной Европы и, более того, утверждает, что у обоих видов общества должны быть и есть общие элементы, аналогичные формы организации и цели. В СССР в период послевоенного восстановления (период Н. С. Хрущева) это общее сводилось к экономической области: Восток, Запад и Юг должны модернизироваться, используя науку и технику для повышения производительности. Таким же образом после социалистической революции СССР с наибольшим энтузиазмом принял американские методы рационализации: тейлоризм и фордизм; после второй мировой войны капиталистический Запад, социалистический Восток и националистический Юг восхваляли модернизацию и рост производительности. Поэтому возникла мысль о прогрессивной конвергенции всех стран к общей модели современного общества, в котором будет господствовать, по мнению М. Вебера (конец XIX века), принцип инструментализма, расчета, технологии и секуляризации. ООН, в основном посредством специализированных организаций, таких, как ФАО, ЮНЕСКО и ВОЗ, активно распространяет идеи единства мира в духе философов XVIII века, которые проповедовали идею вечного мира.

Мощное проявление современности, которое до поры до времени ограничивало политические и идеологические антагонизмы, перенеся их в рамки общего движения к экономическому развитию, должно было установить социальную справедливость и демократию. Некоторые незападные страны слишком далеко зашли в осуществлении этого принципа. Так было в Польше во времена Терека, о чем свидетельствуют произведения его основного советника по идеологии, а также в двух больших латиноамериканских странах, Бразилии и Мексике, которые были убеждены, что быстрый рост позволит им включить в современный сектор их экономики население, изгнанное нуждой из деревни, демографический взрыв и невыносимые формы социального господства. Волна доверия к техническому прогрессу захлестнула весь мир.

В 60- х годах и последующие десятилетия ситуация изменилась и характеризовалась резким отступлением от идей прогресса, развития и постепенной ликвидации политических и социальных различий в рамках всеобщей модели современного общества. Одновременно с падением темпов экономического развития повсюду стали вновь возникать идеи защиты личности и общества с характерными традициями и поверьями. Место идеи о едином мире заняла защита культурных и социальных различий, которые не только не должны были быть уничтожены, а, наоборот, превознесены и укреплены. Мир 70-х годов раскололся, обострился антагонизм между Востоком и Западом, Югом и Севером. В начале 80-х годов более или менее глубокий экономический кризис обострил противоречия и увеличил количество очагов насилия на стыках зон, ставших прежде всего геополитическими и соответственно определяемых как чуждые и враждебные друг другу. Мирное сосуществование уступило место идее «крестового похода». Началось ли теперь обратное движение истории? Будем на это надеяться. Только на этот раз противостоять столкновениям идеологических и военных интересов будет не надежда на чисто экономическое развитие, а дух свободы, стремление к демократии и защите прав человека. В 50-е годы господствовала экономика, в 60-е и 70-е -политика; будут ли в 90-е годы господствовать этика и дух свободы? Действительно, теперь не достаточно заявить, что все страны движутся к одной цели, но разными путями. Мы сейчас допускаем то, что различия будут существовать всегда и даже иногда усиливаться, и это исключает мысль, что все страны проходят одни и те же ступени развития. Различия ограничиваются не экономикой, а лежащей в основе демократии политической моралью. Как здесь не отметить удивительный прогресс демократической мысли в мире? Несколько десятилетий назад считалось, что ее могут себе позволить только богатые страны. Говоря об этом, надо отметить, что в отличие от Ю. В. Андропова М. С. Горбачев в основу перестройки ставит не только модернизацию, но и гласность, то есть демократизацию в начальном ее проявлении. Демократия вновь восстанавливается и укрепляется в Латинской Америке и во многих регионах Азии. Было бы неосторожным и наивным утверждать, что демократическая мысль в конце концов объединит вокруг себя весь мир, но можно выдвинуть идею о том, что государства, сильно отличающиеся друг от друга по культуре, общественному строю и экономике, могут мирно сосуществовать, если они будут соблюдать основные принципы демократии. Именно это является новым в понятии сосуществования; оно отличается от того, которое было принято у предыдущих поколений, но оно является более глубоким и дает больше надежд.

(обратно)

Диалог культур (обратно)

Эва Берар


Термин «культура» в своем современном значении появился в Европе в произведениях мыслителей XVIII века Монтескье, Вико и Хардера. Их вдохновляет усиление мощи государств и интереса к открытым заморским странам; они поднимают проблему различия культур и задаются вопросом о праве на их многообразие. Можно ли, таким образом, заявлять, что они выражают и предсказывают некий «диалог культур»?

Диалог как живое и взаимное общение между собеседниками позволяет им не только осознать, что собственное существование не является единственно возможным, но и выказать интерес к опыту других, а также испытать чувство равенства.

Не многие явления культуры XIX века, как видно из исследований, были примером такой открытости. Европейская аристократия, замкнувшись в эзотерической космополитической культуре, признавала диалог только с себе равными; Французская революция, вдохновленная идеей рационализма и универсализма эпохи Просвещения, воспринимала другие культуры только с точки зрения соответствия своей собственной модели; романтизм приходит к открытию «фольксгейста», «национального духа», погруженного в исследования собственных истоков; «весна народов», несмотря на интернациональный характер своих баррикад, приносит национальные стремления в жертву независимости; наконец, Маркс и основанное на его идеях социалистическое и коммунистическое движение отвергают гипотетический диалог, развенчивая как идею национального единства, в которой они видят выражение классовых интересов буржуазии, так и идею разнообразия культур, которые, по их мнению, подчинены законам линейного и детерминированного развития.

В то же время различия между культурами, имеющими общий источник, являются менее резкими, чем те, что существуют между европейскими метрополиями и колонизированными народами. Промышленно развитые Европа и Америка, осуществляя экспансию и завоевания на других континентах, преследуют с точки зрения оправдания своей политики ту же цель, что и наполеоновские войны. Речь идет о навязывании собственного единственно верного идеала; и если раньше к этому идеалу приобщались народы, считавшиеся равными, то теперь предполагалось завоевать и воспитать «отсталые народы», обещая им перспективу достижения единственного признанного высшим идеала: универсализма западной цивилизации. Но как в одном, так и в другом случае рассчитывать на проявления благодарности за подобные благодеяния чаще всего не приходится.

Первая мировая война поколебала до основания веру в тождественность европейских культур. Европейцы обнаружили, что ценности, на которых зиждилась их цивилизация, пришли в упадок, и с тех пор многие ищут «живительные силы» в культурах, считавшихся низшими: в культуре примитивных (или доисторических) народов, в культуре «нового человека» большевистской России, в культуре США или даже в культуре языческой Европы.

Возникновение нацизма в самом центре Европы как будто бы подтверждает правоту тех, кто считает капитализм могильщиком гуманизма, а Советский Союз его спасителем. С таким желанием поставить культуру на новую основу в 1935 году в Париже собрался Первый международный конгресс интеллектуалов в защиту культуры. Был ли он диалогом? Скорее всего, это было сплочение, вызванное появлением нацизма. Сразу же после окончания войны против гитлеровской Германии под влиянием «холодной войны» и «ждановщины» все сводится к протокольному обмену посланиями. Разделенная на две части «железным занавесом», Европа теряет контроль над своим культурным наследием. Даже объявленное Хрущевым «мирное сосуществование» не смогло уничтожить идеологические запреты на контакты между народами двух блоков.

Эти три формы притеснения в области культуры связанные с колониализмом, нацизмом и «ждановщиной», сегодня, кажется, теряют свою силу. Чрезвычайно быстрое развитие средств связи и коммуникации открывает новые перспективы для «диалога культур». Опасаться следует обратного: унификации культур, которая низводит до уровня фольклора национальные и социальные особенности, и превращения культуры потребления в товар, обмениваемый на широком рынке, где все ценности, складываясь, взаимно аннулируются и где вместо понятия «диалог культур» возникает понятие «обмен продуктами культуры». Именно это предсказал Клод Леви-Строс еще четверть века назад, говоря по поводу «фальшивого эволюционизма»: «Современный человек старается понять различия культур, одновременно уничтожая то, что в них его не устраивает».

(обратно)

Образ другого, образ врага (обратно)

Марк Ожэ


«Другой», в смысле чужой или чужестранец, - это тот, к кому испытываешь непреодолимое влечение и кто кажется тебе непостижимым, но кого можно смутно наблюдать как бы сквозь терпеливо проделанную узкую щель, чей облик можно угадывать или воображать. Такова была непрерывно ускользающая и вновь обретаемая цель западной этнологии, неизменно пытавшейся обнаружить - через противоречия в другой культуре - то определенную «чуждость», столь массовую и одновременно притягательную, что она становится близкой и достойной подражания (словно перс у Монтескье, через которого Европа была призвана определить меру своих недостатков), то не поддающийся в конечном итоге описанию образ чужой реальности, столь своеобразной, что она становится несопоставимой с вашей реальностью - это уже не добрый дикарь, а некто непостижимый, чьи представления о ценностях, о насилии, о любви и чей образ мысли не могут мериться на наш (то есть западный) аршин. Так что путешествие в гости к этому «другому», если бы удалось его совершить, было бы путешествием без возврата.

Отсюда, вероятно, элементарное, уже давно установленное и по-прежнему существующее правило для начинающего этнолога: он должен воплощаться в объект своих исследований и быть одновременно сторонним наблюдателем. Это является методическим предписанием, в котором фактически речь идет о предполагаемом объекте этнологического исследования. Отсюда также, вероятно, разные формы колониальной политики, которая могла сопутствовать завоеванию или установлению господства над другими народами. Двумя краткими выражениями этой политики являются, с одной стороны, ассимиляция, которая делает «другого» юридически равноправным, но которая не признает за ним права на самобытность, и, с другой - сегрегация, которая закрепляет существующее различие и лишает «другого» какой-либо возможности ставить вопрос о равноправии.

Однако этнология не ограничивается тем, что как бы рекомендует в обязательном порядке уподобиться шизофренику. Так как если трудно быть одновременно и самим собой и другим, то возможен, и даже неизбежен вывод, что «другая сторона» также создает для себя образ своего «другого»; и именно потому, что этнология осознает наличие образа «другой стороны» у «других», она оказывается в состоянии разорвать порочный круг, в который, казалось, было заключено ее исходное определение. Так как этот «другой других» не просто человек другой национальности или другой культуры, даже если история и опыт свидетельствуют о значимости этого «другого» и об актах насилия, могущих кристаллизовать образ сообществ, народностей и групп, которые несут на себе клеймо существенно отличных и поэтому вызывающих тревогу и опасных. «Другой других» - это также тот образ, который эти другие создают для себя об индивидуальном «другом», или, точнее говоря, образ, который каждый из них создает для себя о тех, с кем он должен иметь дело, думая неизбежно во множественном числе о своем отношении к окружению, которое сторонний наблюдатель возводит в категорию недифференцированного «другого».

Этнология учит нас не отождествлять общество и культуру и не возводить в субъект выведенную в результате такого отождествления сущность: обобщенный француз, русский или представитель племени бамбара не существует как таковой (как и абстрактно обобщенный армянин или баск). Этнология учит нас также, что во всех культурах были разработаны теории об индивидууме, а точнее, представления об индивидуальной идентичности и об отношениях между людьми, представления, по существу, проблемные, потому что они не столько рассматривают проблемы половых и возрастных различий, сколько идут еще дальше вглубь и изучают отношение к любому другому лицу, обе сущности которого, строго говоря, немыслимы друг без друга. Всякое восприятие идентичности проходит через восприятие отношения. И это является высшим достижением, последним словом антропологии (в смысле сравнительной этнологии) ритуальных отправлений, культов или суверенитета.

Если всем обществам присущи внутренние различия, которые не позволяют отождествлять их с однородными культурами, являющимися как бы их естественным и специфическим выражением, то все культуры испытали на себе со всей очевидностью влияние других культур. Правила, лежащие в основе родственных и семейных связей, теории наследственности, правила наследования и преемственности поколений, организация родовых, кастовых и возрастных сообществ, а также представления о физическом и психическом облике и межличностных отношениях исходят из двойственной идеи о «другом» - как о личности и как о социальной или этнической сущности. Нет такой культуры, которая не являлась бы синтезом мышления отдельной личности и коллективно выработанных установок. Таким образом, всякую культуру можно было бы определить как историческую и как сегментальную категорию. Историческую - потому что она представляет собой практику, подверженную влияниям, обменам, борьбе, изменениям, творящим историю; сегментальную - в том смысле, в котором этнологи употребляют данное выражение для анализа механизмов становления и расслоения родовых групп в общих пирамидальных структурах, в которых уровни тождества являются одновременно уровнями противоположности. Уделив далеким «другим» такое же внимание, как и близкому «другому», своему повседневному соседу, этнолог может осознать, что он изучает не столько «других», сколько их антропологию, представление или представления, которые эти «другие» имеют о нем самом, «другом» для них, об отношениях между ними. Поэтому их «другость» (специфичность) ему кажется менее чуждой, а их общество - менее чужим.


Андрей Мельвиль


На протяжении веков разные причины толкали людей на соперничество, конфликты, вражду. В разных обществах и культурах по-разному определялись те государства, народы, социальные группы, которые считались враждебными, а сами конфликты и войны имели различный классовый характер и различное социально-политическое содержание. Но практически всегда ситуация напряженности и конфликта, особенно ведущая к вооруженным столкновениям, порождала «образ врага» и в свою очередь подкреплялась им; этот образ формировался в сознании людей и лежал в основе особой психологии враждебности и ненависти по отношению к другим группам, народам и странам.

«Образ врага» наполняется различным конкретным содержанием в зависимости от конкретных социальных и культурно-исторических условий. Тем не менее в различных исторических ситуациях, в различных обществах и культурах «образ врага» обретает некоторые общие черты. Независимо от конкретного культурно-исторического контекста внешний по отношению к данной группе или народу «враг» воспринимается в первую очередь как «чужой»; он - «варвар», несет угрозу культуре и цивилизации; он - воплощение жадности, враг всего святого; он по-животному жесток, фанатичен и готов на обман и любые преступления; он - палач и насильник, носитель смерти. При этом он сверхпредусмотрителен, дальновиден, точно знает, чего хочет, и неутомимо стремится к своей цели. Эскалация психологии враждебности имеет особую логику, ведущую к полной дегуманизации «образа врага», лишению его каких бы то ни было человеческих черт, человеческого лица. Поэтому «абсолютный враг» практически безличен, он - абстракция («международный еврейско-масонский заговор», «всемирное коммунистическое правительство», «мировой империализм» и т. п.).

Во многих отношениях «образ врага» строится как антипод собственным громко декларируемым ценностям и идеалам. И чем больше эти ценности и идеалы проникнуты идеологическим абсолютизмом, чем дальше они от действительности, тем больше искушение найти в «образе врага» внешнего «козла отпущения», на которого можно возложить вину за разрыв между словом и делом. Такой чудовищный «образ врага», рисующий противника в облике варвара и фанатика, готового совершать любые преступления, лгать и обманывать, оправдывает в отношении к нему любые действия, не дает проснуться ни малейшему сомнению в своей правоте. Окружающий мир воспринимается априори как враждебный, полный врагов, что подкрепляется двойным стандартом в оценке своих и чужих действий.

Психология враждебности ведет к формированию особой политической морали с известным набором принципов: «Кто не с нами, тот против нас», «Если враг не сдается - его уничтожают», «Что плохо для противника, хорошо для нас». «Образ врага» диктует и политический расчет, исходящий из худшего варианта, который приобретает собственную инерцию и становится так называемым «самоосуществляющимся пророчеством», которое ведет к спиралевидной эскалации напряженности и враждебности.

«Образ врага» резко ограничивает возможности рационального и контролируемого поведения, препятствует осознанию общих интересов, всего, что так или иначе могло бы объединить усилия двух сторон. Упор здесь делается исключительно на противоречия и противоположности, что соответственно диктует жесткую логику односторонних действий по противодействию «врагу». Это в свою очередь ведет к ответным контрмерам и в конечном счете - к опасной эскалации конфликта. Мышление, подчиненное психологии враждебности, глухо к нравственным критериям, и в первую очередь к общечеловеческим нормам нравственности, поскольку в его основу положен групповой эгоистический интерес, достичь которого стремятся за счет других. Мышление, проникнутое «образом врага», является порождением и в свою очередь подкреплением невежества. «Образ врага» - одно из главных препятствий на пути к диалогу и общению, он категорически исключает возможность цивилизованного международного общения и сотрудничества, ведь сосуществование с «врагом» просто невозможно и морально порочно.

Наконец, «образ врага» не только опасен для стабильности и безопасности международных отношений, но и влечет за собой крайне негативные последствия для жизни внутри страны, поскольку именно истерия по поводу внешней угрозы чаще всего используется для оправдания режима секретности и всеобщей подозрительности, создания «мобилизованного» общества, искусственного национального единства, «охоты на ведьм», подавления инакомыслия, отвлечения внимания от собственных внутренних проблем.

Возникает вопрос: в чем причины существования «образа врага», навсегда ли он укоренен в человеческом сознании и поэтому всегда будет порождать напряженность, конфликты, войны?

Конечно, и в прошлом войны наносили колоссальный урон цивилизации, однако они все же не ставили под вопрос ее общее поступательное движение. В прошлом, когда издержки враждебности не были чреваты угрозой тотальной катастрофы, человечество еще могло позволить себе существовать с «образом врага». Сегодня же и масштабы нависшей угрозы, и сложность глобальных проблем, и достигнутый уровень человеческого мышления - все это требует нового подхода к отношениям с другими странами и народами, выработки более адекватных взаимных представлений о себе, о других и об окружающем мире.

Было бы, по всей видимости, наивным рассчитывать на то, что в ближайшем будущем «образ врага» можно будет заменить «образом друга». Слишком велики реальные разногласия и противоречия, слишком тяжел унаследованный груз предрассудков и предубеждений, подозрительности и недоверия. Более реалистичной задачей были бы попытки постепенного вытеснения «образа врага», особенно в его крайних, идеологизированных формах, представляющих особую опасность в современном хрупком мире.

Важно при этом учитывать, что «образ врага» - особенно в том искусственно идеологизированном, манихейско-моралистическом виде, в каком он известен сегодня, - не столько врожденная черта сознания, сколько продукт целенаправленной манипуляции им. «Образ врага» всегда был важной составной частью морально-психологической подготовки войск к войне. Но с развитием системы массовой пропаганды, особенно в ее тоталитарном варианте, адресованном всей нации, выдвигается задача тотальной морально-психологической обработки не только войск, но и всего населения - как своего собственного, так и потенциального противника. Такое манипулирование, прежде всего по каналам средств массовой информации, сегодня осуществляется в первую очередь теми кругами и группами, положение которых в обществе оправдывается существованием внешнего «врага» и внешней «угрозы». В целом же «образ врага» выступает в качестве важного компонента идеологии милитаризма, идеологической и психологической подготовки войны, который по затрате средств и по потенциальной опасности соизмерим сегодня с реальной военной мощью.

В различных обществах и культурах различные группы выступают основными носителями и распространителями «образа врага». Например, сегодня во многих западных странах это, прежде всего, военно-промышленный комплекс и политики ультраправого толка, которые ради подстегивания гонки вооружений апеллируют к тезису о «советской угрозе», насаждают в массовом сознании «образ врага» в лице Советского Союза. В этих же рядах - профессиональные антикоммунисты, в том числе в академических кругах и в средствах массовой информации, некоторые эмигрантские лобби и др.

Далеко не все в этом плане благополучно и у нас самих, в СССР. По сути дела, лишь с началом эпохи гласности у нас стало возможным открыто обсуждать саму проблему «образа врага», в том числе и применительно к нам самим. Мы не забыли наши собственные плакаты и карикатуры с «волчьим оскалом империализма», перегибы и морализаторство в нашей политической риторике, черно-белую упрощенность и выборочность в подходе к изображению другой стороны. Но проблема источников формирования «образа врага» в лице Советского Союза имеет и другую практическую сторону. Это наши внутренние факторы, которые так или иначе способствовали формированию в массовом сознании Запада подозрительности и недоверия к СССР.

Здесь и героизация тотальной и ежеминутной борьбы с «классовым врагом», и повальная охота за «врагами народа», и абсолютизация различий и противоречий между общественными системами, и сомнительно звучавшие прогнозы типа «мы вас закопаем», и одержимость секретностью и ксенофобией, и беспробудная «монолитность» периода застоя. К тому же и ряд реальных событий нашей истории не мог не порождать негативного восприятия Советского Союза - от перегибов в коллективизации и сталинских «чисток» до «ждановщины» и пренебрежения правами человека. И конечно, не могли не сказаться на формировании негативных представлений о Советском Союзе просчеты и ошибки в нашей внешней политике.

Избавление от «образа врага» предполагает выход на новый уровень политического мышления. Это связано с тем, что дегуманизация в «образе врага» в свою очередь ведет и к дегуманизации собственного образа, представлений о самих себе. Изживание застарелых идеологических стереотипов, преодоление психологии враждебности, переход к новому мышлению - сложная политическая и психологическая задача. Здесь совершенно необходимо встречное движение с обеих сторон в общем направлении более адекватного узнавания Друг друга. Ведь чтобы создать «образ врага», достаточно усилий одной стороны, но чтобы избавиться от него, необходимы совместные действия обеих сторон.

(обратно)

Идентичность, культурное самосознание (обратно)

Леонид Гозман, Александр Эткинд


Идентичность - субъективное переживание человеком своей индивидуальности. Человек, рассмотренный в структуре философских категорий «общее - особенное - единичное», предстает как: а) человечество в целом и общечеловеческое в каждом конкретном представителе нашего рода; б) определенная общность людей (расовая, национальная, классовая, конфессиональная, профессиональная, половая, возрастная, характерологическая и пр.) и проявления этой общности в конкретных людях; в) отдельный человек в конкретной единственности своего реального существования. Эта трехуровневая структура представляет собой, по-видимому, одну из важных универсалий бытия и самосознания человека.

Каждый из этих уровней существует как объективная реальность. Человечество есть биологический вид, связанный единством происхождения и возможностью потенциального скрещивания. Одновременно - это очевидное нам сегодня социально-экономическое единство. Генетическая, экологическая, экономическая, культурная общность человечества в разной степени отражается разными историческими эпохами; по-разному осознается она и разными людьми одной и той же эпохи.

Общности среднего уровня также имеют, как правило, ту или иную объективную основу. Основа эта может быть биологической (общность пола, возраста, расы, темперамента и т. п.); она может быть выражением социальной дифференциации человечества (государства, классы, профессиональные группы и т. п.); общность может быть и культурной (по языку, религии, вкусам или интересам и т. п.). Общности среднего уровня, подобно фонемам, конструируются как системы оппозиций. Они, как правило, противопоставлены друг другу и вне «своего другого» не могут быть определены. Таковы, например, отцы и дети, мужчины и женщины, правые и левые, экстраверты и интроверты, начальники и подчиненные и т. д.

Отдельный человек есть также объективное анатомофизиологическое единство. Он есть, далее, продукт социализации и результат движения по объективно уникальной и непрерывной траектории жизненного пути. Он есть единый по своему существу субъект деятельности и носитель определенных культурных ценностей. И вместе с тем уровень развития человеческой индивидуальности как целостности и уникальности характеристик данного человека может изменяться в огромном и очень значимом диапазоне. Столь же вариативен и уровень осознания человеком своей индивидуальности.

В субъективной реальности любого индивида в большей или меньшей степени представлены все эти три уровня. Это соотношение, которое может быть резко различным в зависимости от культуры, личности, исторического или психологического уровня развития индивида, и составляет структуру идентичности.

В отличие от представителей естественных наук, объясняющих изучаемые ими явления, но не оценивающих их, мы не можем и не хотим уклоняться от этической оценки различных вариантов идентичности.

По-видимому, историческое и личное «взросление» человека выражается в диалектическом процессе расширения его идентичности до масштабов человечества и одновременно углубления ее до все более полного и конкретного принятия своей уникальной индивидуальности. Все более актуальными становятся общечеловеческие ценности, все более выраженными - индивидуальные особенности. И одновременно размываются, обесцениваются, становятся неактуальными и как бы прозрачными границы расы, нации, сословия, темперамента, даже пола и возраста. Через идентификацию с человечеством человек приходит к подлинному осознанию своей индивидуальности, и, наоборот, приобщение к общечеловеческим ценностям возможно лишь через полное выражение своей самобытности. Замыкание человека на общностях среднего уровня ведет к остановке его развития, ограничивает возможности проявления его индивидуальности.

Общности среднего уровня неоднородны, и психологический смысл идентичности, основанной на них, определяется характером самой общности. Среди них есть общности естественные, натуральные, такие, как пол, возраст, раса. Осознание своей идентичности, базирующееся только на них, например: «я - мужчина, все остальное несущественно», является безусловным сужением и примитивизацией реального богатства и многообразия связей человека с миром. Яростные феминистки абсолютизируют свою принадлежность к женщинам, расисты - белые или черные - к расе. При этом упрощается не только оппозиционная группа - мужчины, «старшие», другая раса, - но и своя собственная, которая предстает средоточием всевозможных положительных характеристик. В сознании носителей такого рода идентичности человечество сливается со своей группой, общегуманистическое осознание себя становится фактически невозможным.

Однако полное игнорирование на субъективном уровне принадлежности человека к натуральным группам тоже вряд ли может приветствоваться. Оно означает явную когнитивную неадекватность. Не замечать отличия цвета кожи африканцев от цвета кожи европейцев - это не отсутствие расизма, а отрицание реального разнообразия мира. И идентификация женщины с человечеством не будет полной, если она не осознает, что человечество состоит из таких, как она, - женщин, и из тех, кто отличается от нее, - мужчин.

Развитой подросток понимает, что с годами неизбежно перейдет в другую, чуждую и далекую для него сейчас группу стариков, интеллигентный мужчина чувствует примат общечеловеческих особенностей над половыми да и знает, что в ходе возрастной инволюции половые различия сглаживаются. По-видимому, идентичность, основанная на включенности в натуральные группы, нормальна и продуктивна тогда, когда индивид осознает парциальность и, в некоторых случаях, временность своей принадлежности к ним.

Часть общностей среднего уровня не имеет натуральной основы. Оценка включенности их в идентичность зависит от двух факторов - является ли человек хоть в какой-то степени субъектом этой общности, то есть вносил ли вклад в ее создание и развитие, и добровольна ли его принадлежность к ней. Чем больше субъектность человека по отношению к данной общности и чем более добровольный характер носит его присоединение к ней, тем более естественной представляется включение ее в итоговую идентичность. Однако значительная часть общностей среднего уровня, в которые входит человек, никак от него не зависит - далеко не все могут чувствовать себя субъектами своей национальной культуры и языка, научных сообществ или социальных институтов, членами которых они являются. Более того, даже в условиях формальной политической свободы реальная возможность выбора между различными общностями среднего уровня для многих людей весьма ограниченна. Так, жители маленького городка, восемьдесят процентов населения которого работают на одном заводе, фактически лишены возможности выбора работы и, соответственно, принадлежности к той или иной профессиональной группе. В условиях однопартийной системы выбор ограничен принятием решения о том, состоять или не состоять в партии; выбирать - в какой состоять - не приходится. И имеющийся выбор в большинстве случаев представляет собой лишь проявление решения по другому, более общему вопросу - включаться или не включаться в социальную систему, делать официальную карьеру или отказаться от нее. Идентичность, основанная на вынужденном включении в общности, субъектом которых человек не является, представляется наиболее противоестественной и деструктивной. Отметим, что система часто требует именно такого типа идентичности. Так, молодого человека, призванного, вне зависимости от его желания, в армию и направленного для прохождения службы в часть, которую он не выбирал, ведут в музей боевой славы этой части и требуют гордиться своим подразделением, то есть строить отныне свою идентичность именно на основе принадлежности к нему. Карикатурные и не имеющие никакой психологической базы формы местного или ведомственного патриотизма - их можно назвать феодальной идентификацией - служат проявлением такой политики системы.

Миграционные процессы внутри страны и эмиграция за рубеж, рост политической и экономической свободы приводят к тому, что число общностей среднего уровня, в которые включается человек, резко возрастает. Человек, воспитанный в рамках одной культуры, а живущий в условиях другой или воспитанный в контексте нескольких культур одновременно, - узбек, переехавший в Москву, советский еврей, эмигрировавший в США, выходец из мусульманской семьи, принявший христианство, - все они объективно принадлежат не к одной, а сразу к нескольким культурам. Это не может не сказаться и на чувстве идентичности. Согласно традиционным взглядам, человек может принадлежать только к одной национальности, одной культуре и т. д. Вера в это толкает многих на сужение собственной идентичности и образа жизни. Так, эмигранты либо живут замкнутыми колониями, стараясь сохранить прежнюю идентичность (что тормозит их адаптацию и создает неизбежные трудности во взаимоотношениях с подрастающими детьми), либо отвергают свое прошлое, стремясь выработать в себе новую идентичность (например забыть о своем советском прошлом и стать американцем). Представляется и возможной, и наиболее выгодной для человека множественная идентичность (когда человек ощущает свою парциальную включенность в значительное число групп среднего уровня, в том числе национальных и культурных, - чувствует себя одновременно и узбеком и москвичом, советским евреем и американцем). Такая идентичность позволяет человеку использовать опыт одной группы для адаптации в другой и, не отказываясь от своего прошлого, вносить вклад в общность, с которой связано его будущее. Осознание же им уникальности своих связей с каждой из общностей составляет его индивидуальность.

Единство процессов идентификации и индивидуализации объясняет ограниченность и аморальность националистических да и любых иных идей, ставящих границы естественному стремлению человека к расширению своих идентификаций как способу развития своей уникальной человеческой сущности. Чем сильнее различаются люди, которых человек способен принять как равных себе, тем более широкой и, видимо, более зрелой является его идентичность.


Алан Финкелькраут


«Европеец XIX в., - писал Клод Леви-Строс, - провозгласил свое превосходство над остальным миром, похваляясь паровой машиной и другими техническими достижениями». Действительно, во имя этой уверенности Европа осуществила свою колонизаторскую политику. Технически грамотному и рационально мыслящему европейцу, воплощающему прогресс перед лицом других человеческих сообществ, завоевание представлялось наиболее быстрым и благородным способом, позволяющим приобщить отсталые народы к цивилизации. На развитые нации ложилась миссия: подстегнуть поступательное движение неевропейцев к образованию и благосостоянию. Западной цивилизации во спасение первобытных народов предстояло «поглотить» их отсталость.

Антропологи от Боаса до Леви-Строса первыми отвергли такой подход. Они не льстят свойственной европейцам гордыне, а пробуждают в них угрызение совести, изучая и утверждая системы представлений, возникшие как ответ на проблемы общественного бытия в человеческих группах, которые Европа взяла под свою опеку. Идее о существовании единственной развивающейся цивилизации, авангардом которой якобы является Европа, а высшим смыслом достижения - техническое господство над миром, они противопоставили концепцию равноправия культур и их неприводимого к общему знаменателю разнообразия. Исключительной роли культа аналитической мысли и утилитарного разума они противопоставили новые способы бытия и мышления, которые не обрекают человека на бесконечную эксплуатацию окружающей среды. По мере утверждения Западом своего мирового господства постоянно углублялись сомнения этнологов в его обоснованности.

Пережитое унижение оказалось спасительным и, вне всякого сомнения, помогло народам «третьего мира» освободиться от системы ценностей, во имя которой они были порабощены. Введение гуманитарными науками нетехнических критериев для определения уровня развития того или иного народа развенчало последнее обоснование европейского превосходства. Запад раз и навсегда утратил в глазах своих жертв притягательную силу. Вновь обретали законное признание обычаи, которые не соблюдались в соответствии с упрощенческой концепцией прогресса; возродилась из забвения культура прошлого, подвергавшаяся замалчиванию и профанации в ходе форсированного марша, который Запад посчитал себя вправе навязать историческому процессу. Одним словом, культурное самосознание позволило порабощенным народам избежать подражания, утвердить свои особенности, вместо того чтобы униженно копировать поработителя, дало возможность гордиться своими обычаями, которых их принуждали стыдиться.

Но научно-техническое господство не исчерпывает все значение предпринятого европейцами завоевания. Для Европы характерна также оторванность личности от семьи, потомства, национальных особенностей и культуры. Корнелиус Касториадис пишет: «Разные человеческие общества почти всегда и почти везде имели разнородный характер, т. е. отличались незыблемостью существующих установлений, непоколебимостью племенных верований. Это, если вдуматься, «нормальное», даже, более того, наиболее вероятное состояние было действительно нарушено только в Европе. Только в Европе, сначала в Греции, а позднее вновь в Западной Европе, общество выработало способность сомневаться в самом себе». Иначе говоря, только в Европе культура (в этническом значении) была низвергнута с пьедестала и полностью разжалована политической и духовной свободой.

Критика европейского этноцентризма обратилась к понятию «культурное самосознание» и возродила тем самым романтическое понятие «народный дух», возникшее в качестве реакции на Просвещение и Французскую революцию, но не сумела различить два важнейших аспекта: технику и автономию. Роковое смешение понятий привело к печальному результату: многим бывшим колониям, добившимся независимости, пришлось оплачивать личной автономией высокомерие инструментальной рациональности, правами человека - паровую машину; культура, понимаемая как художественное и литературное творчество, была принесена в жертву культуре, трактуемой как обязательная приверженность незыблемой традиции; демократия, позволяющая обществу полноценно раскрыть все свои возможности на основе самосознания, была принесена на алтарь культурного самосознания и его нерасторжимой целостности, в то же время неумолимо развивался в планетарном масштабе процесс, низводящий мышление до уровня вычислительных операций.

Неумолимость процесса выразилась и в том, что операционное мышление очень скоро усвоило критику, направленную в его адрес, и взяло на вооружение ключевые понятия антропологии. И действительно, где в конце XX века вербуются самые ярые защитники эквивалентности культур, как не в среде ученых, отвергающих в своей научной дисциплине принцип самоограничения и стремящихся продвигаться во всех возможных направлениях. Приведем пример. Тем, кто, подобно философу Хансу Йонасу, утверждают, что мы не свободны моделировать человеческий род по своему усмотрению, и считают, что мы принципиально не должны делать то, что подвергало бы опасности сущность человека, большинство биологов отвечают: сущности человека не существует, а с появлением этого возникает неисчерпаемое своеобразие культур; множественность является формой бытия человечества, и никто не вправе во имя человечества ограничивать операционную, манипуляторную и конструктивную свободу исследования, ставить под сомнение правомерность технического императива: «Следует делать все, что возможно».

Таким образом, операционная мысль кичится своими последними достижениями, обращаясь к языку и аргументам, еще недавно служившим ее развенчанию. Она не оставляет никаких прав символическому осмыслению бытия, отныне во имя достижения практических целей каждая культура создает свои собственные символы, и все формы организации человеческой жизни (от античных до божественных, от обряда удаления клитора у девочек в африканских племенах до определения пола эмбриона, а вскоре, возможно, выбора физических характеристик будущего ребенка в сверхразвитых обществах) достойны равного уважения. Культурный релятивизм далек от того, чтобы пробуждать новые угрызения совести технократической цивилизации, напротив, на заре третьего тысячелетия он стал наилучшим оправданием ее экспансии и монопольного господства.

(обратно)

Колониализм, неоколониализм (обратно)

Мадлен Реберью


В истории современных колониальных империй понятие «колониализм» появилось с опозданием. Во Франции его ввел журналист-социалист Поль Луи в небольшой книжке, появившейся в 1905 г. С тех пор в отличие от терминов «колонизм» и «колониальный» слово «колониализм» стало устойчиво употребляться в негативном смысле. Так, у ярых сторонников «французского Алжира» в конце 50-х годов не было ни малейшего желания называть себя колониалистами. Дело в том, что этот термин означает не «колониальную эпопею» - завоевание колоний или защиту этих завоеваний, - а серию доктрин, выдвинутую для того, чтобы легитимировать колонизацию, то есть определенную идеологию. Однако после второй мировой войны многие аспекты этой идеологии пришли в противоречие с ценностями, которые геноцид, с одной стороны, и необходимость антифашистских стран прибегнуть к помощи колониальных народов - с другой, перекрасили в свежие цвета, например антираспри или право наций на самоопределение. Такой подход является принципиально иным по сравнению с концом XIX века, когда политические деятели, бизнесмены и писатели пытались объединить в рамках одной более или менее стройной концепции основания для легитимации господствующего положения метрополий по отношению к завоеванным и оккупированным обществам. Франция устами государственного деятеля Республики, основателя светской школы Жюля Ферри, а также известного экономиста Поля Леруа-Болье в 80-х годах прошлого столетия широко пропагандировала идею о том, что колониальная политика является элементом национального престижа, средством самоутверждения и обретения статуса великой державы. Кроме того, утверждалось, что колониальная политика является порождением нового времени, а точнее, «индустриальной политики», поскольку колонии предлагают «нашему обществу дешевое сырье» и «новые рынки сбыта для европейской обрабатывающей промышленности». Утверждалось, наконец, что Франция имеет особые права в проведении колониальной политики как наследница Великой французской революции, выработавшей права человека: она призвана привнести цивилизацию в «низшие расы». Строго говоря, все эти рассуждения не имеют ничего специфически французского: в других случаях апеллируют к христианству, единственно способному избавить анимистические общества, а также землю ислама от варварства, или к особым правам Германии, Великобритании и т. д.

Кризис колониализма привел к тому, что в странах-метрополиях одни историки стали интересоваться распространением колониалистской идеологии и ее историческими и географическими формами, другие, а иногда и те же самые пытались определить последствия колониализма. Здесь я рассматриваю лишь первый аспект данной проблемы на хорошо изученном примере Франции.

Во Франции идеология колониализма утвердилась и долгое время оставалась характерной чертой немногочисленных, но весьма влиятельных групп. Большую часть общественного мнения она завоевала лишь накануне второй мировой войны, в тот момент, когда колониальный «костыль», достаточно долго подпиравший национальный капитализм, стал превращаться в «обузу» (прежде всего в связи с развитием наиболее современных секторов экономики). Такой анализ, научный и в то же время иронический, позволяет понять и колониалистские страсти французов во время войны в Алжире, и ту легкость, с которой французская экономика приспособилась к политическому краху империи, заменив ее политикой и практикой неоколониализма, которые больше не легитимировала никакая специально созданная идеология.

Этот подход позволяет также измерить дистанцию, возникающую между материальными интересами и идеями, которые должны были бы им соответствовать. Таким образом, можно коснуться тех проблем, которые поставила марксистская критика колониализма.

В течение длительного времени, пользуясь не очень точной терминологией (в главе «Капитала», посвященной «современной теории колонизации», рассматривается в основном аграрная колонизация в Америке), Маркс и Энгельс, начав анализ европейских форм захватов и экспансии, основное внимание уделяли их роли в превращении капитализма в мировую систему - они видели в них фактор прогресса. Поэтому, как только они лишили (с какой иронией!) мифического ореола колониалистские концепции, которые опирались на бога и на права человека, они вынуждены были признать аргументы тех, кто говорил о пользе, принесенной колониями экономике метрополий, а также тех, кто указывал на долговременные цивилизующие последствия рыночной экономики. Поэтому не надо, собственно, удивляться неуверенности и колебаниям социалистической мысли - ей часто случалось выдвигать на передний план экономический прогресс, веру в мирное проникновение, а иногда даже формулируется идея «социалистической колониальной политики».


Виктор Шейнис


Этот широко распространенный термин - колониализм - имеет очень четкую, негативную эмоционально-политическую окраску и весьма неопределенное научное содержание. Колониализмом обозначают как экспансию группы развитых капиталистических государств, осуществивших некогда территориальный раздел всего остального мира, так и всю систему экономических, политических, идеологических отношений между метрополиями и колониями. Неоколониализм - то и другое в условиях распада колониальных империй. В действительности оба понятия привлекают для характеристики существенно разнородных явлений, а в некоторых случаях - не самих явлений, а их основательно мистифицированных образов.

Колониализм европейских держав восходит к эпохе великих географических открытий, когда Испания и Португалия, а вслед за ними Нидерланды, Англия и Франция обрели первые заморские владения. Однако в течение нескольких столетий контроль колониальной администрации - во всяком случае, в Африке и Азии - распространялся лишь на сравнительно небольшие анклавы, обычно примыкавшие к портам.

В последние десятилетия XIX века колониальная экспансия резко активизировалась, главным образом под влиянием экономических стимулов. По мере того как завершался раздел свободных, «ничейных» территорий, хотя бы и не дававших непосредственного хозяйственного эффекта, соперничество обострялось и не раз ставило основных участников экспансии перед угрозой вооруженных столкновений. С конца прошлого века оно привело к серии малых войн и в немалой мере подтолкнуло к первой мировой войне.

Колониальной экспансии в социально-экономическом строе капитализма, сложившемся на рубеже XIX-XX веков («империализм»), ее сторонники и противники придавали первостепенное, быть может, - в свете последующего развития - несколько преувеличенное значение. Существенным элементом версальско-вашингтонской системы, установленной после первой мировой войны, был передел колоний побежденных держав в пользу победителей; гитлеровская Германия настойчиво требовала возвращения колоний (вместе с соответствующими компенсациями); а Англия и Франция, ведя войну против фашизма, вовсе не собирались - и не раз заявляли об этом устами своих лидеров - расставаться со своими империями. Не прошло, однако, и полутора-двух десятилетий после окончания второй мировой войны, как территориальный раздел мира был в основном ликвидирован, «империализм» остался без колоний.

Влияние колониализма на социально-экономическое развитие покоренных стран и территорий было противоречивым. Естественный ход событий был нарушен, местные системы производительных сил во многих местах подорваны, кровавый разгул, злодеяния и угнетение, которыми сопровождались и колониальные захваты, и последующее управление колонизаторов, навсегда запечатлены в памяти народов. Вместе с тем именно колониализм сдвинул с места множество застойных обществ, разорвал их замкнутость, внес элементы более высокого хозяйственного строя, социальной организации, культуры. Не существует таких весов, на которых можно было бы взвесить негативные и позитивные последствия колониализма и вывести точный баланс: здесь вполне уместно уподобление прогресса языческому властелину, вкушающему нектар из черепов убитых, как писал К. Маркс о результатах британского владычества в Индии. Но счет, который крайние силы в бывших колониях предъявляют нынешнему поколению людей, живущих в их вчерашних метрополиях, следует рассматривать с максимальной осторожностью. Не говоря уже о том, что правомерность претензий, передаваемых через века и страны, вызывает глубокие сомнения, ни одно серьезное историко-экономическое исследование не подтверждает, что колониальная дань сыграла решающую роль в экономическом возвышении метрополий.

На счету колониализма, несомненно, немало мрачных и позорных страниц. Но существующий разрыв между бывшими колониями и метрополиями, развитыми капиталистическими и развивающимися странами - порождение сложного комплекса причин, главные из которых связаны не с тем, что развитие колоний было сковано, деформировано внешними силами (воздействие этих сил в действительности было неоднозначным и к тому же давало в разных колониях различные результаты в соприкосновении с местными структурами), а с тем, что на Севере исторически сложились такие экономические и социальные механизмы развития, которые не сумел - по крайней мере к тому времени, когда исторический процесс стал всемирным и резко ускорился, - выработать Юг. Не столько Юг был насильственно задержан в своем развитии, сколько ушел вперед Север.

Столь же неправомерно сводить всю совокупность нынешних отношений между развитыми и развивающимися странами к одному лишь продолжению колониализма в современных формах. Не подлежит сомнению, что проблема отсталости развивающихся стран носит глобальный и взрывоопасный характер, что положение многих из этих стран трагично, что для исправления существующей ситуации требуются целеустремленные усилия всего мирового сообщества. В пересмотре, однако, нуждается заостренно конфронтационный подход, объясняющий отсталость «третьего мира» исключительно эксплуатацией, а его неравноправие в международных экономических отношениях - неоколониалистской злой волей (стратегией ТНК, международных финансовых институтов, зарубежных правительств и т. д.).

Ключевые элементы расхожих обвинений в неоколониализме - эксплуатация, потери развивающихся стран на мировом рынке, неэквивалентный обмен. Элементы эксплуатации в отношениях Севера и Юга существуют, как и проявляется подчас недопустимое силовое военное и политическое давление на некоторые развивающиеся страны. Но развитая подсистема мирового капиталистического хозяйства функционирует и эволюционирует преимущественно за счет раскрывшихся в ней внутренних резервов и лишь в небольшой степени - за счет внешних ресурсов - некомпенсируемого отчуждения неоплаченного труда слаборазвитых стран.

Периодически повторяются попытки исчислить в стоимостных категориях масштабы эксплуатации в виде «потерь» развивающихся стран от международного хозяйственного обмена. Поскольку объемы валовых продуктов и масштабы внешнеэкономических операций растут, вслед за ними увеличиваются и цифры «потерь» в подобных расчетах: сегодня они оцениваются впечатляющими величинами, достигающими сотен миллиардов долларов. Но эти оценки некорректны в принципе, ибо соотношениям стоимостных потоков, объективно складывающимся на мировом рынке товаров, услуг, капиталов и т. д., противопоставляются произвольные оценки, опирающиеся либо на перенесение в сегодняшний день прошлых ценовых пропорций, которые отражали безвозвратно ушедшие структуры производства и потребления, либо на придуманные идеальные модели.

Не выглядит убедительным и стремление представить неэквивалентный обмен не как отдельные нарушения закона стоимости, которые периодически возникали и будут возникать в частных, ситуационно изменчивых случаях международного торгового обмена, а как закономерность отношений между двумя группами стран мирового капиталистического хозяйства. Международная торговля осуществляется на базе мировых, а не национальных стоимостей, и поэтому выводить неэквивалентность из их несовпадения, а тем более исчислить «потери» от неэквивалентного обмена нельзя.

Обвинения в неоколониализме слишком часто затемняют противоречия внутреннего развития «третьего мира», его подлинную трагедию - неспособность традиционных, весьма медленно модернизирующихся социальных, культурных и политических структур справиться с реальностями нашего века, снимают ответственность с тех местных общественных сил, которые переняли власть от колониальных держав или рвутся к ней и которые много более, чем внешние силы, повинны в блокировке развития и различных деформациях.

Наиболее глубокая основа неравноправия большинства развивающихся стран, асимметрии взаимозависимости в отношениях с развитыми капиталистическими государствами, элементов эксплуатации в их отношениях - экономическая и социальная отсталость этих стран. Позиции на мировом капиталистическом рынке определяются относительной силой выходящих на него участников. Опыт показал, что изменить существующее положение, мобилизуя главным образом политические факторы, компенсирующие экономическую слабость, заостряя противостояние развивающихся стран центрам мирового капиталистического хозяйства, полагаясь преимущественно на различные ассоциации и институты, объединяющие страны Юга, нельзя. Силовое давление на центры принятия решений и экономику Запада имеет свои пределы, а своего рода «контрмонополии» наподобие нефтяного картеля, объединяющие политическую силу развивающихся государств с контролем над тем или иным важным ресурсом, довольно быстро обнаруживают и свою слабость, и побочные отрицательные эффекты. Об этом красноречиво свидетельствует сначала взлет надежд на «нефтяное оружие», а затем столь же быстрый их закат.

Конфронтационный подход к отношениям между Севером и Югом в мировом капиталистическом хозяйстве негоден еще и потому, что они не могут быть однозначно сведены к неоколониализму и сопротивлению ему. Нельзя ставить знак равенства между понятием «империализм», достаточно одиозным, и совокупностью всех стран Запада, их социально-экономическим строем. Современный капитализм, несомненно имеющий империалистические поползновения и тенденции, к империализму не сводится. Назрела необходимость более спокойного и взвешенного анализа совокупности отношений по линии Север - Юг. Взаимосвязи здесь, безусловно, будут становиться все более прочными и диверсифицированными.

И Север, и Юг экономически и социально многослойны: все более искусственным становится отождествление первого исключительно с империализмом, а второго - с национально-освободительным движением. Силы, формирующие линию Севера по отношению к Югу, экономически и социально неоднородны, их интересы разноречивы, баланс этих сил постоянно меняется. На Севере есть влиятельные социальные группы и слои, заинтересованные в повышении уровня экономического развития Юга, решении там наиболее неотложных социальных проблем, понижении конфликтного потенциала. Есть общественное мнение, осуждающее своекорыстие и агрессивность реакционных, действительно империалистических кругов и в то же время - безответственность, авантюризм ряда режимов Юга, неэффективность хозяйственной политики, паразитические наросты на развивающейся экономике, репрессии и нарушения гражданских прав.

Перемещение известной части мирового прибавочного продукта из развитых в развивающиеся страны в тех или иных формах представляется одним из средств решения глобальной проблемы отсталости. Но такое перемещение может быть надежным и стабильным не на основе усиления конфронтации и давления на Запад (под псевдонимом «развертывания антиимпериалистической борьбы»), а на путях настойчивого и терпеливого поиска консенсуса, совпадения, взаимоувязывания интересов основных партнеров. По-видимому, на повестку дня ставится и создание экономических и социальных механизмов наднационального характера, выражающих общечеловеческие интересы, хотя путь к ним тернист и долог.

(обратно)

«Третий мир» (обратно)

Жерар Шалиан


Термин «третий мир» был введен в начале 50-х годов французским демографом Альфредом Сови по аналогии с термином «третье сословие». Он обозначает группу стран, не принадлежащих ни к капиталистическим, ни к индустриальным социалистическим странам. Начиная с Бандунгской конференции (Индонезия), которая как бы символизировала возникновение афро-азиатского мира, этот термин используется как более подходящий для обозначения стран Азии, Африки и Латинской Америки.

Прямое господство, главным образом западных стран, создало временное единство между этими государствами, различными по уровню своего технологического развития и по уровню культуры. Страны «третьего мира» объединены общим чувством унижения, связанным с колониальным или полуколониальным прошлым. Но одновременно с угнетением, расовым неравноправием и эксплуатацией капитализм принес в страны «третьего мира» также «модернизацию» (развитие инфраструктуры и т. д.) и те идеи, начиная с современного национализма, которые позволят в дальнейшем избавиться от поработителей.

Освободительные движения, возникшие сразу после первой мировой войны, испытали мощный подъем после второй мировой войны, которая ознаменовала политическое крушение Европы. Путем вооруженной борьбы или другим, более мирным путем освободительные движения постепенно добились независимости своих стран в основном между 1947 и 1962 годами. Пройдя стадию антиколониализма, страны «третьего мира» (так называемая «группа 77») занялись прежде всего проблемами своего экономического развития, делая основной упор на неравноправные отношения между Севером и Югом и добиваясь необходимой помощи. Движение неприсоединения, провозглашенное на Бандунгской конференции и вновь подтвержденное на конференции в Белграде (1961), всегда было гипотетическим, поскольку лишь незначительное число стран «третьего мира» могло проводить подлинную политику неприсоединения. Тот факт, что Куба на протяжении многих лет выступала в качестве председателя Движения неприсоединения, свидетельствует сам по себе о его карикатурном характере.

Три основных фактора могут характеризовать страны «третьего мира».

1. Растущая дифференциация этих стран, которые еще в колониальный период в значительной степени отличались друг от друга, еще более углубилась в области экономического развития. Ряд стран (Южная Корея, Тайвань, Сингапур, Гонконг) превратились в промышленно развитые; другие стали в той или иной степени полуиндустриальными, как, например, Индия, Бразилия и Таиланд, а огромные территории, такие, как подавляющее большинство стран Тропической Африки, продолжают оставаться в состоянии застоя. Был достигнут определенный прогресс в рамках рыночной экономики вопреки определенным представлениям и мифам, которые преобладали в начале 60-х годов.

2. Растущая политическая автономизация наиболее сильных и наиболее динамичных стран «третьего мира», которая говорит о растущей мультиполяризации, происходящей в мире на исходе века. Например, конфликт между Ираном и Ираком и острая напряженность в отношениях между Китаем и Вьетнамом свидетельствуют о том, что не все, очевидно, вписывается в рамки противоборства Восток - Запад.

3. «Третий мир» начиная с войны в Корее, которая надолго переместила эпицентр кризиса Восток - Запад из Европы, стал полем столкновения скрытых стратегий, на котором и проявился в значительной мере конфликт Восток - Запад. Пакты, окружавшие в 50-х годах СССР поясом враждебных государств от Турции до Японии, включая Иран, Ирак, Пакистан и Таиланд, явились ответом на то, что воспринималось как коммунистический экспансионизм. Начиная с 1955- 1956 годов СССР прилагает все усилия, для того чтобы вступить в союз со странами «третьего мира», враждебными западному господству, или с национально-освободительными движениями, а затем, в брежневский период, использовать ослабление американского влияния, связанного с поражением во Вьетнаме и с вакуумом, образовавшимся в Анголе, Эфиопии и Афганистане.

Современная разрядка не ликвидирует причин нестабильности «третьего мира», в котором концентрируются проблемы, связанные с галопирующей демографией, слишком медленным экономическим развитием, коррупцией и бесхозяйственностью, и поэтому весьма вероятно, что он по-прежнему останется, в частности в городах, ареной соперничества и местом социальных взрывов, чреватых всякого рода потрясениями.


Виктор Шейнис


Термином «третий мир» принято обозначать 140-150 стран и территорий в Азии, Африке, Латино-Карибской Америке и Океании, общая площадь которых занимает более 65 млн. кв.км, а население к концу 80-х годов превысило 2,7 млрд. человек, то есть половину жителей Земли.

Глубина контрастов, кажущаяся или действительная неразрешимость необычайно трудных проблем, острота конфликтов, трассы которых скрещиваются и внутри этого особого мира и выходят за его пределы, - все это стало настолько привычным, что в сознание - или подсознание - наших современников вошло убеждение, что «третий мир» - константа мировой истории: если он существовал и не всегда, то отсчет ведется с довольно давнего времени, может быть, с эпохи великих географических открытий, когда европейцы впервые пришли в соприкосновение на широком фронте с миром неевропейских цивилизаций.

На деле «третий мир» - одна из главных реалий нашего, столь отличного от всего предшествующего времени. Он мог появиться лишь вслед за тем, как окончательно оформились «первый» и «второй» миры - капиталистический и социалистический, а это произошло лишь после окончания второй мировой войны и распада колониальной системы.

Конечно, страны и народы, которые наречены ныне общим именем «третьего мира», существовали и прежде. Их единство выводится подчас из общности исторических судеб, под которой подразумевается прежде всего полоса колониализма. Но общность эта весьма относительна, а в трехконтинентальном масштабе вообще сомнительна. Колониализм действительно на какое-то время уравнял положение в мире многих из покоренных стран и посеял семена, ныне давшие всходы. Но не все страны «третьего мира» были колониями, сам колониализм был очень различен, сходил со сцены в разное историческое время и оставил весьма различающиеся следы в социальной жизни народов. Самое же главное - чем дальше уходит в прошлое колониальная эпоха, тем отчетливее выступают более глубокие, сущностные черты неевропейских цивилизаций.

Ныне единство, целостность «третьего мира» - в той мере, в какой они вообще существуют, - определяются не столько его прошлым, сколько настоящим, его положением, так сказать, позади и между двумя другими мирами.

«Позади» - ибо отсталость выросла в серьезную мировую проблему лишь в XX в. (или даже его второй половине), ибо никогда прежде не был так велик экономический, технологический, социальный разрыв, столь велика взаимозависимость, хотя и асимметричная, миров, настолько густы и интенсивны связи между ними. Валовой продукт на душу населения в развивающихся странах в 10-11 раз меньше, чем в развитых в среднем, а в крайних точках разрыв в несколько раз больше. И это при том, что различия в уровне и качестве жизни теперь хорошо известны в «третьем мире» и остро травмируют сознание людей.

«Между» - ибо после того, как были прокопаны окончательно линии размежевания между капитализмом и социализмом в Европе, именно «третий мир» стал обширным, поистине мировым полем, на котором развернулась конфронтация двух мировых систем, «перетягивание каната» между двумя главными военно-политическими блоками. Международная политическая история второй половины XX в. - это в значительной мере борьба за позиции и влияние в «третьем мире».

В этой борьбе, правила которой складывались вслед за стихийно и неожиданно развивавшимися событиями и нередко нарушались с обеих сторон, далеко не все государства «третьего мира» и боровшиеся в них за власть силы играли пассивную роль. Некоторые из них стали строить свою внешнеэкономическую и внешнеполитическую стратегию на эксплуатации глобального конфликта. Но постепенно стала пробиваться и контртенденция.

Конфликты в одной стране (регионе) «третьего мира» за другой (и вокруг них) - Корея, Ближний Восток, Конго, Куба, страны Индокитая, Афганистан и т. д. - разгорались с грозным постоянством и заключали в себе заряды такой разрушительной силы, с которыми выстрел в Сараево соотносится так же, как атомная бомба, сброшенная на Хиросиму, - с современными арсеналами ракетно-ядерного оружия. Но если не произошло трагедии, то это определялось не только здравым смыслом, побеждавшим в критических ситуациях в центрах, где могли быть приняты роковые для всего человечества решения, но и волей политических сил «третьего мира», которые смогли подняться над своекорыстными, безответственными, авантюристическими устремлениями тех, кто был приведен на ключевые посты в своих странах фиктивными выборами, батальоном-другим солдат, либо толпами бесчинствующих фанатиков, и в противовес всему этому сумели возвыситься до планетарного мышления, сыграть позитивную роль в «размягчении» обострявшихся ситуаций.

Это силы, которые постепенно превращали Движение неприсоединения во влиятельный и независимый фактор международной политики. Это участники «делийской шестерки», которые внесли свой вклад в утверждение цивилизованных международных отношений. Это принцип безъядерного, ненасильственного мира, зафиксированный в известной декларации М. Горбачева - Р. Ганди 1986 г., в которой воплотились и антимилитаристские идеалы рабочего движения, и основополагающие ценности великой индийской цивилизации.

Но если в международных отношениях (прежде всего в военно-политической сфере) на фоне бесчисленных столкновений, уязвленных амбиций, престижных устремлений безответственных сил, действующих в «третьем мире» и вокруг него, пробивает себе нелегкий и непрямой путь новое мышление, осознание современных реальностей, то коренные социально-экономические и социокультурные отличия, которые противопоставляют этот мир двум другим, не убывают, а нередко усиливаются.

Экономика большинства стран «третьего мира» базируется на доиндустриальной технике, а преобладающая часть трудящихся занята малопроизводительным и низкооплачиваемым трудом. Зона голода, нищеты, высокой детской и общей смертности, неграмотности, скрытой и явной безработицы и т. д. охватывает здесь сотни миллионов людей. Деревня с ее беспросветной нуждой выталкивает массы своих вчерашних жителей в города, которые за считанные годы превращаются из сонных средневековых поселений в гигантские мегаполисы, где небоскребы из стекла, стали и бетона уживаются с бидонвилями - рассадниками болезней, преступности, наркомании, где толпы обездоленных людей легко превращаются в мощную взрывную силу на службе у авантюристов и обладателей простых утопических проектов общественного переустройства. Структуры гражданского общества, как правило, находятся здесь лишь в эмбриональном состоянии, а институты политической демократии ведут нелегкий бой с авторитаризмом и нередко проигрывают его.

Проблемы большинства стран «третьего мира» по своему масштабу и характеру таковы, что они не имеют ни простых, ни быстрых решений ни на одном из известных путей социального развития. Впереди у них - долгий и трудный путь, не дающий в обозримой перспективе экономического выравнивания по высшим или даже средним мировым образцам, а не поиски волшебного огнива из андерсеновской сказки. В этом - определенная долговечность «третьего мира».

Но поскольку уже сейчас экономический и социальный разрыв между развивающимися государствами больше, чем между ними и «первым» миром в среднем, а механизмы хозяйственного и общественного развития в отдельных странах работают с разной интенсивностью и дают различные результаты, в «третьем мире» неизбежна дальнейшая дифференциация. Одни страны - «новые индустриальные государства», те нефтеэкспортеры, которые сумели разумно распорядиться своим богатством в период высокой конъюнктуры, и некоторые другие (на их долю к началу 80-х годов приходилось чуть более 15% населения и 55% ВВП развивающегося мира) имеют определенные возможности проложить «путь наверх» и войти в клуб развитых стран. Более 30 стран (тоже 15-16% населения, но лишь немногим больше 3% ВВП) - наименее развитые - как бы «выпадают в осадок» мирового развития и поддерживаются на плаву в значительной мере благодаря внешней помощи. Потенциально это «четвертый мир», положение которого особенно трагично. В труднообозримой перспективе «третий мир» видится, скорее всего, как созвездие разных миров, включенных во всемирное сообщество. На сегодняшний же день остается пока афро-азиатское ядро и маргинальные группы, медленно поднимающиеся вверх или оседающие вниз.

«Третий мир» как совокупность экономических и социальных структур, относящихся к разным эпохам по европейскому календарю, внутренне разнородных и плохо сочетаемых, но плотно прижатых друг к другу и проникающих друг в друга, образующих причудливые гибриды, не имеет каких-либо целостных аналогов в истории других стран и народов. Вторжение сил модернизации, разрушение традиционных устоев и вынужденное сосуществование островков «общества потребления» и моря «общества нищеты» видятся здесь многим как конец света. В накаленной социально-психологической атмосфере зажженная спичка - извлечена ли она из красного коробка утопий, имеющих социалистическую окраску, или из зеленого (либо какого-нибудь еще) ящика романтических мечтаний о возврате к «почве», к некоему идеализированному прошлому - не может продвинуть ни на шаг действительное общественное развитие, но способна принести - и уже приносила - немалые беды.

Безответственно обещать народам «третьего мира» скорое и радикальное решение их проблем. Не путь европейских обществ - он невоспроизводим в иную историческую эпоху,- но осознанное движение к современной экономике, при котором темп соразмерен ресурсам и возможностям, к экологическому равновесию, достигаемому не на основе свертывания производства и ограничения потребностей, а на базе перестройки структуры и технологии производства с приобщением к новейшим научным достижениям, к самодеятельным институтам гражданского общества, отнимающим одну за другой функции у непомерно разросшегося государственного Левиафана; к мучительно трудному укоренению «демократии участия» в противовес шумным инсценировкам «демократии поддержки» «вождей», какой бы привлекательной ни казалась их харизма; к утверждению собственного, отвечающего реальным условиям данной страны места в мировой экономике и политике, в системах всемирной взаимозависимости, исключающего равно и возврат к хозяйственной автаркии, заострение и мистификацию разумного в основе лозунга «опоры на собственные силы», и поиск неких «альтернативных образцов», противополагаемых сущностным чертам современной цивилизации, и безоглядный революционализм, требующий решить накопившиеся проблемы силой.

Проблемы «третьего мира» не только исключительно остры и сложны, но и глобальны. Ни «первый», ни «второй» миры не отгорожены от них непробиваемой стеной. В подходе к ним проходят суровое испытание здравый смысл и чувство самосохранения человечества.

(обратно)

Геноцид (обратно)

Галина Старовойтова


В Международной конвенции «О предупреждении преступления геноцида и наказании за него» под геноцидом понимаются следующие действия:

а) убийства членов какой-либо группы,

б) причинение серьезных телесных повреждений или умственного расстройства членам такой группы,

в) предумышленное создание для какой-либо группы таких жизненных условий, которые рассчитаны на полное или частичное физическое уничтожение ее,

г) меры, рассчитанные на предотвращение деторождения в среде какой-либо группы,

д) насильственная передача детей из одной человеческой группы в другую.

Согласно международным правовым нормам, наказуемыми являются как сами названные действия, так и подстрекательство к ним или заговор с целью совершения геноцида; наказанию за эти действия подлежат как ответственные по конституции правители, так и любые другие должностные или частные лица.

Как соотносится довольно широкая трактовка понятия «геноцид», данная в Международной конвенции «О предупреждении преступления геноцида», с этимологией этого термина? Первая из вытекающих ассоциаций, пожалуй, связана с кругом биологических понятий, ставших привычными к концу XX века: поначалу кажется, что слово «геноцид», происходящее от латинских корней, обозначает уничтожение определенных генов или определенного генофонда. Однако в международном определении специально указывается на возможность угрозы существованию этнических национальных или даже религиозных групп, то есть групп людей, выделенных главным образом по специфическим культурным признакам. Значит, концепция геноцида не предполагает обязательного биологического единства преследуемой общности людей. Действительно, этимология этого понятия восходит не к слову «ген», ставшему обиходным сравнительно недавно, а к родственному ему, также латинскому слову «генезис» (происхождение). Геноцид - это уничтожение или преследование людей по признаку определенной общности их происхождения, иначе говоря, негласное признание виновности людей в принадлежности к той или иной социальной культурной или биологической группе. Национальная или расовая принадлежность, таким образом, является в идеологии геноцида лишь частным случаем, служащим основанием для преследования по принципу коллективной ответственности. Согласно этому принципу, репрессии могут и должны распространяться не только на людей, персонально в чем-то виновных, но и на лиц, принадлежащих к одной с ними группе, будь то определенный социальный слой (дворяне, буржуазия, кулаки, вообще «враги народа» или их родственники и т. д.), национальная группа, наказываемая (например, депортируемая) за сотрудничество отдельных ее членов с врагом, расовая или религиозная общность.

Применительно к преследованию этнической, национальной группы, чья культурная традиция насильственно искореняется и прерывается, иногда используется более узкое по содержанию понятие - «этноцид».

Термин «геноцид» вошел в политический обиход вскоре после второй мировой войны в связи с расследованием преступлений фашизма и широко использовался в документах ООН. Но сама практика геноцида, вероятно, существовала во все известные периоды истории. Она, в частности, нашла отражение в библейских текстах (например, уничтожение древними евреями племен ханаанцев и т. п.).

Беспрецедентным по своим масштабам и жестокости явился геноцид армян, осуществленный турецким государством в 1915 году. Он явился прологом невиданного истребления народов государственной машиной германского нацизма. Подлежащими уничтожению Гитлер объявил евреев, цыган, психически нездоровых людей… В контексте геополитических рассуждений о борьбе за «жизненное пространство» допускались частичное уничтожение и депортация славянских народов (лишь начало реализации этой программы привело к уничтожению четверти всех белорусов). Идеологи нацизма не слишком опасались осуждения со стороны общественного мнения. Гитлер ссылался в качестве примера на безнаказанность вандализма младотурок в начале века: «Кто же сегодня говорит об истреблении армян?» Австрийский писатель Франц Верфель считал, что геноцид, совершенный гитлеризмом, явился расплатой цивилизованной Европы за то, что она «не заметила» геноцида армян в начале XX века.

Картины геноцида трудно вместить человеческому сознанию: обугленные скелеты в печах крематориев, вспоротые животы беременных женщин, размозженные черепа детей…

Вытеснение этих картин из памяти, из сознания - естественная защитная реакция психики. Однако забвение истории создает возможность ее повторения.

В ГДР и ФРГ многое сделано для искоренения нацизма, в частности для того, чтобы вся нация, включая ее послевоенные поколения, прошла через школу покаяния; зверства геноцида подробно показаны в четырнадцатисерийном документальном телефильме «Холакауст» (такое название - «катастрофа» - получила национальная трагедия еврейского народа, потерявшего более половины своей численности - около 6 млн. человек). Факты геноцида отражены в обязательной школьной программе ФРГ. Солдаты австрийской армии приносят воинскую присягу в бывшем лагере смерти Маутхаузен и клянутся, что они взяли в руки оружие для того, чтобы трагедия, развернувшаяся в этом месте почти полвека назад, не могла повториться.

А Турция? Турция пока не признала факта геноцида 1915 года…

Принцип коллективной ответственности, как правило, сопряжен с тоталитаризмом. Тоталитаризм предполагает истребление тех или иных социальных, культурных, этнических групп как групп иноверческих или инакомыслящих, поэтому националистическое и тоталитарное государства часто совпадают. Коллективная ответственность всегда мнимая; но это чрезвычайно живучий предрассудок. Его примеры мы можем встретить и сегодня. Так, практически вся социальная программа недавнего кандидата в президенты Франции строилась на провозглашении остракизма по отношению к национальным меньшинствам.

В обывательской среде и у нас можно услышать голоса, требующие распространения коллективной ответственности на всех крымских татар (за отдельные предательства во время Великой Отечественной войны), на всех азербайджанцев (за погром армян Сумгаита в 1988 году), на евреев (за участие Л. Кагановича в сталинских репрессиях) и т. д.

Идея коллективной ответственности, находящая свое крайнее выражение в идеологии и практике геноцида, в корне противоречит новому мышлению, противоречит принципам гуманизма и правам человека. Плюрализм, провозглашенный сегодня в нашем обществе как ценность, несовместим с коллективной ответственностью так же, как геноцид - с человечностью.


Пьер Видаль-Наке


Термин «геноцид» является юридическим понятием, появившимся в изданной в Вашингтоне в 1944 году книге американского юриста Рафаэля Лемкина «Основное правило в оккупированной Европе». Автор сомневался, предпочесть ли этот термин, не вполне удачно образованный из греческого и латинского корней, или же термин «этноцид». У геноцида есть две основные характерные черты. Это уничтожение национальной модели захваченного народа и навязывание ему своей. В отношении евреев и цыган это был особый и крайний случай навязывания всей оккупированной Европе разных степеней насилия. Юридический смысл этого термина был расширен в Международной конвенции «О предупреждении преступления геноцида и наказании за него», подписанной 9 декабря 1948 г. в Париже и ратифицированной всеми странами - членами ООН.

При подготовке этого документа выяснилось, что некоторые случаи были намеренно исключены из рассмотрения. Не рассматривались случаи репрессий, таких, как уничтожение политических группировок или социальных классов, а также разрушение культурных ценностей (музеи, библиотеки). Юридически к преступлениям геноцида относятся убийства, даже одного человека, связанные с его расовой принадлежностью или вероисповеданием. Правда, чисто юридически было разработано другое понятие, может быть лучше приспособленное к индивидуальным преступлениям, - это термин «преступление против человечества». Сюда по статусу Международного военного трибунала в Нюрнберге относятся различные злодеяния и правонарушения, включающие убийство, но не ограниченные им, случаи истребления, порабощения, депортации, лишения свободы, подвержения пыткам, изнасилования или другие бесчеловечные поступки, совершенные против гражданского населения, а также различные преследования политического, расового или религиозного характера, независимо от того, нарушает ли это законы страны, в которой совершаются эти действия. Юридически оба понятия очень близки. Но на практике термин «геноцид» применяется в случаях массового истребления целых народностей, а «преступления против человечества» относятся к более ограниченным группам. Это понятие, появившееся во время второй мировой войны, служило цели упорядочения процесса наказания за совершенные преступления. В свою очередь историки стали использовать термин «геноцид» применительно к намеченным и широко проведенным гитлеровским «третьим рейхом» массовым истреблениям евреев и цыган. Естественно, были и поиски исторических прецедентов. Хотя в Библии приводится множество примеров взаимного истребления евреев и жителей Ханаана, основным прецедентом является начатое в апреле 1915 года по приказу правительства младотурок истребление армянского народа.

В развернувшейся полемике приводились другие примеры. Колониальные репрессии, проводимые Францией перед Алжирской войной, также были названы геноцидом. Юридически это правомерно, если учесть, что в Париже с 17 октября 1961 года в течение нескольких дней алжирцев сбрасывали в воду только потому, что они алжирцы. Придерживаясь исторического здравого смысла, это, скорее всего, следует рассматривать как «преступление против человечества». Одна из основных трудностей - определение грани между уничтожением экономического и социального характера и истреблением по религиозным и этническим мотивам. Например, против кого было направлено уничтожение советскими войсками польских офицеров в 1940 году под Катынью, против поляков или против офицеров? Также было в Руанде, где с конца 1959 года по 1963 год, несмотря на отчаянное сопротивление, господствующий класс тутси был уничтожен угнетенным, но обладающим большинством классом хуту.

Численность тутси, составлявших 15% населения в 1958 году, к декабрю 1963 года сократилась до 7%. Совершенно очевидно, что в данном случае обе причины, классовая и расовая, сыграли свою роль. В противоположность этому трудно найти расовое объяснение ликвидации И. В. Сталиным кулаков как класса, но уничтожение или изгнание некоторых групп, таких, как волжские немцы или крымские татары, относится если не к геноциду, то уж по меньшей мере к «политициду». Также трудно рассматривать как геноцид изгнание Израилем палестинцев, каким бы преступным оно ни казалось, хотя иногда его так и рассматривают в целях полемики.

Естественно, что оба лагеря - а после разрыва СССР и Китая их стало три, - борясь за обладание планетой, обвиняли друг друга, иногда на веских основаниях, в геноциде. Например, в 1975 году в Камбодже режим Пол Пота разделил население на «старый народ», состоящий из старых сторонников революции, и на «новый народ», подлежащий уничтожению, которому подверглись, по самым скромным подсчетам, около миллиона человек. Это происходило почти втайне, до тех пор пока не удалось разоблачить и осудить, правда в общих чертах, эти преступления. Но, хотя и находясь в первых рядах обвинителей, США считают «красных кхмеров» законными представителями Камбоджи, даже в ООН. В декабре того же года индонезийские войска захватили бывшую португальскую колонию Тимор. Итогом этой операции была смерть 100 000 человек, т. е. 1/6 части населения, поэтому это преступление можно сравнить с тем, которое было совершено в Камбодже.

Были предприняты попытки определить истоки геноцида. Их старались найти в каннибализме. Но каннибализм отличается взаимностью: каждый съедает своего противника и приобретает его силу. Геноцид же представляется нам полностью современным явлением, отличающимся полным неравенством между палачами и жертвами, использованием механических и анонимных средств, незабываемым символом которых останутся газовые камеры второй мировой войны.

(обратно)

Расизм, национализм (обратно)

Морис Олендер


Слово «расизм» - производное от существительного «раса», которое уже довольно давно перестало обозначать во французском языке понятие «род» или «семья». В XVI веке принято было ссылаться на принадлежность к «доброй расе», а также объявлять себя человеком хорошей «породы», «дворянином». Подчеркивание своего происхождения было способом выделиться, показать свою значительность, что было также своеобразной формой социальной дискриминации. Простолюдин, мечтавший о «благородной крови», старался не упоминать имя своих предков. Постепенно «заслуга происхождения» меняет содержание, и в конце XVII века слово «раса» употребляется уже для разделения человечества на несколько крупных родов. Новая трактовка географии представила Землю не только разделенной на страны и регионы, но и населенной «четырьмя или пятью родами или расами, различие между которыми настолько велико, что может служить основанием для нового разделения Земли». В XVIII веке наряду с другими значениями термина, при которых он может иногда означать (например, у аббата Сьейеса) социальный класс, Бюффон в своей «Естественной истории» проводит идею, что расы - это разновидности человеческого рода, в принципе единого. Эти разновидности «являются результатом мутаций, своеобразных искажений, которые передаются от поколения к поколению». Не являются ли, таким образом, лопари «выродившейся из человеческого рода расой»?

С тех пор это слово стало ловушкой для многих поколений исследователей. Не жалея сил, одни старались найти наследственные черты, разделяющие человечество на однородные группы, другие настаивали на том, что понятие «раса» всегда было и остается беспочвенной гипотезой. Так, математик-философ А. О. Курно, который, как и многие другие авторы своего времени, участвовал в исследовании расовой проблемы, утверждал в 1861 году, что «множество трудов, предпринятых в течение века, не завершились даже определением расы». Он добавил также, что не существует «точной характеристики понятия расы, которое служило бы подлинной меркой для натуралиста». Тот факт, что биолог, лауреат Нобелевской премии по медицине Франсуа Жакоб ощутил более века спустя, в 1979 году, необходимость уточнить данные биологии по этому вопросу, объясняется гибельными последствиями расизма, проявившимися в новейшей истории. В конечном итоге, пишет он, биология может утверждать, что понятие расы потеряло всякую практическую ценность и способно лишь на то, чтобы фиксировать наше видение все время меняющейся действительности: механизм передачи жизни таков, что каждый индивидуум неповторим, что людей нельзя иерархизировать, что единственное наше богатство коллективно, и состоит оно в разнообразии. Все остальное от идеологии. Отметим, что расизм не только мнение или предрассудок. И если суффикс «изм» предупреждает, что речь идет о доктрине, расизм в повседневной жизни может проявляться в актах насилия. Отталкивание, унижения, оскорбления, избиения, убийства являются в данном случае и формой социального господства. И тот факт, что биологическая наука приходит к выводу о несостоятельности понятия расы, ровным счетом ничего не меняет. Впрочем, если в один прекрасный день будет объявлено о новом биологическом открытии - существовании гена, управляющего свойством, которое определяет форму таланта или особого недостатка человека,- это ничего не изменит в его праве на признание полноправной личностью в условиях демократии. В Южной Африке демократия подразумевала бы правовое государство, а не общество генетиков, управляющее апартеидом.

Появление терминов «расизм» и «расист» зафиксировано во Франции в «Ларуссе XX века», вышедшем в 1932 году, и обозначают «учение расистов» и национал-социалистской партии Германии, объявляющими себя носителями чистой немецкой расы и исключают из нее евреев и прочие национальности.

Однако не следует забывать, что до своего превращения в политический лозунг расовые теории в середине XIX века были не только составной частью мировоззрения, но и входили зачастую из чистых побуждений в научные труды, где учения о человеке и о природе интенсивно объединялись. Ренан и Ф. М. Мюллер и многие другие европейские ученые пытались понять физическое и метафизическое происхождение человечества. Различные расовые теории - многочисленные и часто противоречащие друг другу - были движимы общим стремлением создать систему объяснений, способную охватить развитие и эволюцию цивилизаций. Пытались, таким образом, изучить и классифицировать языки общества, религии, все культурные и политические, а также военные и юридические учреждения как геологические отложения, зоологические и ботанические виды. «Лингвистическая палеонтология» А. Пикте (1859) хорошо иллюстрирует одно из таких построений, в котором ариец и семит, становясь двумя рабочими понятиями, способствуют основанию новой естественной науки - сравнительной филологии, которая должна показать прошлое, объяснить настоящее, предсказать будущее цивилизаций. В музее понятий колониального Запада, на который провидение возложило двойную - христианскую и технологическую - миссию, идет поиск новых знаний, позволяющих изучать естественный мир, видимый и невидимый, рассказывая историю прогрессирующего человечества.

Те, кто спешит возглавить, таким образом, мыслящее человечество, мечтают стать новыми избранниками изменчивого мира. Идея прогресса выступает необходимым признаком развития теории эволюции. Дарвин и Ф. М. Мюллер воскресили старый спор о том, есть ли у птиц язык, родилось ли человечество с первым криком или благодаря слову. Волнуются теологи, превратившиеся тем временем в деятелей академий и университетов. Они хотят знать возраст человечества, выяснить, на иврите или санскрите говорили Адам и Ева в райском саду, были ли их едва лопочущие предки арийцами или семитами, исповедовали ли они политеизм или верили в единого Бога? Берясь за работу и чувствуя себя вождями человеческого рода, они решаются расслоить его, разделить между тщательно иерархизированными расами.

Но чтобы провести такую расовую классификацию, необходимо было найти критерии, которые очертили бы границы между различными обособленными видами. Чему надо отдать предпочтение: цвету кожи, форме черепа, типу волос, крови или системе языка? Ренан, например, выступая против физической антропологии своего времени, отдает предпочтение «лингвистической расе». Изменить язык, то есть характер и темперамент, человека ничуть не легче, чем позаимствовать у соседа форму черепа. Язык является для Ренана «формой», в которой «отливаются» все черты расы. Недостаточно, таким образом, отказаться от генетического или биологического определения моральных черт, чтобы отгородиться от расового видения истории человечества. Ренан устанавливает систему истории культуры, которая ставит вне цивилизованного человечества Китай, Африку, Океанию и отодвигает семитов в самый низ на шкале западных цивилизаций.

Именно этим характерны расистские теории. Какой бы ни был избран критерий - физический или культурный, опасную эффективность обеспечивает расизму (ведь доктрина - это «совокупность понятий, которые считаются истинными и посредством которых можно якобы истолковывать факты, направлять и руководить действиями») непосредственная связь, которую он якобы устанавливает между видимым и невидимым. Такова, например, связь между анатомическим строением (или языковой артикуляцией) и творческими способностями, которые признаются за определенным сообществом, неизбежно фиксируемым, таким образом, в неизменной форме. Таланты и дефекты такой группы рассматриваются в данном случае как проявление общей, сущностной природы. И действительно, для расистских предрассудков характерно замыкание в один круг всех «других», окружение их магической, непереступаемой чертой. Нельзя избавиться от «расы», если ты к ней причислен. Тогда как в прошлых иерархических классификациях можно было в некоторых случаях наблюдать переход из одной религии в другую или превращение в раба свободного человека, расовое различие рассматривается как свойственное самой природе. Человека иной расы можно даже исключить из числа людей. Мужчина, женщина, старик, ребенок относятся, таким образом, к абсолютно «другому», к чему-то отличному от человека, к чудовищу, которого надо убрать. В такой ситуации, когда расизм становится принципом, объясняющим поведение индивида, утверждается также, что любое из его действий - это проявление «природы», «души», приписываемых сообществу, которому он принадлежит. Двойственность чувств по отношению к «другим» может также вести к расизму, открытые выступления которого преследуют цель своего укрепления, исходя из нормы доминирующей группы. Так, спортивные таланты приписываются одним, экономическое чутье - другим, за третьими признают интеллектуальные или артистические способности, якобы унаследованные от предков, которыми по этому случаю их наделяют.

Множеству утверждений в наши дни, которые можно прочесть в пропагандистских брошюрах или прессе многих стран, питающей расистские течения, генетики не перестают противопоставлять следующее наблюдение: сегодня невозможно установить малейшую причинно-следственную связь, малейшую взаимозависимость между установленными наследственными факторами и специфическими чертами характера (за исключением, может быть, некоторых патологических случаев). И как утверждает этнология, когда речь идет о творческой деятельности в обществе, для объяснения разнообразия культур нет никакой необходимости в расовой гипотезе.

Таковы труды ряда ученых, которые иногда, сами того не желая, придают вид законности расистским насилиям. Таковы «ответы» вчерашних и сегодняшних специалистов. Иногда у одного и того же автора в разных местах его сочинений встречаются оба типа аргументации, то отвергающие, то допускающие некоторые расовые теории. Таковы, например, Ренан и Ф. М. Мюллер.

Остается загадочный факт, грубая констатация. Расизм не нуждается ни в объяснении, ни в анализе. Его неискоренимые лозунги распространяются, как прилив, который в любой момент может затопить общество. Существование расизма не требует обоснования. Это категорическое утверждение, столь же абсолютное, как и недоказуемое, означает, что расизм имеет все признаки аксиомы. Доступный всем, пусть и не всеми принимаемый, расизм является понятием тем более эффективным, чем более оно смутно, тем более динамичным, чем более оно кажется очевидным. Как навязчивая идея, которая распространяется со скоростью слухов, расизм охватывает человека или группу людей тем быстрее, чем сильнее чувство уязвимости каждого индивида, потерявшего ощущение своего политического, социального, религиозного, экономического «я». Так начинаются неистовые поиски признаков постоянства, гарантий передачи ценностей, которые могут обеспечить устойчивость, отождествляя прошлое с настоящим и обещая наследникам будущее и законность их положения. Но что может лучше защитить доктрину, чем нерушимая вера, возвышающаяся над человеческим разумом? Можно ли мечтать о лучшем хранителе такой убежденности, чем сама природа? «В биологических концепциях живут последние остатки трансцендентности современной мысли», - писал в 1947 году Клод Леви-Строс.

Именно поэтому, наверное, в середине XX века фашистская индустрия расизма стремилась узаконить свою политику геноцида, обращаясь к естественной истории человечества.


Гасан Гусейнов


Национализм - термин, означающий приоритет национальных (этнических) ценностей как перед личностными, так и перед иными социальными (групповыми, универсальными) ценностями и применяемый для описания политической практики, идеологии и социально-психологической ориентации личности; для обыденного сознания слово «национализм» не имеет нейтрального значения и употребляется как бранное или хвалебное.

В политике национализм - основополагающий принцип государственного устройства абсолютного большинства стран Земли, в которых нация понимается как огосударствленный этнос.

Национализм как политический принцип обусловил распад империй на мононациональные государства и отделение колоний от метрополий; в политике, таким образом, он оказался более сильным фактором, чем мировые религии докапиталистического общества и государственные образования имперского типа в Новое время: в первой таксономии национализм противостоит христианству и космополитизму, во второй - империализму и интернационализму.

Национализм может лежать в основе конкретной политической стратегии любых массовых социальных движений (в масштабах страны или региона) как крайне правых, так и крайне левых ориентации - от национально-освободительной борьбы в малых колониях (и тогда для успеха националистической программы требуется интернациональная поддержка) до национал-социалистской экспансии (непосредственно смыкаясь с расизмом).

В преимущественно мононациональных государствах национализм определяет направление господствующих политических тенденций в спектре от изоляционизма («албанская модель») до экспансионизма («японская модель»).

Многонациональные страны, живущие под дамокловым мечом конфликта «угнетающих» и «угнетенных» наций (В. И. Ленин), имеют дело с двумя взаимообусловленными видами национализма - «малого» (или «младшего») народа (эмбриональная форма национально-освободительного движения) и «большого» (или «старшего») народа (так называемый шовинизм, эмбриональная форма нацистской агрессии). Национализм в многонациональной стране существует, таким образом, как политическая компенсация неизбежного конфликта между принципами самоопределения наций, с одной стороны, и государственного суверенитета - с другой, имеющими различный статус во внутренней и внешней политике централизованного многонационального государства.

Введение такого универсального этносоциометрического показателя, как национальное насилие (концепция советского этнографа И. Крупника), позволяет обнаружить, что создание на базе многонациональных государств классовых (бесклассовых или иных) образований «наднационального» типа обостряет национализм, переводя его с манифестного на доманифестный, латентный уровень; в таких государствах общество сначала делается безучастным к судьбам отдельных народов (нацменьшинств), а вслед за тем - неподготовленным к вспышкам национально-освободительных движений, терроризма на национальной почве и т. д. Таким образом, на уровне конкретной политической практики национализм воплощается в широком аспекте административных программ - от программы геноцида до программы федерализации многонациональной страны на основе региональных автономий с сохранением за этническими группами неотъемлемых национально-культурных прав, не зависящих от местопребывания их носителей и структурно изоморфных правам отдельной личности в данном государстве.

Исторические границы национализма как политической практики охватывают эпохи распада империй и создания на их основе многонациональных федераций нового типа. Неравномерность исторического развития в различных регионах планеты делает национализм одной из констант политической реальности последних двух столетий.

Идеология национализма, предстающая «как знамя дурных народных страстей» (Вл. С. Соловьев), состоит в следовании ряду аксиом, важнейшими из которых являются: приоритет национальных (этнических) ценностей перед личностными; приоритет (хотя бы в каких-то отношениях) своей национальной культуры перед другими (особенно такими, которые можно объявить «денационализированными», «космополитизированными» и т. п.); приоритет государственности перед всеми другими формами социальной самоорганизации этноса; приоритет национального прошлого (отчасти мифологизированного) и чаемого национального будущего перед настоящим, рассматриваемым в рамках идеологии национализма как «вывих» истории; приоритет «народной» жизни и культурной самобытности перед жизненными установками «бездуховной» и «бескорневой» интеллектуальной элиты.

Каждая из указанных аксиом получает тем более широкую философско-художественную разработку, чем глубже национально-государственный кризис (Германия эпохи наполеоновских походов, Франция конца XIX в. и т. п.). Идеология национализма получает развитие в условиях секуляризации политической жизни и становления новых ценностей, ориентированных на достижение социальной однородности через снятие противоречий (методом «обострения классовой борьбы» в сталинском или установления «классового мира» в гитлеровском вариантах). Теоретическое обоснование национализма состоит в том, что «природа» («кровь и почва») объявляется и остается наиболее прочной основой «национальной идеи». В рамках данной таксономии национализм образует динамический связующий узел между патриотизмом и расизмом.

Как «идолопоклонство относительно своего народа» национализм не терпит статики и мирного сосуществования с другими идеологическими системами, претендуя на тотальное господство в массовом сознании и препятствуя консолидации сил, объединяющих народы на началах всечеловеческой солидарности.

Опыт XX в. показал, что в мононациональном государстве национализм может поглотить социалистическую идеологию и в ее сторонниках найти надежную опору для проведения политики геноцида. В многонациональном государстве национализм, будучи, наоборот, поглощен социалистической идеологией, может выступать в парадоксальном «единстве противоположностей» - патриотизма и интернационализма - как любовь к самой могущественной (или большой, или населенной) державе, добившейся самых больших успехов (или понесшей самые большие жертвы, или самой бедной) и согласной лишь на самую главную роль в мире. Этот своеобразный «безнациональный национализм» ставит многонациональные страны перед выбором: распад на ряд мононациональных государств (австро-венгерский вариант) или создание многонациональных федераций (ленинское понимание советского варианта).

Наличие пропагандистских программ-прикрытий камуфлирует национализм под культурно-просветительскую, демократическую и для всех приемлемую политическую идеологию: ее антигуманизм обнаруживается лишь на очень поздней стадии массовых психозов, перерастающих в грубое централизованное насилие и не поддающихся эффективной социальной терапии (нацистское движение и политическая практика 20-30-х годов, сломленные лишь совокупными действиями внешних интернациональных сил; успешные программы депортации народов и кампания «борьбы с космополитизмом» в последние годы сталинского правления и т. п.).

Исключительная привлекательность идеологии национализма для массового сознания объясняется тем, что национализм обеспечивает своих адептов неотъемлемым правом быть кем-либо, не становясь им. Этнос - наиболее прочная референтная группа для индивида, живущего в условиях кризиса общественных институтов (право, экономика, семья), а национализм - самый простой психологический субститут выхода из социальной фрустрации или универсальный метод систематизации всего осознаваемого индивидом поля социальных и личностных проблем. Как социально-психологическая ориентация личности национализм бывает интегральным («свое» не противопоставляется «чужому», но мыслится полноправной частью «целого») и дифференциальным (идея национальной исключительности, «избранности» и т. п.). В условиях нарастания экономического кризиса, усугубляющего социальную фрустрацию, национализм принимает специфическую для нашего времени форму этнического отчаяния: такая ориентация характерна как для целых народов (особенно малочисленных, перенесших геноцид и т. п.), так и для социальных прослоек, профессиональных групп, теснее других вовлеченных в процессы разрушительного взаимодействия с природой или его осмысления.

На всех уровнях - политики, идеологии, личностной ориентации - национализм остается одной из непременных жизненных стихий мирового сообщества, до тех пор пока на Земле существуют и появляются новые этнические группы, не имеющие ни государственности, ни национально-культурной автономии того или иного типа. Национализм как идеология дезинтеграции гражданского общества не может, да и не должен, быть искоренен, ибо даже потенциальная угроза экспансии этой идеологии стимулирует обновление окостеневающих социальных структур. Эффективная борьба с национализмом возможна (как минимизация насилия до спорадических локальных вспышек) лишь в правовом государстве с развитой социальной инфраструктурой.

(обратно)

Интернационализм, патриотизм (обратно)

Владлен Сироткин


Долгое время начиная с Первого Интернационала К. Маркса и Ф. Энгельса (1864 г.) два эти понятия противопоставлялись друг другу: интернационализм считался идеологией пролетариата и всех угнетенных капиталом неимущих классов; патриотизм - идеологией буржуазии с ее основным понятием «нация».

Николай Бухарин в «Программе коммунистов (большевиков)» в 1918 году писал: «Здесь речь идет не о праве наций (т. е. и рабочих, и буржуазии вместе) на самоопределение, а о праве трудящихся классов. Это значит, что так называемая воля «нации» для нас вовсе не священна. Если бы хотели узнавать волю нации, нам нужно было бы созывать учредительное собрание этой нации. Для нас священна воля пролетарских и полупролетарских масс. Вот почему мы говорим не о праве наций на самоопределение, а праве на отделение трудящихся классов каждой нации».

Пролетарский интернационализм долгое время (до 1936 г., когда Сталин в интервью 1 марта американскому журналисту Рою Говарду официально от него отказался) был идеологической надстройкой над доктриной мировой пролетарской революции, согласно которой рабочие массы и угнетенные народы колоний будут, в результате серии революций, отделяться от своих наций (т. е. буржуазии) и присоединяться к первому в мире пролетарскому государству - СССР. Этот принцип был зафиксирован в преамбуле (декларации) первой Конституции СССР 1924 г.: «… доступ в Союз открыт всем социалистическим советским республикам, как существующим, так и имеющим возникнуть в будущем»; конечная цель этого отделения от своих наций - «объединение трудящихся всех стран в Мировую Социалистическую Советскую Республику».

В 20-х - первой половине 30-х годов пролетарский интернационализм являлся официальной идеологией большевиков как единственной политической правящей партии в СССР. Слово «патриот» в партийных кругах считалось ругательным. В 1918 году был принят закон, приравнивавший проповедь антисемитизма к уголовному деянию (как сегодня в Конституции СССР 1977 года проповедь агрессии и войны).

В 1929-1934 годах борьба за пролетарский интернационализм против буржуазного патриотизма и мелкобуржуазного национализма (гандизм в Индии и гоминьданизм в Китае были объявлены на VI Всемирном конгрессе Коминтерна в 1928 году, равно как и «буржуазный пацифизм», реакционной идеологией) приняла в СССР особенно широкий размах, напоминавший «дехристианизацию» якобинцев в период Французской революции. В мае 1932 года была декретирована особая «антирелигиозная пятилетка», которая предусматривала «изгнание самого понятия Бога» к 1 мая 1937 года. На практике борьба с религией вылилась в борьбу с религиозными символами -крестами, православными и католическими церквами, еврейскими синагогами, мусульманскими мечетями.

Фактически этот пароксизм разрушения храмов (взорвали храм Христа Спасителя в Москве, уничтожили многие памятники Отечественной войны 1812 года, снесли монументы государственным деятелям дореволюционной России как «царским генералам и сановникам»), сопровождавшийся массовыми репрессиями старой интеллигенции (процесс Промпартии и др.), духовенства и «кулаков» в деревне при одновременной распродаже художественных ценностей из музеев (Эрмитажа и др.) и государственных хранилищ под лозунгом «Довольно хранить наследие проклятого прошлого!», означал кризис идеологии пролетарского интернационализма и ее основы - доктрины мировой пролетарской революции, которая все никак не начиналась ни на Западе, ни на Востоке, несмотря на глубочайшую депрессию 1929-1933 годов в промышленно развитых странах капитализма.

С середины 30-х годов, после принятия Конституции (1936 г.) и выпуска «Краткого курса» (1938 г.), Сталин окончательно отказывается от доктрины мировой революции и пролетарского интернационализма, возвращаясь к «истокам» - дореволюционному русскому патриотизму. Особенно пышным цветом он расцветает во время второй мировой войны (даже сама война называется «Великая Отечественная» по аналогии с Отечественной войной 1812 года). Внешним проявлением этого возврата к «истокам» становится самороспуск Коминтерна (1943 г.), введение в Красной Армии погон для солдат и офицеров, возрождение культа героев Отечественной войны 1812 года и восстановление ее памятников и музеев.

После XX съезда КПСС (1956 г.) и начала десталинизации в идеологическом плане в СССР стали сочетать советский патриотизм и пролетарский интернационализм.

С 1985 года, с началом перестройки, по инициативе М. С. Горбачева на первый план в СССР стали выдвигаться идеи общечеловеческого гуманизма, деидеологизации межгосударственных отношений и все шире пропагандироваться концепция общечеловеческого интернационализма (гуманизма), основные положения которой подробно изложены в книге М. С. Горбачева «Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира».

Патриотизм все чаще рассматривается сегодня в СССР как фактор исторический, сыгравший свою позитивную роль в отражении иноземной агрессии в истории России и СССР. Однако не все в стране разделяют эту новую концепцию общечеловеческого интернационализма (гуманизма), стремясь и в условиях перестройки сохранить патриотизм (России) и национализм (в других союзных республиках) как главный фактор развития национальных культур, обычаев и традиций.


Лили Марку


Чем же стал к концу нашего века интернационализм, мессианство которого, унаследованное от буржуазных революций - в особенности от Великой французской революции - и ставшее достоянием рабочего и коммунистического движения, уходя своими корнями в идейные течения конца XVIII века? Интернационализм, о котором мечтали, которого страстно желали, превращая его подчас в навязчивую идею, пронизывающую все и вся, становится жизненным кредо, будящим мысль. Однако вскоре обнаруживается, что на пути к великому интернационалистическому идеалу возникают неодолимые препятствия в виде центробежных сил, национальной специфичности, превращающих интернационализм в миф и определяющих крах Интернационалов, распавшихся каждый по-своему, в соответствии с конкретными историческими условиями, под воздействием националистических факторов. В итоге всемирное рабочее движение, спаянное этикой рабочей солидарности, завещанное Первым Интернационалом следующим поколениям, осталось в области легенд и преданий. Второй Интернационал сохранил свою приверженность мессианскому интернационализму. Расколовшись в августе 1914 года по вопросу о войне, Интернационал подтвердил утопичность взглядов основоположников марксизма и непреходящий характер национализма. Социал-патриотизм одержал верх над антимилитаристским интернационализмом. Приверженность национальному государству оказалась сильнее верности интернационализму. Большевистская революция, более русская, чем могли себе представить первоначально ее вдохновители, стала лебединой песней для иллюзий интернационалистов. В следующем акте истории они еще лягут в основу III Интернационала, созданного в марте 1919 года, но вопреки предостережениям Ленина пролетарский интернационализм будет превращен в советский патриотизм, а на смену мифической мировой революции придет нечто конкретное: защита интересов Советского Союза. Таким образом, пролетарский интернационализм, который некогда был готов прийти на смену мистическому идеалу всеобщего братства и уравнительного социализма, столетием позже вылился в понятие «национальный интерес», смешиваемое с «государственным интересом». Выношенное Марксом представление о пролетариате - носителе обновительной миссии, единственной движущей силе всемирной революции, единственном классе, которому нечего в ней терять, - уступит место реальности: господству одной партии над всеми другими, насильственному утверждению определенного образца и окостеневшей идеологической системы. Рабочее единство оказывается при этом чем-то подобным мимолетному проблеску, а подчиненность «национального» интересам всемирной революции - утопией. И пролетарский интернационализм остается лишь лозунгом, теоретическим тезисом, символом политической линии без какой-либо связи с реальной действительностью.

С началом процесса десталинизации в 1956 году, затронувшего, помимо всего прочего, и тему интернационализма, в коммунистическом движении начинается дискуссия по этому вопросу. На международном Совещании коммунистических и рабочих партий в 1969 году выявилось расхождение между сторонниками «классической» концепции интернационализма и приверженцами нового понимания этой концепции. В 1976 году на Конференции европейских компартий в Восточном Берлине расхождение по этому вопросу проявилось вновь: с одной стороны, те, для кого безусловная верность Советскому Союзу должна оставаться главным критерием пролетарского интернационализма, с другой - сторонники расширительного толкования этого понятия, которое должно включать допущение автономии и независимости компартий. Таким образом, понятие интернационализма оказывается в центре полемики, расколовшей всемирное коммунистическое движение в 60-е и 70-е годы.

Интернационализм переживает кризис. Возникает множество формулировок, стремящихся дать новое определение этому понятию. Китайские коммунисты вкладывают в эту концепцию понятие независимости, суверенитета, невмешательства. Компартия Италии пытается выковать новое представление об интернационализме, воссоздающее картину рабочего движения, нарушенную при создании Коминтерна. Речь идет об интернационализме, выходящем далеко за рамки компартий и охватывающем разнородные политические и социальные силы, объединенные в рамках широкого фронта.

Расцвет национализма, этнического фактора, возрождение религии, кризис марксизма подтачивают сейчас те ценности, с которыми связали свои судьбы многие поколения людей во всем мире. Призыв «Коммунистического манифеста» - «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» - не устарел ли он? не канул ли он в прошлое? не обветшал ли? Обращение к национализму, к национальному эгоизму, нетерпимость к другим, ко всему, что чем-то отличается, восхваление своего прошлого и отказ от общего наследия становятся постоянными признаками современности. Более настоятельно, чем когда-либо, возникает необходимость переосмыслить интернационализм. Нельзя при этом скидывать со счета и отправлять в лавку древностей такие понятия, как солидарность с бедствующими народами, с теми, на кого обрушились стихийные бедствия, со всеми обездоленными земного шара, с угнетенными тех стран, где властвуют диктаторские режимы. Противопоставлять Север - Югу? Запад - Востоку? Применять идеалы братства на защиту ценностей Запада? Забыть интернационализм во славу национализма?

Духу нашего времени с присущим ему преобладанием общечеловеческих ценностей, придающих основополагающее значение свободе, всестороннему развитию личности, соответствует отнюдь не отказ от наследия, завещанного нам Интернационалами, воспетыми марксистами XIX века. Речь должна идти - и этого требуют трагические события, вызванные отходом от сущности интернационализма, - о переосмыслении этого идеала и о возврате к его первоначальному общечеловеческому смыслу.

Интернационализм рабочих Интернационалов связывал международную солидарность с классовым сознанием. Но теперь, в ядерную эпоху, - и это понимание выдвинуто Михаилом Горбачевым на первый план - общечеловеческие проблемы создают такое положение, когда интернационализм наших дней отодвигает классовую борьбу на второстепенные позиции. И следовательно, его смысл трактуется по-новому: он перерастает рамки чистой проблематики рабочего движения и охватывает самые различные политические и общественные силы, проявляясь в новых формах. Сама целенаправленность интернационализма изменяется, поскольку речь идет уже не о том, чтобы перестраивать мир, а о том, чтобы его улучшить, сделать пригодным для жизни всего человечества. Достижения научно-технической революции призваны стать всеобщим достоянием, доступ к которому будет открыт для всего человечества. Интересы сохранения жизни на нашей планете требуют гуманистического интернационализма, полностью избавленного от любых ноток воинственности. Сосуществовать, жить вместе на планете, сотрудничать, общаться, осуществлять взаимное воздействие, взаимопроникновение культур, ценностей, знаний благодаря международной солидарности, приведенной в соответствие с требованиями нашего времени.

Отныне интернационализм должен будет действовать без централизованной организации, без монолитного идеологического единства, без детерминизма в отношении дальнейшего развития существующих политических систем. Никто не знает ныне, кому суждено стать победителем завтра. Поддержание диалога, взаимопонимание и взаимное доверие должны прийти на смену конфронтации, конфликтам и недоверию недавнего прошлого. Мир во всем мире, права человека, выход целого ряда стран из состояния слаборазвитости, открытый доступ для всех к благам цивилизации и благосостоянию становятся новыми слагаемыми обновленного и окрепшего интернационализма, который готов показать свои возможности и искать пути в грядущий XXI век.


Мадлен Реберью


«Чем меньше патриотизма, тем дальше от Интернационала, чем больше патриотизма, тем ближе к Интернационалу». В кругах сторонников социализма - а только перед ними достаточно давно встала проблема теоретического осмысления соотношения патриотизма и интернационализма - с благоговением произносили эту фразу Жореса, воплощение которой социалистический лидер оплатил собственной жизнью; она придавала им политическую твердость и служила руководством к действию. Теперь, когда институционный интернационализм отошел в прошлое, прекрасную формулировку Жореса вспоминают все реже. Проблема рассматривается под иным углом зрения, но это вовсе не означает, что она снята с повестки дня.

Восстановим хронологию.

Великая французская революция в этом вопросе, как и во многих других, является колыбелью современного мира. Герои 89-го года не называли себя интернационалистами, такого слова в их словаре не было. Но они гордились тем, что выступают от имени «сбросившей свои оковы нации» и провозглашают всемирный манифест о правах человека. Они все более утверждаются в согласии по важнейшим вопросам между народами и в необходимости отказа от традиционного корпуса межгосударственной дипломатии. Французский патриотизм готов оказать поддержку, в частности военную, борьбе против тирании. Начинается война. Республиканские генералы получают мандат на отмену привилегий на оккупированных территориях и даже на их присоединение к Франции путем более или менее формального плебисцита, а чуть позже - и на их разграбление, которое они назовут контрибуцией. Так за какие-нибудь несколько лет происходит переход от предоставления свободы к ее навязыванию, от провозглашения всеобщих прав - к рассуждениям о «великой нации», от свободного союза стран - к национализму, чуждому патриотизму, во Франции и в тех странах, которые в большинстве, но не единогласно восприняли действия Франции как политику агрессии. «Народы, - сказал Робеспьер, - не любят миссионеров в кованых сапогах».

Впрочем, новые проявления патриотизма часто опираются на Гражданский кодекс, отражающий стремление к упразднению феодальных прав и расширению свобод. Сердца целого поколения романтиков будут биться всю первую половину XIX века, даже, пожалуй, вплоть до 1870 года, в надежде на создание независимой родины. В недрах «национального движения» зарождается вслед за союзом королей «Священный союз народов» как форма интернационализма. Его глубокое влияние ощущается вплоть до создания Международной ассоциации трудящихся: в 1861 году неаполитанские рабочие обращаются к своим английским товарищам за помощью в борьбе за единство и свободу Италии; одной из акций МАТ явилось выражение солидарности с Польшей и польским народом во время революции 1863 года, задушенной царизмом.

Однако основное отличие МАТ от национального движения заключается в ее ярко выраженной классовой основе. Она стремится стать «всемирной партией» едва народившегося рабочего класса, который, не зная границ, крепит свое единство в борьбе за солидарность, в первую очередь добиваясь в ходе забастовочного движения улучшения условий труда. Интернационализм рабочих становится реальностью. Он нащупывает жизненно важные критерии, в число которых не входит ни отрицание понятия родины, ни поддержка государства только потому, что оно провозглашает себя отчизной, но и не сводит круг своих интересов только к проблемам труда. Это хорошо видно на примере 1870 года: в июле за немцами признается право на вооруженное выступление против французских агрессоров, но после падения империи генеральный совет МАТ разоблачает захватническую войну монархической Германии против республиканской Франции.

Приоритет отдается политике, хотя ощутимого успеха добиться не удается, разве что в моральном плане.

К концу XIX века соотношение патриотизм - интернационализм претерпевает в Европе глубокие изменения. Требования предоставить народам право на самоопределение носят отныне локальный характер, это не относится к Ирландии и в какой-то мере к Эльзасу - на востоке старого континента, - то есть к наименее индустриально развитым районам. На западе и в центре Европы (Германия) формирование крупных национальных государств сопровождается бурным ростом промышленности: рабочее движение становится более организованным, ширится и крепнет; вместе с нациями «буржуазный» патриотизм перерождается в шовинизм, проявляющийся в возрастающей роли идеологии национального превосходства, сверхвооружении и политике колониального захвата. Второй Интернационал, основанный в 1889 году, набирает силу, несмотря на существующие противоречия: интернационализм, провозглашавшийся МАТ, сохраняется только на Востоке, где проблемы национального освобождения не нашли разрешения, но и здесь его влияние в рабочей среде остается довольно слабым. Ленин и Мартов представляют именно такой интернационализм. Повсюду в мире вопреки усилиям Жореса и христианских социалистов типа Кейра Харди, несмотря на впечатляющую массовость крупных конгрессов в Штутгарте, Копенгагене, Базеле и глубокую преданность делу мира, национальный характер рабочего класса проявляется все очевиднее, чем и объясняется крах в 1914 году (Второго Интернационала.

XX век: новая волна. Патриотические ожидания и интернационалистские цели практически не затрагивают Европу. Колониальные империи не чувствуют угрозы со стороны сил патриотизма, порой едва различимых, например в Черной Африке, но национальные движения выдвигают требования независимости. Коммунистический Интернационал, порожденный войной и революцией в России, определяет суть пролетарских основ антиколониализма - народ, угнетающий другой народ, сам не может быть свободным - и практики, цель которой - разоблачить «национал-реформизм» европейских социалистов, и все это с учетом приоритетов и интересов СССР.

В Италии, Германии, Центральной Европе разыгрывается кровавая пародия национального социализма, чтобы не сказать прямо - национал-социализма, за которым вырисовывается «черный Интернационал». И наконец, СССР - «родина социализма», - руководствуясь принципами пролетарского интернационализма, вносит огромный вклад в дело освобождения народов от нацизма, навязывает им, когда это возможно, «свою» революцию и распускает Коммунистический Интернационал. Что же остается от Интернационализма? Альтернативные решения предлагаются прежде всего в «третьем мире»: афроазиатизм (Бандунг, 1955), Движение неприсоединения трех континентов под председательством свободной Кубы (1966). Троцкисты, находящиеся в ничтожном меньшинстве, весьма активно проникают в эти движения. Коммунисты повсюду чутко следят за формированием новых отношений между классами и нациями. Вновь осуществляются запоздалые попытки взять ситуацию под контроль в рамках Второго Интернационала, который не был уничтожен ни гитлеризмом, ни его собственной беспомощностью в борьбе с ним.

Итак, на место интернационализма пришли его различные вариации. Существует несколько идеологий, в которых постоянно возрастает роль религий. Мир раскалывается. Возникает множество новых проблем. Вот одна из них: способен ли Советский Союз обеспечить на огромной территории одновременно уважение патриотизма каждой из союзных республик и советского патриотизма? Сумеет ли он перенести это тяжелое испытание? Вот другая: возникновение крупных региональных объединений - единой Европы, например, - ставит вопрос об изменениях в национальных государствах, входящих в состав соответствующей общности, и ее границах, охватывающих пространство, которое сложно ограничить одной только Западной Европой.

Новая эра? Возможно. Но патриотические движения, во всяком случае, не погибли. Для интернационализма же кончилось то время, когда он надеялся на победу, опираясь только на пролетариат и на его ценности, хотя рабочий класс и не исчерпал всех своих возможностей.

(обратно)

Мировая революция (обратно)

Жан-Жак Мари


Для большевистских руководителей русская революция 1917 года была лишь первым этапом или первым звеном мировой революции, эру которой она открыла. В 1917 году это было для них вопросом нескольких месяцев. Спустя 5-6 лет это было вопросом нескольких лет. Но менялись только сроки, а не сам прогноз или оценка эпохи.

В июле 1915 года Ленин писал: «Империалистическая война открывает эру социальной революции». Он напомнит об этом в одном из своих последних текстов («О нашей революции», 16 января 1923 г.): революция была «связана с первой всемирной империалистической войной. Когда Ленин, прибыв 4 апреля в Петроград, воскликнул: «Да здравствует мировая социалистическая революция!», он изрек не благое или сентиментальное пожелание, а сделал политический прогноз, основанный на анализе развития мирового капитализма. В своей работе «Империализм, как высшая стадия капитализма», написанной в начале 1916 года, он утверждает, что концентрация капитала в контролируемых крупными банками монополиях усиливает до максимума все социальные антагонизмы и открывает, следовательно, период острого кризиса «паразитического и загнивающего капитализма», что империализм - это торговая война и затем - просто война за захват все больших кусков мирового рынка, ставшего слишком узким; война неискупимая и ведущая к разрушению производительных сил; в этом источник мировой войны, войны «из-за дележа мира и передела колоний, «сфер влияния», финансового капитала…

Ленин, следовательно, рассматривает русскую революцию ни в коей мере не как чисто русское явление, уходящее своими корнями в специфически русскую действительность, а как русскую форму всемирного движения, обусловленного разнообразным и неравномерным развитием. Поэтому он всегда явно или не явно связывал свои предложения в области внутренней политики со стратегией мировой революции.

Начиная с декабря 1924 года, когда Сталин «изобрел» пресловутую теорию построения социализма в одной стране в отрыве от международного разделения труда, и до настоящего времени в СССР считается правилом хорошего тона утверждать обратное: с введением нэпа Ленин якобы начал отходить от перспективы (утопической) мировой революции, от которой он фактически отказался к концу своей жизни и за которую якобы упорно цеплялся Троцкий, мечтая систематически распространять революцию всеми средствами, в том числе и военными. Последний опубликованный ленинский текст «Лучше меньше, да лучше» полностью опровергает это утверждение. В этой работе, направленной против руководимой Сталиным Рабоче-крестьянской инспекции, он указывает, что перед СССР стоит цель «продержаться вплоть до победы социалистической революции в более развитых странах»; «международная обстановка, - говорит Ленин, - вызвала то, что Россия отброшена теперь назад». Он неизменно возвращается к мучительному вопросу: «Удастся ли нам продержаться при нашем мелком и мельчайшем крестьянском производстве, при нашей разоренности до тех пор, пока западноевропейские капиталистические страны завершат свое развитие к социализму?» Если бы под этими строчками не стояла подпись Ленина, то они давно бы разоблачались как чистейшей воды «троцкизм», как неверие в способность СССР построить собственными силами социализм внутри своих границ! «Нам интересна та тактика, которой должны держаться мы… для того, чтобы помешать западноевропейским контрреволюционным государствам раздавить нас». Цель состоит в том, «чтобы обеспечить наше существование до следующего военного столкновения… удержаться». И он предлагает минимальный и исключительно скромный план: обеспечить это существование до момента, наступление которого нельзя предсказать, но который нужно готовить, когда победа революции в Европе разожмет тиски и откроет перед Советской Россией новые возможности. Основой этой хладнокровно сформулированной реалистичной программы выживания является историческая перспектива мировой революции: «…не может быть ни тени сомнения в том, каково будет окончательное решение мировой борьбы», решение, которое он считал явно более отдаленным, чем в 1917 году, но необходимым и неизбежным. Каждый волен думать и писать, что Ленин ошибался. Но противоречит фактам утверждение о том, что Ленин якобы откладывал в долгий ящик мировую пролетарскую революцию и разработал специфический и более или менее лучезарный план построения социализма в СССР.

Анализ, даваемый Троцким мировой революции, основан главным образом на тех же предпосылках, что и у Ленина. И в этом, безусловно, одна из причин их сближения в 1917 году после стольких лет острой полемики по вопросам партийного строительства. После того как в 1914 году разразилась война, он также считал, что это варварское выражение кризиса капитализма открывает путь перед революцией. «В основе войны лежит выступление производительных сил против их эксплуатации в рамках национального государства. Весь земной шар представляет из себя мировую арену, за раздел которой идет борьба. Именно к этому результату пришел капитализм». Отсюда непрекращающаяся борьба, которую ведут между собой великие державы за раздел земного шара… Война 1914 года превращает революцию в России в первый этап европейской революции».

Когда 10 октября 1917 года Ленин ставит на голосование резолюцию, предлагающую взять власть путем вооруженного восстания, он исходит из «международного положения русской революции» и из того, что «революция во всей Европе явится толчком к мировой социалистической революции». Одним из первых последствий Октябрьской революции является, следовательно, создание политического штаба мировой революции - Коммунистического Интернационала. На Учредительном конгрессе Коминтерна в марте 1919 года Ленин заявляет: «Международная мировая революция начинается и усиливается во всех странах». В составленном Троцким манифесте Интернационала говорится: «…национальное государство, дав мощный импульс капиталистическому развитию, стало слишком тесным для развития производительных сил. (…) Перед нами, коммунистами, стоит задача облегчить и ускорить победу Коммунистической революции во всем мире».

Через три года в своем докладе на IV конгрессе Коминтерна Ленин говорит: «…перспективы мировой революции… благоприятны». Чтобы они стали еще лучше, иностранные товарищи «…должны учиться… чтобы действительно постигнуть организацию, построение, метод и содержание революционной работы». Несколько ранее, в июле 1921 года, Троцкий сразу же после III конгресса Коминтерна привлек внимание партактива Москвы к трудностям мировой пролетарской революции, необходимой, но ни в коей мере не неизбежной. Конечно, в мировом масштабе развитие производительных сил не может уже больше происходить в рамках капитализма, но буржуазия «еще остается самым мощным социальным классом… она демонстрирует свою колоссальную жизненную силу». Следовательно, перед Интернационалом стоит громадная, трудная и требующая длительного времени задача… 28 июля 1924 года Троцкий в своей речи «О перспективах мирового развития» подчеркивает: «Прошло десять лет после начала империалистической войны. За это десятилетие мир существенно изменился, но значительно меньше, чем мы это предполагали и на что мы рассчитывали десять лет тому назад… Производительные силы уже давно созрели для социализма… Что еще отсутствует, так это последний субъективный фактор: сознание отстает от жизни».

Этим последним субъективным фактором являются сознательные и организованные действия пролетариата. В 1938 году в Переходной программе IV Интернационала Троцкий почти дословно повторил этот диагноз: существует противоречие между материальными условиями социализма (созревшими, даже перезревшими) и отставанием политических условий (сознательность, организованность).

Начиная с декабря 1924 года задача стала меняться, и меняться все более и более радикально. И действительно, в «Правде» от 20 декабря 1924 года Сталин, делая самое важное «теоретическое» открытие в своей жизни, заявляет о возможности построения социалистического общества в одной стране. Будущее показало истинную природу этого «социализма»: общество бедности, руководимое привилегированной бюрократической кастой, не имеющей полезной социальной функции. Но после этого «открытия» Коммунистический Интернационал перестает быть международной партией мировой революции. Какое-то время он существует в качестве придатка дипломатии Советского государства. 1 марта 1935 года Сталин отвечает американскому журналисту Рою Говарду, который задает ему вопрос о его планах и намерениях в области мировой революции: «У нас никогда не было ни таких планов, ни таких намерений. Это плод недоразумения… недоразумения комического, или вернее трагикомического». Для того чтобы развеять это недоразумение и удовлетворить своих американских союзников, Сталин в 1943 году распускает Коммунистический Интернационал и делает это с бесцеремонной поспешностью хозяина, увольняющего слуг, в которых он больше не нуждается.

В середине 20-х годов Троцкий противопоставил пресловутому построению социализма в одной стране сохранение перспективы мировой революции и необходимость ее подготовки, утверждая, что с этим связана окончательная судьба СССР. Именно поэтому начиная с 1933 года он выдвигает перспективу создания нового, IV Интернационала, связывая защиту СССР с борьбой за мировую революцию.

Анализируя природу Советского Союза в своей работе «Преданная революция» (1936 г.), Троцкий определяет его как «промежуточное общество между капитализмом и социализмом», где социальные противоречия, способствующие развитию привилегированной бюрократической касты, могут в своей эволюции «привести к социализму или отбросить общество назад в капитализму… Вопрос в конечном итоге будет решен в результате борьбы между двумя существующими силами на национальной и международной арене». Таким образом, так же как и Ленин в 1923 году, он связывал судьбу СССР с подготовкой и со сроками наступления мировой революции… или с ее поражением: только сознательные действия людей могут привести к осуществлению исторической цели. Ни одна цель не может осуществляться механически, лишь в результате слепой игры объективных сил.

Сейчас, когда советская экономика, находящаяся в состоянии паралича, стремится включиться в международное разделение труда и в мировой рынок, все более и более контролируемый американским капиталом через посредство Международного валютного фонда, когда МВФ навязывает странам-должникам режим жесткой экономии ради получения долларов, необходимых для выплаты процентов по громадным долговым обязательствам, когда все это порождает голод, отчаяние и бурный протест народных масс Алжира, Венесуэлы или Перу, когда мрачная тень безработицы и неуверенности трудящихся в завтрашнем дне нависает над старой Европой, когда половина населения стран капиталистического мира голодает и лишена основных демократических свобод, вопрос, поставленный Лениным в 1923 году и в иной форме Троцким, еще не получил окончательного ответа. История его отсрочила, но она не аннулировала ни этот ответ, ни сам вопрос.


Владлен Сироткин


Доктрина мировой пролетарской революции - основной постулат довоенного (до 1914 г.) марксизма, воплощенный в лозунге К. Маркса и Ф. Энгельса «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Суть доктрины состояла в том, что, по мнению Маркса и Энгельса, отчужденный от средств и орудий производства европейский и мировой пролетариат (рабочий класс), становясь по мере прогресса капитализма большинством населения промышленно развитых стран Западной Европы и Северной Америки, рано или поздно осуществит социалистическую революцию во всех этих странах одновременно или сначала в нескольких, наиболее для этого созревших. Причем любая из этих пролетарских революций автоматически послужит детонатором для последующих социалистических революций, вылившись в их непрерывную цепь - единую мировую пролетарскую революцию.

Считалось также, что идеология пролетарского интернационализма не будет иметь ничего общего с традиционной концепцией наций и национальным патриотизмом, что у пролетария нет отечества, «ему нечего терять, кроме своих цепей; приобретет же он весь мир».

Первая мировая война 1914-1918 годов нанесла по этой доктрине сильный удар: пролетарии пошли с оружием в руках друг против друга, защищая каждый свое национальное отечество.

Однако левые социал-демократы циммервальдисты увидели здесь не проявление глубинных явлений, не депролетаризацию рабочего классического марксового образца середины XIX в., к началу XX в. уже интегрировавшегося в систему империализма (это первым заметил Э. Бернштейн, но он был подвергнут остракизму ортодоксальными марксистами во главе с К. Каутским), а исключительно субъективный фактор предательство лидерами II Интернационала (кроме Жана Жореса) классовых интересов мирового пролетариата.

Поэтому во время и сразу после первой мировой войны II Интернационал раскололся на три течения: «предатели» обосновались в Амстердаме, ортодоксы - в Вене, а большевики создали свой III Коммунистический Интернационал. Что касается большевиков, то они доктринально до 1921 года рассматривали Октябрьскую революцию как начало мировой пролетарской революции, которая вот-вот грянет вослед залпу крейсера «Аврора». «Мы и начали наше дело исключительно в расчете на мировую революцию».

Точно так же расценивали развитие революционных событий в Европе в 1917-1920 годах (даже если они в частностях и расходились с большевиками) все левые социалисты.

Внутренняя и внешняя политика большевиков в 1918- 1920 годах проводилась строго «по Марксу»: тотальная национализация и передача в руки рабочих заводов и фабрик, а земли - крестьянам; полная ликвидация даже мелкой частной собственности, отмена частной торговли, фактическая отмена денег и переход на прямое распределение продуктов. В 1920 году была внедрена новая некапиталистическая организация труда: всеобщая трудовая повинность без традиционной зарплаты (ее заменил продуктовый и промтоварный «паек»), милитаризация (военная организация) производственных отношений (позднее это повторится в китайских коммунах), бесплатное пользование жилищем, транспортом, социальными услугами. Позднее Л. Д. Троцкий, главный пропагандист такой организации, назовет ее «военным коммунизмом», хотя правильнее было бы назвать всю эту систему «по Марксу» иначе - «казарменный коммунизм».

Аналогичным образом строилась и внешняя политика. Поскольку пролетарии всех стран должны соединяться, первое пролетарское государство при помощи Красной Армии протянуло руку помощи в 1920 году через Польшу в Германию (советско-польская война).

Однако такого рода марксизм оказался неприменимым на практике. Первый удар был нанесен летом 1920 года в Польше: польские рабочие встретили пролетарскую Красную Армию в штыки. «Чудо на Висле» - разгром Красной Армии, отступление до Минска, Рижский мир 1921 года и отторжение от Советской России Западной Белоруссии и Западной Украины (до сентября 1939 г.) вновь возродили образ 1914 года - снова пролетарии одной страны (Польши) воевали с пролетариями другой (России).

Не лучше обстояло с внедрением коммунизма «сверху» и в самой Советской России. А. Н. Яковлев, секретарь ЦК КПСС, так оценил в 1988 году режим «военного коммунизма»: «Для Ленина было жестоко мучительно сознавать, что Маркс и Энгельс ошиблись в моделировании нетоварного безрыночного способа производства. Гипотеза не прошла проверку жизнью, «военный коммунизм» был ошибкой, следствием принудительной бестоварной утопии».

С конца 1920 года В. И. Ленин пересматривает прежние ортодоксальные марксистские постулаты и намечает контуры новой послемарксовой модели социализма, которую он условно называет нэп - новая экономическая политика.

Главное в нэпе не ломка прежнего капиталистического базиса (как у Маркса), а его регулирование. Ленин приходит к принципиально отличному от Маркса выводу, что сами по себе деньги - товар - рынок - собственность (их перераспределение) ни к капитализму, ни к социализму не ведут: они суть инструменты (машина). Главное - кто сидит у руля этой машины, кто и как распределяет конечный продукт. В этом - ядро нэпа.

В аналогичном направлении шли поиски после первой мировой войны на Западе и среди буржуазии (Д. Ллойд Джордж, В. Вильсон, Э. Эррио), и среди социал-демократии (Э. Бернштейн, Ю. Мартов, Л. Блюм). Правда, Ленин считал нэп лишь видоизменением методов (от силы оружия к силе экономики) борьбы за мировую революцию.

Но объективно стратегия нэпа вела к экономической конвергенции двух систем: Запад - от классического капитализма XIX в. к социализации XX в., Восток - от классического ортодоксального марксизма XIX в. к капитализации XX в. Основу этой экономической конвергенции Ленин видел в системе смешанной экономики (государственно-частной).

Впоследствии Запад пошел именно этим путем, сначала («новый курс» Ф. Д. Рузвельта в США, Народный фронт 30-х годов во Франции) выборочно, а после второй мировой войны - широким фронтом.

В СССР же этот процесс был насильственно прерван в 1929-1933 годах сторонниками прежнего ортодоксального доленинского марксизма во главе со Сталиным, возродившим репрессивные методы «военного коммунизма».

Последующая после 1934 года политика Сталина использовала лишь идеологию доктрины мировой пролетарской революции для реализации вполне имперских интересов. Идеологи «сменовеховства» весьма точно определили эту политику как национал-большевизм.

Однако идеи доктрины мировой революции не канули в Лету. Еще на IV конгрессе Коминтерна при Ленине в 1922 году было определено, что борьба с мировым империализмом пойдет отныне с «тыла», через колонии. В 1923-1938 годах «колониям» (Афганистан, Турция, Иран, Китай) оказывалась из СССР большая поддержка.

В 60-х годах ту же линию в отношении Африки и Азии проводил Н. С. Хрущев. С тех пор помощь развивающимся странам («третьему миру») -один из главных постулатов (и финансовых расходов) СССР, и лишь совсем недавно, при перестройке, он начал пересматриваться.

Последний крупный рецидив доктрины мировой пролетарской революции - война в Афганистане. Вывод советских войск оттуда при одновременном отказе М. С. Горбачева от последних постулатов этой доктрины (неизбежная гибель капитализма, всеобщее восстание колониальных народов и их борьба за социализм, примат классовой борьбы в развитии человечества и т. д.) знаменует третий этап эволюции марксистских идей в сторону реализма, отказ от доктринального видения кардинально изменившегося после Карла Маркса мира.

(обратно)

Разрядка, разоружение, опасность ядерной войны (обратно)

Рене Жиро


В современном разговорном языке слово «разрядка» означает перерыв в работе с целью передохнуть, и форма отдыха здесь не так уж важна, поскольку расслабиться можно и просто помечтав; разрядка может рассматриваться также как момент в жизни человека, решившего отложить в сторону свои повседневные и постоянные заботы, чтобы свободно вздохнуть и помечтать о лучших днях. И в том и в другом случае в разрядке видят временное состояние, длительность которого может быть различной, но которое неизменно приходит к концу, ибо для каждого очевидны и необходимость продолжать работу, и неизбежность личных забот. Должна ли разрядка между Востоком и Западом также рассматриваться как временное состояние между двумя конфронтациями, которые носят постоянный и неизбежный характер?

Исторический анализ отношений между Советским Союзом (который до 1945 г. был в одиночестве, а затем опирался на другие коммунистические государства), с одной стороны, и западными государствами - с другой, подводит, по-видимому, к утвердительному ответу на этот вопрос. Ожесточенное противоборство вначале, во время первой мировой и гражданской войн и в последующие годы (1917-1924), разрядка (относительная) в период, когда европейские державы признали СССР и вступили с ним в торговые отношения (1924-1933), новая конфронтация в годы, когда гитлеризм вынуждает всех сделать выбор и развязывает войну (1934-1945), короткая разрядка, когда союзники во второй мировой войне видят возможность преодолеть разделяющие их разногласия (1945-1947), а затем длительная и глубокая конфронтация периода «холодной войны». Когда же эта война перестанет быть «горячей», яростной, тотальной, необъявленной третьей мировой войной? В середине 50-х годов наступает оттепель (но отнюдь не разрядка), которая позволяет сделать шаг к большему взаимопониманию - вступать в переговоры, пытаясь понять друг друга, - что, конечно же, лучше, нежели прямая конфронтация, хотя кризисные явления (Берлин - 1958 и 1961 гг., Куба - 1962 г., Вьетнам - 1965-1973 гг., Чехословакия - 1968 г.) не прекращаются. Тем не менее именно в этот период термин «разрядка» становится модным. Оба лагеря, по-видимому, считали, что между двумя приступами напряженности следует перевести дыхание, чтобы не задохнуться окончательно. И новая конфронтация в конце 70-х - начале 80-х годов, связанная с тем, что каждая из стран форсирует гонку вооружений, обвиняя во всем другую сторону и тщательно избегая мирных и спортивных противоборств, таких, как Олимпийские игры в Москве и Лос-Анджелесе. «Возвращение к противоборству», - пишут комментаторы. А прекращалось ли оно в действительности? Прекратилось ли оно совсем недавно, когда главы двух сверхдержав, казалось бы, пришли в ходе серии своих встреч к соглашению?

Французский историк-международник Анн де Тэнги представляет разрядку 70-х годов как сумму усилий по созданию новых дипломатических отношений между Вашингтоном и Москвой, как попытку обуздать гонку вооружений (особенно новейших) путем установления равновесия между двумя сверхдержавами, использовать выгодный момент для расширения торговли и обмена техникой, идеями и людьми, а более всего - для завязывания реального диалога на государственном уровне, предоставляя приоритет отношениям между Москвой и Вашингтоном, которые возглавляют два лагеря. Но только ли два лагеря существуют в действительности?

С тех пор как старая Россия вступила в современный развитой мир благодаря так называемой пролетарской революции, многие верили и утверждали, что резкий, насильственный переход от слаборазвитости к быстрому росту является путем дальнейшего прогресса, необходимым для всего человечества. Без этого нет спасения! И ошибаются те, кто выступает за рост в условиях капитализма. Их можно только пожалеть, ведь это означает идти против течения истории. Следовательно, в длительной перспективе они обречены. Можно, конечно, дать им время передохнуть, но вряд ли стоит потворствовать им в иллюзиях. Вы можете защищаться, но в один прекрасный день вы исчезнете! Разрядка есть временное явление, именно так думал Ленин, когда он комментировал в 1922 г. первое конкретное проявление мира, чем стал Рапалльский договор. «Действительное равноправие двух систем собственности хотя бы как временное состояние, пока весь мир не отошел от частной собственности и порождаемого ею экономического хаоса и войн к высшей системе собственности, - дано лишь в Рапалльском договоре». Не означало ли это, что для него противоборство должно длиться до торжества мировой пролетарской революции?

В действительности же разрядка, то есть взаимопонимание, может взять верх, потому что движение истории идет рывками, прерывается неожиданными поворотами и, конечно же, предлагает куда более богатый выбор решений, нежели тезис о единственно возможном противоборстве между капиталистической и коммунистической системами. Первая проявила гораздо больше, чем предполагалось, способности к адаптации, вторая же столкнулась с куда большими, чем думали, трудностями. Иные, новые пути, такие, как плюралистический, демократический социализм или нынешняя перестройка в СССР, умножают число возможных решений; но все они предполагают необходимость поиска соглашений между государствами с различными политическими, экономическими и культурными структурами. Европа отличается от Америки, Азия - от Африки. Мир изобилует различиями. И именно это богатство обязывает всех партнеров искать взаимопонимания, поскольку каждый из них не может победить в одиночку. Разрядка в отношениях между двумя великими державами временно полезна; конфронтация же между двумя системами лишь показывает, что у людей не хватает интеллекта для нахождения третьей системы. Однако, придаваясь мечтам, то есть находясь в состоянии разрядки, человек вполне способен найти самое лучшее из решений.


Алесь Адамович


В казахстанской степи близ небольшого городка Сары-Озек все было готово, чтобы уничтожить первую партию того, что само должно было все и всех уничтожать - четыре боевые ракеты. Люди наконец согласились, что убивать надо не жизнь, а смерть. Тут я познакомился с Джеймсом Бушем - американцем, в прошлом командиром подводной лодки, который много лет «возил» по морям-океанам десятки ракет и ядерных боеголовок, нацеленных на города Советского Союза. Впервые приехал сюда сам. Я не мог не воспользоваться случаем и не задать ему вопроса, который когда-то задавал советскому командиру такой же подлодки: «Нажали бы вы кнопку, если бы поступила команда и если бы вы знали, что ваши боеголовки добьют все живое на земле?»

Все еще спортивно-энергичный, коммуникабельный, черноглазый американец отвечал с обескураживающей прямотой военного: «Нажал бы обязательно! Нас к этому готовила сама профессия. А иначе я не служил бы, ушел бы с корабля. Мои подчиненные так даже испытывали некоторое разочарование, что вот отслужат, а ни разу не испытают мощь своего оружия. Так что не стройте иллюзий: военные на то и военные! А поэтому следует забрать из их рук эти игрушки. И вот так их!» - показал на штабеля присмиревших ракет.

- Ну, теперь я уже другой человек, - заключил американец.

Другим становится и человечество, определенно становится, если две самые вооруженные державы показывают другим пример и готовы после уничтожения класса «малых» ракет взяться за стратегических монстров. Ловушка, в которую люди сами себя загнали, вроде бы отпускает. На очереди пятидесятипроцентное уничтожение самых больших ракет и одновременно - сокращение арсеналов «обычного» оружия, которое по убойной силе все больше приближается к параметрам оружия массового уничтожения.

Старое мышление, политическое, военное, гнало всех по пути наращивания вооружений: только бы не отстать ни в одном виде вооружений, на каждую гайку противной стороны - свою гайку, а лучше обогнать! И по количеству и по качеству. Новое мышление, конечный императив которого: планета без войн и без оружия! - имеет свои этапы, промежуточные ступени. Одна из них - осознание того, что абсурдно и просто непрактично позволять себя втягивать в подобную гонку. Это случилось с нашими прежними лидерами. Что всеистребительное ядерное оружие вполне допускает доктрину разумной достаточности: если стороны имеют возможность уничтожить друг друга десятки раз, то что уж так бежать за партнером-соперником? Шанс уничтожить несколько раз остается в любом случае. Так, может быть, если бегущий следом сбавит темп, то и впереди поспещающий поубавит шаг. Так оно и произошло (хотя и не сразу), когда советская сторона объявила односторонний мораторий и много раз продляла срок его действия. Американцы развернулись на 180° и впервые за отстающими, настигающими - в обратном направлении, к «ослаблению» своего арсенала, разоружению.

Правда, военные есть военные, особенно если они включены в промышленный комплекс: на направлении СОИ бег вперед (к пропасти) не ослабел. Покушение на космос больше всего тормозит процесс разоружения. И даже способно повернуть его вспять. Если не будут предприняты общие разумные действия, шаги.

Наряду с этим существует проблема и других ядерных держав, «не главных». Эти страны (включая Францию) больше даже «великих» держав поддались опасному гипнозу доктрины сдерживания, возмездия. Многие лидеры, общественные деятели, политики и даже писатели-пацифисты (имею в виду повесть «Солнце встает не для нас» Роберта Мерля о подводной ядерной лодке, которую собирается печатать наша «Иностранная литература») все еще в тупиково-абсурдной, аморальной доктрине возмездия видят «наименьшее зло». Ничего себе «наименьшее», если живем, существуем, держа в роли заложников собственных детей, внуков, правнуков. Достаточно ошибки компьютеров (книга советских и американских ученых «Прорыв» (1988 г.) убедительно доказывает, что вероятнее всего ошибка, а не чья-то злая воля будет причиной катастрофы, если доктрина не уступит место активному и повсеместному отказу от ядерного оружия), достаточно пусть редкого, но очень даже возможного сочетания ошибочных показаний компьютеров - и обладатели «престижного» оружия сыграют главную роль убийц рода человеческого. Какие бы у каждого ни были оправдания и правота перед другими - именно убийц, главных. Пока стороны лишь демонстрируют свою решимость и готовность уничтожить все живое на земле, если «нападут» на них, но в тот роковой миг механизм, заведенный этой решимостью, сработает неотвратимо, даже если «нападет» всего лишь разладившийся компьютер.

Одна из главных целей разоружения на ближайшее время - разоружение военных доктрин. И прежде всего - всеобщий отказ от доктрины возмездия. И начать следует с согласия, что невиновных не будет, что особенно аморальна готовность к первому ядерному удару (провокационная готовность). Но аморальна также и готовность к возмездию. (Кому возмездие: последним людям из удаленных стран, всему живому на земле?)

У решительного разоружения, общего движения к освобождению планеты от оружия самоистребления и войн (любых войн) альтернативы нет. Доктрина сдерживания, возмездия не альтернатива - это жизнь в долг у случая. А случай - кредитор безжалостнее и гнуснее шекспировского Шейлока, долг возвращать, платить придется головой. Всего рода человеческого головой.


Ален Жокс


Сброшенная на Хиросиму бомба, от которой за первые 30 секунд погибло 70 тысяч человек, открывает новую эпоху в истории войн. Идеи итальянского генерала Дуэ (принятые ВВС Англии и США), предусматривавшие террористические авиационные налеты и уничтожение экономического потенциала врага, реализации которых помешало сопротивление фашистской Германии традиционным налетам, оказались вдруг оправданными благодаря «эффективности» атомного оружия. В период американской атомной монополии или квазимонополии бомба кажется таким же оружием, как и любое другое, предназначенное для того, чтобы уравновесить сухопутный советский потенциал в Европе. Однако этим оружием не воспользовались ни во время войны в Корее, несмотря на требования Макартура, ни в Индокитае, несмотря на просьбы руководителей IV Французской республики. Ядерная мощь самолетов «САК» (ВВС стратегического назначения) сохранялась на случай кризиса на главном театре противостояния Запад - Восток. Фактически встал вопрос, не нарушает ли атомное оружие определение войны, данное Клаузевицем: «простое продолжение политики другими средствами». Существует ли такая политическая цель, преследуя которую можно было бы начать атомную войну, или же атомная война не отвечает определению Клаузевица? С 1955 года прогрессирующее выравнивание соотношения сил с СССР, который в свою очередь создал ядерную, а затем и водородную бомбу. Соответствующее средство ее доставки породило эффект взаимного паралича, который сохраняется до сих пор.

Дальнейшее соревнование проявилось в форме постоянного маневрирования в области стратегии средств, которое Клаузевиц определил как самое благородное. Но в данном случае средства не имели военных целей. Апокалипсис стал воображаемым. Эти маневры «замораживали» у двух великих держав искушение почти мгновенного максимального развертывания, когда это становилось возможным (тогда как для Клаузевица это было только тенденцией, компенсируемой неизбежной продолжительностью войны и превосходством обороны над атакой). В начале 60-х годов, в эпоху межконтинентального оружия (открытую запуском спутника в 1957 году), и позже, в эпоху подводных ракет, национальные жизненные центры великих держав стали обоюдно уязвимы: передовые линии, способные только на неожиданный удар по жизненным центрам противника, становятся ненужными и даже опасными: так, американские базы ракет среднего радиуса действия в Турции, Северной Италии и Великобритании и советские базы на Кубе были демонтированы в результате карибского кризиса 1961 года.

За «стратегией массовых репрессий» (1954) следует на Западе стратегия гибкого ответа, сформулированная Кеннеди в 1962 году, и угроза эскалации становится более многообразной и дифференцированной. Союзники понимают, что гарантия их безопасности - пребывание под «зонтиком» ядерных лидеров (США и СССР) - стала сомнительной: одни ищут контргарантии по отношению к развертыванию советских ракет среднего радиуса действия, превращая Европу в заложницу путем накопления на ее территории тысяч американских paкет, т. н. тактических (особенно в ФРГ). Другие страны, как, например, Франция и КНР, решают в это время создать автономную стратегию национального устрашения (выход Франции из НАТО в 1967 году). Невозможность противодействовать ракетам ставит под сомнение превосходство обороны над нападением и заставляет обоих лидеров контролировать взаимный паралич простым счетом ракет, которые в нынешнее время можно наблюдать со спутника, не считая противоракетного оружия, тогда, впрочем, неэффективного (договор об ограничении антибаллистических ракет 1972 года). Устрашение как эффект мощного неотвратимого ответа (второго удара) на неотвратимую атаку противника (первый удар) приходит на смену обороне Клаузевица. Оно кажется более «сильным», чем тенденция «упреждения» первым ударом, которая занимает в ядерной стратегии место нападения у Клаузевица. Оборонительный принцип неограниченного накопления ракет был узаконен Договором ОСВ-1 и сделал возможной как качественную, так и количественную гонку вооружений, которые достигли к сегодняшнему дню небывалого, абсурдного разрушительного потенциала: в 1987 году 13873 американских стратегических боеголовок против 11044 советских, 9957 американских тактических боеголовок против 8877 советских как минимум и 13174 как максимум. Кажется, что это вызвано скорее интересами производителей оружия, чем военными соображениями.

Увеличение количества ракет, а затем и количества боеголовок (общее количество которых было ограничено переговорами по ОСВ) привело к тому, что нынешними запасами можно взорвать Землю несколько раз. В то же время точность попадания увеличилась от нескольких сотен метров до десятка метров, делая таким образом ядерный заряд ненужным, а попадание по мелким военным целям все более эффективным. Американская система привязки боеголовок к возможным целям насчитывает на территории СССР примерно 40 тысяч отдельных объектов. Словом, ядерная опасность, кажется, становится более оперативной и, следовательно, более конкретной. В самом деле, техническое качество вооружений, быстрота, с которой можно открыть огонь, и эффективность управления ракетами - все это увлекает стратегические замыслы, особенно американские, обратно к понятию «первого превентивного удара», который воплощается частично в развертывании «евроракет», находившихся на стратегической авансцене между 1979 и 1987 годами. Последовательное развертывание нового советского вооружения, предназначенного для более надежного закрепления Европы как заложницы (ОС-20), и американского оружия, позволяющего нанести удар по СССР из Западной Европы («Першинг-2» и крылатые ракеты), заставляет внедрять системы оповещения и автоматического пуска.

Европейское общественное мнение, которое до сих пор расценивало рост ядерного потенциала как абсурдную, но неизбежную форму мирного сосуществования, обнаружило, что добавление новых параметров (избыток боеголовок, возвращение к выдвижению на передовые линии, угрожая жизненным центрам противника, как в 1962 году, экстремальная быстрота введения в действие, хирургическая точность попадания) превращает новое оружие в опасность, которая независимо от политической воли к его использованию может возникнуть в результате цепочки человеческих или технических ошибок. Система военных блоков не может больше гарантировать безопасность своим европейским членам ничем, кроме обещания уничтожить их во время испытаний на Европейском театре военных действий. И тогда здравый смысл взбунтовался. Движение за мир в США и Европе, общественное мнение, не столь заметно выраженное в странах Восточной Европы, вызывают и поддерживают новую волну переговоров, начиная с Рейкьявика. Авария в Чернобыле напомнила ядерным стратегам, блуждающим в абстракциях своего предмета, что любой ядерный взрыв в Европе был бы политически и экономически катастрофическим. Во Франции общественное мнение было спокойнее, чем в ФРГ, хотя бы по той причине, что здесь не ожидалось ядерной опасности со стороны ближайших соседей. Нужно отметить, что французская ядерная стратегия устрашения сильного слабым посредством угрозы разрушить у врага эквивалент того, что может ввести в игру Франция, исключает всякую стратегию противодействия и любые ядерные баталии. Таким образом, ядерное устрашение Франции никогда не вылилось в крупные цифры: его принцип заключается в ограничении средств ядерного устрашения на самом низком уровне. Еще и сейчас оно образует возможную модель, к которой могло бы стремиться массовое сокращение гипертрофированных арсеналов двух великих держав. Франция заинтересована в сохранении запрещения на противоракетное вооружение и в демилитаризации космоса, тем более что продолжение курса на вооружение в идеях СОИ («стратегическая оборонная инициатива», или, по-иному, «звездные войны») поставило бы в опасность ее собственную автономию и снова вернуло бы количественную гонку. Эта умеренность - база французского консенсуса.

Общественное мнение на Востоке, как и на Западе, особенно мнение последних поколений, подводящих итоги 43-летней двусторонней гонке ядерных вооружений, толкает свои правительства на переговоры, цель которых устранение возможности не только ядерной катастрофы, но также и технико-экономической катастрофы, которую гонка вооружений на самом деле несет всему миру.

(обратно)

Новое мышление (обратно)

Александр Бовин


Новое политическое мышление можно характеризовать как синтез, объединение науки и политики или, иными словами, как применение научных методов, научных подходов к политической деятельности.

Наука констатирует: цивилизация переживает кризисную, критическую полосу своего развития. У человечества теперь нет гарантированного будущего. Наличные запасы ядерного оружия, чудовищная гонка вооружений создают техническую возможность глобального самоубийства, то есть прекращения, обрыва истории. Некросфера как перспектива стала не менее реальной, чем ноосфера.

Огромную угрозу таит в себе «экологическая бомба», возможность цепной реакции необратимых перемен, которые создадут практически невыносимые условия для жизни человека. Научно-технический прогресс - то, что называют «антропогенными воздействиями», «давлением техносферы», - делает все более отравленными, ядовитыми воздух, воду, продукты питания. Сам процесс жизнедеятельности может превратиться в медленное самоуничтожение человечества.

Крайне неравномерные темпы экономического и социального прогресса, сохраняющиеся, если не увеличивающиеся, контрасты между богатством и бедностью, сознательностью и стихийностью создают опасные поля напряженности в глобальном и региональном масштабах. Все существующие типы обществ - и социалистические, и капиталистические, и разного рода переходные образования в «третьем мире» - сталкиваются с трудностями, с ограниченностью привычных представлений, ищут новые пути, новые методы организации социальной жизни.

Тревога, обеспокоенность, ощущение неустойчивости, неопределенности травмируют общественное сознание эпохи. Такова та почва, в которую уходят корни, питающие новое политическое мышление и, соответственно, определяющие контуры опирающейся на это мышление политики. Политики, которая предлагает выход, предлагает спасение. Исходный пункт - приемлемой, разумной альтернативы мирному сосуществованию нет. Или сосуществование - или несуществование. Третьего не дано. Причем речь идет не о «холодном» сосуществовании, а о конструктивном, созидательном взаимодействии государств и народов. Ибо только такое взаимодействие, ориентирующееся на приоритет общечеловеческих интересов, может привести к решению всего комплекса глобальных проблем, угрожающих человечеству. Созидательное взаимодействие, удовлетворение общечеловеческих интересов предполагают замедление и прекращение гонки вооружений, постепенное продвижение к неядерному, ненасильственному миру. Подлинная безопасность должна базироваться не на «равновесии страха», а на равновесии интересов, на системе политических договоренностей. Договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности, а также женевские соглашения по Афганистану можно рассматривать как первые реальные плоды нового мышления.

Реализация его предполагает отказ от ультимативных требований, от принципа «все или ничего», готовность к глубоким компромиссам, к частичным, промежуточным решениям, умение смотреть на мир глазами своих партнеров и - на взаимной основе - учитывать их интересы.

Новое политическое мышление следует тем же методологическим установкам, что и научное мышление вообще. Это мышление строго реалистично. Оно видит мир таким, каков он есть, во всей его сложности, противоречивости и многомерности. Оно исходит не из желаемого, а из возможного. Это мышление по природе своей самокритично. Ему чужды самодовольная непогрешимость, претензии на монопольное владение истиной. Это мышление в принципе антидогматично. Оно открыто для восприятия всего нового, неожиданного, не укладывающегося в традиционные схемы. Оно не останавливается перед пересмотром освященных временем взглядов, если эти взгляды вступают в противоречие с жизнью, с реальностью.

И последнее. Политика не только наука, но и искусство. Поэтому новое политическое мышление оставляет место для характера, темперамента, опыта и интеллектуального потенциала политических деятелей, для интуиции и озарений, без которых не может быть живой жизни, а значит, и политики.


Жиром Бинде


Что такое «новое мышление»? В узком смысле слова это советская доктрина международных отношений, изложенная М. Горбачевым во второй части книги «Перестройка». В более широком смысле речь идет о глобальной концепции перестройки и новой внешней политики Советского Союза, о чем свидетельствует предпосланный ее английскому изданию подзаголовок «Новое мышление для нашей страны и для всего мира». В еще более широком смысле новое мышление представляет собой «философию» или концепцию общего для всех народов мира, новое революционное мышление. Если бы потребовалось выразить смысл «нового мышления» тремя словами, я сказал бы так: разрыв, ставка, загадка.

Начнем с разрыва. Всякое общество, пишет Фрейд, основано на совершенном совместно преступлении, например отцеубийстве. Всякая интеллектуальная революция также предполагает погребение под своим фундаментом одного или многих «прекрасных трупов». В этом смысле «новое мышление» не является исключением из правила. Впрочем, «преступление» совершается у всех на глазах. Жертвой в данном случае является приемный дядя марксизма-ленинизма (я хочу сказать, принятый последним) прусский офицер, мыслитель и стратег Клаузевиц: «Бывшая для своего времени классической формула Клаузевица, что война есть продолжение политики, только другими средствами, безнадежно устарела. Ей место в библиотеках». Обратимся к истории. Сначала Энгельс, потом Ленин, а вслед за ними и китайские коммунисты присоединили военную мысль Клаузевица к марксизму. Клаузевиц разработал в теоретическом плане три возможности: повсеместное распространение войны в результате участия всей нации в революционных событиях; «полное напряжение всех сил» как абсолютная форма войны; превосходство оборонительных и народных войн. Ленин и китайские коммунисты интерпретировали эти аксиомы применительно к их глобальной концепции истории, империализма и мировой классовой борьбы в XX веке. В рамках этого новое прочтение: мир представлялся полем сражения, на котором проверялось, в каком направлении дует ветер истории. Они считали, что «антиимпериалистический лагерь» одержит победу в результате продолжительной народно-революционной войны, либо войны в защиту социалистического отечества, либо революционно-гражданских войн, либо национально-освободительной борьбы. Ленин считал, что социалисты никогда не были и не могут быть противниками революционных войн… Разоружение - это бегство от прискорбной действительности… типичная и специфически национальная программа малых государств; это отнюдь не международная программа международной революционной социал-демократии, а, напротив, программа оппортунистов, буржуазных пацифистов, реформистов…

«Новое мышление» решительно порывает с таким «ленинизмом-клаузевицизмом». И это вполне логично, потому что, по существу, именно Клаузевиц первым порвал с советским марксизмом и сделал он это оружием где-то между Кабулом и горными вершинами Паншира, там, где обнажилась «подлинная правда», на поле боя. Афганский опыт - это трагедия, не оставившая камня на камне от догматического утверждения о необратимости хода истории и завоеваний социалистической революции. Об этом с конца 1985 г., т. е. еще до вывода советских войск из Афганистана, свидетельствовало «деклассирование» Апрельской революции в «национально-демократическую революцию», в результате чего ее перестали считать частью неотъемлемого достояния социализма. В этом смысле «новое мышление», подобно богине мудрости, вышло во всеоружии из афганского болота. Его оружие - это критика, которая, как известно, предполагает критику оружия. Если подобно «вьетнамскому синдрому» существует «кабульский синдром», то между ними практически нет ничего общего; вывод американских войск из Сайгона не привел к возникновению новых подходов. Напротив, поражение в Афганистане сыграло немаловажную роль в рождении «нового мышления».

Дальше: разрыв с Клаузевицем, несомненно, скрывает и три других момента, которые логически связаны с ним. Во-первых, как не преминули подчеркнуть противники М. Горбачева внутри партии, «новое мышление», похоже, навсегда распрощалось с «пролетарским интернационализмом» и отказалось от «классового подхода» к международным отношениям. Если мы правильно понимаем Горбачева, то этот пересмотр выходит значительно дальше за рамки отказа от логики конфронтации между «империалистическим» и «антиимпериалистическим» лагерями. «Пришла пора, - пишет автор «Перестройки», - покончить со взглядами на внешнюю политику с имперских позиций. Ни Советскому Союзу не удастся навязать кому-то свое, ни Соединенным Штатам не удастся». Иными словами, «новое мышление» рассматривает прежний советский «классовый» подход к брежневскому пролетарскому интернационализму как… империалистический подход! Таким образом, надгробная речь на могиле «железного коммунизма» обретает звучание обвинительного заключения.

Второй момент касается непосредственно отношений между «новым мышлением» и перестройкой в военной области, и он еще более усиливает разрыв с Клаузевицем. Действительно, основываясь на детально обоснованной им аксиоме полного напряжения всех сил, Клаузевиц разработал теорию «стопорного механизма»; он считал, что превосходство сил обороны блокирует механизм и приводит иногда к полному прекращению войны. Переложенная на логику ядерной эскалации и устрашения, эта теория могла привести к возникновению нового варианта: перед лицом взаимной невозможности применения ядерного оружия советский Генеральный штаб мог бы надеяться (эту мысль нередко приписывают маршалу Огаркову) на достижение победы на Европейском театре в ходе ограниченной как по используемым военным средствам, так и по продолжительности и задачам классической войны. Значительно уменьшив возможность достижения победы в войне с применением классического оружия в результате одностороннего сокращения вооруженных сил ОТВ, М. Горбачев, как представляется, добился в СССР огромного стратегического перелома в пользу его немецкой политики…

Задача создания в ФРГ общественного мнения в пользу перестройки стоит того, чтобы пожертвовать ради ее достижения частью наиболее разработанных концепций военной интеллигенции. Огарков пошел значительно дальше Клаузевица. Он разработал очень совершенную доктрину ведения войны, которая отвергала апокалипсическую перспективу и возвращала войну в рамки политической логики, его логики. Недавно Горбачев добился усиления верховенства политики над военно-механическим фактором, что соответствует учению великого прусского учителя и его русских эпигонов. Однако ему пришлось сознательно принести в жертву очень амбициозной дипломатической стратегии чисто военные цели его самых выдающихся военачальников. Как пишет сам Горбачев, развитие военной техники приобрело такой характер, что теперь и неядерная война по своим гибельным последствиям становится сопоставимой с ядерной войной. Третий момент, вызванный отходом от Клаузевица, может быть охарактеризован как пересмотр и даже открытый отказ от ленинских, хрущевских или брежневских концепций мирного сосуществования. «…Мы сочли далее невозможным, - пишет Горбачев, - оставить… определение мирного сосуществования государств с различным общественным строем как „специфической формы классовой борьбы». Таким образом, существует прямая связь между отказом от «классового подхода» к международным отношениям и необратимостью хода истории. Конечно, М. Горбачев не отказывается навсегда от мысли о мирном соревновании двух систем, точно так же как он не отказывается от «классового анализа причин ядерной угрозы и некоторых других глобальных проблем». Однако он подчиняет их «новой философии мира», «новой диалектике классовых и общечеловеческих интересов».

В то же время «новое мышление» - это гуманизм века взаимозависимости: классы и государства являются составными частями «единой человеческой цивилизации», внутри которой существующие общественные системы уже не развиваются параллельно, но находятся в «неизбежном взаимодействии». М. Горбачев подчеркивает, что «человечество вступило в такую стадию, когда мы все зависим друг от друга.

Никакая страна, никакая нация не должны рассматриваться в отрыве от других стран и народов». И он добавляет довольно оригинальное определение: «Вот что в нашем коммунистическом лексиконе называется интернационализмом, и это означает наше желание развивать общемировые человеческие ценности». Рассуждая подобным образом, кто сегодня не марксист?…

(обратно)

Общества и настроения (обратно) Индивидуализм, личность (обратно)

Александр Эткинд


Индивидуализм - мировоззрение, признающее высшую ценность уникальной человеческой жизни и интересов отдельного человека. Как основная ценностная установка индивидуализм входит в широкий ряд философских, социальных, этических и политических концепций. В философии индивидуализм выражается в признании индивида основной формой человеческого бытия, в наиболее полной степени выражающей сущность человека, и противостоит многочисленным социально-философским и религиозным учениям, придающим основное ценностное значение надындивидуальным силам, обществу в целом или определенным человеческим общностям (нации, классу и пр.). В психологии и социологии индивидуализм признает внутреннюю сложность и автономию человеческой личности и противостоит коллективизму, в котором главная роль отводится влиянию на личность тех или иных социальных групп. В этике индивидуализм утверждает самоценность и равную значимость каждого отдельного человека, противополагая себя эгоизму как форме навязывания индивидом своих ценностей другим людям. В политике индивидуализм, подчеркивающий суверенность гражданских прав каждого человека, противостоит этатизму, утверждающему доминирование интересов государства и его институтов над политической волей гражданина.

Индивидуализм не отрицает принадлежности человека к разнообразным социальным общностям и значимости этих общностей для индивида. Сама принадлежность к социальным группам и разнообразные формы участия индивида в разнообразных коллективных формах общественной жизни удовлетворяет важнейшие потребности человека. Индивидуальность не дана человеку от природы, а формируется им самим в процессе выполнения разнообразных социальных ролей внутри различных человеческих общностей - родительской семьи, компании сверстников, собственной семьи, производственного коллектива, тех социальных групп (нации, партии, общества, человечества), ценности которых индивид разделяет и утверждает в собственной активности. Развиваясь, человек формирует социальные связи со все более широкими общностями людей. В нормально организованном обществе каждая из этих связей создается человеком по своему свободному выбору, в соответствии с собственными потребностями и ценностями. Уникальная последовательность значимых выборов определяет уникальную конфигурацию социальных связей индивида. Психологически индивидуализм является не ощущением индивидом самого себя не принадлежащим ни к какой социальной группе (такое ощущение скорее может быть охарактеризовано как аутизм), а переживанием уникальности своих связей со всеми общностями, с которыми индивид себя идентифицирует.

Индивидуализм утверждает веру в возможность отдельного человека влиять на окружающий мир, изменяя его в соответствии со своими индивидуальными образами и ценностями. Поэтому в противоположность общепринятым в советской философии недавнего времени взглядам индивидуализм не связан с процессами отчуждения и даже противоположен им по своему содержанию. Отчуждение человека от своей социальной роли, а общества - от государства получает свое идеологическое отражение не в индивидуализме, а, напротив, в противоположных ему системах взглядов (коллективизм, национализм, этатизм и т.д.), доходящих до своей наиболее последовательной реализации в тоталитарной государственности. Поэтому естественно, что ценности индивидуализма являются основными объектами идеологической атаки в любой политической доктрине, придающей верховное значение социальным общностям национального, конфессионального или классового порядка. Индивидуализм наряду с «абстрактным гуманизмом» и «космополитизмом» был главным жупелом и в тоталитарно-коммунистической идеологии сталинско-брежневского образца.

Типологически сходным с нынешней общественной ситуацией в СССР является тот важнейший для европейской мысли перелом в понимании человека, который произошел в эпоху Возрождения. Догматическое сознание, в котором значение индивидуальности перед лицом высшего существа было редуцировано до единственно значимого критерия - личной преданности, сменилось расцветом ренессансного гуманизма, в котором абстракции «Бога» и «человека» были вытеснены любовным постижением бесконечного разнообразия индивидуального бытия, а чувственная реальность человеческой жизни стала более важной и в конечном итоге - самоцельной смысловой ее сущностью. Конечно, подобная ломка в понимании основополагающих реальностей никогда не обходится без борьбы, в которой - независимо от воли ее участников - ярчайшим образом проявляются их индивидуальности. Ни одна победа в этой борьбе не является окончательной, возможности углубления в бесконечную конкретность человеческой индивидуальности не могут быть исчерпаны никакой научной, идеологической или художественной конструкцией. Победа ренессансного гуманизма вылилась в сложившиеся к концу XVIII, XIX веков просветительские представления о «человеке вообще», человеке как таковом. Их абстрактная успокоенность не могла соответствовать растущей сложности и динамизму человеческого бытия. На рубеже веков просветительскому классицизму была противопоставлена романтическая трактовка индивидуализма, сосредоточенная на образе мятущегося и бунтующего человека-героя, противопоставленного деиндивидуализированной «толпе». Для нас, имеющих дело с наследством этой эпохи, уже вполне очевидна та роковая абстрактность, которой в свою очередь оказалась наделена и романтическая идея, несущая в себе зародыш культа личности.

В развитии советской идеологии своеобразно повторились некоторые из этих этапов. В послереволюционные десятилетия абстракции класса, масс, народа полностью заслонили конкретность живого «я». В конечном счете это вело к полному растворению личности в коллективе, к разрушению возможностей личного творчества и индивидуальной инициативы, к формированию катастрофической для общественного и индивидуального развития человека презумпции заменимости. Человек, отождествленный с винтиком государственной машины, в любой момент мог быть вывинчен, проверен, переплавлен, заменен, выброшен… Подобно техническим характеристикам механических деталей, индивидуальность людей характеризовалась универсальными анкетными параметрами. «Социальное происхождение», «социальное положение», «национальность», «образование» априорно считались абсолютно валидными критериями профессиональной и социальной эффективности, важно было лишь установить их с полной надежностью. Презумпция заменимости («незаменимых у нас нет») стала философской основой массовых репрессий, из нее следовало, что уничтожение людей является страшным лишь для них, но не для общества, не для машины в целом, любой винт в которой может быть заменен другим с идентичными социальными характеристиками.

Нетерпимость к индивидуальности, антииндивидуализм представляет собой, видимо, необходимую психологическую подоплеку административной системы. Обращение с человеком как с вещью является условием самого ее существования, пренебрежение индивидом дублируется на каждом из бесчисленных ее уровней. На всех них, больших и малых, один человек управляет другими, подавляя их и свою собственную человеческую сущность. Отрицание ценности и уникальности отдельного человека, паническое отношение к чувствам другого вместе с бессознательным недоверием к самому себе, порождающим всеобщее избегание ответственности, сильнейшая и тоже бессознательная конкурентность - все это частные проявления единого психологического синдрома деиндивидуации. Подобно специальному горючему, предназначенному для какой-то одной давно устаревшей машины и больше ни на что не годному, синдром деиндивидуации был идеальным психологическим питанием для политических механизмов административной системы.

Доминирование абстрактно-государственных интересов преодолевается решительным поворотом в сторону индивидуальных, семейных, групповых и коллективных форм человеческой жизни. Первостепенное значение получают личностные, индивидуальные, неповторимые качества человека. Демократия как механизм свободного, сознательного выбора, в котором каждый отдельный голос имеет свой определенный вес, является социальным воплощением идей индивидуализма. В демократическом обществе поле общественного сознания заполняется множеством ярких, не похожих друг на друга индивидуальностей. Их диалог и свободная конкуренция между ними обеспечивают возможности расширения сознания и противодействуют заполнению его очередной раздувшейся личностью. Именно индивидуализм, предоставляющий благоприятную основу для развития множественности индивидуальностей, гарантирует от культа личности.


Ален Турен


Очень долго индивидуализм рассматривался как продукт новейшего времени и противопоставлялся социальной интегрированности так называемых традиционных обществ. Соответственно, для его характеристики использовалась экономическая терминология. Человек, стремящийся путем рациональных действий получить как можно больше с меньшими затратами, был назван «человеком экономическим» (гомо экономикус). Тот же, кто ставил свои религиозные или политические убеждения, свои семейные или профессиональные привязанности выше материальных убеждений, считался скорее коллективистом, чем индивидуалистом. Но вокруг этой центральной фигуры индивида, отстаивающего свои интересы в мире конкуренции, сложился гораздо более емкий образ человека, в котором стремление к личному благополучию оказалось совмещенным со свободой политического выбора и со всей совокупностью прав человека.

Сегодня на место этого оптимистически привлекательного образа индивидуалиста нередко выдвигается более пессимистический образ человека, противостоящего централизованной власти и всей системе управления и манипулирования экономикой и культурой. Этот образ не только нашел своих защитников. На еще более пессимистической ноте возвеличивается непостоянство его взглядов как личности, свободной от религиозных и коллективистских убеждений, которые якобы несут угрозу индивидуальным свободам.

Эта либеральная, скажем, даже анархистская концепция индивидуализма неизбежно вызывала два основных возражения. Во-первых, поскольку все люди являются членами какого-либо коллектива - по профессиональной принадлежности или по месту жительства, по национальному признаку или как участники тех или иных движений и организаций, - то человек, взятый сам по себе, в его противопоставлении коллективу, представляется всего лишь жалким отщепенцем, протест которого против принуждений коллективной жизни респектабелен по форме, но весьма ограничен по своим возможностям. Во-вторых, индивид с его свободой выбора отнюдь не является ни человеком разумным, ни хозяином самому себе. Его скорее можно сравнить с песчинкой, он объект рекламы и пропаганды. Более того, он всего лишь псевдоактер, роль которого практически полностью определена его местом в обществе, хотя он при этом уверен, что больше других свободен от всякого принуждения и не находится ни под чьим влиянием. Психология и особенно психоанализ освободили нас от иллюзий своего «я» в той же мере, в какой литература и живопись низвергли портрет, который восторжествовал как жанр в эпоху великих побед классического рационализма. Наш век был богат речами в защиту личности, но эта защита никогда не отделялась от призывов к сплочению либо в национальных, либо в религиозных общинах. И новые социальные движения вряд ли обрели право на существование, если бы защищали интересы отдельных индивидов, а не групповые интересы категорий лиц. Поэтому напрашивается вывод о том, что в обществе, где одновременно господствуют и крупные организации производителей и потребителей, и массовая культура, и постоянно растущий бюрократически-принудительный аппарат, эта форма индивидуализма сдает свои позиции. Итак, индивидуализму должен быть придан иной смысл, если, конечно, есть желание избежать такой ситуации, когда он изживет сам себя и превратится в ширму для абсолютной власти, которая заинтересована в ликвидации всех промежуточных групп ради упрочения своего господства над обезличенным обществом.

Наступление новых времен не только привело к замене религиозного и коллективистского подхода подходом индивидуально-утилитаристским. Произошла интериоризация критериев моральной оценки путем замены закона всевышнего законом индивидуального сознания. Место уважаемого всеми миропорядка заняли права человека, который первоначально был задуман как гражданин, затем, в период бурного развития индустриального общества, стал называться трудящимся, а сегодня рассматривается и отстаивается вне связи с какой-либо его особой ролью как некая способность к утверждению своей индивидуальности перед лицом экономических и политических властей, распространивших свое господство уже не только на вещи и машины, но и на информацию, язык, идеи. Именно с появлением новой формы господства, все более и более откровенно подчиняющего себе личность и культуру, первостепенное значение приобретает защита субъекта, его естественного права на самовыражение и отстаивание своей индивидуальности. Отсюда новизна постановки вопроса о правах человека и воздействие этических принципов на отношение к техническому прогрессу, который самым непосредственным образом содействует трансформации человеческого существа как в биологическом плане, так и с точки зрения его социально-культурных ценностей.

Таким образом, выдвижение проблемы индивидуализма на одно из центральных мест объясняется тем, что в одном слове сожительствуют две все более и более отдаляющиеся друг от друга реальности и даже два образа действия, из которых один с легкостью подчиняется диктату центральных властей, а другой ему противится. Индивидуализм не является принципом, главенствующим над социальной жизнью и ее конфликтами. Он служит почвой, на которой развиваются эти конфликты, причем настолько питательной, что сразу же обрастает новыми социальными и даже политическими характеристиками, не имеющими ничего общего с действительностью. Еще более тесно эти два противоположных толкования одного и того же слова увязываются в силу того, что самоутверждение субъекта неотделимо от разрушения «я», к чему ведет наше новое время. Разрушение создаваемых и передаваемых из поколения в поколение социальных ролей, норм культурного обмена и утвердившейся социальной иерархии уничтожает «я» и может привести к дюркгеймовской аномии. Но именно это разрушение позволяет индивидуальному и коллективному актеру отказаться от эмпирического самосознания в пользу нормативного сознания, позволяет заявить о себе не фактом своего существования, а своей волей как личности. Пример. С отказом женщине в ее роли, с разрушением этой роли появились одновременно и порнография, превратившая женщину в лишенный социальной значимости объект сексуальных вожделений, и феминистские движения, призывающие к признанию женщины как субъекта своей собственной сексуальности, к уважению ее личной жизни в целом. Понятие индивида не является более синонимом эмансипации, оно все больше становится ширмой для всяческого принуждения к конформизму перед лицом сил, господствующих в социальной жизни. Напротив, главный принцип новых социальных движений заключается впредь в понятии субъекта. Этот принцип ставит в качестве цели коллективных действий обеспечение большинству людей возможности жить своей собственной жизнью, на высшем уровне проявления индивидуальности.


Вера Мухина


Личность - в русском языке имеет ряд значений: 1 - отдельный человек в обществе, индивидуум; 2 - совокупность свойств, присущих данному человеку, составляющих его индивидуальность.

В философии личность традиционно рассматривается как человеческий индивид, продукт общения и познания, обусловленный конкретно-историческими условиями жизни общества. В то же время личность индивидуальна. Поэтому личность принято определять как индивидуальное бытие общественных отношений. Это определение несет в себе следующее понимание: 1 - личность - это социальное в нас (личность - бытие общественных отношений); 2 - личность - это индивидуальное в нас (личность - индивидуальное бытие общественных отношений).

Гуманитарные науки объясняют личность в контексте своих понятий на основе философского определения личности. Так, психология раскрывает философское определение личности через систему открытых закономерностей развития и бытия человека и через психологические понятия. Бытие общественных отношений в личности, согласно психологии, формируется через «присвоение» человеком общественно значимых ценностей, через усвоение социальных нормативов и установок. При этом и потребности, и мотивы каждой личности отражают в себе общественно-исторические ориентации той культуры, в которой развивается и действует данный человек. Человеческое существо может подняться до уровня человеческой личности только в условиях социального окружения через взаимодействие с этим окружением и присвоение того духовного опыта, который накоплен человечеством. Присвоение отдельным индивидом духовного богатства человеческого рода (высшие психические, собственно человеческие, функции; потребности и мотивы; ценностные ориентации, идеология и др.) осуществляется в двух планах: закономерно и индивидуально. Закономерность понимается как тенденция к повторению с достаточной вероятностью типичного в определенных исходных условиях. Психология выделила ряд условий, которые детерминируют основные закономерности, определяющие психическое развитие личности.

Закономерное - не исключительное, но непременно то исходное, из чего строится человеческая личность. Исходным в каждой личности является достаточно высокий уровень психологического развития: сюда, во-первых, должно быть отнесено умственное развитие, определяющее способность к самостоятельному построению ценностных ориентации и выбору линии поведения, позволяющей отстаивать эти ориентации; во-вторых - волевое и эмоциональное развитие.

Индивидуальное бытие личности формируется через внутреннюю позицию человека, через становление системы личностных смыслов, на основе чего человек строит свое мировоззрение, свою идеологию. Мировоззрение представляет собой обобщенную систему взглядов человека на мир в целом, на место человека в мире и на свое место в нем; мировоззрение - это понимание человеком смысла его поведения, деятельности, позиции, а также истории и перспективы развития человеческого рода.

Для каждого человека его система личностных смыслов определяет индивидуальные варианты его ценностных ориентации. Личность человека создает ценностные ориентации, которые складываются у него в его жизненном опыте и которые он проецирует на свое будущее. Именно поэтому столь индивидуальны ценностно-ориентационные позиции людей.

Безусловно продуктивной является идея Ж.-Ж. Руссо о двоекратном рождении личности.

Эта идея определяет значение воспитания и обучения, а также требует определения тех образований, которые формируют в ребенке бытие общественных отношений.

Согласно возрастной психологии первое рождение обусловлено бытием общественных отношений. Именно оно отражает особенности содержания структуры самосознания человека. Каждый этап исторического развития человечества дает свое типическое наполнение структуры самосознания. Второе рождение личности связано с формированием мировоззрения и идеологии, активной воли, с построением связной системы личностных смыслов. Здесь имеет значение структура самосознания, сложившаяся в онтогенезе. Именно это рождение обусловливает «подъем чувства личности». Принятая человеком идеология, сформулированное им мировоззрение определяют его развитие как личности.

Человек, который говорит одно, думает другое, делает третье, - выступает как безличность. (Киники называли таких людей «негодяи». «Безличность» - термин, введенный в России Федором Достоевским.)

На уровне первого рождения личности - каждый. Каждый индивид присваивает человеческую культуру самосознания: он идентифицируется со своим именем, полом, притязает на признание других (референтных для него) людей, соотносит свое нынешнее «я» со своим прошлым и будущим, так или иначе относится к социальному «надо» и к своим человеческим правам. В раннем детстве возникает латентный период в развитии личности, когда социум формирует потребность быть личностью. На первом этапе личность актуализируется в рамках выдаваемой структуры самосознания. Здесь мы наблюдаем большую зависимость человека (ребенка или взрослого) от оценки других людей.

На уровне второго рождения однозначный ответ невозможен. Личность в человеке проявляется не во всякое время его жизни. Человек не проявляет себя в качестве личности не только тогда, когда он тяжко болен, в бреду и без сознания (это - несчастное, страдающее создание), но и когда он действует по сложившемуся бытовому стереотипу - неизвестно, что за этим стоит. Человек предстает перед другими и перед самим собой как личность, когда он включен в ситуацию, в которой он должен активно и свободно отстоять свою позицию. Именно активное, свободное индивидуальное бытие человека творит и изменяет обстоятельства, других людей и самую личность. В другие моменты жизни человек может и не проявлять себя как личность. Но именно бытие во времени представляет человека как личность или как безличность. Так как личность несет в себе общественные отношения в своем индивидуальном преломлении, то это значит, что каждый человек может подняться на уровень личности второго рождения. Нет стабильного периода жизни человека, когда он поднялся на уровень личности и дальше быть личностью - это его завоевание. Личностное в человеке - это постоянная озабоченность проблемами человечества, постоянная обращенность на себя с точки зрения требований личности: «Кто я?» «Что должен успеть сделать в жизни для себя, для других, для человечества?» Позиция стабильного бытия личности в индивиде неверна.

Человек тогда личность, когда занимает позитивную активную социальную позицию. Следует различать социальную активность в двух ее полярных измерениях - позитивную социальную активность и негативную социальную активность. Традиционно советская психология обсуждала социальную активность как сознательную направленность на изменения обстоятельств, других людей и самого индивида для пользы общества, как ответственность за обстоятельства. Именно в такой форме проявляется позитивная активность. Однако в человеческом обществе формируются также и отчужденные от человечества вообще и от любого человека, стоящие на их пути, социально опасные личности, которые тоже творят и изменяют обстоятельства, обладают рефлексией, действуют сознательно, предвосхищая результаты своих действий, но по своей направленности они асоциальны, лишены чувства ответственности за людей. Асоциальные формы действенного воздействия на общество следует отнести к негативной социальной активности.

Если личность, несущая в себе мотивацию позитивной активности, выражает ожидания от каждого человека проявлений, достойных личности, и тем самым поднимает каждого в его собственных глазах, утверждая его в возможности проявлять свою свободу, активность, индивидуальность, то негативная активность направлена на уничтожение индивидуального бытия в другом, на превращение другого в ничто.

Особенно остро встает вопрос о негативной активности в настоящее время. Человек, взявший на себя роль разрушителя мира, не может считаться личностью: он уничтожает бытие общественных отношений человечества, он - опасная, асоциальная безличность.

Позитивная социальная активность - не только необходимое условие участия личности в жизни современного общества, она должна стать насущной потребностью личности. XX век требует расширенного развития сознания личности современного человека, включающего потребность и понимание значимости трех глобальных условий для жизни и развития человеческого общества на Земле: мир, труд, охрана окружающей среды. Состоявшаяся личность - в постоянстве установок на ценностные ориентации, органически сочетающие не только «независимость», но и понимание необходимой зависимости. Отдельно взятый индивид не может подняться сам по себе, вне общения с другими, до уровня личности.

(обратно)

Семья (обратно)

Андрэ Бургьер


В мае 1968-го говорили об агонии семьи. Анархистский авангард радовался ее скорой кончине. В это же время те, кто без всякого энтузиазма наблюдал за судорогами общества, пытаясь понять их причину, видели в кризисе семьи главный корень зла. Двадцать лет спустя все опросы общественного мнения сходятся в одном: семья является практически единственной общественной ценностью, которая противостоит, в частности по мнению молодежи, крушению идеологий и мобилизующим мифам: государству, отечеству, религии, революции, работе и т. д.

Неизменен ли институт семьи? Безусловно, нет. Несмотря на завидное постоянство, с которым французы провозглашают свою привязанность к семье, их поведение свидетельствует о новых оценках и радикальных изменениях. Два явления наглядно подтверждают стремительные перемены, происшедшие в организации семьи в течение двух последних десятилетий: резкое падение количества заключаемых браков и увеличение числа одиночек.

Люди все чаще разводятся. Этот процесс усилился во Франции с конца 70-х годов, после вступления в силу законодательства, облегчающего и ускоряющего процедуру развода по взаимному согласию. Все меньше и меньше число вступающих в брак, а разведенные все реже вступают в брак повторно. То же самое еще раньше начало происходить в течение ряда лет в Западной Германии и Скандинавских странах.

Чем объяснить этот кризис? Увеличением безработицы, делающей создание семьи весьма проблематичным? Такое объяснение предлагается очень часто, но никого не убеждает. Именно страны с невысоким уровнем безработицы предали брак. Правильнее объяснить происходящее исчезновением экономических и социальных мотивов, побуждающих к вступлению в брак. Атмосфера все большей дозволенности вытеснила практически из всех кругов общества осуждение свободного союза. Родители перестают давить на своих детей, которые ходят «в гости» или живут как супруги, не принуждают их заключать брак. Предстать перед господином мэром стало символическим жестом, таким же устаревшим и излишним, как и предстать перед священником. Тем более что расширение общественного содействия и предоставление различных пособий на малолетних детей позволяет жить одному или в одиночку воспитывать детей, не испытывая значительной экономической неуверенности. Если смотреть шире, то отказ от вступления в брак отвечает изменениям в общественном самосознании. Оно все последовательнее возводит осуществление желаний, в частности любовных, в непреложный этический принцип. Партнеры должны отказаться от любых обязательств и принуждений в любви, от всего, кроме удовольствия.

Это объяснение позволяет тесно связать кризис брака с другим новым явлением - увеличением числа одиноких. Во время последней переписи в Париже впервые было зарегистрировано больше холостяцких семей (один взрослый), чем супружеских пар. Старение населения Парижа, приводящее к увеличению количества вдовцов и особенно вдов, способствует этому процессу. Добавим сюда возрастающее число молодых людей, живущих в одиночестве, и женщин, которые должны… вернее, хотят одни воспитывать детей. Но обречен ли институт брака на скорое исчезновение? Распространение СПИДа, возможно, споет отходную атмосфере сексуальной вседозволенности, воздаст честь супружеской верности. Однако воздержимся от прогнозов.

Кризис супружества не обязательно означает кризис семьи. В то время как горизонтальные связи супружества ослабевают, крепнут вертикальные связи родства, например усердие молодых отцов по отношению к малышу. Между взрослыми детьми и их родителями также наблюдается усиление материальной и эмоциональной зависимости. Длительное содержание детей вызывается безработицей, но никто не отдает себе отчета, является ли она причиной или предлогом. Растет интенсивность общения - вплоть до совместного проживания трех поколений.

Испытываемая нами трудность в малейшем прогнозировании современного развития семьи, без сомнения, отражает недостаточную степень изученности этого вопроса. Для историков семья в течение долгого времени была неведомой или пренебрегаемой областью, быть может, в силу связей исторической мысли с идеологическим наследием Французской революции. Семья как действующее лицо истории олицетворялась с архаической стадией развития общества, рассматривалась как консервативный феномен, который мешает расцвету как личности, так и гражданина. Только в середине 50-х годов при помощи исторической демографии, истории менталитета специалисты поставили семью в центр своих исследований.

В отличие от истории французская социология всегда интересовалась семьей, и можно даже сказать, что она вышла из размышлений о месте семьи. Важно и то, что социология как дисциплина сформировалась не в процессе Французской революции, но в борьбе с ней. Мыслители, глубоко враждебные духу Революции, например Де Боналд и позже Ле Плей, были убеждены, что она дестабилизировала общество и ввергла его в пучину длительного кризиса. Они упрекали Революцию не в свержении монархии, но в разрушении семьи. По мнению Ле Плея, семья - это привилегированная лаборатория социолога, ибо она является базой всего общественного здания, главным местом социального воспроизводства. Скажите мне, какова ваша семья, и я скажу, каково будет ваше общество.

Причина стабильности общества старого режима и его долговечности заключалась, по мнению Ле Плея, в типе семейной организации: женатый сын-наследник жил вместе с родителями, ожидая своей очереди возглавить хозяйство: осуществлялось наследование династического типа, передача неделимого земельного надела. Таким образом была обеспечена преемственность власти и собственности: у остальных детей воспитывалось чувство отказа и преданности группе. Этот тип организации вырабатывал мышление (сейчас мы сказали бы - идеологию), благоприятное для социальной сплоченности, и чувство иерархии.

Торжество индивидуализма во время Революции, а также обязательное деление наследства на равные части взорвали старую семейную структуру и зиждившееся на ней общество. Они способствовали развитию ядерной семьи, которую Ле Плей называет «шаткой семьей» из-за ее неспособности к продолжению рода и приумножению состояния. Последователи Ле Плея отказались от пессимизма его взгляда на будущее семьи и общества, но сохранили эволюционную схему. Мысль о том, что старая семья, семья прединдустриальных обществ, обязательно была сложной, разветвленной и что модернизация (возрастание роли государства, урбанизация, промышленная революция, рост индивидуализма) ведет к триумфу ядерной семьи, стала постоянно цитируемой Вульгатой социологов.

На территории Франции можно увидеть все европейское разнообразие типов семьи.

Однако необходимо подчеркнуть и доминирующее направление изменений, которые происходят в этой сфере. Ядерная семья не является более необходимым продуктом современности - она уже давно преобладает в сельской местности на севере Франции. Но при этом всюду наблюдается стремление к превращению семьи в ядерную, т. е. постепенная передача компетенции, власти семьи государству или обществу в целом. Семья замкнулась в себе, в царстве частной жизни, отрезанная от ближайших родственников и древних родственных связей. Она поставила перед собой эмоциональную задачу, заключающуюся отныне в формировании, укреплении, развитии индивидуализма вплоть до нарциссизма. И это вместо того, чтобы с ним покончить. Все великие теории XIX и XX веков выдвигали гипотезу более или менее скорого исчезновения семьи. Одни о ней сожалели, другие, испытывая радость, торопили этот процесс. Однако семья не только не исчезла - она часто является единственным несокрушимым оплотом, который оказывает сопротивление давлению извне (сопротивление пролетариата капиталистической эксплуатации, сопротивление давлению тоталитарного государства). Возможно, это одно из основных противоречий нашего времени. Западная модель развития, которую можно в целом охарактеризовать скорее как процесс секуляризации «разочарования общества» (как говорил Макс Вебер), а не как процесс огосударствления, приучила нас ставить превыше всего самоутверждение. Отчизна, церковь, государство превратились в лишенных смысла чудищ, пустозвонная речь которых только и делает, что отсылает личность к самой себе.

Остается только одна религия (в первоначальном смысле этого слова), способная соединить личность с прошлым, а ее поступки с поступками уже совершенными и запавшими в память с детства. Это семья. Вот чем можно объяснить почти религиозный трепет, который сегодня вызывает семья у французов, оторванных как никогда от традиционных ценностей.


Игорь Бестужев-Лада


Семья - особого рода социальная малая группа, предназначенная для оптимального удовлетворения потребности в самосохранении (главным образом в продолжении рода) и в самоутверждении (уважении со стороны окружающих и на этом основании в самоуважении). Правда, это изначальное предназначение в жизни бесконечно извращается. Кроме того, этот особого рода социальный институт в принципе такой же, как школа, армия или тюрьма, только в идеале много симпатичнее. Конечно, в жизни и тут хватает всяких извращений.

Так вот, сегодня в мире повсюду эта группа/институт находится при смерти. И вокруг стоят могильщики с лопатами - философы, социологи, психологи, демографы, экономисты, юристы, медики. Они поют похоронные псалмы и готовы похоронить умирающего заживо. А он не умирает, продолжает жить вопреки анализам, диагнозам, прогнозам.

Семья находится при смерти в развивающихся странах «третьего мира», где смертность резко упала, а рождаемость осталась по-прежнему высокой и, кажется, только начинает обнаруживать тенденцию к некоторому снижению. Каждые два родителя в среднем дают жизнь четырем новым, и, таким образом, каждые 20-30 лет происходит удвоение населения. Сегодня в «третьем мире» 3,5 млрд. чел. (напомним, половина из них не имеет медицинского обслуживания и доступа к чистым источникам воды, треть не получает полноценного питания и около полумиллиарда умирает медленной мучительной голодной смертью). К 2025 г. в нем будет не менее 7 млрд. чел., к 2100 г. - если начавшееся замедление темпов продолжится - не менее 9 млрд. Практически это будет означать в некоторых регионах мира сплошной Гонконг или Сингапур на сотни километров с полумиллиардом или даже миллиардом жителей в каждом.

Этот инерционный рост достигается инерционным способом: девочку, едва ставшую девушкой, продают замуж и она начинает рожать, часто ежегодно. К тридцати годам это уже 60-летняя старуха, не видевшая в жизни ничего, кроме тяжкой, каторжной работы и очередного ребенка на руках. Но теперь девочкой она уже видела по телевизору и узнала в школе про иной мир. И сотни живых факелов протеста каждый год по нарастающей обрекают такую семью на неизбежную гибель.

Семья находится при смерти также в развитых странах «первого» и «второго мира». Там люди обнаружили, что семья - обуза, а дети - обуза вдвойне. И вот мы видим ФРГ, где треть населения брачного возраста (25-55 лет) не замужем и не женаты. Из оставшихся двух третей в свою очередь треть бездетны. Из остальных подавляющее большинство - однодетные семьи. Два-три ребенка и больше - считанные проценты. Результат? За истекшие 25 лет население уменьшилось на 1,5 млн. чел. По прогнозам германских демографов, до 2000 г. уменьшится еще на 6 млн. (это равно людским потерям Германии во второй мировой войне), а через пятьдесят лет - наполовину. Еще через 50 лет - снова наполовину, и так далее. ФРГ сегодня шествует во главе этой похоронной процессии, но за ней в затылок идут почти все страны «первого» и «второго мира», включая Францию и 80% населения Советского Союза.

Семья на Западе при смерти - это не только уменьшение населения, вплоть до нуля в отдаленной перспективе. И даже не только в перспективе постепенного превышения числа пенсионеров над числом работающих (с соответствующими печальными последствиями для уровня жизни пенсионеров). Это еще и противоестественное положение ребенка, лишенного возможности привыкать с детства к заботе о младших, подражать старшим, окруженного кучей любящих родственников, лишенного всяких стимулов к жизни. Результат? Массовая деморализация молодежи, молодежная контркультура, направленная против культуры, господствующей в обществе, разрыв поколений, постепенное, зафиксированное специалистами ухудшение качества населения от поколения к поколению, подрыв генофонда человечества, начинающееся самоубийство трети землян.

Но кто же приговорил семью к смерти? Природа, история, судьба? Нет, мы сделали это сами. Своей социальной близорукостью, своим эгоизмом, своим поведением животных, действующих по привычке. Русский сатирик XIX века М. Е. Салтыков-Щедрин написал сказку о жителях города Глупова, которые штурмом взяли свой собственный город и своих собственных жен и дочерей самим себе отдали на поругание. Мы повторили их подвиг и в довершение отдали на поругание самим себе самих себя.

Но ведь мы же и присвоили себе хвастливое самоназвание Человек Разумный. Вот случай первый раз в истории человечества хоть в чем-то доказать основательность этого хвастовства. Да, сегодня без семьи меньше проблем. Еще меньше без детей. Но еще меньше - на кладбище (правда, только для усопшего). Так что это - не аргумент. Историки, философы, социологи и психологи хоронят семью. А история, философия, социология и психология убедительно показывают, что семья была и осталась непреходящей ценностью человеческого общества. Мало того, непременным условием существования подлинно человеческого общества. Без семьи общество тоже может существовать. Но какое? Нечеловеческое, бесчеловечное.

Какие альтернативы у семьи? Гаремы? Но это - для кучки двуногих животных. Содом и Гоморра? Это мы уже видели в 60-х на Диком Западе - от Парижа до Сан-Франциско. Логический конец красочно описан в Библии. Конкубинат с обязательством поставлять двух-трех детей от каждой женщины в общественные воспитательные учреждения? Но это - утопия казарменного социализма. Ее вполне можно осуществить. Пол Пот едва не довел это дело до конца в Кампучии: ему помешали уничтожить оставшихся кампучийцев. Мы, человечество, тоже можем довести до конца, если не помешаем сами себе. Что еще? Дети в пробирках? Поточное производство на детофабриках? Но мы уже говорили, что это будут дети нечеловеческого, бесчеловечного общества.

Да, исторические формы семьи менялись и будут меняться. Но сама семья как содружество любящих или хотя бы симпатизирующих друг другу мужчины и женщины - идеальная организация для нормального воспроизводства населения и в количественном, и в качественном отношении, единственная организация, где тебя могут любить, даже если во всех других ненавидят, где тебя могут уважать, смотреть как на Творца и Учителя, даже если во всех других презирают, видят только Потребителя и Идиота - разве этому можно найти альтернативу, разве это можно похоронить, не похоронив в той же могиле Человека и Человечество?

И ребенок, при всех заботах и хлопотах о нем, дает взрослому больше, чем тот ему. Он ему позволяет прожить еще одну, две, три жизни (по числу детей), глядя на каждую из них широко раскрытыми глазами ребенка, а не своими, которым давно опостылело все. Он прирожденный друг - если, конечно, с ним обращаться как с младшим другом, а не как с вечным подследственным или как с новобранцем в казарме. А мы еще имеем наглость жаловаться на одиночество! Наконец, в нем и его детях - единственно возможное наше бессмертие (почитая все прочие разновидности последнего по меньшей мере дискуссионными). Словом, никакого сравнения даже с наилучшим псом! (Хотя некоторые почему-то очень обижаются на такое сравнение). Да, с семьей сегодня больше проблем, чем в одиночку. Но, может, стоит подумать о том, как помочь семье, чтобы повысить социальный статус отца и матери семейства до такого уровня, чтобы все завидовали им, как сегодня подросток завидует взрослому, инвалид - здоровому человеку? Кстати, у социологов есть дельные предложения на этот счет. Более тридцати. Только никто не торопится претворить их в жизнь.

Но помощь - помощью, а главное - самосознание непреходящей ценности семьи.

Семья умирает. Да здравствует семья!

(обратно)

Интеллигенция (обратно)

Юрий Левада


В понятии интеллигенции, как оно оформилось в России, содержится нечто иное и большее, чем «слой» или «социальная группа»; это в то же время еще и социальная функция, роль, притом представленная как миссия, окруженная ореолом долга и жертвенности. Это не просто группа образованных людей, но некая общность, видящая смысл своего существования в том, чтобы нести плоды образованности (культуры, просвещения, политического сознания и пр.) в народ и уподобляющая эту задачу священной (по меньшей мере, культурно-исторической) миссии… Это довольно длинное определение потеряет смысл, если его сократить на какую-то составную часть.

Определение интеллигенции задано, таким образом, специфической структурой отношений в треугольнике «народ», «власть» и внешняя по отношению к ним, привносимая извне «культура». Каждая из вершин такого треугольника предстает в виде некой точки, бесструктурного, нерасчленяемого внутренне образования. «Народ» здесь - косная масса, предмет служения, любви и страха; «власть» - жестокая и консервативная сила, использующая отсталость массы против прогресса и интеллигенции, а достижения прогресса (модернизации) - против массы. Предполагается взаимное дистанцирование всех трех сил (а не только интеллигенции от народа, как часто отмечается).

Нельзя отнести описанную выше конфигурацию только к реальности социально-объективных отношений или к реальности общественного сознания (культуры) - это реальность истории, выраженная в определенной фигуре в плоскости сознания, оценок, устремлений. Естествен вопрос о степени уникальности русской ситуации в этом отношении. В любых процессах модернизации, столь известных сегодня по перипетиям «третьего мира», происходит «привнесение» извне неких систем культурных значений, действуют и специфические агенты такого привнесения. Особенность России (и, возможно, еще немногих стран, реально застигнутых модернизацией в XIX веке,) прежде всего, видимо, в том, на какой стадии собственного и мирового развития она была вовлечена в этот процесс. В ретроспективе видно, что русская интеллигенция в прошлом веке пыталась решать примерно такую же задачу, что прогрессивно-офицерские элиты в «третьем мире» столетие спустя, - но при ином соотношении внешних и внутренних факторов и средств изменений.

Интеллигенция столь же отлична от интеллектуальных групп развитого индустриального общества, инкорпорированных в его истеблишмент, как и от джентри («грамотеев») традиционного общества. Она не просто выражает (словами, понятиями, терминами) мысли и интересы всех слоев и групп общества, она, по существу, дает им некий принципиально новый язык.

Единая по способу своего существования интеллигенция на всех этапах своего развития разрывается чисто идеологическими оппозициями, доводя до предельно четкого выражения едва ли не все мыслимые крайности позиций их оценок, увлечений и сомнений, возможных в обществе. Основными осями противопоставления таких позиций неизменно служат линии раздела «свое» - «чужое» (славянофилы - западники и бесчисленные эпигоны тех и других) и «умеренное» - «крайнее» (либералы - радикалы).

Реальное историческое существование русской интеллигенции ограничено примерно рамками 60-х годов XIX века - 20-х годов XX века. Этому предшествовал период эмбрионального существования - от петровских реформ до крестьянской; за «реальным» периодом последовал - и продолжается - некий фантомный. На эмбриональной фазе просветительство (прединтеллигенция) соотносится лишь с властью и с большим или меньшим успехом претендует на роль ее ученого советчика.

«Реальный» период - это история взлета, раскола и подготовки самоуничтожения интеллигенции. Именно здесь существует в развернутом виде весь «треугольник» сил (народ - власть - интеллигенция) и весь набор крайностей и расколов, вынесших на поверхность наиболее радикальные течения, которые истолковали свой долг перед народом как обязанность подчинить народ своему радикализму. После кровавых «репетиций» 1905 года попытки отрезвления оказались неудачными, возможно, потому, что носили явный мистический оттенок - впрочем, как и радикализация (ужас и восторг перед «грядущими гуннами»).

Реализация интеллигентского мазохизма и жертвенности оказалась на деле куда более страшной и банальной. Мавр сделал свое дело, и ему оставалось только уйти со сцены. В ситуации тотальной бюрократизации постреволюционного общества интеллигенция имела лишь выбор между физической гибелью (относя сюда и эмиграцию) и гибелью социальной - как особого слоя, функции и мифа. В функциональной системе, именовавшейся реальным социализмом, интеллигенция утратила свою идентичность; насмешкой судьбы можно считать сохранение ее имени для обозначения определенной рубрики в таблице социально-профессиональных позиций. Наличие высшего образования или принадлежность к группе «преимущественно умственного труда» в статистических отчетах не составляет основы какого-либо функционального или морального единства, как не дает и принадлежности к элите общества. В отличие от западных обществ образованные группы в нашем занимают невысокие позиции на шкалах доходов и социального престижа.

И все же гонимый или потаенный дух интеллигенции и интеллигентности не исчез полностью. В призрачном, фантомном виде он сохранился в скрытом сопротивлении, туманных надеждах и настойчивых стремлениях сохранить высоты культуры перед лицом торжествующей бюрократии и полуобразованности массы.

Некоторые из современных социокультурных процессов кажутся возрождением определенных функций и структур «классического» интеллигентского существования, правда, при существенно изменившихся масштабах и значениях действий. В активное движение, вдохновляемое надеждами на развитие интеллектуальной свободы и реализацию новой - а точнее, извечной - социально-просветительской миссии, вовлечена сравнительно небольшая часть «образованщины», в основном ряд представителей гуманитарных дисциплин и академической науки, искусства, литературы, прессы. Сегодня это прежде всего миссия просвещения самой власти (как бы воспроизведение ситуации старого просветительства) и лишь в самой малой мере - просвещения масс.


Вероника Гаррос


Слово интеллигенция непереводимо, а явление, обозначенное им, неопределяемо. Впрочем непереводимость - свойство и самого явления. В этом смысле понятие интеллигенции - предварительное понятие, понятие-предчувствие.

Оно появилось как русское заимствование в определенный момент западной истории (во Франции в 20-х годах, вероятно, по следам русской революции). Но что значит «заимствование»? (Моше Левин, например, размышляет об одном из последних непереводимых слов: «Термин перестройка вошел в мировой политический словарь не только потому, что он отражает реальное содержание большой и сложной задачи, стоящей перед Советским Союзом, но и потому, что эта же задача стоит, хотим мы этого или нет, и перед всем миром».) Когда и почему понятие «чужое», «чуждое» (именно непереводимое) оказывается потребностью всемирной истории? Каковы те медленные эволюционные процессы или, напротив, резкие социально-исторические повороты, которые, чтобы осмыслить себя, вдруг прибегают к заимствованиям из иных культур? Когда реальность уникальна настолько, что определяющее ее слово непереводимо, а потребность определить - неотложна? Наконец, не ставит ли проблема заимствования и перехода из одного языка в другой (учитывая дальнейшее использование и развитие терминов) под сомнение иллюзию изначально подразумевающейся ими общей истории?

Интеллигенция - это «русское заимствование» требует или по меньшей мере напрашивается на сопоставление с родственным французским явлением уже потому, что явление это со времен дела Дрейфуса и памятного «Манифеста интеллектуалов» в газете «Аврора» имело собственное слово, определяющее его, - интеллектуалы.

В общих чертах русская интеллигенция может быть определена решительной безнадежностью Адорно, утверждавшим после геноцида второй мировой: «Интеллигентность - нравственная категория». Но все же (а может, и прежде всего) она определяется следующим парадоксом: по определению, она противится всякому определению, и это ее свойство - основа ее бытия. Возьмем за точку отсчета ее упорное нежелание быть заключенной в жесткие рамки социологических категорий - хотя бы уже потому, что в данном случае она рассматривалась бы как стабильное явление. Иначе говоря, является ли интеллигенция как феномен, появившийся исторически сравнительно недавно, чем-то раз и навсегда данным?

«По уровню бескультурья и лени мы живем почти во времена Меровингов. Надо поистине обладать охотничьим чутьем, чтобы выискивать интеллигентов (…)». Горькая ирония, выразившаяся на страницах популярного французского еженедельника, проводившего недавно анкетирование, могла бы показаться почти банальной, не будь в ней привкуса отчаяния. «Пустота», «отсутствие», «отступление», «деградация», «опустошенность», «все в прошлом» - даже частота употребления подобного лексикона характерна (заметим попутно, что термин «кризис» в нем отсутствует). Анкетирование было чисто журналистским, но оно не утрачивает от этого своей значимости, давая пищу для размышлений. Особенно примечательны результаты опроса об «интеллектуальной власти во Франции», согласно которым пальма первенства отдается Бернару Пиво, ведущему популярной литературной телепрограммы, и Клоду Леви-Стросу. Современность и груз истории, посредничество и творчество уживаются друг с другом, смешиваются и, кажется, со временем превращают в повседневность явления самого разного порядка: понятия «информационного взрыва» и «информационного выбора»; движение к новому подъему недооценивавшихся прежде радио, прессы, ТВ, родившееся в недрах университетского кризиса 70-х годов; наконец, тот факт, отмеченный Пьером Нора, что неологизм «интеллектуал» возник во Франции одновременно с понятием «событие». Если вдуматься, то и сам главный вопрос анкеты: «Кому принадлежит интеллектуальная власть?» - не менее красноречив, чем ответы на него. То же чувствуется и в горько-сладком комментарии одного из победителей опроса К. Леви-Строса, который будто бы не принимает как результаты анкеты, так и самую действительность: «…я принадлежу к прошлому веку… и если мое имя повторяется чаще других, то только потому, что я мешаю меньше других».

Восьмидесятые годы демонстрируют нам, что уже не ставится вопрос об определении (что такое интеллектуал?) и об отношении интеллектуала к власти - а это был традиционный вопрос, - теперь же спрашивают о власти как таковой, о власти интеллектуала . И ответы подтверждают эту путаницу, это смешение в умах двух вопросов. Мало кто воспротивился сближению слов «интеллектуал» и «власть», кто заявил о «природной и функциональной» их несовместимости, кто напомнил, подобно Леви-Стросу говорящему из «прошлого века», о призвании, которое заключено в нарушении сложившегося порядка вещей, в том, чтобы «противостоять миру» (как говорил Адорно в отчаянном усилии заставить услышать об этом и сознавая, что этого не случится).

От противостояния к интеграции - движение, заметное с начала 70-х годов и подтвержденное появлением неологизма «интеллократ» и тем, что интеллектуалы более не утверждают свой мир без участия власти, что они выступают теперь не ПРОТИВ, но ВМЕСТЕ, а также ощущением того, что интеллигенты, имеющие власть, являются в некоем роде «официальными интеллигентами общества»; это движение вытекает не только из того, что эсхатологическое мышление времени торопилось окрестить «концом идеологий». Несомненно, здесь особенно чувствуется совпадение кризиса идеологического (вполне реального) и кризиса письменной традиции. Появление новой техники и новых видов умственного труда, появление на сцене фигуры технократа (одновременно являющегося, по выражению Ж. Л. Фабиани, «техническим специалистом и консультантом по социальным вопросам»), размывание границ между жизнью активной и жизнью созерцательной в некоторой степени дисквалифицировали наследников этой письменной традиции, (впредь именуемых «интеллигентами старого типа», что само по себе символично), которые как будто были выхолощены технократической культурой, подавлены царством прагматичности и рационализма. И несомненно, «поворот» многих интеллигентов в политическом плане тоже иногда коренится в совпадении этих двух «кризисов».

В этой связи, хотя это уже и давнее дело, показательным остается феномен «новых философов», так четко он выкристаллизовал разные этапы этой эволюции. Если бы даже их имена остались навсегда связанными с понятиями, где превалирует поверхностность и эфемерность («мысль-мода», «книга-событие», «журналистика-маркетинг», «философия-спектакль»), само явление посредством двойной пустоты, которую оно выражает, отсылает к другим категориям, так же как идея разрыва, с которой оно непременно связано, отсылает не только в область идеологии. Прежде всего, если традиционно появление или пребывание интеллигенции на страницах истории XX века связано с ощущением или предчувствием исторического разрыва, с наступлением моментов, несущих в себе Исторические события (это и писатели 20-30-х годов, участники Сопротивления, послевоенные интеллигенты-коммунисты, «носильщики» во время войны в Алжире), то появление на сцене «новых философов» соответствует ощущению пустоты, ощущению отсутствия истории. (Это то, что грубо выражено в формуле «автомобиль, холодильник и телевизор убили революцию».)

Далее, несмотря на несомненное внимание (со стороны средств информации), «новые философы» символизируют поколение, которое не породило «сознание, оказывающего духовное интеллектуальное влияние», и узаконивают исчезнование «наставников духа». Исчезнование, которое, хотя и положило начало благотворному процессу развенчания кумиров, все-таки тоже ощущается как пустота (где Мальро, Сартр, Камю, Альтюссер, Барт?…). Наконец, от объявленных похорон Маркса (см. «Маркс умер», 1970) до «открытия» Гулага (эта реальность стала трамплином для новых философов, другие знали и говорили об этом давно) их речи, как отмечал М. де Серто, лишь «регистрировали медленный обвал, который лишил французскую интеллигенцию идеологической и исторической опоры», и «указали пальцем на эту наготу».

История не может больше служить оправданием - это обнаружил тот медленный обвал, главное имя которого - сталинизм: XX съезд, Будапешт, Прага, «Архипелаг Гулаг» (1974), а вслед разочарование в Китае, в странах «третьего мира», в собственном рабочем классе. (Кстати, не является ли идея о конце мессианской роли рабочего класса одновременно с идеей о конце мессианства интеллигенции?) Если, как отмечает историк Л. Булгакова, центром внимания русской-советской интеллигенции последовательно было крестьянство, пролетариат, а теперь сама история, то следует признать, что у французской интеллигенции сейчас нет иного предмета, кроме нее самой. Конец всемирности, обозначенный этим обвалом, ожесточенный антиутопизм, порожденный им, - все это лишило интеллигенцию некоторых из основных ее свойств. Не стала ли утрата прежних предметов и исторических основ истоком этой «своего рода покорности нашего общества, представляемого в качестве непревзойденного образца, этого ощущения, что другой модели общества и быть не может», истоком разочарования в истории, спровоцированного тем, что сама история была поставлена под сомнение? Действительно, отныне жизнь общества скорее комментируется, нежели критикуется или оспаривается. На сцену также выходит «ощущение катастрофы», присущее как русской так и западной интеллигенции 20-30-х годов и прекрасно выраженное Вальтером Бенжамином: «Концепцию прогресса следует основывать на идее катастрофы. Если же будет продолжаться «обычный ход» вещей - вот это катастрофа». Но главное, и об этом беспощадно говорит М. де Серто: «Покончено с виновностью интеллигенции перед историей!», - «новые философы» (которых рассматривают как представителей интеллигентов нового типа) окончательно отвернулись от этики ответственности, которая нами считается сутью интеллигенции.

В этом смысле новые интеллигенты умертвили интеллигенцию, которая является теперь лишь социологической категорией.

Но может быть, это «умерщвление» есть простое отступление, подтверждающее тезис историка М. Гефтера о том, что интеллигенция не может рассматриваться как стабильное явление? (Можно ссылаться на ее отсутствие - в СССР - или на ее исчезновение - во Франции, заметим только, что никогда еще об интеллигенции столько не говорили…) Возможно, именно отсутствие интеллигенции, как отметил один из комментаторов вышеупомянутой анкеты, ставит вопрос о том, может ли «общество идти вперед, нормально функционировать при отсутствии утопий, мифов, противоположных общепринятым ценностям», без мятежной мысли?

(Анти) утопизм, (анти) мессианизм, (не) участие - интеллигенция определяется сегодня лишь через отрицание, это след от длительного травмирования поколений, которые душой и телом втягивались в историю. Это травма, нанесенная им разложением телеологического понимания истории, нежеланием Клио подчиняться законам. Разве интеллигенция не показала, что для существования она должна осмысливать настоящее с позиций будущего? В этом смысле она являлась бы не отношением к истории, а самой историей, как ее понимают Юрий Лотман и Михаил Гефтер, т. е. специфическое восприятие времени, утвердившееся (с последующим развитием, разумеется) в эпоху Просвещения (см. статью Юрия Лотмана «Клио на распутье» в журнале «Наше наследие»).

История, как и интеллигенция, - это сравнительно недавнее «изобретение», заменившее циклическое восприятие времени; она становится понятием относительным (под пером Гефтера). Но родились ли они одновременно? «Возможно, что власть умов, интеллектуальная власть, возникает во время кризиса, в ходе борьбы. Энциклопедисты, Гюго, Золя - они боролись. А мы?…» - цитата лишь подчеркивает поразительный факт: как только заходит речь (снова через отрицание) о том, как определить «интеллигента», прибегают ни к неологизму прошлого века «интеллектуал», ни к непереводимой «интеллигенции» из начала века нынешнего, но сразу же к акту рождения истории.

…А история умирает. Это «парадокс, который вовсе не парадокс, а такая сторона нашей жизни, которую мы недостаточно понимаем. Мы продолжаем жить в мире, которого уже нет. Мы живем по его стандартам, говорим его языком, а его уже нет - он другой. Мы говорим на языке истории о том, что уже не есть история», - так написал Михаил Гефтер в своей статье «От ядерного мира к миру миров».

Если, как он считает, мы живем, не сознавая того, в эпоху конца истории, то, по той же логике, мы присутствуем не при отступлении, но при конце интеллигенции.

(обратно)

Кадры (обратно)

Овсей Шкаратан


Термин «кадры» не имеет устоявшегося употребления. Есть книги и статьи о рабочих кадрах (рабочих на предприятиях), есть о кадрах в сфере искусства, науки, образования. Но чаще всего при использовании этого понятия пишут и говорят о руководящих работниках - органов управления государственной безопасности, милиции. Такая постепенно возникшая неопределенность со словом «кадры» не случайна. Ведь, по существу, административная система превратила почти всех занятых в работников государственных предприятий и учреждений, то есть в «кадры», которыми можно распоряжаться из единого центра, вводить единые принципы карьеры, оплаты труда и т. д.

Что же касается кадров в узком и более традиционном значении этого слова (то есть руководящих работников разного ранга), то здесь надо отметить чрезвычайную сложность ситуации. С одной стороны, кадры - порождение сталинистской недемократической системы управления, существовавшей долгие десятилетия. Они являлись номенклатурными работниками, т. е. назначаемыми сверху, практически безо всякого согласования с будущими подчиненными, но зато и без права обращаться в суд или апелляции к трудовым коллективам и партийным организациям по поводу превратностей своей судьбы. Другими словами, все эти люди были в положении офицеров армии, чью судьбу решали «наверху». Они были сплочены четко фиксированными привилегиями, первой из которых была монополия на власть, а лишь затем разнообразными тонко градуированными по рангам правами на получение неизменно дефицитных благ: квартир с повышенным уровнем благоустройства, высококачественных продуктов питания, лечения в специальных больницах, отдыха в особых пансионатах, санаториях и т. д. Такая система подрубала корни общественно продуктивного поведения кадров, превращала значительную их часть в паразитирующих бюрократов, зависимых от милостей политической элиты.

В то же время нужно все время учитывать, что в обществе со времени Октябрьской революции постоянно сохранялась вера в подлинные ценности социализма, что объективной социальной основой сбережения социалистических общественных отношений выступали те же социальные силы, которые послужили источником его возникновения, - пролетарско-интеллигентские силы. В итоге снизу шел приток в кадры представителей этих социальных сил на одних этапах в виде тонкого ручейка, на других - достаточно мощным потоком (во второй половине 1950-х - первой половине 1960-х гг.). Другой же социальный поток, явно преобладавший, представлял собой ту же маргинальную, оказавшуюся на рубеже традиционно-крестьянской и урбанистски-индустриальной культуры массу людей, на которую и опиралась как тираническая диктатура Сталина, так и коррумпированная бюрократическая система Брежнева - Суслова.

Опыт многочисленных опросов показал, что статистически, на основе данных о социальном происхождении и семейно-дружественных связях, установить реальное соотношение этих двух компонентов кадров невозможно, так как поведение конкретных людей и их социальные «анкетные» характеристики находятся далеко не в линейных связях. Более того, качество и образ жизни в их специфических чертах также трудно выявляемы социальной статистикой. Приведу цифры по опросу 1983 г., т. е. кануна перестройки, по типичному крупному городу СССР - Казани. Кадры, т. е. руководящие работники разных уровней, имели среднюю заработную плату - 220,9 рубля, тогда как квалифицированные рабочие-180,3 рубля, а основная масса работников умственного труда - 155,3 рубля, имели отдельные квартиры или собственный дом соответственно 89, 67,1, 44,2%. Данные о состоянии здоровья: кадры проводят на бюллетене (кроме случаев ухода за близкими) 7,9 дня в год, квалифицированные рабочие - 9,9, работники умственного труда - 10,4; оценивают свое здоровье как слабое соответственно 5,9, 14,2, 13,9%. Данные о размерах домашних библиотек таковы: у работников управленческого труда в среднем - 542,5 книги, у квалифицированных рабочих - 67,6, у основной массы интеллигенции - 186,7. Частота чтения художественной литературы дает такую картину: регулярно (ежедневно или несколько раз в неделю) читают соответственно - 81,1, 55,9, 74,7%. И в заключение цифры о характере проведения отпуска: отдыхали за границей соответственно 5,7, 0,4 и 2,0%; в санатории, пансионате, доме отдыха - 17,0, 9,9, 13,2%. Как видно из этих данных, социальные различия ощутимы, но не носят по объемам качественного характера. Проблема в другом: различия в благах - не результат различий в оплате в связи с количеством и качеством труда, а следствие должностной позиции, принадлежности к той или другой отрасли, ведомству и т. д.

Перестройку в политике по отношению к кадрам часто воспринимают как проблему сокращения их численности и ликвидации привилегий. Но это совсем не основное. Суть состоит в демократизации системы подбора и продвижения кадров, в ликвидации системы номенклатуры, в переходе к выборности всех должностных лиц и контролю снизу. Эти вопросы обсуждались неоднократно за последние три года на пленумах ЦК и XIX партийной конференции. Их решение вызывает естественное противодействие той части кадров, которая, заняв ключевые посты в партийном и государственном аппарате, склонна защищать свои привилегии.


Мирьям Дезер


Термин «кадры», заимствованный из военного лексикона, обозначает сегодня социальную группу, которой отводится важная роль как в экономике, так и в системе духовных ценностей общества.

Эта группа характеризуется тем, что ее становление, самоутверждение произошли задолго до появления ее в аналитических материалах данного общества. В 30-е годы корпус инженеров, техников и мастеров стремится утвердиться в качестве социального партнера. Его существование официально признается в Хартии труда, принятой в Виши (1941 год); после второй мировой войны Национальный институт статистических и экономических исследований вносит эту категорию в свою классификацию, одновременно с появлением ее первого профсоюза - Всеобщей конфедерации кадров. Созданная таким образом новая категория спутала карты социального анализа, унаследованного от Маркса, заставляя принять триединую схему социальной жизни, сориентированную на средний класс.

Особое место, принадлежащее управленческому персоналу в мире трудящихся, проявляется в различных формах: его рабочее время не регламентируется общими для всех договорными соглашениями (оплачивается должность, а не рабочее время), он имеет собственный пенсионный фонд, избирает собственного представителя в коллегию «кадров» при избрании Комитета предприятия, а также при выборах в согласительные комиссии.

Располагая общими органами, управленческий персонал является, тем не менее, разношерстным социальным образованием, не имеющим четко выраженных границ. Разнородность группы проявляется в различии сфер деятельности ее членов (производство, управление, сбыт, связь, снабжение), а также в их статусе (мастера, кадры среднего звена, кадры высшего эшелона). Кроме того, некоторые виды классификации раздвигают в определенной мере рамки «семьи», включая, например, в нее некоторых служащих категории А (имеющих диплом о высшем образовании) или представителей торговли. Для отдельных должностей, не относящихся к категории кадров (в частности, для торговых служащих) предприниматель сам решает вопрос о предоставлении «кадрового» статуса. Наконец, разнородный характер группы усиливается в связи с ее постоянным расширением (с 5,6% самодеятельного населения в 1954 году она выросла до 15% в настоящее время). Отсутствие четкой общности членов этой группы позволяет говорить скорее о ее общественном признании (но не в качестве общественного класса).

Кадры занимают на предприятии главенствующее место, характер которого менялся вместе с изменением промышленного мира. Если раньше в их работе упор делался на осуществление функции власти, негласно делегированной им главой предприятия, то в настоящее время на первый план выходит роль, которая отводится кадрам в социальных и технических преобразованиях, в привлечении трудящихся к выполнению задач, стоящих перед предприятием. Эта эволюция была утверждена в соглашениях, подписанных профсоюзом и Национальным советом французских предпринимателей (апрель 1983 года), которые, определяя место управленческого персонала на предприятии, отмечают их роль в выражении интересов трудящихся. Изменился сам характер их власти: мало теперь командовать, необходимо также убеждать, мобилизовывать. Доминирующим образом группы стал не инженер, безупречно владеющий математикой, а человек, одаренный способностью к общению.

Видоизменились и отношения между кадрами и предприятиями. Кончилось время «доморощенных кадров», выдвинувшихся из рабочих, лояльность которых по отношению к предприятию вознаграждается через систему протекций и продвижения по службе. Сегодня в их отношениях превалирует взаимная полезность (а не преданность): кадры используют предприятие (для приобретения знаний, навыков, которые они могут в дальнейшем использовать на другом предприятии), а предприятие использует кадры и их опыт, выявленный благодаря графологическим и иным проверочным тестам, все чаще применяемым при найме на работу.

Помимо своей экономической и производственной функции, кадры играют ведущую роль в формировании социальных представлений, являясь символом социального успеха и определенного образа жизни. Еженедельные издания регулярно публикуют статьи об их доходах и нравах, а реклама, для которой они являются любимой мишенью, делает из них образцовых представителей общества потребления. Все это способствует утверждению образа данной группы в качестве элиты, образца отношения к труду, разносторонности, приспособляемости, новаторства. Клише «динамичный молодой администратор», сочетающее эффективность и честолюбие, является наиболее общей их характеристикой.

Несмотря на столь привлекательный образ, место управленческого персонала в обществе за последнее время изменилось. Образ группы потускнел в результате ее резкого численного роста, сопровождаемого значительным снижением покупательной способности в течение последнего десятилетия, вызванным не только относительным усреднением шкалы заработной платы, но и увеличением налогообложения наиболее высоких окладов. Наконец, кадры не избегли и безработицы, которая затрагивает их не в меньшей мере, чем другие слои населения. Однако и в этой области они пользуются особой процедурой: агентство по трудоустройству кадров в значительной степени отличается от агентства по трудоустройству других категорий трудящихся, а для некоторых работников высшего эшелона разработан даже «щадящий» вариант увольнения, называемый «отзывом».

Снижение жизненного уровня кадров, расшатывание иерархических отношений, быстрое устаревание их знаний - вот те факторы, которыми можно объяснить широко распространенные ныне разговоры о «болезни кадров», об их «демобилизации», что находит отражение и в прессе, которая говорит уже не столько об их «упоении работой», сколько об их увлечении физическим трудом и домашними поделками.

(обратно)

Маргиналы (обратно)

Арлет Фарж


Понятие «маргинал» впервые появилось во Франции как имя существительное в 1972 г. (ранее существовало только прилагательное «маргинальный»). Маргиналами стали называть тех, кто-либо сам отвергает общество, либо оказывается им отвергнутым. Незадолго до этого страна была глубоко потрясена майскими событиями 1968 года, и вот уже на смену мечте и надежде пришли тревога и конформизм. Власть имущие стремились к успокоению, однако многие выступили против возврата к традиционным порядкам. Именно их стали называть маргиналами.

Маргинальность - это не состояние автономии, а результат конфликта с общепринятыми нормами, выражение специфических отношений с существующим общественным строем. Маргинальность не возникает вне резкого реального или вымышленного столкновения с окружающим миром.

Уход в маргинальность предполагает два совершенно различных маршрута:

- либо разрыв всех традиционных связей и создание своего собственного, совершенно иного мира;

- либо постепенное вытеснение (или насильственный выброс) за пределы законности.

В любом варианте, будь то результат «свободного» выбора или же следствие процесса деклассирования, который провоцируется напуганным обществом, маргинал обозначает не изнанку мира, а как бы его омуты, теневые стороны. Общество выставляет отверженных напоказ, дабы подкрепить свой собственный мир, тот, который считается «нормальным» и светлым.

Истории и раньше были известны всевозможные отклонения от нормы. Из века в век происходит взаимодействие между волей правителей к порядку и организованности и теми многочисленными течениями, которые критикуют власть и угрожают ей, нарушают ее установления. Одним из самых активных стимуляторов процесса маргинализации служит страх - перед дьяволом, ересями, болезнями, телесными аномалиями, чужеземцами, а позднее и тунеядством. За каждой из этих угроз проступает личина врага, подлежащего изоляции или устранению теми или иными методами, в зависимости от эпохи.

1656 год во Франции положил начало новой практике которая отныне оказывает неизменное воздействие на восприятие отклонений. Маргиналов сторонятся, порою преследуют, однако они остаются вполне зримой реальностью в обществе. Жизнь его, лишенная скрытности и как бы вынесенная наружу, проходит в тесном соприкосновении всех его членов, при полной ясности всех действий и обрядов.

В конце XVII века возникает новая модель (проект): изолировать маргиналов как явление отталкивающее и вредоносное. Начинаются облавы на умалишенных, нищих, тунеядцев и проституток, многие из которых оказываются в казематах Центрального госпиталя. Это вызывает сопротивление со стороны противников расширения карательных санкций.

Со своей стороны сторонники нового курса начинают разрабатывать все более многочисленные и хитроумные «защитные механизмы», исходя из того, что политика изоляции будет неизбежно порождать новые формы правонарушений и маргинальности. В XIX веке окончательно утверждается положение, при котором с увеличением числа случаев, квалифицируемых законом как противоправное поведение, возрастает и число лиц, объявляемых опасными, подвергаемых остракизму.

Для конца XX века характерен образ маргинала, близкого к природе, с цветком в губах или на ружье (это представление ассоциируется с событиями 1968 года). Но вскоре его вытесняет другой образ, соответствующий резко изменившейся обстановке. На фоне неумолимо нарастающего экономического кризиса меняется и ожесточается облик маргинала: теперь это африканец, приехавший работать во Францию. Именно он заклеймен как олицетворение всех зол и опасностей. К нему уже неприменим термин «маргинал», ассоциирующийся с безобидным движением хиппи. Нет более и речи о добровольном уходе в маргинальность. Причина ясна: безработица и кризис навязывают обществу свою динамику, и оно вдруг с ужасом обнаруживает, в каком тяжелом положении оказались его собственные члены - «новые бедняки», живущие в стенах и у подножия наших же домов в условиях вопиющей отверженности, которую они не сами избирают и которая неумолимо усиливает их деградацию.

Маргинальность переживает сейчас весьма своеобразный момент: продолжая причислять к ее жертвам все нежелательные элементы, общество ощущает, как подрываются изнутри его глубинные устои, основательно расшатанные экономическими процессами. В тираж выходят теперь не только чужие, но и самые что ни на есть свои - те, кто поражен поселившимся в нашем обществе раком. Отверженность выступает как продукт распада общества, пораженного кризисом. Слово «маргинал» постепенно выходит из употребления, так как мужчины и женщины, живущие по ту сторону декорума, не сами делают этот выбор - они незаметно вытесняются в это состояние, так и не приобщившись явным образом ни к одной из традиционных категорий отверженности.

Будучи, возможно, слабее других (хотя это следовало бы еще доказать), они остаются на обочине дороги, по которой продолжает движение таранная когорта удержавшихся в седле, безразличных к тому, как отстают и как падают маргиналы.

Маргинал отныне не какой-то чужак или прокаженный. Он схож со всеми, идентичен им и в то же время он калека среди себе подобных - человек с отсеченными корнями, рассеченный на куски в самом сердце родной культуры, родной среды.


Евгений Рашковский


Маргиналы - обозначение личностей и групп, находящихся на «окраинах», на «обочинах» или попросту за рамками характерных для данного общества основных структурных подразделений или господствующих социокультурных норм и традиций. Впервые понятие «маргиналы» было введено американскими социологами, которые изучали в 1920-х гг. социокультурную ситуацию на Гавайях - территории с особой социальной и культурной пестротой населения. С тех пор понятие маргинальных личностей и групп стало одним из важнейших в американской социологии и культуроведении, в которых традиционно придается большое значение утверждению и сохранению принципа гражданского равноправия и человеческого достоинства.

Американские ученые 30-50-х гг. обратили внимание на то, что в ситуации маргиналов находится значительная и притом весьма активная часть американского общества (этнические и религиозные меньшинства, представители нетривиально мыслящей художественной и научной интеллигенции и др.). Было также замечено, что «маргинальные» группы не только ограничены в своих статусных позициях, но и подчас оказываются не в силах реализовать творческие возможности и тем самым обогатить общество и материально и духовно.

Маргинальная ситуация возникает на рубежах несхожих форм социокультурного опыта, всегда бывает весьма напряженной и по-разному реализуется на практике. Она может быть источником неврозов, деморализации, индивидуальных и групповых форм протеста. Но она же бывает источником нового восприятия и осмысления Вселенной и общества, нетривиальных форм интеллектуального, художественного и религиозного творчества. Ретроспективный взгляд на историю мировой культуры показывает, что многие обновляющие тенденции в духовной истории человечества (мировые религии, великие философские системы и научные концепции, новые формы художественного отображения мира) во многом обязаны своим возникновением именно маргинальным личностям и социокультурным средам.

Технологические, социальные и культурные сдвиги последних десятилетий придали проблеме маргинальности качественно новые очертания. Урбанизация, массовые миграции, интенсивное взаимодействие между носителями разнородных этнокультурных и религиозных традиций, размывание вековых культурных барьеров, влияние на население средств массовой коммуникации - все это привело к тому, что маргинальный статус стал в современном мире не столько исключением, сколько нормой существования миллионов и миллионов людей. На переломе 70-80-х гг. выявилось, что стало уже невозможно выражать и отстаивать, используя интересы этих огромных людских масс и вставших на их сторону интеллигентов, привычные формы социального управления (государственные институты, политические партии, традиционные церковные иерархии и т.д.). Именно в этот период в мире начался бурный процесс становления так называемых «неформальных» общественных движений - просветительских, экологических, правозащитных, культурных, религиозных, земляческих, благотворительных и др., - движений, смысл которых во многом связан с подключением к современной общественной жизни именно маргинализированных групп. В начале 80-х гг. в Индии, где неформально общественные движения приняли особый размах, они были обозначены именно как «маргинальные». Понятие «маргиналы» имеет в индийских условиях своеобразный двойной смысл. По случайному созвучию это слово ассоциируется с санскритской категорией «марга», означающей свободно отыскиваемый человеком духовный путь. Так что маргиналы в индийском общественном лексиконе - не просто социокультурные отщепенцы, но и те, кто ищет новых путей нравственного и общественного служения своей стране, те, кто стремится совместить новейшую общественную проблематику с гандистскими методами социального действия.

Проблема маргиналов и маргинальности имеет принципиальное значение для судеб современной демократии. Последняя ориентируется не на растворение социокультурных групп в обезличенном «массовом» обществе, не на индивидуальную и групповую идентичность людей, но на общество как многоединство. Эта концепция исходит из принципа единства человеческой природы в живом многообразии ее конкретных проявлений. Принцип соблюдения человеческого достоинства людей различных культурных ориентации и убеждений - вот краеугольный камень современного демократического, плюралистического и правового общежития.

Однако есть проблема, представляющая трудность для современного демократического сознания: как обезопасить общество от тех маргинальных групп, которые берут на вооружение тоталитаристские и человеконенавистнические идеологии? И в то же время - как не сделать эти группы объектом превентивного и беззаконного насилия, дабы не компрометировать и не обесценить все идеи и принципы демократического плюрализма? Однозначного ответа на этот вопрос не дано. Противоядием здесь может быть лишь рост гуманистической культуры и демократического правосознания, развитие в обществе принципов и понятий человеческого достоинства, а также глубокое философское и научное осмысление тех общественных проблем, которые и порождают антидемократические формы сознания.

(обратно)

Частная жизнь (обратно)

Леонид Седов


Под частной жизнью подразумеваются те сферы человеческого поведения, в которых индивид волен самостоятельно, без всякого вмешательства извне, со стороны каких-либо организаций и групп, определять цели и средства своих действий. Частная жизнь в этом смысле присуща лишь взрослым, вполне социализированным личностям, способным нести полную нравственную ответственность за свои поступки. Невозможно говорить о частной жизни ребенка.

Институтом, наилучшим образом обеспечивающим автономную частную жизнь взрослого человека, является малая моногамная семья («мой дом - моя крепость»). Но и в отношении взрослого человека разные культуры и разные социальные устройства предлагают различные решения вопроса об объеме и содержании понятия «частная жизнь», предоставляя человеку различные степени свободы индивидуального поведения. В конечном счете понятие «частная жизнь» есть мера вычлененности человека из социального контекста, дифференцированности личности и социума, независимости индивидуального «я». Соответственно этой мере и культуры можно определять как «взрослые», или «зрелые», по терминологии Шпенглера, так и «подростковые», или «инфантильные». Человек в обществах такого незрелого типа обладает коллективистской структурой сознания, которая исключает почти всякую идентичность оценивающего «я», знающего «я», мыслящего «я». Он ощущает себя частичкой некоего магического «мы», членом некоего консенсуса, что, конечно, сужает или вовсе разрушает сферу частной жизни в данном выше определении. Коллектив здесь обретает права инстанции, полномочной вторгаться в любые жизненные ситуации, по сути не оставляя индивиду места для самопроявлений и независимых решений. Коллективизм на базе общей веры и ритуала - это свойство всех племенных сообществ. Однако исключительное развитие духа коллективности и в психике людей, и в порождаемых этой психикой социальных формах может наблюдаться и во вполне развитых цивилизациях. Среди таких цивилизаций можно назвать Византию, исламские общества, Россию.

В России чуть ли не с XV века прослеживается характерная фигура человека, беззаветно служащего государству, сознающего себя принадлежностью государства и государя и в таковом качестве ограничивающего свою частную жизнь. Вместе с тем и государство считает возможным регулировать все стороны частной жизни человека, вплоть до бритья и пития, как это было сделано в Стоглавом соборе в XVI веке, и делалось Петром I.

В отличие от европейской культуры, еще в античную эпоху, а затем в эпоху Возрождения испытавшей мощное воздействие эпикурейских и гедонистических воззрений, противопоставлявших частную жизнь человека суетному миру политической борьбы и общественных страстей, русская культура всегда делала упор на служении государству или иным способом понятому общественному долгу. Частная жизнь в глазах русского человека всегда была предметом если не презрения, то подозрения, чем-то недостойным высокого назначения человека как частички той общности, к которой он принадлежит, и совершенного мирового устройства (что не мешало, впрочем, предаваться стихийному гедонизму не на мировоззренческом, а на бытовом уровне). Это решающим образом сказалось на формировании взглядов как русской революционной демократии (Чернышевский, Писарев, народники), так и консервативно-охранительных кругов - антибуржуазность, презрение к обывателю, к Западу как воплощенному мещанству было присуще большинству самых влиятельных течений русской мысли. Тем не менее период со второй половины XVIII века до 1917 г. был в истории России наиболее благоприятным с точки зрения осуществления частной жизни. В частности, именно этому обстоятельству русская культура обязана своим расцветом и выходом на мировую арену.

Революционный ураган почти полностью смел устои частной жизни. Правда, наиболее радикальные левацкие идеи относительно отмены семьи, перехода к «свободной любви» и т. п. не реализовались в полной мере, однако утопическое подростковое попрание идеалов частной жизни с ее реалистическими интересами и каждодневными заботами во имя идеалов, устремленных в будущее, и при абсолютном подчинении личного существования партийному долгу и дисциплине было характерной чертой первого поколения руководителей Советского государства. Что касается рядовой части общества, то и здесь сложились условия, крайне осложнявшие частную жизнь людей. Прежде всего речь идет о физической гибели людей в мировой и гражданской войнах от голода и террора, повлекшей за собой разрушение семей и, как следствие, массовую беспризорность, безотцовщину, преступность. Существование на грани физического выживания, даже если оно направляется сугубо личными интересами, лишь внешне напоминает частную жизнь, ибо по существу лишено свободы и подчинено диктату внешних обстоятельств. Этим не преминула воспользоваться сформировавшаяся в годы сталинщины административно-командная система, в принципе враждебная любым проявлениям независимости и потому антагонистичная частной жизни. Постоянные нехватки, очереди, коммунальные квартиры - все эти пытки бытом, а в довершение всего груз мнимо добровольной псевдообщественной работы, всевозможные идеологические накачки и т. п. практически лишали человека частной жизни, облегчали государству тотальный контроль за всеми его жизненными отправлениями. В послесталинскую эпоху маятник исторической жизни качнулся в противоположную сторону. Под внешним покровом тотальной бюрократии стала бурно регенерироваться частная жизнь, однако преимущественно в уродливых формах «потребительства». Отсюда широкое распространение мафиоморфных образований, всеобщая погоня за материальными благами, двойная мораль, прячущая сугубо частные интересы за частоколом демагогической фразеологии.

Бездуховность современной частной жизни можно считать крайностью, естественно возникшей в результате тоталитарных эксцессов предыдущего исторического периода. На самом деле частная жизнь в ее нормальных проявлениях была и остается фундаментом духовных творческих достижений человечества, необходимой их предпосылкой. Один из парадоксов человеческого бытия, по-видимому, и состоит в том, что общественно полезные деяния имеют своим источником частного человека, в то время как действия людей и групп, вдохновляемых, казалось бы, идеалами общественного блага и приносящих на алтарь этого блага, оказываются на поверку бесплодными или разрушительными.


Жорж Нива


Являясь исторической и социальной реалией с изменяемыми параметрами, то есть с подвижными границами, обусловленными одновременно местом и статусом индивидуума в обществе, в политической системе, в эволюции нравов, в научно-техническом прогрессе, частная жизнь определяется и противопоставляется общественной: она действительно представляет собой часть человеческого бытия, которая вследствие своего строго личного и внутреннего характера освобождена от чужого вмешательства. Она служит подтверждением независимости личности от других личностей и учреждений, и признание этой независимости зависит от социального развития. Но недостаточно заявить, что личная жизнь начинается там, где кончается общественная, для определения ее содержания.

Пространство, охватываемое личной жизнью, связано с материальными условиями жизни, из которых основными являются жилище и работа. Совместное жительство нескольких человек в одной комнате существенно сокращает это пространство. Большое значение имеет также продолжительность рабочего дня, ибо от этого зависит свободное время. До начала нынешнего столетия рабочий день крестьянина и рабочего сокращал до минимума их личную жизнь.

Но материальные условия и их улучшение не являются единственной основой возникновения личной жизни. Для нее, чтобы стать реальностью, была необходима правовая поддержка.

Место жительства, корреспонденция, здоровье и семья традиционно относились к личной жизни, и им гарантировалась тайна.

Конституция 1791 года, так же как и последующие, узаконила неприкосновенность жилища как основную гарантию настоящей личной жизни. Нарушение этой неприкосновенности определено в Уголовном кодексе как преступление, так же классифицируется нарушение тайны переписки.

Уважение личной жизни гарантируется профессиональной тайной, которую под страхом наказания обязаны хранить «все лица, обладающие, вследствии своего положения или профессии, доверенными им тайнами».

Но возведение личной жизни в результате долгого и сложного процесса в ранг охраняемых законом ценностей ознаменовано признанием ее как права человека в международных конвенциях: Всеобщая декларация прав человека, Международный пакт о гражданских и политических правах, Европейская конвенция о защите прав и основных свобод человека провозглашают право на защиту личной жизни от любого вмешательства. Этот принцип также утвержден юриспруденцией Европейского суда защиты прав человека.

В тоже самое время закон не дает определения личной жизни. Учитывая это обстоятельство, трибуналы стараются ограничить ее. В сборнике законов Далоза отмечается, что «личная жизнь включает все ситуации или действия, по поводу которых каждый должен быть оставлен в покое: любовь, супружеская жизнь, родственные отношения, болезни, досуг и т. д.».

Это перечисление является одновременно не полным и ограничительным, так как оно ограничивает личную жизнь и связанные с ней права каждодневной жизнью. Но ведь личная жизнь, будучи частью личных прав, охватывает разные аспекты личных свобод. Так, например, вероисповедание касается только самого индивидуума. Но на протяжении многих веков подданные должны были придерживаться веры своего господина. Для соблюдения свободы совести необходимо два фактора: светский характер государства, основанный на отделении церкви от государства, что дает возможность каждому быть или не быть верующим, и отсутствие навязанной гражданам государством официальной идеологии.

Государство является не единственным источником идеологического принуждения: власть господствующей морали на протяжении всей истории сурово ограничивала личную жизнь. Эта власть стала ослабевать только в последнее время. Например, свобода половой жизни, будучи составной частью личной жизни, стала по-настоящему полной лишь теперь когда во французском Уголовном кодексе и в юриспруденции Европейского суда по правам человека были уничтожены статьи об уголовной ответственности за адюльтер (1975 г.) и за гомосексуализм (1982 г.).

В настоящее время, когда в западных странах наблюдается кризис традиционной морали, угроза, нависшая над личной жизнью, исходит в основном от развития новых технологий, что и заставляет законодателей вмешиваться. Во Франции закон от 17 июля 1970 года защищает личную жизнь с гражданской и уголовной точек зрения. Он пресекает попытки «нарушения интимности личной жизни» путем подслушивания, передачи слов или визуального фиксирования в частных местах без согласия заинтересованного лица.

Учитывая опасность воздействия информатики на личную жизнь каждого, закон от 6 января 1978 года, касающийся информатики, картотек и свобод, с новой силой утверждает необходимость защиты личной жизни и поручает Национальной комиссии по информатике и свободам следить за этим.

Право на соблюдение личной жизни, будучи юридическим воплощением принципа невмешательства в личные дела каждого, то есть выражением суверенитета индивидуума, представляет собой хрупкое социальное завоевание, которому постоянно угрожают социальные и политические катаклизмы, а также огромные возможности контроля и управления, появляющиеся в ходе технического прогресса.

(обратно)

Гомосексуализм (обратно)

Игорь Кон


Гомосексуализм - однополая любовь, сексуально-эротическое влечение к лицам собственного пола. Вопрос этот имеет две стороны - сексологическую (чем объясняется такая сексуальная ориентация) и социально-политическую (как следует относиться к ее носителям).

Однозначного ответа на первый вопрос сексология не имеет. Медицина XIX в. считала гомосексуализм половым извращением, следствием врожденного психического заболевания. Фрейд считал, что гомосексуальность результат развития, реализующийся вследствие специфических условий формирования личности в раннем детстве. Кинзи показал, что гомо- и гетеросексуальное поведение не всегда являются взаимоисключающими, что это скорее полюсы некоего континуума, так что можно говорить о степени гетеро/гомосексуальности, зависящей как от индивидуальных особенностей человека, так и от его жизненной, социальной ситуации. По мнению современных сексологов, преимущественно гомосексуальную ориентацию имеют 4-5 процентов мужского и 2-4 процента женского населения; временные, эпизодические контакты такого рода, особенно в подростковом возрасте, имеют 20-25 процентов мужчин. Немало людей имеют бисексуальные ориентации, чередуя или совмещая гомо и гетеросексуальные контакты. Одни ученые считают гомосексуальность жестко детерминированным - биологически (например, нарушением гормонального баланса в зародышевой фазе развития) или социально (нарушением поло-ролевой дифференциации в раннем детстве) - и в силу этого постоянным, необратимым состоянием. Другие видят в ней специфический стиль жизни, допускающий значительные индивидуальные вариации и, при определенных условиях, возможность коррекции и изменения. Но каковы бы ни были ее причины и формы проявления, гомосексуальность не является психическим заболеванием и не может быть основанием для социальной дискриминации.

Историко- культурные и этнографические исследования убедительно показывают, что человеческие общества по-разному квалифицировали гомосексуальность. В одних культурах она считается девиацией, отклонением от нормального порядка вещей. Но далеко не безразлично, считать ли это отклонение пороком, грехом, преступлением, ересью, болезнью или безвредной аберрацией вроде дальтонизма.

Отношение к гомосексуализму в том или ином обществе связано с характерным для него уровнем сексуальной тревожности: чем больше страха и тревоги вызывает сексуальность как таковая, тем враждебнее люди относятся к гомосексуализму. В истории европейской культуры гонения на гомосексуалистов большей частью усиливались во времена религиозной и прочей нетерпимости; это обвинение использовалось также для дискредитации политических противников. В социально-политическом плане отношение к гомосексуалистам зависит от общего уровня социальной терпимости и от того, как в данном обществе понимают права человека. Здесь действует та же логика, что и в отношении к другим стигматизируемым социальным меньшинствам и группам (этническим, культурным и т. д.). Существует три главные стратегии.

Для авторитарных, недемократических обществ характерна общая нетерпимость к различиям и установкам на подавление и уничтожение меньшинств. В средние века гомосексуалистов сжигали на кострах, в Новое время на них обрушивались уголовные репрессии. Особенно преуспел в этом германский фашизм, уничтоживший многие десятки тысяч людей.

По мере демократизации, роста просвещения и терпимости угнетенные меньшинства получают право на существование, но к ним еще долго относятся свысока как к второсортным и неполноценным. Применительно к гомосексуалистам такая переориентация началась в XIX в. Трактовка гомосексуализма как врожденной болезни взывала к состраданию и жалости: несправедливо преследовать людей, которые сами являются жертвами своего состояния. В борьбе за отмену репрессивного законодательства против гомосексуалистов в конце XIX - начале XX в. участвовали лучшие представители европейской культуры. К настоящему времени в большинстве цивилизованных стран такие законы отменены, более терпимым стало и общественное мнение. Это позволило гомосексуалистам выйти из подполья, сделало их субкультуру более видимой и слышимой.

Но высокомерно-снисходительное отношение к меньшинствам не решает их проблем. Как только та или иная группа достигает определенного этапа развития, она начинает требовать не снисхождения, а равноправия, в 1960-х годах в странах Запада возникли многочисленные организации гомосексуалистов, развернувших борьбу за гражданские права, против деформации и дискриминации. Эта борьба принесла определенные результаты. Но преодолеть тысячелетние предрассудки не так легко. Эпидемия СПИДа, первыми жертвами которой оказались гомосексуалисты, вновь оживила старые сексуальные страхи, а кое-где и преследования. Это потребовало социально-психологической перестройки самих гомосексуальных общин, заставив людей почувствовать себя не жертвами, а борцами как против страшной болезни, так и против социальных предубеждений.

В СССР эти вопросы стоят особенно остро. Октябрьская революция отменила прежние законы, запрещавшие гомосексуальные контакты между взрослыми людьми по добровольному согласию. Но в 1934 г., в период начинающихся сталинских репрессий, это карательное законодательство было восстановлено, причем статья 121 Уголовного кодекса РСФСР иногда использовалась и для расправы с инакомыслящими. Критика этого закона в печати не допускалась. В настоящее время, в связи с пересмотром уголовного законодательства, закон этот, по всей вероятности, будет отменен. Однако советские люди до сих пор не имеют научной информации о гомосексуализме. Эпидемия СПИДа еще больше усилила подозрения и страхи населения на его счет. Бывшие руководители советского здравоохранения связывали угрозу распространения СПИДа прежде всего с гомосексуализмом, да и сейчас эта «группа риска» изображается медиками и журналистами в самых черных тонах. Главный сексопатолог Ленинграда по сообщению в газете «Вечерний Ленинград» (12 ноября 1988 г.), добивается принудительной постановки всех гомосексуалистов на учет в городском сексологическом центре (прокуратура справедливо отказывает в этом незаконном требовании). Советская медицина по-прежнему считает гомосексуализм болезнью, а массовое сознание убеждено в том, что все «эти люди» социально опасны, агрессивны, совращают подростков и т. д. Для изменения этих установок потребуются долгие годы терпеливой разъяснительной работы.


Антонелла Саломони


В обеих мужских культурах господствующих классов античности (греческой и римской), существовала большая разница между половыми отношениями: сексуальная практика только в целях воспроизводства и сексуальность как эротический и этический акт. К нормальным гетеросексуальным отношениям, имеющим цель продолжение рода (половые отношения супругов, обеспечивающие обществу с помощью моногамного строения семьи законных наследников), добавлялись любовь и удовольствия между мужчинами, которые считались верхом совершенства рода человеческого (Аристотель полагал, что создание женщины - это ошибка природы) и держали в своих руках всю власть.

В Греции эти любовные связи и удовольствия для молодых людей господствующего пола представляли собой элемент обучения и имели место во время перехода юношей от пассивного к активному периоду половой жизни. На самом деле они превращались в педерастию у взрослых, которые приобщали молодых к этике и эстетике правительственной аристократии и формировали гражданина. В основе этой гомосексуальности, которая включает - кроме межбедренного полового акта - педерастию на молодых людях, лежит признание эрастом, что его партнер (эромен) обладает мужской силой, которую нужно выявить, что он является носителем глубокой возмужалости, которая должна проявиться, что у него есть готовая к формированию мужская личность. Это отношение, сформулированное в Платоновском диалоге и в Академии, основано на беседе о важнейших жизненных проблемах (эромен присутствует при философских дебатах и готовится к интеллектуальному соперничеству) и направлено на поиск удовольствия эрастом.

В Риме существовали гомосексуальные связи и удовольствия для мужчин, но уже без инициальной гомосексуальности, которая в Эллинском мире обозначала для молодых принятие этики взрослых мужчин и обеспечивала ее преемственность. Римский господствующий класс не занимался молодыми людьми, направляя их опытом пассивности к зрелости. Римляне занимались гомосексуальными удовольствиями исключительно с рабами. Можно сказать, что любовные связи и удовольствия свободных мужчин для мужчин-рабов служили одновременно и моральным и физическим проявлением одной из форм общения, предназначенной исключительно для мужчин. И действительно, если греческая гомосексуальность представляет собой способ сексуального проявления дружеских отношений между мужчинами различных возрастов, то римская гомосексуальность, вероятно, относится к мужскому мышлению и половой практике военной жизни.

В любом случае греческий и римский гомоэротизм не сосуществовал (как то утверждается) с гетеросексуальностью, напоминая что-то вроде мифического биморфизма любовного инстинкта и невероятной двойственности тела, основывался на этическом отсутствии женщины; ни греческое, ни римское общество не допускали возможности рассматривать женщину как спутницу жизни для мужчины, как партнера в диалоге и как собеседника в споре.

В современном мире (после векового процесса валоризации женского тела в произведениях трубадуров и в рыцарских романах, посвященных идеализации женщины) стала создаваться модель отношений между мужчиной и женщиной, в которую постепенно проникают традиционные для мужского общества элементы. Она приводит к превращению женщины в спутницу мужчины, и, выйдя за строгие рамки воспроизводительной сексуальности, проникает в сферу общения. Таким образом, перед нами область сексуальности, имеющая дело с одним из проявлений сложного комплекса отношений, касающихся повседневной жизни пары. Отношения мужчина - женщина начинают формироваться на базе общения и обоюдного участия в диалоге. Другими словами, гетеросексуальная любовь унаследовала структуру, лежащую, по афинской эстетике, в основе восточной гомосексуальности.

Вместе с тем определенно наблюдается самая резкая фаза преследования мужской гомосексуальности, разрушение мужских микрообществ и нападки на гетеросексуальные любовные связи вне семьи. Одновременно все, что составляло дискурсивное облачение древней гомосексуальности, то есть мужского общества, переносится в сферу пары: двое людей (в скором времени равноправных) формирующих свое существование на основе общей культуры. Также радикально изменяется сам характер влечения, и появляется сократовская форма очарования: очарование разумом, освобожденным от упрощенного понятия тела.

С эволюцией структурной гомосексуальности, выступающей одновременно и проявлением, и причиной мужского общества, с основанием современных отношений между мужчиной и женщиной можно утверждать, что, несмотря на видимость, гомосексуальность себя изжила. Модель гомосексуальной пары, которую заинтересованные лица пытаются навязать нашему времени, копирует схему, по которой строится жизнь гетеросексуальной пары: требование права на создание семьи (между людьми одного пола), требование права на потомство (благодаря допуску института приемных детей).

(обратно)

Образование (обратно)

Людмила Сараскина


Образование - процесс усвоения знаний, обучение, просвещение, а также совокупность знаний, полученных в результате систематического обучения. Основной путь получения образования - обучение в системе различных учебных заведений, в связи с чем принято говорить о системе образования. Помимо системы образования, существенную роль в усвоении знаний и интеллектуальном развитии человека играет самообразование.

Построение системы образования, как общего, так и специального, определяется, как правило, социально-политическими устремлениями общества и его ценностными ориентациями. Содержание образования, его уровень, а также методы обучения обусловлены требованиями общественного развития, состоянием науки, техники, культуры, школьного дела и педагогики.

В течение длительного времени (более полувека) у нас оставалось незыблемым утверждение, что только советская школа в состоянии обеспечить учащимся всестороннее и действительно научное образование, что только советская система народного образования с государственным характером школы всех ступеней, всеобщностью и бесплатностью воплощает последовательный демократизм, полное равенство всех национальностей, полное равноправие мужчин и женщин в отношении к обучению, преемственность всех звеньев единой системы.

Между тем реальное снижение уровня образования в СССР, падение престижа школы позволило в последние годы сделать вывод о продолжающемся и углубляющемся кризисе народного образования. Полностью огосударствленная школа стала бюрократическим учреждением, функционирующим в режиме единообразия, единомыслия и единоначалия.

Государство получает такую школу, какую оно хочет иметь. Нынешнее ее состояние отнюдь не результат случайного стечения обстоятельств, а социальный заказ бюрократической системы, которой вопреки традиционным декларациям человек гармонически развитый не нужен, ибо им трудно манипулировать. Требуя от школы, чтобы она поставляла «рабочую силу», система обрекла народное образование на многолетнюю селекцию, при которой воинствующая серость и агрессивная бездарность заняли ключевые позиции.

Признано, что нынешняя советская школа, формирующая «винтиков» и ориентирующаяся на создание некоей усредненной личности, весьма ограничивает, если и не исключает вовсе, самую возможность развития учащихся и объективно ведет к подрезанию интеллектуальных корней нации. Бесправие и социальная апатия учительства создали прецедент массового духовного отхода учащихся от школы.

Школа - центральное звено системы образования - оказалась не готовой к восприятию идей перестройки и пока остается самой консервативной, политически отсталой и материально неимущей отраслью, которой владеет остаточный принцип. Начатые на четвертом году перестройки организационные перестановки, упразднившие три союзных министерства ради одного комитета - с сохранением всей нижестоящей управленческой структуры, при полной растерянности руководящей науки, - пока мало что изменили в реальной жизни школы, нуждающейся уже не в реформе, а в революционном преобразовании. Что же касается пресловутой реформы школы 1983 года (последней по времени), то о ней специалисты высказались достаточно красноречиво: каждая последующая реформа или реорганизация школы приводила к все большему дисбалансу, к расширенному тиражированию ошибок и обострению школьных проблем, к регрессу системы образования в целом.

Всесоюзный съезд работников народного образования, состоявшийся в декабре 1988 года, провозгласил коренную перестройку школы насущнейшей задачей и потребностью общества. Предложенная съезду конструктивная программа обновления школы ставит своей задачей помочь каждому в развитии его способностей до высшей отметки и всем дать равные возможности для получения полноценного образования.

Новая концепция всеобщего среднего образования, равно как и программа непрерывного образования народа должны коренным образом изменить облик школы, утвердить принцип государственно-общественного управления школой вместо нынешнего замкнуто-ведомственного.

Если наше общество серьезно и бесповоротно встанет на путь революционных преобразований, оно сможет сформулировать новый социальный заказ для школы - вырастить человека свободного, широко и самостоятельно мыслящего, способного на интеллектуальный поиск и творческие решения. Выполнение такого заказа потребует решительного раскрепощения школы, освобождения народного образования от господства руководящего мнения, инструкции.

Отказаться от ориентации на «среднего» ученика, избавиться от единого стандарта учебных заведений и программ, добиться самой широкой дифференциации в обучении и обеспечить каждому демократическую свободу в выборе своего варианта, дать учителю возможность профессионального и творческого самоопределения, а ученику - реальные стимулы для учебы и, конечно, рискнуть потратить на школу значительно больше нынешних семи процентов национального дохода - таковы насущные задачи сегодняшнего дня.

В школе, в содержании и организации образования - судьба перестройки. На съезде прозвучало: достаточно оставить школу прежней - с ее авторитаризмом и лицемерием, казенным равнодушием к ребенку, вспышками враждебности к его родителям - и школьный конвейер будет и впредь без остановки поставлять обществу молодежь с изъянами в здоровье, с устаревшим бессистемным полузнанием, молодежь, отлученную от труда, лишенную политической, нравственной, демократической и правовой культуры. Усиление же нормативности и формализма в сфере просвещения, догматизма и казенщины в воспитании неминуемо приведут к снижению уровня образования до опасной черты: молодежь лишится всякой надежды на самоутверждение, самовыражение, самосовершенствование, у нее пропадет цель и смысл каких бы то ни было положительных мотивов для учебы, работы, творчества.

Через гуманизацию и демократизацию к новому качеству образования - такой путь перестройки школы определил съезд. В основу деятельности системы управления народным образованием положены новые принципы: не ограничивать, а помогать, не запрещать, а направлять, руководить, а не командовать. А главное - создать такие экономические, правовые и организационные механизмы, которые бы сделали необратимым процесс творческого обновления народного образования.


Морис Крубелье


«Образование - это самое эффективное средство, с помощью которого государство формирует людей по своему подобию»,- писал в 1938 году М. Хальбвакс в предисловии к «Эволюции педагогики во Франции» Эмиля Дюркгейма. Помимо простого определения, в этом высказывании выражена конкретная позиция по отношению к образованию и той особой роли, которую оно сыграло в западных обществах, и в частности во Франции.

Этнологи неоднократно убеждались в том, что образование является средством приобщения к образу жизни и образу действия общества, т. е. к его культуре в широком смысле слова. Ребенок, а затем молодой человек или девушка должны подготовиться к тем состояниям и ролям, которые ожидают их во взрослой жизни. Главнейшей конечной целью любой системы образования служит воспроизводство; в большинстве традиционных обществ - африканских, индийских, меланезийских… - и даже в наших старых деревнях, эта цель представляется единственной. Культура здесь передавалась путем примера, имитации жестов, приобщения к верованиям, а не на уроках, проводимых специалистами. Общественная группа прежде всего заботилась о своем постоянстве: постоянство своей структуры (общественного строя), своих механизмов (экономики), самосознания (религии и культуры в узком смысле).

Такой тип образования полностью соответствовал узости и стабильности групп, их относительной замкнутости. Но в результате расширения, внешних связей и ускорения внутренних перемен в западном мире он был поставлен под сомнение. Возникло противоречие между традиционным образованием, способствовавшим замкнутости групп, и необходимостью нового образования, открытого к восприятию всего современного. Противоречие обострилось на пороге Нового времени: были завершены основные географические открытия, развивалась по восходящей капиталистическая экономика, религию охватил кризис. Решения, которые были найдены для выхода из этого противоречия, характеризуются все более растущим использованием школы как административной системы, организующей обучение.

Классические века нашей истории создали колледжи (это название существовало и ранее, но отныне приобрело новое содержание) и малые школы, в основном городские. Руководители общества более не желали следовать сложившейся формальной традиции: монастырская школа и университет для духовенства; служба при дворе и армия для аристократии; прямое практическое обучение своему делу для торговцев и ремесленников; и, наконец, для массы крестьян - взаимодействие семьи и деревни; для всех - религиозное образование, в принципе христианское, но с некоторыми отклонениями в зависимости от места и времени. Эти руководители стремились, с одной стороны очистить и усилить религиозное образование, которое предполагает воспитание моральных принципов, а с другой стороны, формировать два различных типа людей, которые были необходимы, с их точки зрения, для нового общественного строя: мыслящую элиту (имеющую средства на образование), взращенную на лучших образцах христианизированной античной культуры, иначе говоря, классических гуманитариев, и народ, сознающий свои религиозные и человеческие обязанности. Во времена первой индустриальной революции власть умов была значительно сильнее власти вещей.

Но полученные результаты надежд не оправдали; новое общество слишком отличалось от того, ради которого трудились педагоги. Общественные институты, а педагогические инстатуты в особенности, всегда меняются медленнее, чем идеи и дела. Отсюда колебания и движение на ощупь, которыми был отмечен XIX в., особенно во Франции. Постепенно было найдено решение для элиты: классические гуманитарные науки должны соответствовать требованиями индустрии и торговли; средняя школа должна была не столько обучить молодых определенной профессии, сколько своевременно подготовить их к любому виду деятельности. Что касается народа, то заботы правительства сводились к его политическому и идеологическому окультуриванию; речь шла, помимо обучения читать-писать-считать, о воспитании его в духе единства нации, и с этой целью следовало вести борьбу против всех видов культурной, религиозной и местной обособленности. Женщины оставались за рамками системы и пользовались тем, что могли впитать в себя от общей культуры той среды, к которой принадлежали.

Сегодня мы являемся свидетелями краха этого предприятия. Утвердилась непредсказанная и, видимо, непредсказуемая модель общества: общество потребления, информационное общество (возможны и другие названия). Но верно и то, что предыдущая система образования в некоторой степени способствовала рождению нынешнего общества созданием общего базового уровня знаний, более широкой открытости к восприятию мира и в то же время реверансов в сторону науки и новой техники вместо настоящего приобщения к ней… Многие движущие силы прогресса остались вне поля зрения педагогики либо игнорировались ею: новые средства информации (помимо умения читать-писать-считать), новый идеал комфорта и материального благополучия, жажда новаций, рискующая превратиться в самоцель… В Америке, как и в Европе, раздается критика низкого уровня образования и даже роста безграмотности, чересчур абстрактного характера получаемых знаний, незнания реальностей общественного развития - все это на фоне безработицы и в первую очередь среди молодежи. Всемогущие современные системы образования все хуже справляются со своей задачей: готовить хороших специалистов, адаптированных и способных адаптироваться к новым условиям, включенных в систему переподготовки на основе непрерывного образования, людей, открытых навстречу будущему; однако, и это следует признать, никто не может предугадать, каким будет это будущее за пределами обозримых периодов (нескольких десятилетий, максимум полувека).

Но существует опасность того, что, обнаружив болезнь и призывая к поиску спасительных лекарств, мы можем спровоцировать новые болезни. Стремясь приспособить образование к предполагаемому пути развития общества, к его социально-экономическим механизмам, мы рискуем вызвать в первое время застойные явления, а впоследствии и дегуманизацию. Для того чтобы новая политика образования (у нас ее называют европейской) не стала простым отражением интересов господствующей социальной категории - предпринимателей, - следует ясно видеть, что находящийся в процессе становления экономико-социально-культурный комплекс постепенно подчиняет культуру экономике, или, грубо говоря, подчиняет потребление в самом широком смысле (включая культуру) производству всевозможных благ (в том числе и культурных).

Нельзя уходить от вопроса: является ли образование такой же социальной службой, как и прочие? Не несет ли оно особой функции, широко выходящей за социально-экономические рамки? Не должно ли образование сохранить знание о лучших достижениях человечества и уважение к ним или по меньшей мере обозначить ориентиры их поиска в сложном лабиринте преемственности поколений и культур?

(обратно)

Здравоохранение, медицина (обратно)

Клодин и Ги Эрзлиш


Биологические характеристики членов общества взаимосвязаны с его социальной организацией. Проблемы заболеваемости и здравоохранения неизбежно порождают определенные отношения между врачом и пациентом, а также между государством и гражданином. Индивидуальные факторы и общественные закономерности, личный опыт и коллективные ценности, частная практика, передовые достижения медицины и политические решения образуют сложную структуру здравоохранения и его обеспечения.

Проблемы здравоохранения в современной Франции следует рассматривать прежде всего в контексте развитого индустриального общества, сумевшего справиться с инфекционными заболеваниями, но все еще бессильного перед смертью, наступающей в результате плегоры, перерождения тканей (сердечно-сосудистые заболевания, рак), несчастных случаев. Вместе с тем средняя продолжительность жизни во Франции достигла 75 лет, что дает ей право на «членство» в «клубе», объединяющем 40 стран с ожидаемой продолжительностью жизни при рождении более 70 лет. Это безусловный успех. Он свидетельствует о заметном прогрессе, достигнутом с начала века и даже по сравнению с ситуацией, сложившейся к концу второй мировой войны (за период с 1945 года по настоящее время ожидаемая продолжительность жизни возросла на 12,5 лет). Однако ярко выраженное неравенство приводит к явным различиям в продолжительности жизни между категориями населения. Например, средняя продолжительность жизни женщины (79 лет) на 8 лет больше, чем мужчины (всего 71 год). Также очевидны различия между социальными группами. Так, 35-летний мужчина, принадлежащий к высшему руководящему составу, может надеяться прожить еще 42 года, а неквалифицированный рабочий в среднем 34 года. Хотя механизмы влияния конкретных факторов на продолжительность жизни еще не достаточно изучены, не вызывает сомнения тот факт, что уровень образования и доходов, условия труда и отдыха, а также жилищные условия способствуют укреплению здоровья человека или приводят к его ухудшению. Таким образом, различия в медицинско-санитарных условиях жизни - один из аспектов социального неравенства.

Во Франции, как и в других индустриальных странах Запада, была проведена социализация расходов на здравоохранение и создана система социального обеспечения с целью преодоления неравенства и повышения защищенности от различных форм жизненного риска, в частности путем облегчения доступа к медицинской помощи наиболее нуждающихся слоев населения. Надо признать, что эта задача решена лишь частично. Тем не менее, тесно переплетаясь с деятельностью по оказанию медицинской помощи, включающей и частную врачебную практику, а также с сетью различных лечебно-оздоровительных учреждений, развитая система социального обеспечения является важнейшим звеном в системе здравоохранения, основанной на принципах плюрализма.

Условия работы специалистов здравоохранения характеризуются существенными различиями: от частной врачебной практики до службы в государственной больнице. Медицинская помощь не только общедоступна, но и учитывает индивидуальные пожелания пациентов: они могут выбирать между терапевтом и специалистом, государственной и частной клиникой, платными или бесплатными медицинскими услугами. В любом случае, независимо от вида медицинского обслуживания, избранного пациентом, большая часть его расходов возмещается системой социального обеспечения. Разнообразные медицинские услуги и финансовые льготы не гарантируют равенства всех граждан перед лицом болезни и смерти, но смягчили неравенство в области потребления медицинских услуг и способствовали его значительному валовому росту. На исходе XX века Франция выполнила завет доктора Кнока - персонажа комедии 20-х годов, - который говорил: «Я хочу, чтобы люди заботились о своем здоровье». В 1986 году затраты французов на лечение возросли по сравнению с 1960 годом в 6 раз. Опрос 1980 года показал, что в течение 12 недель 6 человек из 10 обращаются к лечащему врачу. Общая сумма расходов, равно как и виды медицинских услуг, в которых нуждаются пациенты, зависит от их возраста: в 1980 году пожилые люди в возрасте 70 лет консультировались у врача в среднем 9 раз, а общие затраты пенсионеров на лечение вдвое превышают расходы активного населения по всем социопрофессиональным категориям. На протяжении человеческой жизни выделяют три «пика» потребления медицинских услуг: раннее детство, когда часто обращаются к специалистам и проводят профилактические процедуры; преклонный возраст, когда необходимы все виды медицинской помощи и специалисты по вопросам разнообразной патологии; наконец, женщины в возрасте от 15 до 45 лет, что связано с расширением медицинского обеспечения деторождения и с распространением средств предохранения от беременности.

Различия между социальными категориями не столь глубоки, как возрастные различия, и проявляются в основном в многообразии способов потребления медицинской помощи, что позволяет разделить население страны на 4 группы: руководящий состав - наиболее активные потребители, обращаются, как правило, к врачам-специалистам и нередко проходят стационарный курс лечения методами передовой медицины; рабочие - пользуются чаще всего услугами терапевта, но прибегают и к стационарному лечению; служащие - довольно активные потребители всех видов услуг; наконец, кустари и торговцы - наиболее пассивные потребители всех видов медицинских услуг. Несмотря на то что эти различия сохраняются, в последние годы наметилась тенденция к сближению уровней потребления во всех социальных группах. Наибольший прирост потребления медицинских услуг приходится на «обездоленные» группы.

Следует отметить, что не все типы поведения, связанные с болезнью и заботой о своем здоровье, характеризуются ростом потребления медицинских услуг например, в последние несколько лет во Франции, вопреки сложившемуся мнению, заметно сократился «абсентеизм» - невыход на работу, одной из важнейших причин которого является болезнь. Об этом свидетельствуют статистические данные, опубликованные Национальной кассой страхования здоровья трудящихся: неуклонно уменьшается количество людей, обращающихся за «подневной компенсацией», выплачиваемой системой социального обеспечения каждому рабочему за «прекращение работы» по болезни. Начиная с 1976 года снижение этого показателя превысило одну треть и составляет около 2,5% в год.

Рост потребления медицинской помощи ставит перед системой социального обеспечения проблему сбалансирования бюджета, а тема «стоимости здоровья» и «кризиса» социальной защищенности не сходит со страниц французской прессы и постоянно звучит в выступлениях политических деятелей. С другой стороны, все опросы общественного мнения среди французов свидетельствуют о высокой степени доверия населения системе социального обеспечения, рассматриваемой в качестве гаранта «здоровья». Связанные с этим расходы, и прежде всего страхование на случай болезни, воспринимаются всеми как необходимость. Все разделяют это мнение, независимо от пола, возраста, социального статуса, дохода, профессии, религиозных или политических предпочтений, наличия или отсутствия диплома. Даже безработица, абстрактно рассматриваемая во Франции как проблема номер 1, в ряду личных интересов граждан отодвигается на второй план по сравнению с заботой о здоровье. Кроме того, предпочтение отдается системам коллективного обеспечения по образцу социального обеспечения. Высказываются даже пожелания ее укрепления. Однако, как это ни парадоксально, в ответах граждан на вопрос о причинах их финансовых затруднений часто содержатся жалобы на «злоупотребления» социального обеспечения.

Это лишь одно из противоречий, проявившихся в системе здравоохранения Франции. Проблема здоровья занимает центральное место в современном французском обществе. Но при этом необходимо отметить двойственность самого понятия, имеющего не только сущностное значение, но и ставшего своего рода сверхкатегорией с постоянно расширяющейся сферой влияния. Любой аспект общественной жизни можно рассматривать, оценивать и регулировать, избрав в качестве критерия здоровье членов общества. Иначе говоря, здоровье важно во всех областях человеческой деятельности, и все зависит от здоровья. Оно символизирует для нас новое наименование и новую форму стремления к счастью. Этим, вероятно, объясняется различие подходов и многообразие порой противоречащих друг другу интерпретаций, являющихся основой Для принятия решений и проведения мероприятий, нередко приводящих к конфликтным ситуациям. В нашем представлении здоровье - общественное достояние, и в этом смысле оно перекликается с понятием «долг»: важно, чтобы общество в целом и каждый его член в отдельности заботились о своем здоровье. Однако для каждого из нас здоровье является и личным идеалом, определяемым как «расцвет личности», к достижению которого мы стремимся без социального принуждения.

Отношение французов к медицине не менее сложно. Опросы общественного мнения отражают ностальгию по «семейному врачу» и свидетельствуют о моде на «нелекарственную медицину», что особенно характерно для среднезажиточных слоев населения, молодежи, интеллигенции. И все-таки пациенты чаще всего обращаются к врачам-специалистам, они словно зачарованы развитием сложнейшей медицинской техники. В течение последних лет на страницах газет ведутся дебаты на тему «искусственного оплодотворения», которая занимала центральное место в дискуссиях Национального консультативного комитета по этике в науках о жизни и здоровье, созданного в декабре 1982 года.

Лечебные учреждения также сталкиваются с серьезными трудностями: необходимо продолжать оборудовать больницы новейшей медицинской техникой и одновременно развивать «госпитализацию на дому», а также повысить роль семьи и самого больного в борьбе с болезнью. Развитие хронических заболеваний, связанных со старением, с одной стороны, вспышка СПИДа, с другой - сама природа патологий, вызывающих наибольшее беспокойство, как в капле воды отражает болевые точки. Только медицина может дать ответ на волнующий больных вопрос.


Виктор Фролов


Что есть медицина? Ответить на этот вопрос достаточно непросто, поскольку во всем мире распространено мнение, что медицина - это наука и споры ведутся лишь о том, какой круг вопросов эта наука должна охватывать.

Но тогда встает еще один вопрос. А почему за те тысячелетия, которые существует медицина, не была создана ее теория? Списывать все на невероятную сложность и до сей поры непознанность человеческого организма вряд ли правомерно. Ведь и в физике и в химии далеко не все было познано и в те времена, когда Ньютон и Лавуазье открывали законы природы и создавали теорию не только физики и химии, но и естествознания вообще. Почему же тогда до сих пор нет теории медицины?

Ответ на этот вопрос заключается в том, что такая теория принципиально не может быть создана, поскольку медицина - это не наука, а вид деятельности, включающий в себя использование целого ряда наук, определяемый в первую очередь социальными взаимоотношениями и подчиняющийся результатам связи человека с природой.

А отсюда вытекает и несколько особый взгляд на то, что может медицина и что она должна делать.

Медицина является сугубо соподчиненным видом деятельности, и, исходя именно из этого, она должна развиваться и разрабатывать свои методы, в тесной связи не только с социальными взаимоотношениями, но и с теми законами развития мира, к которым мы только-только начинаем прикасаться.

Прежде всего надо не стоять на позициях оголтелого антропоцентризма и четко представлять себе, что человек является всего лишь одним из элементов сложнейшей системы, называемой биосферой. Если исходить из сформулированных Уолтером Эшби законов системологии, станет ясным следующее. Согласно положениям Эшби, любая система стремится к достижению гомеостаза, то есть к состоянию равновесия и стабильности. Другой закон гласит, что, если система состоит из 2 элементов и хотя бы один элемент является нестабильным, он делает нестабильной систему в целом. В системе, именуемой биосферой, наиболее нестабильным элементом, представляющим наибольшую угрозу стабильности системы, является человек. Система борется с угрозой нестабильности либо переделкой элемента, представляющего наибольшую опасность, либо его устранением. Если сопоставить огромное количество биосферных изменений, наблюдаемых в последние годы, и привести их к общему знаменателю, то мы придем к однозначному, хотя и весьма печальному выводу о том, что биосфера начинает нас убирать. Возьмем для примера хотя бы тот же СПИД. Трудно предположить, что эта болезнь появилась вдруг, что всему виной смутировавший в последние годы вирус. Если обратиться к врачебным наблюдениям прошедших лет, то и в прошлом веке можно обнаружить случаи смерти больных от неподдающихся лечению инфекций, от «ураганного» рака и т. д. Скорее всего, СПИД был и раньше, но его распространение не приобретало столь чудовищных размеров, как в настоящее время. Однако наше вторжение в биосферу привело, в частности, к тому, что повысился общий радиационный фон Земли. Ведь еще около двух десятилетий назад было подсчитано, что атмосферное испытание одной мегатонной атомной бомбы приводит к такому изменению радиационного фона, что в результате наступивших из-за этого мутаций на Земле появляется 17 000 больных лейкозами. Возможно, что это, а также химизация среды и другие воздействия на природу привели к общему снижению иммунной защиты организма хотя бы до нижних границ нормы и на этом фоне вирус СПИДа начал свое страшное шествие по планете.

«Озонная дыра», «парниковый эффект» и многие другие аналогичные феномены - все это ответ биосферы на наши невольные попытки сделать эту систему нестабильной. (Насколько же был прав Ф. Энгельс, который сказал, что «не надо обольщаться нашими победами над природой, за каждую такую победу природа нам мстит»!) Поэтому и роль медицины в значительной степени определяется тем, в каком ракурсе будут развиваться дальнейшие события. Другими словами, медицина как вид деятельности в значительной степени определяется экологическими проблемами.

С другой стороны, дальнейшее развитие медицины детерминируется социальными проблемами.

Во- первых, научно-техническая революция принесла с собой так называемые болезни цивилизации, то есть бурный рост заболеваний сердечно-сосудистой системы, аллергии, психических болезней и т. д. Значит, медицина в своем дальнейшем развитии должна в значительной степени учитывать и этот фактор.

Во- вторых, проблема питания. Создалась парадоксальная ситуация: примерно каждый четвертый житель Земли страдает от избыточного веса, а в то же время ежегодно свыше 40 миллионов человек умирает от голода или от заболеваний, связанных с недостаточностью питания. В свою очередь эта проблема находится в самой тесной связи с так называемой общественно полезной деятельностью человека, с экологическими факторами, с дальнейшим развитием науки и техники и в первую очередь -с происходящими в мире социально-политическими процессами.

Все сказанное позволяет прийти к выводу о том, что если квалифицировать медицину как вид деятельности, то становится ясным, что ее развитие должно определяться экологическими факторами, научно-техническим прогрессом, социальными преобразованиями. В соответствии с этим должны строить свое развитие и медицинские науки, именно науки (во множественном числе), поскольку невозможно представить одну интегративную науку, объединяющую столь разнообразные вопросы. (Можно, конечно, назвать ее естествознанием, но это будет лишь игрой в терминологию.) В соответствии с этим наряду с фундаментальными теоретическими исследованиями, направленными на познание законов природы, медицинские науки должны, с одной стороны, строиться с учетом вышеназванных факторов, а с другой - определять характер динамики научно-технического прогресса и воздействия человека на биосферу. Другими словами, именно медицинские науки должны прогнозировать развитие человечества, а все остальное должно быть этому соподчинено, поскольку если не будет человека, то не будет и всех других атрибутов его деятельности.

В этой связи надо сказать и о той части медицины, которая именуется здравоохранением. Здесь тоже есть своего рода диалектика. С одной стороны, здравоохранение - это внутреннее дело каждой конкретной страны. В этой связи хотелось бы сказать, что здравоохранение в нашей стране видится мне (да простят меня руководители нашей службы здоровья) как диаметрально противоположное существующему: одна искусственная почка на всю Башкирию в комментариях не нуждается, равно как и трагедия в детской больнице Элисты. Но это - наше внутреннее дело, которое мы должны решать сами. Однако, с другой стороны, если исходить из того, что медицина в целом определяется глобальными процессами, идеальная система здравоохранения в одной отдельно взятой стране невозможна, поскольку только на пути интеграции усилий всего человечества можно сформировать действенную систему охраны здоровья. Проблема вторжения в биосферу, а значит, и вопросы профилактической медицины, проблемы прогнозирования здоровья и развития системы здравоохранных мероприятий - это дело всего человечества. В этой связи чрезвычайно важную роль играет и политическая ситуация в каждой стране. Ведь нестабильной всю систему человечества может сделать и одно звено, если оно потеряет человеческий облик.

Поэтому принципы системологии должны соблюдаться и в медицине, и в политике.

(обратно)

Спорт (обратно)

Мартина Годе


«Быстрее, выше, сильнее» - таков девиз Пьера де Кубертэна, возродившего в конце XIX века традицию Олимпийских игр, запрещенных в 393 году императором Феодосием Великим. Глубоко убежденный в том, что спорт смягчает нравы, певец олимпийского пацифизма создал новую религию, религию спорта, опирающуюся на любительство, добровольность, равенство возможностей, одним словом, на принцип: «Пусть победит сильнейший!» Сегодня, почти век спустя, достаточно посетить футбольный матч, чтобы получить представление о психозе, охватывающем ревущую в один голос толпу, готовую прославить нового бога или принести его в жертву в случае поражения.

В конце XIX века французы на доброе столетие отстают в области спорта от своих восточных соседей - немцев. Именно под влиянием де Кубертэна в ходе реформы образования 1890 года вводится школьное спортивное воспитание. Кубертэн считает, что занятия спортом смягчают нравы, спорт помогает освободиться от чувства неудовлетворенности и становится противоядием от секса - источника всеобщего насилия. Таким образом, секс снова может занять свое место в семье, являющейся основой общества: уравнение «здоровое удовольствие плюс здоровье», обретенное благодаря спорту, отныне разрешает проблему падения рождаемости, порожденную индустриальной революцией и урбанизацией, помогает, кроме того, бороться с алкоголизмом.

По мнению де Кубертэна, идеология спорта зиждется на любительстве и соответственно на принципе бескорыстности: равенство исходных возможностей, соблюдение правил игры, признание чужого превосходства в состязании и авторитета арбитра. Таким образом, спорт становится, если сопоставить его с политикой, воплощением демократии, основанной на взаимопомощи и конкуренции. Пьер де Кубертэн даже видит в спорте средство установления мира на Земле благодаря мирным международным соревнованиям и думает о воскресении спортивной цивилизации, того, что под его влиянием было названо олимпийским пацифизмом.

Тем не менее следует напомнить, что этот прекрасный порыв во имя спорта официально оформлен Международным олимпийским комитетом, созданным в 1894 году и состоявшим в основном из военных и аристократов. Кстати, его состав обновляется путем кооптации. В его руках сосредоточена полная власть по организации будущих Олимпиад. В конце XIX века влияние аристократии падает по мере развития капитализма и роста власти буржуазии. В поисках новой идеологии, позволяющей сохранить влияние, идея о дисциплине тела также становится средством подчинения умов. Анри Масси под псевдонимом Агафон пишет в 1913 году, что «спорт вырабатывает выносливость, хладнокровие, воинские добродетели и поддерживает воинственный дух молодежи». Моррас высказывает почти ту же мысль: спорт формирует врожденный вкус к дисциплине.

Именно на этот аспект необходимо обратить внимание. Чистота спортивного идеала, выдвигаемого бароном де Кубертэном, не вызывает сомнений. К тому же он находит многочисленных последователей, и в начале XX века спорт развивается чрезвычайно быстро. В 20-е годы в Чехословакии, например, проводятся Сокольники, являющие собой образец чисто спортивного праздника, парада, посвященного прославлению спорта, причем без какого бы то ни было военного подтекста.

Но двойственность спорта раскрывается, когда говорят, что «спорт стимулирует национальные чувства» и что его функция в поддержании воинственного задора молодежи. Иллюзия олимпийского пацифизма не пережила миллионы людей, погибших в войне 1914-1918 гг. Позже, когда Гитлер ввел ритуал зажжения Олимпийского огня на Играх 1936 года в Берлине, большинство западноевропейских руководителей не желало видеть, что в его глазах Игры - прежде всего восхваление германского духа. Лишь немногие видели это: следовательно, можно говорить не о компромиссном соглашении между гитлеризмом и спортивным движением, а разве что о наивности последнего. В это время спорт существует изолированно, в стороне от политики. Правда и то, что в 30-е годы спортивное движение было введено в заблуждение названием СА, сначала Sportabteilung (спортивные отряды) до переименования в Sturmabteilung (штурмовые отряды). А разве Гитлер в свою очередь не утверждал в «Mein Kampf», что спорт отвращает молодежь от секса?

Демократизация спорта, служившего в конце XIX и начале XX века привилегией аристократии и буржуазии, особенно ярко проявляется начиная с 50-х годов. Занятия спортом становятся все менее дорогостоящими, возникает больше свободного времени, что также позволяет объяснить успех, которым пользуются спортивные состязания в средствах массовой информации. Добавьте к этому явление отождествления зрителя со спортсменом. Спорт доступен каждому, гораздо сложнее идентифицировать себя с писателем или ученым.

Процессу демократизации через отождествление сопутствуют еще два явления. Во-первых, спонсорство, или финансирование спортивных соревнований частными предприятиями в рекламных целях. Расцвет спонсорства тесно связан с развитием рекламы и относится к концу 40-х годов; ежегодный бюджет спонсоров приближается к полутора миллиардам долларов в США и полутора миллиардам франков во Франции. Во-вторых, включение спорта в орбиту средств массовой информации. Эти явления составляют тандем, так как спонсорство и реклама не имели бы смысла без средств массовой информации. Результат очевиден: безудержный рост стоимости трансляций.

Логическим следствием этого процесса служит увеличение заработков чемпионов, особенно в боксе, скачках, футболе, теннисе и т. д. Спортсмена «переманивают» различные клубы, и эта «герилья трансферов» порождает беспрецедентное раздувание заработной платы. Так средняя заработная плата профессионального футболиста (а не «звезды») составляла 8500 франков в 1979 году, а в 1988 году уже 45000 франков. Карьера спортсмена коротка, и он продает себя тому, кто больше предложит, стараясь накопить как можно больше денег. Публика скорее зачарована, нежели испытывает зависть, что является следствием феномена отождествления, о котором говорилось выше. Отсюда же впечатление коллективной удовлетворенности. Впрочем, зритель не знает точных размеров задействованных средств, стоимость спорта по-прежнему остается топ-секретом. Для наивных спорт сохраняет видимость бескорыстности.

Менее чем век спустя после возобновления олимпизма почти все «гранды» экономики включились в спортивный бизнес. Спортивные клубы почти повсеместно пришли на смену добровольным организациям, которые обеспечивали спортсменов профессиональными руководителями. Обязательное любительство - краеугольный камень спортивного идеала де Кубертэна - ушло в небытие вместе с бескорыстностью спорта. Отныне первые роли играют несколько «профессионалов», а о равенстве возможностей давно забыли. Безумный ажиотаж ведет различные клубы к банкротству.

Очевидно, что спорт находится во власти денег, или, скорее, спорт и деньги нерасторжимо связаны между собой, спорт уже немыслим вне бизнеса, а бизнес без спорта. Однако если присмотреться, то становится ясно, что сама очевидность заключает в себе парадокс. Возможно, именно спорту принадлежит роль лидера в спортивно-деловой чехарде. Этот аспект освещает Филипп Симонно в своей работе «Homo sportikus». Оказывается, что спорт является опорой в рекламных кампаниях, что огромное большинство специалистов рекламы составляют бывшие спортсмены (от 70 до 80%). Качества, необходимые для преуспевания в рекламе, те же, что и в спорте: дух состязательности, энергичность, жизнеспособность, оптимизм; внешний вид обязателен для обеих сфер деятельности: подтянутость, загар, мускулатура, настроенность на успех. Таким образом, спорт навязывает свою модель экономике, а не наоборот.

Кроме того, спонсорство способствует укреплению законного статуса: причастность к спортивному мероприятию, обеспечивая необходимую рекламу, гарантирует сознание гражданского долга и нравственный характер деятельности предприятия в глазах публики, поскольку спонсорство преобразует отношения с общественным мнением и осуществляет переоценку ценностей на самом предприятии, спонсорство развивает у персонала «дух предприятия», приверженность общим ценностям, узаконивает и облагораживает в глазах персонала прибыль, извлекаемую нанимателем. Предприятие выигрывает, таким образом, на всех досках… и все благодаря спорту. Спонсорство обеспечивает двойной выигрыш, поскольку, с одной стороны, более утончен, чем институционная реклама, когда превозносит свои собственные достижения, а с другой стороны - он делает невидимыми отношения силы на предприятии. Именно в этом смысле спорт духовно возрождает деньги и прибыль, придавая бизнесу видимость бескорыстности. Значит, спорт приходит на помощь экономике (а на Востоке государству). Это доказывает, что экономика проходит через спорт, и это неудивительно, ведь спорт стремится заменить деньги в качестве фундамента жизни в обществе.

Ставка так высока, что спорт подвергается серьезной опасности, угрожающей его «чистоте» и порожденной научным прогрессом: отдельные команды пристрастились к тому, что называют генетическими поделками, которые, несмотря на контроль, ведут к крупным потерям. Эта ложь в сочетании со всеми другими приводит в результате к разоблачению различных приманок спортивной идеологии.

В конце концов, хотя заманчивые заработки объясняют высокие результаты в том случае, когда они обеспечивают и резкое социальное продвижение, которое иначе просто немыслимо (например, бокс), в частности в «третьем мире», деньги всего не объясняют. Люди стремятся прежде всего к личной славе, побуждаемые гордостью, которая заставляет превосходить самого себя и быть лучшим. Победу нельзя купить: может быть, именно это обстоятельство притягательно для современного общества - стремление к парадоксально безвозмездной славе? Может быть, именно эта иррациональная частичка сделала спорт новым богом в обществе, у которого не стало других богов.


Ирина Быховская


Спорт - сфера деятельности человека, отличительными особенностями которой являются направленность на выявление максимальных (чаще всего - физических) возможностей человека, состязательный характер отношений между субъектами спортивной деятельности, а также игровое по форме и неутилитарное по цели их взаимодействие. У социологов нет единого определения спорта - акцент, как правило, делается на одном из указанных аспектов. Думается, однако, что лишь в совокупности эти признаки позволяют отличить спорт от других видов социальной деятельности.

Понятие «спорт» нередко отождествляется (особенно в массовом сознании) с понятием «физическая культура». В действительности, хотя явления, обозначаемые этими понятиями, имеют нечто общее (прежде всего физические качества человека как объект воздействия), они не только не тождественны, но в определенных отношениях прямо противоположны по своей социальной сути. Что же выступает объединяющим и что разъединяющим началом во взаимоотношении этих явлений? Полагаю, что наряду с некоторыми частными характеристиками, которые останутся вне нашего анализа, основным критерием может быть названа степень реальной соотнесенности (или, напротив, несоответствия, противостояния) ценностей, ориентации каждого из указанных видов деятельности - спорта и физической культуры - с общекультурными, гуманистическими ценностями, т. е. ценностями развития и самореализации человека.

Казалось бы, уже сам термин «физическая культура» дает ответ на вопрос о связи соответствующего ему явления с культурой общества - «по определению». Однако достаточно перелистать множество культурологических исследований, чтобы подвергнуть эту очевидность сомнению: трактовка культуры сводится, как правило, лишь к анализу внутренней, духовной культуры. Вопрос же о социокультурном статусе телесно-физических качеств человека, о специфике «окультуривания» тела и связи этого процесса с духовным развитием в большинстве исследований даже не ставится. Чем это можно объяснить? Думается, менее всего действительными, реальными характеристиками культурно-исторического процесса, в котором человек предстает как целостность, как единство природных и социальных начал, взаимодействующих и взаимообусловливающих друг друга в этом процессе. Природно-физические качества человека изначально не существуют вне социокультурного контекста, в рамках которого их значение только и может быть понято и оценено. Забывая о том, что «всякое проявление его (человека) жизни… является проявлением и утверждением общественной жизни» (К. Маркс), мы как бы расчленяем человека на 2 независимых и даже противостоящих друг другу начала - абстрактную физическую природу и социально обусловленную духовность.

В известной мере вынесение телесно-физических качеств человека за пределы культурологического анализа - это продолжение и отражение платоновской линии, а также христианских традиций, третирующих все, что связано с телесным началом в человеке как нечто низменное, непристойное, не заслуживающее внимания. Эти принципы, закреплявшиеся веками, безусловно, сказались (думаю, чаще всего, безрефлексивно) на отношении к физической культуре, на ее статусе в сравнении с другими элементами культуры общества и личности. Однако век XX своими реалиями все более подталкивает человека к переосмыслению этой позиции. Возрастание как исследовательского интереса, так и общественного внимания к физической культуре стимулируется процессами современной научно-технической революции, которая, наряду с другими последствиями, влечет за собой рост гипокинезии, уменьшение физических нагрузок в труде и быту, стремительное развитие урбанизации, увеличение объема свободного времени. Все это определяет возрастающую общественную потребность в развитии физической культуры, придании ей статуса равноправного с другими элемента общей культуры общества и личности, превращении в неотъемлемую часть образа жизни всех социальных групп.

Вопрос о месте и значении телесно-физических качеств человека в культурном процессе, в т. ч. в процессе формирования целостной личности, является частью более широкой проблемы связи и взаимодействия культуры и природы, решение которой предполагает анализ системного единства соответствующих элементов на различных уровнях: «человек- среда» на экологическом уровне, «биогенетическое - социокультурное в человеке» - на антропологическом, «общество - природа», «биосфера - техносфера» - на планетарном и «неосфера - космосфера» - на вселенском уровне. Анализ этой проблемы на интересующем нас антропологическом уровне показывает, что телесно-физические качества человека не являются лишь собственно природным началом в нем, не тождественны их чисто биологическому содержанию: в процессе развития многие факторы социокультурного характера оказывались важными для формирования не только духовно-психических качеств человека, но и его телесной организации. С другой стороны, сама духовность не может быть рассмотрена как надвитальная или противовитальная (что утверждает, например, современная философская антропология). Условия, предоставляемые обществом для развития личности, могут быть актуализированы индивидом лишь в том случае, когда его физическое состояние наиболее «кондиционно» для процесса развития, когда оно обеспечивает максимальную жизнеспособность, полноту проявления эмоциональных, интеллектуальных, всех творческих сил человека. Развитие личности суть процесс приобщения ее к миру культуры, а он невозможен без того, чтобы в нем, как писал К. Маркс, не участвовали «все органы его индивидуальности».

Так что же такое физическая культура? Это сфера культуры, которая включает в себя социально сформированные физические качества и способности человека, а также ту социальную реальность, которая обеспечивает их формирование и развитие, в т. ч. соответствующие элементы ценностно-мотивационной структуры личности, содержащие установку на формирование и совершенствование этих качеств, пропагандируемые стандарты поведения и идеалы физического совершенства, а также социальные институты, управляющие данными процессами. Совершенствование физических качеств становится культурой лишь в той мере, в какой оно имеет смысл не физического, а личностного развития (поэтому превращение телесного совершенства, здоровья в самоцель вряд ли могут быть отнесены к феноменам культуры). Культура - это всегда гармония, в данном случае гармония духа и тела, осознанная как высший смысл еще древними. Приблизиться к этой гармонии - значит реализовать действительно гуманистические начала в общественной жизни.

Является ли в этом смысле спорт физической культурой? Смею утверждать, что далеко не всякий и далеко не всегда. Спорт массовый, рекреационный - в значительной мере да. Спорт «большой», который прежде всего и разумеется под этим словом, все более удаляется от сферы культуры.

В современном мире спорт приобрел статус «феномена XX века» - мало какая еще из сфер деятельности столь же популярна и притягательна, как эта. В чем причина? В интриге непредсказуемости результата? В доступности, легкости восприятия спортивного зрелища - в отличие, скажем, от многих видов искусства? В эстетическом наслаждении? Как показывают опросы, все это так, но главное все же - в демонстрации предельных возможностей человека. Каждый спортивный рекорд - это не только торжество победителя, но и своего рода открытие для всего человечества, выход за границы того, что прежде казалось максимально возможным. (Ряд исследователей предложил сделать спорт «полигоном» для новой науки - антропомаксимологии.) Поднимая планку устремлений человека, уровень его самопознания, позволяя ему ощутить себя Человеком (а это относится и к участнику, и к зрителю), спорт, казалось бы, являет подлинно гуманистическое, а значит, культуротворческое начало.

Однако, как известно, прогресс в любой области - это необходимое, но далеко не «бесплатное» достижение человечества. И самая высокая цена, которая назначается им, - это сам человек, его развитие, его самореализация, наконец, его жизнь. Платит ли общество за прогресс в спорте? Безусловно, да - прежде всего одномерностью того человека, который на него работает. Одна из ярко выраженных тенденций в развитии современного спорта - это тенденция технократическая, для которой характерен перенос цели деятельности с человека, его собственного развития на результат. Голы, очки, секунды, места и медали в технократической системе ценностей превращаются в самоцель, самоценность, в которой отказывают человеку-средству. Гипертрофированное физическое развитие за счет интеллектуального, духовного, готовность прибегнуть к любым средствам (допинг, анаболитики, жестокость и т. п.) ради победы, интенсивное, нередко вредное для здоровья использование потенциала юного спортсмена, а затем оставление его на произвол судьбы - все это проявления технократизма, антигуманного по сути своей и по форме. Не является ли это доказательством все большего отдаления спорта от культуры, ее ценностей, а иногда и просто превращения в ее антипода? (Как здесь не вспомнить О. Шпенглера, относившего спорт к парадигмам цивилизации, но не культуры.) Закономерен ли этот процесс? Полагаю, что в значительной мере да. Оставить все, как есть, или, как предлагают некоторые, запретить спорт? Вряд ли человечество откажется от «большого спорта» - стремление к новым высотам и к самоутверждению неистребимо в нем. Однако подлинно гуманное общество не может и не должно приносить на алтарь спортивного прогресса здоровье, полноценность развития, нравственные ценности человека. Реальное осуществление девиза «В развитом теле - возвышенный дух», выдвинутого Кубертэном, требует от общества поиска таких механизмов, которые бы позволили противостоять антигуманизму, жесткому прагматизму в спорте.

(обратно)

Алкоголизм (обратно)

Михаил Левин


В 1848 г. шведский ученый Магнус Гусс предложил термин «алкоголизм» для обозначения совокупности патологических изменений в организме вследствие неумеренного потребления алкоголя. Со временем он приобрел и более широкое, социальное значение - как выражение негативных последствий потребления алкоголя для общества, выражение социальной патологии. К началу перестройки наше общество было весьма сильно поражено и этой болезнью.

Алкоголизм и перестройка - на первый взгляд странная пара. Тем не менее одно с другим довольно тесно связано. Время перестройки ведет свой счет с апреля 1985 г., новая антиалкогольная политика - с мая того же года. Решения по этому поводу - первая крупная акция нового руководства страны. Начав с «непопулярной меры», оно как бы давало понять, что не ищет дешевой популярности, а намерено завоевывать авторитет иным путем. Время показало, что перестройка и борьба с пьянством имеют и более глубокую взаимную связь, чем только почти одновременное начало. Демократизация общественной жизни, оздоровление морального климата и экономики в самом деле дают массе людей возможность найти себя, помогают преодолеть проблемы и конфликты, которые десятилетиями интенсивно продуцировали пьянство.

За прошедшие годы дважды повышались цены на спиртное, особенно резко на водку, в сентябре 1985 г. и августе 1986 г. Пол-литра водки теперь стоит 10 рублей - почти вдвое больше, чем в 1985 г. 10 рублей - примерно 5% среднего месячного заработка советского трудящегося, и регулярная выпивка стала многим не по карману. Доступность ее была еще больше ограничена с помощью резкого ужесточения режима торговли, главным образом сокращения в несколько раз числа магазинов, торгующих спиртными напитками. В результате алкоголь стал дефицитом. В Москве и сотнях других городов (но не во всех) выстроились очереди в сотни человек, стоять за выпивкой приходилось иногда по нескольку часов. Некоторые населенные пункты и целые районы были объявлены «зонами трезвости» - легальная продажа спиртного в них прекратилась.

Одновременно ужесточались наказания за связанные с пьянством проступки на производстве, на улице и в общественных местах, за самогоноварение и нарушения правил торговли.

Результаты неоднозначны. С одной стороны, удалось добиться реальных успехов, кое в чем очень существенных. Значительно сократились прогулы и опоздания (на 9/10 связанные с пьянством), выпуск некачественной продукции и потери в производительности труда. На улицах стало трудно встретить пьяного, а прежде это было обычным делом. Особенно впечатляет улучшение демографических показателей, в частности смертность населения от причин, непосредственно связанных с алкоголизмом, снизилась более чем вдвое, средняя продолжительность жизни увеличилась на 2 года. С другой стороны, в некоторых отношениях меры оказались явно неэффективными. Не видно реальных сдвигов в преодолении пьянства в молодежной среде, по ряду важнейших показателей в возрастных группах до 30 лет, и особенно до 21 года, улучшений нет. Резко увеличилось число зарегистрированных молодых потребителей наркотических и токсических веществ. Но самая серьезная проблема последнего времени - самогон. Продажа алкоголя на душу населения, по официальным данным, сократилась очень резко - с 8,4 литра чистого спирта в 1984 г. до 3,3 в 1987 г. Но расчеты и оценки специалистов показывают, что минимум на 3/4 это компенсируется ростом нелегального производства самогона. Сахар - основное сырье для такого производства - к весне 1988 г. исчез из продажи даже в Москве, что более чем наглядно свидетельствует о крайней напряженности ситуации.

Три года борьбы с пьянством показали, что решения 1985 года были не во всем верны, по крайней мере по мнению автора. Так, повышение цен было чрезмерным, создание дефицита и очередей было просто ошибкой.

Четыре года перестройки показали, что наше общество довольно быстро становится другим и среди прочего осваивается трудное искусство признавать свои ошибки. Это дает надежду, что и политика в области контроля алкоголя подвергнется разумной коррекции - станет менее эмоциональной, больше будет ориентироваться на реально прогнозируемые цели.


Мари-Элен Мандрильон


У многих во Франции вызвал улыбку тот факт, что Генеральный секретарь ЦК КПСС ознаменовал свое вступление на эту должность развертыванием антиалкогольной кампании. У одних возник вопрос: уж не растворим ли коммунизм в спирте? Другие же увидели в этом рецидив тоталитаризма. В который уж раз события в Москве дают импульс франко-французской политической дискуссии.

Что касается алкоголя как социального бедствия, с ним, по-видимому, все ясно. Такого рода определение фактически отсылает нас к другому типу общества, к обществу индустриализации и стихийной урбанизации. Перед нами встают образы «Западни» Золя. Или «семейной полиции», где неустойчивый городской пролетариат является «опасным классом», где вечерние выпивки после зарплаты довольно быстро сдали позиции под давлением общественного контроля со стороны женщин, медиков, преподавателей во имя социальной гигиены, являющейся синонимом прогресса.

Общественные различия определяют и различия в потреблении алкоголя. Что может быть общего у алкоголизма высшего света с алкоголизмом предместий, пораженных безработицей? С алкоголизмом одиночек в крупных городах и вымирающих малых деревнях или с алкоголизмом ремесленников, которые видят в нем одну из своих последних традиций? Эти различные формы алкоголизма требуют, разумеется, и различных форм профилактики, борьбы и лечения.

Единственным объединяющим подходом является здесь позиция руководства органов здравоохранения, которые неустанно показывают обществу, во что обходится ему алкоголизм. Как это успешно проделала мадам Симон Вей, французский министр здравоохранения в 70-х годах. Насколько велика цена алкоголизма в человеческом, социальном и финансовом плане? Этот последний аспект был продемонстрирован настолько убедительно, что удалось ввести налог на алкогольные напитки и табак.

Что касается экономической стороны потребления алкоголя, французы сталкиваются с ней, пожалуй, при отъезде в отпуск, когда виноделы юга блокируют автомобильные дороги в знак протеста против импорта вин из других стран Европейского сообщества. Легко заметить, что алкоголь остается главным образом проблемой ценностей, которые сами по себе очень и очень дифференцированы. Происхождение, местожительство, сословную принадлежность человека можно определить по напиткам. Его личность довольно четко характеризуется тем, что он пьет: бордо или божоле, пиво или аперитив, мирабель или кальвадос. Алкоголь определяет и еще одно поле социального общения, а именно кафе. Для органов власти кафе является орудием борьбы против молодежной преступности, против обезлюдения села. И наконец, алкоголь скрашивает праздники, отмечаемые на протяжении года, с его помощью отмечаются важные этапы в жизни человека, укрепляется семейная солидарность.

Являясь хранителем традиций, он в то же время выступает и как проводник современности. Уровень своей компетентности зачастую принято подтверждать познаниями в виноделии. Свою личную ответственность в деле сохранения окружающей среды выражают выбором натуральных вин, полученных чисто биологическим путем. Забота о красоте тела и фигуры проявляется в выборе малокалорийных коктейлей с небольшим содержанием сахара. И именно на этой ценностной почве алкоголь выступает как четкий показатель социальных перемен.

Он свидетельствует, что теряют силу традиционные стратегии социального контроля.

Семья, школа, армия, церковь выступают отныне проводниками принудительной морали, которая воспринимается уже как устаревшая. Увеличивается разрыв между моральными авторитетами и специалистами по борьбе против алкоголизма, с одной стороны, и общественным мнением - с другой. Органы власти не располагают более ни арсеналом юридических средств, ни гигиенической педагогикой, которые пользовались бы достаточным доверием, чтобы быть эффективными.

Политики оказываются в лучшем случае бессильными. У одних карьера разбивается в результате обвинения в алкоголизме, тогда как другие, напротив, получают депутатские мандаты ценой подчинения винодельческому лобби.

В этих условиях новой ареной борьбы против алкоголизма стали средства массовой информации, телевидение и мир зрелищных предприятий. На некоторое время в одну из главных ставок в этой борьбе превратилась реклама алкогольных напитков на голубом экране.

И в то же время нам не кажется, что американская модель, опирающаяся на волну пуританизма, утвердится во Франции, где во имя уважения к частной жизни подвергается критике ее нетерпимость.

Несколько лет назад профилактика алкоголизма приняла здесь форму рекламных посланий, задуманных в подростковом стиле: «Одну рюмку - куда ни шло, три рюмки - жди беды!» Формула эта попала в точку и прочно вошла в разговорный язык.

Репрессивный аспект этой борьбы концентрируется на драмах, происходящих по вине пьяных водителей. Молодые люди, гибнущие по субботам на дорогах, пьяные шоферы, осуждаемые на небольшие сроки, чаще всего условно, переходят в средствах информации из рубрики «Происшествия» в рубрику «Общественные явления».

Такая передвижка стала результатом деятельности ассоциации родителей жертв дорожных происшествий, поддержанных в средствах массовой информации профессиональными врачами-травматологами, приверженцами психотерапии, а также адвокатами.

В борьбу против пьяных за рулем будут включаться известные спортсмены, звезды театра и эстрады, как это было с борьбой против токсикомании и СПИДа. Она станет делом, в котором его участники получат возможность добиться известности, завоевать моральный авторитет.

Исходя из этого, Мишель Рокар, став премьер-министром, может превратить борьбу против пьянства за рулем в одну из опор в своей политической легитимизации. Но это не вызовет (или почти не вызовет) улыбок.

(обратно)

Токсикомания, наркомания (обратно)

Франциско Хуго Фреда


В обиходном языке наркоманом называют лицо, регулярно потребляющее продукты, классифицируемые как «наркотики». Это потребление лежит в основе возникновения так называемого состояния зависимости, характеризующегося неспособностью индивида отказаться от сложившейся практики.

Учитывая данную ситуацию, «наркотик» рассматривается как определяющая причина любого поведения, имеющего в основе потребление наркотиков, неизбежным следствием которого является известная формула: наркоман не может существовать вне реальности, в которой есть наркотики. Из этого априорного утверждения можно вывести две основные задачи:

1) инвентаризация наркотиков;

2) терапевтические мероприятия.

Инвентаризация наркотиков

Что касается первой задачи, то в течение последних трех десятилетий специалисты в области наркомании разработали немало схем, позволяющих инвентаризировать вещества, используемые наркоманами, как и их воздействие на тех, кто их потребляет.

Речь идет о таких веществах, как кокаин, морфий, героин, марихуана, гашиш, галлюциногенные грибки, ЛСД, а также о фармацевтических товарах и о химических дериватах (включая химические продукты), как клей, эфир, бензин и т.д…

Первая группа веществ подпадает под юридические законы и меры, предусматривающие наказание за их потребление, производство и незаконный сбыт; по второй группе разработаны меры контроля, а (третья группа послужила отправным пунктом для выработки рекомендаций), направленные на предотвращение неправильного их использования и злоупотреблений.

Однако в связи с тем, что наркоман может использовать абсолютно любое вещество в конкретных целях и превратить его в «наркотик», возникают сомнения в отношении правомочности концепции «наркотика» как главной причины наркомании.

Если же причину наркомании не удается свести к существованию наркотиков, значит, ее следует искать во внутренних мотивах, побуждающих людей заниматься данной практикой. Это позволяет ставить вопрос о наркомании как о симптоме и исключить идею порока. Поэтому наркомана следует рассматривать как больного, но отнюдь не как правонарушителя.

Терапевтические мероприятия

На фоне констатации, гласящей, что само по себе существование продукта не может служить объяснением широты проблематики, связанной с наркоманией, наблюдается быстрый рост числа работ, разъясняющих данное явление с исторических, идеологических, социологических, политических, психологических, биологических и других позиций и стремящихся сместить акцент с одновалентности причины, предполагаемой предыдущей схемой. Такой подход позволяет четко очертить два аспекта: запрещение и наказание за употребление наркотиков в противозаконных целях и, с другой стороны, изучение социальных, исторических, политических и прочих причин, вызывающих наркоманию. Общая для этих концепций проблема заключается в том, что вышеперечисленные причины отнюдь не всегда перекрывают конкретные личные причины.

Действительно, факторы общего характера не могут учитывать личностные характеристики, предопределяющие конкретную реакцию разных людей при идентичных условиях на одну и ту же конфликтную ситуацию.

Эти соображения позволяют ставить вопрос о применяемых терапевтических мероприятиях. Такие мероприятия предполагают, как правило, поэтапный подход. На первом этапе проводится лечение по подавлению интоксикации, предусматривающее прохождение через переломный момент (представляющийся необходимым), когда человек, находящийся в полной зависимости от продукта, может под медицинским наблюдением преодолеть так называемый «критический» пик, предполагающий отлучение от потребляемого продукта; на втором этапе, называемом посттерапевтическим, пациент, освободившись от зависимости от продукта, может определить причины, лежащие в основе его заболевания, и подготовиться к социальной реабилитации. Присутствие группы специалистов (психологов, воспитателей, психоаналитиков и т. д.) в ходе мероприятий второго этапа имеет решающее значение.

Во Франции настоящая схема, имеющая все основания для существования, разработана в развитие закона 1970 года, который четко предписывает процедуру любого лечения для наркоманов. В других европейских странах, с незначительными различиями, сохраняются аналогичные принципы подхода, в основе которого лежит идея о необходимости полного отделения пациента от наркотика для обеспечения эффективного лечения наркомана.

Несмотря на то, что сам принцип как таковой не оспаривается, опыт наглядно свидетельствует о том, что единственная возможность добиться успеха при лечении от наркомании обусловлена собственной решимостью пациента покончить с употреблением наркотика. Минимальные шансы достижения результатов появляются лишь тогда, когда пациент безоговорочно готов пойти на этот шаг. Да и мероприятия, предлагаемые больному, принесут положительный эффект лишь тогда, когда просьба об их проведении будет исходить от самого пациента.

Подобно тому, как наркоман в поиске продукта, втягивающего его в наркотическую зависимость, может исказить условия его применения, он постоянно разрушает любую модель лечения, которая не совпадает с его желанием добиться выздоровления, так как если такого желания нет, то наркоман использует, в отличие от других типов больных, опыт, накопленный при приеме наркотиков, которого недостает лечащему персоналу. По этой причине меры интернирования, направление на лечение через суд, лечение в связи с невозможностью жить в семье или в обществе, как правило, заканчиваются полным провалом.

Подобная констатация заставляет нас глубоко задуматься над причинами, определяющими привязанность, более того, любовь субъекта, выказываемую по отношению к объекту - «наркотику». Эта связь не может объясняться только свойствами, присущими продукту, скорее речь следует вести о предлагаемом последнем выходе из проблемной ситуации.

Определение наркомании как возможности выхода из проблемной ситуации обнажает в негативных тонах весомый в ее чреве конфликт, его позволяет нам рассчитывать на осмысление данного явления, рассматривая его в качестве симптома, а не только как простое отступление от норм поведения. Приняв эту мысль за исходную, мы отмечаем и изменение самой концепции наркотика, учитывая, что она выдвигает на передний план ущербность субъекта, глухой тупик, в котором объект «наркотик» не ограничивает свое воздействие только телом, но и влияет на смысловой полюс, предопределяющий модус вивенди «наркомана». Действительно, появление на первом плане смысловой значимости предопределяет особую клинику, которая должна в основном опираться на учет желаний субъекта.

Если следовать данной логике, то напрашивается следующий вывод: желание наркомана выздороветь не является противоположным желанию, ввергнувшему его в путы наркомании. При каждом предложении лечения необходимо определить, до какой степени субъект готов задействовать свое желание, являющееся частью симптома, с тем чтобы выйти на истину, лежащую в его основе, при стремлении подавить поведение, поставившее его в зависимость от продукта. Этот теоретический подход, а также наш обширный клинический опыт позволяют нам прийти к выводу о том, что единственным способом преодоления этого пути является психоанализ.


Владимир Гефтер


Токсикомания - собирательный термин для обозначения группы заболеваний, которые вызываются привычным употреблением природных или синтетических веществ, оказывающих специфическое (эйфоризирующее, седативное, стимулирующее, галлюциногенное) воздействие на психику, или, как говорят, психоактивных средств. К ее определяющим клиническим признакам относят характерную динамику толерантности к употребляемому веществу (изменение его количества, необходимого для достижения ожидаемого эффекта), развитие психической, а в дальнейшем и физической зависимости от психоактивного средства, и формы которой зависят как от фармакологических свойств самого вещества, так и от индивидуальных особенностей организма токсикомана. Болезнь сопровождается широким спектром психических и сомато-неврологических расстройств, формированием особого «токсикоманического поведения», часто - нарастающим оскудением личности и социальным «дрейфом». В рамках такого истолкования различают алкоголизм и неалкогольные формы: «традиционные» наркомании (морфинизм и др., опийные наркомании, гашишемания, кокаиномания); злоупотребление рядом лекарственных препаратов, психотомиметиками (ЛСД, псилоцибин), концентрированным отваром чая (чифиризм); кофеинизм, табакокурение и многое другое.

Иной смысл термину придается с медико-правовой точки зрения, противопоставляющей наркоманию и токсикоманию. Под наркоманией в этом случае понимают состояния, вызванные неоднократным употреблением психоактивных средств, которые законодательно признаны наркотическими и запрещены к немедицинскому применению. Если же психоактивное средство не отнесено к числу наркотических, используется термин «токсикомания».

В принципе к ней способно привести злоупотребление практически любым веществом, обладающим хотя бы незначительным психоактивным действием. Сообщалось даже о случаях внутривенного введения воздуха заключенными-наркоманами - за неимением лучшего. Хотя можно и усомниться в достоверности этих сведений, они заслуживают того, чтобы быть выдуманными, ибо скрывают в себе самую суть и символ явления: «кайф» может быть сотворен «из воздуха»! Именно поэтому борьба с токсикоманией, сводящаяся к ужесточению контроля за оборотом психоактивных средств и репрессивных мер к токсикоманам, вряд ли даст стойкий результат. Хуже того, она будет толкать токсикоманов к поиску иных, замещающих средств, осложняя общую наркологическую ситуацию, вплоть до выхода ее из-под всякого контроля, и провоцируя целый ряд негативных социальных явлений.

Такая судьба ожидала и ведущуюся в СССР с середины 80-х годов борьбу с пьянством и алкоголизмом - наиболее распространенной в стране формой хотя, разумеется, весьма неодинаково проявляющейся в различных этнических регионах и социально-демографических группах. Последние полтора десятилетия она приняла характер и масштабы подлинного социального бедствия, общественное осознание которого приобретало порой своего рода эсхатологические черты: говорили о национальной катастрофе, нравственном вырождении, разрушении генофонда нации и т. п. Для этого действительно были (да и остаются) основания. Это рост детской смертности, числа детей-олигофренов, травматизма и смертности мужчин в трудоспособном возрасте и многое другое. Однако принятое в 1985 г. радикальное антиалкогольное законодательство, добившись поначалу некоторого облегчения ситуации, вскоре привело к повальному самогоноварению (по сути дела - самогонной войне населения с государством), значительному увеличению потребления токсичных спиртосодержащих суррогатов, лекарственных препаратов, всевозможных продуктов бытовой химии. Опасные размеры приняли, в частности, особые формы детской и подростковой токсикомании - вдыхание паров летучих веществ (ацетона, бензина, эфира, лаков, клеев, инсектицидов и т. п.) - в силу их доступности и дешевизны, часто вызываемых ими глубоких отравлений и быстрого поражения мозговой деятельности. Кроме того, заметно умножились случаи политоксикомании - тяжелее протекающих и более сложных для диагностики и лечения форм заболевания. Стало быть, «лобовые» антитоксикоманические меры, даже самые продуманные и последовательные, обходят стороной существо проблемы. Недуг произрастает на почве, образованной комплексом потребностей, которые имеют родовую, общечеловеческую природу и понуждают огромную массу людей прибегать к непатологическому употреблению тех или иных психоактивных средств. Более того, можно предположить целесообразные свойства этого явления, умножающего и расширяющего адаптационный потенциал человека, притом за счет быстродействия и практически неограниченного выбора психоактивных средств. В какие бы формы жизнедеятельности (в исторически широком диапазоне) употребление этих средств ни включалось - будь то древние мистерии, многообразные культово-бытовые обряды или, допустим, акции социального протеста в некоторых молодежных субкультурах современности, - во всех случаях за их видимой стороной скрывается глубинная мотивация: необходимость в изменении человеком своего социально-психологического и (или) экзистенциального статуса путем направленного воздействия на психофизическое состояние. Когда же «технология» этого процесса становится самоцелью, питает самое себя, это знаменует развитие токсикоманического расстройства, достигающего в предельных случаях деградации и гибели человека. Здесь средоточие одного из трагических парадоксов человеческой природы: имманентные ей, исходно конструктивные силы избирают своей «мишенью» отдельных людей, оборачиваясь деструкцией для них самих и, возможно, целых сообществ.

Кто же становится такой мишенью? Видимо, не существует особого психологического типа, роковым образом делающего человека токсикоманом. Можно с достоверностью говорить лишь о факторах риска - ряде особых психофизических и личностных черт (возможно, и биохимических), конституциональных или приобретенных, в том числе и противоположных по своим свойствам, которые предрасполагают к заболеванию. Одним из важнейших часто оказывается стремление к сиюминутному удовлетворению потребностей, не терпящее отсрочки, препятствующее их рациональной переработке и продуктивной трансформации. Такой «индивидуальный» риск может быть усилен или ослаблен социальными и особенно микросоциальными условиями. Социальная напряженность, слом жизненных стереотипов, отверженность, маргинальность, как и многое другое, часто сопровождаются ростом токсикомании.

Лечение ее сталкивается лишь с техническими трудностями в той стадии, когда необходимы неотложные реанимационные и дезинтоксикационные меры. Главные проблемы, если учесть очень высокое число рецидивов, возникают на последующих этапах лечения, на которых должны быть заложены основы длительного и стойкого отказа от употребления психоактивных средств. В этом плане ни одна из существующих терапевтических парадигм еще не доказала своего преимущества. Нужно поэтому добиваться возможно большего разнообразия организационных и идеологических форм лечения токсикомании, чтобы каждый из нуждающихся в нем мог найти наиболее близкую, по разным соображениям, и доступную ему. Нельзя отказаться и от принудительного лечения некоторых токсикоманов, несмотря на возникающие при этом нравственные и юридические затруднения. Есть еще одна важная сторона проблемы. В русле многих терапевтических направлений предполагается возвращение токсикомана к стилю и нормам жизни, привычным для большинства людей. Цель и иллюзорная, и просто спорная, по крайней мере что касается части токсикоманов. Когда в их памяти не стирается пережитый эмоциональный и духовный опыт, со всеми его ужасами и соблазнами, вряд ли возможно искреннее возвращение к обыденности, обитатели которой могут показаться им инопланетянами. Общество должно признать равноправие такого опыта любому иному, дать ему шанс для воплощения в социально приемлемых формах. Подлинное понимание и поддержку в трудном деле добровольного отказа от употребления психоактивных средств эти токсикоманы могут, наверное, найти лишь среди таких же, как они. Поэтому представляется не до конца исчерпанными возможности самоорганизующихся терапевтических сообществ токсикоманов, действующих при ненавязчивой и минимально необходимой помощи извне.

(обратно)

Мода, дух времени, массовое сознание (обратно)

Поль Йоне


Уже не один век мода играет не последнюю роль в мире идей, влияет на литературные и музыкальные вкусы, определяет кулинарные пристрастия, ощущается в различных сферах человеческой деятельности.

Активное использование средств массовой информации, демократизация и научно-технический прогресс способствовали еще более широкому распространению моды, возникновению новых разнообразных форм ее проявления.

Когда речь идет просто о «моде» и не дается никаких уточнений, подразумевается мода на одежду, во всех других случаях необходимо конкретное лексическое («музыкальная мода», «интеллектуальная мода») или контекстуальное пояснение.

Действительно, естественная лаборатория моды исследует манеру одеваться, иначе говоря, коренное отличие человека от животного, способствующее созданию человеческой общности.

Нет народов, живущих совершенно обнаженными: одни носят пояса, набедренные повязки, украшения; другие окрашивают тело, наносят татуировки и шрамы, употребляют грим; для третьих характерны особые прически или оружие, выполняющее часто декоративную функцию, за исключением периода войн и охоты.

Известно, что там, где климат позволяет обходиться без одежды, которая перестает выполнять защитную функцию, человек все же носит одежду «классического» типа или наносит на тело ритуальные изображения, а часто потребность одеваться выражается в особом внимании к деталям и аксессуарам (впрочем, использование необязательных аксессуаров нагим человеком - это тоже способ одеваться). Сегодня в развитых странах изменчивая мода определяет фасоны, расцветку, материалы и аксессуары (сумочки, обувь, украшения, часы, ручки и т. д.). Даже прическа подчиняется прихотям моды: она стала важнейшим элементом костюма. И наконец, явление, не имеющее исторических прецедентов, - представители всех общественных классов, всех возрастных групп, мужчины и женщины одеваются согласно циклическим изменениям моды.

Давно стал общеизвестным факт, отмечавшийся на протяжении веков в литературе: слово «мода» неизбежно подразумевает «круговорот моды». Лабрюйер посвящает моде главу в книге «Характеры или нравы нашего века». Вот что он пишет: «Едва одна мода приходит на смену другой, и уже она вынуждена отступить перед еще более новой, которая уступает место следующей за ней и далеко не последней, - таково наше легкомыслие». Мода в его понимании - «легкомысленные и недолговечные обстоятельства в потоке зыбкого времени». С тех пор каждая новая эпоха повторяет этот диагноз и представляет себе, что мода изменяется гораздо стремительнее, чем в старые времена. Случилось то, что должно было случиться, и вот уже Жиль Липовецкий отмечает, что современная мода подчинена «империи эфемерности».

Справедливо утверждение, что мода пронизана «неистовым чувством времени» (Ролан Барт), но не менее важно уточнить, что связь моды - не будем выходить за рамки естественной лаборатории - со временем не является простой линейной зависимостью. Можно выделить три ее временных типа:

1) короткие циклы, иногда носящие мимолетный характер (от нескольких недель до нескольких лет);

2) средние циклы (продолжающиеся годы) отражают достаточно долговременные тенденции, определяющие смену конкретных форм и образцов одежды, например укорачивание юбок с конца 50-х годов до середины 60-х годов или изменение положения брючных стрелок, расположенных до 1890 года сбоку, а затем впереди, когда появляются мужские костюмы (конец XIX - начало XX в.), стрелка практически исчезает с распространением джинсов, но появляется вновь в виде боковой складки на широких джинсах конца 70-х годов. Наиболее популярными являются в настоящее время два вида: стрелка впереди («городской» или «выходной» костюм) и отсутствие стрелки (джинсы, спортивная одежда).

3) длительные циклы могут рассматриваться как «окончательные» культурные достижения, которые не ощущаются обществом, пока не наблюдается резких отклонений от нормы. Так, в XIX в. длинные брюки традиционного «народного» покроя вытесняют старинные мужские штаны до колен, которые носили дворяне, и вся мужская мода на протяжении века основывается на этом предмете костюма.

Мода вовсе не развивается спиралеобразно ускоренными темпами и внутри каждого цикла, отнюдь не эфемерность выступает типичным явлением: однодневная мода потерпела крах. Любая получающая признание мода приживается (подобно черенку или культуре) на многие годы (примером может служить современная французская мода: мужское и женское трико, зеленый, лиловый и темно-красный цвета, рубашки в полоску, подложные плечи для мужчин и женщин).

4) В большинстве случаев новая мода возникает, не вытесняя старой: снижение интереса - значительно более длительный процесс, который трудно предвидеть. Из года в год ассортимент предлагаемой продукции изменяется постепенно - резкие сдвиги случаются редко, - в первую очередь выпускаются изделия, дополняющие уже существующую продукцию. Если бы мода ориентировалась на сиюминутные потребности, то сезонные распродажи не пользовались бы таким успехом: спрос основан на уверенности в том, что вещи, купленные в конце сезона, не выйдут из моды и в последующие годы.

Следует также заметить, что «базовые модели» - определение, идущее на смену эпитету «классические» для обозначения неподвластных времени видов одежды, которые всегда в моде, - служат проявлением антимоды: об этом красноречиво свидетельствует, например, 501 модель джинсов фирмы «Levi Strauss». «Базовые виды» одежды относятся к среднему циклу, хотя, возможно, со временем попадут в разряд «долгожителей».

Демократизация моды не разладила ее механизма, а усилила процесс регулирования производства и сбыта в торговой сети, без чего было бы невозможно осуществление масштабных экономических мероприятий и увеличение массового потребления моды.

В 1699 году англичанин Джон Беллерс критиковал негативное влияние «непостоянства» моды на рост «числа нуждающихся». Происходил следующий процесс: зимой галантерейщики и хозяева ткацких фабрик «не рисковали затрачивать свои капиталы, чтобы поддержать рабочих заработком, пока не наступит весна и не выяснится, какова мода»; весной наблюдается всплеск предложения работы, и начинается отток рабочей силы из деревни. Непредсказуемость моды на средние сроки превращала ее, по словам Маркса, комментирующего в «Капитале» Джона Беллерса, в «убийцу» и делала ее «несовместимой с системой крупной промышленности». Сегодня совместимость моды и крупного промышленного производства не вызывает сомнения, о чем свидетельствует, например, развитие производства готового по половому, возрастному, социальному, профессиональному, культурному и другим признакам, по месту и времени, состоянию здоровья, обычаям, по политико-идеологической и религиозной принадлежности групп населения; мода отражает их эволюцию. Именно эти эволюционные процессы составляют смысл и ценность моды, но вместе с тем усложняют ее оценку.

Со времен Великой французской революции большинство социальных, идеологических и половых групп имело возможность вписать свою страницу в историю «моды», создавая ее пейзаж, позволяющий судить о последовательных событиях, которые совпадают с долговременными тенденциями, уводят их в сторону, нарушают, поворачивают вспять или же порождают. Этот пейзаж не является ни следствием неизбежного чередования элементов предрешенной структуры («структурализм») - просторное - облегающее, короткое - длинное, - ни результатом прохождения трансисторических социальных циклов (теория, согласно которой должны существовать обязательные социальные траектории моды). Мода - это передовой рубеж на поле боя, стратегическая ставка, от которой в значительной мере зависит распределение ролей и власти, часто она становится движущей силой эволюции социальных условий. В течение одного века женщины захватили мужской гардероб, не забыв ни о своих специфических, исторически приобретенных функциях (обольщение, искусство показать себя, материнство): театр моды символизировал двоякое стремление женщин добиться равноправия с мужчинами, не растеряв природных достоинств, равноправия сложением, а не вычитанием. Мода была не только показателем женской эмансипации, но и общим знаменателем эмансипации подростков через всемирный взрыв рок-моды, ускоривший длительную тенденцию к разобщению поколений, отмеченную еще Токвилем.

Итак, одежда и музыка стали двумя аренами вторжения, разделения (даже расчленения) и захвата власти.


Борис Грушин


Массовое сознание - специфический тип общественного сознания, получивший широкое распространение в большинстве современных обществ. Подобно групповым (классовым, национальным, этническим, профессиональным и иным формам общественного сознания, оно выделяется не в зависимости от содержательных характеристик, познавательных способностей, экспрессивных свойств, но прежде всего на основе особенностей его носителя, субъекта. При этом если носителем названных форм общественного сознания являются те или иные группы общества, то в массовом сознании в качестве такового выступают особые совокупности индивидов, именуемые массами. Типичные, характеризующиеся различными масштабами примеры масс: участники широких политических или социокультурных движений современности (например, в защиту окружающей среды, протеста против атомной угрозы); аудитории тех или иных средств и каналов массовой информации (например, читатели определенной газеты); потребители социально «окрашенных» (престижных, модных и т. п.) товаров и услуг; поклонники эстрадных «звезд»; «болельщики» одной и той же футбольной команды. К числу наиболее существенных особенностей всякой массы следует отнести: 1) статистический характер образующего ее множества индивидов (состоящее из дискретных единиц, это множество не представляет собой какого-либо самостоятельного, целостного образования, отличного от составляющих его элементов); 2) стохастическую (вероятностную) природу данного множества, находящую выражение в том, что «вхождение» в него индивидов носит неупорядоченный, «случайный» характер, осуществляется по принципу «может быть, а может и не быть» (в результате такое множество всегда отличается размытыми, открытыми границами, неопределенным количественным и качественным составом); 3) ситуативный характер данного множества, связанный с тем, что оно образуется и существует исключительно на базе и в границах той или иной конкретной деятельности, невозможно вне ее (что делает такое множество относительно неустойчивым, временным образованием, меняющимся от случая к случаю); 4) откровенно внегрупповую (или межгрупповую) природу данного множества, проявляющуюся в том, что оно «разрушает» границы между всеми существующими в обществе социальными группами, отличается разнородным, «смешанным» социальным составом (включая в себя представителей различных классов и профессий, лиц с неодинаковым имущественным положением, образованием, уровнем культурного развития и т. д.); 5) неспособность данного множества выступать структурным элементом более широкого социального целого (общества в целом), описывать его сколько-нибудь строгим и исчерпывающим образом (в том числе в силу неизбежного «пересечения» подобных множеств друг с другом).

В содержательном отношении присущее данному субъекту сознание представляет собой широкую совокупность знаний, представлений, иллюзий, чувств, настроений, отражающих все, без исключения, стороны жизни общества, способные вызвать тот или иной отклик в массах и доступные массовому восприятию. Поэтому в нем находят место все предметно выделяемые формы общественного сознания - философия, политика и искусство, право и мораль, наука и религия. Вместе с тем по своему содержанию массовое сознания не совпадает с общественным сознанием в целом, значительно уже последнего, поскольку за его границами оказывается множество явлений, затрагивающих сугубо групповые, специализированные интересы (например, основное содержание науки, элементы профессиональной этики и т. п.).

Структура массового сознания представляет собой чрезвычайно сложное, конгломеративное образование, возникающее на «пересечении» всех известных (выделяемых по различным основаниям) типов общественного сознания - чувственного и рационального, обыденного и специализированного, абстрактного и художественного, созерцательного и связанного с волевыми действиями, рационального и иррационального. На основе причудливого переплетения всех этих форм в его составе возникает множество разнообразных элементов в диапазоне от «позитивного знания» до «ложных образов действительности», от «моментальных эмоций» до «устойчивых настроений», от «фрагментарных мнений» до более или менее широких «полей суждений». Бросающиеся в глаза свойства структуры массового сознания ее разорванность, пористость, противоречивость, способность к быстрым, изменениям в одних отношениях и известному «окостенению» (связанному в том числе с образованием так называемых стереотипов сознания) - в других.

Как и сами массы, сознание в современных типах обществ возникает и формируется в первую очередь в процессе массовизации основных условий и форм жизнедеятельности людей (в сферах производства, потребления, общения, социально-политического участия, досуга), порождающем одинаковые или подобные устремления, интересы, потребности, навыки, склонности и так далее. С другой стороны, действие этих непосредственных условий и форм бытия закрепляется и получает свое дальнейшее завершение в производстве и распространении соответствующих видов массовой культуры, прежде всего связанных с функционированием средств массовой информации и пропаганды. С их помощью указанные интересы, потребности, устремления широких слоев населения оформляются в виде серий одних и тех же образов действительности, способов познавательной деятельности и моделей поведения.

Будучи духовным продуктом объективных процессов, особого рода человеческой практики, массовое сознание оказывает активнейшее воздействие на многие стороны жизни общества, выступая в качестве важного регулятора форм поведения людей, в том числе посредством механизмов общественного мнения, общественного настроения. Эта функция массового сознания постоянно возрастает по мере усиления роли масс в экономической, политической и культурной жизни отдельных стран и мира в целом.

В социальной науке Запада массовое сознание освещается с различных позиций - откровенно антидемократических, отождествляющих массы с темной, не способной к развитию «чернью», «толпой» (Я. Буркхард, Г. Лебон, X. Ортега-и-Гассет); социально-критических, рассматривающих массу как негативное порождение современного антигуманного капиталистического общества (Э. Фромм, Д. Рисмен, Р. Миллс, Г. Маркузе); позитивистских, связывавших явление массы с научно-техническим прогрессом, деятельностью средств массовой информации и пропаганды (Г. Блумер, Э. Шилз, Дон Мартиндейл). Однако выраженная идеологическая ангажированность многих из этих направлений (проявляющаяся ярче всего в стремлении доказать, что массовое общество приходит на смену классовому) создала поистине непреодолимые препятствия для собственно научного, строго объективного анализа массового сознания раскрытия его действительной природы, подлинных механизмов возникновения и функционирования, фактических свойств и роли в жизни современных обществ.

Следует признать, что систематическое, развернутое решение данной задачи стоит в повестке дня и марксистской социальной науки. Хотя первые формулировки и первые решения ее мы находим уже в ранних (а затем и позднейших) работах К. Маркса и Ф. Энгельса, длившееся затем десятилетиями господство леденящего разум догматизма практически полностью исключило данный предмет из поля зрения научного рассмотрения марксистов. Сегодня ситуация меняется, и, как кажется, принципиально. Поэтому будем ждать результатов этих изменений. А точнее говоря, не только ждать, но и готовить их.

(обратно)

Кино и общество (обратно)

Андрей Бессмертный


Из всех форм массовой коммуникации, из всех видов искусства кино занимает в обществе положение уникальное. М. Маклюэн относит кино к «горячим» средствам масс-медиа, т. е. к таким, которые полностью овладевают зрительским восприятием и заставляют зрителя идентифицироваться с героями фильма, а иногда и с самой кинокамерой. Специфика кинозрелища - в его всестороннем воздействии на глубинные пласты сознания, в прорыве к архетипам коллективного бессознательного. Собравшиеся вместе зрители и сегодня погружаются в этот мир сновидений, апеллирующий к бездонной и древней архаике нашего сознания, затрагивающий все струны души и одновременно отражающий самые злободневные проблемы современности.

Пройдя через великосветские салоны Парижа, через ярмарки начала века, через «никель-одеоны» Америки, обретя звук и цвет, выдержав конкуренцию телевидения и видео, киноленты продолжают объединять людей, отдающихся магическому мерцанию иллюзиона, способного слить воедино эмоции, страсти, чаяния и грезы миллионов. Ни одно искусство не передает с такой достоверностью - именно вследствие того, что не является движущейся фотографией, копирующей реальность, а являет собой продукт коллективного творчества и потребления, - нашу повседневную жизнь, наши привычки и обычаи, делая их максимально доступными самым широким массам.

Величайший театральный актер может провалиться в кино, ибо звезды кинонебосклона восходят далеко не только благодаря таланту - их выдвигает дух времени, их успех определяется тем, насколько адекватно они выражают настроение современного им общества. Кумиры публики «золотой эры» киноискусства 30-40-х годов - Кларк Гэйбл и Хэмфри Богарт, Жан Габен и Гари Купер, Грета Гарбо и Бетт Дэвис - останутся в истории человеческого сознания навсегда; это своего рода «святые» для многомиллионной аудитории XX века: им подражали, на них молились, их видели во сне.

Сама природа кино социализирует людей, объединяет их - и не только потому, что оно является синтезом всех прочих искусств (и в этом смысле имеет лишь одну аналогию - храмовое действо), но и оттого, что кино есть индустрия, которая должна окупаться, функционируя подобно своего рода независимой «вещи-в-себе», а не отягощая общество материальной зависимостью, компенсируясь покорным исполнением «социального заказа». Лишь кино способно охватывать практически все сферы общественного сознания, однако его сфера по преимуществу - мифология, т. е. познание мира путем погружения в сложные структуры архетипов и явлений, путем их эмоционального исследования «изнутри». Упорядочивая и вынося в сферу сознания индивидуальные и социальные мифы, кино переосмысливает их в духе каждого нового десятилетия, для истории киноискусства являющегося целой эпохой. Вторгаясь в повседневность, мерцающий луч проектора заставляет нас осмысливать и переживать нашу жизнь как нечто гораздо более ценное и значительное, чем то, как мы ее воспринимали сами. И в этом - правда кино, ибо оно не подменяет собой реальность, но мифологизирует частную и общественную жизнь, придавая каждому действию и движению души человека неповторимый и эпический размах. В жизни случаются гораздо более невероятные вещи, происходят совпадения и случайности, намного более удивительные, чем на экране, но кино предлагает нам проблемы, символы и знаки в более обнаженном и драматизированном виде. Отсюда и былая поговорка: «Как в кино!»

Правильно ли относиться к кинозрелищу как к очередному виду общественных развлечений? Смотря что понимать под «развлечением». Как важнейшая социально-психологическая сила, кино освобождает зрителя от фрустраций и напряжения прошедшего дня, от экзистенциальной тоски и многочисленных фобий, от чувства вины или незащищенности. Это отнюдь не «бегство» от проблем, но очищение души и возвращение индивида обществу «отдохнувшим», а иногда и обретшим новое понимание себя и другого. Комплексы и аффекты «выводятся» из психики зрительских масс с помощью различных киножанров. Фильм ужасов очищает подсознание от страха смерти или болезни, комедия снимает конфликт между обществом и индивидом; пафос детектива - не только в романтике большого города, но и в провозглашении права каждой человеческой личности на защиту от любых посягательств извне. По состоянию и развитию таких киножанров в стране можно эффективно определить степень демократии каждого общества.

В кино нет «высоких» и «низких» жанров: любую социальную проблему можно осмыслять и разрешать в рамках каждого жанра, включая мелодраму и фарс; неумение работать с жанрами свидетельствует о падении профессионализма в среде творцов кино. Фильм, конечно же, должен приносить доходы своему создателю; чистая коммерция - удел лишь второсортного кино, паразитирующего на стереотипах. Наоборот, авторское и массовое кино совпадают тогда, когда режиссер не идет на поводу у вкусов публики, а выражает в своей работе доступным киноязыком то, что волнует именно его. Расцвет авторского кино 60-х годов совпадает с появлением многочисленных лент социального протеста, с борьбой за «дешевое» кино, освобождающее автора от диктата финансистов или правительственных бюрократов. Тотальный контроль кинопроизводства со стороны государства, ограничение творца жесткими рамками идеологических предписаний может вести к самым неожиданным парадоксам: ультралевый и революционный фильм может объективно служить тоталитаризму, а «развлекательный» мюзикл или чечетка Фрэда Астера - формировать демократическое сознание.

Кинопропаганда необходима и неизбежна в любом обществе. Ее роль в борьбе с нацизмом, нетерпимостью, расовыми предрассудками и т. д. общеизвестна. В то же время в тоталитарных обществах она подменяла личностные ценности коллективно-идеологизированными, изначально отказывалась от изображения реальности, которую заменяла утопической ирреальностью; мифологию, типичную и традиционную для данной культурно-экологической ниши, подменяли квазимифы, так что присущему кинематографу реализму приходилось присваивать некий эпитет, чтобы отличать его от старого понятия.

Манипуляция общественным сознанием при такой всевластности государства приводит постепенно к тому, что даже документальное кино при тоталитаризме становится игровым (казусы с пересъемками речей Сталина). Политическая цензура подменяет в таких обществах естественную цензуру моральную; стержень всякого фильма - конфликт человек/общество - подвергается манихейскому упрощению и всегда решается в пользу общества. При таком подходе любые ввозимые в страну фильмы воспринимаются как «пропагандистские», если изображают антагонистическое общество «слишком хорошо». Остается лишь ввозить заведомо слабые и второсортные ленты - к тому же это ведет к безответственности режиссеров. Ремесленникам и конъюнктурщикам легче и уютнее жить, когда им не с кем конкурировать, так что можно позволить себе вкусы и реальные запросы зрителей. Тем не менее, при увеличении свободы в обществе именно кинематограф, обладающий магической властью разрушать многоразличные табу, может наиболее эффективно помочь «раскрепощению» и оздоровлению общества, его очищению от былых кошмаров и фантомов.

Как некий социальный институт, кино формирует зрителя и влияет на общество, способствуя расширению сознания; в свою очередь общество, воспитанное кинематографом, становится более искушенным в этой сфере и требует от кино новых достижений, как технических, так и творческих. Иначе говоря, между обществом и рожденным им кино существует постоянная и паритетная амбивалентная связь.

Кино становится тем более социальным, чем чаще его героем становится отдельный индивид, независимая человеческая личность, сбалансированная жизнь которой есть залог здоровья всего общества в целом.


Ани Гольдман


Между кинематографом и обществом существует сложная взаимосвязь, не может быть и речи о том, чтобы рассматривать кинематограф как простое зеркало, отражающее общество в целом. Прежде всего это объясняется тем, что никто, ни один творец, ни один человек в мире не способен охватить всеобъемлющим объективным взглядом ту совокупность, частью которой является. С этих же позиций мы можем подойти к творческой личности, использующей факты прошлого для создания художественного произведения: взгляд на прошлое объективен не более, чем авторское отношение к окружающей действительности. Кинематограф, как и всякое явление, связанное с человеческой жизнедеятельностью, есть составная часть общества, его продукт и способ самовыражения. Таким образом, приходится признать, что кинематографист выражает точку зрения, видение мира, идеологию, которая в свою очередь существует в определенном общественном контексте. Этот факт довольно легко обнаруживается, когда кинематограф является государственным предприятием и находится в руках власти, открыто или нет формирующей идеологию государства и общества, которые стремится представлять. Все гораздо сложнее, когда кинематографом не руководят официальные инстанции, даже если экономические и моральные императивы обусловливают определенную самоцензуру в творчестве кинематографистов. Одна из характеристик кинематографа заключается в том, что одновременно производится несколько произведений искусства и огромное количество развлекательной продукции. Возникает вопрос, следует ли анализировать все фильмы на одном уровне, не учитывая их «качества»? Другими словами, должны ли мы придавать равное с социологической точки зрения значение так называемым «авторским» фильмам, отражающим индивидуальное мировосприятие (например, «Красная пустыня» Антониони и «Презрение» Годара,) и фильмам, воспроизводящим стандартные схемы в соответствии с испытанными моделями и модой (фильмы «системы звезд» во Франции и США)? В первом случае кинематографист очень часто выступает в роли предвестника, он выражает чувства, предвосхищающие реальную действительность, и позволяет нам задуматься о едва обозначившихся явлениях. В 60-е годы Жан-Люк Годар, вопреки социологическому анализу современников, уверовавших в технический прогресс, благотворное влияние изобилия и массового потребления, что должно было положить конец социальным конфликтам, показал чувство неизбывной тревоги, порожденной экономическими преобразованиями во Франции, деградацию человеческих отношений и склеротические тенденции в сфере коммуникаций между людьми. В то же самое время задолго до официальных исследований Антониони высветил кризис супружества и в особенности женской индивидуальности. В эйфории тех лет трудно было услышать голос этих кинематографистов, понадобились майские события 1968 года и феминистское движение 70-х годов, чтобы прийти к осознанию удивительной тонкости восприятия и таланта, позволивших режиссерам обнаружить уже наметившиеся в недрах общества, но значительно позднее проявившиеся тенденции. Творчество этих художников было абсолютно непохожим на массовую кинематографическую продукцию того времени, представленную легкими комедиями и традиционной драмой. Сама история показала, что не многочисленные развлекательные фильмы наиболее ярко и правдиво свидетельствуют о своем времени, а те, что казались тогда «оригинальными», «поэтическими» или «личными». Ведь именно «форма» Годара и Рене, отказавшихся от обычных структур и показавших картину расколотого на части мира, адекватно соответствовала изменяющейся реальности, о которой они рассказывали. Эволюцию этой проблематики выражают и многие кинематографисты более позднего периода, такие, как Шанталь Акерман, Вим Вендерс, Маргерит Дюрас или Джим Джермуш. Их герои пережили кризис и пришли, если можно так выразиться, к еще большей маргинальности, их собственное «я», блуждая в мире, который уже кажется не структурированным и надежным, а скорее неосязаемым, утратило четкие очертания, находясь на грани почти полного распада. Реальность теряет смысл, становится «ирреальностью», бледным подобием собственного образа. Она - всего лишь пустота. Герои скитаются по безмолвным городам и пустынным пейзажам, они лишены корней, семейной истории, одновременно пассивны и ясновидящи, им свойственна грустная уверенность людей, не верящих ни в социальный успех, ни в солидарность, ни в любовь, словно опьяненных свободой, ведущей к смерти или полному одиночеству.

С этой точки зрения кинематограф может рассматриваться как социальный разоблачитель. Не протестуя открыто, он выявляет основополагающие аспекты реальности, которые не всегда под силу обнаружить средствами научного исследования. Однако не следует ставить знак тождества между кинематографом и социологическим документом, необходимо всегда помнить о том, что роль искусства состоит в том, чтобы задавать вопросы, а не отвечать на них.


Борис Грушин


Общественное мнение - понятие, на протяжении последних десятилетий практически полностью отсутствовавшее в политическом лексиконе советского общества. Сегодня, в процессе перестройки, вокруг него идут горячие споры: существовало ли общественное мнение в стране в эпоху Сталина и Брежнева? Существует ли оно сегодня? Одни на эти вопросы отвечают положительно, другие отрицательно. Однако правы и те, и другие, коль скоро в рамках европейской цивилизации данное понятие наделено не одним, а двумя различными смыслами: с одной стороны, это - политический институт, который устойчиво и эффективно участвует в осуществлении власти, представляет собой один из признанных, узаконенных механизмов процесса принятия решений на всех уровнях жизни общества, а с другой - это всего лишь совокупное суждение, разделяемое различными социальными общностями по поводу тех или иных событий, явлений действительности.

Увы, правы те, кто ставит под сомнение существование в СССР общественного мнения в прошлом и настоящем, если имеется в виду первый аспект проблемы. Само выдвижение лидерами перестройки лозунга «учиться демократии», помимо прочего, означает, что этой демократии в стране до сих пор еще не было, что народ был полностью отторгнут от реальных механизмов управления и должен был либо участвовать в унизительных маскарадах всеобщего одобрения, либо демонстрировать традиционное безмолвие. Вместе с тем эти сомнения вовсе не оправданны, если речь идет о втором, более широком значении рассматриваемого понятия. В этом смысле общественное мнение представляет собой состояние массового сознания, заключающее в себе отношение (скрытое или явное) людей к событиям и явлениям социальной действительности, к деятельности различных социальных институтов, групп и отдельных личностей. В плане взаимоотношения с объектами своего воздействия оно выступает в экспрессивной, контрольной, консультативной, директивной функциях, то есть занимает определенную позицию, дает совет, выносит решение и т. д. Соответственно с точки зрения содержания суждения общественные мнения могут быть оценочными, аналитическими, конструктивными, нормативными, а с точки зрения формы - позитивными и негативными.

Общественное мнение действует практически во всех сферах жизни общества. Однако предметы его высказываний определяются рядом границ. В первую очередь это - естественные границы образования общественного мнения, которые оно никогда не может преступить и не преступает. Так, в качестве объекта высказываний общественности выступают лишь те события и явления действительности, которые вызывают общественный интерес, отличаются социальной значимостью и актуальностью. Кроме того, проблемы, по которым высказывается общественное мнение, предполагают возможность расхождения в оценках, то есть заключают в себе больший или меньший момент дискуссионности. Так называемые логические границы способности суждения общественного мнения совпадают с объективными познавательными возможностями массового сознания (например, мерой его компетентности); эти границы постоянно «нарушаются» стихийно функционирующим общественным мнением, но с необходимостью должны учитываться при оценке (анализе) высказываний общественности. Наконец, содержание суждений общественного мнения определяется и, так сказать, искусственными границами его функционирования - определенными социальными условиями, в которых фактически приходится действовать общественному мнению, в первую очередь объемом и широтой циркулирующей в обществе открытой, доступной всем и каждому информации.

Общественное мнение складывается и функционирует как в рамках общества в целом, так и в рамках действующих в нем различных (групповых и массовых) общностей социальных, региональных, профессиональных, политических, культурных и других. В этом смысле можно говорить не только об общественном мнении всей страны, но и об общественном мнении, например, рабочего класса, жителей района, лиц одной профессии, аудитории телепередачи и т. д. В рамках каждой такой общности носителем (субъектом) общественного мнения может выступать как общность в целом, так и любые составляющие ее «части» - независимо от содержания их суждений, от того, высказываются ли они «за» или «против», образуют ли «большинство» или «меньшинство». В соответствии с этим по своей структуре общественное мнение может быть более или менее монистическим, единодушным, и плюралистическим, состоящим из ряда не совпадающих друг с другом точек зрения.

В качестве источника формирования общественного мнения могут выступать многочисленные формы общественного опыта, прежде всего опыта ближайшего социального окружения людей, а также научные знания, официальная информация, сведения, поставляемые учреждениями образования и культуры, средствами массовой информации и пропаганды и т. д. Поскольку каждый из этих источников отражает действительность с разной степенью адекватности, формирующееся на этой базе общественное мнение может быть в большей или меньшей степени «истинным», соответствующим реальным интересам социального развития, или «ложным», иллюзорным.

В развитом демократическом обществе привычными каналами (и формами) выражения общественного мнения являются: выборы органов власти, прямое участие масс в управлении, пресса и иные средства массовой коммуникации, собрания, манифестации и прочее. При этом активность функционирования и фактическое значение общественного мнения в жизни общества определяются существующими социальными условиями - всеобщими, связанными с уровнем развития в обществе производительных сил, характером производственных отношений, состоянием массовой культуры и т. п.; и специфическими, связанными с уровнем развития демократических институтов и свобод, в первую очередь свободы выражения мнений - слова, печати, собраний, манифестаций и т. д.

Общественное мнение - явление историческое. По мере развития человеческой цивилизации меняются экономические, социальные, политические, технические и другие условия его функционирования и вместе с ними сам его статус в жизни общества, повышается его роль, усложняются функции, расширяются сферы деятельности и т. д. Все эти процессы, отмечающие как раз превращение общественного мнения из простого суждения масс, имеющего силу лишь в ограниченных рамках тех или иных общностей, в политический институт жизни обществ в целом, становятся особенно значительными в последние десятилетия и годы жизни мира. В их основе - открытый К. Марксом закон истории, согласно которому вместе с основательностью исторического действия будет расти объем массы, делом которой это действие является («Святое семейство»). И именно с этим всеобщим и объективным законом, с социальной активностью масс, а не с разного рода субъективными установками и устремлениями отдельных прогрессивных политических лидеров следовало бы в первую очередь связывать надежды людей на достижение качественного прогресса в устройстве общественной жизни на Земле.

(обратно)

Общественное мнение (обратно)

Пьер Бурдье и Патрик Шампань


Под термином «общественное мнение» во Франции XVIII века подразумевались публичные выражения личных мнений ограниченной, но довольно значительной части населения, которая, обладая большим экономическим и культурным капиталом, претендовала на участие в управлении и намеревалась воздействовать на политиков с помощью пасквилей и так называемой «общественной» прессы. В XIX веке под воздействием демократических взглядов, основанных на том, что единственным источником законности политики является воля народа, публично выраженные мнения «социальной элиты» превращаются в народное мнение; представительная система правления приводит к тому, что элита, состоящая из избранных представителей, считает себя естественной выразительницей интересов «народа» и рассматривает свои мнения как выражение общих интересов и благосостояния, исключив узкие и ограниченные интересы определенного класса или группировки.

И лишь совсем недавно в связи с появлением изобретенных общественными науками таких новых методов исследования как опросы общественного мнения, анонимное анкетирование, быстрая и автоматическая обработка ответов компьютером, - понятие общественного мнения стало почти полностью совпадать с содержанием, хотя существование объективного референта продолжает оставаться неясным. Этот метод дает возможность назвать «общественное мнение» и «демократичным», так как прямо или косвенно опрашиваются все, и «научным», так как мнение каждого методично регистрируется и учитывается. Вначале использованный в политике для выявления намерений избирателей накануне выборов, этот метод смог предоставить данные, поразительные по точности предсказания и безупречные с научной точки зрения, так как точность и достоверность были проверены самими выборами. Эти предвыборные опросы улавливают не столько «мнения», сколько намерения в поведении в области политики, где опрос довольно точно воспроизводит положение, созданное выборами. Другое дело, когда по просьбе высокопоставленных лиц, а чаще всего важнейших органов прессы институты опроса общественного мнения проводят опросы с целью определения, как «общественное мнение», то есть мнение большинства, относится к чрезвычайно разным и сложным вопросам, таким, как вопросы международной и экономической политики, на которые у большинства опрошенных нет определенного мнения и они даже не задумывались над ними. Хотя и находясь в меньшинстве, что объясняется спецификой вопросов, однозначные заявления об отсутствии мнения и их случайное распределение в зависимости от пола, уровня образования и социального положения достаточны, чтобы понять, что вероятность наличия мнения распределяется неравномерно. Не уделяя этому никакого внимания, Институт общественного мнения, не ограничиваясь сбором уже существующих мнений, создает часто из разных слоев «общественное мнение», которое является чистейшим артефактом, полученным при помощи записи и статистической агрегации положительных и отрицательных ответов на уже сформулированные, часто в расплывчатых и двусмысленных выражениях, мнения, которые ведущие опрос предлагают взятым наугад и подходящим для голосования по возрасту людям. Опубликование этих результатов в «общественных газетах», которые очень часто и заказывали опрос, в большинстве случаев является политическим шагом, имеющим видимость законности, научности и демократичности, с помощью которого общественная или частная группировка, располагающая средствами заплатить за проведение опроса, может придать своему частному мнению видимость всеобщности, которая и подразумевается под «общественным мнением».

Распространяясь, практика проведения опросов общественного мнения привела к изменениям в политической игре: политики теперь вынуждены считаться с этой новой, находящейся под контролем политологов инстанцией, которая лучше, чем «представители народа», должна высказать, чего хочет и что думает народ. Институты опроса общественного мнения теперь вмешиваются в политическую жизнь на всех уровнях: они проводят конфиденциальные опросы для политических группировок с целью выяснения, придерживаясь логики маркетинга, самых плодотворных тем избирательной кампании, оценки самых перспективных для выдвижения кандидатов; они также находятся в центре передач, которыми средства массовой информации, посвящая их политике, стараются превратить телезрителей в судей «клятвенных обещаний» политиков; национальная пресса регулярно заказывает проведение опросов об актуальных вопросах политики с целью опубликования их результатов. По мере того как все шире используются якобы научные методы, претендующие на способность измерения, воздействующего на «общественное мнение» влияния политики коммуникации основных политических лидеров, становится заметным возникновение нового понятия политики: политическое воздействие все больше становится искусством управления целого комплекса разработанных специалистами «коммуникативной политики» методов, направленных на «управление общественным мнением». Под этим подразумевается распространение более или менее подтасованных мнений, которые создаются институтами на основе личных и частных ответов, собранных у населения, которое в большинстве своем мало знает о тонкостях политической игры. Таким образом, опрос общественного мнения позволяет выдать за решенный любой важнейший вопрос политической акции, используя технику навязывания проблематики и подтасовки отдельных ответов, считая за таковые как личные мнения, так и выраженные посредством представителей коллективные мнения.

(обратно)

Социология (обратно)

Юрий Левада


На Западе социология давно забыла о своем происхождении от социально-утопических претензий на рациональное преобразование общества (восходящих к Сен-Симону и Конту); в России, а позже и в советском обществе она движется прежде всего именно этим импульсом. Здесь, видимо, сказывается неразвитость посттрадиционных социальных институтов, которые обеспечивали бы самодеятельность и саморегуляцию общественной системы. К этому следует добавить характерное для модернизационных ситуаций постоянное и всеобщее восприятие социальной реальности как временной и переходной.

С самого начала распространения в России социологических концепций, связанных с позитивизмом и эволюционизмом XIX века, они выстраивались в ряд ожиданий некоего социального чуда, которое могло бы, как предполагалось, произойти в результате воздействия социально-рациональной конструкции на косную социальную реальность. Запоздавшая на сто лет просветительская модель общественного процесса приобрела, таким образом, черты социального мессианизма, который воплощался во всех разновидностях народнических, либеральных и марксистских течений - от умеренных до радикальных.

В революционной, а потом в особенности в постреволюционной ситуации доминирующую роль в общественном сознании и знании получила нормативная или проективная модель, ориентированная на рассмотрение социальной реальности под углом зрения желательного, конструируемого и представленного как неизбежность завершения истории. Поэтому объективистский и критический рационализм, присущий западной социологии, равно как и ее прагматические направления, находил довольно узкое применение до 30-х годов, а позже был форсированно устранен со сцены. Для учебных и пропагандистских программ, а в значительной мере и для вскормленного ими общественного сознания стали характеризующими шаблоны квазиисторической и квазифутурологической апологетики наличного положения вещей. Предельная идеологизация социального менталитета общества, где иллюзорная конструкция наличного состояния (препарируемого под углом зрения «главного» и «должного») искала оправдания в мифологизировании прошлого (изображаемого в качестве необходимой подготовки) и будущего (как неизбежного завершения). Вполне естественно, что социально-идеологическая конструкция такого рода оставляла немного места для рационального положительного и тем более критического анализа социальных структур и процессов. Попытка возродить социологию в советском обществе 60-х годов была предпринята опять-таки в рамках ожидания очередного социального чуда, каковое воплощалось в лозунге «научного управления» обществом, этой псевдотеоретической формуле эпохи социальной «нормализации», последовавшей за десятилетием метаний и реформ. Весьма скромные по своим претензиям, как и по своему размаху, усилия социологов вызывали несоразмерные опасения идеологического порядка, поскольку выходили за рамки доминирующего нормативно-идеологического шаблона социального знания. К этому добавлялись явно преувеличенные страхи по поводу относительно высокой концентрации критических настроений в самой социологической среде. Это обрекло на неудачу всю попытку социологического ренессанса, привело к распылению и так немногочисленных сил, измельчанию проблематики и дезориентации исследовательских центров. Сами такие центры, равно как издания, социологическое образование и т. д., надолго приобрели чисто номинальный статус. Прикладные направления социологического исследования широкого распространения не получили и не могут получить, поскольку экономические институты общества не заинтересованы в интенсификации и рационализации своей деятельности, а институты регулятивные заинтересованы в самосохранении (отсюда апологетика и эзотеричность, бессмысленное засекречивание социальной информации).

Очередной взлет иллюзий и планов в отношении призвания социологии в советском обществе связан с горбачевской перестройкой. Дискредитация всего пакета обязательных социально-идеологических дисциплин и ореол социологии как незаслуженно гонимой науки впервые создают предпосылки для содержательного изучения западного опыта социальной мысли и социального исследования вне шаблонов чисто идеологической критики. Но здесь же вновь возникает и проблема связи проектной и аналитической функции социального знания, т. е. по сути дела - о судьбе все того же манящего призрака социологического мессианизма. Процесс глубокого разлома общественных структур обнажил многие скрытые пласты социальной реальности, привел к выходу на поверхность и сделал предметом общественного внимания подспудные и потаенные механизмы поддержки власти, баланса интересов, формирования унифицированных стереотипов мышления и пр. Тем самым как будто создаются совершенно уникальные возможности развития социологического познания - и здесь же обнаруживается принципиальная неподготовленность социологии к ее использованию. Категории и средства исследования, сформировавшиеся в рамках западной социологии, не вполне адекватны для моделирования существенно иной социальной реальности - в особенности в ее кризисных, дестабилизированных формах. По-видимому требуется разработка ряда специфических категорий анализа дефицитарных социально-экономических структур, абсолютизированного бюрократического господства, унифицированного формульного менталитета и др. Притом особо важна не статика, а динамика, точнее говоря - процессы трансформации, переоценки, саморазрушения подобных структур.

Но вместе с ними распадаются и иллюзии в отношении социально-научного мессианизма и традиционного для отечественной культурной традиции ожидания социального чуда: просветительски-модернизационный мессианизм исчерпал себя. Наиболее перспективной становится лишенная иллюзий социология рационального и критического анализа общества, которая могла бы в известной мере содействовать формированию рациональных форм общественного самосознания, развитию социально-научного языка. Более значимыми становятся также запросы в отношении прикладных направлений социологического исследования, в частности изучения общественного мнения, специальной статистики, конфликтов.


Поль Йоне


Социологической является любая речь, направленная на отображение социальной жизни и представляющая минимальную степень соответствия реальности и логике. Я оставляю в стороне вопрос об отношениях, между социологией и реальностью. При этом я не останавливаюсь специально на различных концепциях реального, которые позволяют, по мнению их авторов и приверженцев, отражать социальную жизнь. Мне не безразлично знать - поскольку это одна из задач социологии, - определяется ли социальная жизнь материальными и экономическими структурами, борьбой классов, стратегией возвышения и установления равновесия в отношениях между различными частями классов, семейными формами, игровыми категориями, разобщенностью наций, полов, поколений, религий, трудовой деятельности, профессий, регионов, историей возникших различий и их переплетением, знать, подчиняется ли реальное марксистской топике, универсальным правилам союзов и запретов, системам представлений. Однако в данном случае я предпочитаю задаться вопросом о той связи, которую социология устанавливает с реальностью как дисциплина, поскольку эта решающая связь закрепляет социолога в его предмете и диктует ему его последующие действия и от отношения социолога к обществу будет зависеть отношение к обществу со стороны социологии.

Идеальный тип Макса Вебера, или Как без угрызений совести исказить действительность

«Связь, которую социология как дисциплина устанавливает с реальностью…» Бросающееся в глаза единственное число в этой фразе не должно вводить в заблуждение, относительно возможности единого подхода к реальности, ни относительно единства социологии.

Возьмем к примеру Макса Вебера, несомненно великого социолога: будучи весьма осмотрительным, он не уподобляет общественные науки естественным, следовательно, предугадывает их границы и их специфику и с подозрением относится к толковательному догматизму, выводящему реальность из понятий и всегда находящему искомое. Почтение, которое он испытывает перед реальностью, не позволяет ему, однако, объявить об открытии нового отношения родства, нового с ней общения, как это делает Дилтей в своих рассуждениях о гуманитарных науках. «В этой области, - пишет Дилтей, - мы постигаем и понимаем еще до того, как приобретаем научные знания». Это почтение еще более удаляет Вебера от реальности в методологическом плане, что и подводит его к выработке концепции «идеальных типов». Напомним соответствующее определение Вебера: «Идеальный тип получают, односторонне делая акцент на одной или нескольких точках зрения или соединяя множество неясных и неопределенных обособленных явлений, которые могут встречаться в большом или малом количестве, а то и не встречаться совсем и которые располагают в соответствии с односторонне выбранными прежними точками зрения с тем, чтобы дать картину однородной идеи. Эмпирически нигде нельзя найти подобной картины в ее концептуальной чистоте: это - утопия. На историю ляжет задача определить в каждом конкретном случае, в какой степени приближения или удаления находится реальность по отношению к этому идеальному типу».

Конструирование идеальных типов является, по Веберу, центральной задачей социологии, и каждый социолог, каких бы взглядов на этот счет он ни придерживался, рано или поздно будет вынужден заняться созданием своего идеального типа или нечто подобного. Тем не менее, если поразмыслить, идеальный тип вырастает в категорию, причем такую, которая красноречиво свидетельствует о проблеме, поставленной перед социологией этой неудобной и слишком современной реальностью. Идеальный тип получают, мысленно усиливая элементы действительности, однако в практике ему никогда не находится эквивалента, так что он не является ни родовым, ни средним, ни статистическим типом, выводимым на основе периодичности: это - тип произвольный, сконструированный суверенным выбором личной воли (я употребляю слово «произвольный» в классическом его смысле). Вебер признает за Марксом создание идеальных типов «уникальной» эвристичности (капитализм, феодализм и т. д.) и упрекает его лишь в гегелевской манере их использования: быть представленными «в качестве реальных «движущих сил» или как тенденция». Я бы предъявил автору Манифеста претензии скорее противоположного свойства: я упрекаю его не в попытке дать исчерпывающую характеристику социального движения, а в ошибочности его суждения относительно сущности эволюции капитализма, чему во многом способствовало деформированное видение реального, вполне допустимое и даже неизбежное в свете концепции идеальных типов. Но, продолжив мысль и доведя ее до наших дней, можно утверждать, что идеальный тип как конструкция, покоящаяся на сознательном деформировании реальности, служит для марксистской и марксиствующей социологии основой спасительного методологического маневра в период идеологического спада.

Дюркгейм и синдром внешнего опыта

В какой- то момент у большинства социологов рождается потребность изложить свои взгляды на метод. Судя по всему, так будет всегда. Консенсуса как относительно метода, так и его результатов не существует, и в условиях свободы мнений он не предвидится.

Это в полной мере относится к Дюркгейму: его «Правила социологического метода», выгодно отличающиеся большой ясностью изложения, не помешали, к счастью, появлению на свет ряда его блистательных анализов, в том числе опубликованной посмертно «Эволюции педагогики во Франции».

Сегодня аналитические методы Дюркгейма, углубленные и получившие свое развитие, составляют часть методологического инструментария социолога (наряду с другими методами, полностью отвергнутыми самим Дюркгеймом). Очень важно знать, на какой стадии исследования эти методы должны быть использованы (не задаваясь уже вопросом о том, какое значение им следует придавать и насколько можно на них полагаться). Дюркгейм отвечает: «С самого начала». Эта поспешность отражает отношение патологического недоверия к чувственному и внутреннему опыту восприятия реального, к которому автор «Правил…» применяет свой метод под видом объективной научности. В отличие от Вебера, он приверженец «натурализма». По его мнению, социология такая же естественная наука, как химия или биология, и она требует тех же исходных приемов исследования. А поскольку социология наука строгая, никакие послабления по отношению к социальному недопустимы, как недопустимы попытки отделаться от него наспех или удержать социологию и социальное на достаточном друг от друга расстоянии. Надо не мешкая приступить к рассмотрению социальных явлений «в отрыве от сознательного субъекта, создающего себе представления об этих явлениях», и изучать их, согласно известной рекомендации, «со стороны, в качестве внешних объектов». Однако социальная жизнь сопротивляется даже у лучших из лучших, поэтому надо быть недоверчивым, безжалостно подавлять любые формы внутреннего сопротивления, которые могут быть порождены мыслью о тесных связях с исследуемой практикой, иными словами, надо разрушать и «систематически отбрасывать предвзятые и вульгарные понятия», выросшие из этой практики. Слово «вульгарные» у Дюркгейма - не пустое слово. Последователи «Правил…» отвергли его как вышедшее из моды, но сохранили идею. «Конечно, - признает Дюркгейм, при таком образе действия конкретная материя коллективной жизни временно остается вне науки», но это необходимо, чтобы «первые камни фундамента науки легли на твердый грунт». Во всяком случае, «конкретная материя коллективной жизни» ничего не потеряет от такой задержки, ибо «позднее представится возможность продолжить исследование и благодаря проделанным подготовительным работам взять постепенно в кольцо эту ускользающую реальность, овладеть которой человеческий ум, видимо, никогда не сможет».

Ярким признанием того факта, что социолог стремится завлечь социальное в сети науки, никогда при этом не компрометируя себя связью с ним, служат слова: «сомкнуть кольцо вокруг ускользающей реальности». Это выражение недвусмысленно свидетельствует о том, что с самого начала познавательного процесса и до его результативного завершения отношение социолога остается, по Дюркгейму, экстериоризацией, общение отсутствует. При таком подходе связь является детерминизмом того же порядка, что и детерминизм, наблюдаемый в физическом или биологическом мире, так как индивид не имеет ни свободы маневра, ни свободы выбора творческой деятельности. Существует постоянный разрыв между личностью и социальным действием, отличающимся, кстати, принудительным характером. «Социальным действием является любой образ действия, как вошедший, так и не вошедший в практику, способный оказать на индивида внешнее воздействие».

Антипатичная наука

На Дюркгейма ложится тяжелая ответственность за подрыв доверия к внутреннему опыту, к интроспективному анализу обширных знаний, накопленных повседневной практикой, за априорную дискредитацию деятельности социальных агентов, которые, как предполагается, движимы независимыми друг от друга скрытыми силами, за полученное в результате этого социологами разрешение разглагольствовать о том, чего им никогда не удастся познать, более того, за тайное предписание говорить лишь о непознаваемом, за вытекающую из этого неограниченную возможность опрометчивого, обманчивого и иллюзорного использования статистики. Слава богу, что синдром внешнего опыта не сопровождается у Дюркгейма синдромом отказа от внешнего мира. Дюркгейм желает, конечно, его улучшения, критикует не колеблясь отдельные его стороны, но тем не менее идет в ногу со временем, в котором живет. Он приветствует ослабление религиозного традиционализма, прогресс независимости разума, распространение школьного обучения и предсказывает, что «индивидуализм… представляет собой впредь единственную систему верования, способную обеспечить моральное единство страны». При этом он утверждает, что если государство освободило индивидов, то теперь оно должно «освободиться от индивида» (отметим, что, расположив по-иному социоисторический материал, относящийся, в частности, к семье, можно представить и обратный процесс: сначала индивиды «освобождают» государство, затем государство, долго не решаясь освободить индивидов, идет в конце концов на это под их давлением). Вполне естественно, что все эти благие намерения остаются без всяких последствий, исключая идею, строгой научности социологии, которой Дюркгейм продолжает придерживаться, несмотря ни на что. Но они обладают по крайней мере тем преимуществом, что в большинстве случаев их изложение отличается большой четкостью - у Дюркгейма и в мыслях нет скрывать свои убеждения.

Социология, разоблачающая мир, также не скрывает своих убеждений. Но если они обладают тем же преимуществом - быть высказанными, то у них есть и слабое место - быть реальностью. Этот тип социологии (третий после веберовского и дюркгеймовского), знавший, несомненно, свои спады и подъемы, пережил резкий взлет в Европе, особенно во Франции, в период между 50-ми годами и началом 80-х годов. Эта социология живет за счет социального, как врач живет за счет болезней. Эту мысль можно тут же проиллюстрировать, приведя весьма характерное место из работы, вышедшей в 60-е годы и принадлежащей перу Анри Лефевра, который, кстати, известен тем, что, будучи марксистом, раньше других порвал с догматизмом. «Потребитель - не желает. Он - подчиняется. Его «поведение» «мотивируется» странным образом. Он следует рекомендациям рекламы, указаниям торговли, требованиям социального престижа. Цепь от потребности к желанию и от желания к потребности постоянно рвется и деформируется… Повседневная жизнь буквально «колонизирована»… Она на пороге крайнего отчуждения. Не может быть никакого знания ни о быте, ни об обществе, ни о месте первого во втором, ни об их взаимодействии без радикальной критики и того и другого, одного другим и наоборот». Это выдержка из предисловия к «Основам социологии повседневной жизни». Итак, мир преобразуется, но в худшую сторону, и не только нельзя ограничиваться объяснением мира, как говорил Маркс в известном тезисе, но и нельзя его правило объяснить, не заняв радикально-критических позиций. Любая другая позиция приведет к апологетике действительности, а следовательно, и к отчуждению членов общества, которые будут пребывать в мире ложных представлений.

В наиболее законченном варианте антипатичной науки социальное является жертвой тройной экстериоризации: методологической, идеологической (неприятие мира и подспудные спасительные рецепты), культурной (незнание предмета разговора). Соотношение, в котором находятся эти три элемента, может меняться, к чему я вернусь ниже. Пока же обратим внимание на два аспекта того, что я называю культурной экстериоризацией. Что, собственно, знает большинство социологов об обществе? Попав детьми в школьную среду, они, по сути, так в ней и остались, поскольку их дальнейшая жизнь оказалась связанной с учебными и научно-исследовательскими учреждениями. Стоя практически в стороне от народной жизни, система ценностей которой их не удовлетворяет, они относятся к ней с пренебрежением, а то и просто занимаются очернительством. Весь труд социолога состоит в том, чтобы придать этому пренебрежительному отношению научный вид, облечь его в изощренную, порой вообще недоступную для понимания форму, приукрасить свою позицию отчужденности подобием мысли, с тем, чтобы обеспечить ей право на существование. Иными словами, тот факт, что социология этого типа, не выходя за культурные рамки социальной жизни, никогда не подвергает себя никакому риску, позволяет ей смело обрушиваться с обвинениями на прошлое и настоящее.

Сразу же оговоримся. Свобода разоблачения не ставится под сомнение, как не вменяется в обязанность восхваление. Если, исследуя какое либо явление, социолог плывет против течения, это не имеет значения. Лишь бы это не вело к ошибочному или противоположному смыслу.

Остановимся вкратце на двух примерах того, как антипатичная наука явно грешит противоположным смыслом. Так, игры отнюдь не являются архаическим пережитком, характерным для неразвитого общества, и, стало быть, обреченным на отмирание, как об этом писал вполне серьезно в 1969 году Жан Бодрийяр. Они уже заняли и продолжают занимать все большее место в жизни людей, в их свободном от работы времени, да, пожалуй, даже и в работе. Следует отметить, что предсказания относительно отмирания игр делаются как раз в период их широкого распространения - телевизионные игры, заключение пари на скачках, спортивные соревнования, но в большинстве случаев они не пользуются элитарной престижностью и не занимают своего места в иерархии удовольствий, доставляемых игровой практикой. Второй пример противоположного смысла, допущенного по отношению к развитию человеческого общества, касается, естественно, вопроса о неравенстве. Если в отношении равенства прав социология проявляет большую сдержанность, то в отношении экономического, социального и культурного неравенства она куда более многословна. Ее бурная активность в этой области долгое время скрывала и игнорировала одну из важнейших характерных особенностей развития французского общества на протяжении всего XX века - невиданное сокращение неравенства в экономической, социальной и культурной областях. Повышение уровня жизни позволило западноевропейским странам стать по мировым меркам обществом среднего класса. Эти два примера примечательны тем, что они позволяют уточнить тип организации антипатичной науки: идеологическая экстериоризация и (или) культурная экстериоризация являются доминирующими и поглощают методологическую.

Проникновение в мир современных вещей

Хотя социологи продолжают увлеченно, порой доводя себя до маниакально-депрессивного состояния, разоблачать мир, который, однако, им решительно никогда не удастся ни очернить, ни переделать на свой лад (что, впрочем, не имеет никакого отношения к достижению ими своих карьеристских целей), сегодня наблюдается ослабление синдрома систематической негативности. Эволюция, вне всякого сомнения, идет параллельно крушению авторитета ссылки на марксизм. Если раньше она придавала вес, то теперь наблюдается противоположное явление.

Однако, если предположить, что синдром внешнего опыта решительно освобождается от антипатичной науки и что активное противоборство торжеству реального мира явно ищет прибежище вне социологии, если предположить, наконец, что в своем огромном большинстве социологи отказываются вступать в отношения с социальной жизнью наподобие крабов, боком возвращающихся в море на поиски трупов, остаются нетронутыми двойные вопросы сути и формы отношений, которые должны быть установлены, с реальностью, типа возможного с ним общения и мер, которые следует предусмотреть, чтобы не только не утратить, но и извлечь уже достаточно эффективные, хотя и стихийные знания, заключенные в реальности и в самом человеке. Есть ли смысл с ходу искусственно покрывать археологической пылью и мумифицировать социальные явления, создавать видимость научной деятельности, когда существует возможность проникновения в мир современных вещей, в чем и заключается призвание социологии. И коль скоро люди успешно познают не ими созданный физический мир, они вполне способны познать ими созданный мир социальный.

(обратно)

Культура (обратно)

Режин Робин


Речь идет о термине, который несет чрезвычайно большую семантическую нагрузку (один американский социолог нашел для него недавно по меньшей мере 500 значений). Он затрагивает этнологию, социологию, историю, изучение явлений культуры, короче, весь набор гуманитарных наук.

Мы остановимся здесь на двух крупных типах определений. Этнологическая концепция культуры связана с огромной областью символического, со всей суммой правил, которые в данном обществе определяют смысл термина и обеспечивают его широкую циркуляцию, начиная от разговорного языка до манер поведения за столом, проходя через весь набор обычаев, привычек, этических и эстетических норм. Речь идет о всей сумме смысловых отношений, отношений значимых, которые формируют структуру общества, мир его символики. На эту крупную парадигму опираются в своих пионерных исследованиях Э. Б. Тейлор, англосаксонская культуралистская школа и работы Леви-Строса, несмотря на огромные эпистемологические различия между этими далеко отстающими друг от друга анализами символических систем. В этой парадигме нет и речи об иерархизации культур (поскольку всякая человеческая группа составляет самобытную культуру), а лишь об их описании, о составлении их исчерпывающего перечня или о выяснении их системы, исходя из того, что, отвлекаясь от игры случая, постоянно действующей в общественной жизни, комбинации и сочетания различных символических кодов происходят не случайно, определяют внутренние связи рассматриваемой группы. Этот смысл понятия «культура» или «культуры» нанес чувствительный удар этноцентризму и выдвинул на первый план социологического и этнологического мышления культурный релятивизм. В этом и состоит его большое значение.

Второе значение термина связано уже не с тем, что объединяет группу, а, напротив, с тем, что ее разъединяет, что отличает ее в ее двойственном движении. И действительно, с одной стороны, какова бы ни была степень усложнения общества, разделенного на классы или на многочисленные группы, символические коды, такие, как язык, если брать известный пример, пронизывают весь мир социального без всякого исключения. Однако каждая группа развивает свои собственные подсистемы и свои собственные правила поведения, формы взглядов и действий. Таким образом, можно говорить о «преобладающей культуре», о «народной культуре», о «рабочей культуре», о «культуре молодежи» и т. д. и т. п. Эти различающиеся подсистемы не являются, однако, ни автономными, ни независимыми. Они тесно связаны в комплексе иерархий, социальных взглядов и оценок, которые П. Бурдье назвал взглядом «законности» и «отличия». В этой парадигме упор сделан не на связности системы, а на иерархии, которые данное общество устанавливает в ходе своего исторического развития. С этой точки зрения социологу приходится часто разрываться между чисто этнологическим подходом к его собственному обществу, которое быстро превращается в культурное народничество, и узаконенным взглядом, который в ученых речах удваивает значение предрассудков господствующего класса.

Понятие «культура» сталкивается в области гуманитарных наук с целым набором близких ей понятий, которые частично его перекрывают. Если раньше, особенно в странах германского языка, культура как глубинное, корневое выражение противостояла понятию «цивилизация», то сегодня она должна иметь дело с такими понятиями, как «идеология», «мышление», «социальное воображение», «социальная речь» и «память».

Эти понятия как бы ограждают всю область коллективных представлений и часто перекрываются. Не входя в детали их теоретической дифференциации, что вышло бы далеко за рамки нашего краткого исследования, мы утверждаем, что под термином «культура» в двух его значениях, отмеченных нами выше, следует понимать всю область символического, а не только все поле коллективных представлений. И действительно, эти последние также принадлежат к категориям воображения (социальные мечты и утопии и т. д.). памятного или коллективной памяти, социальной речи или обязательного речевого обращения: темы, слова, фразы, обязательные для всех, кто действует в социальной области и стремится к подлинной семантической гегемонии. Темпы преобразования социальной речи (иногда очень быстрые) определяются политической и социальной конъюнктурой, тогда как преобразования символических кодов происходят значительно более медленными темпами и выступают, если пользоваться выражением Ф. Броделя, в качестве долговременных тюрем. Область коллективных представлений затрагивается также общественным мышлением, или общепринятым смыслом, а также идеологиями, которые представляют не только мировоззрения, связанные с классовыми интересами или политическими системами перестройки социальной области, но и с систематическими речевыми типами, упорядоченными и аргументированными в речевом плане.

Культура - это область символики, именно этим объясняются тесные связи, объединяющие область культуры с психоанализом.


Владимир Библер


Здесь не будет формальных дефиниций «культуры». В нашем сознании (и обыденном и научном) давно закреплен тот круг явлений - искусство, философия, теория, нравственность, в известном повороте - религия, - который входит в понятие культуры. А разбираться в тех сотнях определений, что даются этому кругу, этой целостности, - дело скучное. Главное - в другом. В XX веке с этим кругом явлений начинается какая-то странная неразбериха, какой-то решающий сдвиг. Целостность культуры отщепляется от других, родственных феноменов, смещается в эпицентр духовных потрясений современного человека - знает ли он об этом или нет - в Европе, Азии, Америке, Африке… Все это происходит очень различно, различно осознается. Но интуиция такого сдвига, ощущение, что от судеб культуры как-то зависят судьбы человечества, - это оказывается, в той или другой мере осмысления, всеобщим.

Вот именно этот сдвиг явлений и понятий, сдвиг, обнажающий глубинный, всеобщий смысл культуры в жизни человека, это преображение культуры и будет предметом дальнейших размышлений.

Предположу, что феноменологический образ (еще не понятие) культуры возник в сознании читателя. Точнее, сосредоточился из тех внутренних интуиции, что, как я предполагаю, всегда присущи всем современникам конца XX века.

Тогда, если это произошло, попытаюсь кратко очертить смысл понятия или, лучше, идеи культуры.

Смысл культуры в жизни каждого человека и - особенно роковым образом - в жизни современного человека возможно, на мой взгляд, понять в трех определениях.

Первое определение культуры (почти тавтологическое, фокусирующее тот образ культуры, что был намечен выше). Культура есть форма одновременного бытия и общения людей различных - прошлых, настоящих и будущих - культур, форма диалога и взаимопорождения этих культур (каждая из которых есть… См. начало определения).

И несколько дополнений: время такого общения - настоящее; конкретная форма такого общения, такого события (и взаимопорождения) прошлых, настоящих и будущих культур - это форма (событие) произведения; произведение - форма общения индивидов в горизонте общения личностей, форма общения личностей как (потенциально) различных культур.

Второе определение культуры.

Культура - это форма самодетерминации индивида в горизонте личности, форма самодетерминации нашей жизни, сознания, мышления; то есть культура - это форма свободного решения и перерешения своей судьбы в сознании ее исторической и всеобщей ответственности.

Об этом смысле культуры в жизни человека скажу немного подробнее, поскольку этот смысл особенно напряжен и ответствен в конце XX века.

На сознание и мысль человека мощными потоками обрушиваются самые различные силы детерминации извне и изнутри. Это - силы экономических, социальных, государственных сцеплений и предопределений. Силы воздействия среды, схем образования. Тонны привычек, предрассудков, орудийной «наследственности» (определяющей необходимость и даже фатальность самых исходных мускульных и умственных движений). Это - мощные силы космических воздействий самого различного происхождения и материального и - все может быть - духовного облика. Это - тайные, идущие из-нутра и - исподволь - решающие силы генетической, биологической предрасположенности и обреченности (обреченности на этот характер, эту судьбу).

К концу XX века силы детерминации извне и из-нутра достигли уничтожающего предела. Назревающий апокалипсис атомной войны, экологической катастрофы, мировых тоталитарных режимов, промышленных мегаполисов, бесконечные нары концлагерей и душегубок самого различного замысла и формы. И все же предположу, что в том же XX веке и особенно к концу века нарастают силы слабого взаимодействия, силы самодетерминации, заложенные в культуре. И в этом слабом взаимодействии культуры, постепенно входящем во все средоточия современной жизни - в средоточия социальные, производственные, психические, духовные, - единственная надежда современного человечества.

Что я имею в виду?

На самой заре человеческой истории был «изобретен» (для краткости скажу так) особый «прибор» - некая «пирамидальная линза» самодетерминации, способная в принципе отражать, рефлектировать, преобразовывать все самые мощные детерминации «извне» и «из-нутра».

Вживленный в наше сознание своей вершиной, этот прибор позволяет человеку быть полностью ответственным за свою судьбу и поступки. Или скажу так: при помощи этой «линзы» человек обретает действительную внутреннюю свободу совести, мысли, действия. (Правда, если сам человек решится - что бывает очень редко - на полную меру своей свободы и ответственности.)

Этот странный прибор - культура.

Страшно сжимая изложение, скажу, что пирамидальная линза культуры построена так:

1. Ее основание - самоустремленность всей человеческой деятельности.

В ранних работах Карл Маркс наметил именно это определение предметной орудийной деятельности и общения человека. Правда, в дальнейшем внимание Маркса было в основном обращено только на деятельность, обращенную вовне: от человека на предмет и на те социальные структуры, которые складываются в процессах такой деятельности. Впрочем, эта переориентация объяснялась теми особенностями промышленной, машинной цивилизации, что стали предметом исследования в работах Маркса начиная с 1848 года. К сожалению, наша наука и наша политика перенесла выводы Маркса на цивилизацию постпромышленную, возникающую, назревающую в XX веке. Но это уже другой вопрос. Кто же виноват, что крупного мыслителя XIX века объявляют пророком на все времена?

Человек - в отличие от животных - всегда (в принципе) действует «на себя», на собственную деятельность, сосредоточенную и отстраненную от него в орудиях и предметах труда. Конечным феноменом и «точкой приложения» человеческой деятельности оказывается само человеческое Я, не тождественное своей деятельности, не совпадающее с самим собой, могущее изменять (и ориентированное на то, чтобы изменять) собственные определения. Конечно, отдельные фрагменты этой самоустремленной деятельности (и общения) могут отщепляться от целостной «спирали», и, скажем, деятельность от субъекта на предмет становится в отдельных формациях и цивилизациях самодовлеющей и преобладающей, преобладающей во всяком случае в отчужденных социальных структурах. Но, по замыслу, всегда в конечном счете осуществляется замыкание кольца самоустремления, осуществляется феномен человеческой самодетерминации. Так возникает широкое основание культуры как всеобщее определение всех форм человеческого труда, общения, сознания и, наконец, мышления (то есть способности преобразовывать свое общение и сознание).

В цивилизациях, предшествующих нашему времени, это всеобщее основание культуры работало как бы на периферии общественных структур; реальная социальность и основные, «базисные» социальные структуры строились на узкой основе одновекторной - «от меня на предмет» - деятельности. В таких условиях все феномены культуры приобретали своего рода «маргинальный», «надстроечный» характер, хотя, по сути дела, только в них всегда осуществлялось целостное замыкание человеческой деятельности, формировался уникальный, неповторимый строй личности того или другого периода культуры. Особенно резко и «нахально» цивилизационно превращенная форма всеобщности («от меня на предмет») реализуется в нововременной, господствующей до сих пор индустриальной цивилизации.

Возьмем эти соображения на заметку и пойдем дальше.

2. На широком основании самоустроенной (то есть целостной) человеческой деятельности вырастают сходящиеся грани основных форм духовной самодетерминации нашего сознания, мышления, судьбы.

В искусстве человек, обреченный встраиваться в наличные, застарелые цепочки социальных связей и отношений, свободно, заново формирует то общение (автор - читатель, Я - другой, Я - Ты), которое прорывает, преобразует мощные силы детерминации извне и из-нутра замыкает через века «малые группы» индивидов, живущих, погибающих, воскресающих в горизонте личности.

В философии наше мышление преодолевает инерцию «продолжения» и «наращения» логических цепочек - от поколения к поколению… - и возвращается к исходным началам мысли, тем началам, когда бытие мыслится как возможное; мысль предполагается в своем изначальном самообосновании. Силой философии человек каждый раз заново разрешает исток и исход целостного доисторического бытия мира. Сопряжение таких индивидуально-всеобщих начал (а не продолжений мысли и бытия) формирует реальную изначальную свободу общения и диалогов насущных друг другу смыслов бытия - диалог культур.

Здесь общаются и взаимопредполагают друг друга изначальные ядра культур: античный эйдетический, эстетический смысл бытия; причащающий средневековый смысл; сущностный смысл бытия - в Новое время; Восточное всеобщее сосредоточение бытийного смысла в каждом ростке Мира…

В нравственности мы свободно самодетерминируем свою ответственность за каждый свой поступок, самодетерминируем всеобщую мораль как свой собственный выбор, решение. Так, покорность року, личное вхождение в свою предназначенную судьбу и вместе с тем трагическая ответственность за самый момент роковой завязки и исхода… - вот что дает основную перипетию античной нравственности (Прометей… Эдип… Антигона). Так, свобода совести есть то зерно, в котором прорастает основание нравственной свободы и ответственности в христианской морали Средних веков. Так, «Быть или не быть…» Гамлета, свободно решаемое начало своей, уже завязанной жизни оказывается основанием всей ответственности человека Нового времени за свое - в бесконечность открытое - бытие.

Не буду продолжать… Не буду сейчас говорить о других гранях самодетерминации человеческой судьбы…

Религия… Теория

Только повторю: каждая из этих граней нашей духовной самодетерминации по-своему - всеобще и единственно - формирует наше сознание, деятельность, судьбу.

3. Все грани нашей «пирамидальной линзы-культуры» сходятся в единой вершине, в точке (мгновении) самодетерминации человеческого Я. В этой точке уже нет отдельных граней, весь цикл самодетерминации сосредоточивается в горизонте двух сходящихся воедино регулятивных идей: идеи личности и идеи (моего - всеобщего) разума. В средоточии этих идей, в предельной напряженности последних вопросов бытия индивид действительно способен (в полной мере ответственности, объединяя в своем сознании и в своей смертной жизни всеобщее человеческое бытие) самодетерминировать сознание - мышление - судьбу.

Ясно, что при таком понимании нелепо говорить о культуре как некоей «чисто духовной» деятельности… Нет, культура - это всеобщая история и деятельность человека, сосредоточенная в вершине самодетерминации. Но вершина есть завершение, она действенна, только если «пирамида» имеет основание и грани, если это острие действительно и осознанно вживлено в болевую точку нашего сознания.

И наконец, третье определение, третий смысл культуры.

Здесь скажу совсем кратко. Это смысл - «мир впервые…». Культура в своих произведениях позволяет нам - автору и читателю - как бы заново порождать мир, бытие предметов, людей, свое собственное бытие - из плоскости полотна, хаоса красок, ритмов стиха, философских начал, мгновений нравственного катарсиса. Вместе с тем в произведениях культуры этот впервые творимый мир с особой несомненностью воспринимается в его извечной, независимой от меня абсолютной самобытийности, только улавливаемой, трудно угадываемой, останавливаемой на моем полотне, в краске, в ритме, в мысли.

В культуре человек всегда подобен Богу в афоризме Поля Валери: «Бог сотворил мир из ничего, но материал все время чувствуется». Вне этой трагедии и иронии культура невозможна; всякий разговор о культуре становится пустышкой и риторикой.

Но и ирония и трагедия культуры и три определения произведения.

Произведение - вот ответ на вопрос: «Что значит быть в культуре - общаться в культуре - самодетерминировать свою судьбу в напряжениях культуры - порождать в культуре - мир впервые…?» Вот почему я так упорно, начиная с первой страницы, тормозил внимание читателя на этом понятии. Но что такое произведение? Думаю, что, не прибегая к дефиниции, но раскрывая культурный смысл жизни произведений, я уже ответил на этот вопрос.

Возвращаясь к самому началу этих размышлений, возможно сформулировать такое предположение.

В XX веке культура (в тех ее определениях, что были осмыслены выше) смещается в эпицентр человеческого бытия. Это происходит во всех сферах нашей жизни:

В производстве (научно-техническая революция замыкает «на себя», на свободное время всю предметную деятельность человека).

В социальных феноменах (малые динамичные самодеятельные группы постепенно становятся основными ячейками человеческого общения).

В общении различных культур (культуры Запада и Востока и далее - Античности, Средних веков, Нового времени… сходятся и впервые порождаются в точке своего начала).

В предельных нравственных перипетиях (эти узлы завязываются в окопах мировых войн, на нарах концлагерей, в судорогах тоталитарного режима; везде индивид выталкивается из прочных извечных ниш социальной, исторической, кастовой детерминации, везде он встает перед трагедией изначального нравственного выбора и решения).

Так нарастает новый всеобщий социум - социум культуры, - особая, в чем-то близкая к полисной социальность, точнее, форма свободного общения людей в силовом поле культуры, диалога культур. Возможно также предположить, что именно противостояние мегасоциума промышленной цивилизации (какую бы форму она ни принимала) и малых ядер социума культуры, - именно это противостояние будет решающим событием начала XXI века.

Можно предположить… Конечно, это звучит слабо. Остается утешать себя только тем, что история вообще совершается в форме предположений, в форме перекрестка исторических судеб. Впрочем, это и есть форма культуры.

(обратно)

Наследия и реальности (обратно) Утопия (обратно)

Владимир Хорос


Утопия - социальный проект идеального будущего, резко отличающийся от наличной реальности и противопоставленный ей. Может быть, благодаря этимологии термина (от греч. «место, которого нет»). Утопия нередко ассоциируется с кабинетным мышлением, сочиняющим несбыточные планы и химеры. Но это упрощенное понимание. Социальный утопизм отнюдь не беспочвен, он возникает как ответ на определенные общественные запросы, влияет на умы и ход событий. Независимо от того, как велико это влияние и насколько результаты соответствуют первоначальным замыслам, утопия выступает как своеобразная форма социального действия, социальной критики.

Функцию социальной критики специально выделял в утопии К. Мангейм и противопоставлял ее идеологии как инструменту утверждения, апологии существующего. Однако историческая практика показывает, что эта грань весьма относительна. В процессе реализации утопия вполне может превращаться в идеологию, причем чрезвычайно ригидную. Ей, как и идеологии, свойственны черты «фальшивого сознания» - не только в Марксовом понимании (групповые или классовые интересы выдаются за интересы всего общества), но и в смысле деформированного, одномерного взгляда на мир, попытки разрешения общественных противоречий за счет нивелирования и регламентации человеческих потребностей, самодеятельности масс и даже повседневного поведения людей. Эти черты особенно наглядно проявились в различных течениях утопического социализма. Многим из них, начиная с утопий конца XVIII в., были присущи черты «казарменности», одномерное видение общественных процессов. В чем состояла одномерность? Прежде всего в гипертрофированном футуризме, когда прошлое и настоящее полностью отрицалось во имя лучезарного будущего. «Там, за морями горя, солнечный край непочатый». Существующее в глазах революционного утопизма должно быть разрушено «до основанья», что, прямо или косвенно, приводило к подчеркиванию роли насилия в революции и даже насильственных методов создания нового общественного строя.

В своем мышлении и деятельности утопист опирается главным образом на субъективные факторы, на «критически мыслящих личностей», долженствующих внести творческое начало в ход истории, а также на культ организации, которая своей сплоченностью и мобильностью призвана компенсировать узость революционных рядов. Вместе с тем этот романтический активизм сочетается в утопиях с механистическим по существу взглядом на мир. Последний вытекает из крайнего максимализма утопического проекта (построение «гармоничного», «совершенного» общества), и отсюда стремление держать под контролем каждый шаг его проведения в жизнь, манипулировать людьми как механическими элементами во имя достижения великой цели.

Соответственно гуманизм утопий более декларативен, чем реален, построен на «любви к дальнему». Что же касается «ближних», современников, то большинство их - лишь материал, подлежащий обработке, выделке, подготовке к новому обществу.

Утопизм «казарменного социализма» в XVIII-XIX вв. существовал лишь теоретически. Однако XX век привел к его осуществлению на практике (эпоха Сталина в СССР, маоизм в Китае, полпотовщина и др.). Эти примеры показали, что лучший способ опровержения утопии - реализация ее на деле. Практика выявила также характерное для современной утопии сочетание добуржуазных тенденций уравнительности с громадной концентрацией политической власти и средствами технократического манипулирования обществом. Тупиковость утопии как варианта общественного развития выявляли также авторы так называемых антиутопий (Е. Замятин, О. Хаксли, Дж. Оруэлл).

Утопическому типу сознания противостоит реализм, опирающийся на научный подход к действительности, соотнесение революционно-критической позиции с объективными законами общественного развития, гуманизм, в основе которого лежат общечеловеческие ценности. В социализме это - традиция К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина.

Под знаком реализма началась перестройка в СССР. Правда, различные проявления социального утопизма еще ощутимо дают себя знать. Они выступают то в поисках некоей панацеи («нас должен спасти рынок», «центральной фигурой должен стать кооператор» и т.д.), то в бюрократическом прожектерстве, то в откровенной ностальгии по временам казарменного «порядка». Но реалистическая тенденция заявляет о себе все решительней. Она уже не ищет «звена, за которое можно вытащить всю цепь», не удовлетворяется широкомасштабными словесными построениями и сулениями, непротиворечивыми лишь на бумаге. Гласность, искренность, правдивость, непредвзятость, компетентность, хозяйственная практичность, демократия, гуманизм - вот ее составляющие. И за революционным реализмом, вне всякого сомнения, историческое будущее социализма.


Вячеслав Шестаков


В современной научной литературе понятие «утопия» употребляется в самых различных смыслах, в разном смысловом контексте. Даже в специальных работах, посвященных определению утопии, мы не найдем какого-либо определенного и однозначного истолкования этого понятия. Напротив, здесь часто господствует самая пестрая мозаика концепций и представлений. Одни видят в утопии извечную, никогда не достижимую мечту человечества о «золотом веке», другие, напротив, истолковывают ее в качестве реального принципа, который осуществляется с каждым новым шагом духовного и практического развития человечества. Некоторые видят в ней донаучную форму мышления, нечто среднее между религией и наукой, другие, напротив, связывают ее с развитием современного научного знания. Одни утверждают, что утопия «мертва», что она полностью изжита развитием истории, другие же говорят о широком распространении и даже возрождении утопического сознания.

Такого рода противоречия и антиномии широко распространены в современных работах об утопиях. Поэтому, чтобы хотя бы в общих чертах определить содержание этого понятия, было полезно вспомнить терминологическое значение слова «утопия».

Известно, что термин «утопия» ведет свое происхождение от греческого «у» - нет и «топос» - место. Иными словами, буквальный смысл термина «утопия» - место, которого нет. Так Томас Мор назвал свою вымышленную страну.

Другое истолкование этого термина производит его от греческого «ев» - совершенный, лучший и «топос» - место, т. е. совершенное место, страна совершенства. Оба истолкования широко представлены в утопической литературе: например, «Вести ниоткуда» Уильяма Морриса, «Город Солнца» Кампанеллы и т. д.

В современной литературе существуют и другие модификации термина «утопия», производимые от его первоначального корня. Это - «дистопия» от греческого «дис» - плохой и «топос» - место, т. е. плохое место, нечто противостоящее утопии как совершенному, лучшему миру. В этом же смысле употребляется и термин «антиутопия», обозначающий особый литературный жанр, противостоящий традиционной позитивной утопии.

Наряду с этим употребляется и термин «ентопия» (от греческого «ен» - здесь, «топос» - место) как понятие, противоположное буквальному значению термина «утопия» - место, которое не существует.

Таким образом, уже терминологическое значение слова «утопия» сложно и многозначно. При всем многообразии смысловых оттенков основная его функция сводится к тому, чтобы обозначать желаемое будущее, служить описанием вымышленной страны, призванной служить образцом общественного устройства.

Обычно принято делить утопии на древние и современные. К древним утопиям относятся мечты о «золотом веке», которые встречаются уже у Гомера, описания «острова блаженства», различные религиозные и этические концепции и идеалы. Утопический элемент силен в христианстве, он проявляется в представлениях о рае, апокалипсисе, в идеале монастырской жизни. Такой тип утопии представляет собой сочинение Августина «О граде божием». Особенный рост утопизма внутри христианства возникает с появлением различного рода ересей, которые требовали реформировать церковь и добиться идеи социального равенства. Эту мысль развивал Т. Мольнар, называя утопию «вечной ересью». Плодотворным источником утопизма в средние века были и народные представления о фантастических странах, где, как, например, в стране Кокейне, труд легок, а жизнь радостна для всех.

Древний утопизм завершается в эпоху Возрождения. В это время возникают современные классические утопии, такие, как «Утопия» Мора, «Город Солнца» Кампанеллы, «Христианополис» Андреа, «Новая Атлантида» Фрэнсиса Бэкона. Возникновению современной утопии способствовали два главных факта. Во-первых, великие мировые открытия, которые приводили к открытию новых, до того не известных никому земель. И, во-вторых, разложение христианства, что открывало появление новых форм светского секуляризированного мышления. В отличие от древней современные утопии воплощали идею равенства, концепцию научного и технического прогресса, убеждение, что наука и технические открытия могут улучшить жизнь человека.

Среди различных по социальному содержанию и литературной форме утопий значительное место занимает утопический социализм. Классический утопический социализм XIX века (Фурье, Сен-Симон, Оуэн) явился одним из теоретических источников марксизма.

С появлением научной теории общественного развития утопизм как способ мышления не умирает. Дело в том, что никакое развитие теории не может само по себе устранить социальные потребности в утопии, а эта потребность в виде таких социальных механизмов, как надежда, мечта, предвидение будущего, все еще остается актуальной и для современной социальной мысли.

Конечно, в наше время утопии существенно изменяются, порождают новые жанры и виды утопической литературы. Начиная с XIX века особое значение приобретают негативные утопии, или антиутопии, которые описывают не столько желаемое, сколько нежелаемое будущее, предупреждая о возможных нежелаемых последствиях научного и технического прогресса. Но сами по себе антиутопии, как бы критичны они ни были по отношению к позитивным утопиям, не означают конец или вырождение утопического сознания. Современные антиутопии широко используют методы и приемы утопического мышления и представляют собою не отрицание, а утверждение, только в новых формах, потребности в утопической литературе.

В России утопическая литература имела широкое распространение. Известно, что большинство русских мыслителей XIX века были утопическими социалистами. Идеи утопического социализма развивали и Белинский, и Чернышевский, и Герцен, и Огарев, и Ткачев, и Лавров, и Кропоткин. Однако долгое время считалось, что в России отсутствовала самостоятельная и оригинальная литературная утопия. Между тем в русской литературе существует довольно богатая традиция, связанная с разнообразными жанрами утопии. Это - и утопический роман М. М. Щербатова «Путешествие в землю Офирскую», и декабристская утопия А. Д. Улыбышева «Сон», и замечательный утопический роман В. Ф. Одоевского «4338 год», и сатирическая утопия Г. П. Данилевского «Жизнь через сто лет», и социалистическая утопия Н. Г. Чернышевского в романе «Что делать?», и антиутопии В. Я. Брюсова «Республика Южного Креста» и Н. Д. Федорова «Вечер в 2117 году», и социалистические утопии А. А Богданова «Красная звезда» и «Инженер Мэнни». В последние годы достоянием советского читателя стали находившиеся долгое время под запретом антиутопия Е. Замятина «Мы» и социалистическая утопия А. В. Чаянова «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии». Все это свидетельствует, что русский утопический роман был на уровне мировой утопической литературы, а в жанре негативной утопии русские писатели оказывались и намного впереди.

Термин «утопия» имеет широкое хождение не только в литературе, но и в политической лексике. Чаще всего он обозначает несбыточные социальные прожекты и мечты, расходящиеся с реальностью. Но динамика социальной жизни и политического развития часто опровергает негативное употребление этого термина. Известно, что английский писатель Герберт Уэллс, посетив Россию в 1920 году, встречался с В. И. Лениным и был так поражен контрастом между мечтами о будущем индустриальном развитии России и ужасной бедностью страны, что назвал Ленина утопистом и «кремлевским мечтателем». Т. Драйзер, который посетил СССР несколькими годами позже, пришел к таким же выводам.

Подобные идеи высказываются и сегодня. В одном из своих выступлений М. С. Горбачев сказал, что нас часто называют утопистами, но в утопиях нет ничего плохого, если они преследуют прогрессивные цели и делают повседневную жизнь лучше.

Все это означает, что довольно часто грань между утопиями и реальностью в условиях развивающихся социальных структур и быстрого научно-технического прогресса оказывается зыбкой и употребление термина «утопический» как синонима несбыточного и нереального является не всегда оправданным.

Конечно, это не означает, что, как говорил Ортега-и-Гассет, «все, что предпринимает человек, утопично». Но мысль Оскара Уайльда о том, что «прогресс - это реализация утопий», находит подтверждение во многих событиях современной социальной истории.


Мигель Абенсур


Нас основательно провели. В самом деле, немало было разбросано по свету тех, кто считал и даже надеялся, что благодаря кризису марксизма, который еще в 1908 году Жорж Сорель назвал «разложением марксизма», запрет на утопию будет снят и, возможно, воздастся должное скрытой и, по правде говоря, малоизвестной традиции, которую консервативная мысль отвергала во имя существующего порядка, а достигшая «зрелости» революционная мысль пометила смехотворным ярлыком инфантилизма. Может быть, появится возможность по-новому взглянуть на «terra incognita» утопии, которая странным образом не дает покоя современной политике и истории? И тогда наконец феномен утопии станет пространством для изучения, внимания, ожидания и даже страстной увлеченности.

Некоторые деятели, распознавая под видимостью социализма плоть тоталитарного государства, вновь открывали это пространство. В 1947 году Андре Бретон в книге «Аркан 17» призывал обратиться к великим утопистам, от которых нас отвлек марксизм. В 1950 году в книге «Десять тезисов о современном марксизме» Корш разоблачал реакционную утопичность возрождения первоначального марксизма и противопоставлял ему возврат к целостности современного общественного движения. Постепенно формировалась идея о том, что утопия - это форма общественной мысли и, более того, оригинальный подход к социальным проблемам, идея, которая должна быть понята сама по себе, вне всякого сравнения (это не зародыш революционной науки и не дополнение к духовным исканиям). Короче говоря, утопию необходимо переосмыслить как практику специфического вмешательства в социальную сферу, как, возможно, совершенно новую практику преобразования мира. Нет сомнения в том, что обращение к великим утопистам - их сочинениям или практической деятельности - было стимулировано поисками, может быть не совсем осознанными, путей выхода из современных апорий. В сравнении с возрождением революционной политической традиции, происшедшим почти в то же время, обновление утопии характеризовалось удивительной и своеобразной свободой при рассмотрении объекта. Пройдя через период сомнений или критики (не имеет значения, откуда они исходили - от марксизма или анархизма, от Прудона или Сореля либо от сюрреализма), этот возврат к утопии удачно избежал подводных камней наивности и догматизма.

По существу движение к утопии представляет собою, быть может, один из тех путей, которые позволяют избежать альтернативы «все или ничего», не допустить бесконечного чередования революционности и разочарования.

«Брешь» 1968 года свидетельствует о том, что утопия встретилась с современностью; в этих событиях просматривается столкновение между анонимным возрождением утопии, множественной, многообразной, «безрассудной», ищущей самое себя, и - с другой стороны - империализмом революционной традиции, который неустанно стремился дать классическое политическое толкование нового, ввести неизвестность исключительного в рамки известного. Но исход этого столкновения остался неопределенным.

Да, нас основательно провели. Все это только иллюзии. Едва погасли юбилейные огни, как начался новый процесс, процесс над великими учителями-мечтателями. Приговор уже вынесен. В мягкой форме он звучит так: «У нас нет определенного идеала. Утопию не любят». «Утопия - это нечто малопривлекательное». («Эко де саван», февраль 1978 года). В жесткой же форме утверждается: «Утопия - это Гулаг» («Магазин литтерер», июль - август 1978 года). Одни спрашивают: «Куда же делась утопия?» Другие отвечают: «С утопией покончено, утопия мертва». Какие же у нас гибельные заблуждения! Мы связывали с утопией мысли о счастье, желаниях, воображении, эмансипации, переменах, преодолении ограничений, о чудесном, мы обращались к теням Томаса Мора, Кампанеллы, Сен-Симона, Анфантена, Дежака, Пьера Леру, Уильяма Морриса. Пагубные иллюзии, ужасные имена! Действуя таким образом, мы были предвестниками тоталитаризма.

Бесполезно требовать аргументов, анализа, основанного на истории, проводить различие между старой и современной утопией, смешно (если не возмутительно!) стремиться провести разграничение между утопиями, основанными на скудости и на изобилии, между государственными и антигосударственными утопиями. Все эти нюансы интересуют лишь близоруких и заумно рассуждающих эрудитов. Для тех же, кто проницателен и умеет охватить взглядом все пространство утопии, существо вопроса можно резюмировать тремя постулатами:

- Через всю историю - от Платона до наших дней, - через множество цивилизаций проходит, в сущности, лишь одна идея утопии - вечная утопия.

- Действительно, во всех своих разнообразных произведениях утописты пишут и переписывают один и тот же текст. Отсюда и принцип чтения: ознакомившись с одной утопией, вы ознакомились со всеми. Поэтому не удивительно, что знатоки утопии появляются как грибы после дождя, не приходится удивляться и качеству результата.

- Утопия, вечная утопия неизменно тоталитарна. Доказывается это тем, что утопия - творение математиков, геометров общественного порядка, а не поэтов. Разве Платон не изгнал поэтов из идеального города? В утопии все до крайности серьезны; отсюда изгоняется фантазия, беспорядок, все оригинальное; здесь душат свободу. Будучи закрытой, основанной на автаркии системой, утопия уподобляется обезумевшей машине, которая фабрикует симметричность, служит для производства и воспроизводства одного и того же.

Утопическое государство функционирует как огромная казарма. Это триумф системы, организованности, искусственности и артефакта в противовес всему органическому и жизненному. Очевидны основы этого государственного деспотизма: подчинение индивида, приоритет равенства над свободой, наконец, разрушение семьи, которая, как каждому известно со времен О. Конта и Ле Пле, является очагом свободы.

Идет ли речь о классических формах утопии или о ее нынешних проявлениях, все зло проистекает из того, что она представляет собою бегство от условий человеческого существования, бегство из истории, отрицание времени.

Обобщить, поместить всех в одну повозку - естественное стремление всех прокуроров - от Фукье-Тенвилля до Вышинского. Те же, кто не имеет склонности к обвинительным речам, скорее должны проводить различие между утопиями, которые обращают утопическую энергию на политику, на гармоничную организацию города, которые, упорно изыскивая совершенную конституцию, наделяют этой силой государство, и теми утопиями, которые, наоборот, отвергая государство, освобождают метаполитичность; теми утопиями, которые идут дальше, к «совершенно иной» социальной идее, как говорит Левинас, к совершенно иному состоянию, будучи вовлечены в бесконечное движение к новому. Тем не менее, даже в том случае, когда утопия предлагает теоретическую модель и стремится функционировать как знаковая система, имеющая целью определить место и роль каждому индивиду и каждой группе, нужно учитывать утопическую игру воображения, которая используется не только как украшение; иначе утопический текст окажется сведенным к хартии.

Этот способ прочтения, постижения особенно необходим в отношении большинства великих утопий XIX века. Если Фурье одной ногой стоит еще в утопическом социализме и его можно обвинить в догматизме, в идеологическом монологизме, по Бахтину, не менее очевидно, что он кладет начало новому роду коммуникации, направляет утопию на путь прельщения. Вне погубившего нас разума и вопреки ему он видит новый маяк - любовь, как «самый мощный фактор сближения, под влиянием страсти, даже между антипатичными характерами» («Новый влюбленный мир»). Далекий от нового проекта воспитания человечества, Фурье призывает к восстанию страстей, к подрыву политики цивилизации, которая ни во что не ставит удовольствие и игнорирует то обстоятельство, что оно (удовольствие) должно составлять добрую половину рассуждений об общественном счастье. Под воздействием «абсолютной отстраненности» утопия отрывается от государства, от революции через государство и тем самым идет дальше рассудочного познания и обращается к эффективности. Используя притягательность страсти, утопия становится театром, сценой, где передают и обменивают миражи; утопия производит или стремится произвести шоковое впечатление, она превращается в первый опыт над эффективными социальными формами. С помощью живых картин она старается избавить нас от слабости влечения, породить вихри страстей. От встречи с Эросом возникает новая стратегия утопии, которая вовлекает в действие эффективность символов по примеру революционных религий. Утопия-обольщение устанавливает иную связь со сферой эстетики: она обращается к деятелям искусства с призывом осуществлять и распространять «предвидение, основанное на симпатии»; соединяясь с оперой, театром, романом, утопия охватывает область эстетики. Утопия - это «обещание счастья». Стендаль считал Фурье вдохновенным мечтателем.

…Отсюда скудость и несостоятельность реалистического прочтения тяжеловесных идеологических схем. Обвинение в тоталитаризме, основанное на прочтении, полностью не соответствующем, предмету, отпадает само собой. А к тому же могильщики утопии разбираются в тоталитаризме не больше, чем в самой утопии. Нужно ли предупреждать этих новоявленных приверженцев свободы, что о тоталитаризме не легче судить, чем об утопии; совместный же анализ этих двух понятий - дело еще более сложное, даже проблематичное. Утопическая традиция отнюдь не едина, она неоднородна и множественна. Прежде всего, надо отличать утопии, которые имеют целью позитивную организацию и, находясь во власти иллюзий о хорошем строе, направлены на его установление, на немедленную реализацию связи с политической практикой, отличать от тех «негативных» утопий, которые относятся к сфере «nowhere» («нигде»), избегают превращения в нечто позитивное и не отделяют видение иного общества от утопического пространства, пространства «нигде». К вопросу генеалогии относится изучение утопий, которые связаны с якобинством и входят составной частью в глобальную стратегию создания политической партии. Если партии в современном значении нет (это - существенный момент), появляется образ власти, хорошей власти, которая понимает социальные проблемы и в состоянии с помощью народа добиться хорошей организационной структуры, способной создать по окончании переходного периода единое и неделимое общество. Это мы видим у Кабе («Путешествие в Икарию») и у Беллами («Через сто лет»). Нет необходимости ждать наших анархистов, чтобы отвергнуть деспотизм этой формы неоякобинской утопии либо этого слияния социализма с государством. Такое отрицание родилось внутри самой утопической традиции. В том веке утопическая энергия была достаточно мощной и сложной, чтобы подвергнуть критике революционную теорию и одновременно создать новую утопию. Дежак против Кабе, Бланки против Луи Блана. Уильям Моррис против Беллами.

Тот, кто принимает утопическую традицию в целом, следит за развитием ее противоречий, не может не отметить, как и М. Бубер («Утопия и социализм»), появление в XIX веке оригинального утопического метода, который противопоставляет себя революционной модели, вышедшей из 1793 года, революции через государство. Несмотря на все различия, одна и та же идея вдохновляет великих утопистов XIX века: делая выводы из поражения Французской революции, они стремятся преобразовать современное им общество совершенно иным путем. Отказываясь передать государству революционную функцию и допустить, чтобы оно заполнило собой всю общественную сферу с целью распространения и навязывания различным слоям гражданского общества одной и той же нормативной модели, утопическая стратегия меняет направление движения. Или более того: она отходит от решения вопросов. И не столько для того, чтобы подменить революцию сверху революцией снизу, сколько для того, чтобы открыть новое горизонтальное пространство для социальных экспериментов под знаком утопии. Утопическая стратегия исходит из гражданского общества и из многочисленных очагов общественной жизни, которые в нем заключены, предлагая создать, с учетом различий в практических действиях, новое общество, дать возможность сформироваться новому общественному бытию. Децентрализация, рост числа центров общественной жизни (имеются в виду домашняя и сельскохозяйственная ассоциации, кухня, сексуальность, труд, танцы, образование, игры), приглашение к плюрализму, рассредоточение, призыв к установлению связей между группами, объединениями, вновь и вновь образующимися и распадающимися, создание на одной и той же территории множества экспериментальных микрообществ «за спиной» государственной унификации - таковы пути утопии к утверждению новой, «совместной жизни» людей. При этом «общество обществ» постепенно и стихийно заменяло бы собой внешнюю власть, насилие со стороны государства. В конце концов самому государству было бы доказано, что оно стало излишним. Надо создавать новые общественные связи, освобождать кипучую социальную энергию, которая может привести к неожиданным результатам. «Социализм будет заключаться в подобном возрождении «ячеек» социальной ткани, извращенной политикой», - писал Левинас. В этом смысле нет ничего менее деспотичного, чем возникновение этих новых миров, которые создадут для рода человеческого условия, позволяющие «возлюбить себя». «Как можно меньше государства!» - таков лозунг, порожденный еще недостаточно осмысленным взрывом утопических идей.

Если верить газетам, мы должны быть благодарны нашим обвинителям за то, что они наконец-то сумели разоблачить «отвратительную утопию». Нам следует приветствовать эту великолепную анархистскую проповедь, которая будто бы спасет нас от тоталитаризма, отмеченного обманчивой привлекательностью. Но так ли нова эта позиция? Так ли потрясающе открытие? Разве в более близкое нам время Хайек, Карл Поппер, Мольнар, Чоран, Тальмон (в лекции «Утопия и политика», прочитанной в 1957 году в Консервативном политическом центре) не склоняли без конца (одни талантливо, другие тяжеловесно) утопию и тоталитаризм? Не является ли данная позиция, сторонники которой даже обвиняют утопию в монотонности, не чем иным, как унылыми причитаниями современного общества перед лицом социальных проблем, как вечными стенаниями, выражающими страх буржуазии? Точно известны место и время его рождения: Париж, от 1830 до 1848 года. Основные темы выразил еще Сюдр (кажется, не столь уж забытый автор) в книге «История коммунизма, или Опровержение утопий в свете истории».

Для нас неважно, заимствовали ли критики утопии свои идеи у Сюдра и его эпигонов. Пережевывание идей, преисполненных ненависти, ложь в политике, обскурантизм сочетаются со стремлением выдать обветшавшие идеи за нечто новое. Удивляет скорее посредственность этих писаний. Обскурантизм побеждает.

Вы можете обвинить меня в нечестной игре: мол, это позиция особого рода; она носит анархистский характер. Но нужно ли напоминать, что в отличие от наших критиков с их прямолинейностью у анархистов двойственное отношение к утопии? Они разоблачают, отвергают ее, нападают на ее авторитаризм, догматизм, компромиссы с прогосударственной идеологией, но не для того, чтобы отбросить как падаль, а для того, чтобы тут же провозгласить необходимость спасения утопии как неотъемлемой части любого радикального общественного движения. Вместо того чтобы ссылаться на традицию, обратимся к критике тоталитаризма, а именно к критике, исходящей из стремления к свободе. Хотя ее усилия и направлены на то, чтобы оторвать тягу к свободе от иллюзорных представлений о «хорошем строе», она, однако, не делает из этого вывода ни о незыблемости общества эксплуатации и угнетения, ни о его законности. Из развенчания мифа о «хорошем строе» логически не вытекает необходимость отказа от построения общества, которое постоянно будет бороться против неравенства и господства одних людей над другими. Не нужно замыкать историю на непримиримых противоречиях; напротив, следует вернуть ей полную свободу неопределенности, открытости для «абсолютно Иного» состояния. Какие границы может ставить истории мысль, избравшая свободу? Такая мысль не только не отвергает утопию, она вновь и вновь описывает «место, которого нет», где могут свободно развиваться идея и дело утопии.

Ссылка на анархизм - это всего лишь уловка. Да и кто в наши дни не сторонник анархизма? Анархизм - это своего рода праздничный наряд, временно наброшенный на то, что еще не осмеливается назвать свое имя. Анархиствующий неолиберализм представляет собой неустойчивое, временное соединение, готовое распасться, распуститься в подходящий момент. Но чему оно готово уступить место? Новому элегантному либерализму с философской окраской и, разумеется, планетарного масштаба. Сегодня это уже произошло, соединение распалось, обман обнаружен. Б. А. Леви, опередив своих собратьев, писал: «Анархизм - это деспотизм, это Гулаг». Тем хуже для тех, кто отстал: из-за недостаточной проворности они стали тоталитаристами.

Каков же смысл этих выступлений? Они прежде всего продиктованы ненавистью, неизменной ненавистью, словоохотливой, злобной ненавистью к себе, к истории, к жизни. Это натиск, несущий смерть: Маркс умер, утопия умерла, анархизм стал трупом. Кто же выживет? Нет, это не мощное живительное очищение от прошлого, открывающее новые горизонты. Это больше походит на уборку квартиры, когда на виду у всех выбрасывают в окно свои иллюзии. Это горькое время подведения итогов перед тем, как обосноваться здесь всерьез и надолго, время, осененное крылом глупости. Такая позиция проникнута злопамятством,ее пафос - лишь оборотная сторона революционной серьезности и реакция на нее. Это - позиция зашедших в тупик интеллектуалов, уставших быть идеологами партии и превратившихся в пророков, чтобы надежнее уберечь привилегии мыслящей корпорации.

Но в ходе процесса над утопией не столько создаются предпосылки неолиберализма, сколько выражается ненависть к новому. Атакуя утопию, хотят предотвратить неизвестное, то, что проявилось в «непредусмотренных» событиях 1968 года. То, что разоблачает ложь институированного коммунизма и вместе с тем отвергает существующий порядок. Это новое движение, не имеющее ни названия, ни определенного центра, которое развертывается «здесь и сейчас» в разнообразных формах, едва различимых, едва намеченных, но постоянно возрождающихся. Это движение обладает притягательностью «места, которого нет».

(обратно)

Религия (обратно)

Мария - Пия ди Белла


На протяжении тысячелетий религия разделяет или объединяет людей под всеми теми же знаменами распрей или надежды. Эта особенность свойственна даже индустриальным обществам, несмотря на ошеломляющий прогресс знаний, происходящий в наш век. И хотя отторжение неверующих или иноверцев не носит того систематического характера, как это было в эпоху крестовых походов, в период открытия и колонизации Америки или же во времена погромов, хотя при этом не используются приемы, которые применялись судами инквизиции, или же методы, к которым прибегали светские силы, как, например, нацисты при уничтожении евреев, однако то постоянство, с которым религиозное кредо проявляется в моральных и политических решениях современных обществ, может сначала показаться «иррациональным».

В тех обществах, где все более конкретизируется роль государства и где все более расширяется оказываемая им помощь в разных областях жизни, постоянство религиозного фактора, не ограничивающегося растворением в какой-то абстрактной секуляризованной религии, не оказывающей существенного воздействия на повседневную жизнь, принимает более специализированный и индивидуализированный характер, что вызывает обособление религий отдельных регионов, секторов, групп и семей. Действительно, можно сказать, что модернизация обществ, сопровождающаяся утратой традиционных форм жизни и рассеянием членов сообщества, приводит к двум весьма различным, но в то же время взаимосопряженным тенденциям: к радикализации религиозного наследия и расщеплению конгрегации верующих. В первом случае возникает фундаменталистская реакция, а во втором - распространение сект. Существенно способствовали как росту фундаментализма, так и развитию сектантских движений эмиграционные процессы с их трагедией разрыва с родиной и трудностями адаптации на новых местах; в глазах эмигрантов и одиноких людей религиозная община принимает эстафету их бывших коллективов и семей, давая им то чувство принадлежности к какой-то общности, которое им более не обеспечивают метрополии. Среди возникающих на этой основе сектантских движений поучителен пример пятидесятников: эти христианские группы протестантского направления оказались особенно привлекательными для мигрантов, благодаря распространившейся практике использования ими глоссолалии (многоязычия) взамен единого языка. Опыт такого объединения верующих как бы на основе «многоголосия», позволяющего обходить языковые барьеры, недавно был с энтузиазмом подхвачен и использован при богослужении некоторыми католиками. В результате за короткое время возникло несколько массовых течений, получивших название «харизматических», и официальная церковь вынуждена была принять их в свое лоно из боязни потерять их. А ведь глоссолалия была запрещена ею еще в 177 году - когда церковь отлучила Леонтана и его последователей.

Резко отрицательное отношение к самой возможности более открытых отношений с западным миром, свойственное большинству религиозных руководителей стран «третьего мира», являющихся резервуаром рабочей силы для индустриальных обществ, - это не только результат колониализма, но и реакция на периодические вспышки эмиграционных процессов. Стремление сохранения принадлежности эмигрантов к их первоначальным религиозным общинам исключает любое послабление в этой позиции, хотя можно предположить, что в других условиях можно было бы надеяться на большие шаги к открытости. Некоторые лозунги и крупные идеологические баталии способствуют сохранению единства диаспоры и направлены на противостояние угрозе интеграции с принимающей страной, иными словами, опасности поглощения. Вынесение смертного приговора мусульманскому писателю Салману Рашди за опубликование «Сатанинских стихов» и демонстрации, которые произошли вслед за этим в самых разных странах, могут быть поняты именно в этом свете. Преподанный нам философами-просветителями урок о том, что люди освободятся от пут религии благодаря разуму, - это урок, который в год 200-летия Великой французской революции особенно часто вспоминается в сложных условиях современной действительности. Светская система, пропагандируемая и постепенно утверждаемая сначала в Европе, а затем в Америке, эволюционирует не так, как предполагалось. Констатируя это, следует признать, что индустриальное общество не принесло обещанного прогресса. Это объясняется множеством причин, наиболее явной из которых стало существенное ускорение технического прогресса, слишком обогнавшего уровень образования, получаемого в школах и даже университетах. Отставание в сфере образования сопровождается все большим оскудением духовной жизни и постепенным усреднением жизненного уклада, насаждаемого этим обществом с помощью средств массовой информации во всех частях света. К этой картине добавляется нерешенность классовых конфликтов, в силу чего наиболее обездоленные покидают города и в массовом масштабе заселяют пригороды, зачастую в самых отвратительных условиях, а также нерешенность вопроса о престарелых членах общества, нередко загоняемых в необустроенные богадельни, чтобы покорно ждать день своей смерти.

Не сумев обеспечить ожидаемый прогресс, хотя это было ему по силам, индустриальное общество обрекло людей на одиночество и безысходность в столкновении с жизнью, что неминуемо питает религиозное чувство. Культовые шествия, паломничество, божественные явления, чудеса, все чаще встречающиеся в наши дни, способствуют сохранению и развитию религии, которая для многих остается последним оплотом против обезличивания.


Юрий Левада


Судьбы религиозных идей в России за последние столетия в значительной мере связаны с тенденциями их гиперсоциализации и даже политизации. Позиции защитников, скептиков и наиболее радикальных оппонентов религии строились на протяжении всего этого времени в большей степени на утверждении или отрицании ее социальных функций, чем на отношении к метафизическим и экзистенциальным постулатам. Квинтэссенция этой поистине уникальной ситуации содержится в рассуждениях героев Достоевского: «Если бога нет, то все позволено», «Если бога нет, то какой же я капитан»…

Соответственно, аргументы российского атеизма - от Белинского да марксистов - концентрировались на обличении вульгарно-сервилистских (в их представлениях) функций религии и церковности и неумолимо тяготели к вульгарному богоборчеству и попоедству. Оборотную сторону такой радикализации социального атеизма составила довольно ясно обозначившаяся еще на ранних стадиях его формирования тенденция к сакрализации самого общественного движения, его авторитетов, его текстов, его жертв и т. д. Социалистический идеал приобрел при этом черты не просто даже социальной утопии, но прямого подобия царства Божия на земле, которое одним фактом своего осуществления устранило бы всякую возможность апелляции к религиозному утешению или метафизическим ориентирам. Сложилось представление о том, что радикальное преобразование общественно-экономических отношений способно сразу и полностью, раз и навсегда разрешить все проблемы социального, индивидуального и духовного существования человека.

В пореволюционной ситуации такая точка зрения нашла свое продолжение в политике государственной антирелигиозности, имевшей не прагматические, а почти исключительно идеологические основания. Предполагалось, что государственно-идеологический контроль над всеми сферами публичной и частной жизни вместе с принудительным ограничением возможностей религиозной деятельности (закрытием храмов, запрещением церковной благотворительности и пропаганды и пр.) в кратчайший срок обеспечат всестороннее торжество сакрализованной (до степени политического культа) антирелигиозности.

Эти расчеты не сбылись. Социально-экономические трансформации не только не приблизили общество к идеалу утопической гармонии, но в немалой мере сам этот идеал дискредитировали; распространение религиозного индифферентизма среди значительной части населения не может отождествляться с утверждением воинственно-атеистического мировоззрения. Существуют основания полагать, что этот индифферентизм, обусловленный в основном форсированными процессами урбанизации и раскрестьянивания, тесно коррелирован с индифферентизмом моральным.

Неудача попыток «социального» искоренения религии обнаружила неадекватность чисто социологических концепций ее существования (эвгемерических, марксистских или дюркгеймианских), не принимавших во внимание культурно-исторические и личностные структуры.

В последнее время в рамках переоценки социальных измерений нынешнего советского общества наметились определенные новые тенденции в положении религии и отношении к ней. Прежде всего налицо все более явственный отказ государственной власти от линии на форсированное «вытеснение» религии из общественной жизни: исправление нарушений законности и начатый пересмотр самого законодательства о культах, легализация благотворительной активности церкви. Затем, как в официальных документах, так и в научной и широкой литературе сделаны существенные шаги к более объективной оценке исторической, культурной и психологической роли религии. Наконец - что, по-видимому, наиболее важно, - налицо отречение от абсолютистских квазирелигиозных претензий государственно-политических и официально-идеологических структур. Правовое государство, необходимость которого наконец получила должное признание, исключает сакрализацию власти, авторитета или каких-либо институтов государства, в том числе идеологических, равно как и претензии таких институтов на тотальное решение проблем человеческого существования. Тем самым создается основа для перспективы институционального и идеологического плюрализма общества.

(обратно)

Либерализм (обратно)

Филип Нэмо


Философия либерализма, выраженная в самом общем виде, заключается в том, что свобода личности не противоположна всеобщему интересу, а представляет собой его главную пружину. В этом смысле «формальные» свободы (те, которые записаны в Декларации прав человека, 1789 г.), осмеянные как традиционалистами, правыми, так и марксистами, левыми, не вступают в противоречие, с «реальными» свободами, а напротив, являются условием их существования.

Либерализм и демократия

Слово «либерализм» обозначило в истории идей два феномена:

1) Признание государством и гарантирование им свобод личности; «господство права», т. е. такая ситуация, в которой общественная сила не может осуществляться произвольно, а лишь в соответствии с законом, перед которым все равны и который санкционируют независимые суды. Это «управление через законы, а не через людей» восходит к античной «изономии» (равенство перед законом) и получило воплощение в солидных политических институтах в Англии в XVII веке, было распространено в Европе в эпоху Просвещения, в частности Монтескье, Вольтером, и окончательно закреплено в американском конституционализме, который добавил решающую опору в виде юридического контроля за исполнением законов;

2) Интеллектуальное отношение, заключающееся в отвержении любого предрассудка, например религиозного, и представленное такими мыслителями, как Декарт, Гоббс, Спиноза, а также большинством теоретиков общественного договора и «современного естественного права», для которых свободный человек преимущественно тот, который живет согласно требованиям единственно своего разума. В этом случае «либерализм» означает, главным образом, антитрадиционализм, неприятие любой, данной интеллектуальной, моральной или политической нормы.

В действительности, каждая из двух традиций стремится, как это заметил лорд Эктон, разрешить две проблемы, совершенно различные по сути и в конечном итоге независимые: 1) Кто должен иметь политическую власть? 2) Каковы должны быть границы политической власти, в чьих бы руках она ни находилась? Ответ на первый вопрос с помощью понятия свободных и регулярных законных выборов, понятия мирных процедур, смены руководителей и контроля за их политикой приводит к идее демократии. Ответ на второй вопрос утверждением, что государство - а в государстве сама законодательная власть - не может ни в коем случае посягать на свободы личности, на безопасность, собственность, свободу совести, свободу слова, право заключать соглашения и т. д., приводит нас к либерализму.

То, что оба понятия, демократии и либерализма (или как иногда говорят, несколько неясно выражаясь, «политического либерализма» и «экономического либерализма»), являются различными и что, следовательно, выражение «либеральная демократия» не служит словесным излишеством, видно из того факта, что противоположные им по смыслу понятия различны. Антоним демократии - это авторитарный образ правления, а антоним либерализма - это тоталитарный режим. В принципе можно иметь либеральное общество с авторитарным правлением или тоталитарное общество с демократическим правлением. Исторический опыт коммунистических стран и южноамериканских диктатур соответственно показывает, что при тоталитаризме невозможны демократический пересмотр общества и законная смена руководителей, и, наоборот, правительство, которое не контролируется демократически и опасается за продолжительность своего правления, неизбежно приходит к тому, что посягает на свободы личности своих противников. В целом либерализм и демократия подразумевают друг друга, так же как тоталитаризм и деспотизм.

Экономическая теория

Либерализм, в том виде, как его описали современные авторы, в частности австрийской школы, Менгэр фон Мизес, Хайек, утверждает превосходство экономики в условиях свободы личности по отношению к экономике, управляемой соображениями собственно и исключительно познавательными, связанными с отношением индивидуального агента к реально доступной информации в сложном обществе.

Можно выдвинуть три вида аргументов, чтобы показать, что социальное функционирование в «развитых обществах», прошедших стадию маленьких групп, «спорящих друг с другом», не поддается некоей синоптической и все просчитывающей мысли, наличие которой предполагается в каждой плановой экономике. 1) Общество - это «открытая система», в которой новая информация возникает ежесекундно: приток или уменьшение сырья и других ресурсов, появление новых технологий, политические события, нарушающие поставки или связи, изменение вкусов и нужд потребителей… Эти новые данные никогда не концентрируются в одном месте, не находятся в ведении одного, всеведущего ума. Таким образом, здесь невозможно сделать то, что можно было бы сделать в «закрытой системе»: установить путем конечной серии вычислений оптимальное ассигнование под ресурсы, как это представлял себе Парето. Проблема, которую должна решить экономическая наука, совершенно иная: она заключается в том, чтобы понять, с помощью каких механизмов система, несмотря на свою «открытость», может тем не менее поддерживать себя в равновесии и оставаться продуктивной вопреки этим возмущениям в экономике. 2) Общество не состоит из изолированных между собой индивидов («монад», т. е. «единиц»). Чтобы оно было производительным, в нем должно быть разделение труда, а это означает, что одни должны поставить себе целью получение именно того, в чем другие будут нуждаться как в средствах, исходя из собственных задач. Каким образом такая координация может осуществляться между миллионами экономических агентов в развитом обществе? Чтобы она была достигнута в плановом порядке, необходимы или абсолютный консенсус, который предполагает в свою очередь абсолютную идентичность мировоззрений этих агентов, или полная ликвидация свободы для всех, кроме Планирующего. Это, соответственно, либо нереально, либо отвратительно. Несмотря ни на что, согласование происходит, и оно гораздо эффективнее в свободных экономиках, чем в плановых. Следовательно, экономическую деятельность координирует не какая-то всезнающая мысль, а некие другие механизмы. 3) Знание, используемое в сложной экономике, не может быть передано планирующему органу, поскольку оно просто не существует до того момента, пока экономический агент не столкнется со случайными обстоятельствами в любой момент и в любом месте; единственное стабильное знание, которым обладает тот или иной агент, - это «техника мысли», которую он использует различно, согласно обстоятельству, и которая побуждает его принять оригинальное решение, не предсказуемое ни для кого, в том числе и для него самого. В действительности, только рынок дает возможность каждому агенту узнать, по какой цене и в каких количествах он может продать или купить тот или иной товар; более того, только рынок позволяет ему узнать, какие вещи являются товарами и какие ресурсы могут стать факторами производства, с учетом его собственных способностей и талантов, обстоятельств, открывающихся ему на каждом этапе, и цен, по которым он учится покупать и продавать товары на каждом этапе. Рынок представляет собой «процедуру открытий», и только он позволяет эффективно использовать знания, рассредоточенные во всем социальном организме и никогда не собранные в одной какой-либо точке системы.

Следовательно, экономика с глубоким разделением труда может функционировать плюралистическим и децентрализованным образом, и только так. Механизмы, позволяющие изолированным экономическим агентам эффективно взаимодействовать, избегая неувязок и разрывов, представляют собой двойную систему фиксированного права и варьирующихся цен. Право запрещает типы действий, провоцирующие конфликтные ситуации, и, следовательно, делает возможным мирное взаимодействие экономических субъектов. Но мир - это еще не эффективность; чтобы ее обеспечить, необходим и другой тип информации, позволяющий узнать активным участникам, что они не должны делать, чтобы не повредить другим. Надо знать и то, что позитивного они должны сделать, чтобы принести пользу другим. Эта информация доводится с помощью цен. Цены являются результатом целой серии последовательных исчислений вексельных курсов, производимых свободными агентами, исчислений, обусловленность которых никакой отдельный агент не в состоянии прямо понять, если это выходит за рамки узкой сферы социальной жизни, которую он знает конкретно. Но поскольку эти цены являются результатом «сцепления» экономических решений, через призму которых преломляются предпочтения и нужды потребителей и производителей, то они последовательно включают в себя, в закодированной форме, существенную информацию, единственную, которую экономическому агенту необходимо знать, чтобы принять в свою очередь рациональное решение относительно направленности своих последующих усилий, а именно срочность предложения и спроса разных товаров и ресурсов. Именно цены будут побуждать активного участника производить то, что пользуется наибольшим спросом, и отталкивать его от производства того, что пользуется меньшим; они будут стимулировать его выбрать среди ресурсов, дающих ему равноценный продукт, те, которые стоят меньше, освобождая тем самым для других производств более дорогие ресурсы, пользующиеся спросом у других производителей и, не известно почему, требующиеся в более сжатые сроки. И так до тех пор, пока чистый продукт экономики, как и субъективное удовлетворение потребностей экономических агентов, не будет оптимизирован.

Информация, заключенная в ценах, пробегает, как волна, всю систему экономики, и в этом смысле фирма, которая принимает решение в зависимости от стоимости используемых ею ресурсов и от цены, по которой она надеется продать свою продукцию, подлаживается тем самым к системе в целом; и наоборот, решением купить или продать некое количество чего-то по такой-то цене она посылает в свою очередь сигнал, волнообразно распространяющийся во всей системе, и в этом случае система последовательно адаптируется к новой ситуации, созданной этим самым решением. Имеется, таким образом, действие всей системы на отдельного экономического агента и его ответное действие на систему, согласно «круговой причинной связи», где нет ни начала, ни конца. Система работает «сама по себе», без вмешательства центрального органа, как это очень хорошо понял еще в XVIII веке Адам Смит, предложивший образное выражение «невидимая рука». Марксисты высмеяли это понятие, определив его как «мистическое», но с тех пор оно было вновь открыто и изучено учеными во всех областях физических, химических или биологических наук, которые говорили о «полицентрических системах» или о «самоорганизующихся» системах. В данном случае марксисты проявили себя столь же прозорливыми в отношении значительного шага вперед в науке, сделанного Смитом, как и дикари Африки, которые объявили бы «магическим» какой-нибудь электрический аппарат или автомобиль, принцип действия которого они не понимают.

Подчеркнем тот факт, что экономическое глобальное равновесие поддерживается исключительно благодаря личным инициативам агентов, и в этом плане можно высказать парадокс о том, что макроэкономический порядок получен в основном благодаря микроэкономическому регулированию. Лишь сами правила взаимодействий, т. е. их правовые аспекты, должны находиться под контролем централизованного государства. Вместе с тем нужно, чтобы структура права оставалась фиксированной и чтобы государство предоставило гарантии экономическим агентам против любого нарушения этого права, в том числе и в первую очередь им самим. Всякое вмешательство в ход экономических обменов снижает надежность и рациональность предварительных расчетов, а значит, снижает тягу агентов к эффективному использованию поделенного между ними знания, и, с другой стороны, мешает экономической информации циркулировать надлежащим образом; в такой ситуации случайные потрясения не будут уже иметь обратного действия, процесс последовательного адаптирования к происшедшим изменениям не срабатывает, и вскоре функционирование всей системы, часть за частью, замедляется и блокируется, обусловливая тем самым меньшее разделение труда, меньшую производительность и меньшее количество продукции. Вмешательство, продиктованное заботой о социальной справедливости и о справедливом распределении, приводит в действительности ко всеобщему обеднению. Экономический «пирог» уменьшается всякий раз, когда предпринимается попытка произвольно его перераспределить.

Либералы не игнорируют того факта, что существуют товары и услуги, оправдывающие экономическую роль государства. Речь идет о товарах и услугах, пользование которыми не может быть ограничено теми, кто их оплачивает; поэтому они не могут спонтанно предлагаться рынком. Но эта роль государства не является ни охранительной, ни «холистской». Эта роль все еще сводится к обмену между свободными людьми, который, даже будучи опосредованным государственной властью, должен регулироваться коммутативной справедливостью (каждый должен получить от сообщества в виде коллективных товаров и услуг примерно равноценную часть того, что он отдает в форме налогов) и принципом вспомогательности; государство должно прекратить обеспечение коллективными товарами и услугами, как только заявят о себе частные инициативы. С другой стороны, даже в тех случаях, когда только оно и может осуществлять посредничество в коллективном финансировании какой-нибудь услуги, оно обязано обратиться к частным лицам, поставленным в условия конкуренции, а не к государственным служащим, произвольно назначенным, без какой-либо состязательности, к величайшему несчастью налогоплательщиков и потребителей. Логика коллективного финансирования некоторых полезных всем благ глубоко отлична от распределительской логики государства-покровителя; первая служит рынку, вторая препятствует его функционированию. История признала правоту главным образом за либеральными экономическими идеями, потому что в целом наиболее богатые страны современного мира - это те страны, где рынок наиболее развит и где существует наименьшее обязательное обложение (т. е. меньше всего централизовано управляемых ресурсов).

Социальная теория

Правые, традиционалисты, как и левые, социалисты, выражая растерянность людей XIX века перед быстрым промышленным развитием, переворачивающим современное им общество, подвергли критике либерализм с точки зрения социальной справедливости. Верно то, что специфическим достоинством либерализма является его способность осуществлять широчайшее разделение труда, а значит - повышать производительность, увеличивать объем продукции и потребления; вопрос в том, на что будет использован этот излишек производственных мощностей. В европейском мире, который вплоть до XVII века жил на грани голодной смерти и демография которого регулировалась преимущественно количеством наличных пищевых ресурсов, первоначальное применение дополнительных ресурсов, полученных благодаря принятию капиталистических порядков, заключалось в том, чтобы накормить, на одинаковом жизненном уровне, как можно большее количество людей. Капитализм, говорит Хайек, сначала приумножил бедняков, что неизбежно дало ему в глазах современников репутацию системы, плодящей бедных. Но это был оптический обман, как показала последующая история, так как в XX веке западные страны начали использовать то же увеличение производительности труда с тем, чтобы поднять свой жизненный уровень при том же демографическом уровне. В этом положении сегодня с опозданием оказался «третий мир».

Следовательно, социальный упрек, адресованный капитализму, является поверхностным. Везде, где отсутствует плюралистское и рыночное правовое общество, люди живут беднее и социальная структура такого общества жестче и неравноправней. «Коммутативная справедливость» (строгое соблюдение правил в процессе обменов), о которой заботится либерализм, внешне противостоит «распределительской справедливости» (перераспределение), которую претендует обеспечить социализм. В действительности, исторический опыт показал, что первая из двух представляет собой иной, более эффективный, хотя и не прямой способ достижения тех же моральных целей. Отличие тут от либерализма не морального порядка, а интеллектуального.

Либерализм утверждает равенство прав, фундаментальное равенство всех перед законом (т. е. означает конец любой привилегии). Опыт показывает, что это равенство в правилах игры делает, конечно, возможным некоторое временное неравенство в результатах игры. Но, с одной стороны, это неравенство не мешает выигрышу всех игроков, даже наименее удачливых, в абсолютном значении (рыночная экономика не «игра с нулевыми ставками»), а с другой стороны, открытая экономика позволяет и даже включает в себя всеобщую перетасовку состояний по истечении среднего срока, как это видно на противоположных примерах: США, где за два века аристократия растворилась и где никто не может сохранять продолжительно свое состояние, если не употребляет его на производство нужных товаров и услуг, и коммунистических стран, где очень быстро воспроизвелась «номенклатура» привилегированных лиц и где, кажется, социальное неравенство проявляется гораздо сильнее и в более жесткой форме, чем в любой другой демократической стране Запада.

Эта интеллектуальная постановка проблемы справедливости и иллюзорности упреков, традиционно адресуемых либерализму по части социальной справедливости, хорошо резюмирована Хайеком в его теории «двойного парадокса». Как мы видели, рынок позволяет координировать экономические действия в «сложном» обществе. Результаты рынка являются, таким образом, всегда, по определению, «неожиданными» по отношению к стоимости, которую приписывали различным товарам и услугам исходя из прошлого опыта. Если бы эти результаты не были неожиданными, это означало бы, что относительная важность различных работ является априорно познаваемой и что общество не является сложным. Так, рынок устанавливает вознаграждение, которое нас возмущает в той мере, в какой это вознаграждение превышает сумму, необходимую, чтобы побудить этого человека выполнить работу (например, теннисиста, который получает миллионы, в то время как перспектива славы и простое удовольствие от игры были бы, видимо, достаточны, чтобы он пришел на корт; тем более это верно, если речь идет о «капиталисте», банкире или коммерсанте, который зарабатывает целые состояния, занимаясь обычной «конторской работой», и о котором мы думаем, что он не особенно квалифицирован и талантлив; во всяком случае, мы ценим его труд меньше, чем ловкость и физическую силу игрока в теннис). Но, говорит Хайек, этот парадокс есть не что иное, как прямая противоположность другого парадокса, а именно того, что мы находим на рынке товары и услуги за меньшую цену, чем готовы были купить, не будь у нас другого выхода (например, если бы еда стоила в десять раз дороже, чем она стоит теперь в Западной Европе, мы были бы просто вынуждены платить эту цену, потому что это совершенно необходимо для жизни, даже если нам пришлось бы почти полностью отказаться от других товаров, потребляемых нами теперь). Мы, однако, не «заслуживаем» того, чтобы иметь пропитание по цене примерно в десять раз меньшей, чем оно обходилось нашим прадедам - им не нужно было пользоваться машинами, стереосистемами, отпусками и т. д., (в той же мере, как банкир или теннисист не «заслуживают» своих огромных доходов). Но оба феномена являются структурно неразделимыми: асимметрия, существующая между ними, есть явление чисто психологического порядка.

К этому краткому изложению следует добавить одну основополагающую мысль, существенную для глубокого понимания целей свободы, мысль тем не менее плохо известную. Свобода личности, которую обусловливают либеральные экономические и политические институты, является не целью в себе, а средством обеспечения интеллектуального и научного прогресса человечества. И в данном случае Хайек смог наиболее полно выразить этот тезис (разделяемый также Карлом Поппером и Майклом Поляном). Процитируем его:

«Цоколь фундамента, на котором, можно сказать, крепятся все постулаты либерализма, заключается в том, что можно ожидать гораздо более эффективного решения проблем общества, если при этом не полагаться на осуществление данного кем-то знания, а стимулировать межличностный обмен мнениями, от которого можно ожидать выявления лучшего знания. Именно дискуссия и взаимная критика различных точек зрения, проистекающих из разного опыта людей, помогают обнаружить истину или по крайней мере максимально возможно приблизиться к ней.

В центре спора, ведущегося между либерализмом и социализмом, находится не только материальный прогресс, но в еще большей степени технический и научный, а продолжая дальше, и прогресс в области нравов и духовности человечества. Нельзя отделить интеллектуальную свободу от свободы действия. Интеллектуальный прогресс рождается из общения людей, накопивших различный опыт, который они имеют только благодаря тому, что имели свободу действовать и жить не так, как другие; и наоборот, люди, свободные мыслить иначе, чем другие, будут неизбежно действовать и выбирать способ жизни, отличающийся от других. Свобода питает свободу. И в интеллектуальной сфере, так же как в материальной, конкуренция наиболее эффективна для выявления лучших путей к достижению человеческих целей. Только в том случае, когда большое количество различных способов делать что-либо могут быть опробованы, появляются богатый и разнообразный опыт, знания и индивидуальные умения, достаточные для того, чтобы непрерывная селекция наиболее эффективных из них привела к быстрому прогрессу. И поскольку действие является главным источником индивидуального знания, на котором базируется социальный процесс познания, аргумент в пользу свободы действия столь же весом, как и аргумент в пользу свободы мнений». Экономическая свобода индивида есть непременное условие интеллектуального и морального прогресса всего общества.

История XX века показала, что контроль государства над материальной жизнью, установленный в тщетной надежде приумножить материальные блага для всех, привел на деле к обеднению набора целей, к которым могут стремиться люди, а значит, и сузил набор средств, могущих быть в их распоряжении. В заключение отметим, что если бы на Земле, повсеместно и надолго, был установлен коллективизм, он вернул бы человечество в состояние орды; он сделал бы невозможным продолжение исканий человечества.


Виктория Чаликова


В политологии сегодня существует мнение, что понятие «либерализм» теоретически бессмысленно: слишком радикально оно меняло, и не раз, свое значение с момента первого употребления в 1811 году в Испании, когда группа политиков и публицистов определила составленную ими конституцию как «либеральную».

Но, разумеется, либерализм возник не в 1811 году. Как способ духовной и практической ориентации в мире, он не имеет никакого специфического истока. Его начало - начало социальной, общественной жизни человечества (то же, естественно, относится и к другим идеологиям).

Идеальное содержание этого понятия достаточно определенно. Оно означает систему прав индивида и общества: право искать работу и оставлять ее; покупать и продавать товары (включая труд); зарабатывать и тратить деньги; избирать и переизбирать правительства; образовывать различные ассоциации, включая политические; выражать свои взгляды и мнения устно и письменно - все это в пределах закона. Закон же в либеральном праве понимается как обобщение естественных потребностей нормальных цивилизованных людей. Из этого определения следует, что либеральные социальные отношения возможны не везде и не всегда. Отец либерализма Адам Смит не считал возможным применение либеральных методов управления к детям и дикарям: под дикарями подразумевались неевропейцы. Классический либерализм неотделим от европоцентризма и от представления, что цель истории - вестернизация мира. «Энциклопедия Британника» подчеркивает, что либерализм - «западное по своему происхождению мировоззрение», но добавляет, что «либеральный метод в политике и управлении проник и в неевропейские страны - Японию, Израиль, Турцию, Грецию - и некоторые латиноамериканские страны». Сегодня, как отмечают историки идей, «либерализм более не существует как организованная политическая сила: он больше не нужен, ибо на политическом уровне его цели - по крайней мере на Западе - достигнуты. Но он существует как этос, как бессознательная установка…

Она скрыта под слоями различных социальных, политических или экономических формулировок… Мы все, не сознавая этого, дышим воздухом либерализма вот уже четыре столетия».

Беря за основу латинский корень «liber», этот «воздух» обычно определяют как «дух свободы». Но в той традиции, в которой происходило самоопределение либерализма, свобода - основная ценность, и любая сложившаяся в этой традиции идеология с равным успехом провозглашает эту ценность.

Либерализм исторически выделен и теоретически определен не «духом свободы», а представлением об ее главных условиях и ее месте в иерархии других ценностей.

Свобода в либерализме безусловна и самодостаточна: она не путь к счастью и совершенству, но ценность сама по себе. Поэтому в теоретико-методологическом плане существуют две равно правомерные интерпретации истории либерализма. Согласно первой, он сложился на основе традиционализма и легализма английских «тихих революций»; согласно второй - развивался из радикально-рационалистического духа французской революции. Первая версия подчеркивает, что в Новое время на Западе сложился комплекс социальных возможностей, использованных «средним классом» для реализации своих практических интересов, для освобождения всего экономического, свободы предпринимательства - «laissez-faire». История «освободила» место для среднего класса, и в память об этом он закодировал символом свободы свой образ жизни и институты своего государства, не задумываясь о природе свободы, не претендуя на свободу духовную, да и не нуждаясь в ней.

Согласно другой версии, люди особо чувствительного к свободе психического склада, «профессионалы и игроки мысли», создали философию либерализма, а потом и соответствующие институты. Двойное происхождение породило конфликт. Духовная свобода, как оказалось, требовала порой вещей, несовместимых с принципом «laissez-faire». Особо несовместимыми с ним оказывались гуманитарные привычки к справедливости и состраданию, которые не всегда, но достаточно часто образуются в условиях духовной свободы. Уже в 80-х годах прошлого века школа «новых либералов», поддерживая этот принцип на деле, называла его в своей полемике с группой ортодоксальных либералов «правом умирающего умирать, а страдающего страдать».

Этической антиномии «свобода - справедливость» в политологии и политической практике адекватна антиномия «либерализм - демократизм». Оформляясь как политическое мышление, либерализм воспринял сложившуюся в античной политической культуре идею народовластия. Но уже его ранние идеологи ощущали демократическое начало как нечто чужеродное: высказывания Бенжамена Констана и Алексиса де Токвиля на этот счет широко известны.

И все- таки до второй мировой войны либерал принимал демократию как наименьшее зло: человеческая непритязательность демоса казалась ему менее опасной, чем мистика престола и алтаря. Идея «тоталитаризма общей воли» была внесена в либеральную политологию теоретиками «новой волны», формировавшейся в контексте трагического опыта 30-40-х годов. Р. Дал, К. Фридрих, Г. Моргентау, Дж. Сартори сформулировали методологические предпосылки теории новой демократии. Она должна выводиться из наблюдений над политическим процессом в демократиях в строгой суверенности от абстрактных принципов. На этой основе был сформулирован отчетливо недемократический принцип, распространяющий идею разделения властей на всю социальную жизнь: участие в выборах следует отделить от участия в управлении. Управлять обществом должна политическая элита, но завоевать право на это она может только в свободной и открытой конкуренции. Новая ориентация осложнила отношения с властью государства. Либералов упрекали в непоследовательности: начав с вызова государству, они пришли к идее необходимости его вмешательства в экономику. Но либералы боролись с одним - меркантилистским - государством, а поддерживают другое - «государство всеобщего благосостояния» - таков логичный, но уязвимый ответ: ведь степень всеобщности и благодетельности конкретного государства всегда можно оспорить. Неоспоримо другое: понимание роли государства как силы, независимой и от индивида, и от общества и потому в принципе способной защитить их друг от друга, - одно из главных достижений либеральной мысли. Сегодняшний кризис либерализма связан не с его государственностью, а с тем, что либерализм - индивидуалистическое мировоззрение. Это не обвинение и не оценка, а свернутый мировоззренческий тезис. В развернутом виде он означает, что в онтологии либерализма:

а) отдельный человек (индивид) первичнее и реальнее, чем общество и его институты; индивидуальные потребности и права «естественнее», а стало быть, «главнее» любых коллективных, обобщенных прав и интересов;

б) отличие и обособленность каждого человека от других людей безусловны и первичны, а связь и сходство с другими - условны и вторичны;

в) все свои законы и ценности (в том числе мораль) человек создает сам, поэтому нет оснований приписывать им статус объективной истины или абсолютного добра. Объективны только законы природы, отражающиеся в рациональном сознании индивида в виде научных фактов;

г) сознающий все это человек индивидуально свободен и ответствен перед своей свободой, и существует зримая материальная гарантия личной свободы и ответственности - неотчуждаемая частная собственность. Либеральным считается мышление, отделяющее факт от ценности. Очевидно, что развитие современной науки и эволюция либерализма - конгениальные процессы, а деятельность Бэкона, Декарта, Спинозы, Локка равно значима и для науки, и для либерализма. Атомарный мир созвучен атомарному социуму: лейбницевская монада - философский аналог либерального идеала индивидуальности.

Индивидуалистическая онтология делает крайне уязвимой правовую основу либерализма. Если у закона нет никаких объективных источников: ни природных, ни божественных, ни нравственных, - где гарантия, что сам этот закон, его интерпретация и исполнение - не плод чьей-то воли? Вместе с тем связь либерального мышления с классическим рационализмом предопределяла, что, когда человечество усомнится в достаточности рационального научного начала для познания мира, оно усомнится и в полезности либерализма. Еще несколько десятилетий назад американский политолог С. Хантингтон высказал сомнение в возможности плюралистической демократии, основанной на конкуренции обещаний, в условиях нулевого экономического роста, к которому раньше или позже вынудит экологическая ситуация. Сегодня теоретики либерализма пытаются «социализировать либерализм», поставить его общечеловеческие задачи вне и над капиталистической экономикой. Движение навстречу общечеловеческим ценностям обозначилось и в социалистической идеологии, не отрицающей возможности либерализации социализма. В нашей стране эта задача осложнена тем, что с термином «либерализм» связано много негативных эмоций и преувеличенно резких оценок. Как-то забылось, что Маркс определял его без всяких уничижительных эпитетов, строго исторически и философски, как «политический идеализм повседневной практики буржуазного общества». На стороне либерализма у Маркса - идеальная, прогрессивная сущность этого общества, поэтому, по его словам, «король прусский, как политик, имеет в области политики свою непосредственную противоположность в либерализме». Опираясь, в частности, на Маркса, сегодня осуществляется попытка вписать экономический и социальный либерализм в социализм, несмотря на все ленинские отповеди либеральным оппонентам. Отповеди эти яростны. Но во времена Ленина были три определенные, масштабные, организационно оформленные идеологии: либеральная, консервативная, социал-демократическая (социалистическая). Различные экстремистские настроения еще не приобрели статуса солидной идеологии: никому не приходило в голову равнять с либерализмом «Черную сотню» или «Аксьон франсез». Сегодня исторически, социально и политически существует «четвертая идеология» в разных вариантах: фашизм, шовинизм, «новые правые», популистско-националистические тирании в развивающихся странах, идеология «террористической альтернативы» либеральным ценностям на Западе. Положение либерализма в этой новой системе координат не могло не измениться, как не могло не измениться положение Европы на карте мира после открытия Америки. Но это значит, что изменились судьбы всех идеологий: ведь они существуют только в поле взаимопритяжений и отталкиваний. В этом реальном сегодняшнем поле притяжение социализма к либерализму и наоборот неодолимо и необходимо.

(обратно)

Цены (обратно)

Филипп Бернар


Как в теории, так и на практике основным регулятором экономики западных стран служит цена. Цена является своеобразным носителем информации, средством сопоставления благ. Движение цен указывает продавцам и покупателям, производителям и потребителям - всем тем, кого называют агентами, - на взаимозависимость спроса и предложения. Исходя из полученной информации, стороны принимают решения и определяют количество покупаемых и продаваемых товаров, объем производимых и потребляемых изделий. Такова основа всех сделок.

Нормативная модель предполагает максимально возможную свободу цен. Если это условие выполняется, если конкуренция осуществляется в идеальных рыночных условиях при большом числе независимых агентов, когда никто из них не занимает доминирующего положения и информация распространяется не только среди действующих агентов, но и среди всех, кто может влиять на рынок, иными словами, если цены общеизвестны и публикуются, то складывается оптимальная ситуация в понимании В. Парето. Обеспечиваются наиболее благоприятные условия для деятельности агентов, а это означает, что сверхприбыль одного возможна лишь за счет сокращения прибыли другого.

При идеальной конкуренции, т. е. в идеальных рыночных условиях, устанавливается общее равновесие цен. Леон Валь- рас считает, что это равновесие достигается благодаря определенному фиктивному лицу, именуемому им «ценоустановителем», неким высшим арбитром всей экономики, который назначает цены на все товары. После этого агенты формируют спрос и предложение. Если одно не согласуется полностью с другим, сделки приостанавливаются, и арбитр поднимает или снижает соответствующие цены до тех пор, пока не восстановится всеобщее равновесие. Производитель выпускает товар, пока стоимость последнего изделия (предельная себестоимость) не уравняется с ценой. Потребитель же покупает, пока предельная полезность, т. е. полезность приобретенного блага, не станет равной цене. Надо отметить, что при полном равновесии предельная себестоимость и средняя стоимость близки, прибыль производителя стремится к нулю и нет выгоды для потребителя.

На практике существует лишь несколько более или менее идеальных рынков. Прежде всего это фондовые биржи, а также денежные рынки (деньги для повседнев